Александр Иванович Кондрашов

Говорит Москва

И сколько раз, уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: «Где выход, где дорога?»

Николай Гоголь

© Кондрашов А.И., 2016

© Оформление. ИПО «У Никитских ворот», 2016

* * *

Часть первая

Лондон

1. Семь лет назад

Спусковой крючок

– …Где Гагарин? Мне нужен Га-га-рин! Мне нужен – народ, совок, русак, таджик, молдаванин, гастарбайтер, лузер, герой труда! Кузьминки и Бирю-лёво-Товарная, а не «Твербуль» и «Эль Гаучо»! – генеральный директор радиостанции, начинавший летучку нежным, бархатным баритоном, вдруг сорвался на крик.

– Я взыскую тех, кто живёт и работает в этом, мать его, великом городе! Я должен знать, чем они дышат! Здесь должен быть их дух! Мне нужны их пропитые голоса, а не сладкоголосые петрофановы и позманы… Я разгоню вас всех к чёртовой матери, если вы мне не приведёте в эфир настоящих маньяков совка. Мне нужен в эфире народный хрип, рёв, вой… Где Лобов?

– Рожает, – сказал кто-то, и по кабинету, где сидели все сотрудники, пробежал нервный хохоток.

– Рожает? Всё ещё? – гендир резко сменил темпоритм и вернулся в бархат, но теперь угрожающе ласковый. – Мне кажется, он давно родил. И не он, а Зоя. Почему его нет? Что это: саботаж, измена, заговор?.. – он внимательно оглядел присутствующих.

– Кондрат Эдуардович, вы разрешили ему три месяца сидеть с младенцем и приезжать только на эфиры… – извиняющимся, как будто исчезающим шепотком доложил помощник гендира.

– У нас вопрос жизни и смерти, а он отсиживается с младенцем?! – недоумевал бархат. – Он, этот бабник лобненский, отец-одиночка, что ли? Они с Зоей – нищие? Не могут няньку нанять? На повестке дня жесточайшая оптимизация, увольнение каждого десятого без разбора. Непременно передайте Лобову, что я вне себя, – грозно отнёсся гендир к помощнику. – Это значит, что очень скоро он может оказаться вне коллектива! – и вдруг взревел: – Нас на бабу променял?

– У него мальчик, – уточнил помощник и сделал вид, что это сказал не он, а кто-то другой.

– То у него девочки были на уме, а теперь – мальчики?

Далее гендир перешёл на сокровенный, философский шёпот:

– Лобов и все вы каждую минуту, каждую секунду своего существования должны думать об одном… Да, когда вдыхаете смог и выдыхаете перегар, набиваете свой желудок холодными котлетами или тёплой окрошкой, нюхаете кокаин, вступаете в беспорядочные половые связи, покупаете тачку, сидите на толчке, спите, рожаете, гуляете с вашим выводком, должны думать об одном! О чём?

– О родине, – тихо пошутил кто-то.

– О рейтинге! – перешёл на визг гендир. – С которым мы – в заднице! В то время как должны надрать её нашим конкурентам. Всем, начиная с уважаемого «Ахарбата»! И потому нам нужен народ. Народ! Передайте Лобову, чтобы он из-под земли достал мне русский народ и привёл его в студию. Мне нужен настоящий совок! Суперсовок! Так и передайте ему!

– Передадим.

– Всё! – мощно завершил летучку гендир. – По коням!

Гагарин или смерть! Пленных не брать! Все свободны!

Потрясённые работники радиостанции выходили из кабинета генерального директора, трепеща и перешёптываясь:

– Концепция поменялась.

– Опять.

– Левый поворот?

– На сто восемьдесят градусов.

– То дайте ему креативный класс, Собчак, Пепперштейна, то – Гагарина, совок и русский народ…

– В Кремле его вчера в угол поставили, вот он и бесится.

– Кондрат Эдуардович правильно говорит, нам нужен простой народ. Мы без него – никуда.

– Заткнись, холуй.

– Я вам этого «заткнись» не забуду.

– Надо на всякий случай работу искать… Опять.

– Мне недавно в пиар-службе управы место предложили. Тёплое.

– Как дерьмо.

– Креативненько.

– У Лобова мобила отключён.

– У него, блин, мозг отключён, нас тут – во все дыры, а у него пастораль на Сетуни, прогуливается с коляской, мамашек молодых, наверное, снимает…

– Зря вы так, у Кости отличный парень, вчера два месяца исполнилось…

– Слава богу, конкретно Лобову поручили совок искать. С него и спрос.

– Да ему далеко ходить не надо, он и сам не далеко ушёл, лимита поганая, выскочка лобненский.

– Впервые шеф так о Косте.

– Он его породил, он его и…

– …родит обратно.

2. Педиатр

Первый кандидат на роль суперсовка явился за два месяца до задания гендира.

Ранним утром в домофоне прозвучал требовательный мужской голос и назвался районным педиатром. Костя Лобов и Зоя, папа и мама новорождённого младенца, еле успели привести себя в порядок после первой бессонной ночи, а он уж поднялся на лифте и звонил в дверь. Костя открыл и увидел довольно высокого пожилого дядьку со строгим выражением лица, входящим в явное противоречие с его одеянием. Снимать свои разбитые ботинки и надевать тапочки педиатр наотрез отказался, сказав, что у них это не принято, на дому надо иметь бахилы. Они, слава богу, были. Хорошо хоть снял вязаную шапку с помпоном (красно-зелёную, как будто клоунскую, никак не соответствующую всему остальному) и неизвестно изначально какого, а сейчас цвета грязного асфальта демисезонное не по погоде пальто. Прошёл в ванную и вымыл руки. Давно не стриженый, небритый, с бордовым румянцем на щеках. За толстыми стёклами очков большие голубые глаза, под ними ещё большие сизые мешки. Педиатр с ненавистью взглянул на батарею бутылок из-под шампанского в прихожей, оставшуюся со вчерашнего празднования прибытия младенца из роддома (папа ещё не успел её вынести) и приступил к форменному допросу.

– Ребёнок первый?

– Первый, – ответила счастливая мама, гордясь плачущим на руках младенцем.

– Беременность первая?

– Первая.

– Правда? – доктор явно не верил.

– Правда, – недоумевала Зоя.

– Абортов не было? – сурово спросил врач.

– Был, – застеснялась мама, а Костя посмотрел на неё с удивлением. Этого важного факта из биографии жены он не знал. Впрочем, они ещё давно договорились не спрашивать друг друга о прошлом. Каждый что хотел, то и рассказал. Костя ей рассказал всё, Зоя мужу – почти ничего.

– А вы говорите, первая. Э-эх! Нехорошо это, грех, – беспощадно приговорил доктор. – Девочка?

– Мальчик, – ответила Зоя нервно.

– Смотрите, мальчики ко всему легко привыкают: и к хорошему, и к плохому, – сказал он убеждённо, потом, вздохнув, прибавил, – например, к алкоголизму.

– До алкоголизма нам ещё далеко, – попытался отшутиться Костя.

– Не успеете оглянуться, – оборвал его врач, и молодой папа, нахмурившись, вышел.

Зоя растерялась и потому не задала важных вопросов: о недостатке грудного молока, о том, что мальчик что-то много икает, что цвет какашек ей очень не нравится, зеленоватый какой-то, что…

– Давайте документы, – нетерпеливо продолжал педиатр.

Жена бросилась искать бумажки из роддома, нашла, злой дядя, бегло просмотрев, тотчас засунул их во внутренний карман своего несвежего пиджака и сказал, что пришлёт патронажную сестру. Потом осмотрел младенца, который, как только к нему прикоснулся врач, перестал плакать. Доктор приказал следить за пупком, дал номер телефона детской поликлиники, который у молодых родителей и так был. И свой – на всякий случай. Строго сказал напоследок:

– Не вздумайте праздновать круглосуточно, а то знаю я молодых пап!

– Да он вообще практически не пьёт, – возмутилась Зоя.

– Знаем, знаем: сын родился, так папы на радостях и спиваются.

В это время Костя в прихожей просматривал содержимое своего кошелька. Всё-таки районный педиатр – большое дело. Так сколько дать? За сентенции по поводу аборта и алкоголизма можно было бы дать и в морду… Тем более что педиатр был прав: как только Костя отвёз Зою в роддом, так сразу приехали со станции друзья и принялись его морально поддерживать: пили не за благополучное разрешение Зойки от бремени (чтобы не сглазить), а за российскую акушерскую школу, за здоровье Кости, за радио, за станцию…

Так что рождение сына он перенёс очень тяжело.

В ночь, когда у жены отходили воды, Костя метался по кровати весь мокрый, но вдруг почувствовал удивительное облегчение и заснул, как раз, как потом выяснилось, тогда, когда Зоя благополучно разродилась. Проснувшись, Костя позвонил в роддом, и ему сказали, что родился мальчик, здоровенький, увидеть его можно будет при выписке, а маму – уже завтра.

Завтра он увидел обоих. Навещать детей запрещалось, однако после кормления в маминых палатах тележку размером с двуспальную кровать, где лежали младенцы, провозили в детскую палату через холл. Там разрешалось стоять родственникам, и Костя среди восьми новорождённых безошибочно узнал своего. Ну нет, конечно, как разберёшь в этих свёртках с одинаковыми красноватыми новорождёнными мордашками, где чей. Просто Зоя, выглянув из своего отсека, бросила краткую наводку: «Второй справа в первом ряду!», Все детки на провозимой санитарками тележке были на одно лицо, и лицо это почему-то принадлежало тогдашнему премьеру Фрадкову – сморщенное, щекастое, бессмысленно улыбающееся…

В кошельке оказались купюры по пятьсот, одна пятидесятирублёвая бумажка и пара десяток. Костя решил дать пятьсот. Всё-таки, ёлки-палки, какой-никакой, но районный врач, пришёл смотреть их новорожденного сыночка. Наконец суровый доктор засобирался восвояси, ещё раз предупредив, что мальчики особенно быстро привыкают… к плохому. Проблему «благодарности», отодвинув мужа, решила обиженная жена, дав врачу всего пятьдесят рублей, которые тот с неожиданной благодарностью принял. Вдруг наговорил множество комплиментов по поводу младенца и ушёл, просияв, расправив плечи – другим, совсем не строгим, а милым, добродушным стариком.

На следующий день пришла патронажная сестра, которая произвела гораздо более благоприятное впечатление. И белый халат под пальто у неё оказался, и на обувь уличную она надела принесённые с собой бахилы, и даже маску на лицо надела. Зоя спросила её про педиатра, в том смысле, хорошо бы нам какого-нибудь другого, на что она сказала, что врач он очень хороший, очень, да, к сожалению, не без странностей, иногда того… но врач – каких мало, у него даже степень есть. Зарплаты у нас маленькие, понимаете ли, вот он и…

Парадокс: чем меньше платят, тем больше пьют.

Сестре Зоя попыталась сунуть сто рублей, но она с негодованием отказалась (то ли мало, то ли вообще не берёт?) и, нагрузив родителей важной и полезной информацией, быстро оделась и ушла.

А Борис Аркадьевич (так звали педиатра) пришёл на следующий день. Костя был на работе, и к запиликавшему домофону, пометавшись между пеленальным столиком, на котором пищал младенец, и входной дверью, пришлось бежать жене. В трубке раздался знакомый голос, который сказал на этот раз ласково, что пришёл «навестить маленького».

Он посмотрел младенца очень внимательно. Похвалил его пупок, успокоил Зою насчет икотки, чихания и весьма, как выяснилось, обыкновенного для такого ничтожного возраста цвета какашек. Научил правильно пеленать! Получив пятьдесят рублей, опять удивительно улыбнулся – искренно и нежно, очень как-то по-детски:

– Квартира у вас хорошая, такая же, как у меня с матушкой (он, оказывается, не такой уж и старый, раз мама жива), хорошие две комнаты и огромная кухня, да ещё лоджия, как третья комната, для двух членов семьи терпимо, но можно уже думать о расширении.

Надеюсь, одним ребёнком вы не ограничитесь. Но для этого надо…

– Вы что, риэлтором подрабатываете? – прервала его Зоя.

– Не смейтесь, – улыбка его тотчас повзрослела, и он продолжил, – но для этого надо… бросить пить.

– Бог с вами, доктор, мы не пьём! – воскликнула Зоя.

– Смотрите, а то будет, как я, по полсотни сшибать, – сказал он неумолимо и ушёл.

3. Особый случай

Очень удивил странный тон, с которым помощник транслировал задание гендира, какой-то угрожающий. Костя был выдвиженцем и любимцем шефа, что случилось? Совсем недавно он поздравлял Костю с новорождённым, на отмечалово сам приехать не смог, но прислал шофёра с пятилитровой бутылью виски, торжественно разрешил ездить только на программы, которые Костя вёл, освободил от новостей и корреспондентской работы; чего стряслось-то? Понятно, концепция поменялась, но почему так резко? Однако приказы начальства не обсуждаются. Требование найти из-под земли и приспособить к эфиру «Гагарина и совка» должно быть выполнено, как и всё, что ранее поручалось Косте. Кровь из носу. Но, чёрт побери, как? Поди туда, не знаю куда. Понятно, что нужен постоянный гость, эксперт из простых, задорный, парадоксальный, смешной совок. В мозгу непрерывно прокручивался кастинг всех совков, с которыми Костя был знаком. Их было немного, и все – не то. В Лобню ехать, падать перед отцом на колени: батя, выручай? Он-то – настоящий самородок, совок из совков, подходит по всем статьям, кроме одной: ни за что не пойдёт «позориться». Потому что он – не только совок, но в глубине души ещё и село, и деревня. Костя это в себе преодолел… Тут нужен городской житель. Слесарь-сан-техник из ДЭЗа?… Да, говорливый, всех вплоть до мэра и президента квалифицированно материт. Нет, он без мата не может… Среди таксистов много таких, но их кастинг дорого стоит и потребует слишком много времени… Началась какая-то мания, в каждом встречном Костя видел кандидата на вакантную должность супер-совка и мысленно «прокачивал» его на приспособляемость к радио. Прокачал и педиатра.

Гуляя с коляской, он увидел его, сидящего на скамейке в весёлом расположении духа. Это было не рядом с их домами – педиатр, видимо, не хотел светиться вблизи своих пациентов, – а довольно от них далеко, на берегу речки Сетунь.

Узенькой, извилистой, с крутыми берегами и соловьиными рощами – и впрямь живописной, как пишут в газетах. Особенно в устье – при впадении в Москву-ре-ку у выстроенного в русском стиле городка-крепости клуба каскадёров. Зимой в пойме Сетуни проложены лыжные трассы, заливаются катки и есть отличные горки для малышни. Высокие берега с одной стороны защищают пойму от шума Кутузовского проспекта и Киевского вокзала, с другой – от грохота Третьего кольца и окружной железной дороги, ну и от «белого шума» Мосфильмовской улицы – тоже. И простирается это лесное счастье довольно далеко – до знаменитого круглого дома на улице Довженко и большого озера, что на улице Улофа Пальме. Рядом – Мосфильм, улицы Пудовкина, Довженко, Пырьева, где в старые времена селились работники кино, и храм Троицы, в котором они до сих пор замаливают свои грехи…

Педиатр сидел на лавке и читал бесплатную районную газету «Раменки». Костя профессионально цепким радийным глазом (на работе приходилось одновременно видеть два монитора, ещё бумажный текст и лицо собеседника) вырвал заголовок статьи, которую педиатр читал: «Мечты сбываются», судя по фото, на котором сияли счастьем лица «понаехавших» маляров, их мечты сбылись – они зацепились за Москву. Время от времени педиатр доставал из сумки пластиковую литровую бутылку… Застигнутый «на месте преступления», он несколько растерялся, но не возражал, чтобы Костя сел рядом, даже обрадовался: «Я теперь скупее стал в желаньях, то есть гораздо меньше того… Следить стал за собой… Но сделал дело, гуляй смело…» – оправдался он и глотнул из бутылки с почти стёршейся этикеткой пепси-колы, в которой неизвестного происхождения жидкость была, видимо, укреплена градусами добавленной водяры, – не берите с меня пример, я – особый случай…»

Да, особый. Одно из неожиданных подтверждений тому случилось недавно, и наблюдала его Зоя. Пьяненького Бориса Аркадьевича били подростки. Зверски. Кажется, он им сделал замечание, попросил, чтобы они при женщинах и детях так громко не матерились, – ну выпил человек, море по колено, смелым себя почувствовал, безнаказанным. А они как с цепи сорвались: «Мочи бомжа!» Был ещё не поздний вечер, и прогуливающиеся мамочки так заголосили, что окончательно «замочить» педиатра не удалось. С переломами, гематомами, сотрясением мозга он попал в больницу, и это, надо сказать, пошло ему на пользу.

Когда более-менее оклемавшийся, как будто лет на десять помолодевший педиатр пришёл с плановым визитом к ним домой, Зоя при попустительстве Кости совершила силовую акцию. После завершения осмотра доктором ребёнка она, вместо того чтобы вручить ему очередную пятидесятирублёвку, которую, впрочем после и вручила, вынула из шкафа приготовленный пакет с вещами и приказала:

– Сейчас я вас буду лечить, Борис Аркадьевич, я!

Наденьте это! В отличном состоянии, а то ходите как бродяга, а ведь кандидат наук! – и протянула ему Костину пуховую куртку, которая после покупки папе дублёнки была обречена на бестолковое доживание в лобненском сарае.

Врач растерялся, мама помогла ему её надеть и, поняв, что куртка впору, тут же сняла.

– Снимайте теперь пиджак.

– Нет, – вскричал педиатр, – нельзя.

– Почему?

– Не надо, – страшно покраснел педиатр.

– Идите в ванную, там муж вам поможет переодеться и померить новый, он почти новый.

– Не надо, прошу вас, – слёзы, смешанные с ужасом, заполнили его и так водянистые голубые глаза.

– Хорошо, не снимайте, я понимаю. Вот наденьте сверху, – протянула белый халат.

– Нет. У меня есть, дома, нам выдают, у меня есть, честное слово, – запротестовал он.

– А что же не носите?

– Забываю, – побледнел доктор.

– У вас ещё будут сегодня визиты?

– Нет.

– Хорошо, надевайте куртку, перекладывайте в неё всё, что в карманах вашего пальто, которое мы немедленно реквизируем, чтобы оно не позорило отечественную педиатрию. Вот пакет, в нём костюм тоже в отличном состоянии, вы с мужем примерно одного роста, там ещё рубашки… Какой у вас размер ноги…

– Сорок три с половиной.

– А у тебя? – спросила она мужа.

– Сорок четыре, – удивился муж тому, что жена забыла его параметры.

– Я знаю. Вот на ваших глазах всё складываю. Чтобы завтра пришли к нам новым человеком. У вас электробритва есть?

– Есть, – педиатр казался совершенно разбитым.

– Точно есть?

– У меня обычная, не электро…

– Электро – эффективнее, мы Косте новую подарили, а вам кладу «Браун» в отличном состоянии, не смейте мне противоречить! Пользуйтесь ею регулярно, пожалуйста. Завтра к нашему мальчику – в девять, в лучшем виде, понятно? Если вы, Борис Аркадьевич, родной, завтра не придёте к нам огурцом, я не знаю, что с вами сделаю…

Его растерянность, кряхтенье, взгляды то на Костю, то на Зою завершились тем, что педиатр сделал глубокий шумный вздох, который испугал молодых родителей. Он склонил голову, пытаясь поймать и поцеловать руку Зои, поймал и затрясся.

Но долго рыдать ему не дали, уж больно жалко выглядел его дрожащий затылок с длинными, нехорошо блестящими, редеющими седыми волосами.

Костя нахлобучил ему на голову тёплую кепку, которая была доктору чуть великовата. Врач поднял голову, пришлось подарить ему ещё и платок, чтобы он вытер слёзы и протёр очки. Эти простые физические действия его немного успокоили. Прерывисто всхлипывая, он сказал:

– Вы, вы… заботитесь обо мне… Обо мне давно никто… в больнице вот… теперь вы… Социальные работницы к маме ходили каждый день, пока я болел, святые люди…

– Ничего мы не святые, мы не о вас заботимся, а о себе, мы хотим, чтобы доктор у нашего маленького был на человека похож. Пожалуйста, Борис Аркадьевич, не опускайтесь, прошу вас, миленький, чтобы завтра… пришли огурцом, – тут жена тоже начала дышать, а заплакала она в крепких объятьях мужа, только когда доктор ушёл.

– Дурында моя, девочка, – говорил Костя, целуя Зою. Но нежности в который раз развития не имели, Витька пронзительным плачем властно позвал маму к себе… Пора кормить, потом укачивать, потом укладывать, потом опять…

4. Левый берег

Доктор в Костиной клетчатой рубашке, в его же джинсах и кроссовках на босу ногу смотреться стал и вправду огурцом – конечно, сильно пожухшим, но не таким безнадёжным, как при первой встрече. Он отхлёбывал «пепси-колу» из недавно початой пластиковой баклажки, спрятанной в стареньком полиэтиленовом пакете, радуясь и удивляясь тому, что его слушают.

– Книжек медицинских давно не читаю, мне в поликлинике дают для повышения квалификации, ну я их просматриваю, и мне становится очень больно – эти новые исследования атопического дерматита мог и должен был делать я, но не сложилось… Мне, знаете, часто бывает всё равно. Всё! И жить не хочется. Мама держит, она волевая, а сейчас слабая, ей уход нужен, вот я и хожу за ней. Как за младенцем, кормлю с ложечки, памперсы меняю, мою, переворачиваю, протираю, она ещё имеет силы мной командовать, молодец, да, да, вот воля у людей, прошедших войну… А мне иной раз так плохо по утрам, а главное – стыдно за свою жизнь, мне даже хуже, чем всё равно, – смысла не вижу. Ничто не радует, ни люди, ни страна, ни мир… Успокаиваю себя так: маму надо довести, а потом с лёгким сердцем – тютю, гуд бай, освобождай помещение…

На вызовах кое-как отживаю, в поликлинике я уже давно не принимаю, но когда по домам хожу, вижу детишек и отхожу немного. Но и дети не всегда радуют, возишься с ними, а что из них вырастет? Пока совсем маленькие, они ангелы, – педиатр, сощурившись, с тревогой и жалостью посмотрел на Костину коляску. – Выхаживаешь ангела, и страшно подумать, что именно он тебя, старика, потом ногами забьёт… Народ в Москве хуже сделался. Рожают приезжие, в них человеческого отношения к детям больше. И к врачам – уважают нашего брата. Детей любят без сюсюканья, их любят, а не себя в них. Семьи большие, старшие помогают младшим. Один за всех, все за одного. У нас каждый за себя и все против всех. Через месяц молодые родители уже собачатся друг с другом, особенно если без бабушек с дедушками воспитывают. Вот на бабушек последняя надежда осталась. Правильно Евтушенко писал: «Россия наша держится на бабушках…» У вас, я смотрю, бабушек нет?

– Почему? Есть, две, рвутся в бой, но мы пока сами справляемся, у меня график на работе сейчас пока более-менее свободный, так что могу жене помогать… – поделился Костя и опять вспомнил последний разговор с гендиром, тон был не обычный, не отеческий, не дружеский, а какой-то раздражённый, отчуждённый, ультимативный. Что там стряслось всё-таки на станции? Вот засада, блин…

– Какой же вы добрый человек, что слушаете меня.

Сейчас нет такого, чтобы кто-то вдруг просто, без корысти захотел кого-то выслушать…

Знаете, мне уже не так на себя наплевать стало, простите, я вам не предлагаю, чтобы не соблазнять, – он отхлебнул пенистую смесь чёрт-те чего чёрт-те с чем, – ваша супруга мне говорила, что вы не пьёте, а один раз сказала, что раньше, бывало, злоупотребляли, но после рождения ребёнка прекратили совсем, обещали прекратить… Я тоже обещал, я же женат был, и дочь у меня есть, Лерочка, но она меня стесняется, не любит, презирать даже стала. Мой образ жизни. Но он и в самом деле у меня в последнее время не того, но дочка-то, ни разу бабушке не позвонит, а сколько она с ней нянчилась – у них другая жизнь, бизнес, ничего личного, бесчеловечные стали. Мне звонит раз в год, а ведь она дочь моя, дочь…

Эх, – он отхлебнул ещё немного и заговорил как-то нарочито саморазоблачительно, – впрочем, не совсем она моя, а если честно, то совсем не моя. С ней связан мой первый перелом, точнее, с её мамой… Я ведь рос маменькиным сынком, маленьким верным ленинцем, отличником, очень целеустремлённым мальчиком… Знаете, – оборвал он сам себя, – когда думаешь о чёмто, особенно о будущем, то на душе беспросветно, стыдно и грустно, гнусно даже, а когда говоришь, выговариваешь вслух, вдруг совсем не так…

Костя удивлялся тому, что когда коляска стояла рядом с педиатром, то ребёнок не плакал, а мирно посапывал, уже плюс, но главное, «совок» постепенно раскрывался. Радовала складность речи педиатра – это уже полдела, а то бывает, человек интереснейший, но когда начинает лепетать, не выговаривая половины букв, да ещё: э-э-э, м-э-э, как бы, так сказать, на самом деле… – хочется его убить в прямом эфире. Что-то наклёвывается, главное не спугнуть. Не просто спившийся доходяга эпохи перехода к рынку, а мужчина со следами… Про мужчин так не говорят – со следами былой красоты, какая там красота, горькие слёзы – они всё время у него и текли…

– Я всё не могу доискаться, – продолжал доктор, – с чего всё началось, то есть с какого момента началось падение, ведь я был ого-го, говорили, что способности выдающиеся, ещё в школе – я с детства медициной болею, – потом в институте говорили, потом в научно-исследовательском институте. Я был очень правильный, мама меня так воспитала. Папа добрый был, а мама строгая, я её не любил за это, а любил папу, я его обожал, но только я кончил школу и поступил в институт, как он от нас ушёл. Ушёл, и за это я его возненавидел, убить хотел. Как можно было оставлять маму? Да, она буквально продохнуть ему не давала, у неё был бзик на выпивке. Нельзя в доме было выпивать, даже на праздник рюмочку – я узнал вкус вина только в институте, – и вообще строго всё было. Они с папой военные врачи, так что жизнь у папы была не сахар, теперь я его понимаю, но тоже не до конца. А тогда я не мог ему простить предательства, страшно нагрубил, готов был ударить. Он очень переживал, ведь любил меня… И я простил, потому что он вскоре умер. Он маму предал, я – его… Да, всё дело в предательствах. Потом меня предала любимая женщина, потом другая, потом правительство. Оно изменило и мне, и Родине; зря Чехов смеялся над этим – не знал, что со страной случится, шутил с изменой, а с нею шутить нельзя… Как Бурбулис с Шахраем пошутили в моём присутствии. Потом, никуда не денешься, и я тоже начал изменять, и сразу получил по голове так, что еле встал, но встал. Падал и вставал… Знаете, хуже, когда ты предаешь, а не тебя. А хуже всего, когда сам себя…

Педиатр вдруг остановился, надел очки, приподнялся и посмотрел туда, где набережная прерывается мостиком через Сетунь, но потом опять сел и простодушно продолжил:

– Я не любил ярких, я их боялся, всех этих ногастых, грудастых, глазастых, которые нахально лезли в мою жизнь… А и сам не заметил, как стал на них обращать внимание… ещё в школе… они меня раздражали, волновали, отвлекали от дела… – доктор кивнул в сторону противоположного берега, – вон смотрите: Венера и шибздик…

По противоположной набережной – «набережная» сильно сказано, но всё же довольно широкая дорожка возле реки, и даже несколько скамеек имелось – шли двое: невзрачный белёсый мужичонка, а за ним, здоровенная рыжая баба (неужели жена?), которая обзывала его «лопухом и несделухом» и толкала-пинала, а он покорно семенил, изредка отбрёхиваясь. Странно, как будто гнала мужа-пропойцу домой, но пьяненькой скорее была она – он пёр тяжёлые клетчатые сумки, а у неё в руках ничего, кроме бутылки пива, не было. И одета «Венера» была, в отличие от «шибздика» в выцветшем камуфляже, вызывающе, зазывно: в блестящих фиолетовых леггинсах, обтягивающих её мощные бёдра, и тесной жёлтой блузке, из которой рвались наружу могучие перси. Она была похожа на Петра Первого – круглолицая, со сверкающими глазами навыкате и даже, кажется, с усиками. Понукала мужа, явно работая на публику, в данном случае на Костю с педиатром, дескать, вот с каким недоделком приходится горе мыкать, а где они сейчас, настоящие мужики, эх, кабы нашёлся, я бы его, сердечного, насмерть залюбила…

– Тьфу! Зараза крашеная, мужик на неё горбит, а она его позорит, – расстроился Борис Аркадьевич, снял и спрятал в нагрудном кармане рубашки очки. – Видеть не могу! – и неожиданно прибавил несколько неприличных слов, из которых стало ясно, что доктору также не очень нравятся Александр Цекало, Лолита Милявская, Максим Галкин и Алла Борисовна Пугачёва, на которую эта хабалка старалась походить.

– Совсем распустились бабы, но они давно стали распускаться, но так, как сейчас, никогда… Училась у нас в институте одна яркая такая, не распущенная ещё, но очень красивая, волосы… нет, не рыжие, не знаю, как сказать, тёмно-золотые, густые, кучерявые, и фигура тоже такая, кучерявая… неправильно сказал, хорошая, очень хорошая фигура. И она стала оказывать мне знаки внимания. Не верите?

– Верю, верю… – Костя поначалу и вправду не очень верил. Ему казалось, что наговаривает на себя доктор, привирает. С другой стороны, под действием «пепси-колы» дядька как будто распрямлял плечи, окрылялся, дышал свободнее – и очень хорошо, пусть говорит, может быть, до чего-нибудь договорится… Надо понять, какая у него творческая доза, то есть после которой он станет бессвязным. Мужчина со следами былой моготы…

– Потому что я был на виду, преподаватели меня хвалили: лучший студент. А она была отстающей, очень слабенькой по всем дисциплинам, но… с телом таким… в общем, всё при ней, и этого всего было много, и оно было прекрасно, а ещё она какая-то непонятливая была, всё просила меня подтянуть её – так это тогда называлось, – даже домой к ней ходил подтягивать. Вы улыбаетесь, значит, не так поняли, это мне такое комсомольское поручение дали. Вы застали комсомол?

– Застал немного, только вступил, так его, слава богу, сразу и отменили, – несколько огорчился Костя, предчувствуя длинное лирическое отступление о ленинском союзе молодёжи. Но и это надо перетерпеть – тема может пригодиться.

– Не слава богу, совсем не слава… А меня на Красной площади принимали, и в пионеры, и в комсомол. Только не надо смеяться… Сейчас вспоминаю, было это очень хорошо. Простор, куранты бьют на башне, гулко, пустынно, ветрено, никаких, как теперь говорят, гастарбайтеров… Мы – аккуратные, выглаженные, белый верх, тёмный низ, и нам старшие товарищи галстуки алые повязывают на белые рубашки. Ну что вы усмехаетесь, Костя? Необыкновенная торжественность чувствовалась, праздничность, гордость, причастность – тут и Кремль, и собор Василия Блаженного, и ГУМ, и небо… Потом нас вели в Мавзолей, шёпотом спускались в подземелье, в катакомбы эти мраморные, где вечно живой Ильич лежал, то есть мощи его забальзамированные. Страшно с непривычки. «И Ленин, как рентген, просвечивает нас». Причащали нас как будто святых тайн коммунистических… Я и Сталина помню, меня мама водила незадолго перед тем, как его предали, Хрущёв предал… земле. Они по-разному лежали: Ленин как будто на цыпочках, как будто встать хотел перед смертью, а Сталин как будто очень недовольный чем-то, раздосадованный, но вынужденный скрывать своё недовольство… А когда года через четыре уже комсомольские значки вручали на Красной площади, то некоторые хихикали, потому что шли в комсомол для карьеры. А я от души шёл, у меня отец в комсомол, а потом в партию на фронте вступал, а коммунистов в плен не брали, так что вы над этим не смейтесь… А самый счастливый момент жизни – это когда Гагарин в космос полетел. Догнали-перегна-ли-таки Америку! Я маленький совсем, но тоже выходил на площадь, стихийная демонстрация была, папа меня на руках нёс. Юрию Алексеевичу показывал. И он меня углядел среди демонстрантов, рукой помахал, и я ему – флажком. – Педиатр показал, как он махал Гагарину флажком. – На всю жизнь запомнил. Первое отчётливое воспоминание детства – Гагарин… И в Мавзолей меня тогда же сводили, почему я Сталина-то помню… Такой подъём был, Хрущёв только картину портил, он – смешной был, его часто по телевизору показывали: какая-то важная международная встреча, он и Кеннеди какой-нибудь, Кеннеди – красавчик, а наш – как будто из «Трёх толстяков», смешно и стыдно было, а ведь он символ державы… Поздно его сняли и зря назначили, хитрая сволочь, враг, хуже Горбачёва, эх, беда с предателями… Но мы тоже не сахар…

«Вот, Гагарин, ключевое слово!.. Отлично. Настоящий совок! Сталина в гробу видел, позиция есть, искренность, боль. С Бурбулисом был знаком, если не врёт… “С нами на связи Борис с Потылихи по телефону, ваш комментарий по поводу казни Саддама Хуссейна?” Что-то проклёвывается – Костя подумал, что не зря тратит время…

– Да, занимались с ней по биологии, анатомии человеческого тела, и она ничего не понимала, не запоминала, плакала и намекала, что это я ничего, ничегошеньки не понимаю… А парень я тогда был уже, извините за нескромность, видный, но ещё очень скромный, застенчивый. Думал о том, что если уж полюбил кого-то, то сразу надо жениться… Секса в смысле разврата тогда было в разы меньше, чем сейчас. Большинство студенток до брака – ни-ни, ну целовались, ну то-сё, танцы-шманцы-обжиманцы, но чтобы… Многие тогда так были воспитаны. Давили на нас: родители, школа, пропаганда всякая; и правильно делали, что давили, а то выросли бы такими же уродами, как теперешние… Например, я в детстве поставил на себе в некотором смысле крест, потому что мечтал, конечно, стать космонавтом, а потом первый раз с мамой полетел на самолёте и испугался насмерть, понял, что не смогу я в космос – трус, боюсь… Потом эти герои-пионеры Валя Котик, Марат Казей, Володя Дубинин, я понял, что нет во мне их отчаянной храбрости, что не смогу я своей жизнью пожертвовать ради правого дела. Потом, кстати, понял, что как раз я-то и смог. Я бы смог, попав в отчаянную ситуацию, если бы окружающая обстановка довела, как раз борясь со страхом, смог бы совершить что-то героическое… Особенно если допекут, и, когда допекали, я голову терял и совершал некоторые поступки, за которые до сих пор стыдно… А тогда принял решение стать врачом, как родители, и не понимал, что мужества здесь потребуется не меньше, чем космонавту или пионеру-разведчику… Вы знаете, кто такой Валя Котик? Не знаете. Герой. Необыкновенной выдержки и отваги парень, очень умный, прирождённый диверсант, он составы подрывал фашистские, немца-офицера застрелил, в бою пал геройски, помните фильм «Иваново детство»? Вот такой, наверное… А я до десяти лет темноты боялся, высоты до сих пор боюсь, какая тут космонавтика…

Костя застал пионерскую пропаганду, что-то слышал про Марата Казея, Володю Дубинина, но никогда ему не приходило в голову, что Бурляев в «Ивановом детстве» Тарковского – герой вроде Марата Казея…

– Да, про эту Бэлу незабвенную. Хороша была, тело редкостное; в нежной оболочке, извините за выражение, тугой бутон, вот-вот должен был вспыхнуть, взорваться, распахнуться… Когда через несколько лет этот процесс пошёл, то стала она постепенно на тётку походить, да, да, на ту, которая прошла сейчас. Я их знаю, пару эту, шибздик – участник войны, первой чеченской, танкист, орден имеет, ранения, настоящий герой; теперь – слесарь, в ДЭЗе у нас работает. Парень – золото, на все руки, а она – на рынке продавщицей, дочь у них есть, она её матом учит… Я ему как-то говорю: беги от неё, съест твоя тебя, всю кровь выпьет, а он: не могу, она меня ждала, чистой дождалась из армии, дочка у нас, а главное, люблю я её, помню, какой она в школе была, забыть не могу… Вот любовь. А могло бы у этой бой-бабы с десяток детей родиться, и тут не до колготок с люрексом было бы. Но сорвались они из своего Саранска или Сызрани, не помню, в общем, все заводы там позакрывались, куда деваться, спиваться, как другие? Вот в Москву и прорвались, сперва в Подмосковье, потом в Москву, он не пил, а она начала закладывать, потом и он… Беда…

И, значит, Бэла эта в свои семнадцать лет была умопомрачительной красоткой, не могло к ней не тянуть, против природы не попрёшь, да, тогда у меня и сравнивать особо было не с кем, и дурных мыслей не возникало, чтобы воспользоваться моментом. Хотя, конечно, как их ни засовывай назад, мысли эти, они лезут; но сказать, чтобы она мне сильно нравилась, тем более что любил её, я не мог, – учёба, наука меня куда больше привлекали. Отвлекала она, влекла, с панталыку сбивала…

Ждала от меня решительных действий и дождалась.

Помню, как раз подтягивал я её по анатомии человеческого тела у неё же в комнате, и вдруг, извините за нескромное признание, мы поцеловались. В первый раз. В губы. И остановиться не могли. На улице осень поганая, дождь со снегом бьёт в стекло, у них окна большие были… Жила она в сталинском доме, отец её был каким-то важным заместителем министра здравоохранения по снабжению, всё время в командировках, а она с мамой здесь в Москве – на Ленинградском проспекте, за чугунной оградой… И мамаши дома в это время, как нарочно, не было… Неудобно рассказывать, как будто развратный старикашка свои подвиги перечисляет…

– Пока подвигов никаких не было, – нейтрально, чтобы не спугнуть, отнёсся Костя.

– Будут, – с сожалением заверил педиатр. – Как-то само собой всё полетело в тартарары, немножко она как будто с цепи сорвалась, прорвало её, и меня тоже. Она стала говорить мне слова любви, хорошие слова лепетала, а мне не до этого… Целуешь уже куда попало, и грудь у неё вздымается, и у меня тоже всё… Жарко стало, изнутри жар шёл, молотьба по всему телу, и мысли все из головы повыскакивали: прости, мамочка, прости, товарищ Ленин, плохой я комсомолец, предатель светлых идей, попираю моральный кодекс, то есть с минуты на минуту попру… А Бэла эта прям-таки обезумела, глаза её в туман ушли. Ты любишь? – спрашивает, я отвечаю, не помню что, что-то про анатомию человеческого тела договариваю. Кре-стцово-подвздошный сустав, лобковый симфиз, запирательная мембрана… И сильная такая она, Бэла, оказалась – вот странная схватка была: кто кого? Спрашивает: «любишь?», а я, как будто что-то, понимаете, заело, всё про те косточки и мышцы её, которые я в данный момент гладил: грудная фасция, двубрюшная мышца, трапециевидная… Она – ни в чём уже, и я, как выяснилось, тоже… Молочные железы её меня просто с ума сводили, я же говорю: бутон, ещё не распустившийся, ну впервые в жизни грудь женскую в натуре увидел… Не смейтесь, стыдно и больно об этом рассказывать.

Костя не смеялся. Он сидел красный, слушая эту непрошеную исповедь, и строго смотрел на педиатра.

– И трепещет она, как яичница на сковородке. И шея у неё, ещё помню, тоже была чудесная, кожа, повторяю, неимоверно нежная… Ужас. А мне ещё, представьте, восемнадцати нет, отличник, мальчишка совсем, мы оба – комсомольцы…

По Косте пробежала горячая волна, как при уколе магнезии, он никак не ожидал такого развития событий, такой степени откровенности. «Ну жжёт старик, охренеть можно».

– …Она ещё какое-то время корчилась, как будто судорога её сводила, и «любишь-любишь» шептала, постепенно как будто отходить начала. А мне вдруг противно стало, нестерпимо стыдно. Не знаю почему. Тогда не знал, сейчас-то понимаю, а тогда… Вот только что был зверский подъём, мозг отключён, плывёшь в полузабытьи, и вдруг р-раз… Как будто свет в борделе включили. Срам и презрение… Чужой человек меня голым видел, девушка, однокурсница, всего меня трогала… Ах, если бы она хоть что-то понимала или хотела понять в той профессии, на которую училась, если бы была между нами хоть какая-то общность интересов. Духовных, так их растак. И на медицину, и на Ленина, и на Леннона ей было плевать. Я до сих пор ни Ленина, ни Леннона не предал, имейте это в виду. Из битлов мне, правда, Харрисон больше всех нравился, царствие ему небесное. Маккартни чересчур сладким казался, у Леннона, как сейчас говорят, слишком много понтов было, скурила его Йока эта, япона мать, а вот Харрисон – наш человек… А вы какую музыку предпочитаете?

– Я? Хард-рок… – обескураженный крутым поворотом, честно признался Костя.

Тут Борис Аркадьевич расхохотался, звучно, басовито, совершенно невозможно было ожидать от несчастного забитого педиатра такого сардонического хохота.

– Ну вы, Константин Викторович, даёте. Хард-рок отстой, ничто в сравнении с битлами. Не поверите, у мамы моей сейчас одно средство массовой информации осталось, радиоточка, радио «Россия», так там почти ничего нашего уже нет. Всё не наше, как будто вражий голос, как тридцать лет назад, и Сева Новгородцев клевешшет из Лондона. И частенько как раз хард-рок дубасит. Дожили… Я говорю: мам, давай я отключу эту чёртову точку, она говорит: нет, пусть бьёт. Мобилизует к сопротивлению…

Педиатр умолк, кривовато улыбаясь, видимо, готовясь к следующему словесному прыжку.

«Жесть! Он на все темы может. «А что думает Борис с Потылихи о хард-роке?» Ни у кого такого эксперта не было. Похоже, это пруха». И Костя не удержался от восхищённого комментария вслух:

– А вы, Борис Аркадьевич, Декамерон, Шахерезада, Казанова… «Трепещет, как яичница на сковородке» – вам книжки писать надо…

Педиатр перестал улыбаться и обнаглел.

– Да что это за книги теперь? Всё про задницу, звёзды и пёзды, мать их. Любовь отменили, и дерут друг друга только ради животного интереса. Но без неё главного-то оргазма и нет. Смысла никакого нет. Любовь имею в виду. К матери своих будущих детей. Если ты не готов отдать жизнь за женщину, которой обладаешь, то что это за обладание? Аренда! Скотство, совместный онанизм. Если ты, гад такой, не изливаешь семя в её матку, то ты извращенец, сволочь, предатель родины, понял? – он гневно перешёл на «ты».

– Понял, понял, Борис Аркадьевич, только не кричите так, вон на нас уже внимание обращают.

И правда, на противоположном берегу остановились три таджика, двое с тачками постояли и поехали дальше, а третий, который постарше и без тачки, с любопытством вслушивался в докторский монолог. И, казалось, всё слышал, так как согласно кивал.

– В процессе, который природой определён для зарождения потомства, – перешёл на шёпот доктор, – для продолжения рода, главным стало, чтобы он проходил без последствий. Без того, для чего предназначен!!! Бессмыслица, бред…

– Но тут объективные причины бывают, – Костя решил попробовать выманить педиатра на полемику, заговорил нарочито чиновным канцеляритом, – планирование семьи связано с материальной обеспеченностью, наличием жилищных условий, с профессиональными достижениями мужа и жены, они должны реализоваться как личности, состояться, осуществить свободу выбора, самовыражения…

– Самовырождения! Свобода вы-рож-дения, – гневно оборвал Костю педиатр. – Допланировались до того, что село вымерло и теперь абсолютно свободно, в городах по одному ребёнку в семьях, два – редкость, три – геройство. Чтобы получить квартиру, надо сдохнуть от напряжения. Рабочий класс, свой, родной, обученный, квалифицированный, уничтожен почти поголовно. А у этих потомков Авиценны и Омара Хайяма, несмотря на нищету, население растёт. Потому что Бога боятся.

Таджик опять закивал. И, дружески улыбаясь, спросил через речку:

– Копать, таскать, квартиру ремонтировать?

– Нет, спасибо, – ответил Костя. А педиатр продолжал наяривать, его уже не нужно было подталкивать и направлять:

– Хрень всё это – «поживём немного для себя», махровый эгоизм, и дети, если появятся, тоже эгоистами вырастают. Кончится это домом для престарелых и мольбой об эвтаназии, как в Европе. Так что ни маминых заветов, ни заветов Ильича и никаких других ветхих заветов я тогда не предал. Не предал! Пока Бэла эта, бутон страсти, ети её, отходила, дрожа всеми своими чудесными лепестками… Сейчас вспоминаю, красота, конечно, ни с чем не сравнимая… Знаете, формально она не стала моей первой женщиной, как такового коитуса не было, но как первую вспоминаю именно её. Тогда в доме этом на Ленинградском проспекте я ещё не дозрел до подобных размышлений, и мне ужас как противно, липко стало, одеваюсь быстро, чтобы уйти с поля боя непобеждённым. Руки не слушаются, пальцы скачут, пуговицы путаются… Она из ванной выскочила и за мной бросилась, я в зимнем пальто уже, а она ещё голая, мокрая, в халатике банном не подпоясанная, и не стесняется себя такой, расстёгивает мои пуговицы, прижимается, облепляет меня всей своей наготой, шепчет, не отпускает, плачет. А я решил так решил, говорю, что мне домой надо срочно, а сам всё же сомневаюсь: надо ли?.. Не смотрите на меня так, как будто я полный идиот. Не полный. Не было во мне любви, для брака, для детей не созрел, а без любви как-то подло могло получиться – так я тогда думал… А вдруг она залетела бы, я, как благородный человек, должен буду моментально жениться и жить всю жизнь с чуждым элементом? И подтягивать его? Главное, всё это отвлекало меня от науки, но тело её, будь оно неладно, опять я про него… Кудри эти чёртовы, горящие, и кожа ног там, когда она окончательно раскрылась, нежная, как у младенцев, и цвет – белый с просинью на контрасте с тёмным золотом, да ещё в свете этом мерцающем, чёрт знает что!.. Сейчас все бреют-подбривают, и некрасиво получается…

– Откуда вы про сейчас знаете? – заинтересованно удивился Костя.

– Я газет, что ли, не читаю?.. – удивился в ответ педиатр и хохотнул с некоторым даже превосходством. – Да и память у меня хорошая, помню, грешный, как пару-тройку лет назад – я тогда не совсем, так сказать, ещё того… – он озорно подмигнул, – так вот к одной мамаше ходил с Мосфильмовской улицы, старородящей, под сорок уже, но очень обеспеченной. Она мне нравилась тем, что от нечего делать вдруг рожать вздумала. И получалось у неё это дело славно – все роды лёгкие, и детки здоровые, вот я к ним и ходил… У неё всё имелось: домработницы, няньки, шофёр, муж, которого я ни разу не видел, бандит, по-моему. А она такая светло-коричневая вся, и волосы кудрявые, чёрные – я думал даже, что она мулатка, курнопеистая такая, губастая, глазастая. И несколько со сдвигом была.

Ей, видите ли, так понравилось, как я с её младшим малышом управлялся, что она не вытерпела как-то и меня в свой будуар зазвала. Отблагодарить, что ли, решила? Говорила типа: «Ах, кто бы меня так распеленал-запеленал, – и вдруг халатик-то свой, кимоно, р-раз! И раскрыла случайно… – Ой, – говорит и наблюдает за моей реакцией, как я на неё, голую, смотреть буду…

Да, было на что посмотреть, я аж ахнул, она не мулаткой оказалась. Абсолютно белая женщина, но очень местами загорелая. То есть там, где бикини было, кожа снежно-белая, вся остальная – коричневая, и огромные соски жёлтые, то есть она как будто в белом купальнике со звёздами, а внизу чайка выбрита, мхатовская, но чёрная. – Ой, – повторяет. Стоит, наслаждаясь моим восхищением, и не запахивается. В общем, я… – педиатр остановился, хмыкнул, – это вам не нужно знать… – однако в который раз не удержался и продолжил:

– Короче, я стал размышлять: она просто загаром своим хвастается или, так сказать, приглашает? Я двинулся к ней, а она вдруг р-раз – и запахивается, и царским жестом мне на дверь указывает. Ну я и поворачиваюсь восвояси. Она опять ойкает и манит купальником своим белоснежным и чайкой чёрной… Играть вздумала со стариком, шутки шутить… Ну и доигралась, конечно, артистка мхатовская, пришлось нарушить клятву Гиппократа. Она, как вы знаете, запрещает вступать с больными в интимные отношения, но я беспощадно вступил, чтобы неповадно было… Вот такие теперь мамаши встречаются. Хотя неплохая, в сущности, баба. Богатая слишком, никакая, кстати, не артистка, она не о чайке думала, когда этим безобразием занималась, а о логотипе «Мазды». Муж её эту марку автомобилей крышует. Короче, просто дура безответственная, с жиру бесится, всё ей вынь да положь. Хоть слесаря, хоть педиатра. Знаете, что её больше всего волновало? Что загаром её мало народа может по-настоящему насладиться… Бог даст, дети подрастут и исправят её… Хотя вряд ли, слишком богатая, избалованная. Слишком, нельзя так. Когда в 1924-м вместо Бога Ленина ввели, такого безобразия не было, то есть было, но его быстро прикрыли. А вот отмену Ленина народ уже не перенёс… Ведь Ленин – Сталин это же не живые люди, это ж громовержцы, ангелы мести, карающие меч и топор… К концу Первой мировой народ совсем страх потерял, веру и в царя, и в отечество. В Бога не верили ни социал-демократы, ни эсеры, ни кадеты. Только монархисты верили, но их осталось-то всего ничего. Что вы хотите, Серебряный век, разврат беспредельный, почти, как сейчас. Газеты откровенно богохульствовали, Лев Толстой с церковью расплевался, граф Тол-сто-ой, Рюрикович! – педиатр поднял вверх палец. – Белые в Бога тоже не верили! Только красные верили. В светлое будущее, в торжество справедливости и рай на земле в отдалённой перспективе…

– Где вы всего этого начитались? – не удержался Костя от ехидного вопроса.

– Своим умом дошёл, – с достоинством ответил педиатр, – добрые люди помогли, впрочем, всё это лежит на поверхности…

– Хозяин, дядя Боря, работа есть? – как будто уже готовый обидеться, очень строго спросил всё ещё не ушедший таджик. Он сидел на лавочке противоположного берега и обращался именно к Борису Аркадьевичу.

– Ах, это ты, Касым! – педиатр надел очки, и всплеснул руками, и к сердцу их прижал, как будто родного человека встретил. – Извини, не узнал сразу, нет работы у меня, какая у меня работа? Извини, я щас… – и быстро, тихо отрекомендовал Константину таджика, – очень хороший человек, отличный мастер, ответственный, недорого берёт, он у нас ремонт когда-то делал, до него мне с таджиками-узбеками не везло, а этот – верный человек, ленинец. Я-то раньше формально к этому относился, только сейчас убеждённым социал-демократом сделался под ударами, так сказать, судьбы, а он и сейчас, и тогда человеком был. Между прочим, по образованию историк, не верите? Зря. Уважаемым человеком был, в Москву ездил на симпозиумы, в гостинице «Россия» жил, за правду боролся в освещении событий послевоенного периода. Это он меня насчёт Хрущёва просветил, а теперь – копай-таскай, иначе никак. С работы его на родине погнали за пролетарский интернационализм, а у него одиннадцать детей и жена русская, кормить-то надо… – и спросил таджика: – Касым, скажи, жалко тебе СССР?

– Не то слово, Борис Аркадьевич, и нам жалко, и вас жалко, и себя жалко, всех жалко. Будь проклят шайтан Александр Николаевич Яковлев 1923 года рождения, а также оборотень Горбачёв Михаил Сергеевич 1931 года рождения и иуда Ельцин Борис Николаевич 1935 года рождения, Шеварднадзе Эдуард Амвросиевич…

– А какого числа родился Яковлев? – ну так, отчасти ради смеха спросил Костя – он помнил эту дату, потому что она совпадала с днём рождения его матери.

– Второго декабря, – сразу ответил таджик. – Горбачёв – второго марта, Ельцин – двадцать третьего апреля… Чёрные дни календаря.

Н-да, бывает же такое – ломка стереотипов. На совка и зверь бежит. Таджики же все вроде должны быть грязными, неграмотными… Костя вспомнил, как он однажды у понравившейся ему широкоскулой продавщицы попросил пармезана и произнёс, грассируя, с французским прононсом: «пар-р-меза-а», она усмехнулась и назвала этот сыр без всякого прононса, очень мягко: пармеджано, указав на итальянское происхождение этого сорта сыра. Оказалось, продавщица – кандидат филологических наук, бывший преподаватель киргизского университета…

Костя с удовольствием записал продиктованный через речку телефон Касыма. «Нам нужны таджики, тем более такие! Браво, педиатр, настоящий совок и друг совков!»

А педиатр продолжал нашёптывать, глядя вслед удаляющемуся таджикскому коммунисту:

– Вот древнейший народ, великой культуры, более древней, чем наша, могли бы спиваться, как мы, но не спиваются. Хотят выжить: нет работы для историка – кем угодно пойдёт и работать будет. Он у них, Касым этот, что-то вроде бая теперь, под ним – лучшие таджики Потылихи, но он справедливый бай. Настоящий коммунист. А наши баи что вытворяют? С дехканами своими? Стадо баранов без пастуха обречено, овцы волков за овчарок принимают, самые смелые дичают, разбегаются… А тогда, после революции, появились волкодавы и такого страху напустили, что люди о Боге вспомнили. В норму вернулись, уверовали, молились на них и боялись. И строили и жили, как праведники, недоедали, вкалывали. Спасались, прости Господи… И никого не было ближе к Христу, чем простые советские люди, строители коммунизма…

– Нет, ну северные корейцы поближе будут… – Костя решил поставить педиатра в тупик, но тот не встал.

– Они – святые почти, аскеты, бомбу делают, собак едят… Вы там были, жили среди них? Ну и не говорите… Но, правда, не слушайте меня, а то вас с работы снимут. Вы где работаете?

– Я… – Косте пока не хотелось «расшифровываться», и он ответил уклончиво, – в средствах массовой информации.

– Точно выгонят, там сплошь антисоветчики… Но вернёмся на Ленинградский проспект, к Бэле, стоим, обнявшись, в коридоре их богатом – книг там, полок множество, тогда богатство книгами, обширностью библиотек исчислялось. Прижалась она ко мне, смотрит умоляюще, не отпускает! А я насилия над собой не терплю, чувствовал какое-то непереносимое насилие. Склоняют меня к чему-то неправильному, заставляют, принуждают… Вырвался из неё, из квартиры, и бегом по лестнице, лифта не вызывал, боялся, что она в кабину за мной увяжется, через ступеньки прыгал, сбежал с четвёртого этажа быстрее лифта… Выскочил из парадного во двор, всё ещё горю весь, но часть дури из головы уже вылетела, и я опять засомневался. Стою один, теперь насилия уже над собой не чувствую, можно сосредоточиться и самому принять трудное решение… Ветер снегом сечёт лицо и голую мою шею – шарф забыл в суматохе. Большой, тёплый, мама моя полгода его вязала, не простит пропажи. Думаю: вот повод вернуться – что я натворил-то, зачем хорошего человека обидел? Он ж как будто с картины возрожденцев, Гирландайо какого-нибудь! Вернуться, что ли? И так вдруг захотелось опять в тепло, к телу этому… За что я её так? Ведь она мне слова любви говорила, что я лучше всех, так близка была… А я ушёл, даже не поцеловав, даже не попрощавшись, ну не скотина ли?.. Вот внимание, Костя, ключевой момент. Момент выбора. Сознательного. Презрение прошло, хочется назад, и не в шарфе дело…

Педиатр встал, сделал большой глоток «пепси-колы». – Но я не сдался, – он так топнул ногой, что утки, плававшие поблизости, шумно бия крыльями по воде, разом взлетели. – Не сдался! А тут как раз мамаша её идёт, очень полная женщина, надо сказать – вот такой Бэлка будет, когда распустится, – пронзило меня. Идёт и ласково так, по-недоброму на меня смотрит, цепко, внимательно. Я с ней поздоровался: здравствуйте, говорю, Анна Федотовна… И до свидания! – Чёрт с ним, с шарфом, чёрт с ними со всеми, мещане, буржуи! Врёшь, не возьмёшь, жалостью к себе решили меня изнасиловать? Не выйдет! И пошёл вон! На Ленинградский проспект, на свободу, за решётку двора их блатного сталинского дома.

Борис Аркадьевич сел и замолк. Полез в свою пластиковую сумку, достал пакетик с бутербродами, предложил Косте. Костя отказался. Один бутерброд с сыром педиатр съел, тщательно пережёвывая, со второго съел только сыр, хлеб стал разламывать на маленькие кусочки и бросать в речку отлетевшим, впрочем, недалеко, уткам. Откуда ни возьмись прилетели ещё и ещё. К ним присоединились голуби с воробьями. Педиатр достал из сумки полбатона белого, стал и его крошить и разбрасывать, водоплавающие вылезали на берег, косолапили к доктору и хватали корочки прямо из его рук. Борис Аркадьевич хлеб бросал и прицельно, чтобы не самым сильным и наглым тоже доставалось. Птиц налетело множество, и борьба между ними за корки хлеба шла яростная. Педиатр ею умело дирижировал, пытаясь накормить всех поровну… Когда хлеб кончился, утки потопали, переваливаясь, к речке, плавали неподалёку – вдруг ещё счастье обломится – видно, педиатр давно их здесь прикармливает. Мелкие крошки доклёвывали голуби и воробьи…

– Н-да, всё как у людей… – наконец продолжил педиатр, глядя на уток. – Не знаю, божья это кара была или, наоборот, не божья? Но назавтра я слёг с двусторонней пневмонией. Чуть не помер, кашлял, задыхался, метался в бреду, видел её, укоризненно качающую головой, а глаза у неё ведь тоже чудесные были, серо-зелёные, чистые, как её кожа… Смотрит она на меня с поволокой и головой качает… Признался в своих противоречивых чувствах другу (навещал он меня), с которым мы как раз и начинали наши самостоятельные разработки, далеко выходившие за рамки простых студенческих рефератов. Я тогда гнойничковыми высыпаниями у младенцев увлёкся, такой простор для исследований… – глаза педиатра загорелись внезапным научно-исследовательским блеском. – Вот и сейчас такие ситуации сплошь и рядом, приезжих много, вода другая, воздух, экология, всё. И вот у младенца температура, сыпь, непонятно отчего. Или гнойники по всему телу. А знаете почему? А потому что мама картошку ела, вот элементарную картошку, а у папы на картошку индивидуальная непереносимость, которая передалась младенцу! Или потому что родители всю жизнь пили, скажем, бакинскую воду, а теперь пришлось перейти на московскую, которая сильно отличается по химическому составу, даже та дорогая, что в пятилитровых банках. Понятно?

– Ничего не понятно, – честно ответил Костя.

– Ну у вас в этом смысле всё хорошо, не буду больше отвлекаться. Так вот друг этот, гад, сказал, что к бабам нельзя относиться по-человечески. «Она траха хочет! Элементарного траха! Для здоровья! Все они по природе своей “бэ”, и грех этим не воспользоваться, тем более Бэлка очевидно соками изошла вся и абсолютно готова к употреблению… И зря ты насчёт женитьбы опасаешься, нужен ты им, Абрамович задрипанный, они Бэлке какого-нибудь генеральского сынка найдут с хорошей фамилией». Мне его богопротивные разговоры, недостойные звания комсомольца, ужасно не нравились, но помогли выздороветь и сосредоточиться на той статье, которую я потом блистательно опубликовал в научном журнале, что для студента редкостная удача. Мама говорила, что нельзя останавливаться на достигнутом. Ведь я из простых, без блата поступил и учился без блата. Родители говорили, что всего достигли своими усилиями, ну и я должен. И потому надо было быть на голову выше всех, даже на две, тем более с моей-то фамилией. Ведь все не любят Абрамовича – и одни, и другие: одни просто за фамилию еврейскую, которая на самом деле кровно белорусская, у русских Абрамов, у нас – Абрамович. Другие – за то, что, имея такую замечательную фамилию, ни слова на идише не знаю, самозванец фактически. Папа с фамилией настрадался, мама, так что – работать и работать надо, учиться и учиться… Меня мучило, что я неизвестно на что отвлекался, времени столько потерял на подтягивание, хотя организм, конечно, своё требовал…

«Вот оно как. Он ещё и Абрамович! Супержесть! Редкая удача. Не “Борис с Потылихи”, “А что нам скажет Абрамович?” или “Борис Абрамович сомневается”, рубрик смешных до чёрта можно придумать».

– И всё вроде само собой рассосалось, я выздоровел, пришёл в институт… И стал её избегать. А потом выяснилось, что это не я, а она меня избегает, мало того, ведёт себя так, как будто ничего хорошего между нами не было. Наоборот. Губы её, полные такие, чуть как будто даже припухшие, нежно так очерченные, теперь кривились. Она смотрела на меня с брезгливостью какой-то, досадой, даже презрением. Меня это задело, всё ведь было между нами, слова любви, страстное признание, всё, почти всё. Да если уж начистоту, мог ведь, мог дефлорировать, мог, но пожалел её по неопытности…

Сперва её презрительное равнодушие меня слегка разозлило, а потом так задело, что только о ней и стал думать, представляете? От непонимания и ревности дошло постепенно до страстного чувства, беспрестанно думал о ней. О всех частях тела её, богато одарённого, о бутонах этих сумасшедших, тугих кудрях её горящих, извините, опять я о них… – он замолчал, потом взвился вдруг сокровенным шёпотом, – соски знаете у неё на что были похожи? На цветок! Этот, как его? – педиатр никак не мог вспомнить его название, щёлкал пальцами, энергично хлопал ладонью по колену, по скамейке, отчего прикормленные птицы опять разлетелись в страхе. Снимал и надевал очки, тёр глаза, смотрел на небо, но не вспоминалось.

– Ромашка? – энергично включился Костя.

– Да нет же, этот… – стучал по скамейке педиатр.

– Астра, флокс, одуванчик, пион?

– Ну вы скажете, одуванчик, нет, с женским именем таким, ласковым…

– Неужели маргаритка?

– Да! Правильно, вспомнил! – возрадовался педиатр. – Анютины глазки! Да! Анютины эти глазки её ещё больше, чем глаза, говорили… в свете этом цветном, неверном…

– Я это сравнение в литературе, кажется, где-то читал: анютины глазки с чёрной смородинкой вместо зрачка… – поддержал Костя, но педиатр непреклонно продолжал:

– Вы читали, а я своими глазами видел чудо это!

Женское тело – главное чудо природы, особенно если любишь женщину. А я её задним числом полюбил. Страстно. В общем, с ума сходил от возвратного чувства. Ночь раз простоял за решёткой, под окнами её дома на Ленинградском проспекте, в палисаднике этом проклятом. Ноль внимания, фунт презрения, только шарф мне в окно выбросила… Ну не буду тянуть эту позорную резину, скажу сразу, что дружок мой Иудой оказался. Перенял, пока я болел, комсомольское поручение и вместо меня, как выяснилось, стал Бэлу подтягивать и «подтянул». И ведь что, гад, сделал, как-то взял да и рассказал мне со всеми физиологическими подробностями всё, что он с ней делал и что она с ним… Рассказывал специально подробно, чтобы выбить из меня, как он сам говорил, сентиментальные представления о жизни, которая «скользкая штука». И в конце концов признался чистосердечно, что не удержался и лишил-таки её невинности, ржал, скотина, как зарезанный… – у педиатра заблестели глаза, и непонятно было, что он скажет, а главное, сделает в следующую минуту.

– Потому… Потому что никакой невинности обнаружить ему не удалось – до нас люди постарались… говорил, сволочь, что к бабам нельзя по-человечески относиться, а надо потребительски! —…

Тут педиатр вдруг разрыдался, да так горемычно, что Косте в первый раз стало искренно жаль совка. Но озабоченный старик вдруг резко остановился, утёрся носовым платком (тоже из Костиного секонд-хенда), и продолжил, шмыгая, как ребёнок, носом:

– Ах, как он ошибся, бедолага, как ошибся… Так как через пару лет он женился, и именно на ней, и потребительски относиться стала она к нему, а не он к ней. Понукала им, как та крашеная Лолита своим шибздиком. Был вроде меня, подающим надежды студентом, мог бы приличным человеком сделаться, врачом, учёным, но он пошёл с подачи её папаши по скользкой дорожке, по комсомольской линии… Вот удивительно, я в «Ленин-партия-комсомол» верил, а в их руководителей, особенно комсомольских, откреплённых всех этих бездельников – нет. Все, кого знал, сплошь карьеристы. Как говорил мой покойный батя: социализм очень правильный строй, и держится он на сознательности, и в первую очередь – у начальников. Вот у них её как раз и недостаёт… Как в воду глядел. Они и погубили страну, предали, продались, повелись на комфорт и роскошь. Хапнули народного добра, и в Лондон. А что там хорошего в Лондоне? Ничего!

– А вы там были? – стрельнул насмешливым вопросом Костя.

– Я там жил, – убил его педиатр.

5. Добровольцы-комсомольцы

– Ну что Лондон для русского человека? Тоска смертная, неделю-другую походишь с открытым ртом: ну аббатство это Вестминстерское, ну Тауэрский мост, Гайд-парк этот хвалёный и другие парки, то-сё, музеи, ну съездишь в Ливерпуль, поклонишься памяти Джорджа и Джона, и всё, дольше тоска. Мне, например, Будапешт, Стокгольм, Прага гораздо больше нравились, не говоря уже о Питере, Самарканде и Тбилиси… Англичанки – те ещё красотки, у них эта покойная Диана – икона стиля. Ну да, миленькая была… Ну правда, в них во всех что-то нечеловеческое в лицах просматривается. Обидно за корону, не лица, а сплошные носы и подбородки, не ноги, а коленные чашечки… Я, конечно, преувеличиваю, но всё познаётся в сравнении. Если хорошенькая на улице встретится, то точно можно по-русски заговаривать. Мулаток, чёрных, жёлтых – ужас сколько. И наших мужиков – всё больше, сплошь бывшие комсомольцы. Я там у одного из них внука новорождённого патронировал, это когда я уже в опалу попал. Значит, дед этот – бывший первый секретарь сибирского какого-то обкома ВЛКСМ. На бриттов, говорил, надейся, а сам не плошай – в общем, врачи у них хорошие, но я лучше, без ложной скромности скажу, и главное – он тоже так считал. Это лет пять назад было, мама моя ещё в силе была, я – тоже ещё не окончательно распался, она ходила в магазины, готовила сама, меня обихаживала и разрешила в логово-то врага полетать. Я тогда безработным был. Сперва он меня, сибиряк этот, на выходные с собой брал, налетался я с ним до тошноты, а потом он уговорил пожить месячишко-другой. Места у него в доме было достаточно… Ну зачем, объясните мне, пяти жильцам двадцать пять комнат в центре Лондона? И сортиров без счёта? Зачем дворец в викторианском стиле? Сука комсомольская, прости Господи. Правда, он мужик хороший, спасал меня; однажды в прямом смысле – от тюрьмы спас. Это было, когда на работе на вашего покорного слугу свалили чужую врачебную ошибку, чтобы не лез не в своё дело. Не мешал людям работать, то есть грабить государство и родителей больных детей, но об этом после как-нибудь… А могли и посадить, и убить, да, да, но я живым ушёл… Спасибо Алексею Ивановичу, вызволил в который раз… Хотя ужас заключается в том, что… я не исключаю, что он-то и был инициатором моего уничтожения, доля у него в том бизнесе была, из-за которого институт наш погорел, – спасло меня то, что я ему понадобился по прямой медицинской надобности… Бог с ними, главное, живым ушёл, а был-то я не хухры-мухры, а замдиректора по научной работе, исполняющим обязанности директора с правом подписи. А остался с волчьим билетом и сроком условным. И – никакой научной работы…

Да, очень хорошо, что вы мне напомнили про Лондон этот. «Я правду вам порасскажу такую, что хуже всякой лжи» – вы упадёте, готовьтесь.

– Не упаду, – твёрдо пообещал Костя, но приготовился. На секунду у него возникло подозрение, что не он намеревается использовать педиатра, а педиатр уже вовсю использует его. Во всяком случае, в качестве радиоведущего старик полстанции заткнёт за пояс. Костя старался его больше не прерывать. Поразительно, что и Витька в коляске педиатру не мешал, сопел себе сыночка в две дырочки.

– Эх, молодость, молодость, – усмехнулся педиатр, – дайте воздуха набрать, ох, грехи мои тяжкие, расскажу и в лицах покажу. Итак, «Лондон – наша слава боевая. Лондон – нашей юности полёт». Исполняется впервые, у микрофона Борис Абрамович…

Педиатр встал, поклонился, как артист перед выступлением. Костя в некотором недоумении – как он про микрофон-то? – поощрил его лёгким аплодисментом. Доктор же сел и начал издалека.

– Так вот 29 октября, как сейчас помню, юбилей комсомола, из аппарата которого они все, змеёныши, и повылазили – человек пятьдесят в Лондон понаехало бывших функционеров, не говоря уже о тех, что там уже давно обосновались, ну и меня позвали к столу. Здесь, в России, немыслимо представить, чтобы олигарх педиатра к себе за стол пригласил, а в Лондоне они все – охренительные демократы, практически без охраны ходят, просты, как члены палаты лордов. Облагораживает Англия, бывшие комсомольцы мигом великорусский шовинизм на великобританский поменяли… Внучок у него слабенький был, проблемненький, то есть я не зря приехал, а Алексей Иванович, благодетель мой и палач по совместительству – где он работает сейчас, не скажу, но на высоком полугосударственном посту. Семья – всё время то в Англии, то на Лазурном берегу, так что он вахтовым методом родине служит… И он, кстати, из лучших. Но если лучшие такие, то каковы худшие, вы каждый день по телевизору видите…

Костя хотел немного подискутировать на тему того, кто вцепился в России, но вставить слово не успел.

– Артистов из Москвы привезли, чтобы пели: «ЛЭП-500 не простая линия…», «Наш адрес не дом и не улица, наш адрес Советский Союз…» и тому подобное. Не помню всех исполнителей, они не виноваты, тоже когда-то на съездах ВЛКСМ делегатами были, но они хоть петь умели, и песни были хорошими, Пахмутовой в основном…

У половины – супружницы от советской действительности остались. Задорные, всяко проверенные боевые подруги, у остальных жёны – второго и даже третьего созывов – молодые, модельные, томные, но, как выпьют, тоже хохотушки. Впрочем, многие были без жён. И без мужей. Потом поймёте – почему. В завершение торжественной части концерта пели битлы. Всё, что зе бест. То ли на Пола у них даже вскладчину денег не хватило, то ли побоялись огласки, но нашли местных, очень похожих, которые один в один лабали медляки: «Хей Джуд», «Хи кам зе сан», «Лет ит би»… В общем, Леннон тоже был с нами.

После торжественной части – моментальная смена декораций.

Пир.

Стол, должен заметить, накрыли в герцогском зале, но традиционно в советском стиле. Ломился он от эксклюзива: всё как у нас в самые тяжёлые времена, когда в магазинах вроде ничего нет, а холодильники на праздники всяческими деликатесами забиты. Ну это традиция такая. Дань молодости.

«Да, а сколько в очередях для этого надо было стоять?» – хотел спросить Костя, но не спросил, чтобы не прерывать «концерт».

– Даже портвейн «777» был. Где достали этот экспонат 70-х, не знаю, одна бутылка на всех, по глотку на брата, пригубляли, выплёвывали и плакали. Все упали, когда появилась бутылка «Солнцедара», сумасшедший раритет, капля на вес золота, у какого-то полоумного коллекционера початую напрокат взяли. Только нюхать давали. Если пить – яд, конечно, но запах такие воспоминания навевал, что люди на глазах молодели, время вспоминали, когда они ещё ничего особенно плохого для родины сделать не успели…

Из водочек были «Московская особая», «Столичная», «Экстра», даже «Андроповки» бутылочка нашлась, ну «Зубровка», «Старка», «Перцовка», а также «Ваана Таллин», «Букет Молдавии» и «Рижский бальзам», а на запивку – «Байкал», «Буратино», лимонад, морс… Сигареты реликтовые от «БТ» и «Союз – Апполона» до явской «Явы» и ленинградского «Беломора», на любителя – одеколоны «Шипр», «Тройной», для дам – «Сирень», «Красная Москва», но это – в туалетных комнатах. И там же модные когда-то польские духи: в мужском – «Быть может», в дамском – «Может быть»…

Кавьяр, само собой, только чёрный. Особенно тронула сердца нуворишей паюсная икра, напомнила о детстве, тогда и баночки, и вразвес во всех магазинах она была, икра казалась безумно дорогой – 4 рубля за сто грамм, её только на праздники или для больных покупали. Коньяк настоящий армянский, три звёздочки, и пять, и ОС… Успех сумасшедший имели, вы не поверите, котлеты за шесть копеек – тогда злились, говорили, что в них хлеба больше, чем мяса, но мясо-то было настоящее! Ещё тушёнка тех же лет, реликтовая, она сохранилась в вечной мерзлоте – комсомольцы 70-х вместе с письмом в XXI век замуровали когда-то ящик с продуктами… Недавно памятник кому-то в Сибири взрывали и под ним обнаружили этот клад. Когда письмо зачитывали, у присутствующего здесь же бывшего второго секретаря горкома, теперь члена совета директоров «Горникеля», истерика случилась. Он же это письмо прочувствованное и писал когда-то: про веру в коммунистические идеалы, социалистическую Родину, советский патриотизм, самоотверженность, бескорыстное служение, верность заветам, мир во всём мире…

И вот письмо дошло.

Ну и синие птицы – курицы то есть, не бройлерные, а натуральные… Чтобы натуральным, как при тоталитаризме, питаться, теперь в России надо поместье иметь, прорву десятин земли, кучу крепостных, чтобы всё своё по старинке выращивать: пшеницу, рожь, овощи (без генов колорадского жука или саранчи), зелень без нитратов, скот рогатый, свиней, птицу, которых тоже натуральным надо кормить… Сейчас народ-то чёрт-те что жрёт, оттого у всех детей аллергия, сыпь и прочие неизлечимые заболевания – натурального на всех не хватает, только на олигархов, правительство и продажные, извините, СМИ… А раньше, когда небо было зеленее, а трава мокрее, – худо-бедно хватало, а если не хочешь, скотина антисоветская, в очереди стоять, то иди на рынок… Но я не беру горбачёвский беспредел, когда саботаж начался, вы доперестроечное время помните, среднебрежневское, домаразменное?

– Нет, но много читал…

– Ерунду читали. Всё, что про то время пишут и по телевизору показывают, наплевать и забыть. Много тогда было плохого, очень много, и очень плохого, и очереди, и дефицит, и хамы-бюрократы, и казнокрады, и цензура, и тоска, и пятилетка в три гроба, но такого, как сейчас, даже представить было невозможно. Однако вернёмся в любезный Лондон, прошу, как говорится, к столу, – всё более воодушевляясь, иногда вставая и энергично жестикулируя, «исполнял» педиатр. – Конечно, подавали лучшее из меню ресторанов: от Дома актёров – капустка гурийская, острая, душистая, и мясо по-суворовски с кровью. Ведущий торжественного мероприятия, он же тамада, говорил, что блюдо это напоминает ему жёсткое порно. От Дома композиторов – жюльены из белых грибов, нежные, с хрустящей золотой корочкой; от ЦДЛ – тарталетки с паштетом и сыром; от «Арарата» – бастурма, от «Узбекистана» – плов, лагманы, «Будапешта» – гуляш и почки с мозгами членов Политбюро, – так шутил тамада; «Праги» – торты и пирожные, коктейли «Шам-пань-коблер» – для девушек и «Привет» – для мужчин, как в «Метелице», и мороженое наше, настоящее, молочное, без пальмового масла, а также булки столичные и чёрный хлеб обдирный… Ну правда, гости плакали от благодарности – хозяин в лепешку расшибся, угодил. Устрицы, лобстеры, фуа-гра успехом на этом банкете не пользовались – надоели…

6. Гольдентрупп

Почему я всё это запомнил? Не только потому, что память у меня дай бог каждому. А потому что вёл пьянку писатель, этот, как его, одновременно на кота и коршуна похожий, весь с ног до головы мелким бесом поросший, как недельной небритостью, пузатый, как бегемот, а говорит тенором противным…

Костя вдруг встал, но заставил себя сесть и продолжить слушание. Он понял, кого имел в виду педиатр.

– Одет был в пионерскую форму, белый верх, чёрный низ, красный галстук и синяя пилотка. В шортах, при огромном, повторяю, брюхе. Задумка такая режиссёра мероприятия. Тут ведь всё честь по чести, как в старые добрые времена, на торжественных партийных и комсомольских сборах был режиссёр и всё такое. Но ведущий – мастер слова выдающийся, несомненный, первостатейный талант! Очень подробно каждое блюдо живописал, слюнки от его презентаций текли ещё до пригубления. Про сало, символ единения братских славянских народов, практически былину сложил. О том, как свинья Русь спасла от голода после нашествий разных басурман, потом спел, подлюка, на мотив песни Яна Френкеля и Инны Гофф: «Сало, русское са-а-ало…»

А дальше целое представление началось, дорогой Константин Викторович, нарочно не придумаешь. Ве-дущий-пионер назвал это шоу «сальной шуточкой». Взял с только что принесённого блюда, я думал, салфеточку, а это – примороженный лепесток как раз сала в микрон толщиной, наверное, размером с детский носовой платочек, прозрачный, как розовые очки. Это он так сказал – просто сорил метафорами, щедрый, извините за выражение, талант. Держал сало за уголки, нежно помахивал постепенно разворачивающимся нежным платочком, как фокусник: вверх, вниз, в стороны, потом ветродуи заработали, и он его отпустил в свободное парение. И несказанно розовое это с прожилочками, только что оттаявшее чудо летало по залу, как ковер-самолётик, как пух из уст этого… – стал опять стучать по скамейке.

– Эола, – подсказал Костя…

– Да, его, на кого упадёт – тому счастье будет. Тихо стало, только ветерок шумит: ш-ш-ш, как камыши у озера… Под самый потолок платочек поднялся, к люстре, потом ещё выше, к росписям, и, казалось, сейчас прилипнет к фрескам с ветхозаветными сюжетами… Все замерли, настолько эта картинка заворожила – пустяк вроде, шматок сала в воздухе шныряет, но глаз было не отвесть. Вдруг вентиляторы разом выключились, и началось «священнодействие» – как сказал этот жирный пионер – «шматочек» опускаться начал. Мужики дули в обе щеки, чтобы повлиять на его парение, лепесток, планировал туда, сюда, опять вверх взмывал. Женщины веерами подмахивали сало к себе. «Битлы» приглашённые запели: «Ай вонт ю, ай вонт ю, ай во-о-онт ю…»

Спланировало оно не куда-нибудь и не на кого-нибудь, а, не поверите, на бюст Карла Маркса. Этот бюст стоял на почётном месте посередине стола, его в самом начале церемонии вручили хозяину дома «За вклад в борьбу с коррупцией», или за вклад в инвестиционную привлекательность, или за какой-то другой вклад, сейчас не помню, но бюст хороший, настоящий, мраморный. Маркс как живой. Его из Москвы привезли, в 1991 году какой-то безвестный мародёр спас его во время разграбления здания МГК КПСС…

Карл Маркс сала сроду не ел, но – шмяк, а облепило именно его лоб, потому, наверное, что вечно живо его учение, – так объяснял это чудо ведущий. Мистика. Все шептали: это знак, это знак… «Знак качества» – поправил пионер, подошёл к бюсту, нежно, чтобы не повредить мраморного основоположника, поддел вилкой «платочек», осторожно поворачивая, намотал его, как блин, на вилку, обмакнул в ткемалевый соус и… Произнёс тост за Лондон, который когда-то в позапрошлом веке приютил великого экономиста, а сейчас гостеприимно распахнул двери для сотен тысяч его идейных потомков, «старших экономистов» – ну все оценили шутку. Хлопнул рюмку ледяной «Старки» и отправил вслед за ней этот изысканно нежный рулетик. Тщательно прожевав, нарочно даже почавкав, проследил, прочувствовал, подстанывая, его движение через горло и пищевод в желудок, а потом неудержимо расхрюкался от удовольствия, чем заслужил овацию…

Потом провозгласил лукаво: «Ну-с! Продолжим наше свинство?»

«Нет, педиатр тот ещё артист-приколист, гонит или правду говорит? Впрочем, это не так и важно…» – изумлялся Костя.

– А как писатель кильку живописал и уписывал, как сказочно про питерские рюмочные задвигал, про таллинские и львовские кафешки, про сибирские пельмени, про духаны кавказские, про цвет «Хванчкары» – такие метафоры жизненные запузыривал… Что-то про кровь невинной княжны Мэри – видите, я даже запомнил, да и как такое забыть? Кровь, смешанную с нарзаном… Рассказывал, как некоторые из присутствующих после похорон товарища Брежнева несколько перебрали этого изумительного терпкого напитка и лишились девственности прямо на столе президиума, потом нарзаном пользовались в гигиенических целях… Рассказывал про нравы ресторана Союза кинематографистов, про подвалы Елисеевского магазина и бары на последних этажах гостиниц «Москва» и «Россия»… Так всё искусно описывал, что хотелось немедленно совершить государственный переворот и вернуться в проклятое прошлое.

«Артист, гений, браво!» – кричала бывшая главная пионервожатая Урала, яркая такая, очень интересная дэвушка средних лет с гранатовым ожерельем на шее и скромными брильянтами в серьгах. Она рядом со мной сидела и очень заинтересованно комментировала происходящее. Мне, честно говоря, всё это мероприятие от начала и до конца отвратительным представлялось, но неудобно было уйти, да и, откровенно говоря, интересно ведь на классового врага вблизи посмотреть. А соседке, наоборот, всё очень нравилось, особенно она восхищалась, повторяю, ведущим, который между тем выступал очень двусмысленно, непонятна была его гражданская позиция. С кем он? Чего хотел? С дерьмом смешать комсомольское племя, к которому и сам принадлежал? Или, наоборот, горючей слезой окропить великую эпоху, свидетелями которой все присутствующие были.

Соседка эта нахваливала ведущего тоже довольно двусмысленно: «А ведь он – из наших, председателем совета дружины в Челябинске начинал, худенький был, я его зайчонком называла, а потом в Москву перебрался, всё стихи писал, да так увлечённо, что, бывало, за уши не оттащишь. Обратите внимание, какие у него глаза! Вот сейчас посмотрите. Видите? Добрые… и вместе с тем умные».

Я, честно говоря, увидел обыкновенные поросячьи глазки. Блудливые, хитрые. А она продолжала: «Но в последнее время слишком остро пишет, ну нельзя так, вы смотрели балет по его поэме “Развратная депутатка”? Беспощадно вскрыл нравы, – и, перейдя на совсем секретный, страстно интимный шёпот, – просто раздел мишпуху московскую, всех этих березовских, гусинских, абрамовичей, всю эту публику носатую – но так элегантно, что и не привлечёшь по статье за разжигание национальной розни. А потом на великодержавный шовинизм обрушился… Ничего не боится, бедовый – смерть. Поклонники к его юбилею мемориальную доску к забору прибили, уникальную, прижизненную: «С 1993 года здесь проживает Гейне».

«Не Гейне, а гений», – хотел поправить Костя педиатра, так как сам принимал участие в установке этой доски, но педиатру это не обязательно знать. «Но как, чёрт, жжёт…»

– То есть тётка эта от ведущего просто с ума сходила, намекала, что у ней с им что-то было, жаловалась только, что стал он на деньги слишком падок; нельзя так, не надо было ему сегодня пионером выряжаться, но таковы, видимо, условия контракта – так проведение юбилейного торжества видел его режиссёр, мальчик какой-то из Большого театра, модный очень… Как же его фамилия-то?

– Мальчика не знаю и знать не хочу, а писатель – Кондрат Лупанов, – тихо сказал Костя.

– Да, правильно, – удивился Борис Аркадьевич, – я вспомнил, ему говорили: лупи, лупи, Кондрат, только не залупайся, и ржали: га-га-га… А вы откуда про него знаете? – загрустил вдруг педиатр оттого, что его нечаянный эксклюзив слегка попалился, и с детской обидой поверх очков посмотрел на Костю. – Я вас там не припомню.

– Просто догадался, не обращайте внимания, продолжайте, Эдвард Радзинский, и?

– Никогда меня так не обзывайте, в старину меня в шутку называли Ираклием Андрониковым, и я не обижался, – отметил a propos педиатр, – вы его, конечно, не застали, а это был выдающийся мастер устного рассказа, имитировал голоса великих людей, сейчас таких нет… Но продолжаю. Момент такой запомнился, он в зал кричит: «В борьбе за тело Коммунистической партии будьте готовы!» Ему в ответ визжат жены второго и третьего созывов: «Всегда готовы!», а он недоволен, дескать, плохо кричите, неискренно, не готовы. Опять скандирует: «В борьбе за тело… будьте готовы!», они уже вместе со «старыми большевичками» визжат отчаянно: «Всегда готовы!» А он: «Не верю!» Ещё и ещё раз, и наконец – барабанная дробь, и к нему идёт с хлеб-солью шикарная такая пионерка, кровь с молоком, в мини-юбке и, представьте, на фигурных коньках, и говорит глубоким контральто, как в «Необыкновенном концерте» театра Образцова, с некоторой даже угрозой: «Я готова… Всегда». А хлеба, которые «пионерка» вынесла, после того как «пионер» с них пионерский галстук сдёрнул, грудями её оказались, огромными, выложенными на поднос караваями… «И в этом соль» – со значением сказал ведущий, и «хлеба» расцеловал подробно и смачно. И все тотчас стали салютовать ему пионерским приветствием. В общем, до апофеоза довёл собрание сукин сын, добился, чтобы правильно бабы честь ему отдавали… Про «хлеб-соль» потом доскажу, были ведь ещё и «танцы на льду»…

И вот что, дорогой Константин Викторович, и смешно, и грустно было. Она, соседка моя, которая всё откровенничала на ухо и кадрила меня нещадно, потом настойчиво стала про Владислава Юрьевича какого-то расспрашивать, как будто я его, конечно, хорошо знаю… А я знать не знаю никакого Владислава Юрьевича. И тогда она спрашивает меня в некотором недоумении, но всё ещё кокетливо: «А кто же вы, прекрасный рыцарь? От какой организации такой импозантный пэр? Ну я представляюсь: «Абрамович, – говорю, – Борис Аркадьевич…»

Она, знаете, в лице очень сильно переменилась, то есть совсем как раз не переменилась, а застыла, замерла, только глаза норовили с лица ускользнуть. Была такая боевая тётка, разбитная, свойская, и вдруг – ужас, страшные метания то в пот, то в лёд, столько перемен за короткое время. Рюмку водки хлопнула – не помогает, только моргает и дышит неровно. На шее гранатов видно не стало совсем – так она залиловела, жилы вздулись, сейчас лопнут… Откашливалась долго и вдруг спокойно и твёрдо заявила: «Роман Аркадьевич – для меня пример во многом, если не сказать, что во всём. Я и Борису Абрамычу – вон он в правом углу сидит, – и Михаилу Борисовичу, и другим товарищам, которые в других местах сидят, втайне сочувствую, а вообще, если честно, этот народ, этот… – Она закинула голову и посмотрела с уважением на потолок, где Моисей вёл длинную вереницу в светлое будущее. – Всё они основали: и христианство, и банковскую систему, и марксизм с фрейдизмом, интернет. А комсомол-то наш родной кто организовывал? Открыть вам страшную тайну? Настоящую фамилию Лупанова? Уж я-то знаю, да я одна это и знаю, я ему в своё время и посоветовала на мамину фамилию перейти, – а так он – Гольдентрупп, да, да, Савелий Гольдентрупп… У меня ведь тоже проблемы с великодержавным шовинизмом были, настрадалась. Ну скажите, как руководить пионерией Урала с фамилией Таги-заде? Председатели советов дружин смеялись, как только не обзывались, черти. Пришлось мне Краснопёровой, как мама моя, сделаться – папа очень обижался, до сих пор простить не может… – Она и смеётся, и плачет, в глазах её готовность загладить вину любой ценой, любой и тотчас же. – Простите меня, пожалуйста, убедительно прошу, – искренно говорила, с болью, как будто на пленуме политические ошибки признавала, – если что-то не то сказала… всё сделаю, искуплю… – и вдруг как будто всхлипнула всем телом. – Люблю я вашего брата… – А в заключение, отдышавшись, аккуратно промокнув платочком глаза, чтобы не нарушить макияж, поинтересовалась: – Роман-то Аркадьевич зайдёт сегодня?..»

Мне её жалко стало, я говорю: «Да не брат он мне и не сват, белорус я, врач…» Она, зараза номенклатурная, теперь вся белая сделалась. Во-первых, это – оскорбление, её, недавно выигравшую конкурс «Мисс Неувядаемость России», члена совета по делам СНГ в ранге заместителя министра, посадили рядом с каким-то докторишкой?! Во-вторых, она ему, мне то есть, уже наговорила столько лишнего и интимного, что просто кошмарный ужас. Да, сама виновата, за другого приняла, обмишурилась, нюх потеряла, думала, что я владелец «Башнабашкредита», который за минуту до её прихода со мной местами поменялся, а тут какой-то непонятный тип, ничтожество, челядь, доктор, белорус…

Она стала такая высокомерная, недоступная, смертельно оскорблённая, обманутая в лучших чувствах, как будто в темноте не тому, простите, дала. «Врач? – спрашивает. – Но от кого?» «От бога, – говорю честно, – внука Алексея Ивановича, хозяина нашего, в настоящее время курирую, и не только его. Педиатр я, диагност. Я и взрослых пользую. Могу и вас, так сказать… Например, готов заявить твёрдо, дорогая Людмила Руслановна… – ну пошёл в атаку со злости, шепчу ей в брильянтовые уши, – вы зря нервничаете, всё у вас хорошо, вы ещё родить сумеете… – А у меня действительно визуально сложилось впечатление, ну сорок пять ягодке, не больше… Да, бабушка уже, но всё ещё может, муж её уже ничего не может, потому что умер, а она может всё, она для жизни ещё настежь распахнута… «Да, я на всё способная, – страшно шепнула в ответ Людмила Руслановна и улыбнулась мне с огромным облегчением, благодарно, многообещающе, вы даже себе представить не можете как… Конечно, она за прошедшие минуты страшно перенервничала, а теперь ведь гора с плеч. Завершилось всё тем, что мы с ней на брудершафт выпили… Женщина, должен вам заметить, Константин Викторович, уникальная; исключительно брудершафт исполняет… Извините, я несколько от темы уклонился… – потупился вдруг раскрасневшийся педиатр.

– Ну и чёрт с ней, – твёрдо отвечал Костя, – с темой!

Вы – не Радзинский, не Ираклий, вы – хуже, вы – сатир, вы…

– Не надо лести, – прервал комплименты педиатр, – в общем, развёл всех этот гений Лупанов-Гольдентрупп на искренность воспоминаний и размышлений, все расслабились, и никто никого уже почти не стеснялся, как на нудистском пляже. Всё нараспашку – чего стыдиться, и так все знают, что друг на друге пробы ставить негде.

Вот ведь прошли путь какой, из грязи да в пэры практически, а все из простых, из народа, самых рабоче-крестьянских низов, партийных и торговых работников – а как простому смертному в гору подняться, если он ни на что, кроме как на подлость, не способен? В партии куда труднее было пробиваться, там нужно было «на земле вырасти», производством поруководить, план перевыполнить, рационализаторов воспитать, авторитет заработать… А эти – все проститутки, особенно мужики. Нет, не все, конечно, мой-то сибиряк Алексей Иванович физик, доктор технических наук. Его партия на комсомол бросила, так как невооружённым глазом в конце 70-х было видно, что идейных среди них мало осталось, сплошные карьеристы и приспособленцы.

А он был идейным, на чём мы с ним и сошлись в своё время. Заставили его, сломали фактически, а окружение доломало, вот он и скурвился отчасти, всё видел ведь, понимал, куда страна катится, но… Жена, дети, дача, машина, что же, против течения плыть, погибать, как порядочные? Нет, надо выруливать в струю, чёрт бы её подрал, семью спасать, чтобы не только не потонуть, а на поверхности, на гребне оказаться и не сильно об окружающее дерьмо испачкаться, потому он вовремя в ФСБ и свинтил, а потом в бизнес… И вот теперь все они – в Лондоне. Временно, конечно: чужбина, тоска по родине, но надо же детям-внукам образование дать и родителей на тот свет достойно отправить… Могли ли они себе представить, когда вступали в комсомол, что окажутся здесь, в рыцарском зале, в такой непомерной роскоши? Что у половины не «москвичи» служебные, а самолёты персональные будут?..

– Прекратите, Борис Аркадьевич, среди бывших комсомольцев я знаю как минимум пять человек замечательных, благородных людей и вовсе не нуворишей. Кроме того знаю и одного нувориша, честного, благородного человека…

– Я знаю ещё одного и даже двух, – убрал Костю педиатр, – но запомнились почему-то эти…

7. Апофеоз

Гольдентрупп очень к месту торжественно зачитал справочку, скромненькую такую: «Журнал “Форбс” подсчитал по нашей просьбе суммарный капитал собравшихся здесь товарищей… Он, господа, в несколько раз превышает бюджет министерств культуры, образования и здравоохранения России и ещё нескольких министерств вместе взятых. И потому прошу вас: “Три раза вертикально, один раз – горизонтально, ура, ура, ура, ур-р-ра!” Все дисциплинированно и мощно проуракали. А пионер продолжал жечь: «Социализм мы строили?» – Все кричат: «Да, строили!» Он: «И построили! Капитализм строили?» – «Строили!» – «И построили! Скажут феодализм построить, мы и феодализм построим! А рабовладельческий строй потянем?» Народ хохочет: «Маленько подучиться надо…»

Плясали летку-енку, твист, шейк – подпрыгивали, ногами размахивали, старые пердуны… Рок-н-ролл фигачили, вспоминали, как в своё время со стилягами, тунеядцами боролись, помоложе – как хиппарей в подъездах отлавливали, фарцовщиков у гостиниц грабили… Писатель этот в коротких штанишках матерные разоблачительные частушки исполнял на заказ задорным тенором. И все тостующие наряду с несомненными достижениями, о которых они с гордостью докладывали, обязательно рассказывали какую-нибудь похабень из жизни комсомольского актива.

– Какой же вы, оказывается, злой, Борис Аркадьевич, – нехорошо улыбался Костя.

– Да, и память у меня очень хорошая, – продолжал «концерт» старый педиатр. – Видео на экран вывели – кажется, Парфёнов для них расстарался или Дибров… Но не важно – фильм про молодость их и свершения… Официальные кадры из запасов Госфильмофонда вперемежку с любительскими из частных архивов: съезды, ударные стройки, шашлычки на даче второго секретаря, горящие глаза на линейке, щёки бурильщиков, вымазанные нефтью, голые заплывы в Пицунде, золотая пшеница в чёрных ладонях комбайнёра, танцы на столах в Пахре…

Очень живо всё это обсуждалось.

– Смотрите, как Жора на Тяжельникова смотрит!

Учитесь, как надо смотреть в рот начальству…

– Вон – я, а это кто за Пастуховым?..

– Эдик, тебе не стыдно – со знаменем, а еле на ногах держишься, скотина…

– А это мы на Байконуре, и той же самой компанией в Коктебеле, но уже не с Георгием Гречко, а с Крисом Кельми…

– Эльбрус, лиц не узнать, зачем мы так напились на Приюте Одиннадцати?..

– Я! Вон – в шахте, чёрный, как чёрт, насмерть перепуганный, километр под землёй, чуть концы не отдал от клаустрофобии, тогда поклялся больше никогда Донбасс не инспектировать…

– А это мы с Оганесовым в Афганистане практически под пулями цены на дублёнки сбиваем…

– 80-й год, похороны Высоцкого, вон Кушнир, я и Воронин сдерживаем слёзы в олимпийском оцеплении…

– Опаньки, Ходор, смотрите-ка, как живой, с топором, блин, плотничает, а вот уже и без топора МЕНА-ТЕП варганит.

– С кубинскими товарищами на фестивале в Пхеньяне, они нам талдычат про то, что предатели ведут СССР к распаду, а мы не поддаёмся на провокации…

Первые центры научно-технического творчества молодёжи, комсомольские кооперативы, банки, биржи, конкурсы красоты, массовое движение в валютную проституцию, совместные предприятия с империалистами, смычка интеллигенции с бандитизмом, организация неорганизованной преступности…

– Ах, какой Эльвира Николаевна на последнем съезде была, кстати, где она сейчас?

– В Штатах.

– А Володька её?

– Помер.

– А Рустам?

– Убили.

– А Гришка?

– Повесился.

– А второй Володька?

– Тоже. Всех, всех мужей похоронила…

Когда показывали кадры, как Дзержинского свергали с одноимённой площади, многие старые комсомолки всхлипывали. Низвергался главный фаллический символ великой эпохи… Первая защита Белого дома, вторая, наши – и там, и там… Наконец на первый план выходить стали лучшие, талантливейшие: Лис с Чубайсом, Ходор уже рядом с Ельциным, киндер-сюрприз во главе правительства, кто бы мог подумать, да вот поди ж ты… В финале, максимально усиленный динамиками, угрожал залу трагический тенор Градского: «Ничто на земле не проходит бесследно, и память ушедшая всё же бессмертна…» Закончился фильм цитатой из Горбачёва: «Главное, товарищи, чему мы научились, это – говорить!..»

Дали свет в зале. Никаких аплодисментов. Платки и слёзы.

Так-то, Костенька, вот какой контрапункт с оксюмороном учинили в разгар веселья Парфенов с Дибровым, молотки – тоже из наших, как и большинство телемагнатов, впрочем… Выпили, не чокаясь, в память о безвременно ушедших. От пуль бандитских, водки, ВИЧ-инфекции, межнациональных конфликтов, голода, тоски по родине, сокрытия общака…

«Ну что? Покойники ведь любили пошутить! Продолжим наш внеочередной пленум? – возжёг костёр ностальгии огромный пузатый пионер. – Человечество, смеясь, расстаётся со своим прошлым… и? И?» – Гольдентрупп требовал продолжения марксовой цитаты. «…Прошлым, настоящим и будущим!» – звонко отрапортовала, процитировав любимого классика, Людмила Руслановна. А расцеловала почему-то меня.

До неприличного ржанья довёл ведущий публику, зачитывая наиболее смешные места из «переписки с друзьями», то есть из доносов на присутствующих, но фамилии авторов, чтобы не ссорить гостей, не называл. Впрочем, и так все знали – бывшие секретари то и дело грозили друг другу пальчиками…

Пили за Ленина, чтобы его из Мавзолея вынесли и выполнили наконец волю покойного, но чтобы сделали это, когда народ дозреет. За Иосифа Виссарионовича. Стоя, молча. Чтобы он, не дай Бог, не воскрес. За Владимира Владимировича – тоже, чтобы жил долго…

Гольдентрупп так подводил тостующих к обобщениям, такими алавердами обкладывал, что неподготовленному человеку ничего понять было уже нельзя, сплошные намёки на грядущие перестановки в правительстве, но народ ржал и в ладоши хлопал. И пил, поминая…

Леонида Ильича. «Эх, если бы он вовремя выдвинул на первые роли ленинградца Романова, мы бы здесь с вами не сидели, сидели бы не здесь… За Горбачёва пили дважды: один раз за здоровье, другой, чтобы… ну не буду повторять, хотя с их бесчеловечным тостом я был абсолютно согласен – жестокий, противоречивый народ эта комса… За Чубайса тоже поголовно выпили, христопродавцы. И вот что поразило, Костя, там же смертельные политические враги сидели, как-то своими глазами видел, как двое из присутствующих плевали друг в друга во время теледискуссии, но здесь обнимались и целовались – комсомольская юность, шалости и проделки тех лет всех объединили, сексуальная ориентация, знаете ли, сильнее политической. А когда хозяин предложил в моём лице выпить за советскую медицину, тут я и учудил…

– То есть? – не поверил Костя.

– Знаете, посмотрел в их морды поганые – ни одного приличного лица, все приличные из них перемёрли уже, или в забвении, или на строжайшей диете свой жизненный срок доматывают – а эти мордатые живут и жируют. Чувствую – сорвусь сейчас. Передо мной ведь те, которые с выгодой для себя великую страну прокакали. И выступил с тостом от имени рядовых членов партии, которые на комсомольские стройки ездили, что возводили на Ангаре Братскую ГЭС, прочёл оттуда несколько хлёстких строк, заткнул рот вашему Кондрату, который меня пытался поправить, поддеть, как будто я не знаю наизусть стихов этого предателя Евтушенко… Говорил про атомную станцию в Чернобыле, как её строили, а потом самоотверженно дезактивировали, про землетрясение в Спитаке, про воинов-афганцев, брошенных на произвол судьбы…

Начал спокойно. Товарищи, говорю, бывшие референты, инструктора, откреплённые секретари и сволочи! – они: ха-ха-ха, Зощенко, браво, браво, чистый Зощенко… Я: что ж вы родину-то продали так дёшево? – ребром поставил вопрос. Гольдентруппп этот хотел свести меня в шутку, дезавуировать: нет, дескать, не дешево. А они всё смеются: нет, нет, правду говорит Зощенко, продешевили мы, можно было бы и подороже продать… Думают, я им пародист, Цекало с Ургантом, приглашённая фигуристка с сиськами, шутить с ними буду. Тихонько алебарду-то со стены из рыцарского уголка вынул, подкрался к президиуму, и её герцогским-то острым концом – хрясь в застольный морёный дуб!..

А сам на стол – вздрыг! Заскочил в гневе. Стою, опершись на это орудие пыток.

Послушайте, – говорю, глядя на них свысока, – голос трудового народа. Я на БАМ трижды ездил, чтобы наладить родовспоможение, а вы чем в это время занимались? Простые комсомольцы и зэки Уралмаш строили, газопровод Уренгой – Помары – Ужгород, Норильск, а вы их продали, предали и скупили за бесценок. Мы из-за вас провалились в XIХ век. Только без царя на троне и в голове… В общем, кончил речь пожеланием, которое тут же стал претворять в жизнь, то есть в смерть. Посуду топтал, морды их сытые ногами разбивал, в кровь, всласть. Они же без секьюрити здесь, как дети малые, некому мобильник подать, совсем беззащитные. Из охраны во дворце – только мажордом в шотландской юбке да мулатки-официантки в пионерских галстуках и школьных передничках вместо юбок, какой с них толк? Не смогли они меня повязать, руки коротки! Я алебардой-то британской давай этим держимордам животы вспарывать.

Если бы вы видели, как Лупанов сдулся! Жир из него вытек весь, и разом он в мальчика худенького превратился, зайчонка, каким и начинал свою творческую деятельность в постели старших товарищей. И так все они перед смертью стали в себя приходить, в молодых и безгрешных. И тут нанятые битлы меня поддержали, почувствовали момент и жахнули «Марсельезу», то есть «Ол ю нид из лав»… Отчаянно и самоотверженно защищали своих мужей только жёны первого созыва, и их я миловал за супружескую верность. Нашлись ренегаты, которые отказались от компрадорщины и согласились вернуться на патриотические позиции, они молили о пощаде, врали, что цель поездки – не дальнейшая распродажа родины, а присоединение Британии к союзу Россия – Белоруссия. Жёны второго и следующих созывов сразу ко мне переметнулись, говорили: Зощенко, родненький, возьми нас с собой, смотри, чего мы умеем, а мы всё умеем. И стриптиз начали показывать массовый…

Костя чуть было не свалился со скамейки от внезапно подступившего приступа хохота, и чем более он себя сдерживал, тем более не мог отдышаться, пришлось даже присесть на корточки.

– Не могу… Врёт и не краснеет, всё врёт…

– Нет, не всё, – не сбавлял оборотов вдохновенный «Ираклий», – кстати, я предупреждал, что вы упадёте… Да, здесь приврал немного для красоты, желаемое за действительное выдал, но только здесь, – невозмутимо гнул свою линию коварный педиатр, – хотя вы правы, конечно, сказал тост, как все. То, что нужно, – стыдно до сих пор – ура, да здравствуйте, благодарствуйте, чего изволите. А всё остальное – правда. Кстати, стриптиз – был, «Мисс член ЦК» выбирали же, проводили конкурсы танца, красоты, очарования и бутылочку крутили… Победила Джуди Лебедько, негритосочка американская, супруга одного из бывших руководителей одесского обкома, ныне выдающегося политолога… В общем, что называется, славно посидели. Незабываем был танец пионера Гольдентрупппа с чёрной пантерой из третьего созыва. Она, Лебедько эта, вся полуголая, от природы хорошо танцевала, а пионер в стриптизе своём просто изумил. Очень подвижным оказался жирный боров, я бы даже сказал, вёртким. Мало того, что пишет – зачитаешься, говорит – заслушаешься, но и танцует – засмотришься, несмотря на всю его бессовестную полноту…

– Бред, бред, бред… Ну не Гольдентрупп Лупанов, не Гольдентрупп, – перешёл на полный серьёз Костя, – это Дима Быков – Зильбертруд, а Лупанов по отцу – Золотарь, Зо-ло-тарь, а по матери он – да, Лупанов. Ну как, правда, русскому писателю быть с фамилией Золотарь, элементарно дурно пахнет, или Зильбертруд, или Гангнус, как Евтушенко?.. И родился он не в Челябинске, а в Рыбинске, на берегу Волги, я его лично знаю, всё вы врёте. Мужик он отличный, хотя дом его на Рублёвке действительно называют малахитовой шкатулкой…

Педиатр вдруг встал навытяжку и отрешённо устремился вдаль, взором в сторону Мосфильмовской. Глубоко вздохнул, и на щеках его вновь образовались слёзы.

– Знаете, Константин Викторович, я – пожилой человек, жизнь моя фактически, чего уж там, кончена. Да, понятно, я теперь ничтожный педиатр-надомник, опустившийся человек, полусотенные за визит сшибаю… – говоря эти жалистные слова, он всё более расправлял плечи и смотрелся уже совсем не жалким. Проснулось в нём что-то, чего раньше Костя не замечал. – И если я какие-то факты перепутал, прибавил что-то от себя, сгустил или, как вы выразились, соврал… Если что-то помнится мне не так, как бы вам хотелось, то, видит Бог, я не виноват, но тем не менее прошу меня простить… – и отдал поклон.

Он был так трогательно беззащитен и величественен одновременно, что Костя, отряхнувшись от прибрежной пыли, смешанной с песком, обнял педиатра, который в данный момент ростом оказался чуть выше Кости, чего раньше тоже не было. Костя уже не мог относиться к педиатру как только к объекту для использования радиостанцией, как к чужому человеку.

– Ну что вы, Борис Аркадьевич, что вы?

– Ведь я, Константин Викторович, извините, доктор, кандидат медицинских наук, ещё десять лет назад огромным коллективом фактически руководил… Я с себя ответственности за то, что произошло со страной и со мной, не снимаю, но, видит Бог, я боролся до последнего…

– Борис Аркадьевич, я просто хотел уточнить некоторые детали. Мне очень интересно, обещаю, что я больше не буду смеяться и прерывать вас, это вы меня простите, вы – выдающийся придумщик, то есть рассказчик, не обижайтесь… Вы, часом, не пишете в свободное от работы время?

– Вы прекрасно знаете, чем я сейчас занимаюсь в свободное от работы время. Раньше писал немного… – признался вдруг педиатр и махнул рукой. – Публиковал фразы в «Литературной газете», в клубе «12 стульев», встречался с самим Арканом и другими медиками-литераторами, они очень хвалили мои «рога и копыта»… Но ещё в перестройку, – он отхлебнул из своей бутыли, – завязал с литературой, от работы отвлекало, но иногда баловал друзей, которых теперь у меня, кроме вас, ни одного не осталось, своими устными рассказами… Писал, а теперь не пишу! Слишком много писателей вышло из медицинских работников, слишком много вреда они Отечеству моему принесли…

– Вреда?

– Да, вреда! И не только медики…

«Это тема для большого цикла передач», – автоматически отметил про себя Костя.

Педиатр сделал ещё один большой глоток, сел, недовольно посопел, но продолжил, постепенно изживая обиду, даже как будто подпитавшись ею.

– То был далеко не единственный раут, на котором мне довелось присутствовать, скольких я их там повидал, мерзавцев… Не счесть, были среди них и очень приличные люди, но в предлагаемых обстоятельствах и они выглядели абсолютными подонками. Если мне не изменяет память, то в тот раз наутро гости опохмелялись тоже по-советски, завтра же – понедельник, все должны с утра пораньше в Москву на работу лететь. Поразил Гольдентрупп, или, если вам угодно, Лупа-нов… Вчера он отрабатывал квартирку в пригороде Лондона – как в пылу ночных откровений мне призналась Людмила Руслановна, – таков был его гонорар за ведение мероприятия…

Костя, услышав про гонорар, удивлённо поднял брови, но педиатр неправильно понял его немой вопрос.

– Она – замечательная женщина, впрямь какая-то неувядаемая, вечная, юная – горючая смесь кавказской запальчивости с казацко-яицким гостеприимством – ненасытности и самоотвержения. Мы расстались только под утро. «Ещё не вечер, – сказала она мне, еле живому, на прощанье и добавила: – На таких, как ты, Боря, душой отдыхаешь…»

Кстати, насчёт Гольдентруппа она с меня клятву взяла, что дальше нашего интима эта фамилия никуда не пойдёт. Извини, Людмила Руслановна, пошла, но вы правильно делаете, что мне не верите, Костя. А ваш Лупанов на похмельном завтраке, начавшемся только часа в два дня, оказался очень милым человеком, домашним, совсем не такой циничной тварью, как на вчерашнем приёме, кажется, даже несколько устыдился своих давешних выкрутасов.

– Я охреневаю, – сказал Костя. Он действительно пребывал в состоянии крайнего недоумения. Не верил, конечно, но и верил.

– Это ваше дело. Кроме того, Лупанов этот – писатель ведь, властитель дум, нравственный авторитет, орденоносец, председатель комитета по ельцинской премии… Его же могли, в конце концов, заснять на порновидео и потом показать общественности, жене, детям, впрочем, о чём это я? Жена присутствовала на этой части мероприятии и больше всех аплодировала… Да, время такое сейчас, если гадость какую-нибудь головокружительную не сделаешь, то о тебе ни одна скотина не узнает… А жена его такая вся беленькая, очень милой женщиной оказалась и о-очень тоже полной. Как и политолог Лебедько, который нам сейчас важнее, чем лупановская жена. Он был похож на одетое в костюм огромное очищенное от скорлупы яйцо, сваренное в мешочек, такой же белый, лысый и трепещуще-нежный – кажется, чуть тронь его иголкой, и сразу истечёт весь… Теперь вёл стол он, умиротворял, потихоньку лекцию прочитал о международном положении, о внутреннем тоже, о курсах акций, о волатильности на рынке, про деривативы всё рассказал, а потом пошёл между столиков и… запел. Да как!

Педиатр вдруг встал в позу и… рванул из Римского-Корсакова несвойственным ему тенором: «Не счесть алмазов в каменных пещерах, не счесть жемчужин в море полудённом…»

Костя беспокойно оглянулся по сторонам: не идут ли люди, не проснулся ли ребёнок? Однако педиатр песню индийского гостя, слава Богу, быстро прикончил.

«Проблема с ним будет не в том, чтобы разговорить, а в том, чтоб остановить», – решил Костя.

8. Березовский

– Нет, у меня, как у него, никогда не получится… – расстроился педиатр. – Слушайте другое, сейчас вдруг вспомнил, расскажу, пока не забыл. Про Бэзэ, Березовского, он присутствовал на мероприятии. Тихо-скромно, в качестве, если так можно выразиться, наблюдателя, без права решающего голоса. В своё время в большие комсомольцы и партийцы выбиться не смог, так что сидел на отшибе – незваный гость, просто пришёл по-английски, без приглашения воздухом родины подышать. Соскучился по русскому духу, плакал и хохотал в тех же местах, что и все. Так вот меня к нему подвели, представили, мы обменялись рукопожатиями, визитками, выпили на брудершафт, перешли на «ты», и я послал его на…

Я тогда из русских врачей в Лондоне был самым модным педиатром. Меня представляли как загадку:

Борис, но не Березовский, Абрамович, но не Роман, педиатр, но не педофил – фишка такая, я и вправду одно время был там просто нарасхват. И вот Бэзэ, как не только я его называл, очень почему-то полюбил со мной болтать. Он на «ты» со всеми, перенял эту демократическую манеру у Мстислава Леопольдовича Ростроповича, который с каждым новым знакомым пил на брудершафт, трижды по-русски челомкался и тотчас просил послать его на х…

Так вот он любил со мной выпивать. И слушать мои устные рассказы. Я, как он сам говорил, заряжал его энергией. А он меня спаивал и добился, как видите, в этом деле больших успехов. Так вот Бэзэ особенно любил слушать, как я ему говорю то, что на самом деле думаю. Все же врут или говорят то, что он хочет услышать, а я резал правду-матку, и это его забавляло. И не только.

Особенно ему было приятно слушать то, что я конкретно о нём думаю, хотя он знал, что о нём я думаю очень плохо. «Ну давай, давай ещё!» – провоцировал он, я долго отказывался. Ну действительно, тебя пригласили в гости, поят, кормят, а ты говоришь хозяину в лицо всё, что ты о нём думаешь, – не по-русски это как-то, не по-людски. А он умолял, уговаривал всю-всю подноготную гадость вывалить на него без стеснения. Ну и удалось ему меня раскрутить, разозлить, и я ему как-то и выдаю: «Боря, прости, конечно, но ты полный удак!» Я, конечно, похожее слово на букву «м» употребил.

Искренно, от души, с оттяжечкой ему засадил и жду реакции, а он… Вы его вблизи видели?

– Н-нет, – ответил потрясённый Костя.

– Как же? Если Гольдентруппа знаете, так вы и Бэзэ должны знать. Одна шайка-лейка.

– Нет, знаю, конечно, но лично не знаком.

– Так вот, как вы знаете, он маленького роста, но очень шустрый и плотный. Без шеи, нет её у него, разве что чуть-чуть, и потому такое впечатление, что он всё время нахохленный, и у него манера такая была – бегать по кабинету, очень неусидчивый, волчок такой, юла. Во всяком случае, так со мной он себя вёл. И как все профессора, пришедшие в бизнес из науки, разговаривает он почти исключительно матом. Так вот он остановился довольный, хохотнул и просит ещё. А сам быстро ходит вокруг да около. Я ему: «Ну что я ещё могу добавить, Боря? Ну дерьмо ты, вор и, откровенно говоря, мразь… – ну и все другие слова, какие знал, с чувством, с толком, с расстановкой. Сказал, и мне необыкновенно легко сделалось. Поймал его взгляд, всё время убегающий, и точно в зрачок ему пульнул. – К тому же ты лох, хорёк! И внешность у тебя хорьковая, и душа…» В общем, я говорил с удовольствием, а он на ходу с удовольствием – странным, конечно – слушал и, казалось, соглашался. Но через какое-то время удовольствие его заканчивалось, он садился, наливал мне на посошок, на ход ноги, стременную, закурганную, благодарил и приказывал транспортировать меня домой, к Алексею Ивановичу. То есть туда, где мы с его супругой, которая, в отличие от мужа, жила постоянно в Лондоне, коротали вечера в замке. Вспоминали былое, пили всякую всячину, смотрели «РТР-Планету», ругали наше телевидение, правительство, в общем, тосковали по родине…

– И всё? – спросил подозрительно Костя.

– В каком смысле, – не понял педиатр, – а, вот вы что имеете в виду. Как вам не стыдно, Константин Викторович? Жена друга для меня не женщина, как вы могли такое подумать?.. И вот Бэзэ вскоре соскучивался по мне и опять зазывал, машину за мной присылал, встречал у ворот поместья, всё бегал и слушал, как я его оскорбляю. Фильм как раз вышел «Олигарх», где роль Бэзэ сыграл Машков, и я хохотал: «Ну ты там, Боря, красавчик, уссаться можно, как я раньше не обращал внимания, что Машков так на тебя похож. И ещё ты, оказывается, с младых ногтей правозащитник, бескорыстный борец за свободу, мать её. Кремлеборец! Но, смотря правде в глаза, не Сахаров ты, и даже не Буковский, нет, жулик ты рядовой, – прилагательное «рядовой» его явно задело, и он сказал: «Хорошо, хорошо, давай, дожимай, Борух!» Я дожимаю:

«Ты – Бендер обыкновенный, Боря, комбинатор, ком-би-на-тор, ты же не за свободу, скотина, боролся, а за денежные знаки, приспособленец ты обыкновенный, сволочь. Вспомни, как ты в своё время в партию-то коммунистическую вступить хотел? Извивался аж! И пролез-таки, чего ты этого в кино-то своём не отобразил? На хрена тебе эта партия нужна была, профессор, ты ж человеком был, прикладной топологией занимался, ну не урод?» Он вдруг бежит вон из кабинета и возвращается довольный с партбилетом и показывает, сколько взносов платил: «Не сжёг, не сжёг, храню, как зеницу, в укромном месте, ну скажи, скажи ещё, что ты об этом думаешь? Ну давай, жги, жги!».

Но я уже всё, кажется, сказал, чего лишнего-то на человека наговаривать. Тогда он опять убегает и возвращается с электронным портфолио, показывает мне свой донжуанский список с фотками невинных барышень, которых он совратил, и приговаривает: «Не Машков, говоришь, не Машков, да у меня баб было больше, чем у Машкова и Пушкина Александра Сергеевича вместе взятых, вот смотри, одна лучше другой! О Русь моя, жена моя, всю тебя перепахал…» – и показывает свою фотосессию. Я ему: «Ну не подонок ли, как тебя земля носит? С кем ты себя сравниваешь? Чем ты хвастаешься? Настоящий мужчина всё это в глубине души хранит, а ты показываешь, ведь ни одна из них тебя, урода, не любила. Ни одна!» – «Любили, врёшь, в самые ответственные моменты очень даже любили, а потом мне это и не нужно было, для большой любви у меня жена есть». Я не верю: «Ведь всё за деньги, за деньги, ты из них проституток делал. Убить тебя мало, тебя и Листермана!»

Он остановился радостно: «А ты убей, убей, сможешь, а? – и в глаза смотрит. – Нет, не сможешь, не сможешь, кишка тонка, тонка… Скажи, вот ты лично смог бы меня шлёпнуть, как Ворошилов Тухачевского, а? В затылок, как Будённый Якира?»

Очень серьёзно спросил.

– И что вы ответили? – Костя чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я призадумался и говорю с огорчением: «Я бы с удовольствием, но мне нельзя, я – врач, клятву Гиппократа давал, мне больных людей убивать нельзя. А там ясно сказано: “Не дам никому просимого у меня смертельного средства и не покажу пути для подобного замысла; точно так же я не вручу никакой женщине абортивного пессария”. Нет, прости, не проси, мне нельзя». Он чокается за моё здоровье и говорит: «А я бы ни секунды, ни секунды не сомневался. Хороший ты человек, цельный, есть в тебе нравственный императив. Давай я тебя в ЦК КПРФ определю, ты член КПРФ?» «Нет, я был и остаюсь членом КПСС». – «Эх, глупая твоя башка, КПСС уже давно нет… А знаешь, что партию нашу погубило? Трагедия её в том, что из-за государственного антисемитизма я не смог стать её генеральным секретарём! Я бы железной рукой порядок навёл. КПСС во главе со своим долбаным руководством погрязла в этом, как его, в гуманизме и гедонизме, не осталось людей, которые могли бы убивать, да, убивать собственноручно, и не боялись бы быть убитыми. И отстоять страну. Людей у вас не осталось, не я лох, а ты, страна лохов и придурков, я ничего не боюсь, мне нет преград, нет, – он сделал победный круг, остановился и продолжил: – Пуго, благородный человек, я его знал, лично знал и уважал. Он застрелился, себя и жену застрелил. А почему не Ельцина с Руцким? ГКЧП развалился, потому что жертв испугались, трусы! Да, а Борис Николаевич – нет, когда надо было, ничего не побоялся, великий человек, реформатор, убивать не боялся, за это его и уважали…» – сказал и убежал.

«Презирали! – закричал я ему вслед и побежал за ним, никак не мог догнать – очень уж он швыдкий, – ненавидели! Предатель он!» «Нет – герой, реформатор, смельчак, а Пуго вместо того, чтобы взять власть в свои руки, взял и застрелился, трус».

«Да его убили, – говорю, – как и Ахромеева, как и Рохлина, ты и убил, но всё чужими руками, скотина!» Он, убегая, кричит: «Да, да, именно чужими, сколько я сам могу? А вы много можете, за штуку фунтов друг друга перережете, лохосранцы. Плохо, очень плохо, неубедительно меня обижаешь, давай, давай, проснись, Борух, ну что же ты…» – и остановился. И догнал я его наконец.

Смотрю сверху вниз, и он пытливо – снизу вверх.

Хочу вмазать, а рука не поднимается, всё-таки он – хозяин дома, я – врач. Он и говорит: «Слабак ты, импотент, не можешь, ничего не можешь, и весь советский народ такой, трусоватый. Плохо ты меня ругаешь, скучно мне с тобой, – и опять побежал, а перед тем попросил: – Ну хотя бы обзови меня жидовской мордой!» Я за ним в бешенстве: «Нет, Боря, не дождёшься. Не проси, не могу, я русский интернационалист, империалист, мне нельзя до этого опускаться. Скажу только, что позорный ты человек! Вот академики Зельдович, Харитон, Гуревич, который МИГи делал, физик Абрам Иоффе, несть числа… Сколько они пользы Отечеству принесли, а ты – только вред». Он: «Нет, не больно, не смешно, они в другой исторической обстановке жили, а сейчас были бы как я… Не можешь, не можешь за живое зацепить». Я: «Ведь ты вчера ещё ногой двери в Кремле открывал, а в итоге в лондонской заднице сидишь, ты – позор библейского народа, Каин ты, Боря, тебя презирает всё прогрессивное человечество!» Он вдруг обрадовался, остановился и захохотал: «Каин, вот хорошо, теплее, молодец, давай то же самое, только голосом Путина исполни!»

Ну я исполнил, потом продолжил, наступая на самую больную его мозоль, уже своим голосом: «Ну как же тебя, полудурка, развели. Тебя и Гуся, друга твоего лапчатого. Думали, умнее всех на свете? Хрена! И кто развёл? Мальчишка, паренёк из подворотни, которого ты же только что в президенты толкнул, ну не дурила ты после всего этого? Не лопух?» Он кивает, растерянно улыбаясь, соглашается: «Да, да, лопух». «Народ ему наш не нравится, а твой каков? Ромка твой? Ты его из грязи вытащил, за ручку в Кремль привёл, а он тебя же при первой возможности кинул и обкорнал, как липку. Знаешь почему?» – «Почему, почему?» – сверкая глазами, спрашивает Бэзэ, садясь в кресло.

«Ты знаешь ответ… – я сделал большую паузу и вдарил, чтобы он не встал. – Потому что ты дебил!» Он застыл, как будто ему в поясницу что-то вступило, и… опустился на сиденье изнемождённо: «Вот хорошо, вот сейчас хорошо сказал, молодец. Ведь можешь, когда захочешь. Спасибо, тронул, Борух, достал, пошёл вон, давай на посошок…»

Но я обратил внимание, что после каждого моего визита, всей этой нервной беготни и выпивки я очень плохо себя чувствовал. Физически истощённо, натурально страдал, и отнюдь не только с похмелья… Сейчас отойду несколько в сторону, можно?

– Идите.

– Костя, ответьте на вопрос. Что с маленьким человеком делают внезапные большие деньги? Правильно, разрушают, примеров тому тьма. Мне Бэзэ говорил это, сокрушаясь о судьбе Влада Листьева, я ему удивлённо: «А разве не ты его замочил?» Он мне: «А на хрена? На хрена мне? Только что выдвинул его на гендира канала ОРТ, и сразу мочить? Непродуктивно!» Вы знаете, Костя, я ему поверил, он прямого отношения к этой смерти не имел, но каких-то усилий, чтобы предотвратить возможное несчастье, не предпринял. Мог, но не захотел. Кто-то из своих замочил…

Да, а если человек не маленький? А Бэзэ не маленький, хотя бы потому что на самом деле бесстрашный. А если деньги не внезапные, а завоёванные в изнурительной кровавой борьбе с другими такими же отмороженными псами? А если не большие, а громадные деньги? И, значит, огромная власть?

Человек преображается. Вот объясните, зачем я ему был нужен? Для подзарядки ненавистью? Нет. Будете смеяться, он хотел создать новую политическую партию. Отчаянную, антиолигархическую, чтобы круче любой коммунистической, чтобы все говорили бы то, что я на него вываливал, чтобы могли зажечь народ! И в решающий момент пойти до конца и свергнуть «кровавый режим». Готовил он меня для этой великой миссии, натаскивал. Биография моя, внешность, умение сказануть – всё это ему нравилось. Только фамилия не нравилась, хотя и это он обещал очень хорошо повернуть: Абрамович, да не тот! И именно на этом пиар строить… Но чем дальше, тем хуже я после бесед с ним себя чувствовал. И стал его избегать.

– Избегать? – откровенно не поверил Костя. – Извините, это совсем уже хлестаковщина какая-то, – вы, часом, английскую королеву не избегали?

– А вы у Серёжи Доренко спросите, хлестаковщина это или нет? Вот объясните: почему Бэзэ так продвигал, приближал и поощрял красавцев: Листьева, Доренко, Невзорова, Лупанова и других? Ну не для того же в самом деле, чтобы долларовой котлетой их насиловать, как некоторые считают? Ведь все, кто к нему близко подходили, уже сгнили. В прямом или переносном смысле. То есть они есть, но их нет. Он высасывал из них мозг (что важно, спинной), у этих красивых, высоких маленьких людей. Душу их конвертировал и присваивал, теперь они без неё маются… А почему вы спросили про Елизавету Георгиевну и наши с нею отношения? – серьёзно вдруг поинтересовался педиатр и добавил тоже очень серьёзно: – Я её не избегал…

Костя побледнел, предчувствуя, что сейчас услышит что-то невообразимо наглое, но похожее на правду.

– Просто так, подумал, что если вы с Березовским на «ты», то и королеву Великобритании могли знать.

– Я знал её, – после большой паузы тихо сказал педиатр, – но ничего не скажу, не просите… Её я очень уважал…

Костя захохотал было, но осёкся.

– Правда знали? – простодушно спросил он.

– Нет, что вы, я пошутил. Просто уважал, как уважают квалифицированного врага, – загадочно улыбаясь, снял тему педиатр, – а вот Романа Аркадьевича знавал и тоже избегал. Меня пригласили его младшую дочку посмотреть, забыл, как зовут девочку… Маша, Саша? Посмотрел, никаких разногласий с их семейным доктором, помню, у меня не было. Потом папаша выразил желание со мной переговорить. Переговорил, после чего я и его стал избегать. Он круче Бэзэ… Потом как-нибудь расскажу – почему. Не потому, что он хуже или лучше, нет, в этих энергетических средах никакие нравственные категории уже не действуют… Человек в них видоизменяется, переходит в другое качество, как металл при высоких температурах. Сверхтекучесть образуется. Вы – физик по образованию, должны меня понять.

– Откуда вы знаете, что я физик?

– Вы мне сами сказали, наверное, забыли…

Пока Костя вспоминал, когда он проболтался педиатру про Физтех, тот продолжал.

– Что-то типа сверхтекучести… Его уже как будто и нет, вообще человека нет, хотя всё есть: мозги, печень, вечно виноватая улыбка, пять детей, пятнадцать миллиардов, «Челси», Чукотка, яхты… Всё это есть, но человека нет. Вместо него, точнее вместе с ним, что-то вроде источника радиоактивного излучения. Его не чувствуешь, но все рядом с ним, кто таких же изотопов или иммунитета к ним не имеют, медленно умирают… Чтобы жить в тех сферах, в которых я чуток потолкался, надо, чтобы в тебе начисто отсутствовал элемент совка, совка в моём понимании. То есть в мозгах не должно быть ни одной атавистической извилины, отвечающей за Пушкина… Ни одной. Они до последней капли должны быть из человека выдавлены, иначе каюк вам там. С другой стороны, если наперекор всему вводить в них по капле Чехова с Достоевским, то каюк как раз им. Идёт гражданская война, Костя. Кто кого? Они напряжённо ждут, когда вымрут все, кто помнят Гагарина, «Пионерскую зорьку», «Капитанскую дочку», театр на Таганке, клуб медработников на Герцена, Дом актера на Пушкинской… Дождутся?

– Я тоже помню «Пионерскую зорьку», – вдруг признался Костя.

– Вот и я так считаю: не дождутся… Что-то я очень далеко отклонился от темы… Сейчас продолжу. На чём я остановился?

– На «Зорьке», – безвольно подсказал Костя.

– Нет.

– На гражданской войне?

9. Салат «Дружба народов»

– Нет, на приятном чём-то. Сейчас… – педиатр встал, походил, как профессор на лекции, потирая лоб большим и указательным пальцами правой руки, так что они сходились в щепотку, морща кожу на лбу, и расходились, наоборот, убирая морщины, заглянул в коляску к малышу, одобрительно крякнул: М-да! Вы праздники любите? И я раньше, когда моя жизнь ещё не стала сплошным праздником, очень любил, я был хлебосольным, готовить очень любил. И умел… А больше всего не саму пьянку предпочитал, а приготовление к ней. Кроме того, на том юбилейном комсомольском мероприятии курировать меню второго дня, как опытному похметологу, доверили мне. Большая честь, и я её не уронил… Так вот, ночевавшие в замке собрались к ланчу более узким, как я уже сказал, кругом, а тут опять – родные, до слёз трогающие варианты – извините, не могу отказаться от удовольствия перечисления, так хорошо всё это вспомнить. Позволю себе вступить в соревнование с Гольдентруппом.

Итак, холодное пиво «Жигулёвское», «Двойное Золотое», которое тогда только в театрах и консерватории продавалось, тоже чуть горьковатое «Московское», сладковатое «Рижское» светлое и разливное, как в столешниковской «Яме», только неразбавленное, конечно, с копчёной жирной астраханской рыбкой, дальневосточными крабами и донскими раками…

Домашние разносолы: хрустящие, впитавшие крепость хрена и горького перца солёные огурчики, яблочки мочёные пахучие, острые маринованные молдавские патиссоны, помидоры огромные кубанские мясистые, но и солёные зелёные тоже, жирные перцы болгарские, сладкий лук ялтинский, дыни-торпеды узбекские, арбузы астраханские, которые чуть тронь ножом – они сами с треском разламываются и брызжут мякотью своей, и семечки разлетаются, белые и прочие грибы, отборные, муромские, в естественном чесночном маринаде с гвоздикой, вишенными, дубовыми, смородиновыми листьями и укропом душистым, но и соленые чёрные грузди, крепкие, нежно-лиловые – вкуснее ничего нет… Ну при чём здесь шампиньоны, выращенные в чёрт знает каком европейском навозе?

А рыжиков, маслят, лисичек, козлят, волнушек, опятушек разноприготовленных не хотите ли? Хотим. И они были…

Также натуральный студень с горчицей и хреном домашними и, конечно, армянский брат нашего холодного – кипящий хаш, острейшая аджика абхазская и множество других сладостно-горьких приправ и кавказских соусов, солянка сборная ленинградская, горячий борщ украинский, изумительный холодный белорусский свекольник с хреном, постная сергиевопосадская окрошка, бурдюки мутно-белого калмыцкого кумыса…

Сочные шашлыки по-карски, чудесный форшмак одесский, жареная барабулька сочинская, морс архангельский в широчайшем ассортименте, медовуха монастырская и… чайный гриб, кисло-сладкий, русский, японского происхождения.

Ну и липовые туески: с крупным крыжовником, чёрной, белой и красной смородиной, земляникой лесной, черникой, ежевикой сладчайшей, черноплодкой вяжущей, морошкой кислющей, и яблоками антоновскими, золотом светящимися, и грушами мичуринскими, абсолютно прозрачными, инжиром свежим, азербайджанским, в общем, всем, простите, вплоть до фейхоа…

Вот она, советская кулинарная дружба народов…

Вкусно? – спросил педиатр, глотнув своей бурды.

– Вкусно, – согласился Костя, сглотнув слюну. А тут и малыш голос подал, Костя, продолжая слушать, дал ему, как приказывала жена, бутылочку на этот раз со смесью.

10. Гений

А педиатр продолжал вдохновенно шаманить.

– Тихо для отходняка звучала современная россиянская музычка, – шаманил педиатр. – Газманова:

«Ты стала украшением стола, тебя как рыбу к пиву подают…», «А тому ли я дала…» группы «Фабрика», «Гоп-стоп, мы подошли из-за угла…» Розенбаума…

Нет, виски, «Хеннесси» и прочие рейнвейны – всё это тоже было, но лучше нашего грузинского «Боржома» или ординарного русского рассола ничто не оттягивает… Кто-то всё никак не мог проблеваться, не без этого, но к вечеру все как один – огурцом, просветлённо-пьяные, мыслями о родине озабоченные. Тем, как бы ещё чего-то для неё сделать полезного, чтобы и себе, и людям, и ей что-то осталось, чтобы бунтовать не вздумала…

Переживали, что в следующий комсомольский юбилей так «отдуплиться» уже не придётся, – затянули:

«А годы летят, наши годы, как птицы, летят, и некогда нам оглянуться назад, не созданы мы для лёгких путей, и эта повадка у наших детей…» Появилась гитара. Яйцеголовый Лебедько пел изумительным тенором. Ему бы артистом стать, сделал бы карьеру не хуже Вадима Козина…

– Ага, и кончил её в Магадане, – встрял Костя.

– Знаете, как у нас в институте называли того, кто придирается? Придирастом, не будьте им, Костя… Обходя столики, обращаясь к своей шикарной шоколадной подруге и всем дамам, Лебедько пел: «Счастье моё я нашёл в нашей встрече с тобой, всё для тебя, и любовь, и мечты…» На женщин его пронзительно-сладкий лирический тенор действовал моментально и сногсшибательно, он проникал в самое оно, то есть резонировал с самыми секретными женскими железами. Голос – как будто из раннего сказочного детства, когда ещё никаких битлов и низкопоклонства перед Западом не было. Видно было, что поёт он с наслаждением, что это единственное в жизни, что ему на самом деле нравится, – исторгать сладкозвучную воздушную патоку.

Я не специалист в вокале, но слушал и изумлялся парадоксу: таким даром человек обладает, а на жизнь зарабатывает крючкотворством и пиартехнологиями. Как объяснить этот эффект? Голос звенел, и вокруг как будто светлее становилось. Как будто воздух чище, как будто ионизация происходила. В атмосфере и душах. Вот, Костя, гадом буду, совсем не собирался хвалить эту сволочь, а вспомнил и опять расчувствовался. Потом он выпевал более поздний, посткомсомольский репертуар: «Под небом голубым есть город золотой…», конечно, много окуджавского: «Простите пехоте…», «В синей маечке-футболочке комсомолочка идёт…» и в заключение на бис и навзрыд: «Где-нибудь на остановке конечной скажешь спасибо и этой судьбе…» Клянусь, я не ожидал на «конечной остановке» этой двухдневной вакханалии такого, не побоюсь этого слова, художественного беспредела. Действительно, по-своему великий артист – это самое неожиданное впечатление с того юбилея. Ну вы видели же его по телевизору: как политолог он такой же прохиндей, как все остальные, но в нём воистину умер великий артист, а вы говорите: гений и злодейство…

– Я ничего не говорил про гения и злодейство, – ворчливо отозвался Костя.

– А я говорил и говорю, он – гений, и это главное потрясение. Он всех своих прожжённых коллег до истинного катарсиса довёл. Песни в исполнении этого сладчайшего из всех медовых теноров, особенно последняя, звучали так необычно, да, вроде абсолютно саморазоблачительно, да, предельно пошло, но трогали они не только секретные железы женщин, но и слёзные у мужчин. До их полумёртвых душ долетало что-то допотопное, первобытное – такая щемяще-сладостная, предательская тоска изливалась… Гольдентрупп плакал, руки целовал тенору, говорил: «Спасибо, спасибо, то-то-варищ му-му-мужчина… – потом просто начал захлёбываться в рыданиях. – Жа-алко, как жалко…»

Его спрашивают: «Кондрик, чего тебе жалко?» Он плачет: «Ро-ро-родину нашу, сво-сво-сволочи мы…» – так искренно рыдал, аж в истерике забился, то есть не окончательный он мерзавец, не окончательный… Но как только нервный срыв случился у Лупанова, как будто прорвало и всю аудиторию. Разрыдались бывшие функционеры, и я, признаться, тоже не сдержался, всплакнул вместе со всеми. Этот массовый психоз с катарсисом в финале был, возможно, запланированным и даже традиционным для подобных камланий, чтобы, умывшись горькими слезами, гости с подчищенной совестью могли эффективно вернуться к своей противоправной деятельности.

И вот что я хочу сказать, Костя, завершая эту тему…

Про предательство… Цеховики, воры в законе, просто ловкие, на всё способные люди, бывшие и будущие эмигранты, диссиденты – не предатели, они не клялись Родину любить-защищать – хрен с ними, а вот эти бывшие бойцы идеологического фронта – клятвопреступники, христопродавцы, и нет им прощения во веки веков, так я считаю…

– Вы… – не сразу откликнулся Костя. – Вы, Борис Аркадьевич, как я смотрю, не только изысканный эротоман, выдающийся Ираклий и редкостный Молоховец, но и… пламенный реакционер (это яркое самоопределение Костя услышал от одного из гостей эфира).

– Не скрою, – удивив Костю гневно побелевшими глазами, сказал педиатр, – реакционен. Я бы и смертную казнь вернул. Набросать списочек, кого в первую очередь шлёпнуть надо? Лично бы не смог, прав тёзка, но команду бы отдал с удовольствием. Публично, у кремлёвской стены, на глазах у многотысячной демонстрации с транспарантами «Раздави гадину!» пару бы расстрелов санкционировал. За предательство национальных интересов, за разграбление родины, продажность, жадность, головотяпство и трусость! К высшей мере наказания! Приговор привести в исполнение! Цельсь! Пли!..

А среди тех, кто недвижимости за рубежом больше чем на 10 миллионов евро имеет, децимацию бы примерную устроил, как Троцкий в Красной Армии. Сразу бы шобла охолонулась, и народ вздохнул, хоть какая-то надежда на справедливость появилась бы… Так набросать списочек?

– Не надо, и так с ваших слов ясно… Но браво, браво, я не ожидал, гоголь-моголь какой-то, никак не ожидал… – Костя встал и тихо, но искренно похлопал педиатру.

– Мерси, – Абрамович поклонился. – Но нет, нет.

Уточню, до конца бы дела не довёл, в последний момент бы простил, амнистию бы объявил, в самый последний момент, прав Бэзэ, слаб, слаб русский человек, жалостлив…

11. Акт гомофобии

Всё, концерт окончен? Костя проверил малыша, ангел спал. Уточки стали выбираться на берег. Педиатр похлопал птицам в ладоши, почему-то по-испански, как будто сейчас начнёт фламенко отстукивать, и утки опять в страхе разлетелись.

– Борис Аркадьевич, – Косте действительно было интересно, – вы сказали, что бывали и на других «раутах», уже назвали некоторых знаменитых фигурантов…

– Да, говорил, и бывал, и называл, – согласился педиатр, – но, извините, не могу о них долго распинаться, клятву давал Гиппократа, а также подписку о неразглашении. После беседы, например, с одним уже упомянутым любителем игры в футбол меня пригласили в переговорную комнату, а там – четыре вкрадчивых человека незаметной наружности, и все похожи на Владимира Владимировича. Включая меня. На какого? Два – на Познера, два – на Путина, а я, понятное дело, на Маяковского. Они взяли у меня трёхчасовое перекрёстное интервью, после которого я, наученный горьким опытом, опять был готов всё-всё подписать. И убедительно попросили, чтобы ничего, ни-че-го из того, что я увидел или услышал в этом доме, не вышло наружу, иначе… В общем, понятно. А что я там услышал? Да ничего! Роман Аркадьевич – полная противоположность Бэзэ. Прослышал, что я к последнему что-то зачастил, и решил на однофамильца посмотреть: что за фрукт такой? Сидит и смотрит в ноутбук, говорит тихо либо ничего не говорит, на лице – кривая полуулыбка, но не виноватая, как обычно, а как будто виноват я, но в чём? Помолчали минут сорок. Я стал задрёмывать, и тогда он… Нет, всё! И так я вам слишком много лишнего наболтал…

Был личным детским врачом у одного олигарха, личным – у другого, а потом стал лишним, извините за выражение, в Англии человеком. Одно скажу маленьких людей большие деньги разрушают, а большие люди с большими деньгами разрушают… Нет, не скажу, подписку давал… Хотя про наше молодое поколение могу.

– Какое молодое поколение?

– Поколение детей. В том же рыцарском зале присутствовал раз на дне рождения Антоши, сына хозяина дома, отца моего подшефного младенца. Впечатление, доложу я вам, более грустное, чем описанные комсомольские бдения. Те хоть знали такие слова, как совесть, справедливость, доверие, солидарность, любовь к родине, дружба народов, коллективизм, взаимовыручка. Эти говорили между собой только по-английски, то есть на хорошем английском. И только о деньгах, модной музыке и сексе. Атмосфера паба, пили пиво и смотрели футбол. Играл «Манчестер Юнайтед» не помню с кем… Среди них был один парень, который прилетел в Лондон недавно, над его английским они потешались, над внешним видом издевались. Простой парень, сибиряк. Он сказал тост по-русски: такой обычный хороший поздравительный тост. Типа я познакомился с Антоном много лет назад, то есть нас родители в детском саду познакомили, желаю ему здоровья и счастья!.. А у него папаша как раз из того самого академгородка, где Алексей Иванович когда-то секретарствовал, и папаша этот – настоящий учёный, доктор наук не по партийной линии, а по физической химии. И вот у него талантливый сынок подрос, тоже физик-химик, его прислали на стажировку в британскую лабораторию чуть ли не Резерфорда. И Антона попросили по старой дружбе ввести его в свет, или, как сейчас говорят, в русскоязычную тусовку. Чтобы он совсем уж валенком в Лондоне себя не чувствовал.

Нет, Антон вёл себя нормально, но остальные над парнем посмеивались: и, повторяю, над его плохим английским, и над его сибирским говором по-русски, и над его растерянностью в чужой стране и в чуждой среде. Он их стиль жизни не понимал в принципе, а они его тихо презирали, так как между прочим выяснилось, что у его отца нет миллиарда даже в рублях. У него и миллиона не было. Один из приглашённых на день рождения англичан – смуглый такой парень, похожий на пакистанца, которых здесь много, но со звонкой графской британской фамилией – стал его как будто защищать, беседовать с ним, поддерживать, обнимать и уводить из зала. Сын сибирского академика через некоторое после ухода время вернулся весь белый, и сказал мне, что дал англичанину в морду, потому что тот делал то, что у них в Новосибирске ещё не очень принято, полез к нему с поцелуями и в штаны. Я ему: молчок про это, ты его не бил, ничего не знаешь, ничего не видел. Вскоре появляется и этот коричневый граф с рассечённой бровью и заявляет, указывая на нашего юного физхимика, что он этого дикаря посадит. И кроме шуток набирает номер на мобильном телефоне. Все бросились его отговаривать: зачем полиция в день рождения? Он ни в какую, говорит, что дикарь его оскорбил, совершил над ним акт гомофобии. В общем, грозит, шантажирует, фак ю да фак ю. И вот что меня удивило – я опять про предательство, которое стало нашей национальной идеей, – юные соотечественники смотрели на физхимика с ненавистью. Как будто он больше всех виноват в испорченном вечере и предстоящем судебном разбирательстве. И требуют, чтобы тот извинился перед этим цветным геем, у которого в данной ситуации море возможностей испортить жизнь всем присутствующим, а не только кругом виноватому физхимику, дремучему совку, лоху и гомофобу. То есть давят на него: делай что хочешь, но заминай скандал с этим ни в чем не повинным гражданином Соединённого королевства, так как у него все права, он – сплошное меньшинство: граф, гей, цветной и, кажется, ещё и инвалид. Закон будет на его стороне. Сибиряк – в шоке. Ему натурально срок грозит. Что делать?

Я сладко улыбаюсь Дэну – видите, имя этого коричневого голубчика вспомнил – и говорю ему, что он очень хорошенький и что я – врач, что ему срочно нужна медицинская помощь. И очень, повторяю, сладко улыбаюсь. Антон, сын Алексея Ивановича, благодетеля моего, обомлел, он никогда меня таким не видел. Я и сам от себя обомлел – беру ласково у этого Дэна из рук телефончик, а его под ручку и увожу в смотровую, то есть в мой кабинетик. Как бы ему объяснить, чтобы он понял?.. Нежно обрабатываю его рассечённую бровь, бланш под глазом; челюсть, ребра оказались целыми, однако гематомы по всему телу – видно, что сибиряк-то со страху его от души уделал – сажать есть за что. Начинаю разговаривать. Тоже предельно нежно. Выкладываю между тем на стол инструменты, которые предназначены для срочного хирургического вмешательства, глажу их и перебираю, отличные немецкие скальпели, ланцеты, хирургические ножницы, зажимы. Ещё на нервной почве протезы свои изо рта вынул и в стаканчик с водой определил… Он смотрит на всё это и потеет. Вдруг говорит, что очень писать хочет и хочет выйти. Я ему даю утку: типа ссы здесь – дверь-то я на ключ запер. Он смотрит на меня, на хирургические ножницы, на протезы мои – они ему особенно, наверное, понравились, и головой мотает: типа потерплю. Но чувствует по нарастающей, что его здесь не только лечить будут…

Я ему объясняю, что народ мы покуда действительно дикий, медведи по улицам ходят, водку бочками пьют, к Европе ещё не совсем готовы. У нас – свои отсталые традиции: крестные ходы, то-сё, прежде чем в любви объясняться и в трусы лезть, нужно познакомиться поближе с человеком, подружить какое-то время: в кабак, в театр, на футбол сводить. Спросить: нет ли у него уже кого-то? И только тогда уже можно приставать. Ну дикари такие, понимаешь? Так что надо понять и простить. Тем более что у молодого человека есть старший товарищ, которого эта ситуация задела за живое. Тут я особенно сладко улыбнулся, намекая на себя. Он что-то наконец понял и сказал чистосердечно, что прощает, понимает, ноу проблем и просит в ответ и его понять. Я говорю ему по-английски: шит, фак ю, точно ли? Отвечаешь? А тем временем ласково, широко, по-русски улыбаюсь, он в ужасе от меня отворачивается, дрожит: ноу проблем, – опять клянётся и говорит, что писать очень хочет. Я глажу его по голове, чтобы удостовериться, что сдержит слово. Он падает на колени: только не надо со мной ничего делать, говорит, я ещё очень молодой, я жить хочу, всё, что хотите, сделаю… Ладно, говорю, я не злопамятный, ступай. А он уже встать не может, не верит, плачет, знает, как их брат в ревности изощрённо-жесток бывает. Мне даже жалко его стало, он быстро-быстро рассказал мне всю свою жизнь, трудную, надо сказать, если не врал. Бастард он, сын родовитого английского дипломата и дочери раджи, рос в Калькутте; у матери он – один, там это редкость. В школе ребята над ним издевались, потому что он не такой, как все. В пятнадцать лет не выдержал и рванул в Лондон искать отца. Пока до него добрался, много чего случилось, обманывали его, скитался, голодал, потом наконец встретился ему добрый человек, который его понял, потом другой, тот не только понял, но и помог выйти на отца, который долго его не признавал. Но признал. А главное, он перманентно страдает от одиночества: деньги и всё теперь есть, но любви нет… Рыдает, заглядывает в глаза, вылитый Джонни Депп, только коричневый, руки тянет ко мне, молит, чтобы и я его понял и простил.

Врал, не врал, но он меня растрогал. Я даже расчувствовался. От греха подальше помог ему добраться до ближнего сортира, он просил не оставлять его, но я отбился: сам, мол, давай. И возвращаюсь в коллектив. А там, как сейчас помню, телекинотеатр во всю стену повторяет, как Уэйн Руни гол забил, очень красивый проход, всех защитников обвёл подлец и мощно пробил мимо вратаря, а если бы во вратаря попал, то плохо бы ему было. Все радовались этому голу, а когда я вошёл, перестали радоваться. Засовестились. Я успокоил: полный, говорю, порядок. Подзываю физхимика, делаю ему на русском языке втык, основная мысль которого заключалась в том, что нечего тебе, дикарь, в этих кругах вращаться, ничему хорошему тебя эти джентльмены не научат, сейчас же вали отсюдова и водись только с коллегами-физхимиками, такими же дикарями, как ты, тогда, может, толк будет. То есть я его как бы примерно наказал и с позором выгнал.

И никаких последствий для сибиряка не последовало. Последовали для меня.

Визу отказались продлить. Без объяснения причин.

То ли Дэн этот всё-таки не простил мне вынужденной исповеди в смотровой и наябедничал кому-то в палате лордов. То ли кто из завистников-педиатров расстарался или ещё что-то, но кончилась моя лондонская гастроль. Так-то.

Не стал я лидером политической партии. На пустяке засыпался. На человечности.

Мерзость всё это… Ей-богу, лучше про ягодку смородины в анютиных глазках… Ту, которую я недоцеловал. Да, недоцеловал… И про другие прелести и предательства моей быстропротекшей жизни…

Педиатр умолк.

Костя не сразу смахнул британское наваждение и вернулся в будни сетуньской поймы, увидел, что по-прежнему плещет у коряг вода, утки уплыли к другому берегу, где бабушка учила внучку их кормить, с поля гольф-клуба слышалась деловая иностранная речь…

Он, конечно, никак не ожидал, что в заштатном районном педиатре может обнаружиться такое море дури, чувств, политических прозрений, демагогии и доброты. Кто он? Неужели правду рассказывает импровизатор? Ну про личную-то жизнь вроде не врёт, это было бы совсем бессовестно, а бессовестным назвать Бориса Аркадьевича было никак нельзя. Бессовестным скорее был Костя. Нет, из-за такого радиостанцию сразу прикроют. Или не прикроют?

А педиатр как ни в чём не бывало продолжил.

– Так вот Иуда, дружок-то мой, муж Бэлкин… Жизнь у него не сложилась. Убили его, после катастрофы 91-го возвысился до председателя совета директоров фирмы по поставкам медоборудования, президентом которой стал папаша Бэлки. Жили они хорошо, чисто для себя, с детьми не торопились, и как тут про детей думать, когда вжик-вжик – как щуки во время жора, миллиарды в руки плывут. Грохнули его в 95-м, взорвали вместе с ни в чём не повинным личным шофёром. И осталась Бэлка со своими анютиными глазками одна-одинёшенька…

– А откуда вы это знаете, Борис Аркадьевич?

– Так она после смерти мужа звонить мне стала, и сейчас звонит… Очень огорчает, стала почти как я… Выпивает… Московскую квартиру продала, живёт на даче, говорит, что всё ещё любит, зовёт к себе садовником, но как я маму оставлю?..

А тогда я был потрясён предательством друга. Разве это не предательство, хотя он меня уверял, что это, наоборот, акт дружеского участия, спас меня от неверного шага. А ведь и вправду спас… Зря я его бил и чуть не убил тогда. Ведь он собой пожертвовал, я-то живу, слава богу, а он где? Повторяю, это горестное обстоятельство помогло мне, обозлённому, завершить работу, которая много для меня тогда значила. Завершал я её, понятное дело, один. Учёба, работа меня не предавали. Я увлёкся некоторыми специфическими проблемами послеродового выхаживания, ну вам не обязательно знать специальные термины, у вас малыш что надо… Да, там оказалось столько закавык, разгадка которых спасла бы многих. И закавыки множатся. Остановлен естественный отбор, который до ХХ века действовал, но это другая тема…

Пропадал всё свободное от учёбы время на практике в родильных домах, много чего там увидел важного, прекрасного и мерзкого. Цинизмом напитался, и профессиональным, и обычным… Повзрослел, в личном плане жил кое-как, кое с кем, вот именно для здоровья, удержу мне порой не было… О семейной жизни не задумывался, нет, конечно, думал…

– А сейчас думаете? – прервал Костя педиатра, полагая, что он вполне имеет основания думать…

Педиатр усмехнулся, поболтал перед Костей остатками питья в бутылке, дескать, где уж нам уж, жизнь выпита почти вся, дно видно, но потом продолжил:

– Э, нет, вот вы меня так замечательно слушаете, и я как будто оживаю и думать начинаю: может быть, я ещё не совсем того, а? Сгожусь на что-то Родине!.. – спросил он с надеждой. И улыбнулся совершенно очаровательно, к сожалению, наполовину беззубым ртом.

– Почему нет? Жизнь только начинается. Вроде с рождения сразу кончаться начинает, но на самом деле каждый день, каждую минуту только начинается… До самого смертного часа… – уверенно ответил Костя.

Развёл-таки его на философию эротоман-реакцио-нер-ираклий.

– Да, главное – впереди. Это когда я уже предавать начал, и поплатился по полной, и до сих пор плачу… И вот… мать честная… – он вдруг притормозил и перешёл на шёпот, – смотрите-ка, Абба, чистая Абба…

12. Бегунья

Внезапная перестройка педиатра свидетельствовала о том, что он ещё не потерян для светского общества. На противоположном берегу появилась бегущая девушка… Ну бегунья и бегунья, мало ли их для здоровья бегает. Завидев бегунью ещё у левого моста, педиатр её встретил юрким взглядом и проводил восхищённым. Она обратила на себя внимание тем, что ни джоггершей, ни спортсменкой явно не была. Спортсменки такими не бывают. Во-первых, они не бегают с такими собаками, а эту сопровождала собачонка неизвестной ни Борису Аркадьевичу, ни Косте породы. Просто маленькая дворняжка, впрочем, может быть, и не дворняжка, но с виду такая простая и милая, что скорее всего дворняжка… Во-вторых, когда бежит спортсменка или джоггерша, то видно, что она бежит по делу, у них ничего лишнего нет, сплошные мышцы, здесь же лишнее было всё, и жило оно какой-то своей, совсем не спортивной жизнью, останавливало внимание, приковывало к себе взгляд. В коротких шортах и маечке, трогательная именно своим неспортивным поведением – неспортивны были её телодвижения, но женственны так, что на помолодевшем лице Бориса Аркадьевича все морщины разгладились…

– Ей не по гаревым дорожкам, не по набережной Сетуни, а по волнам бежать… Да, по волнам моей памяти… Абба… – шептал педиатр, – блондинка из «Аббы», помните, как она на «Евровидении» спиной поворачивалась, пела «Ватерлоо», плавно поводила этим местом и пела… Колдунья из фильма Бергмана, помните?

– Не помню, – как-то неожиданно строго откликнулся Костя, потом посмотрел на часы и вдруг заторопился. – Извините, Борис Аркадьевич, чуть не забыл! Я на пару минуток оставлю у вас колясочку, вы присмотрите за маленьким, обязательно мне всё-всё дорасскажите, безумно интересно, я никак не ожидал, особенно, извините, про Кондрата Эдуардовича Лупанова и про других – никак не ожидал таких подробностей… А мне буквально на пять минуток нужно отлучиться, с коляской я не успею…

– Пожалуйста, до самого интересного ещё далеко… – несколько обескураженно согласился доктор, – чего вам этот Кондрик сдался, вульгарис, говнюк обыкновенный и писатель хреновый, дундук самовлюблённый, как и почти все нынешние…

Борис Аркадьевич остался один на один со своими воспоминаниями, «пепси-колой» и Костиной коляской. Вынужденный прервать свой монолог на самом взлёте, он не находил себе места, встал, прошёлся, попытался даже пробежаться вокруг коляски, сделал несколько физкультурных движений, похрустел позвонками, даже присел и подпрыгнул пару раз. Вот что значит, когда человеку есть куда пойти, с кем поделиться наболевшим, а то лежит оно без дела на дне души, саднит, разлагается и травит организм. Какой замечательный этот Костя. А говорят, не осталось на Руси хороших людей среди молодёжи. Есть, всё есть, как бы ни удручали международная обстановка и правящая клика. И воздух какой, и какое небо! И храм на горе, и стаи уток на речке, и ласточки в небе, и колдуньи шныряют сказочные, и всё это совершенно бесплатно. Бесценно…

Прошло минут десять, Борис Аркадьевич допил то, что оставалось в баклажке, и положил её в свою сумку. Стал было читать «Раменки», но не смог, выбросил в урну. Через двадцать минут начал беспокоиться. А тут ещё младенец в коляске захныкал, потом отчаянно заревел и завертелся, пришлось дать ему водички из заготовленной мамой бутылочки, которую тот с жадностью, свойственной здоровым детям, моментально высосал. И принялся было опять орать, видимо, прося ещё, но Борис Аркадьевич немного поговорил с ним по-свойски и соской успокоил…

Куда рванул молодой папаша? Полчаса его нет. Странно. Борис Аркадьевич вынужден был собрать пожитки, сняться с места и двинуться с коляской в том направлении, куда удалился отец младенца. Миновал крутой излом Сетуни, и взволнованному педиатру открылась картинка, тронувшая старика не менее, чем Божий мир вокруг и страстные воспоминания об ошибках молодости и людской подлости. Надо же, опять бегунья на противоположном берегу, но теперь она не бежала, а сидела, прикрыв рукой лицо, точнее, не сидела, а полулежала, живописно закинув свои чудные ноги на спинку скамьи, как будто они очень устали и нужно было им дать отдохнуть, отдышаться, чтоб кровь от кроссовок к шортам притекла. Под ними, свернувшись клубочком, дремала её собачонка. Странно. Красиво, но очень странно, ну и чего она пробежала, триста-то метров всего? Но возлежала. Прелестно, но как-то совсем неуместно, тут таджики с тачками ходят, «лолиты» всякие шибздиков погоняют, а она лежит себе безмятежно… Волшебная картинка – отдыхающая нимфа. И шортики и майка у неё были цвета весны, когда почки на ветках деревьев только-только полопались и ещё так далеко до «взрослой» распущенности июля, – прозрачно-бежевого цвета. Из какого именно нежно-махрового материала – Борис Аркадьевич не разглядел. Распалённый своими воспоминаниями и обеспокоенный отсутствием собеседника, он осмелел настолько, что хотел спросить девушку – речка-то на изгибе узкая, кричать не надо, – не видела ли она высокого красивого блондина в серых джинсах и белой майке с надписью Back in USSR, но… не решился её тревожить. Еще с минутку постоял, подивился на живую метафору блаженной женственности и двинулся к тому железному мосту, что вёл к большому круглому дому. Про дом этот говорили, что строили его в 70-х для наших дипломатов, но они отказывались в нём селиться, так как из диаметрально противоположных окон в бинокль отлично просматривались их квартиры, а жить с наглухо зашторенными окнами им ещё за границей надоело. Гораздо более правдивая версия такая: круглые дома строили в Москве к Олимпиаде 80 года, чтобы поселить там олимпийцев, хотелось иметь пять колец на карте Москвы, построили только два, второй недалеко, в Матвеевском…

До моста педиатр не дошёл, так как молодой папаша с извиняющейся улыбкой уже спешил ему навстречу. Ах, как Борис Аркадьевич обрадовался появлению Кости! Тот объяснил слишком долгую отлучку тем, что у него была здесь недалеко у круглого дома назначена деловая встреча с коллегой, о которой он, слава Богу, вовремя вспомнил: «Простите, что она несколько затянулась…» Судя по всему, встреча была очень важной, так как Костя стал каким-то другим – видимо, всё ещё погружённым в обсуждённые на ней проблемы – несколько заторможенным, отвлечённо как-то улыбающимся. А почему нельзя было обсудить всё по телефону? Значит – нельзя. Не спрашивать же.

Борис Аркадьевич хотел «угостить» Костю лицезрением отдыхавшей у ручья нимфы, но вот досада, на скамейке её уже не было – она трусила в конце набережной мелкой побежечкой, трогательно раскидывая ножки в стороны. За ней, высоко и задорно подпрыгивая, бежала собачонка, останавливалась по своим делам у вязов и скамеек, потом стремглав бросалась нагонять потраченное на остановки время. Они убегали туда, откуда прибежали, – к летящим над рекой и деревьями белым кораблям домов.

А собеседники наши не спеша двинулись в сторону знакомой скамейки. То есть педиатр как раз спешил, а Костя – нет, шёл, время от времени встряхивая головой. Как будто пытаясь сбросить с себя что-то. Дошли. Костя потянулся, закинув руки за голову, шумно вдыхая ноздрями майский воздух. Потом сел нога на ногу и сказал неопределённо:

– Ну-с?..

Что значит это «ну-с»? Педиатр, приготовившийся было продолжать рассказ, почувствовал некую перемену, которая мешала, не позволяла продолжать, делала это неуместным. Он молчал, и Костя его не торопил. Борис Аркадьевич смотрел по сторонам, не зная, от чего оттолкнуться, и натолкнулся…

– У вас кровь, – педиатр указал пальцем на щиколотку правой ноги собеседника, которой он легкомысленно покачивал, кровь капала в пыль, да и джинсы внизу были тоже в крови и даже, кажется, порваны.

Костя приподнял ногу, посмотрел на свою ступню с удивлением и поставил на место.

– Пустяки, о куст ободрался.

– Нет, не пустяки, надо обработать рану, – доктор снял очки и встал, – у вас перекиси водорода с собой нет? Это не собаки ли вас покусали, тут иногда бегают дикие стаи?

– Нет, не собаки, с чего вы взяли? Я же сказал, о куст ободрался.

– Надо домой, – с грустью констатировал доктор.

– Как скажете…

Косте явно не хотелось вставать, но он встал, достал влажную салфетку из коляски и, усмехаясь чему-то, наклонился, протёр царапины и опять сел, откинулся на спинку лавки и сказал просто:

– Хорошо-то как, Господи…

Педиатр более всего был обескуражен тем, что Костя показался ему не совсем в себе. Подумал было с ужасом о наркотиках, но зрачки Костины были не сужены, а, наоборот, расширены, однако странная улыбка не сходила с его лица, но и алкоголем от него не пахло…

– Нельзя так легкомысленно относиться к своему здоровью, идёмте.

– Идём, идём, – говорил Костя, но не вставал.

Поднял его на ноги звонок жены. «Пора кормить маленького разбойника». Тут Костя, что называется, вернулся в себя.

Пошли в сторону Сетуньских проездов. По мере приближения к ним Борис Аркадьевич, обескураженный тем, что Костя, во-первых, как-то опасно изменился, а во-вторых и главных, не просил его продолжить так вроде заинтересовавшее его повествование, постепенно скукоживался, ссутуливался, «приходил в себя», превращаясь из сатира в расцвете сил в того старика, каким Костя его впервые увидел.

– Вы завтра придёте? – спросил педиатр, прямо взглянув в глаза Косте, который опять как-то странно улыбнулся, но Костя твёрдо обещал:

– Конечно, мы ещё с вами поработаем, то есть поболтаем, – и очень крепко, даже как-то чересчур, пожал руку педиатра.

– Да, да, поработаем, пора матушку переворачивать, мы успешно боремся с пролежнями… – как бы оправдываясь, сказал педиатр. – Спасибо! Зое Данииловне привет, добрая душа, повезло вам с ней. Как это важно – с первым браком ошибку не совершить… Всего доброго! До завтра, я буду вас ждать. Непременно обработайте раны перекисью водорода… Только прошу вас, не берите с меня пример, не… – в глазах его вновь появились слёзы, но он не завершил обычного финального пожелания и круто повернул в сторону магазина. Костя не спеша покатил коляску в сторону дома.

Часть вторая

Лобная доля

1. Садист

Он познакомился с Зоей на радиостанции «Парус».

Было это ещё до прихода на станцию Лупанова, открывшего в Косте дар радиоведущего. Популярной радиоведущей была тогда Зоя. Однажды Костя подвёз её на Сетунь и остался здесь, как он думал, навсегда. Необходимость ежедневно толкаться в пробках по дороге в ненавистную родную Лобню, на окраине которой стоял их деревенский дом, отпала…

Его отец был садистом. Подготовил сына безо всяких репетиторов для поступления на Физтех. Готовил с малых лет, то есть лишил парня детства. Когда-то, в эпоху физиков и лириков, отец сам мечтал поступить в МФТИ – лучший в мире институт, и всего-то в пяти остановках на электричке от Лобни. Но не сложилось, недобрал баллов. Поздно понял, что для поступления на Физтех мало получать пятёрки по физике и математике в сельской школе и любить фильм «Девять дней одного года». Пошёл в армию, получил военно-учётную специальность механика-водителя танка, демобилизовался, быстро женился и всю жизнь проработал в аварийной службе – водителем, слесарем-сантехником, электромонтёром, механиком, сварщиком… Костя – долгожданный, любимый сын, у него были старшие сёстры, целых три. Было бы больше, если бы Костя наконец не родился.

Это мать называла отца садистом. Его любовь к сыну была слишком строгая – строгая, потому что настоящая, всепоглощающая. Порой Костя думал, что отец его люто ненавидит, нарочно мучит и учит. Покататься на велосипеде с ребятами, поиграть в футбол он отпускал Костю только в награду за что-нибудь героическое, совершённое на учебной ниве. Обычно уроки с детьми делают матери, а тут – отец. Он учился вместе с Костей – какая учёба могла быть в отцовском послевоенном детстве? – а с сыном он навёрстывал недоученное. Отец заставлял Костю зубрить огромное количество стихов из школьной и не только школьной программы, чтобы таким образом парень тренировал память и необходимое настоящему учёному образное мышление. Заставлял выучивать и большие куски прозы. Гоголя, Лескова… Настоящий садист.

Вместе изучали физику, химию, математику. Отец страшно огорчался, когда трудные задачки решал быстрее сына, и тогда он его не отпускал гулять. А задачники добывались лучшие – для тех, кто готовится к поступлению на мехмат МГУ, МИФИ и на Физтех. Легендарный институт, в котором учили думать. Думать, то есть находить не просто самое короткое, неожиданное и красивое решение задачи, но и выход из безвыходного положения. Последним умением отец овладел самостоятельно и вполне.

Если дома старшего Лобова называли садистом, то на работе – Кулибиным: он мог починить всё, что могло испортиться, освоить любой прибор, даже любой музыкальный инструмент; он сам выучился играть на трофейном немецком аккордеоне, оставшемся от отца. Играл почти профессионально, но мог не только на аккордеоне, но и на пианино, и на скрипке; и виолончель, если бы была, он бы освоил…

И пел.

Русские песни, народные – затягивал их странным своим глубоким, прокуренным баритоном и с малого детства заставлял Костю подтягивать. Изувер. А главное, что, как нечто жизненно необходимое, внедрил отец в сына: стремление быть лучшим. Во всем, чем занимается. Побеждать. Он бы назвал его при рождении Виктором, но из скромности не назвал. Виктор Викторович – как-то чересчур, назвал Константином, с латинского – постоянный, стойкий. А без этих качеств победителем не сделаться.

Когда сын увидел «Лобов К.В.» в списке среди зачисленных на Физтех и с этой вестью явился в лобненский дом, стол уже был накрыт. Как будто Новый год, как будто День Победы. Отец по отчётам сына о том, как проходили экзамены, чувствовал, что всё путём. После написанных на пятёрку письменных работ по физике и математике на устных экзаменах преподаватели общались с Костей уважительно и заинтересованно, нельзя было не почувствовать, что «всё путём». Чернобородый экзаменатор-физик от Костиных ответов получал удовольствие и, уже поставив пятёрку, дал ещё одну задачку, которую Костя сразу решить не смог. «Ладно, идите, Лобов! Эту задачу никто ещё пока решить не может, может быть, мы с вашей помощью сделаем это лет через десять».

Во всём, что касалось собственно учёбы, с задачей быть лучшим и первым Костя справлялся. Сельское происхождение заставляло его стремиться стать к тому же и самым городским, модным, столичным. Конечно, он с жаром воспринял все передовые идеи, которые тогда змеились в обществе. Однако 90-е, несмотря на искреннюю поддержку студенчеством демократических преобразований, обидно разочаровывали. Выпускников Физтеха, ориентированных на высокотехнологичную оборонку, в то время как она нещадно сворачивалась, девать было некуда. Это обернулось безработицей или такими зарплатами, что хучь плачь, как говорила Костина мама. Он получил отличное распределение, попал в лабораторию Вадима Кирилловича Маркина, того самого чернобородого физика, который принимал у него экзамены по физике. Но ввиду тотального сокращения финансирования оборонки и связанных с нею научных исследований лучшие и талантливейшие сидели без дела и без денег. Нет, совсем без дела они не сидели – подрабатывали чернорабочими в магазинах, а на работу приходили выпивать.

Когда выдачу и тех грошей, что положено было платить, стали задерживать, Вадим Кириллович собрал всех молодых сотрудников лаборатории. Посадил напротив себя, запустил одну пятерню в бороду, другую в буйную седеющую шевелюру и сказал: «Нам не хватило пары лет для решения той задачи, для которой я выбрал вас, лучших и талантливейших… Нас предали… Надеюсь, это временное явление, но в ближайшие пять лет я просвета не вижу… Я остаюсь, но вас не могу удерживать. Более того, я вас гоню, иначе вы здесь все сопьётесь. Сейчас главное – выжить, сохраниться. Ищите работу, плодитесь и размножайтесь! Как только появится просвет, я вас найду. Из-под земли достану! Все свободны!..»

Тихо разошлись.

А потом разошлись не на шутку. У платформы Ново-дачной выпили бутылку спирта «Рояль» на пятерых. Разбавляли очаковским квасом, заедали пирожками с капустой, купленными тут же. К молодым учёным присоединилась лаборантка Анна Гавриловна, участвовавшая в работе их группы. Она была ненамного старше Кости, но Маркин завёл манеру общаться в лаборатории исключительно на «вы» и по имени-отчеству. Пели под гитару песни из фильма «Брат» и другие попроще, группы «Академия»: «Осень, осень, ну давай у листьев спросим, где он, май, вечный май…»

Ситуация вроде абсолютно трагическая, прощальная, расходная, но паники, ощущения катастрофы не было. Не верилось, что семь лет жизни выброшены псу под хвост, что Вадим Кириллович больше не будет ставить перед ними нерешаемые задачи, а они их будут решать и подтверждать экспериментально. Несмотря ни на что, казалось, что всё лучшее впереди.

Расставались молодые учёные по-русски. С дракой.

Как раз из-за лаборантки Анны Гавриловны. Большой, некрасивой, в лаборатории строгой, придирчивой, а вне – доброй и компанейской, очень переживавшей приостановление деятельности группы талантливых молодых учёных. Костя отбил её у своего друга Владимира Сергеевича Стадника, который под воздействием королевского спирта почувствовал к лаборантке неодолимую тягу. Но Анне Гавриловне больше нравился, как стало вскоре окончательно ясно, Константин Викторович. Спьяну он решил, что искренно полюбил Анну Гавриловну, что Владимир Сергеевич слишком много на себя берёт – у них и в работе была конкуренция, и в личной жизни Костя не захотел ему уступать. Дрались страшно и бестолково, Анна Гавриловна их с трудом разняла…

Проснулся Костя в её общежитской комнате. Ранним утром. От жажды и духоты…

На столе оставалась недопитая бутылка кваса, Костя жадно глотнул из неё и тотчас поплыл, стремительно покрываясь потом. Хотел открыть форточку, но не смог сделать ни шагу, сел опять на кровать и понял, что абсолютно голый. Где одежда? Вон она по комнате летает. И мужская, и женская. Костя лёг на спину, закрыл глаза и тоже полетел. Куда-то вниз, даже внутрь. Всё быстрее. В жуть какую-то. Ему нужна была опора, нужно было за что-то ухватиться, чтобы не упасть и не разбиться, не превратиться в бесконечно малую величину – а летел он всё быстрее. Костя, лежа с закрытыми глазами, проверил, что там справа от него. Под простынёй. Рукой – наобум, на ощупь. Справа кто-то спал. Кто, кто? Анна Гавриловна, конечно, – она, отвернувшись от него, спала, чуть-чуть даже похрапывая. Костя краем простыни промокнул лицо и шею.

Страх и паника нарастали, что-то надо было срочно предпринимать. Он повернулся, изо всех сил прижался к Анне Гавриловне, которая, как смогла, помогла ему…

* * *

Потом он слышал неожиданно нежное, благодарное, почти материнское: «Костенька, мальчик мой, ангел…» – и почувствовал, что его гладят…

Нельзя останавливаться, подумал Костя, а то опять нападёт паника. Он встал и быстро оделся, один носок так и не нашёл, ну и чёрт с ним.

– Я пошёл.

– Куда? Не уходи… – позвала его Анна Гавриловна.

– Простите, Анна Гавриловна, – сказал Костя, пряча глаза, – мне надо домой, поймите, родители волнуются, я их не предупредил. – Костя почему-то не хотел даже смотреть в её сторону.

– Ну, если родители… Идите, Константин Викторович, спасибо вам большое.

– Не за что, – ответил машинально Костя, потом добавил, одумавшись, – вам спасибо, Анна Гавриловна… за приют… за всё… простите меня.

На улице Костя понял, что он очень давно и сильно хочет по малой нужде, но по дороге на станцию удобных мест для её справления не было; утро уже не раннее, люди шли на работу… Наконец нашёл узкий проход между гаражами и удивился мощи исторгаемого потока и тому, как долго он не может опорожниться… Ещё мучила жажда и какая-то тухлая гадость во рту и носоглотке. В знакомом ларьке у станции продавался квас, Костю от вида квасной пластиковой бутылки чуть не вырвало. Он купил стеклянную бутылку пива, потому что знал, что пиво в таких ситуациях очень помогает. Костя тогда не выпивал, тем более так, как уже стали выпивать некоторые его коллеги; он не раз наблюдал в последнее время, как они иногда приходили на работу никакие, однако, выпив пива, преображались. Костя перешёл на ту платформу, где поезда «от Москвы», долго мучился, пытаясь открыть бутылку, сбить крышку о железные перила платформы. Подошёл мужик, который сказал «Дай!» и легко свернул голову бутылке. «Спасибо», – сказал Костя. «Приличный парень, – сказал мужик, – ты к этому не привыкай, сегодня не продолжай». «Не буду», – пообещал Костя и сразу выдул полбутылки. Хорошо ему стало уже в электричке. И было хорошо до тех пор, пока он не пришёл домой. Калитка была открыта, отец возился с граблями рядом.

– Пап, прости, непредвиденные обстоятельства, не мог предупредить…

Отец ничего не сказал, даже не кашлянул, на крыльцо вышла мать и шепнула Косте: «Отец тебя до последней электрички встречал. Не спали всю ночь». Костя скинул куртку, ботинки – от матери не ускользнуло, что сын на одну ногу бос, – и пошёл в ванную. Посмотрел в зеркало. Н-да, наглый, довольный хорёк с подбитым глазом. Вспомнил, что вчера подрался со Стад-ником, да, теперь понятно, почему всё тело так болит. Зачем-то отбил у него Анну Гавриловну – неудобно получилось. Что нашло? Да, нашло, сам от себя не ожидал… да, не бывает некрасивых женщин, бывает мало спирта… Жалко её. И себя… Катастрофа, лаборатории нет…

Вошёл в свою комнату, увидел, что застелено свежее бельё – мать успела, – и лёг. Как глупо всё, как противно, Анна Гавриловна, хорошая ведь женщина, какая самоотдача, как она его ждала, оказывается. Она сказала ему спасибо, ангелом называла… Ангелом, разве такие ангелы?

Проснулся он только к ужину.

Никто его, на удивление, ни в чём не упрекнул, ни о чём не спрашивал. Отец только просил узнать про сотовые телефоны, которые входили в моду в Москве. Какие они, сколько стоят?.. Информация о закрытии лаборатории вызвала в отце приступ кашля, мать думала бежать к телефонной будке на соседней улице, чтобы вызывать скорую…

Костя поклялся в Долгопрудном больше не появляться. Больно было смотреть в глаза Вадиму Иннокентьевичу… Но пришлось. Невозможно так просто взять и всё порвать. Раз в месяц приезжал, получал кое-какие задания от Маркина, выполнял их. Отец умолил («Я тебе не приказываю, я тебя по-человечески прошу!») не бросать кандидатскую диссертацию. Ею Костя занимался в свободное от других дел время. Встретил и Анну Гавриловну, она ему страшно обрадовалась, сказала сердечно: «Константин Викторович, дорогой, как я рада вас видеть, как хорошо, что вы нас не забываете…» Не забывал он её ещё долго. Немного стесняясь самого себя, навещал в общежитии, когда был выпивши…

Внезапно появились варианты отъезда в Америку и работы по специальности там. Узнав об этих поползновениях сына, отец странно всхлипнул, затягиваясь «Примой», сказал тихо: «Прокляну!» И неделю с Костей не разговаривал. А Костя мог и не послушать отца, но оказалось, что тот допуск к засекреченным исследованиям, которым удостаивали «лучших из лучших», на годы закрыл ему возможность выезда за рубеж. Однако в «благословенные 90-е» и это можно было превозмочь. Владимиру Сергеевичу Стаднику, смертельно обидевшемуся на Костю и заодно на всю «эту страну», удалось уехать и устроиться в калифорнийском научном городке.

2. Порвали парус

Костя совершил попытку заняться «высокотехнологичным бизнесом». Высокотехнологичность его заключалась в продаже, установке и ремонте компьютеров… Гораздо выгоднее было бы не ремонтировать (чем Костя занимался с удовольствием), а только завозить их и продавать, но для этого надо было войти в близкий контакт с долгопрудненскими братками. Чтобы стать лучшим, приходилось общаться с худшими. Деньги, правда, пошли очень хорошие, но что-то подсказывало Косте, что плохо может стать в любой момент. Однажды он решил объяснить своему быковатому компаньону потенциальную опасность одной на первый взгляд чрезвычайно выгодной сделки:

«Я думаю…» – начал было Костя, но выпускника самого думающего института оборвали: «Думать здесь буду я, а ты делай что тебе велят…»

Войти в бизнес легко, выйти трудно. Казалось, задача не имела решения. И тут Костя, которого вроде научили в институте думать, стал «тупить, меньжеваться и ссать», после чего его с презрением за непацанское поведение выкинули в сектор обслуживания. Теперь деньги стали не очень хорошими, зато необходимость общения с «молодыми людьми, впоследствии покойниками» отпала. Костя успел свинтиться до кровавых разборок, которые потрясали не только Долгопрудный…

Однажды он устанавливал новую аппаратуру на радиостанции «Парус», которая располагалась недалеко от Савёловского вокзала. И так лихо, то есть быстро, дёшево и качественно выполнил работу, что ему предложили должность технического директора, то есть курировать всю электронику молодёжной радиостанции. По деньгам, как ни странно, это было не так интересно, как высокотехнологичная шабашка с установкой-починкой, но… очень интересно по другим причинам.

Творческим.

В молодёжной радиостанции доминировали, конечно, шестидесятники, оставшиеся от совка, но был и обширный молодёжный прайд. Дружный в том смысле, что все дружно добивались индивидуального успеха. Костю все очень любили – он никому не был соперником и всем был нужен… Клубилась молодая жизнь, даже дефолт молодёжь станции пережила весело – нечего было терять. Свободная «радиоактивная» семья. Шведская. С преобладанием женского фактора, что для Кости, прибывшего из преимущественно мужского коллектива высшей школы, было совершенно необыкновенно. Старики, ведущие культурных программ, отработав свои эфиры, сразу уходили домой, а молодёжь оставалась. Воздух свободы пьянил головки милым референткам, продюсершам, редакторшам. Дни рождения, пикники, ночные клубы – всё все вместе… И никаких ограничений, ни парткомов, ни профкомов – полная свобода. Кажется, все со всеми переспали. Ну как отказать, если кто-то очень хочет? Это как-то даже не по-товарищески. Костя посильно участвовал в этой демократической сексуальной революции, то есть был одним из её лидеров. Во всём ведь надо было быть первым. Только с одной из радиоведущих у него долго ничего не получалось, с Зоей Понятовской…

Выбился в звёзды радио Костя совершенно случайно. На вечерний эфир не приехал ведущий-новостник, вернее приехал, но таким обкуренным, что задержавшийся в офисе Костя проявил самоуправство и до эфира его не допустил, как не допустил и ведущего ночного эфира, который «взял своё» уже на станции. Коллеги, беспрестанно хохоча, составить текст выпуска могли, а произнести его – нет. Пробовали, не получилось – душил смех: «В подмосковном Пушкино расстреляна… ха-ха-ха… семья предпринимателя… хаха-ха, я не могу… объявлена операция «Пере… перехват», ух-ух-ух, уссаться можно…» Костя на нервной почве без запинки провёл выпуск новостей. В суматохе он и не заметил, как классно, профессионально дебютировал в качестве диктора, обдолбанные коллеги тянули вверх большие пальцы: «Супер, ха-ха-ха, ты нас убрал, ты лучший…» Однако предстояло ещё ведение и ночного эфира. Оно состояло из запускания музыки по просьбе не дремлющих охранников и таксистов, а также, что гораздо труднее, – из разговоров с ними на любые темы.

Костя вдохнул полной грудью яд прямого эфира и «испортился» за одну ночь. Это было умопомрачительное, мало с чем сравнимое удовольствие. Разве только с работой учёного, когда прозрения являлись в спорах с коллегами или во сне, когда жизнь проходила в перманентном затяжном прыжке в неизвестность.

Вообще неразговорчивый Костя, оказывается, любил и умел говорить с людьми. Что важно, не только говорить, но и слушать. А что самое важное, чему его учил родной институт, – думать. Слушать, думать, говорить, предвидеть, давать высказаться оппоненту, вести с ним живую беседу, остроумно посадить на место хама, разжечь дискуссию, сменить ритм… Ночь пролетела в счастливом бреду, Костя внезапно осознал, что он круче всех ведущих на станции, и это подтверждали многочисленные звонки радиослушателей.

Особенно интересный разговор был с неким представившимся разнорабочим Саввой, очень квалифицированным, доброжелательным и остроумным слушателем. Они долго разговаривали с Костей о международной обстановке, о трагедии 11 сентября, о литературе, о хардроке, о новом президенте Путине… Когда звонивший попросил развеять тоску и рассмешить его неизвестным анекдотом, то Костя моментально вспомнил шпионскую хохму, родившуюся в физтеховской столовке. «Пароль: “Холодный свекольник есть?” Отзыв: “Нет, есть холодные котлеты”. Да, дурацкий анекдот, но разнорабочий Савва хохотал, благодарил и обещал, что они ещё посмеются вместе… Конечно, важную роль сыграло то, что в разговоре с разнорабочим среди любимых им современных писателей Костя вспомнил Кондрата Лупанова.

Костя слышал, что в верхах на пост генерального директора станции и главреда среди многих других обсуждается и кандидатура Лупанова – предыдущий гендир уже с месяц как ушёл, почему и распустилась дисциплина на «Парусе», – но Костя не знал, что звонивший разнорабочий Савва и есть Кондрат Эдуардович Лупанов. И что вопрос о его переходе на станцию уже решён. Готовясь «свистать всех наверх», он прослушивал ведущих, а иногда инкогнито даже позванивал в прямой эфир и разговаривал с ними не своим голосом. Тогда ввиду засилья радийных стариков, не чувствовавших воздуха перемен, дозвониться на станцию было довольно легко.

Вскоре произошло представление Лупанова коллективу. Несмотря на непомерную полноту, он влетел в офис станции вихрем импровизаций, шутовства, хулиганства, доброты и панибратства… Да, до зрачков заплывший жиром, но показавшийся простым, родным и близким… Костя в него влюбился. И все молодые на станции восхитились Лупановым, особенно после того, как он показал класс ведения прямого эфира. Тут, конечно, играли роль его опыт, слава поэта, парадоксального мыслителя, дар полемиста, знание ситуации в верхах и редкостная наглость. Свобода. Даже бесстыдство. Своими фирменными недомолвками он мог выразить отношение к кому и чему угодно. Умел жонглировать двусмысленностями. Когда Лупанов ещё только начинал на телеканале ОРТ, на него обратил внимание тогда ещё не опальный Березовский. БАБ восхищался его природной политической смёткой, огромным литературным даром и пластичностью духа – всячески продвигал его.

Педиатр говорил о противном голосе, но Лупанов мог разговаривать и не противным. Каким угодно голосом. Да, когда его заливал гнев, он начинал визжать отвратительно тусклым тенорком, но такое поначалу случалось крайне редко…

Однако общий восторг, вызванный приходом нового гендира-главреда, сменился ошеломлением. Лупа, как прозвали Кондрата Эдуардовича в редакции, внезапно произвёл кадровую революцию (потом были и вторая, и третья, и даже кадровая чехарда)… Постепенно были уволены все шестидесятники и вообще все, кто старше сорока пяти. Костя многих из них, ведущих передач о литературе, музыке, науке, успел полюбить – да, они были скучноваты, но нравились Косте тем, что знали больше, чем он. Их уход очень огорчил, но…

Ему было сделано предложение, которое потрясло его и взорвало редакцию. Лупа решил попробовать Лобова на роль ведущего. Как будто он звезда какого-нибудь «Маяка» или «Ахарбата», а не технарь без журналистского образования и радийного опыта! И вдруг ведущий самых праймовых программ, предполагающих артистизм, отличную эрудицию, мгновенную реакцию и самый высокий гонорар!

Доверие Костя оправдал. Нет, первый эфир был ужасным в сравнении с ночным парением на нервной почве. Чередой шли возмущённые звонки слушателей: кого поставили в эфир, почему нет того-то и того-то? С намёком требовали запустить в эфир песню Высоцкого «Парус, порвали парус…»

Но Лупа в Лобова верил, он заразил Костю философией насмешливого превосходства. Жизнерадостного пофигизма. Публика – дура, ею можно как угодно манипулировать. Всерьёз относиться ни к чему нельзя, главное – великолепное презрение ко всему, начиная с вороватого руководства страны, кончая придурковатым народом. Нельзя это выказывать открыто, но блистательный пофигизм поможет освободиться от комплексов, раскрыть крылья, взмахнуть ими и взлететь, увлекая за собой в горние выси рейтинг.

Рейтинг. «Парус» ему поклонялся. Есть у передачи рейтинг, есть передача, нет – нет, до свидания, спасибо за сотрудничество…

Недели через две ежедневного стресса Костя вошёл в норму, заговорил быстрее самого быстрого говоруна, но внятно и чётко. Темпераментно, остроумно, мощно. Он невольно подражал Лупанову, но в отличие от учителя у него был от природы хороший голос, хрипловатый баритон. Когда Костя иногда переходил на низы, то получал от слушательниц эсэмэски совершенно неприличного, интимного содержания.

3. Зефир в шоколаде

Успех не имеющего никакого специального образования Кости поставил под вопрос компетентность многих «кончавших университеты» коллег. Костю стали недолюбливать, говорили, что Лобов зазнался. А он не зазнался, он влюбился. Влюбился в своё дело, вложил в него своё нерастраченное научно-исследовательское «эго» и впервые после расставания с Физтехом почувствовал себя человеком. Лучшим. В глубине души он был убеждён, что переплюнул уже и своего учителя.

Это было время тотального ребрендинга станции.

Заскорузлый «Парус» получил новое, скандальное имя: «МанияК»…

Кроме информационных праймов Костя вёл и именные авторские программы, названия которых с удовольствием и лёгкостью придумывал Лупа: «Лобная доля», «Костный мозг», «Костолом», «Лобное место»…

Вот тут-то Зоя Даниловна Понятовская и обратила своё внимание на Константина Викторовича Лобова. Не могла не обратить. Дочка профессора МГУ – и вдруг сын слесаря-сантехника, живущий в деревне, примыкающей к Лобне?..

Ранее она еле здоровалась, впрочем, Зоя не входила в дружную «шведскую семью» радиостанции. Была выше, у неё и отношений-то ни с кем на станции не было, что, конечно, казалось подозрительным. Говорили, что у неё долгий роман с одним из молодых медиамагнатов, с которым был всего лишь мимолётный у Ксении Собчак – несмотря на все старания последней… Это было в том нужном месте и в то нужное время, когда выражение «последняя б…» не было оскорбительным, а могло означать всего лишь «последнее увлечение».

Зоя летом приезжала на станцию почти голая. Высокие каблуки, кратчайшее мини, обнажённая талия, грудь, едва прикрытая полоской ткани… Нежный, чуть с горбинкой профиль, глаза миндалевидные, пушистые ресницы, смуглая кожа и светлые волосы; тонкая, стройная, ни на кого не похожая, недостижимо столичная.

Она злила Костю. Нравилась. Очень. Зоя смотрела мимо него, а иногда и сквозь него. Один только раз Костя поймал её взгляд на себе. Крайне раздражённый… С ним кокетничала секретарша гендира Анджела, с которой у Кости был вялотекущий тайный (секретарша Цезаря вне подозрений!) роман, и вот в коридоре Анджелка не утерпела и, наплевав на конспирацию, вжалась в Костю со всей своей нерастраченной женской дури, а тут из студии выходит Зоя… Один только раздражённый взгляд, но Костя понял, что у него есть шанс.

Их скрестил Лупанов, поставив вести совместную программу под названием «Кровь с молоком». Зоя жёстко подтрунивала в эфире над выскочкой Костей. Он поначалу не знал, как отвечать на женское хамство, замолкал, и она вела кефир (так не терпящий пафоса называл эфир Лупанов) фактически в одиночку, не давая вставить Косте ни одного слова; но на её издёвки он стал отвечать своим подтруниванием. Постепенно перешедшим в некое затаптывание. Костю выручала огромная стихотворная библиотека, хранившаяся в его памяти. Оказалось, что прынцесса сильно уступает валенку, что её университетское образование гроша ломаного не стоит в сравнении с тем, которое Косте дал отец.

Конфликт между ведущими был главной фишкой программы, слушатели следили не столько за обсуждением темы эфира, сколько за их пикировками. Иногда совершенно волшебными, и походили они на брачные песни бешеных птиц. Костя и Зоя стали любимым дуэтом слушателей. Костины поклонницы слали Зое злобные эсэмэски: «Не прикасайся к Костику своим длинным языком, грязная сучка…» Гораздо меньше поклонников оказалось у Зои, но эсэмэски типа: «Лоб, получишь в лоб!» тоже приходили часто.

После «кефира» за ней всегда приезжали, да всё разные авто, это Косте не нравилось. Но однажды поздно вечером за ней никто не приехал, и он предложил подвезти Зою до дома.

И она согласилась.

Прошедший эфир несколько отличался от предыдущих. Темой был очередной скандал, связанный с Майклом Джексоном. Зоя его любила, а Костя, как и положено в таких случаях, с целью провокации конфликта в кефире, – нет. Он якобы ни в грош его не ставил и не мог понять, почему этот визгливый глист так популярен. Стёб со слушателями о великом музыкальном извращенце был на первом плане, но мощно проступил второй: главными стали те телодвижения, что происходили в студии. Костя в запале положил свою ладонь на Зоину. И обратил внимание на этот конфуз только когда она свою ладонь убрала. Но не сразу! Дальнейший подспудный детектив программы заключался в том, что Костя, как будто случайно, накладывал свою лапу на тонкую длань Зои; она выскальзывала из-под неё, но сделать ей это становилось всё труднее. Можно было ожидать, что Зоя заявит в прямом эфире:

«Дорогие слушатели, мой коллега, хорошо известный вам лобненский хам, который, к несчастью, мой со-ведущий, пытается сломать мне кисть руки. Давайте проголосуем: ударить его сейчас за это по лицу или во время рекламной паузы коленом в пах? В первом случае звоните по телефону такому-то, во втором по такому-то…» Но этого не случилось.

Более того, она согласилась, чтобы он её подвез.

И села не на заднее сиденье.

В районе Нижней Масловки Костя распустил руки, точнее, правую руку. Она отчаянно отбивалась, отчаянней, чем требовалось. Происходило всё на большой скорости и молча. Зоя только изредка отпускала Косте страстные, краткие характеристики:

– Подонок! Жлоб! Колхозник…

На Беговой он резко затормозил и припарковался.

Использовав фактор внезапности, совершил ещё одну неудачную попытку. Она попыталась выскочить из машины, но всё-таки недостаточно решительно, и третья попытка поцелуя была засчитана.

Тяжело дыша, Костя спросил:

– У тебя есть холодный свекольник?

Она тоже всё не могла отдышаться.

– Плебей, ломовой извозчик, шофёрюга…

Костя внешней стороной ладони коснулся её щеки, ресниц и поцеловал её уже без всякого сопротивления.

– Дурында…

– Грубый, мерзкий скот…

– У тебя есть холодный свекольник?

– Какой к чёрту свекольник?

– Дурында…

Костя целовал её, и она ему отвечала.

– Есть…

– Что?

– …холодные котлеты.

Костин анекдот, ставший на время подпольным девиз-паролем радиостанции, решил всё дело миром. Ну да, если на вопрос: «Есть ли у тебя холодный свекольник?» следовал отзыв: «У меня есть холодные котлеты», то это означало согласие на секс.

Ухаживал он тайно за ней год, а дело решилось за несколько минут в подворотне на Беговой.

Когда впоследствии они проезжали мимо места первого поцелуя, и у Кости, и у Зои теплели глаза.

Как это часто бывает, выяснилось, что они шли друг к другу всю жизнь, что созданы друг для друга, что всё, что было до поцелуя на Беговой, ерунда, ошибка, глупость… Она говорила, что ей смертельно надоел фальшивый клубный мир, мерзкая туса, все эти светские кролики, строящие из себя львов, – говорила это очень искренно и зло… Он говорил, что она Джоконда, которую надо украсть…

Родители поначалу были категорически против этой связи. А уж тем более брака.

И её. И его.

4. Николина гора. Потрясение

Мама Зои, происходившая из семьи обедневших советских академиков, имела дачу на Николиной горе в старинном советском кооперативе работников науки и искусства (РАСИН) и мечтала, что её единственная дочь выйдет замуж за состоявшегося состоятельного человека из николиногорского круга.

Их когда-то один из лучших домов в посёлке всё более уступал олигархическому новострою. Отец Зои хоть и был широко известным профессором и телеэкспертом, но не мог добиться и сотой части того благосостояния, с которым уже родился какой-нибудь аудитор какой-то там палаты. Данила Иванович неустанно ездил по заграницам с лекциями, испрашивая гранты на свои монографии, получал их, но всё равно это было ничто в сравнении с доходами какого-то мальчишки из прокуратуры, который построил рядом с их домом дворец. Купил за сумасшедшие деньги у внука академика Челубея огромный участок и заодно сказочный бревенчатый дом, в котором бывали такие люди, как Капица, Харитон, Ландау, Туполев, Микоян и, по легенде, даже Берия. Дом, на котором гордо красовались мемориальные доски, юный прокурор сломал, а доски перенёс на новый трёхэтажный кирпичный дворец в мавританском стиле, одна из стен которого напоминала о тереме академика…

Мария Петровна умоляла дочь почаще навещать родителей, появляться в николиногорском свете, но Зоя, отдав, видимо, достаточную дань тому свету, почему-то очень дорожила своей скромной двухкомнатной сетуньской квартиркой. И дорожила Костей.

Встреча с Зоиной роднёй несколько раз откладывалась – её отца неожиданно вызывали на съёмки, – но наконец состоялась.

Больше всех нервничала Зоя. Ей очень хотелось, чтобы родители и Костя понравились друг другу. Да, такой странный поворот произошёл: скорее даже чтобы не Костя им, а они Косте не то что понравились, они его ошеломили. Начиналось всё довольно мирно. Мария Петровна и Данила Иванович встретили Костю на обширном, к сожалению, несколько подгнившем крыльце. Костя вручил цветы матери невесты и поцеловал ей руку (так его научила Зоя), а Данила Иванович, удивив Зою, троекратно облобызал Костю.

– Милости просим в музей-усадьбу, уникальный артефакт советского дачного кооперативного ампира сталинского периода.

Из «артефакта» на крыльцо вышел огромный чёрный дог, подробно обнюхал Костю, казалось, с грустью посмотрел на него, зевнул и пошёл за экскурсоводом. Старый, видимо, пёс – мудрый, не суетливый.

Дом Костю поразил – огромный, бревенчатый, но с газом, водопроводом и всеми прочими городскими удобствами – Костя помнил, сколько труда и денег стоило его отцу и соседям провести газ к их улице, а здесь всё это давным-давно было. Русской печки здесь, конечно, он не обнаружил, зато с 30-х годов академический уют согревала изразцовая красавица-голландка… Обстановка не академическая, а скорее барской усадьбы, но с какой-то купеческой чрезмерностью. Антикварное или старинное здесь было всё, начиная со шпингалетов: паркет, мебель, вазы, статуэтки, светильники, огромная оставшаяся от деда библиотека с томами золотого тиснения в старинных шкафах. На стенах столовой свободного места не было: портреты и пейзажи работы Кончаловского, Серебрякова и других соседей покойного Зойкиного деда. Множество уникальных фотографий в багетах. С великими. Сколько их здесь перебывало. Полярник Отто Шмидт, писатель Вересаев, певица Нежданова, артист Василий Качалов, композитор Прокофьев, пианист Рихтер… Николиногорские бояре, сокольничьи, стряпчие, постельничие, гусляры, баснописцы, скоморохи, опричники… Фотография Зойкиного деда с Андреем Януарьевичем Вышинским тоже была, но она почему-то висела в туалете.

Но как можно жить в этом скрипучем деревянном музее? Старинная хрустальная люстра в столовой звенела от любого движения на втором этаже. Тут, чтобы пыль всюду протереть, надо полдня потратить. Однако родители Зои, имевшие отличную квартиру на Комсомольском проспекте, зимой и летом жили здесь. Во-первых, московские апартаменты они очень хорошо сдавали английским дипломатам, во-вторых, на Николиной горе жить было престижно. В-третьих, здесь – хорошо, невообразимо хорошо. Костя хоть и слышал много от Зои о николиногорском «арбатстве», но увиденное потрясло и даже несколько подавило.

Лес на участке, да, да, настоящий лес с белками, сороками и дятлами. Небесные сосны, и заложенные ещё Зойкиным дедом берёзовая роща и фруктовый сад. Когда-то роскошный. После смерти академика, случившейся во время путча, жизнь поместья изменилась.

Сад лишился не только хозяина, но и садовника, усадьба – всей бесплатной обслуги. Грядки с клубникой, зеленью, кусты смородины, малины, парники с помидорами, баклажанами и огурцами быстро превратились в чертополох. Английский газон – в клочковатую поляну, в которой подорожник, одуванчик и сныть быстро расправились с благородной травкой. Для сохранения газона нужно было косить не раз в неделю, как удавалось Даниле Ивановичу, а ежедневно. От «вишнёвого сада» осталось только несколько яблонь и груш, но и те без ухода загибались. Зарос, зацвёл и большой пруд, в котором когда-то водились караси.

Данила Иванович рассказывал о том, что здесь было, с болью и обескураживающей откровенностью:

– Я, честно говоря, и женился когда-то на этой даче, на этом вишнёвом саде, берёзовой роще и этих соснах. На этой горе над рекой. Раз побываешь, и не захочется уезжать. Маша старше меня на три года, милая была, но не красавица, а я всё равно влюбился. Страстно. И в неё, и в её отца, и в эту гору над Москвой-рекой. Здесь была аура простоты и величия, здесь жили советские князья и совсем обыкновенные люди. Не было этих сумасшедших заборов, а был простой штакетник… Вы «Утомлённые солнцем» видели? Очень правильно всё Никита отобразил. В гости друг к другу ходили запросто, были проходы через дачные участки… Теперь понаехали нувориши… я, конечно, хоть и большой либерал, но не прощу ни Ельцину, ни Гайдару, что они довёли страну до того, что дети великих художников, учёных, артистов оказались такими жалкими и ничтожными в сравнении с поселившимися здесь господами…

Тут можно две экскурсии провести: одну по нашему участку и восхититься девственной природой, собрать грибов, как будто ты где-то во владимирской глуши. А вторую – по посёлку, и вас ужаснёт архитектурное хамство и высота новодельских заборов.

– Лучше по грибы. Посёлок я уже видел.

– А пойдёмте! Зойка, дай нам корзину! Барин с гостем желают пройтись по грибы, – крикнул Данила Иванович, – через двадцать минут мы будем с полным лукошком. Не верите? Морган! Ко мне, гулять.

Пес не спеша вышел на крыльцо и чихнул. Зоя крикнула из глубины дома:

– Пап, какие грибы? Мама говорит, уже заморозки были.

Но вынесла корзинку и два грибных ножа. Костя удивился тому, что здесь можно идти в лес, не переодеваясь в специальную одежду.

Данила Иванович, стройный, вальяжный, весь какой-то вельветовый, мягкий, с удовольствием выступал в роли гида.

– Как-то я здесь заблудился по неопытности. Было это в самом начале моей жизни на Николиной горе, когда я за Машей ещё только ухаживал – я два года за ней ухаживал – академик проверял мои чувства, думал, я на даче женюсь, а не на Маше. Правильно думал. Но я и его, и тёщу-красавицу, и дочь его любил. И люблю! А куда денешься, когда кругом такая красота? И одно от другого не оторвёшь. Маша – непростой человек, мудрый, мать у неё была красавица, а отец умница; она внешне больше на отца похожа, а другим в мать… Но не без сложностей, иногда цапаемся. Я, понятное дело, стал потом погуливать… А вот пше прошу, плиз, дорогой Константин Викторович, – белый гриб, настоящий боровик, смотрите, ещё и ещё; ах, какая красота, богатыри, а Зойка говорит – заморозки.

Костя никогда ничего подобного не видел. У себя дома, когда бы он ни пришёл в лес, всегда там уже было натоптано, и грибы надо было искать – шуровать палкой в высокой траве, поднимать лапы ёлок, переживать, что другие грибники, вставшие ещё раньше, уже все грибные места прошерстили. А здесь как в сказке: в десяти метрах от дома такие зрелые красавцы…

Профессор срезал белые так, что у Кости сердце замирало от боли. Он точно знал, что эти барские привычки оставлять большую часть срезанного корня в земле, якобы для того, чтобы сохранить грибницу, приводят к тому, что корень вместе с грибницей пожирается червями, но сказать об этом профессору постеснялся. Зато нашёл стаю маслят и две полные горсти переложил в корзину Данилы Ивановича, который продолжал неспешно рассказывать:

– А я ведь тоже, дорогой Константин Викторович, отчасти из бывших. То есть даже дважды из бывших. Реликт. Отец был одним из соратников Менжинского. Вот гримаса истории – польский дворянин, всю жизнь бегавший от царской охранки, в охранке и стал служить. И голову в ней сложил, хотя тридцать седьмой год отец как-то пережил и все другие года, и войну прошёл в СМЕРШе, а спалился в мирное время, в 53-м, как пособник Берии. Вот так. Тут, кстати, дача Вышинского недалеко, сейчас там Гордон живёт… Смотрите – опята, да сколько. Ненавижу этих ребят, нет, есть люблю, но по-человечески я их ненавижу. Живодёры они. Кровопийцы. Вон забрались на берёзку, мерзавцы, да крупные какие, мясистые, как вешенки; целые семьи то ли гастарбайтеров, то ли компрадоров расплодились на берёзке и тянут из неё соки… А о чём это говорит, это говорит о том, что ствол болеет, они из него, ещё живого, кровь сосут. Всё как у людей. Впрочем, для лесника это знак, указующий на то, что дерево надо срочно лечить или спилить; но сейчас у нас ни лесника, ни садовника, ни охранников…

Так вот, когда в первый раз я пошёл по грибы – а грибов было много, никто же, кроме нашей семьи, здесь не ходил… Я не знал, что у соседей повален штакетник, не заметил, как перешёл на их участок, потом на следующий, иду, обалдел от грибов, собираю и вдруг вижу дом и выхожу на поляну перед ним. А это не наш дом. Цветущий луг спускается к сверкающему на солнце пруду. Он так слепил глаза, что я очень близко подошёл и не сразу заметил главное: на одеяле женщина лежит. Красивая, молодая, абсолютно нагая. Картинная. Что-то из Зинаиды Евгеньевны Серебряковой. Загорает безбоязненно, вся невозможно раскрывшаяся, чувственная и целомудренная. А рядом книжка лежит, тоже раскрытая, по коричневому корешку узнаю «Мастера и Маргариту», первое советское издание, ветерок странички переворачивает И волосы девушки шевелит. Из транзистора «Голос Америки» льётся. Солнце пригревает, птицы щебечут, бабочки лениво так порхают, стрекозы над прудом застыли. З-з-з-з…

Он остановился, пытаясь передать стрекотанье и тарахтенье тех насекомых-вертолётиков.

– Я, разумеется, ошеломлён, сконфужен, стал было ретироваться; спиной, спиной, на что-то наступил, и под ногами хрустнуло… Она открыла глаза, немного привстала, то есть прилегла, изогнулась эдак несколько кошкой, сделала ладошкой козырёк от солнца и смотрит на меня… Я очень растерялся, говорю, хотя она меня ни о чём и не спрашивала: сорри, заблудился, извините, и пошёл-пошёл туда, откуда пришёл.

Хотя меня никто не гнал.

Остановился за ёлочкой, дух перевёл и смотрю опять туда. А она уже встала и сделала несколько шагов в мою сторону и ручку всё козырьком держит, высматривает пришельца, спрашивает:

– Что? Что?

И совсем не стесняется, не прикрывается. Я стою с корзинкой, как дурак, и ничего сказать не могу, она повернулась, медленно пошла по цветущему лугу к пруду. На мостках остановилась, подняла руки, потянулась всем телом. И упала в воду. И брызги лучезарные салютом взлетели…

А может быть, она и ждала всю жизнь меня, такого, как я? Чтобы наконец кто-то материализовался из августа, грёз, «Голоса Америки», Элвиса Пресли…

Не буду говорить, чья дочка это была, но если бы я тогда не ушёл, то жизнь моя могла бы по-другому сложиться. До сих пор себя кляну. Идиот! – вдруг громко крикнул профессор. – Кретин! Ведь смотрела она и как будто говорила: «Куда же ты, идиот?»

Данила Иванович неожиданно грязно выругался.

Срезал подосиновик и как будто в подтверждение своих слов показал его Косте: ядрёный гриб с не раскрывшейся ещё красной шляпкой.

– То есть поблудил я чудесно по неведомым дорожкам… Наконец ещё на чей-то дом вышел, а там леший. Это строгий такой джентльмен с берданкой: «Стой, кто идёт? Документики предъявите, гражданин хороший!» – я ему корзинку предъявляю, нет, мол, документиков, не захватил, товарищ комендант. А он: «Вы, гражданин, чей?» – «Я от Петра Никодимовича!» – «Ну пойдёмте тогда».

Лично отвёл меня к академику, сдал с рук на руки – далеко я, оказывается, ушёл от порта приписки, а меня там уже хватились. Муся страшно разволновалась, куда я запропал? Знала, что тут русалок пруд пруди… Но грибов набрал много. Вон смотрите, ещё подосиновики, ах, какие красавцы-фаллосы. Раньше подосиновиков здесь не было, гриб, конечно, благородный, но не белый… Да, прошла молодость, дочь замуж выдаю…

Костю очень удивило, что Данила Иванович очень уж переживает об ушедшей молодости. Как будто она только что ушла. Профессор, впрочем, и о детстве вспомнил:

– Знаете, здесь всё родное, очень похожее на моё самое раннее, ещё вполне счастливое детство, когда и папа был жив, и мама была молодой, и все мы были счастливы. Мама моя после того, как отец скончался в тюрьме, намыкалась со мной, всё мы потеряли, всего лишились, в том числе и прописки московской. Из-за Берии отца ведь так и не реабилитировали… А мы жили тут недалеко, в Успенском. Рядом с нашей бывшей дачей – на ней после нас кто-то из серовских холуёв поселился, не художника Серова, а хрущёвского руководителя МГБ, – а нас в деревне приютили. Мать в сельской школе устроилась, сперва нянечкой, потом ей учить детей доверили, так что я по прописке крестьянин сельца Успенское. В деревенскую школу ходил… Вот на Москве на реке здесь неподалёку мы с Машей и познакомились, и полюбились друг другу. Так мне хотелось уюта, покоя, а тут ещё и простор, и свобода, и усадьба. И люди… Стоят, улыбаются, чем бы помочь, как бы угодить? Мне их поначалу попросить хотелось: братцы, пожрать не принесёте?!.. В общем, влюбился во всё это и люблю до сих пор. Муся мудрая женщина, может быть, догадывается, что бывают у меня непрофильные увлечения (сейчас всё реже), но она не знает или не хочет знать… Хотя мы с ней иногда так ругаемся, что до рукоприкладства доходит. Догадайтесь, кто кого бьёт? Шучу, конечно… Морган, белка!

Дог вдруг совершил яростный прыжок к сосне, передними лапами царапал кору ствола и яростно лаял, требуя, чтобы белка немедленно спустилась. Белка не послушалась, стремительно взлетела на самый верх, перелетела на другую сосну, потом на следующую. Выяснилось, что она не одна, верхушки сосен взволновались от беличьей беготни…

– Старый стал. Раньше бы не упустил, – грустно отметил профессор. – Морган, молодец, ко мне! Не ловим мы с тобой мышей… Всё, в этот раз не заблудились, – завершил грибной поход Данила Иванович.

– Маша, смотри, сколько мы грибов набрали, а Зойка говорит, заморозки. Сделайте жюльен, или нет, это долго, просто поджарьте с луком, именно поджарьте, чтобы с корочкой. Как там утка? Мы с Константином Викторовичем пока разомнёмся аперитивом.

– Я за рулём, – попытался возразить Костя.

– Я тоже умею водить машину, – с недоумением отозвался профессор, – но какой руль? Будете ночевать здесь. Что смотрите? Всё, я вас утвердил. Любовь с первого взгляда, стал бы я вас троекратно-то по-русски челомкать… Я вас по радио слушал, а как увидел, так сразу и утвердил. И Морган вас принял, он не каждого так мирно встречает. Когда от соседей таджики-строители заходят, его еле удержишь… Два года я не буду проверять ваши чувства, я не такой подозрительный, как академик. Сразу вижу: наш человек, а не олигархический болванчик, о котором для Зойки Мария Петровна мечтает. Переночуете здесь в барских покоях на втором этаже, на академических перинах и не захотите уезжать, у нас всем места хватит. В этом доме, когда академик был в силе, единовременно проживали до двадцати персон…

– Могу помочь грибы приготовить, быстро, я умею, меня мать научила… – предложил Костя свои услуги.

– Молодой человек, бросьте эти плебейские привычки, вы скоро, не ровён час, барином сделаетесь, графом Николиногорским. Никогда не помогайте женщине готовить. Никогда и ничего! Кроме шашлыка! Будете голодать, умирать, но не смейте делать женскую работу…

Данила Иванович говорил, с любопытством поглядывая, как Костя его слушает.

– Вы знаете, Константин Викторович, что вы на меня чем-то похожи? Вам Зоя не говорила? Только кость шире. Одобряю Зойкин выбор, в вас нет польской крови? А грузинской?

– Нет, только русская, – вдруг почувствовав некоторую ущербность, признался Костя.

– А во мне не только… Потому я и фрукт такой экзотический, ни на кого не похожий…

За разговором, точнее, за монологом профессора прошли на застеклённую прохладную веранду с видом на заросший пруд. Морган прилёг, видимо, на своё обычное место в углу и смотрел на хозяина с глубоким стариковским прискорбием. По собачьим возрастным меркам он был намного старше Данилы Ивановича.

Ломберный столик украшали две рюмки и два блюдца: одно с горкой арахисовых орешков, второе с вялеными маслинами. Профессор поставил на стол бутылку виски. То ли литровую, то ли 0,75.

– Всё не выпьем, но много отопьём, как говорят в народе. Поражаюсь всё-таки, как вы на меня похожи… Давайте за родственный союз, связующий Моцарта и Сальери! Вы – Моцарт, я – Сальери. Каждый на старости лет немного Сальери, а все молодые – Моцарты. Старики завидуют молодости, юнцы так глупо её транжирят… Сразу скажу о радио, слушал вас не раз: и с Зойкой, и без. Видно, точнее слышно, что человек вы хороший, умный, но к дураку попали, я о Лупанове. Однако Бог с ним, и милосердие иногда стучится в их сердца… Вы наверняка хотите спросить: зачем я сам так часто мелькаю в ящике? Мне это надо? Отвечу откровенно: надо. Зачем? Чтобы знали, что я есть. И боялись. Говорю я, конечно, в основном то, что хотят услышать от меня телередакторы, а вот делаю то, чего не хочет никто… Будьте здоровы!

– Ваше здоровье, Данила Иванович!

– Да, в качестве аперитива я виски предпочитаю водке. Все считают, что водка – исконно русский напиток, ан нет, впервые дистилляцией занялись в Польше, в пятнадцатом веке, но этим сомнительным приоритетом я бы не гордился… Я полонист, историк. А что такое история? Это море фактов, подтверждённых и неподтверждённых, из которых составляется картина исторического события. Так скомпонуешь факты и так обоснуешь свою версию, будет одна история, иначе – совсем другая. Что мы и наблюдаем. Но! Но должна же быть объективная, без утайки чего-то сейчас политически неудобного картина? Должна. Где? В научной монографии. Люблю я или не люблю поляков, русских, евреев, немцев, Пилсудского, Тухачевского, Сталина, Гинденбурга, но объективная картина должна быть. Не перечень фактов, не пазлы, а правдивая картина, из них составленная. Для того чтобы её создать, нужно время и деньги, гранты, так их растак, не к ночи будут помянуты. От нашего правительства, не нашего, ото всех беру. Пользуюсь архивами, работаю, сдаю потом наработанное, а монографию-то пишу свою. Конечно, ею потом воспользуются так, потом эдак, но она будет. Вот Карамзин был монархист, так сказать, романовец, потому Рюриковичи у него один хуже другого, особенно Грозный. А что ему стоило тайно создать кроме той истории, которую надо – и я с ним согласен, её надо было тогда писать, – и другую, тайную, правдивую, полную, противоречивую… Не создал.

Этим я занимаюсь. Обнаруживаю настоящие пружины, которые скрыты под морем событий, точнее слов о них… Вот, к примеру, в чём заключается настоящая пружина моего сиюминутного поведения, как вы думаете? Чтобы вам банальности про пазлы рассказывать? Чепуха, это всё вы и без меня знаете. Настоящий мой интерес в том, чтобы с вами ближе познакомиться. И не для того, чтобы принять в семью или не принять! Всё, Зойка выбрала – хотим мы или не хотим, вы – приняты. А в том, чтобы больше вас узнать – один взгляд больше скажет, чем тонны книг. Вот где настоящая пружина! Ведь нам с вами жить. Может показаться, что я вас уму-разуму учу. Поздно учить, надо жить с тем, что есть. Ваше здоровье, за науку! Жаль, что с ней у нас сейчас некоторый ужас. Поверьте, я очень вам сочувствую, Зоя говорила, что ваша научная карьера оборвалась на самом взлёте. Физики стали не нужны, и лирики не нужны, нужны клирики и циники… Да, про ваше радио. Конечно, у вас есть талант, какой-то свой, ни на кого не похожий – индивидуальность. Но ещё немного, и вы достигнете потолка – я чувствую, что вы быстро достигнете, – и что дальше?.. Зойке вон радио уже надоело. По секрету скажу, она детей хочет, покоя, семьи; набегалась, дура, по клубам, хорошо, что живой ушла… Вот её пружина. А ваша в чём? В профессии этой неверной?

Костя нахмурился, профессор вторгся в то, куда Костя никого не допускал. Он ощущал себя на своём месте, да, но по секрету от самого себя понимал, что на радио не может быть того слияния и поглощения работой, как в лаборатории Маркина.

– Не обижайтесь, Константин Викторович. Да, скоро будете стучаться в потолок… И что делать, спросите вы? И я отвечу. Пробивать его. Ваш главред – циник, пишет свои стишки, романчики… По секрету скажу, как историк и отчасти грузин, этот его цикл про коллежского асессора Чертишвили с точки зрения исторической правды – бред сивой кобылы, а люди ему верят – кошмар и ужас. Но погодите, он своего асессора доведет до 37 года и сделает членом Политбюро, а потом в космос отправит… Радио – для Лупанова так, рычаг для устойчивости существования, прикрытие. Как для меня – эти ток-шоу у всех малаховых и познеров. А вы можете рвануть, а для этого надо что-то несусветное сделать. Что? Правду наконец какую-нибудь сказать! И посмотреть, что будет. Сказали, пробили один потолок? Пробивайте следующий. Потом ещё и ещё. Раздвигать пространство правды. Настоящий потолок случится, когда вам заткнут рот. Выгонят или, извините, убьют. А быть просто ведущим изо дня в день, год, другой, пятый, дальше – скучно, борьба должна быть. Вы на радиостанцию «Ахарбат» не пытались устроиться?

– Нет.

– Правильно, очень вас там ждали. Они расширяют пространство. Но не правды, а границы дозволенного. Ведь всем же нравится, когда ругают начальство, но когда его не ругают, а поносят, уничтожают, то это уже не журналистика, а убийство…

Всё же, извините, не совсем мужское дело – шоу-бизнес, а радио часть его, что-то временное в этом есть – как для студента Сорбонны в каникулы официантом в Цюрихе подрабатывать. Я говорю вам это на тот несчастный случай, если вдруг разонравится вам зефир-эфир. Если почувствуете, не переживайте, это даже хорошо, это – рост. Так и должно быть. Мне кажется, в вас заложено что-то неповерхностное. Конечно, у журналиста просто нет времени доходить до самой сути, надо успеть проскакать по кочкам и создать из увиденного удобоваримую, хорошо поедаемую картинку. Создать новость. Один создаст одну, другой – другую, но из одного и того же события. Такую, какую нужно заказчику. И потому любой новостной выпуск начинается с мерзостей и катастроф. Несерьёзно это. Уважаю тех, кто ездит в горячие точки, а тех, кто болтает в эфире часами ни о чём, извините, жалко. Пока молодой – можно, а дальше – или оголтелый сектант, или циник, как Лупанов. Хотя в стишках его проскальзывают иногда замечательные саморазоблачительные нотки. Слушайте, как хорошо-то!.. Я захмелел, отлично мы разговариваем. Вы, Константин Викторович, великолепный собеседник. Муся, как утка? – крикнул Данила Иванович, и его вопрос оглушительным лаем поддержал дог, так громко, что в столовой зазвенел хрусталь.

– Сейчас-сейчас, Даня, она дойдёт, мы грибами занимаемся, придумали вы нам работёнку, – откуда-то издалека отозвалась Мария Петровна, – Людка-мерзавка отгул взяла, мы из-за неё ничего не успеваем.

Проверить, как там мужчины, забежала раскрасневшаяся от готовки Зоя. Увидела, что они уговорили уже полбутылки, и не сразу поняла, что не вина, а виски.

– Папа, что ты делаешь с русским народом, ты мне его спаиваешь, ты же обещал, что будешь пить сухое грузинское вино…

– Зойка! Брысь. Как я могу со своим сыном пить какое-то там сухое грузинское вино? А он мне сын с некоторых тебе известных пор, хотя пока и не законный, но сын. Где утка?

– В духовке.

– Зой, неси гитару, петь хочется. Она мне рассказывала, что батюшка ваш изумительно поёт, – обратился профессор уже к Косте, – мы тоже иногда берём в руки гитару. Зоинька, спасибо, детка, будешь подпевать? Она была маленькой, – говорил Данила Иванович, настраивая гитару, – и мы с ней пели, так она чудесно подпевала. Эву Демарчик знаете? Нет? Ничего страшного. А Зойка чудесно пела «А может, нам с тобой в Томашев?..» своим тоненьким детским голоском, тоскливо так, я не сентиментальный человек, но плакал. А сейчас послушайте нечто из совместного произведения моих дальних родственников Агнешки и Булата.

И запел приятно дрожащим баритоном, тепло напомнившим Косте о голосе любимого артиста отца – ленинградца Александра Борисова:

– К чему нам быть на «ты», к чему?

Мы искушаем расстоянья.

Милее сердцу и уму старинное:

«Вы – пан, я – пани»…

Трогательно неумелой колоратурой вступила Зоя, повторив вторую строчку: «Милее сердцу и уму старинное: “Вы – пан, я – пани”».

Пошли дальше:

– Какими прежде были мы,

Приятно, что ни говорите,

Услышать из вечерней тьмы:

«Пожалуйста, не уходите».

Вот эта пропетая Зоей мольба: «пожалуйста, не уходите», беззащитно-просительная интонация почему-то запомнились Косте на всю жизнь. И потом всегда он вспоминал это «пожалуйста, не уходите», когда хотел уйти от Зои.

– Я муки адские терплю,

А нужно, в сущности, немного —

Лишь прошептать: «Я вас люблю,

Мой друг, без вас мне одиноко».

Зоя всего-навсего повторила строчку, не очень попадала в ноты, но трогательно спела самую суть: «Я вас люблю, потому что мне одиноко».

Заключительный куплет, где «на грош любви и простоты, но что-то главное пропало», отец с дочкой исполнять не стали. Данила Иванович отдал Зое гитару.

– Хорошего понемножку, потом и романсы споём, да, Зоинька? Ах, пане-панове, ну, за сто пудов любви, как сказано у Чехова?!

– Сто пудов, – согласился Костя.

– Зойка, иди к маме, – отправил дочку Данила Иванович, закусив оливкой очередную рюмку, – у нас в ожидании утки – отличный мужской разговор. Дело в том, дорогой Константин, можно я вас так буду называть?..

– Конечно.

– …что крепкие напитки я употребляю крайне редко, пью вино. Мне привозят из Мингрелии настоящее… Ведь почему мой папа, царствие небесное, попал к Берии? Потому что моя мама была родственницей жены Лаврентия Павловича – Нины Теймуразовны. И посему, когда Берия чистил Ежова, отец уцелел. А вот дорогой Никита Сергеевич в самую что ни на есть оттепель и расправился с ним. У нас на Хрущёва с супругой разные взгляды, но это всё быльём поросло. До моего поступления в институт мы с мамой голодали. Кем она только не подрабатывала. Отец – шляхтич родовитый, бывший ответственный сотрудник МГБ, мать – княжна, бывший ответственный сотрудник Госполитиздата, а сын рос голодранцем. Голодное детство, но это что? Моего троюродного брата по папиной линии, родившегося в Питере в начале сорок второго, чуть не съели. Да, дорогой Костя, такие были времена, спасло его то, что он, как и я, субтильный, худенький с рождения…

Отец Толи Валидзе мне помог поступить в университет. В России выгодно быть хоть немного, да нерусским. Обязательно землячество чем-нибудь да поможет. От поляков не дождёшься, а грузины с евреями очень помогли. Мать-покойница, как Брежнев пришёл к власти, вернулась в Политиздат, дожила до защиты моей кандидатской диссертации… Мы в Москву тогда уже вернулись, двухкомнатную квартиру нам с мамой дали в год пятидесятилетия Октября. И она вздохнула наконец: сейчас заживём, и вот беда, как только не надо стало ежеминутно бороться за жизнь, болезни на неё и накинулись. Тяжело уходила… Помянем матушку, умницу мою, страдалицу… Всё хотела в Грузию к себе перед смертью наведаться, но родных не осталось, только очень дальние родственники, но они ей не могли простить предательства: большевизма, папиных подвигов… А она идейная до самой смерти была, плакала, когда кровавого тирана из Мавзолея выкинули. Такие люди были, Никиту считала хамом и презирала. «Предвестьем льгот приходит гений и гнётом мстит за свой уход». Только не гнётом, а идиотом. Распадом, энтропией, равнодушием… Инфантилизм погубил Россию. И пролетарский интернационализм… Как хорошо я захмелел… Победил индивидуализм. А тут ещё коммуникационный взрыв, персональные компьютеры, интернет, мобильные телефоны… В контенте побеждает поверхностность… Люди разучились быть в диалоге. Монологи воюют с монологами. Мультиплицирование одиночества вместо конвергенции и роскоши человеческого общения, поговорить не с кем… – уже как будто не с Костей, а с бутылкой беседовал Данила Иванович… – Муся, Му-ся! – довольно громко позвал он и предложил Косте: – Давайте вместе позовем: Му-ся, Му-ся! Ут-ка, ут-ка!

Морган встал и дисциплинированно трижды гавкнул, зевнул и опять лёг, положив морду на лапы.

Через несколько минут на веранду скорбно вошла Мария Петровна, за её спиной как будто пряталась Зоя.

– Даня, – сказала Мария Петровна строго, – как тебе не стыдно? Ты напился!

– При чём здесь я? – громко удивился профессор. – Где утка?

– Какая утка?

– Я тебя спрашиваю, Зойкина мать, где утка с яблоками?

– Ах, это? Даниил Янович, я пришла сказать тебе… – Мария Петровна как будто готовилась сообщить что-то торжественное, но не могла решиться.

– Что?

– Она сгорела.

– Как сгорела? – Данила Иванович побледнел.

– Она не хотела доходить, и я поставила духовку на 300.

А сама пошла сервировать стол, потом заслушалась, как вы пели, вспоминала, как мы с тобой ходили в «Современник» на «Вкус черешни» с Олеженькой Далем и Леночкой Козельковой, потом мы заговорились с Зоей…

– О чём?

– О жизни, Данечка!..

– Конкретнее.

– О том, ставить хрусталь на стол или не ставить, потом о…

– И что решили?

– Так и не решили.

– И утка сгорела?

– Да, Даня, она сгорела.

– Ну хотя бы яблоки остались?

– Да, немного осталось, и мяса немного осталось.

А картошка на противне тоже сгорела. Мы хотели вас порадовать этим противнем…

– Так неси что осталось! Меня тошнит уже от этих орешков. Да, вот и запах дошёл. Запах сгоревшей утки. Соседи подумают, что у нас заработал крематорий. Ох, что было бы, если бы был жив твой папа?! Что бы сказала твоя мама! Утку с яблоками проворонили! Позор, позор!

Костя думал, что это – какие-то шуточные семейные разборки. Данила Иванович ему очень понравился, но сейчас это был совсем другой человек, не тот, что обнаруживал пружины.

– Утку сожгли, фашисты, – кричал он, как будто раненый в самое сердце, – утку, которую я своими руками выбирал. Огромную, жирную, как гусь Паниковского, горе, горе мне… Ну хоть грибы поджарились?

– Они тоже были в печке на нижней полке.

– Вы и грибы сожгли? Но пожрать хоть что-нибудь дадите?

– Идите в столовую! – стараясь сдерживать себя, говорила Мария Петровна. – И, пожалуйста, Даниил Янович, воздержитесь от грубых выпадов! Вы мне ребёнка испортите!

– Пойдёмте, Костенька-ребёнок, я вас непременно испорчу. Ох, испорчу. Нельзя мясо доверять женщинам! Ничего им нельзя доверять. Морган – за мной!

Профессор встал с более чем ополовиненной бутылкой в правой руке, с двумя рюмками в левой, и вдруг его сильно качнуло. Костя успел его поддержать, а он, воспользовавшись моментом, шепнул Косте на ухо: «Полчаса потратить на выяснение того, ставить в день помолвки родной дочери на стол фамильный хрусталь или не ставить, а в это время в лагерной топке сгорает утка! Идиотка!»

В столовой мужчины сели с краю древнего фундаментального стола. Взволнованная Зоя с кухонным полотенцем на шее металась между ним и старинным сервантом и выставляла на стол фамильный хрусталь и кузнецовский фарфор. Белая Мария Петровна смотрела на неё и на мужа как на врагов и протирала бокалы салфеткой.

– Мария Петровна! – обратился профессор к супруге, осмотрев всё ещё пустой стол. – Будьте любезны, если вас не затруднит, ясновельможная, ответьте на один вопрос. Это очень простой вопрос. Есть ли у нас нарзан? Или какой-нибудь сок, может быть, томатный или грейпфрутовый? Нет, я не спрашиваю о закуске, а о хотя бы каком-нибудь бутербродике, какой-нибудь с чем-нибудь канапушке. Я закупал вчера всё это: сыр, колбасу, окорок, телятину, соки… Утку…

И вдруг взревел.

– Я есть хочу!

Совершенно неожиданно его поддержал Морган, но не лаем, а каким-то даже агрессивным воем.

Зоя рванулась на кухню и не заметила, как полотенцем задела стоявший на столе хрустальный бокал, и он полетел на пол. Костя в стремительном нисходящем прыжке успел перехватить его у самого паркета.

Спас бокал.

И встретился взглядом с Морганом, который был тут как тут, обнюхали друг друга. Вставая и ставя бокал на стол, Костя сказал, как будто оправдываясь:

– Я в институте вратарём был, в сборной факультета по гандболу играл.

Данила Иванович ничего не сказал, встал и, торжественно выпрямившись, пошёл на кухню. Дог также с большим достоинством последовал за ним.

В академическом доме гремела тишина. Слышно было, как Мария Петровна протирает хрусталь. Когда муж вышел, она сказала: «Это – ад». Из глаз будущей тёщи летели искры.

Раньше отца прибежала Зоя с соками, нарзаном и старинной кухонной доской – в центре она была вдвое тоньше, чем по краям – резали на ней лет семьдесят. Вслед за ней вошёл отец с батонами докторской колбасы, белого хлеба и огромным кухонным ножом. Вывалил еду на свободный, не сервированный полукруглый край стола, кивнул пригласительно Косте и сказал:

– Пока дамы решают проблемы хрустальной ночи, мы тут, так сказать, на газетке устроимся, по-походному. Рюмочки, Костенька, прихватите со скотчем. Мне кажется, откровенно говоря, что это – саботаж, диверсия, заговор врачей-убийц. Идеологов голодания, подпольщиков-диетологов. Где Вышинский? Андрей Януарьевич! Обвиняют польского князя в спаивании русского народа, а сами закуску обеспечить не могут!

Морган, виляя хвостом, дважды гавкнул.

– Даня, если ты скажешь ещё одно слово!.. – возвысила голос Мария Петровна, ставшая вдруг похожей на портрет актрисы Ермоловой работы Валентина Серова, нет, на портрет генерала Ермолова работы Джорджа Доу.

Костя приготовился закрыть глаза и зажать уши. Но Данила Иванович ничего не сказал, а аккуратнейшим образом тонко нарезал колбасу. Слышалось теперь только, как нож кромсал колбасу, ударяясь о доску. И как шлёпались неаккуратные колбасные кружки на паркет, и как их поедал дог…

– Садитесь, Константин Викторович, не будем дамам мешать сервировать стол. Угощайтесь, голубчик. Какое счастье, вы не представляете, – говорил профессор, засовывая колбасу в рот, – просто утолить голод. – Костя тоже быстро и с удовольствием съел бутерброд. – Только голодный человек получает удовольствие от еды, – говорил профессор, нарочито чавкая. – И к тому же самой простой. Тем, кто в детстве перебивался с красной икры на чёрную, а теперь безуспешно пытается похудеть, этого не понять! А мы с вами простые сельские ребята, вы – лобненский, я – успенский, мы не боярыни николиногорские, не интеллигенты какие-нибудь потомственные, в нас нет ни капли крови ни купцов первой гильдии, ни любавических хасидов…

– У меня прабабка из купцов была, правда, третьей гильдии, – вдруг вставил слово Костя.

– Это одна восьмая часть, голубчик, восьмая! А там – вся, адская кровавая мешанина купцов-староверов и любавических хасидов.

– Что ты врёшь, какие хасиды, Данька?! – взвилась вдруг звонким противным визгом Мария Петровна.

– Вон! – профессор встал и ленинским жестом указал на огромный портрет, на котором была изображена абсолютно счастливая юная шалунья в восточном наряде. – Твоя мать! Из родовитой хасидской семьи!

– Не сметь, не сметь!!! Трогать мою мамочку не сметь! – ещё выше завизжала ранее разговаривавшая глубоким прокуренным контральто Мария Петровна.

– Я и папашу твоего трону! – теперь ленинский жест профессора устремился на противоположную стену, на которой главенствовал парадный портрет Зойкиного деда в форме генерал-полковника. В руках он держал логарифмическую линейку, что символизировало связь армии с наукой. Дед смотрел в объектив, то есть всякому смотревшему на портрет – в глаза. Он вроде улыбался, но всем, кто встречался с взглядом портрета, через некоторое время становилось не по себе и уж точно не до смеха. Неизвестному Косте художнику удалось передать несгибаемую волю великого учёного и его беспощадный организаторский талант.

– Они из меня своим скупердяйством всю кровь выпили, всю! А ты, их дочь, допила. Хрусталь сохранила, а кровь испила! Ни капли не оставила, – срываясь на фальцет, кричал профессор. – Константин, вы не верите? Вот! – и полоснул колбасным ножом себе по руке.

– Ах! – охнула Мария Петровна.

– Папа! – вскрикнула Зоя.

Кровь не брызнула. Костя на секунду поверил, что действительно ни капли крови в Даниле Ивановиче не осталось. Но скорее всего, от волнения или от чего другого, он резанул себя тупой стороной ножа.

– Папа, мама, когда же это кончится?.. – маминым голосом взвизгнула Зоя, и Косте даже показалось, что она завершила свой вопрос неприличным словом на букву «б».

Зоя выскочила из столовой, громко хлопнув дверью.

Люстра мощно откликнулась.

Костя вспомнил, как ругались – правда, очень редко – его мать с отцом, как отец бегал с ремнём за сёстрами, а он, маленький, прятался под столом и плакал… Подумал, не пора ли сваливать? Помолвка не задалась. Но тут профессор крикнул мощно: «Зоя, вернись! Муся, верни её…»

Мария Петровна резко повернулась и, царственно ступая, пошла за дочерью.

Данила Иванович, воспользовавшись моментом, быстро налил себе и Косте вискаря, заговорщицки подмигнул, чокнулся и выпил. Тут же опять наполнил рюмки.

Женщины вернулись и были похожи на затравленных лисиц.

Костя налил будущему тестю грейпфрутового сока в бокал, но тот пить не стал, а, дожевав и проглотив хлеб с колбасой, сладко зажмурился. Потом корпусом и локтями сделал движение влево-вправо, как будто танцуя твист, и встал с рюмкой в руке.

– Милые мои! Да, Константин, мы тут немного повздорили, так, по-семейному… Ведь как всё просто. Ну и чёрт с ней, с уткой, будь проклят хрусталь… Вам, уважаемый Костя, отдельный респект от Марии Петровны за спасение падшего бокала и заступничество за купечество… Да, какая ерунда. При чём здесь купцы, хрусталь и утка?.. У меня единственная любимая дочь, которую мне подарила моя единственная любимая жена… – Мария Петровна тотчас налила в свой и в Зоин бокал нарзана. – И вот у неё появился достойный жених. Наконец. Вот он. Красивый, молодой, умный, работящий, ловкий – как прыгнул-то… Более скажу – а у меня глаз не замыленный, как сейчас говорят, – он талантливый человек. Я с ним поговорил всего пару часиков, он мне всё про себя рассказал, я ему – ничего… Так вот, Костя и Зойка! Родите мне, пожалуйста, внука. В законном браке, в незаконном, мне всё равно, нам с Машей нужен внук! А то мы сожрём тут друг друга в этом затхлом скрипучем хрустальном каземате…

– Дорогие мои дети… – начала, смахнув слезу, Мария Петровна.

– Мусенька, давайте выпьем за сказанное, – тихо прервал её Данила Иванович, – мы же не на Привозе, где каждая женщина считает своим долгом прервать мужчину… – он начал опять заводиться, но остановил себя, или сил уже не осталось. – За вас! Дочка и сынок!

Он чокнулся с Костей, к нему подошла дочь, он чокнулся с ней и чмокнул в лоб.

– Милая, с тобой мы чокнемся потом, – муж, подмигнув жене, поднял рюмку и опорожнил её. Запил грейпфрутом, начал есть третий бутерброд, но не доел. Заскучал, оглядываясь по сторонам.

Костя чокнулся с Зоей, сделал движение в сторону тёщи, но его за рукав перехватил тесть: «Не уходи!» Костя выпил и жадно заел выпитое бутербродом. Действительно, нужно очень проголодаться, чтобы с таким удовольствием есть докторскую колбасу с хлебом.

– Мусенька, мамочка, милая, поставь в знак примирения нашего с тобой любимого чёрного друга. Луя. Ту, про Моисея Амрамыча…

Столовую заполнил «Go Down, Moses» Луи Армстронга. Данила Иванович начал дирижировать, как будто купаясь и постепенно растворяясь в музыке, руки дирижёра опускались всё ниже. Некоторое время дирижировали, уже находясь на столе, только пальцами и наконец замерли.

Данила Иванович уснул.

– Костенька, поможете? – спросила Мария Петровна. – Даниил Янович сегодня очень устал, работал с шести часов утра, у него сейчас срочная работа, израильский грант, исследование о любавических хасидах. Это – Польша и Россия, его историческая территория, он очень эмоционально вживается в материал, всюду ему теперь мерещатся хасиды…

Подсев слегка под профессора, переложив его руку на своё плечо, Костя аккуратно правой рукой подхватил его за талию и приподнял, Зоя вытащила из-под отца гамбсовский стул. Данила Иванович оказался довольно лёгким мужчиной – Зоя комплекцией была в папу, а лицом похожа была на красавицу-бабушку – и Костя под музыку повёл профессора туда, куда указывала Мария Петровна. Идти пришлось довольно долго.

Сколько же у них комнат? Наконец к концу мелодии, наполнившей дом густой чёрной нежностью, довёл-донёс тестя до дивана в его комнате. В огромном доме у него была совсем маленькая спальня. Осторожно переложил профессора на диван. Дог устроился рядом.

– Дальше я сама, – прошептала тёща.

Костя с трудом нашёл дорогу в столовую. Шёл на звук. На дуэт Армстронга с Эллой Фитцджеральд «Summertime». Зои в столовой не было. Костя сел на своё место и быстро съел ещё один бутерброд. Потом уже не спеша налил себе томатного сока в большой бокал. С удовольствием выпил половину. Вылил в рюмку остатки виски, как раз на рюмку и осталось.

«Чёрный вечер» затих, и Костя подумал: «Хорошо бы и мне сейчас где-нибудь прикорнуть. А где Зоя?» Армстронг обволакивал «What a wonderful world»… Зоя стояла в дверях, смотрела на Костю и тихо плакала. От счастья, от стыда? Вот Костя в первый раз увидел, как Зоя плачет. В комнату вошла Мария Петровна, метнула хищный взгляд в сторону Кости и сказала:

– Теперь чай. Зоинька, деточка, принеси всё, что полагается, пожалуйста, и варенья вишнёвого, мне нужно с Константином Викторовичем о многом серьёзно поговорить.

Вылив в себя последнюю рюмку виски и запив её томатным соком, Костя был готов к разговору любой степени серьёзности. Он был поражён тем, как легко завершился скандал. У него дома после ссоры неделями не разговаривали друг с другом.

Из-за стола надо выходить слегка голодным. Почти так и получилось. Костя вышел из-за стола ещё и пьяным.

Чай здесь полагалось пить на веранде. Тёща начала серьёзный разговор с того, что крайне нелестно отозвалась о домработнице, которая сегодня их так подвела, взяв внезапный отгул.

– Люди разбаловались! Я имею в виду эту лярву. Отгул она потребовала! Да в самый неподходящий момент. – Мария Петровна выложила на стол длинную пачку Vogue, достала тонкими пальцами с отличным маникюром тонкую сигарету, щёлкнула элегантной зажигалкой, похожей на миниатюрную флэшку, и затянулась. Мастерски выпустила несколько колечек дыма и продолжила:

– На самом деле у неё роман с укротителем леопардов, который служит семейству Амалхановых, известных бандитов. Не сомневаюсь, что эта сучка сейчас отдаётся ему где-нибудь в вольере… Скоро понесёт от него леопардёнка… Извините, я сегодня из-за неё так настрадалась – злая, как собака, всё из рук валится. У нас в семье с начала тридцатых годов всегда жили люди, но никогда не воровали так, как сейчас. И не хамили. Приходится постоянно чеки проверять, взвешивать продукты, запирать столовое серебро… Раньше народ был работящий, скромный: что скажешь, то и делали тотчас и беспрекословно, а теперь просят денег за каждый чих, да ещё и хамят…

Зоя принесла электрический самовар, потом поднос, на котором были и заварник с ситечком, и варенье в розеточках, и в серебряной тарелочке рафинад, и кусачки… Когда прелюдия чайной церемонии была завершена, Костя приник к стакану в серебряном подстаканнике, а тёща стала расспрашивать о его родных до того колена, которое он помнит. Помнил он что-то только до прадеда с прабабкой… Когда Костя сказал, что деда с бабкой раскулачили и отправили в лагерь, теща кивнула удовлетворённо:

– Это очень хорошо!

– Чего ж хорошего? Чуть не умерли с голода, – удивился Костя.

– Это хорошо, потому что, значит, у вас есть прививка от сталинизма.

– Но в 1932-м их амнистировали, они поселились в Лобне, работали на кирпичном заводе, и больше их не трогали. Дед воевал, пошёл рядовым, а дослужился до капитана. Был тяжёло ранен под Кёнигсбергом и умер вскоре после войны…

Расспрашивала тёща и о Костиных физтеховских учителях. О двух обожаемых им академиках отозвалась вдруг с презрением: «бездарные компиляторы». Вадима Кирилловича Маркина она не ругала, потому что ничего не слышала о таком докторе физико-математических наук. Вспомнила о своём великом отце, который весь тридцать седьмой год провёл здесь, на Николиной горе, ожидая ареста.

– Его не тронули, – тоже с некоторым сожалением сказала тёща, – не посмели, дали Сталинскую премию за стратегические военные разработки. Тиран таким образом заискивал перед талантами.

– Сталин? – уточнил Костя.

– Да. То, что отца не посадили, послужило основанием для страшной клеветы. Запомните раз и навсегда, Пётр Никодимович никогда, запомните, никогда не писал доносов на академиков Кузьминовича и Царёва. – Костя ничего не слышал об этом, но в его несколько помрачённом сознании отложилось именно то, что писал. – Напротив, они писали на него, – продолжала Мария Петровна. – Но посадили их, и правильно сделали… Когда во время войны их выпустили, они начали распространять эту гнусную клевету про отца. Хотя признавали несомненные заслуги Петра Никодимовича в создании ядерного щита… Наиболее плодотворным периодом его научной деятельности были пятидесятые, особенно после того как Никита Сергеевич развенчал вурдалака. Его сейчас недооценивают…

– Сталина?

– Нет, Хрущёва. Это был настоящий самородок. Пётр Никодимович его полюбил и был одним из его ближайших советников, помог в борьбе с палачом и главным приспешником упыря.

– Сталиным?

– Нет, Маленковым. Отец стоял у истоков тех реформ, которые, к сожалению, крайне непоследовательно проводятся сейчас. Брежнев не простил ему этого и приблизил к себе сталиниста Кузьминовича, а отец доживал свои дни здесь, в полуопале. Он же ко всему прочему генерал-полковник, лауреат Сталинской и Ленинской премий, тронуть сталинисты его не посмели, но избрать президентом Академии наук не дали. И что теперь с этой академией? Так ей и надо.

– Стоп, стоп, стоп, простите. Но как же так, – задал Костя нетрезвый вопрос, – академики, которые при Сталине сидели, оказались сталинистами, а ваш не сидевший батюшка, получавший Сталинские премии, – антисталинистом?

– Вы ещё очень молоды, Константин. Вы не знаете, что такое страх. Вы не знаете, что такое интриги в Академии наук, в наркомате вооружений, вы ничего не знаете о коварстве Берии. Когда создаются две конкурирующие, так сказать, лаборатории, на которые работает весь ГУЛАГ. И от того, чей продукт будет принят в Политбюро, зависит жизнь тысяч людей… Вы не знаете, что такое ожидать ареста, каждую ночь прислушиваться к звуку проезжающих машин…

– А вы знаете?..

– Нет, я родилась в страшном, не буду говорить каком послевоенном году… В Ялте, куда от греха подальше отец отправил мою маму. Конечно, я ничего этого не помню, но помнила мама, Евдокия Исаевна.

Костя вспомнил её огромный портрет в столовой.

Абсолютно беззаботная, полуобнажённая восточная красавица в шикарной барской обстановке, кажется, в той же столовой, где они только что сидели, и картина была датирована именно тридцать седьмым годом.

– Как же так? – спросил Костя.

– Мама в 37-м была совсем ещё девочкой. Она из бедной украинской семьи, сирота; и вдруг попала в Москву, на Николину гору, папа увидел её на пляже и обо всём забыл. Ведь он был женат. Жену вскоре арестовали, он был безутешен, не мог работать. А мама была с огоньком, романтической натурой, комсомолкой и, как миллионы советских людей, беззаветно во всё верила, ничего не знала о творящейся вокруг кровавой вакханалии. Отец её взял к себе в дом, оберегал, потом, когда она достигла совершеннолетия, женился на ней… Так вот, ночью в страшном сорок шестом году – ох, проговорилась всё-таки – к нашей даче подъехала машина, остановилась у ворот и не уезжала, мотор тарахтел. Трых-тых-тых, трых-тых-тых… – Мария Петровна, видимо, не в первый раз рассказывала эту историю, очень похоже у неё получилось ворчание мотора. – А отец с матушкой как раз в это время занимались моим, так сказать, проектированием, – тёща пустила в сторону Кости тонкую струйку дыма, – вы поняли, о чём я говорю?

Костя не понял, но кивнул.

– Мама вспоминала об этом с ужасом… Машина тарахтит, они замерли в постели. Садовник пошёл открывать… Казалось, что прошёл час, машина вдруг отъехала, потом пришёл ординарец и через дверь спальни доложил, что это – органы, они разыскивают дачу Михалкова.

Мама с папой страшно испугались за Сергея Владимировича и заранее оплакали его. Но ошиблись, выяснилось, что этот ночной кошмар – недоразумение; Михалкова срочно вызвали в Кремль, к тирану, наверное, чтобы смешить публику на очередной попойке Политбюро. Отец не простил Сталину этого своего страха. Своего бессилия. Он долго после того трагического недоразумения не мог прийти в себя. – Теперь Костя понял, о чём речь. – Это мне мама рассказывала, когда мне исполнилось шестнадцать лет.

А как унижали его родителей! У деда до революции была ткацкая фабрика. Никодим Лукич был старовером, но сочувствовал большевикам и даже давал им деньги на революцию. Тогда это было модно, неудобно было не давать. Но во время красного террора её отняли, фабрику. Заставили деда работать на ней же директором. Рабочие его очень любили, поэтому не расстреляли. Но в дом, в котором родился Пётр Никодимович, подселили семью большевиков. Это был содом, как рассказывал отец. Бывшим владельцам тоже пришлось вступить в партию, чтобы не отобрали те шесть комнат, что оставались от этого, как сейчас говорят, рейдерского захвата…

Далее Мария Петровна стала расспрашивать Костю о переменах на радиостанции, о Лупанове, которого, по её мнению, иногда заносит.

– Личностно он не так крупен, как главный редактор «Ахарбата» Анкудин Анкудинович. Его я обожаю. Это – бескомпромиссная позиция, высочайший интеллект, символ информационного обслуживания интеллигенции. Ему очень трудно, особенно после этого не укладывающегося в голове бессудного ареста Михаила Борисовича, он вынужден подчас крутиться, как чёрт на сковородке. Между Сциллой и Харибдой. Между интеллигенцией и душителем свободы.

– Сталиным?

– Нет, Путиным. Ещё Ксению Алтынину очень люблю, она мне как сестра. Я думаю как она, а она как я. Вы не знакомы? Не советую вам попадаться ей на язычок, горло перегрызёт!

Спрашивала Мария Петровна и о гостях, приходивших к Косте в эфир. Выяснилось, что эти известные всей стране люди – кто законченный подлец, кто премьерская подстилка, кто тайный коммуняка, кто голубая вошь, кто просто сука, кто патентованная б…дь Тёща не стеснялась в выражениях…

Её жёсткие инвективы предполагали несогласие, спор, дискуссию, но Костя в том состоянии, в котором находился, был не способен дискутировать. Сокрушённо соглашался со всем. Когда к ним наконец присоединилась Зоя, Костя вдруг вспомнил, что, кажется, забыл выключить свет на кухне в сетуньской квартире, и, может быть, даже оставил открытым холодильник, и ничего не помнит про утюг… Эти обстоятельства стали достаточно уважительной причиной их внезапного отъезда.

– Ах, как жаль, что сегодня не удастся переночевать в вашем чудесном имении, – на прощание сказал Костя.

– Да, целый гектар, доставшийся от упырей, это – настоящее имение. Когда-то у деда были две домработницы, в усадьбе жили также садовник с женой и детьми, да лесник, да два ординарца, да дежурный офицер, теперь мы – нищета. Одна домработница, но и у той леопарды на уме. Старый дом скрипит, как новые сапоги, крыльцо прогнило, всё нуждается в срочном ремонте, мы с мужем не знаем, что делать. К нам разные таджики приходили, такие суммы заламывали. Раньше они были хорошими, смирными, незлобивыми, но теперь посредством демпинга вытеснили местных строителей, которые благополучно спились, и эти узбеки теперь диктуют нам, старым николиногорцам, свои расценки – настоящая мафия, они и с милицией вась-вась, ведут себя по-хамски… Тут нужен русский народный умелец, мне Зоя говорила, что ваш батюшка такой. Я вас благословляю и умоляю, помогите, спасите дом.

Костя понял, что Мария Петровна, в отличие от мужа, просто так ему Зою не отдаст. Только за ремонт.

Когда «форд» вырулил за ворота, тёща вышла на улицу и перекрестила машину. Они, посигналив на прощанье, медленно двинулись в сторону шоссе, но тут из ворот выскочил профессор в пижаме, а за ним Морган. Зоя сказала, что останавливаться не надо. В зеркало Костя увидел, что в одной руке Данилы Ивановича была бутылка, а другую он поднял, сжав кулак в антифашистском приветствии «рот фронт». Он что-то кричал им вслед, казалось, что-то очень важное.

– Что он кричит?

– Что поляков в Катыни расстреливали немцы в сорок первом, а не наши в сороковом.

– Откуда ты знаешь?

– А он всегда это кричит, когда напьётся.

– Почему?

– Потому что он это точно знает, но по телевизору доказывал обратное.

Морган, поначалу казавшийся многомудрым псом, долго ещё бежал за машиной, сопровождая отъезд «молодых» идиотским лаем.

Зоя пожалела Моргана: «Был умный пёс, теперь постарел, стал в детство впадать».

Миновав мост, знаменитый тем, что с него когда-то в Москву-реку сбросили Ельцина, но он не утонул, Костя наконец выехал на Рублёвское шоссе.

Он никогда не вёл машину подшофе, был крайне удивлён, что никто не возражал, чтобы он сел в таком состоянии за руль. Значит, он был не в таком уж и состоянии. На всякий случай Костя возил с собой фотографию, где он запечатлён в обнимку с начальником московского ГИБДД. Может быть, благодаря ей доехали до дома без приключений. Всю дорогу молчали.

– Ну как тебе наша Николина гора? – наконец спросила Зоя.

– А кто такие любавические шахиды? – ответил вопросом на вопрос Костя.

– Хасиды, – поправила Зоя, – такая ветвь иудаизма.

– Так бабушка из них?

– Бог с тобой, Евдокия Исаевна – обыкновенная хохлушка, сирота… Крестила меня, не спросив родителей. Очень хорошая была, добрая, но страшно скупая. Как и дед…

– Добрая, но страшно скупая, Рюриковичи, Никодимовичи, Януарьевичи, Шляхтичи, Любавичи… Чёрт ногу сломит в вашей Николиной горе…

Ночью Костю мучили кошмары: он – с Зоей в постели, а в окно за ними подсматривает Сталин в чалме, с пейсами и даёт указания, как и что надо ему делать. Очень был недоволен, хотел лично показать, как надо. Сквозь стекло слышалось недовольное: «Ничего не умеют!» Со страшным скрипом окно отворилось. Тиран приблизился к постели, в руке его сверкнул топор, он снял чалму, и оказалось, что это не Сталин, а Зоин дед с логарифмической линейкой. Дед сверкающими линейками начал драться с Маркиным, который вступился за Костю. А Костя, как кобель, которого испугали во время акта с сучкой, не мог вытащить свой член из неё и визжал, визжал, визжал…

5. Колхозники

Перед тем как привезти Зою к своим, Костя просил её одеться «поколхозней», и она, на удивление, несмотря на всю свою университетскую фанаберию и великолепное «радиоактивное» презрение, эту просьбу выполнила. То есть на самом деле хотела понравиться его родителям. Родительский дом тогда ещё не снесли, но новостройки уже подступили ближе некуда, что страшно угнетало отца. Не только потому, что лобненская шпана ночами регулярно забиралась в сад, воровала яблоки, груши, ломала парники, где дозревали уникальные лобовские арбузы, убили собаку, сволочи… Незачем стало жить.

А дом был замечательным, большим, да с банькой, да с большим участком, где чего только не росло… Всё было по последнему слову агротехники. Но главное: дом, дом… В сердцевине его была сельская изба с печкой. Избу отец лишил крыши, надстроил и расширил капитальной кирпичной пристройкой. Оборудовал все удобства, были газ, горячая вода и санузел. Делалось всё это ещё при советской власти. Отец строил и ремонтировал всё, что просили, и всё, что он мог, тем начальникам, которые давали разрешение на расширение и помогали с материалами. А мог он всё. При антисоветской власти беда пришла с неожиданной стороны, от новостроек. Участок уже раз удалось спасти, одна новостройка прошла мимо, отец за это какому-то чину из администрации города коттедж построил. От второй волны уже не открутиться. И даже вошедшие в силу зятья ничем не могли помочь. Оставшиеся пять домов были окружены городом. Смирился отец со сносом, только когда нашёл место, куда точно лет пятьдесят не доберётся нога новосёла, туда ему разрешили перенести дом. Фундамент не перенесёшь, придётся строить заново, и сад не перенесёшь, но деревья «на дачном участке» можно уже сажать сейчас, а вот избу и печь перенести можно… Так что у будущего, казавшегося непреодолимым несчастьем, появился смысл. Надо бороться за то, чтобы были дом и сад, куда зимой могли бы приезжать из города, а летом жить дети и внуки.

Смотрины невесты – отец всё ещё не свыкся с тем, что жених уже вовсю с ней живёт, – начались на удивление хорошо. Зое понравился дом – она говорила, что это произведение высокого сельского искусства, искренно восхищалась «живым артефактом» исчезающей русской деревни. Родители – простые, очень хорошие русские люди, а папа – гений, она в него влюбилась. Так говорила Зоя.

Отцу, вначале очень настороженному, подкашливающему, понравилось, что Зоя вела себя скромно, помалкивала и жалась к Косте. Совсем растаял, когда обученная на фортепьянах Зоя стала что-то подбирать на аккордеоне. Всё испортили сёстры. Их на смотрины не звали, но они прознали и припёрлись. Пришли одна за другой, расфуфыренные по-столичному, в дорогих шубах и в таком ярком макияже, что Костя с отцом покраснели. Чтобы не ударить в грязь лицом перед интеллигенцией, сёстры принесли также: одна – текилы, другая – бутылку бордо, старшая – джин. Костя был за рулём, а папе ничего не оставалось, как открыть свою четвертинку. Мама скромно выставила на стол бутыль вишнёвой наливки. Её дамы в основном и пили, потому что ничего вкуснее мир не придумал. Ели, как и всегда в праздники, всё своё: выросшее на огороде, замаринованное, засоленное; только мясо и сало были покупными, но самыми лучшими, от верных, многажды проверенных фермеров.

Дочери принялись наперебой рассказывать про своих детей, мужей, которыми гордились. Один – милиционер, другой – бизнесмен, то есть держал в Лобне несколько ларьков, третий работал в администрации города. Мафия. Мать слушала их рассказы с удовольствием, в дочерях воплотилась мечта всей её жизни, мечта о достатке. На Зою она смотрела с недоверием и жалостью – как не пожалеть, такая местами вся тонкая, «хучь плачь»… Что Костя нашёл в этой «полячке»?.. Когда родилась старшая дочь, Наташа, Лобня была ещё село селом, а теперь вырос целый город, и всё в нём есть, не хуже, чем в Москве, куда раньше приходилось ездить за продуктами. Хотя, конечно, на природе жить лучше, и с хозяйством, огородом-садом веселее, особенно на старости лет.

Сёстры болтали, хохотали, как будто они и были главными именинницами. Отец их слушал-слушал и вдруг заиграл на аккордеоне. Завыл: «Нас извлекут из-под обломков, поднимут на руки каркас, и залпы башенных орудий в последний путь проводят нас…» Костя его тихонько поддержал вторым голосом. И Зоя стала подпевать – эту песню она знала. Сёстры переглянулись и грянули лобовское многоголосье… Потом ещё выпили, раскрепостились и перестали хвастаться. Рассказывали смешные случаи из Костиного детства: какой он был зайчик, как однажды ночью описался и сказал, что вспотел, и показывали, как он смешно и трогательно говорил, когда писался: «Я вспотел!» Как не любил обновок, рыдал – наотрез отказывался надевать новый комбинезон или сапожки, про его первую любовь в детском саду: ни за что не хотел в первый класс, потому что в садике осталась Сонечка… Костя сидел, краснел, всё это повторялось на каждом его дне рождения, зачем сейчас-то? Воспоминания раннего детства были тесными, душными, сёстры его зацеловывали – спас садист, вырвав из бабьего царства и направив в науку… Показывали детские фотографии, почётные грамоты, дипломы физико-математических олимпиад. Хвастались тем, что о нём однажды при вручении диплома сказал академик Алфёров…

Потом старшая сестра Наташа как бы между прочим стала спрашивать Зою:

– Зой, а Зой, ты… мы тут по-простому, можно с тобой на «ты»?

– Конечно, у нас на работе все, и старые и молодые, все на «ты», я привыкла.

– Зой, а как ты относишься к полякам?

Зоя посмотрела на Костю, который посмотрел на сестру с выражением «ну зачем ты?».

– Как можно относиться к целому народу? Не знаю, с пониманием, наверное…

– А к польским евреям? – обострила вопрос сестра.

Отец закашлялся.

– К каким? – не поняла Зоя.

– Польским, – беспощадно уточнила сестра.

– Я не знаю, что вы, то есть ты… имеете в виду. Мой папа написал большую работу о преследованиях евреев в Польше. Из них следует, что поляки относились к евреям не намного лучше, чем немцы. У него из-за этого испортились отношения с нашими дальними родственниками в Варшаве, он ведь из старинного шляхетского рода…

– Какого? – как будто не расслышала сестра.

Отец прекратил кашлять и сказал отчётливо:

– Доченька, передай, пожалуйста, соли!

– На, пап, – протянула Наташа солонку.

– Я не к тебе обращаюсь, дурында! Зоинька, и хлебушка, пожалуйста.

Зоя протянула отцу хлеб и соль, и в глазах её Костя увидел слёзы. А Наташа встала из-за стола, хотела что-то сказать, но ничего не сказала и вышла.

Зоя тронула Костю за рукав, и он последовал за сестрой. Наташа одевалась в сенях – прихожую они по старинке называли сенями.

– Куда ты, не дури!

– И ты считаешь меня дурой?

– Ну что ты!

– Что я? Я нянчила тебя, а меня называют дурой.

– Дурындой! Батя погорячился, ты тоже разговор затеяла…

– Да недостойна она тебя, я же вижу человека. Что-то еврейское в ней есть.

– У неё бабка грузинка была.

– Грузинка? Ещё хуже. Я чувствую, что не будет тебе с ней счастья. Она тебя выбрала, а не ты её.

Наташа была похожа на отца, и внешне, и характером: быстро вспыхивала, но и остывала тоже быстро.

– Это не так.

– Так. Васька мой тоже считает, что он меня выбрал.

Но я-то точно знаю, что – я.

– Ну вот видишь! И у тебя отличная семья…

– Только я – не она, Костенька. Что я тебе, зла желаю?

Я чувствую! Тебе такая, как Ларка, нужна, она ходить за тобой станет, служить тебе…

– Зоя ходит за мной, служит.

– Это пока.

– Сестричка, ты ревнуешь, ты вбила себе в голову про Ларку, а не знаешь…

– Чего я не знаю? Я всё про неё знаю. Пропадёт твоя невеста.

– Прошу, не порть вечер, возвращайся к столу!

6. Невеста

Его с детства доставали: «Вот растёт для Кости невеста». Ларка ещё в пеленках была, а уже невеста.

Водил её, первоклассницу, в школу, потом новостройка оттяпала четную сторону их деревенской улицы, и Ларисины родители получили отдельную квартиру в большой Лобне, Костя стал видеть Ларку реже. Институтская жизнь отдалила воспоминание о «невесте». Оно оживало, когда Костя встречал её в Лобне, и он не мог не отметить, как она растёт и преображается. В последний раз запомнил её вдруг сильно вытянувшейся, немного неуклюжей, взрослеющей, к самой себе ещё не привыкшей.

Когда Костя уже работал на радио, он встретил её на дне школы, куда его зазвали как именитого выпускника. Давно он её не видел и потому не сразу узнал. Увидев Костю, она – да, вспыхнула. И среди многих стоящих у школы выпускников нельзя было не обратить внимания на этот всполох. Огненное пятнышко.

Уже не девочка, которую можно безнаказанно погладить по голове и спросить: как дела, невеста?

– Привет, невеста, как дела? – всё же спросил Костя и не удержался от восхищённой констатации: – Как же ты выросла.

– Мне уже девятнадцать лет, а всё невеста! – с некоторым укором, даже вызовом сказала она. И за её словами стояло: «Ну и где ты? Ты соображаешь или нет, что такое девятнадцать лет? Видишь, какая я стала?» Да, стала она какой-то угрожающе красивой. Нет, не вульгарной, а этого добра в Лобне развелось много… Про двух пришедших на школьный вечер девиц говорили, что они заработали бабки на свои ботфорты, норковые шубки поверх декольте – на Ленинградском шоссе. Лариса была одета совсем не вызывающе, кричаще скромно: очень обыкновенные сапожки, брючки, курточка, немодная чёлка. Необыкновенным, вызывающим было всё то, что никакой одеждой скрыть было нельзя; кричало то, чем её одарила природа. Кто бы мог подумать…

– Тебя не узнать.

– Я учусь в строительном техникуме, – отрапортовала с некоторым вызовом Лариса.

Техникум в городе был один, и именно строительный. Вторым планом прозвучало: «Ты же знаешь, что парней там больше, чем девчонок, и ты знаешь, какие теперь парни, так что не зевай».

Костя зевать не собирался, мешало только то, что в случае чего на Ларке придётся жениться. В его планы никакая женитьба не входила. Рано ему об этой ерунде думать, а если уж думать, то жениться он будет на москвичке.

– Ну и что мне с тобой делать? – Костин второй план растолкал все остальные и вырвался на первый.

– Всё, – просто ответила Лариса.

– Всё? – не поверил Костя.

– Всё, – согласно кивнула она, – всё, что хочешь.

Костя понял, что она не шутит.

– И что мне за это будет?

– Ничего.

– Ничего?

– Потому что я люблю тебя, Костенька… Вот сказала. Она произнесла это очень легко, как нечто всем хорошо и давно известное, как совершенно нормальное объяснение её такого не очень нормального поведения…

– Где? – хрипнул он несуразный вопрос.

– У меня дома. Ты знаешь, где он.

– Я знаю. – Костя кашлянул. – Мне тут выступить надо на торжественном собрании…

– Выступишь, и пойдём.

Лариса стояла перед ним как будто голая, как будто готовая на всё. И смотрела на него жертвенно покорными глазами.

У Кости пересохло в горле, а ладони стали мокрыми.

– А Сергей Игнатьевич, тётя Надя?.. Как поживают? – спросил Костя, вспомнив про её родителей, и покраснел.

– Папа с мамой в отпуске, к родным уехали во Владимир.

На радиостанции у Кости всякое уже к тому времени бывало, но такого мощного приступа ответственности Костя в себе не помнил. Ответственности, столкнувшейся с полной безответственностью. А главное, такого внезапного предложения не от московской шалавы, а от лобненской «невесты»…

Костя бестолково и путано выступил на торжественном собрании, шепнул удивлённой директрисе, что скоро вернётся, спустился из президиума в зал, посидел немного в последнем ряду, обмениваясь рукопожатиями и приветствиями с теми, с кем не успел ещё обменяться. Потом, склонив голову, чтобы не привлекать к себе внимания, вышел из актового зала, как будто на минутку, как будто покурить.

Родная школа, десять лет строгого режима… но теперь было не до ностальгии. Где она? Ларисы не было ни в вестибюле, ни на школьном крыльце. Там всё ещё курили две выпускницы, работающие на Ленинградке. Совесть какая-то у них ещё осталась – актовый зал своим присутствием они осквернять не решились. Из обрывков их разговора Костя понял, что Лениградка для девиц этих давно пройденный этап.

Где Лариса? Почему её нет? Костя достал сигареты и нервно закурил в сторонке. Да, так тогда говорили, но закурил он действительно нервно и действительно в сторонке. Потом что-то заставило его выйти из школьного двора и оглядеться по сторонам. И он увидел Ларису. Она стояла метрах в ста и ждала, когда он её заметит. Увидела, что он её увидел, и пошла не к нему, а к своему дому, и он пошёл за ней. Костя у них несколько раз бывал с родителями и помнил, что их квартира на втором этаже, если подниматься вверх по лестнице, первая слева. Догнать Ларису он не смог, но, видимо, и не надо было догонять. Перед тем как войти в свой подъезд, Лариса обернулась, посмотрела на Костю и скрылась за парадной дверью. Она не хотела, чтобы их видели вместе, умница.

Пришлось постоять в отдалении, пережидая, пока парни с девчонками, пившие пиво на скамейке перед её подъездом, его не допьют и не пойдут за добавкой. Как только это случилось, Костя стремительно пересёк детскую площадку и вошёл в подъезд. По ноздрям ударил мощный кошачий дух. Он вспомнил, как всякий раз тётя Надя жаловалась на кошатницу Таську, получившую квартиру на первом этаже. Когда кошки жили в её деревенском доме, всё было нормально, да и кошек этих было немного, спуску им не давали соседские «злые собаки», а главное, бездомные псы, то и дело совершавшие набеги на посёлок. А в городском доме кошки «на радость соседям» расплодились. Как ни пытались с ними и Таськой бороться, ничего не получалось…

Костя поднялся на второй этаж, подошёл к ближней двери, взялся за ручку, дверь легко подалась. Быстро зашёл внутрь и прикрыл за собой дверь. Подумал, что её надо закрыть на ключ, разобрался в замке и сделал два поворота, чтобы наверняка. Снял куртку, пристроил её на вешалке в прихожей.

В квартире было темно и тихо. Пахло чистотой, что было особенно приятно после кошачьего духа. В ванной шумел душ. Он разглядел на полу в прихожей аккуратно поставленные задниками к нему тапки, снял ботинки и вступил в приготовленные для него эти большие меховые шлёпки.

Послушал переменчивую музыку душа, то затихающую, то усиливающуюся в зависимости от того, на какой участок тела направлен смеситель. Прямо был проход на кухню, но Костя пошёл налево – в комнаты. Туда, где брезжил свет ночника. Но не дошёл. Душ затих, слышно стало, как тикали знаменитые тёти Надины настенные часы, старинные, доставшиеся ей в наследство от деда – их всё время с удовольствием перебирал и чинил Костин отец. Дверь ванной открылась, в светлом проёме появилась женская фигура в махровом белом халате, она неслышно приблизилась к Косте.

Без каблуков Лариса не была такой высокой, как показалась у школы.

Она остановилась, он сделал движение к ней, но она уклонилась, быстро и тихо сказав:

– Иди в душ, я тебе там полотенце и халат приготовила.

– В душ, – в ответ шепнул Костя.

В ванной всё было как и у них дома, отец поставил соседям к юбилею дяди Серёжи отличную немецкую сантехнику, а уж за стерильную чистоту отвечала тётя Надя, а теперь Лариса.

Он разделся, в соответствии с предложенной общей аккуратностью сложил в стопочку на бельевой тумбе свои джинсы, сверху свитер, рубашку, трусы. Носки, подумав, повесил на блестящее горячее звено полотенцесушилки. Встал в ещё тёплую от Ларисы ванную, закрыл полиэтиленовую занавеску в больших розовых розах, отрегулировал под свой рост направление смесителя. Немецкий, все краны крутятся в одну сторону. С шумом пошла вода. Он выдавил шампунь на влажную ещё губку и прошёлся ею в первую очередь по тем местам, где растут волосы. В отличие от Лупанова, они росли у него только там, где и у большинства жителей России. Мыть ли голову? Мыть, стрижка короткая, высохнет. Подумал о предстоящем. Включил холодную воду, снял смеситель и беспощадно направил на тот орган, который живо откликнулся на эти думы. Постоял немного под холодным душем, потом замёрз и включил горячий… Закрутил краны. Раскрыл розовую шторку и переступил на мягкий ворсистый коврик, на котором три минуты назад стояла Лариса. Яростно растёр себя полотенцем. Им же промокнул запотевшее стекло зеркала, увидел себя и спросил: «Что ты здесь делаешь, подонок?» Подонок глупо улыбнулся и ничего не ответил, прошёлся гребешком по голове. Всё вроде. Халат был великоват, надел, подпоясался и вышел.

В дальней комнате мерцал ночник.

Туда.

Не ночник, а свечка. В комнате Ларисы, в которой Костя никогда не был, он увидел довольно узкую тахту, для постельных сцен малопригодную. Лариса лежала под одеялом на левом боку, уткнувшись в стену.

Не снимая халата, он прилёг под одеяло к Ларисе, почувствовал грудью её горячую спину, понял, что она халат не сняла… До чего же неудобная тахта, но ничего, не спать же он сюда пришёл.

Он попробовал под одеялом запустить руку между стеной и Ларисой. Одной рукой она крепко придерживала халат на груди, другой в низу живота. Костя попытался нежно преодолеть эти преграды и коснуться её тела. Нежно не удалось. Вообще не удалось. Тогда он вытащил правую руку и попробовал зайти сзади, где вроде преград не было, но их оказалось ещё больше – Лариса так крепко сжала колени, что и тут ничего не удавалось. Пришлось работать с тем, что было. Целовал спину, шею – через ткань халата. Для этого он слез с тахты и постепенно стянул с Ларисы одеяло.

С её халатом Костя намучился.

– Лариса, какая же ты стала красивая, – говорил он дежурно ласково.

– Мне холодно, – был строгий ответ.

Он опять прилёг к ней и укрыл себя и её одеялом. Наконец удалось нащупать на её стороне неохраняемый узел пояса халата, перетянуть его на свою сторону и развязать. Большое дело. Получилось вытащить правую полу её халата к себе. А вот попытка развернуть Ларису на спину не удалась. Зато удалось вынуть её правую руку из рукава халата.

Это была большая победа. Освободилась спина, плечо и шея… Кожа оказалась исключительно нежной и горячей. Пытался пробраться губами к ключице, но пока не удавалось. Ничего, нет крепости, которую бы не взяли большевики, как говорил отец, когда сталкивался с каким-нибудь агрегатом, который привести в рабочее состояние казалось невозможно.

Лариса начала понемногу двигаться и подавать звуки.

– Не надо, ну что ты, зачем ты…

Вдруг сказала: «Жарко», – и, глубоко вздохнув, она сама повернулась на спину, из-за чего Косте пришлось срочно ретироваться на пол. Большую часть прелюдии он провёл стоя на коленях, почти до крови стёр их о прикроватный коврик. Зато теперь в его полном распоряжении было её лицо.

Чистый лоб – что удивительно для девушки, не живущей половой жизнью. Попробовал поцеловать в губы, но она зачем-то сжала зубы. Вдруг разжала, открыла глаза и поделилась озорным признанием:

– Я никогда не целовалась, – и опять закрыла глаза…

……………………………………………………………………………

. . . . . . . . . . . . . . . .

За мгновение до победного вторжения она непонятно как выскользнула из-под него, оттолкнула и оказалась сидящей на подушке, поджав к себе ноги, коленями закрывая грудь.

– Ты… чего? – спросил Костя, измученный осадой и крайне раздосадованный.

– Не знаю, – откликнулась Лариса и пожала плечами, – я не знаю.

– Ведь ты же говорила – всё.

– Говорила.

– Ну что же ты? – сдерживая себя, спросил Костя и попробовал вернуть её в то положение, в котором она только что так удобно находилась.

– Нет, – вдруг совершенно определённо ответила Лариса, не дав себя сдвинуть с места. – Я так не могу.

– Как так?

– А вот так! – Это она произнесла зло и отчётливо.

– Я тебя не понимаю, девочка.

– Не понимаешь девочку, а лезешь в неё, какой же ты гад! – Она утирала слёзы, поправляла волосы, падающие на её лицо. – Ведь я же люблю тебя, я жить хочу с тобой, всю жизнь жить. Я маму твою очень люблю, папу, с сёстрами у меня хорошие отношения, я дом ваш люблю… Я бы тебе детей родила, я бы много родила, я бы куда угодно за тобой, как ниточка, – она плакала, – за иголочкой. Я хозяйственная, работящая, я тебе там еды наготовила, вкусной… У нас все уже… даже самая некрасивая Наташка Курдюмова и то от чучмека какого-то забеременела…

– Лара, милая, ты хочешь, чтобы я на тебе женился? – спросил Костя, чтобы удостовериться.

– Да, да, да, именно этого я и хочу. Чтобы с этого дня вместе на всю жизнь, а что тут такого? Я очень этого хочу, я хочу этого больше всего на свете. Я не знаю, что будет со мной, если ты на мне не женишься, я умру, ты понял? Потому что с детства люблю тебя и думаю о тебе каждую минуту. Я когда узнала, что ты будешь сегодня на вечере в школе, решила: сегодня или никогда. Чуть с ума не сошла, когда увидела тебя, мне чуть плохо не стало. Я не знаю, что с этим делать, Костенька…

Костя встал, поцеловал Лару в солёную щеку. Пошёл в ванную, увидел в зеркале своё несчастное лицо и сказал ему: «Ну и слава Богу!» Оделся и вышел в прихожую. У входной двери в белом халате стояла Лариса.

– Я там наготовила… Обед… Для тебя… Покушай хотя бы, я готовила, старалась.

– Лариса, понимаешь… Прости меня… Тебе другой человек нужен. Ты лучше меня… – мямлил Костя.

– Пока не поешь, не выпущу, – вдруг так же твёрдо, как только что отказала Косте, сказала Лариса.

– Ну хорошо, – согласился Костя, удивившись тому, что подчинился ей.

– Пошли на кухню. Я – быстро, мне только подогреть. Стол там был уже, оказывается, сервирован. Перед походом в школу она всё приготовила. Была уверена, что он придёт.

Всё как в ресторане, тарелки, вилки, ножи, ложки, большой бокал, бокал поменьше, рюмка. Полотняные салфетки. Лариса вытаскивала из холодильника кастрюльку с первым и сковородку со вторым. На стол выставила закуску.

– Тут салатик овощной, вот рыжики солёные, сами собирали с папой… Может, рюмочку с устатку?

– С устатку? – криво усмехнулся Костя. – Нет, спасибо.

– Ну и хорошо, – Лариса убрала вынутый было графинчик. – Но всё равно закусочки покушай, всё с нашего огорода. Нам землю выделили, хотим дом строить, не можем мы без сада, без земли… На первое борщ украинский…

Она села напротив и смотрела, как Костя ел. Взгляд не убитый, не покорный, здоровый, сильный…

– Вкусно… – говорил Костя.

– Правда?

– Святая правда.

Часы мощно пробили пять раз. У Кости было ещё два часа на всё про всё. Он может ещё успеть даже на торжество в школе…

– Ты думаешь, наверное, что я дура полная, книжек не читаю, думаешь, я всю жизнь о строительном техникуме, о бухгалтерском учёте мечтала? А я радио твоё слушаю, всё-всё понимаю, даже как-то хотела в эфир позвонить, один раз дозвонилась, когда ты там с какой-то тёткой беседовал. Дозвонилась, но так сердце забилось, что ни слова выговорить не смогла…

– А что ты хотела сказать?

– Что дура она, та, с которой ты говорил, умная, но дура. И Лупанов твой мне нравиться перестал. Скользкий он какой-то, двуличный…

– Ну, это спорный вопрос.

– Спорный, да, дура я?

– Нет, конечно. Ты – умница и готовишь чудесно…

– Дура, потому что сперва надо было тебя накормить, дура!

– Ларочка, какая же ты прелесть, как же я тебя люблю…

– Во-от, правильно… – перестала ругать себя Лариса, – ну, дальше, давай исправляйся…

– Как сестру.

– Да, дура, надо было сперва накормить… Борщ понравился, брат?

– Чудо.

– На второе… Чего ты хочешь?

– А что у тебя есть?

– Котлеты домашние! Пойдёт?

– Пойдёт.

– Уже шкворчат. Говяжьи, с кинзой и кардамоном, по книжке делала…

Костя смотрел на Ларису восхищёнными глазами и говорил:

– Лар, ты сестрёнка моя, ты хорошая, ты лучшая, яблочко ты наливное, вот ты кто, оставайся такой всегда, а?..

– Останешься с вами. Ну, как котлетки? Мясо настоящее, соседи привозят, парное…

– Угу.

– Морс брусничный на запивку, сами ягоду собирали у озера, ты знаешь где. Помнишь, я была совсем маленькая, и ты меня с собой брал ягоды собирать?

– Помню.

Костя помнил, дядя Серёжа с тётей Надей куда-то уезжали на выходные, и мать Ларису днём оставляла на него, и он таскал её всюду за собой. Потом в доме решал задачки, а Ларка сидела в комнате так тихо, что он о ней забывал. Потом подхватывался: где она? А она сидела в углу и смотрела на него.

– Чай, кофе? – вдруг, подмигнув, как будто на что-то намекая, спросила Лариса. В белом махровом халате на голое тело, раскрасневшаяся, живая, родная, дура лобненская…

– Кофе, – тоже игриво ответил Костя.

– С коньячком?

– А давай!

Лариса пошла в комнату, Костя посмотрел ей вслед и подумал, что он её сегодня обязательно трахнет, кровь из носу.

Лариса вернулась с бутылкой дагестанского коньяка и налила Косте рюмку. Поставила ещё рюмку и налила себе.

– Ой, чуть не забыла, – вынула из холодильника вазочку с тонко нарезанным лимоном. – Лимон на заедку! Выпьем! За что?

– За тебя, моя хорошая!

– Не твоя, – поправила Лариса.

Как же ей идёт румянец. С ума сойти. Глаза шальные. Почему такие девушки не работают на радиостанции? Их убивают на дальних подступах…

– На брудершафт? – предложил Костя.

– На брудершафт я боюсь… Я и так, когда на тебя смотрю, слабею, а тут ещё брудершафт… – а смотрела на Костю без робости, смело.

Лариса выпила полную рюмку.

– Ух, ух, горит! – отдышалась и запила огонь морсом из Костиного бокала. – Ну?

– Что ну?

– Я опьянела. Сейчас песни петь буду… Как вы с дядей Витей хорошо поёте, а когда сёстры присоединяются, вообще красота, вся улица заслушивалась.

Костя как раз немного стеснялся этих песнопений. Но когда отец затягивал, всегда проявлял солидарность…

– Женишься? – спросила Лариса серьёзно.

– Яблочко наливное… Не могу обещать, – серьёзно ответил Костя, – зачем я тебе? Тебе жизнь надо посвятить, всю жизнь, а я – эгоист, только о себе и о работе своей думаю.

Он встал.

– Ну и думай.

И она встала.

Костя утёр салфеткой губы и лоб. Сделал шаг к ней…

Она – шаг от него. Ещё шаг, ещё. Она отступала в спальню… Потом перестала отступать.

……………………………………………………………………………

………………………………………………………

…когда оба, кажется, окончательно забылись, когда оставалось ещё одно, последнее внедрение, которое должно было кончиться яростным мужским извержением, она неожиданно твёрдо сказала: «Не в меня!» – и опять выскользнула из-под него, и Костя кончил в тряпочку, в которую превратилась большая белая с кружевными оборками салфетка, которую она предусмотрительно положила на простынь.

Зоя со жгучим любопытством наблюдала Костины колики и сказала:

– Надо же…

Потом вдруг радостно призналась Косте:

– Ты знаешь, я ужасно проголодалась.

Бескровная революция… – подумал Костя, – н-да, девушка… он стопроцентно был уверен, что она – девица, – блин, блин, блин!

Не надевая халата, она побежала на кухню, вернулась оттуда с блюдцем, на котором лежали маленькие бутербродики с красной икрой, села на пуфик перед трюмо. Свеча погасла, и Лариса включила ночник.

– Хочешь? Я про них совсем забыла.

– Нет, – ответил Костя.

А Лариса стала жадно есть бутерброды, а глазами – Костино тело.

– У тебя кто-то был? – спросило тело.

– А у тебя никого не было? Тебя с разными видели…

Преподаватель танцев был… – говорила она, жуя, – все думали, что он только мальчиками интересуется, я его не опасалась, а оказалось, не только мальчиками, врасплох меня, гад, застал. Аборт я делала… в Москве, чтобы отец не узнал. Я тебя люблю, Костенька.

Она закончила с бутербродами, вытерла губы, бросила на трюмо салфетку, подняла руки к потолку и потянулась, её груди дрогнули, какие же у неё маленькие соски, изюминки… Костя смотрел на неё, и она ничуть не стеснялась, наоборот, радовалась тому, что она совсем нагая, а Костя её рассматривает. Потом повернулась спиной и тоже потянулась, даже встала на цыпочки и покружилась немного балериной, потом подпрыгнула. Когда она приземлилась, и груди подпрыгнули. Да, яблочко налилось. Балерина она была никакая, но женщина… в перспективе выдающаяся.

– Любишь танцевать?

– Больше всего на свете. Нравится? – спросила Лариса.

– Да, – соврал Костя.

– Женишься?

Костя ничего не ответил.

– Ну и зря, – казалось, уже не очень огорчилась Лариса.

Она присела рядом с тахтой, примерно так же, как недавно возле неё располагался Костя.

– Глупенький, – жалобно засюсюкала Лариса, обращаясь совсем не к Косте. – Такой был большой, страшный… Теперь смешной, беспомощный. Можно я его потрогаю? – спросила она у Кости.

– Трогай, – её сепаратные переговоры с частью его тела ему не понравились. Какая-то пошлятина…

– Ма-аленький, глупенький, – не обращая внимания на Костю, говорила Лариса, – никто тебя не пожалеет… можно я тебе подарок сделаю?

– Какой? – недовольно включился Костя. У него был опыт общения с одной девицей, упорно сохранявшей в неприкосновенности свою девственную плеву, но отнюдь не брезговавшей дружеским минетом. Ему неприятно было думать, что этот опыт у Ларки с преподавателем танцев был.

Подарком оказалась упаковка презервативов, Ларка очень заботилась о предохранении…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Старинные часы вдруг страшно заскрежетали перед тем, как отбить очередной час, Костя поглядел на свой хронометр и чуть не подпрыгнул.

– Всё, пора.

Лариса накинула халат и, немного шатаясь, пошла его провожать…

– Ну, – сказал Костя, – до свидания.

Она хлопнула его ладонью по груди, а потом прижалась к нему крепко-крепко и поцеловала в щёку.

– Колючий, всю меня исколол своей щетиной, всю…

Иди, брат! – сказала она удовлетворённо и даже весело.

Костя подумал, что не он Ларисой попользовался, а она им. Оба попользовались.

– Опоздаешь. У тебя эфир, обязательно послушаю тебя. По трассе не гони, будь осторожен… Приходи, я тебя всегда приму.

Костя чмокнул Ларису в нос.

– Бывай, сестра.

– Постой.

Лариса, подмигнув Косте, прислушалась к шумам в подъезде, тихо повернула ключ в замке, приоткрыла дверь, высунула голову на лестничную клетку, увидела, что никого нет, и шепнула:

– Вали по-быстрому.

Костя выскочил из квартиры на лестничную площадку, миновал воняющий кошками подъезд и почти побежал к школе, у которой был припаркован его «форд».

Она принимала Костю ещё несколько раз, они довольно быстро насытились друг другом. Во всяком случае, он так думал. Не было никаких совместных интересов, объединяло одно желание: не залететь. Но летали они отчаянно. Когда Костя почувствовал, что может приземлиться в Лобне, он так испугался, что перестал отвечать на её звонки.

Лариса выскочила замуж сразу после знакомства Зои с родителями Кости. И очень удачно. За сына какого-то набирающего мощь строительного магната.

7. Ушкуйницы

Наташа всё же вернулась к столу.

Костя поднял бокал за родителей. За Виктора Ивановича, Елизавету Алексеевну, Данилу Ивановича и Марию Петровну.

Кое-как официальная часть перетекла в неофициальную.

Слово за слово, и вскоре выяснилось, что с хвалёными мужьями сестёр не всё слава Богу. Один что-то много пить стал на работе, второй от бизнеса своего покрылся нервной коростой – ну нельзя его вести, бизнес, всё время правила игры меняются – экзема развивается от постоянного стресса. Третий дважды писал прошение об отставке, но её всё не принимали. Потом разговор сестёр стал понятен только им.

– Забелин-то что?

– Молчит, чего-то ждёт.

– Понятно чего.

– И сколько?

– Артур цифру не называет.

– А что он назвать может?

– Для начала восемьдесят семь.

– А Васька?

– Я ему сказала: сиди тихо, блин, и не рыпайся, это не твоё дело, тебе нельзя сейчас возбухать.

– И мой всё никак не успокоится, мало, что ли, говна с ними съел?

– А Белый?

– Беспредельничает, Гайдара из себя строит, зона его ничему не научила.

– Вот именно что всему научила…

– Оторвут ему то, за что надо бы подвесить…

Отец, под взглядом которого сёстры прекратили свой криминальный междусобойчик, попросил Костю исполнить отрывок из «Мёртвых душ». Его Костя когда-то выучил – с Гоголем «садист» особенно лютовал, страницами заставлял зубрить.

«Конечно, всякий человек не без слабостей, но зато губернатор какой превосходный человек!

– Первый разбойник в мире! И лицо разбойничье! – сказал Собакевич. – Дайте ему только нож да выпустите на большую дорогу – зарежет, за копейку зарежет! Он да ещё вице-губернатор – это Гога и Магога!

– Мне, признаюсь, – сказал Чичиков, – более всех нравится полицеймейстер. Какой-то этакой характер прямой, открытый; в лице видно что-то простосердечное.

– Мошенник! – сказал Собакевич очень хладнокровно, – продаст, обманет, ещё и пообедает с вами! Я их знаю всех: это всё мошенники, весь город там такой: мошенник на мошеннике сидит и мошенником погоняет. Все христопродавцы. Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья».

Гоголевская цитата пригодилась Косте в радиоэфире, когда он дискутировал с активистом молодёжного крыла правящей партии. Костя привёл её, изменив фамилии Чичикова и Собакевича на Чижикова и Кобелевича, а полицмейстера на начальника УВД. Мало того, что наглый сопляк не узнал Гоголя, но он сказал, что этот пошлый текст скорее всего принадлежит какому-нибудь бездарному графоману вроде Лимонова, который не может найти себе достойного применения в новой России. Гоголя не узнали, хоть и похвалили, и два юных активиста из оппозиционных партий. А были-то они всего лет на восемь моложе Кости…

Костя исполнил просьбу отца. «Садист» вдохновенно слушал, пристально глядя на дочерей, и, довольный, рассмеялся в конце. Сестры не смеялась, хотя узнали Гоголя. Наоборот, как будто даже обиделись, как будто была произнесена какая-то бестактность.

– Чего насупились, ушкуйницы? Стыдно стало? – спросил отец. – Не стыдно? Нет, у нас – не так, скажете?.. – но добивать их не стал. – У нас не так! А вот в Долгопрудном, в Пушкино, не говоря уж об Одинцово, ещё хуже, чем у Гоголя. И без евреев обходятся. Польских.

Наконец cёстры улыбнулись – криво…

Когда они уехали, отец заговорил про зятьёв.

– Беда, ведь хорошие мужики были, хорошие, а портиться начали, если уже совсем не испортились, озверели, и ничего поделать нельзя. Хоть кол на голове теши! Сколько их нужно? Денег! Ведь всё давно уже есть… И дочери портиться стали, влезают в их дела… И детей портят.

– Видно, нельзя иначе, – вступилась за дочерей мать, – Кавказ подпирает, наши должны объединяться…

– Их всех по-хорошему сажать надо!

– Ты сдурел, садист? Там же твои внуки.

– Ничего, вырастим, воспитаем. Мы росли в бедности и честности… Мать, веди меня спать, я пьяный сделался.

Напоследок он пожелал «молодым» счастья: разрешил переночевать в доме, «чего уж теперь таиться».

Зоя попросилась на печку – никогда не спала на русской печке. Пришлось растопить. Они с Костей промучились там с час, а потом тихонько сбежали в его комнату, но «печное тепло» телом запомнилось.

В общем, обошлось. Напротив, даже неожиданно хорошо всё как-то срослось. Когда они возвращались на следующий день домой, Зоя вдруг прижалась к Косте и зашмыгала носом.

– Эй, ты чего, дурында? – спросил Костя.

– Как я рада, что у тебя такие родители… Эти ваши песни. Как будто на исторической родине побывала.

Ты так похож на свою мать. Красивую, большую, мудрую, надёжную. Сёстры у тебя непростые, очень на отца похожи, внешне; они тоже хорошие, потому что тебя очень любят. Так боятся, что братика полячишки окрутят. А отец просто необыкновенный. И этот его нос картошкой, а глаза твои… Как я тебя люблю…

– Эй, мы на Дмитровском шоссе…

– У вас есть холодная окрошка?

– Зойкин, мы врежемся сейчас в кого-нибудь…

– А холодный свекольник?

– У меня горячий, очень горячий борщ. Дома стынет…

– Как они рассказывали: «Зайчик вспотел…» Я хочу, чтобы наш сын был похож на твоего отца.

8. Смертный бой

Знакомство родителей Зои с Виктором Ивановичем и Елизаветой Алексеевной Лобовыми состоялось вскоре.

Родители и с той, и с другой стороны получили от детей строжайшие инструкции, и на этот раз всё прошло без скандалов. Почти. Домработница Люська, внучка первого садовника академика, оказалась крупной весёлой девахой лет тридцати, она командовала в доме всем и вся. Костя попытался представить, какой же укротитель может такую обуздать. Оказалось, совершенно обыкновенный, он тоже присутствовал на празднике и помогал с шашлыками. А Люська бесподобно расстаралась с закусками. Её присутствие было совершенно необходимым мостиком между «академиками» и «колхозниками». Она не только руководила готовкой, но и вела стол, за который демократично пригласили и её Умара, маленького крепкого мужичка, на которого Люська смотрела как на свою собственность.

Он, конечно, никаким укротителем не был, а работал в Успенском как раз садовником у какого-то богатого сородича и был готов жениться на Люське. Леопард там когда-то, правда, был, но его давно сдали в зоопарк – пару раз вырывался из клетки и беспощадно резал амалхановских коз…

Одно было печально, Морган совсем состарился. Уже не бегал, не гавкал, только ходил и зевал.

И фамильные хрусталь и фарфор были выставлены на стол, и академик с портрета смотрел ласково, и его жена – весело, и закуски самые разнообразные Люська наготовила. Мария Петровна влюблёнными глазами ела Костиного отца и сыпала комплиментами в адрес умельца, мастера на все руки. Хотя, конечно, «колхозники» – особенно Елизавета Алексеевна – стеснялись «академиков». Профессор в этом комплоте тоже несколько потерялся, пил грузинское вино и печально улыбался. Теперь он получил российский грант на разработку темы участия инородцев в строительстве государства Российского – проблематика куда более позитивная, не такая конфликтная, как предыдущая.

Дамы тоже пили бы вино, но их поразила лобовская вишнёвая наливка. Конечно, пели. Данила Иванович с Зоей дуэтом исполнили несколько песен Вертинского. Костя просил, чтобы Зоя спела с отцом «К чему нам быть на “ты”?», и они спели её, и опять его страшно тронуло: «Пожалуйста, не уходите», потом гитару взял Виктор Иванович, настраивал её, кашлял, но петь не решился.

Для него была устроена отдельная экскурсия по дому, вокруг дома и под ним. Костя с отцом ползали там с фонариком. Результата этой экскурсии взволнованно ждала Мария Петровна. Виктор Иванович осмотрел крыльцо-веранду, забирался и на второй этаж, и на чердак. Потом спустился вниз, на первый этаж – а Костю заставил ходить по второму этажу – долго слушал скрипы. Мария Петровна смотрела на него как на спасителя-врача, который вот-вот определится с диагнозом и назначит спасительный курс лечения. Виктор Иванович определился.

– Открытую веранду…

– Крыльцо, – уточнила Мария Петровна.

– Да, крыльцо поправим. Кто вам его делал?

– Это ещё до меня.

– Странно, дом отличный, венцы в порядке. Непонятно, почему крыльцо-то сгнило. Вы зря его закрываете, пусть под ним ветер гуляет, дерево должно дышать. Мы его поправим с Костей. У вас болгарка есть?

– Есть, нет. Ах, вы имеете в виду такую пилу? Не знаю, найдём… Вы сейчас хотите? – с тайной надеждой спросила Зойкина мать.

– Нет, по-хорошему здесь день работы, как-нибудь в субботу приедем и сделаем.

– А дом, а скрип?

– Дом ещё лет пятьдесят поскрипит, не меньше, хорошо делали люди, очень хорошо.

– А скрип?

– Скрип – это да. Это по-хорошему бригаде пару месяцев работы. Дом надо разобрать, все перекрытия поменять и бетонировать… Хотя дерево в хорошем состоянии, стропила, балки, даже жалко разбирать. Мы с Костей вдвоём не сможем. Тут бригада нужна, и не таджиков, а строителей. Но не советую. Пусть поскрипит, мы поскрипим, и дом поскрипит.

– Ах, какой ужас, – разочарованно вздохнула Мария Петровна. – А если пропитать чем-нибудь? Олифой? – сватья вдруг проявила креативную осведомлённость.

Виктор Иванович кашлянул.

– Тогда всё олифой провоняет, вы задохнётесь здесь, столько олифы нужно, и всё равно мебель выносить, паркет снимать, если делать эту… – Виктор Иванович слово «глупость» не произнёс.

– А всё-таки как-нибудь нельзя, чтобы ничего не выносить, ничего не вскрывать, но чтобы не скрипело?

Стянуть как-нибудь? Стяжку сделать? – предложила вдруг Мария Петровна.

– Веранду сделаем, – начал подкашливать Виктор Иванович, – а за дом не возьмусь. Жалко, и его, и вас, венцы отличные, несущие балки, стропила тоже…

– Нельзя? – Мария Петровна как-то вся опала, не веря.

– Можно, но надо всю мебель выносить, паркет вскрывать, дом разбирать, крышу, конечно, снимать… Легче и дешевле новый дом построить, земля есть, но у вас и этот отличный, хорошо до войны строили, материал хороший, мастера всё по уму делали, не то что сейчас… – начал уже раздражаться и повторяться Виктор Иванович.

Тут вмешалась проходившая мимо с соусниками для шашлыка Люська.

– Ты, Марьпетровна, как бультерьер, вцепишься в человека, сказали тебе, и я тебе говорила, и все знающие люди говорили. Только разбирать дом! Вот баба глупая. Данилваныч зовут шашлык кушать.

На «бабу глупую» Мария Петровна, окончательно потеряв, видимо, свою хрустальную мечту об избавлении от скрипов, которой жила много лет, откликнулась грубо: «Сама прошмандовка».

– Я прошмандовка? Да я горблю на тебя, дуру, всю жизнь. Замуж хотела выйти, ты не дала. Раньше хоть Данилваныч ко мне захаживал, но ты скандал устроила… Ни себе, ни людям! Дай пожить хоть раз в неделю и не канючь, дурёха старая.

В комнату вбежала Зоя и прошипела: «Мама, Люся! Вы что?»

Виктор Иванович вышел из остолбенения только на крыльце. Благоразумно решил: всё, что он слышал, ему послышалось – дома у него никакой обсценной лексики не допускалось – такого не может быть; значит, и не было. Показалось.

Расселись на поляне у мангала. Сидя на раскладных пластиковых креслах у костра, прямо с шампуров шашлык с удовольствием поедали Люська, Умар, Зоя и Костя. А старшие – за столиком в беседке с ножами и вилками. Тут все (кроме Виктора Ивановича, который совсем не пил) с удовольствием отведали и мингрельского вина оджалеши.

Мария Петровна всё же никак не могла смириться с тем, что лишилась смысла жизни, места себе не находила и, несмотря на строжайшее запрещение дочери, заговорила о политике – нужна ей была какая-то эмоциональная компенсация. Чёрт её дёрнул сказать что-то неуважительное о Шолохове. Виктор Иванович закашлялся, и не стал бы он поправлять им крыльцо, если бы не вмешался Данила Иванович, который вдруг спросил: «Муся, как там наша утка?» Мария Петровна вздрогнула и перевела разговор с Шолохова и Солженицына на ужасы приватизации на Рублёво-Успенском направлении.

Быстро стемнело.

На небе проступили звёзды. К ним устремились искры костра.

Костя решил прогуляться до ветру, компанию ему составил понурый Данила Иванович, он увёл его в лес, подальше, чтобы их не было видно от беседки.

Костя повернулся, чтобы двинуться назад, и ахнул:

– Боже ж ты мой!

– Да, чудо, – сказал Данила Иванович, – каков вид! Действительно, отсюда, из тёмного леса, беседка, в которой горел электрический светильник, и поляна, освещённая костром, смотрелись островком счастья. Тёплым и уютным в тёмном холодном пространстве.

– Вот это – настоящая Николина гора. Звёзды, сосны, костёр, покой… – сказал Данила Иванович.

Когда они вернулись к костру, сказка сделалась былью. Странной какой-то.

Вынесенный Умаром магнитофон разражался грузинской танцевальной музыкой. Джигит под аплодисменты мастерски в танце топтал поляну вокруг костра. А рядом с ним лебедем плыла Люська, но больше походила она на большую утку. Зато чудесной птицей показала себя Зоя. Вот она плыла так плыла – летала, не зря в детстве занималась танцами. Между ней и Люськой случилось даже какое-то соревнование. Люське не нравилось, что Зоя её перетанцовывает, и она даже стала поталкивать Зою… А Умар разошёлся, скакал вокруг костра, перебирая ногами, яростно крутя локтями. Зоя звала Костю поучаствовать в танце, но Костя отказался – странно гарцевать перед женщиной, с которой и так спишь. И вообще как-то неуместно смотрелась эта лезгинка на Николиной горе. Костю нехорошо поразило, как Зоя включилась в танец, с каким удовольствием она летала вокруг Умара, элегантно увёртываясь от «соперницы».

– Раньше здесь были другие костры, – сказал Данила Иванович и ушёл в дом.

Танец завершился аплодисментами, особенно воспламенилась Наталья Петровна.

– Ну, Умар, ну, джигит, настоящий Махмуд. К нам лет тридцать назад часто заезжал Махмуд Эсамбаев, – пояснила она Виктору Ивановичу, – как он танцевал танцы народов мира, божественно.

Виктор Иванович стал кашлять, благодарить хозяев, раскланиваться и собираться домой. Уговорить его остаться ночевать не удалось. (И слава Богу!) Костя открыл ему ворота, и на своих стареньких «жигулях» отец отправился в Лобню. На прощанье уже за воротами он остановился, сказал сыну загадочно:

– Не моё всё это, лишнее. Сто соток! Дом чрезмерный, здесь детский сад разместить можно. Буржуи! Чтобы всё это содержать в порядке, нужно очень много сил и денег. По-хорошему, минимум три работника, чтоб постоянно жили и работали здесь… Крыльцо сделаем, и так по мелочи тут есть чем помочь, но это всё ты сам сможешь. А по-хорошему… – но не завершил, на прощанье обнял сына, что делал крайне редко, и родители уехали.

Ночевали Зоя с Костей на втором этаже, в той самой спальне, где когда-то «проектировали» Марию Петровну. Сталинские эмки им не мешали, но скрип – да, очень. Казалось, что от их малейшего движения скрипит не только кровать, но и весь дом. Окна спальни выходили на капитальную сторожку садовника, где жила Люська. Там ничего не скрипело, но звуки доносились такие, что было не до сна. Люська громко и тяжело дышала, посему молодые уснуть не могли. Потом она стала не только дышать, но и ахать, да так настырно, что и Костя с Зоей наконец решились тихонько «поскрипеть». Тихонько не получилось, хотя была надежда, что Люська их заглушает. Потом на некоторое время в сторожке стало тихо, а скрип остановить было уже никак нельзя. Нет, можно. Его остановил дикий Люськин вопль. На самом интересном месте, и Костя понял Петра Никодимовича. Крики сменились ударами: хрясь, хрясь. Как будто обухом топора разбивают костные сочленения крупного рогатого скота.

– Он её убивает! – испугалась Зоя.

Костя бросился надевать штаны, чтобы спасать Люську. Зоя глянула в окно и в рассветном тумане увидела страшное. Но не то, что ожидала. Распахнулась дверь сторожки, и оттуда вылетел и упал на землю окровавленный, полуголый Умар. Он с трудом встал на ноги и, как нищий, пошёл с протянутой рукой к сторожке, другой рукой он держался за пах: «Люсенька, извини, прости, пожалуйста!..» В его сторону полетела одежда и прицельно в голову – ботинки. В проёме двери стояла Люська. Голая, простоволосая, белокожая. В лунном свете сказочно смотрелись её мощные бёдра и не обвислые совсем ещё, горизонтально торчащие груди. Она стояла, расставив ноги, руки в боки, точнее, кулаки в бока. Зоя ладошкой тотчас закрыла Косте глаза, видимо, потому, что телом домработница была полной противоположностью Зое. И Костя не увидел, а только услышал Люськино:

– Ишь чего удумал! Вот ты какой, Умарчик! Вон отсюдова, козлина!

И громко хлопнула дверью. Зоя сняла ладонь с Костиных глаз, и он увидел, как Умар суматошно надевал брюки, рубаху, обувь, громко шепча что-то на своём языке. Сильно хромая и держась за пах, он подошёл к калитке, поднял большую старинную щеколду, открыл и перевалился за пределы участка.

– Что он с ней сделал, что она его так?.. – спросил Костя Зою.

– Не знаю, – ответила Зоя и вернулась в постель, – иди ко мне, мне страшно…

Костя открыл окно. В комнату вместе с соловьиным щёлканьем вошла речная свежесть, Костя хотел закурить, но не решился нарушить сказочную чистоту воздуха, пришедшего от Москвы-реки.

Он увидел Данилу Ивановича в пижаме, который быстро прошёл к калитке, поднял и опустил щеколду, для верности два раза повернул ещё и круг замка. После чего стремительно и бесшумно прошёл к сторожке, постучал в окно, дверь открылась, и он исчез во тьме проёма. Костя ещё немного постоял у окна, он не исключал, что сейчас и профессор вылетит на двор. Нет. Зато к сторожке, шатаясь, подошёл Морган, очень громко и грустно зевнул. И прилёг на крылечке.

– Ну, Костя, Костенька, иди ко мне, иди… – шептала Зоя.

– Ты хорошо сегодня лезгинку танцевала…

– Не лезгинка, а картули, грузинский танец. Тебе понравилось?

– Очень. Лучше Люськи.

– Костик, ну мне просто очень захотелось, я так давно не танцевала… Что-то не так?

– Всё так.

– Костенька, прости, я больше никогда не буду…

– Почему? Будь.

– Ну иди же ко мне, входи скорее…

В отличие от Петра Никодимовича образца сорок шестого года, пережитый стресс на Костю никак не повлиял.

Потом, когда родился Витька, Зоя посчитала, что «спроектирован» он был именно здесь, на втором этаже со скрипом, и, возможно, именно в эту ночь. Правда, похожим малыш стал не на отца Кости и не на Костю, а на Данилу Ивановича…

А следующее утро было обыкновенным. Единственным человеком в доме, который ничего ночью не услышал, оказалась больше всех ненавидевшая скрипы Мария Петровна.

За чайным столом она очень удивилась, что нет Умара.

– Где он, наш джигит, наш танцор, наш Махмудик?

– Мудик в свой Джигитистан отправился, – ответила Люся, ставя на стол эмалированную кастрюлю с геркулесовой кашей. – Не хрена ему в барском доме делать. Тут люди интеллигентные, профессора, не многожёнцы какие-нибудь…

– Так он женат?

– И дети есть, четверо. И жён тоже, одна на родине, а ещё одна в Успенском… Гадский папа.

Первому половник тягучей, пахучей каши Люська налила Даниле Ивановичу.

– Овсянка, Данилваныч, очень пользительная для здоровья…

– Спасибо, Люсенька, ты очень любезна, – ответил Данила Иванович.

– А что ты так радуешься? Что это вы все такие довольные? – заподозрила что-то Мария Петровна. – Я ночей не сплю, думаю о доме, о вас, а вы веселитесь тут.

– Ну что поделаешь, если нам хорошо, мамочка? – спросила Зоя.

– В моём доме всем хорошо, кроме меня! Меня здесь никто не понимает, никто не любит, все думают только о себе! – Мария Петровна швырнула салфетку и вышла из-за стола.

Часть третья

Роман Абрамовича

1. Стреляный орёл

На следующий день доктор слегка задержался и пришёл не со стороны Сетуньских проездов, а с противоположной – от улицы Довженко. Пришёл запыхавшись, и что удивительно, без пластикового пакета слабоалкогольной бурды, но со старым потёртым, хотя очень стильным докторским саквояжем, и очень извинялся: срочный вызов… «Вызов судьбы» – так и сказал. Садился, вставал, снимал очки, надевал, опять вставал, заглянул в коляску с младенцем, произнёс: «Н-да», потом неожиданно строго спросил Костю:

– Как ваша нога?

– Что нога? А-а, пустяки, нормально нога… Я вчера провинился перед вами, Борис Аркадьевич, прервал на самом интересном месте…

– Да, да, я помню, деловая встреча на самом интересном месте, – доктор всё не садился, – самом интересном… Утром просыпаюсь, стыдно так… Чужому человеку, то есть, извините, вы мне, конечно, не чужой, но тем более вываливать на другого, даже очень благородного человека свои пьяные россказни… Ведь вы же не будете потом смеяться надо мной?

– Нет, что вы, всё было замечательно интересно, особенно про Гольдентруппа, то есть Кондрата Эдуардовича Лупанова, и про Людмилу Руслановну, не говоря уже о других знаковых фигурах. Ведь мы с Лупановым хорошо знакомы, а он, можно сказать, мой друг и учитель, очень интересный, противоречивый человек…

– Друг, учитель? – удивился доктор. – Это очень опасно, он – не друг вам, совсем не друг, у него вообще нет и не может быть друзей, только партнёры, временные союзники; сдаст с потрохами, как только вы перестанете быть ему полезны, сейчас время такое… Ничему хорошему он вас не научит, вы поосторожней с ним, подипломатичней…

– Нет, нет, – упорствовал Костя, – замечательный человек, конечно, очень сложный, иногда безумно скаредный, иногда сказочно щедрый, вы его узнали только с одной стороны, а я работаю у него на радиостанции и о нём вам как-нибудь с удовольствием расскажу… Кстати, про Гольдентруппа, ведь Лупанов как-то намекал в стихах про «немецкий ручей в безбрежной Волге моих кровей», Гольдентрупп в переводе с немецкого на Золотаря похоже, а настоящее имя его не Кондрат, а Савва, Савелий Эдуардович он, но это не круто. А вот Кондрат Лупанов – энергия есть, что-то атакующее, ведь Кондрат с греческого – несущий копьё, почти как Шекспир, который в переводе – потрясающий копьём… И вы, возможно, в чём-то правы, я тут поспрашивал знающих людей, его отец действительно из немцев Поволжья, ещё дед обрусил свою фамилию после начала Первой мировой войны, тогда были очень сильны антигерманские настроения, впрочем, не в фамилии дело… Продолжайте, прошу, у меня сегодня уже никаких свиданий, то есть деловых встреч не планируется, простите меня за вчерашнее.

Абрамович грустно смотрел на собеседника, а Костя впервые обратил внимание на цвет глаз педиатра – совершенно голубой, необыкновенный, лучащийся. Возможно, и вечно подступающие слёзы тут виноваты, и солнце, и безоблачное синее небо.

– Да, да… А у меня сегодня была удивительная встреча, удивительная, вы себе представить не можете, какая встреча… Можно я как-нибудь потом про Гольдентруппа? Чёрт с ним, бог ему судьба…

Да, всё не случайно, ничего случайного не бывает… Я до сих пор не могу опомниться… Мне сегодня утром, только маму покормил, памперсы поменял, протёр старушку дряхлую свою, всё делал на автомате, сам весь ещё в разобранном состоянии, моюсь, бреюсь, и вдруг звонок… Впрочем, сейчас не надо об этом, могу сглазить, об этом потом… У меня к вам вопрос, – доктор сел, чтобы посмотреть Косте в глаза, прямо, бесстрашно, – только отвечайте, пожалуйста, честно. – Он опять встал. – На кого я похож?

– В смысле? – не понял Костя.

– Вот вы меня, сегодняшнего, предположим, впервые увидели, и кто я? Какое складывается впечатление о человеке? Ну возраст, социальное положение? Старик, пожилой человек, старый пердун, бомж или всё же… не совсем? – доктор стал ходить вокруг скамейки, «показывая себя». Остановился в ожидании честного ответа.

– Борис Аркадьевич, дорогой мой, вы – орёл. Который, да, был в переделках, да, извините, несколько, откровенно говоря, так сказать, постреляный. Уверяю вас, я бы не стал беседовать с окончательно опустившимся человеком…

– Всё-таки не окончательно… Спасибо… И я чувствую, что не окончательно… А я выгляжу на свои годы?

– На свои, конечно, выглядите… Я, правда, не знаю, сколько вам лет. 62? 65?

– И это вы ещё сбавили, – горестно определил Борис Аркадьевич, – вы ведь добрый человек, а мне на самом деле пятьдесят три всего…

– Как? Не может быть! Извините, остановитесь, не надо так переживать, Борис Аркадьевич, ведь я не специалист, я совершенно не разбираюсь в возрастах, для меня что пятьдесят, что шестьдесят, для меня – сорок уже старик, в этом женщины лучше разбираются, и то только пожилые… Но я не сомневаюсь, ещё пара месяцев спортивного режима, и вас будет совсем не узнать. Уже большие шаги в этом направлении сделаны, при нашей первой встрече вы выглядели на семьдесят…

– Мама мне говорит сегодня: ты, сынок, совсем старик стал, но я – не старик, нет. Я чувствую себя таким же дураком, как в 17 лет. Таким же, даже большим…

– Да, и сегодня вы моложе, чем вчера. А вчера были куда моложе, чем неделю назад. На это все обратили внимание. Да все, все мамы, бабушки. Все так удивлены, обрадованы…

– Я вам не очень верю, – кивал головой Борис Аркадьевич, – извините, но спасибо. Вы добры ко мне… Вроде сегодня точно такой же день, что и вчера, но… Вчера здесь я был счастлив, хотя ничего счастливого вроде бы не произошло, а сегодня произошло. И я должен быть счастлив, но нет, такая тревога навалилась. Я – старик… Когда катишься себе вниз по наклонной, плывёшь по течению в сторону кладбища, когда всё предопределено, то, конечно, горько, но как-то спокойно… А если – назад, против течения? Так тревожно, ответственно – выплыву ли? Да, я пить стал меньше и не так, как раньше, – постепенно, постепенно дозу снижаю, а сегодня вообще не буду, так я решил… Как я мучился в больнице с непривычки, не спал. Кошмары изводили, враги-предатели приходили на очную ставку ко мне по ночам и допрашивали, требовали признательных показаний… Но выяснилось, что не так уж всё запущено, «могучий организм Ильича» справился, как говорится… Я слишком самоед, рано махнул на себя рукой, думал: всё, можно на мне крест ставить, а оказывается, ничего, что-то ещё впереди, не всё потеряно, правда? – он был на самом деле чем-то очень взволнован.

– Конечно, конечно, – искренно поддакивал Костя.

– Правда. Это правда. Вечером вчера позвонила Лера, дочь, как будто почувствовала что-то, и мы хорошо с ней поговорили, я был более-менее в форме, хорошо, достойно побеседовали, она и с мамой моей поговорила, заедет на днях. Надо до её приезда генеральную уборку сделать… А утром – звонок, коллега Марина Георгиевна из поликлиники, она меня иногда приглашает на сложные случаи, частным, так сказать, образом, попросила проконсультировать на её участке, адрес записал… Сложный, она говорила, случай, тут недалеко, на Пудовкина. Сложный случай, – педиатр спорил сам с собой, – да не было там ничего особенно сложного, слава Богу, но случай сложный, другой случай, дайте сигарету! – потребовал вдруг педиатр.

– Что с вами, Борис Аркадьевич? Вы же не курите.

– Да, да, со мной многое, всё со мной. Что-то в этих майских днях особое, и в местах этих волшебное что-то есть… Как я вам благодарен. Вы своего сына крестили?

– Нет ещё.

– Когда будете крестить, позовите, – он оглянулся по сторонам, приблизил своё лицо к Костиному, и Костя тотчас отметил, что педиатр не только бриться стал аккуратно, но и одеколоном пользоваться, и сказал, понизив голос: – Он есть.

– Кто?

Педиатр не ответил, повернул голову к храму на холме.

– Если возможны такие совпадения, то значит… – продолжил он таинственно.

Костя неуверенно кивнул.

– Кто? Бог?

– Да Бог само собой… Смысл в жизни есть. Есть смысл.

– Только вы так не волнуйтесь, Борис Аркадьевич!

Я вас умоляю…

– Как же мне не волноваться, когда такие перевороты в жизни происходят, но вы правы, сейчас мне нельзя. Не буду… Я не буду волноваться, я продолжу. Надо говорить, надо всё проговаривать. Молчание – гибель, когда говоришь, всё и случается.

2. Салават в храме

– Я молодой кандидат наук, поехал в молодёжный лагерь на Чёрное море. Там я, кстати, со своим комсомольцем-сибиряком и познакомился, с Алексеем Ивановичем, и там он в первый раз меня и спас, не от тюрьмы тогда, а от исключения, увольнения и прочего. В Болгарию. По комсомольской линии решили поощрить лучших из лучших поездкой в международный спортивно-трудовой лагерь. Полсрока мы должны были работать, собирать урожай фруктов, а ещё пару недель нам в подарок – отдых на Солнечном берегу. По-болгарски – Слынчев бряг, как одноимённый коньяк. Условия самые скромные, поначалу жили в палатках, но природа была в нашем распоряжении. Получилось так, что девушки как раз собирали фрукты, а мужиков бросили на строительство корпуса, в котором предстояло отдыхать будущим поколениям комсомольских интербригад. Строили, асфальтировали, и так жара, а тут ещё асфальт раскалённый, с той поры ненавижу шоколад.

– Почему?

– Запах горячего асфальта очень похож на шоколадный, нанюхались, навкалывались, к вечерним международным танцам мы приходили очень уставшими. Немного потопчемся, и спать. Правильная тактика: ребёнка, подростка, молодого человека, любого, в ком кровь дурная бродит, главное вымотать, тогда на шалости сил не останется. Сейчас к физическому труду с презрением относятся, а это – ошибка. Знаете, вот выпускные вечера грядут, ну и начнётся… А с моим классом знаете как мудро поступили? Нас за три дня до выпускного вечера в поход отправили с ночёвкой, и не в приказном порядке – почти весь класс с удовольствием согласился. Романтика, преодоление трудностей, песни у костра, время такое было… Папа один вёл нас, отец Ольки Мавриной, очень красивой девочки, в которую многие были у нас влюблены, а она – ни в кого, хорошая такая, чистая, да у нас в классе грязных-то и не было… Он вёл, хороший такой дядька, лётчик-майор, прошли от станции Тарасовской километров пятьдесят по Подмосковью, папенькины дочки, маменькины сынки. Так интересно было, первый поход с ночёвкой… Поначалу вдоль Клязьмы шли, удивительно красивые места, храмы заброшенные, лесные озёра, огромные поля… Много нового узнали о жизни колхозников, о которой, как выяснилось, ничего не знали. Совсем не так они жили, как я думал и как показывали по телевизору. Иногда гораздо лучше, кстати, были богатые сёла, кирпичные дома, автомобили личные, но иногда…

Вроде Москва рядом, цивилизация под боком, а тут её почти совсем нет, вдруг какие-то совсем уж медвежьи углы, и местные жители волками смотрят, другой какой-то народ, не русский как будто, точнее, мы, москвичи, – не русские, а там-то как раз самые что ни на есть. Идём как-то вдоль большущего поля, а там – колхозницы, свекловодки с тяпками… Таким нас матом невесёлым обложили, московских туристов, я был потрясён: женщины – и матом ругаются! Это сейчас интеллигенция без мата не может, чем интеллигентнее женщина, тем грязнее матерится, а тогда… У нас в классе, да и вообще в школах на публике это не приветствовалось… Нас было человек двадцать пять, всё-таки большая группа, это нас и спасло, и «фюрер» наш спас, майор этот здоровенный, Олькин батя, а то размудохали бы наш отряд деревенские пацаны и взяли бы девок в полон – ну откровенно нас ненавидели, задирали, цеплялись… И видно, что было за что, – видно по снабжению. Мы же заходили в местные сельпо. Нет, еда у них какая-то была, но вот с одеждой и колбасой – беда, зато книги кое-какие имелись, представляете, тогда в Москве Бунина совсем не было, Блока, Есенина не сразу найдёшь, не говоря уже о Булгакове… Вроде природа офигительная, красота, леса-поля-озёра, животноводческие комплексы, МТС, над некоторыми избами телеантенны, живи – не хочу, но злоба какая-то была в лицах местных жителей. На москвичей.

От одних чуть не с боями отступали, привязались к нам какие-то пацаны, мы идём, и они с нами, и их всё больше откуда-то подваливает, вроде расспрашивают про Москву, шутки шутят, многие из них уже пьяные, нагловатые, задираются. Тут Олег Николаевич – надо же, вспомнил имя-отчество Олькиного отца – приказал отряду двигаться вперёд по маршруту, а сам «принял огонь на себя» и – на грудь, как я потом понял с этими нашими сельскими сверстниками. Через час примерно нагнал нас. Весёлый, никому не рассказал, как он пацанов убедил не преследовать столичный отряд – сказал только, что применил военную хитрость, но все обратили внимание, что от него стало пахнуть алкоголем – при нас выпивать и матом с ними разговаривать ему, наверное, было неудобно… Но я не об этом, дошли мы до озера, забыл название, тоже очень красивое, лесное, там на ночёвку и устроились, всё как положено. Олег Николаевич учил костёр разводить, палатки ставить тех, кто не умел. Вечером купались в озере. Вода чистая, тёплая, сказка, так хорошо было после потного похода в ней очутиться. Комары нас жрали нещадно, спасал крем, как сейчас помню, «Тайга»…

Тогда я впервые обомлел, когда Ольку эту Маврину в мокром купальнике увидел, просто ошалел, понимал, что нехорошо так обращать внимание, но обращал и обращал. Сколько лет за одной партой сидели, целую жизнь, можно сказать, и вот на тебе, такая картина. Я раньше только на лица и ноги внимание обращал, а тут – на всё… Наши целомудренные девочки, а тогда таких было большинство, как-то странно себя вели. С одной стороны, стеснялись, так как впервые перед своими одноклассниками предстали фактически голыми, не как на физкультуре в тренировочных костюмах… С другой – они получали какое-то своё секретное удовольствие от того, что ребята, с которыми они прожили в одном классе десять лет, смотрели на них наконец не как на одноклассниц, а женщин в них увидели, жён, матерей. И оценили – они свою силу над нами почувствовали… В общем, был необыкновенный, наполненный открытиями вечер, песни пели под гитару, битлов, Окуджаву, Высоцкого… На следующий день идти никто уже почти не может – мышцы, ноги, всё болит, ступать больно, а нам ещё километров тридцать пёхом переть до намеченной железнодорожной станции. Но деваться некуда, встали, и вперёд, тут и взаимовыручка пошла, рюкзаки у девчонок забирали, вещи перекладывали, книжки, которых некоторые сдуру много накупили. В общем, к вечеру героически дошли по лесным тропам до станции Хотьково…

Образ по дороге один встретился, в смысле образ эпохи. Церковь изумительной красоты и месторасположения, просто какое-то архитектурное чудо на холме. Как ни устали, но свернули к нему, хотя Олег Николаевич отговаривал. Олька первой побежала – отец её походами закалил: по Крыму, Кавказу – но и мы, мужички, сбросив рюкзаки, за ней потащились. Полуразрушенный храм, но очень красивый, со стороны величественно смотрелся, внутрь зашли, а там – ужас… Мы, конечно, все безбожники были, но всё равно расстроились, всё-таки произведение искусства, и в таком запустении… Ладно мусор, битый кирпич, кучки, извините, человеческого кала, засохшего, с соответствующим газетным пипифаксом, вместо икон на стенах похабные надписи, рисунки, а вот в центре – то, чего никто не ожидал… Ещё одно произведение искусства. Статуя, всадник, огромная фигура азиата какого-то воинственного на коне. Как будто пришпорил он коня и нагайкой угрожает колокольне. Олег Николаевич сказал, что скульптор Сасланбек – фамилию я не запомнил, но и имени достаточно, у которого мастерская и дача тут недалеко в Абрамцево – в этой церкви Салавата Юлаева ваял для Уфы. Гранитный памятник башкирскому сподвижнику Пугачёва стоит теперь там на крутом берегу реки Белой. Исключительно красиво венчает обрыв, а гипсовый вариант здесь, очень некрасиво – в православном храме мусульманин на коне. Образ? Образ. Чего, Костя?

– Образ богоборческого большевистского ига, разрушившего русскую деревню, да и собственно нацию, дорогой Борис Аркадьевич, – с чувством неоспоримой правоты ответил Костя.

– Садитесь, три… Это, Костя, символ крушения христианской цивилизации.

На следующий день – выпускной вечер. Я более-менее спортивный был, греко-римской борьбой немного занимался, и то встать утром не мог. Ноги гудят, все мышцы повсеместно. Еле до школы дошкандыбал, как и все. В общем, прощались со школой в изнеможении, на танцах, конечно, восстали несколько и на Красную площадь всё-таки пошли. Но из последних уже сил. А такие надежды возлагались на этот вечер многими, надо же было подвести черту, так сказать, школьным отношениям, любовям, нелюбовям. Обошлось. А в параллельном классе у родительского комитета не было такого мудрого дядьки, как майор Маврин, у них как раз всё и случилось: и драка, которую разнимала милиция, и как минимум две половухи, одна из которых кончилась законным браком, вскоре распавшимся, а другая – трагедией, девчонка чуть не умерла после левого аборта и бездетной на всю жизнь осталась… А у нас хватило сил только на то, чтобы, поддерживая друг друга, дойти до Красной площади, где нас в пионеры и комсомол принимали, рассвет там встретили, и всё… В общем, караульное отделение родительского комитета во главе с Олегом Николаевичем напрасно сопровождало нас в паре сотен метров. Зато воспоминания остались хорошие, без грязи. Сейчас не так, совсем одичали…

Но вернемся в Болгарию, самое главное, самое страшное, прекрасное в этом перестроечном эксперименте было то, что поощрили таким образом комсомольцев не одного института, а самых разных: медики, журналисты из МГУ, спортсмены из Лесгафта, физики из МИФИ, и даже несколько было студентов из театрального училища. А на месте нас ждали кроме болгар поляки с немцами и венгры с чехами…

3. Радиодискуссия

Из нашего меда поощрили меня, молодого преподавателя, перспективного специалиста. И мою будущую жену Валю, аспирантку. Ехали поездом двое суток. Целый вагон разношёрстных комсомолистов. Но тогда всё было очень строго, командир отряда, как раз тот сибиряк, секретарь комсомольской организации академгородка, комиссарша, его жена, следили за дисциплиной, так что парни с девушками ехали в разных купе. Пьянки ввиду сухого закона никакой в поезде не было, и разврата тоже. Все тогда по инерции ещё очень боялись. Боялись согрешить против советской власти. Вылететь из комсомола, из института, что могло ужасно сказаться на будущей карьере.

– Но вы же не карьерист, Борис Аркадьевич!

– Я – не карьерист? – педиатр неожиданно расхохотался. – Я был карьеристом, причём самой высокой и лучшей марки, я – классический карьерист, я для дела на всё был готов. Но для дела, а не для денег… Когда у меня на короткое время через несколько лет образовалось много денег, я испугался, я не знал, что с ними делать, ночами не спал, вставал, боялся, как бы их не украли, не угнали бы «вольву» мою, дачу не сожгли бы, для меня это была каторга с непривычки. Постоянный стресс, те, кто живут ради денег, с моей точки зрения, тяжело больные люди. И вредные, так как эта болезнь очень заразная. Счастье у меня только то, что мне нужно, что я не выделяюсь среди других людей, мне ни перед кем не стыдно, я не разъезжаю с мигалкой и личным шофёром, ведь наша интеллигенция была девушка бедная, потому что честная. А сейчас её нет, потому что она слишком бедная стала, нищая, бл…довать вынуждена, извините за грубое слово. В наказание – прошляпила страну, за что боролась, на то и напоролась…

Я был классическим карьеристом, я честно работал, я пользу людям приносил. Меня уважали, потому что я людей спасал. Детей. Я методику разработал. В партию вступил, потому что согласен был с моральным кодексом строителя коммунизма, который на основе Христовых заветов создан. Я не за колбасу работал, не за привилегии, ко мне всё само собой приходило. И квартира. И загранпоездки, и всё… Я не говорю про ужас 90-х, когда против своей воли, толком не понимая, что к чему, я вдруг стал крёзом. Но это продолжалось недолго. Меня попользовали и выбросили за сопротивление демократическим реформам и курсу на сплошную приватизацию, хорошо, что не убили… Всплыла другая человеческая формация, для которых главное не дело, а деньги, главная страна не Россия, а любая другая… Сколько я вам про этих комсомольцев рассказал и ещё расскажу, про Гольдентруппов ваших, которые талант свой, божий дар на яичницу Фаберже променяли, извините за прямоту… И не под страхом смерти же в землю закопали, как я, а – с целью наживы… Впрочем, теперь гений и злодейство не только вполне совместны, пошли ещё дальше: не злодей гением быть не может…

– Я с вами не согласен, – вдруг посчитал нужным наконец заявить свою принципиальную политическую позицию Костя и демонстративно отошёл к коляске, как будто чтобы проведать сына. Решил прокачать педиатра для дискуссии. Радиодискуссии. – Не согласен, вы абсолютно не конструктивны, контрпродуктивны.

– Да чего вы боитесь, мы же не на радио, нас же никто сейчас не слушает, – удивился Абрамович.

– Я ничего не боюсь, просто я так считаю, – ответил Костя, крайне удивившись в свою очередь, что педиатр сказал про радио – он слушает Костю? Нет, он бы сказал, и у них дома только радиоточка, где ФМ-диа-пазона нет. – У вас логика человека… человека своего времени, у которого нет ни автомобиля, ни интернета, ни бизнеса своего, логика потомственного бюджетника, подчинённого…

– Отлично помню себя начальником. На персональном автомобиле. Помню, как я стал презирать пешеходов, которые, идиоты, всё лезут под колёса, а также собственных работников, которые только и делают, что льстят, отлынивают, интригуют, подсиживают друг друга. Но в какой-то момент я себе сказал: стоп, Абрамович, не уподобляйся! Так что не надо на меня наговаривать. Я попал в другой социальный слой, но, попав в него, героически оставался человеком, понимал, что надо отделять зёрна от плевел, талантливых поощрять, лодырей наказывать, а бездарных и интриганов выгонять… Впрочем, это длилось недолго – то, что я оставался человеком, меня и погубило. Человек сейчас у нас никому не нужен. Создано государство, которому не нужен свой народ… Я это уже говорил, умоляю, не спорьте со мной, а то я в магазин пойду, не соблазняйте, не доводите…

– Хорошо, не буду, но всё-таки ведь это чёрт знает что! Назад, к Сталину? – сорвался Костя, злясь и чувствуя, что педиатр его в полемике побеждает. – Какое творчество возможно в атмосфере страха? Когда волкодавы, овчарки, бараны и кнуты погонщиков?..

– Напротив, страх стимулирует творчество! Страх суда Господня, мнения людского, государева гнева.

Какое творчество сейчас, когда полная свобода, когда твори что хочешь? Только творчество менеджера по продажам, в результате которого вам всучат то, что вам совсем не нужно. Творчество жулика и вора. Какие великие произведения искусства родились в наше бесстрашное, абсолютно свободное время? Никакие. Даже те мастера, что создавали шедевры в эпоху тоталитаризма, сейчас в растерянности. Соревнуются, кто глубже в задницу заглянет… Только потеряв СССР, мы поняли, какими же мы были идиотами, когда ходили на митинги, верили Горбачёву, потом Ельцину, клюнули на битлов и колбасу с джинсами без очереди. Страх потеряли и вместе с ним ум. Дожили до того, что вожди наши должны ярлык на княжение в Лондоне получать. Первым Горбачёв был. Самое страшное для наших фюреров – гринкарты лишиться, ну как же, когда там всё самое дорогое, дети и деньги… Страх воспитывает волю, волю к жизни, волю к творчеству, к преодолению страха. Вот вы чего боитесь?

– Ничего, – ответил загнанный в угол Костя.

– Неправда, боитесь за здоровье близких, за своё будущее, ведь вы же не жалкий бюджетник?

– Нет, – неохотно, но гордо ответил Костя.

– И, значит, вас в любой момент могут выгнать, лишить работы, и никто за вас не заступится, ни профсоюз, ни народный контроль, ни партком…

– А с какой стати меня выгонять, я на отличном счету, я любимец гендира. С какой? – вспылил Костя, внезапная перемена в отношении к нему Лупанова его в самом деле волновала.

– К начальству подлизываетесь, прогибаетесь, льстите?

– Нет, ничуть. Если только чуть-чуть. Из соображений субординации, политеса…

– Берегитесь, вы – хороший человек. Вас выгонят!

На самом деле свободные люди сейчас никому не нужны, нужен обслуживающий персонал, холуи, челядь;

что-то не так сделаете, свободный вы человек, и вас вышвырнут без всякого сожаления, нет, коллеги даже обрадуются, что выгнали вас, а не их. Кто-то посочувствует, будет позванивать даже, но никто не взбунтуется, если вы не в банде, повязанной кровью и круговой порукой. Очень вы меня расстроили, Костя, но об этом после… Или будем спорить? Бежать за бутылкой или продолжать сагу про мой несчастный частный случай?

– Борис Аркадьевич, вы – коварный шантажист.

Подводя про себя итог этой радиодискуссии, Костя представил, какое может быть голосование радиослушателей. И честно признался себе, что он проиграл бы педиатру с разгромным счётом. Но рейтинг был бы хороший. Или педиатру в качестве оппонента нужен гораздо более квалифицированный демагог, чем Костя? Или не нужен? Неужели стратегическая цель Лупанова – вытащить в эфир именно таких, как Борис с Поты-лихи? В самом деле левый поворот.

– Продолжайте, конечно.

4. Любовь

– Так вот, Валя моя… а я уже кандидат, перспективы радужные. Чувствую, надо жениться. Ну нехорошо я жил, беспорядочно. Так как-то всё, несерьёзно. Я тогда время от времени с хорошими, конечно, женщинами встречался, но… Не мои они были. И мне намекнуло руководство, что пора остепеняться – кандидатская-то степень у меня уже была, они имели в виду другое – жениться и в партию вступать – за моральным обликом подающих надежды тогда следили, включали в общественную жизнь, поддерживали, направляли. Иначе – намекали – не будет мне вечно зелёной улицы в институте, будет, но не такая, а я был очень нетерпелив в работе, повторяю, на всё ради неё готовый, мне нужна была гарантированно вечно зелёная улица… И вот Валя… Валя, которая всё время смотрела на меня восхищённо, помогала в изысканиях, курсовые под моим чутким руководством делала. На шесть лет она моложе, трудолюбивая и очень милая, со спрятанной какой-то своей милотой – не сразу разглядишь, а я разглядел. Первым. А, чёрт его знает, может быть, и руководство тут подсуропило… Вот именно ладная, не громкая, не яркая, но соразмерная вся такая, правильная; понравилась очень в качестве кандидата на вакантную должность жены. И поговорить с ней было о чём, и не только о работе, в общем, полное взаимопонимание – соратница, битлов тоже любила, особенно «Джизус Крайз суперстар». Короче говоря, мечта кандидата в члены КПСС… Слушайте, а где колдунья-то? То всё время пробегала, глаз не оторвать, а сегодня я её не вижу, где она?

– Не знаю, откуда мне знать? Вроде не пробегала… – ответил Костя и вдруг поперхнулся и сильно раскашлялся.

– Да? Жалко, а то очень глаз радовала. Знаете, жалко мне всех этих, которые собачек выгуливают, особенно женщин молодых, лучше бы с колясками ходили, что это вас так разобрало? Не научились вы ещё врать, Костенька…

Наступила странная пауза, педиатр стучал Костю по спине, тот кашлял и наконец махнул рукой, дескать, не надо, дальше сам справлюсь. И педиатр продолжил:

– Да, Валя. Работал с ней, присматривался, решил, что девочка мне эта очень подходит, потом – что я её полюбил. Уговорил себя, уломал. Стал оказывать знаки внимания. В театр приглашать. В кино, в кафе, на институтских мероприятиях – с ней под ручку… И все поняли, что я к ней неравнодушен, обрадовались, что, похоже, Абрамович, я то есть, угомонился, и она, конечно, поняла… Но я всё, знаете, как-то не решался сделать это ответственное предложение. И не было такого, извините, желания в постель её поскорее затащить. Странно это, вроде всё при ней, а такого неодолимого желания, которое мне очень хорошо тогда уже было знакомо, не рождалось. Тянул, откладывал, ждал какого-то удобного случая для предложения руки, сердца и всего прочего. Но чего-то всё не делал, отлынивал – у меня к тому же одно предыдущее увлечение ещё не завершилось… Ах, девчонка была отличная, Рената, татарка, с ума сойти какая, не мог я её в одночасье бросить. Ну и жениться на ней – тоже, родители у неё очень хорошие, но строгие были – всё-таки хоть и партийные, но в душе мусульмане. Я им в качестве мужа, с одной стороны, категорически не нравился, мне они – тоже, но, с другой стороны, из дружбы народов и любви к дочери они меня терпели в качестве «жениха»… Это были особенные татары, их вообще много таких, то есть если бы я вам дал бы их фото и спросил бы, кто это, татары или датчане, – вы бы сказали, что, конечно, датчане, они светлоглазые блондины, ничего тюркского. И татары. Что говорит о том, что не только поскреби всякого русского, обнаружишь татарина, но и наоборот. Ладно, а то я сейчас про Ренату эту поэму сложу… Не буду, не надо, это была половая привязка, как тогда говорили. Она гинеколог, на два курса моложе меня, в роддоме мы с ней познакомились, она вела одну роженицу, а я потом младенцем её занимался, в роддоме мы в первый раз и, так сказать, да… Я, знаете ли, от юношеских своих принципов, которые мама в меня вдолбила, уже тогда дальше некуда отошёл и, извините, нагло пользовался успехом своим и положением, быстро находил со всеми общий язык, просто стыдно вспоминать… Но всё по-честному, никому ничего не обещал; ох, бедные русские женщины, и нерусские тоже, простите меня, грешного…

Педиатр вдруг встал на колени и перекрестился, глядя на храм, возвышавшийся над гольф-клубом, поднялся, отряхнулся и вернулся в рассказ как ни в чём не бывало.

– И тут нас на пару с Валей и с явным намёком посылают в Болгарию. Заботилось, повторяю, начальство о ценных кадрах. Знаете, как Суворов своих отвоевавших чудо-богатырей женил. Ставил их в строй, напротив – своих крепостных девок на выданье, и на глаз – глазомер, быстрота и натиск, великое дело – определял, кому с кем жить. Стерпится – слюбится… И не ошибался. Правда, конечно, никто не проверял. И в не совсем ещё далёкую пору как в сёлах народ женили? Что родители, зла, что ли, своим детям желали? Нет, смотрели, выбирали, думали, как достойную партию им устроить, чтобы внуки здоровые были, и было бы их много, – они решали, не дети. А в тех редких случаях, когда отпрыски бунтовали, не соглашались, так как у них, видите ли, великая любовь на стороне, про эти исключения из правил сразу романы писать начинали, чем постепенно испортили, надо сказать, в смысле нравственности наше народонаселение, это я вам как пламенный реакционер говорю… Но тогда решал я, а точнее, всё никак не мог решить, думал, в Болгарии всё сделаю, но не сделал, а наделал таких делов…

Я влюбился там, дорогой мой друг Константин Викторович, и совсем не в Валю… Влюбился, как говорится, с первого взгляда, в первый и в последний раз в своей жизни, хотите верьте, хотите нет.

– Я верю вам, Борис Аркадьевич, – искренно признался Костя.

– Была пара там, актёрская: он и она, жених и невеста, артисты, она с третьего курса ГИТИСа, он уже окончил и в театре работал, да ещё в кино снимался… Он сейчас уже умер, без гроша их оставил, водка и азартные игры погубили. А был кинозвездой, все деньги проигрывал, и свои, кровно заработанные, и её – тоже, а она, она… жива-здорова, – доктор расплакался было по привычке, но на этот раз быстро справился с собой, – хотя тоже ничего, на первый взгляд, особенного в ней не было, и на второй взгляд, и на третий, но тянуло смотреть на неё, ничего не мог с собой поделать… Но я же – с Валей. Я себя уговаривал, что Валя – это само собой, она всегда со мной, была и будет, верная, преданная, которая терпеливо ждёт своего часа и дождётся, будьте уверены, а это что-то другое, не совсем понятное…

Она была актрисой, то есть она жила и работала не только для родных, близких, знакомых – а для всех, чтобы все её любили, а значит – и я. Насчёт первого взгляда. В первый раз она на меня посмотрела не знаю как, но когда я его поймал, взгляд этот, она с небольшим опозданием быстро перевела его в другую сторону, но я успел поймать в её взгляде удивление. Удивил я её чем-то. Не знаю чем, может быть, тем, что смотрел на неё с восхищением и без стеснения, а на её жениха этого я никак не смотрел, он с первой минуты был для меня как пустое место. Почему-то я его с самого начала невзлюбил, извините. А она вот смотрела с удивлением, и как-то ободряюще, как будто извиняясь за что-то. Скрытно так, по секрету от всех – ободряюще. Ну я и пошёл-пошёл, то есть до такой степени голову потерял, что захотел изо всех сил, чтобы и она, понимаете ли, ко мне – тоже пошла-пошла… При живой-то Вале, при живом-то её женихе. Я поначалу и не замечал, что со мной что-то происходит, только по тому, как Валя себя со мной вести стала, понял, что я что-то не то делаю. Я совсем не то делал, куда-то не туда пошёл, я летал…

Её звали Ирина, имя, обозначающее мир и покой.

Ни мира, ни покоя. Её дружок, который уже тогда был известным, а не просто подающим надежды молодым артистом, был очень странным. Он любил более всех на свете, конечно, самого себя и любил, чтобы его любили. Все! Чтобы мир вращался вокруг него, чтобы все взрослые, дети, мужчины и женщины его обожали.

Его звали Андрей, значит – мужчина, мужественный. А друзья называли его Ардом. А её – Ариной, Арой. Странные у них были отношения. Она присаживалась к нему на правое колено и сразу становилась похожей на виолончель, и он на ней как будто играл. Целовал, обнимал, поглаживал, пощипывал, но я – а влюблённые это за версту чуют – чувствовал, что не было между ними настоящей страсти, не говоря уже о любви. Они могли целоваться у всех на глазах, но, по-моему, ещё раз прошу прощения, секса между ними полнокровного не было. И быть не могло – так я чувствовал. А они считались официально женихом и невестой, да, да, даже день свадьбы был назначен, все это знали, сразу после возвращения из Болгарии они должны были пожениться. Но я видел, что они скучали друг с другом.

Он всё время что-то изображал, кого-то показывал.

То чопорного англичанина, то древнего шамкающего старика, то красотку-кокетку, то ребёнка, только-только научившегося говорить, то Горбачёва очень похоже, то Ельцина, то тенора-душку (и пел настоящим тенором), то в черепаху преображался… И всегда у него получалось смешно и похоже, а вот когда никого не изображал, он был скучным, каким-то пустым, недобрым, отталкивающим.

А ведь началась вторая часть нашего путешествия в Болгарию, когда все бригады отряда на берегу моря воссоединились для отдыха… Отдых был поначалу обычным приморским, но постепенно он превратился в оргию, тут можно было себе позволить то, чего нельзя на родине, где вино по талонам. Свобода. Мне стыдно об этом вспоминать. Только что работали как каторжные… Все, кроме Арда… То есть начинал-то он резво, больше всех накладывал себе в тачку, демонстрировал силу, мужественность, был передовиком, его фотографировали на доску почёта, и он смотрелся бравым стахановцем. В пример ставили, потом он вдруг заболевал непонятно чем и как будто умирал, то есть придуривался – я это вам ответственно, как врач, говорю – валялся в палатке, стонал, умирал и листал глянцевые журналы, которых в Союзе не было, а в Болгарии уже было много. Мужики наши начали относиться к нему с некоторым презрением, но он вдруг выздоравливал и опять рекорды бил, потом опять артистично симулировал.

Ещё он здорово играл в футбол, финтил, водился, но чуть его кто-то заденет, подножку нечаянно поставит, он падал и очень картинно страдал, типа: умираю от боли, но ничего, ничего, играть-то смогу, но всё же как же так, почему, если хорошо играешь, тебя обязательно какой-нибудь костолом сносит? А я в защите стоял и через себя его принципиально не пропускал, извините, да, сносил, тогда мы в первый раз с ним и схлестнулись, и я понял, что он – не мужик. В том смысле, что долго по-мужски себя вести не может. Устаёт, начинает хохмить и ёрничать. Впрочем не нам его судить – прирождённый актёр, артист милостью божьей, главные роли, три фильма уже, все их видели, даже болгарские девчонки его узнавали, автографа просили… Но вот белый берег Чёрного моря… Ерунду какую-то говорю… – педиатр встал, как будто разозлившись на самого себя —…не то, не то, всё не то говорю… – крякнул недовольно, сел и продолжил шёпотом, глядя перед собой.

5. Прыжок друг в друга

– Она вошла в меня с первым взглядом, вся вошла, она поселилась во мне и живёт до сих пор, и ничего с нею не происходит, я старею, а она только лучше становится. Клянусь, мы были созданы друг для друга. С этой замечательной Ренатой – только секс, половая привязка, а здесь всё существо, всё существо моё тянулось к её существу, чтобы не только войти в него, а и быть им. В том, что она с этим Ардом временно, я не сомневался ни секунды. Да, он любил сажать её к себе на одно колено и был похож на виолончелиста. Нет, она была похожа на виолончель, но они не были единым целым, и он – фальшивый виолончелист, симулянт.

Что делать? Что мне было делать с ней, а что с несчастной Валей, которая ни в чём не виновата, которая потом стала моей женой? Но настоящей моей женой уже была она, Ирина, Ара, как только я её увидел, а она увидела меня. Её жених, великолепный герой-любовник, мне был не интересен, случайный прохожий, которому она зачем-то открыла калитку в свой сад… Господи, почему я его до сих пор так ненавижу? Значит, есть за что. Но он ей зачем-то был нужен. Я не знал этих актёрских причинно-следственных связей, он – её партнёр по только что вышедшему фильму, они играли любовь, но её, любви, не было… Партнёр по сцене, но по жизни – никто. Я его даже не ненавидел, и даже когда между нами случилась эта историческая драка, я не с ним дрался, я с ней сражался, с её решением, за неё дрался, против судьбы восстал, неправильно, неизвестно кем предначертанной…

Она смотрела на меня с удивлением, всё возрастающим, в ней началась борьба, она тянулась ко мне, потом как будто одёргивала себя, стряхивала наваждение, и опять к этому Арду на колено, потом соскальзывала с колена и шла ко мне, я образно говорю, в фигуральном смысле. Но и в прямом. Я уже тогда был очень серьёзным человеком, ко мне и вправду люди тянулись, как всегда тянутся к успешным мужчинам, борцам, победителям. Я чувствовал, что весь мир могу трахнуть, извините за грубость… Это сейчас за мной – ничего, опять стал, как в юности, маменькиным сынком, а тогда – за мной работа, уважение коллег, обожание студенток, академический институт, научная школа, советская власть со всей её ядерной мощью, чёрт побери… Бедная Валя, бедная Валя, все бедные. Ну ладно… В ней, в Ирине, Аре, была какая-то тайная жизнь, такая тайная прелесть, которую никто не понимал… У меня много позже один приятель был, тоже из бывших комсомольцев, я ему говорил восхищённо: смотри, какая красавица идёт, он говорил: да, хороша, я бы вдул… Тьфу, как так можно? Я ему про верх, а он про – вниз. Все видели не то, артистку, ну да, хорошенькая, редкой непосредственности, глаза всегда светятся улыбкой, она вся светилась, не только глаза, но по-настоящему проникал её свет только в меня, и она это чувствовала, она ощущала неотвратимость. Я же говорю, что мы подходили друг к другу, подоходили шажок за шажком, всё ближе и ближе, я как будто с прибором ночного видения проник в её душу, в её прелесть и чистоту. Да, чёрт побери, прелесть и чистоту, прелестную чистоту, я её любил, я хотел с ней жизнь связать, войти в неё, как она в меня вошла. Я хотел, я не мог иначе – хотел поселиться в ней навсегда, хотел от неё детей, хотел умножать любовь. Ребёнок от любимого человека – это подарок Господа. Вдумайтесь, ты в любви зачинаешь любовь. Рождаешь человека, которого будешь любить, как никого не любил…

Она, ей-богу, я кожей ощущал это, со всей неизбежностью воспринимала серьёзность моих намерений и металась, так как ей очень нужен был и он, этот чёртов Ард Баулин.

– Баулин? – удивился Костя. – Андрей Баулин?

– Да, проговорился, Баулин, красавец, артист, любимец, член ЦК ВЛКСМ, хотя плевать он, конечно, хотел и на ЦК, и на ВЛКСМ, только об актёрской карьере думал, о своих ролях, о том, как бы де Ниро переплюнуть и завоевать не только Мосфильм, но и Голливуд, что ему отчасти и удалось впоследствии. Опять я о нём, ну что я его так, прости господи? Возможно, между ними был секс, говорю, возможно, они демонстративно время от времени удалялись и возвращались, он как будто удовлетворивший похоть самец, она как будто несколько устыдившаяся добрачного секса невеста… Но, повторяю, ничего, ничего не было. Не было – я вам говорю, даже половой привязки между ними никакой не было. Была какая-то карьерная зависимость. На уровне ЦК или Госкино было решено, что это будет образцово-показательная комсомольская артистическая семья, которую надо двигать и продвигать. Советские Ален Делон и Роми Шнайдер. Я потом об этом узнал, когда мне половину зубов выбили, но это уже было сильно потом. А тогда он был настолько самовлюблен, что не замечал, не чувствовал опасности (потому что не любил её), а я всё приближался к ней. И она приближалась. По секрету ото всех, степ бай степ подходила всё ближе, чувствовала уже не опасность, а неминуемость. Впрочем, ему-то по большому счёту было всё равно – было опасно только для его образа всегдашнего победителя, сердцееда, а для карьеры – невозможно, чтобы его бросили перед самой свадьбой, из-под венца невесту увели. Но ничего, – думал я, – как-нибудь переживёт, петух самовлюблённый…

Я как-то не выдержал и тронул её за плечо, и она вздрогнула, и опять взгляды встретились – зрачок в зрачок – и полетели друг в друга – всё, она была моя. Да, артистки всем отдаются, всем зрителям разом хотят понравиться, но этот взгляд, эта дрожь, когда она вдруг горячими пальцами коснулась моего лба, чтобы поправить упавшую на лоб прядь, и я поцеловал эту её ладонь, и она не сразу её убрала… Всё, я понял, что она моя, а она – что я её. Не было пути назад. Всё.

Валя, которая попала под трамвай моей любви, извините за высокопарность, была в отчаянии, она-то всё видела. Стоп, должен заметить, она меня не любила, как я потом понял, она просто была потрясена предательством, срывом всех планов на жизнь, я для неё, уроженки Саратова, отличницы, был гарантированной отличной партией. И вот она видит, она не может не видеть, как у человека, то есть у меня, выросли крылья. И не в связи с ней, а в связи с другой женщиной… А они были похожи, и цветом светлых волос, и лучистой серостью глаз, и аккуратностью фигур, Валя, может быть, в чём-то со своей спрятанной манкостью была даже лучше, а я запал на артистку, у которой – только взгляд. Не только, конечно…

Да, резонанс, магнитный резонанс. Вот, слово найдено – магнитный резонанс.

В Болгарии, конечно, сухой закон не действовал, Тодор Живков не такой дурак был, как Горбачёв, там не все советские глупости перенимали… Да, международный курорт, всё доступно, и потому все наши стали очень выпивать. Сперва секретно в номерах… Кстати, если бы в СССР этого полусухого закона бы не было, то в Болгарии советские комсомольцы пили бы совсем не так много – а в создавшейся ситуации упивались как будто впрок. Но под присмотром Алексея Ивановича, который с комиссаршей Верой выпивать не мог, по одной простой причине, что она ему запретила – они в Болгарию с сынишкой приехали и в основном занимались политической работой… Да, кстати, там я с удивлением понял, что далеко не все братья-демократы поддерживают Горбачёва, гэдээровские комсомольцы горячо дискутировали в нашем политическом клубе под названием, понятное дело, «Perestrojka». Договорились до того, что открыто заявляли, что Горби предатель дела Ленина, болгары тоже были не очень довольны, за Горбачёва были только чехи и поляки, ну и наши, конечно. Я в этих дискуссиях не участвовал, просто сидел рядом с Арой – Ард эти дискуссии игнорировал, отсыпался после ночных гулянок – и я беспрепятственно чувствовал, вдыхал её, иногда шептал ей что-то шутливое на ухо, и она смотрела на меня с удивлением… Да. Командиру с комиссаршей трудно приходилось, немцы так убедительно доказывали преимущества социализма, с цифрами объясняли, почему уровень жизни в ФРГ выше, чем в ГДР. Приводили данные об американских вливаниях в страны, граничащие с социалистическим лагерем, говорили о гласности как не об инструменте усовершенствования социалистической системы, а как об орудии развала, резко выступили против клеветы на товарищей Сталина и Хонеккера, которая публикуется в «Огоньке» и «Московских новостях»… В общем, дискуссии политического клуба пришлось свернуть. Алексей Иванович с Верой сосредоточились на отдыхе и покупке товаров, при помощи которых можно было наилучшим образом «оправдать» поездку, то есть сдав дефицит в Москве в комиссионку. В общем, ослабили контроль. И почти все постепенно запили. Пили «Слынчев бряг», стоивший всего три лева, то есть три рубля, что в разы дешевле, чем наши коньяки, которые к тому же в СССР были по талонам, и совсем дешёвыми были местные вина… И заводилой был Ард, он пил открыто, ничего не боялся, и ничего ему за это не было, он же артист, член ЦК, ну за его творческой натурой многие и потянулись…

Ард устраивал один мальчишник за другим, прощаясь с холостой жизнью, практически в запой отправился. Если бы Она, Ирина, Ара, его хоть чуточку любила, она бы остановила его, но она его не любила ни капельки, а я не пил тогда, я и так ходил косой от любви. Засыпал и просыпался с ней и жил с ней, жил ею. Пока только образно говоря. Я воспользовался моментом, пока она была без присмотра, и заговорил с нею, не помню о чём, но, помню, очень увлечённо, и она вдруг горячо откликнулась. Мы ходили и разговаривали, я не удерживался, брал её руку и целовал в ладонь, она смотрела удивлённо на меня, забирала ладонь себе, как будто ничего не произошло. Мы говорили о чём угодно, даже о комсомоле, о Павке Корчагине, о медицине, об абортах, о Маяковском, на которого, как она считала, я был очень похож. Ну тут вообще понеслось, я ей читал его стихи, она – мне свои, любимые… Откуда что берётся, и то, что нам было о чём говорить, явный знак того, что она пришла ко мне. При том, что круг её интересов и моих вроде бы абсолютно не пересекались, но пересеклись и свились, слились… Запомните, если вам с женщиной не о чем говорить, то есть вербально касаться друг друга, то вам с нею ничего не грозит, то есть не светит – пролёт, мимо. Но всегда найдётся о чём говорить, если это не пролёт, даже если она по-русски не разговаривает…

– С чего вы взяли? – вдруг вступил Костя. – Самая высшая степень близости и взаимопонимания, когда слова вообще не нужны… Извините, сорвался, больше не буду.

– Слова не нужны тогда, когда они сто раз были сказаны, когда он знает, что скажет она, а она – что он. Когда люди уже вросли друг в друга…

Всё само собой получилось.

Я её украл.

На Солнечном берегу была такая курортная услуга для туристов: прогулка на коляске. Кучер в национальном болгарском расшитом жилете, сапожках, шароварах, небольшой залихватской шляпе, а лошадка белая, украшенная красными, белыми и зелёными лентами, цок, цок, цок… Стоила услуга, так сейчас вспомню, да… наши говорили, двадцать бутылок «Слынчева бряга», то есть 60 левов, ну кто же из советских людей пойдёт на такое расточительство? А я пошёл, не пил тогда и про «оправдание поездки» не думал… И как-то вечером эта сказочно дорогая «услуга» проезжает мимо нас с Арой. Все наши уже выпивают в номерах по секрету от комиссаров, а мы с ней шли в резонансном облаке и страстно обсуждали, вы не поверите, разноцветных летающих евреев, то есть живопись Шагала, который был нашим с нею земляком. В живописи я не очень разбирался, мне нравилось, что художник с моей родины и что они летают, ей – тоже… А тут вдруг рядом с нами останавливается лошадка, бьёт копытцами, цок, цок, цок, и возница спрашивает: «Братушка, до Несебра с красавицей?» Я говорю, что отличная идея, как она нам раньше в голову не пришла, спрашиваю Ару: «Да?» Она в замешательстве, она ещё с Шагалом летала, и качает головой с такой прелестной растерянностью, что я вынужден был понять её по-болгарски. Подхватил, почувствовал её в своих руках, её запах, дух её, я предвкушал её, простите за выражение. Встал на упругую ступеньку коляски и перенёс её на сиденье, сам сел рядом: «Трогай, брат, на Несебр! Лети!»

И я её обнял, потому что он и в самом деле полетел.

Левой рукой обнял и прижал к себе, а правой держусь за поручень, чтобы не вылететь из коляски на повороте… Вспомнил вдруг сейчас противоположный случай из антиалкогольной серии, который произошёл со мной гораздо позже, тоже подхватил одну на руки и понёс через огромную лужу, хмельной, предвкушающий, и не знаю, что под ногу попало… Но её взгляд из лужи, когда мы по моей вине в ней оказались, не забуду никогда, потому говорил и буду говорить, что в любви промиллей в тыщу раз больше, нельзя её смешивать с алкоголем…

Но к морю. Вам не приходилось скакать вдоль морского берега на коляске с любимой девушкой?

– Нет, то есть да. У нас с женой было что-то вроде свадебного путешествия, и вот в Ницце… Ну что вы смотрите, мы – не богачи, родители помогли. Да, мы прокатились раз, но чинно, скакать там было нельзя… – сказал с некоторой завистью Костя.

– В Ницце нельзя? – торжествовал педиатр. – А в Болгарии было можно. Мы мчали! Летели! Видимо, кучер – тонкий психолог, с первого взгляда диагностировал любовь в самой счастливой стадии. Там вдоль дороги, вдоль берега – кафешки, в которых пожилые западные немцы пили свой бир, и они аплодировали нам: «Прозит!» – и сдвигали с глубоким звоном полные, с шапкой пены пивные кружки…

А уже вечер, на горизонте красно солнышко в конце своей дорожки шипит в тёмно-сером море, и от него ветер нас с курса сбивает… Кучер кричит, свистит, оборачивается, улыбается. А я крепко держу её и чувствую всю…

Примчались в Несебр. Но не было у меня с собой шестидесяти левов, была купюра в сто, он берёт её и сдачи не даёт, спускается с козел, бежит, видимо, туда, где у него есть сдача, и говорит: «Братушка, братушка…» Я соскакиваю с коляски, принимаю Ару на руки и не ставлю на землю, а несу на руках, крепко прижимая к себе, бегу за ним, болгарин ведёт через абрикосовый сад по выложенной камнями тропинке к увитой виноградом беседке возле ручья, он что-то говорит, типа это его дом, добро пожаловать. Открывает полог из огромных тёмно-зелёных листьев и чёрных гроздьев винограда, пропускает нас вперёд и исчезает. Вместо сдачи – такая романтическая услуга для туристов, с поездкой в абрикосово-виноградовый рай с однокомнатной беседкой со всеми удобствами в виде струящегося рядом ручья…

Борис Аркадьевич остановился, встал и решительно пошёл в сторону улицы Пудовкина, потом так же решительно развернулся, сел и продолжил шёпотом:

– Это был прыжок друг в друга, мы стали единым телом… Да, тут не в теле дело. Я ей жизнь отдавал. Самоотверженно до последней капли. Не смейтесь, жизнь. И она – мне, и ей было хорошо со мной, ей не надо было со мной ничего играть и изображать. Мы подошли друг другу, вошли друг в друга, нас нельзя было оторвать друг от друга…

Да, самое главное, потрясшее меня…

Она была невинна.

Да, да, да, да… Артистка! Пронесла себя, не испачкав, через театральное училище, Мосфильм, командировки, съёмки, через Арда этого… Я у неё был первым, не исключаю, что и последним, от этого Арда, царствие небесное, всего можно было ожидать…

Ещё два дня и две ночи. Днём мы даже не смотрели друг на друга, так мы друг друга чувствовали. Ардик с утра поправлялся пивком, там тогда прямо у моря можно было купить холодненького, сил на то, чтобы сажать её на правое колено, у него не было, лечился морем в компании обожателей, а потом опять – международный мальчишник, странный был он человек, не понимаю я артистов…

А мы с ней вечера ждали… Я ещё на пляже любовался, наблюдал за ней, ведь для всех это было тайной, какое счастье видеть любимую женщину в компании других людей и знать, что она не их, а твоя… В море встречались, я её учил плавать, нырять, под водой целовались. Выходили из воды порознь. Я – раньше, и видел её, выходящую из волн на берег… Как описать этот восторг? Это чудо?

Из последней беседки возвращались под утро, солнце вот-вот появится на горизонте, огромная полная луна сверкает своими тёмными пятнами, всё небо звёздами истыкано, и они сыплются градом. Где это седьмое небо? Да вот оно, на земле, в моих руках. Где Млечный путь? Да вот же мы идём по нему… Мы падали в море, лежали на спине, держась за руки, потом плыли, я поддерживал её… Увидели огни и парус вдалеке, она вдруг серьёзно мне говорит, со страстью, болью: «Давай доплывём до него и сбежим ото всех, от всего…» И если бы она поплыла бы к нему, то и я бы поплыл, и мы достигли бы паруса и захватили бы его… Но она плавать не умела…

Брели под тихий плеск по мокрому песку.

Она была – заявляю ответственно – прекрасна. Со всей своей, может быть, кто-то скажет, неидеальной фигурой… Оделись только у нашей базы. Шатаясь от… да, от изнеможения, самой прекрасной творческой усталости, которая бывает в жизни млекопитающих…

Чем ближе мы подходили к нашим корпусам, тем грустнее она становилась, при расставании целовала меня, прижималась вся крепко-крепко, отпечатывалась во мне и говорила: «Увези меня, увези…» Куда? Ведь скоро – последний день, а послепослезавтра – в Москву. «Выходи за меня, будь моей женой». – «Я уже, уже, уже…»

Я не знаю точно, как у артистов, но, говорят, у них для того, чтобы состоялась карьера, надо под того, под этого лечь, но с ней это никак не сочеталось, в ней была какая-то щемящая чистота, невиданная прелесть чистоты, сверкающая чистота. Ни у кого такой не было…

Она единственная почти, кто не смеялся над моей фамилией. Ну представьте, любое торжественное построение, выкликают: «Абрамович!», и обязательно кто-то хмыкнет, как в анекдоте: «Ну ничего, ничего», а она не смеялась, потому что она из Витебска. Прекрасно понимала, что это самая обыкновенная фамилия, как здесь Абрамов. А у меня комплекс был, потому что я тот ещё белорус, который тогда ни в Минске, ни в Витебске, ни в Морозовке, где родились дед с бабкой, не был. Они до Первой мировой уехали на заработки к Нобелю в Баку, там и отец мой родился, и ещё четверо его братьев и сестёр, после революции хотели вернуться на родину, но не получилось, доехали только до Брянска… В войну все погибли, и дед, и бабка, все, только отец попал на фронт и уцелел.

Почему она так со мной прощалась, как будто провожала на войну? Вот ношу с собой это её последнее объятье… Как будто навсегда прощалась, не давала мне говорить, уходила, возвращалась, целовала…

6. Предательство

На следующий день я нигде не мог её найти. И его, хотя мне он на фиг был нужен. Они исчезли. Я всех спрашивал, но никто не знал, они ни на обед, ни на ужин не приходили. Вечером бродил по пляжу, дошёл до Несебра, встретил, кстати, там Валю, да не одну, а с каким-то хмырём, спрашиваю – Арда не видели? И вот запомнил, с каким злорадством Валя мне сказала: «Не видели ни Арда, ни Ару твою». Но спутник её такой вежливый, журналист, всезнайка, объяснил, что их, возможно, рано утром в Варну отвезли на творческую встречу со зрителями. На день или два…

И я почувствовал тоску… смертную, когда вдруг понимаешь, что есть что-то, что сильнее тебя. Смерть в виде встречи со зрителем.

Поздно вечером следующего дня их привезли на чёрной «волге», какие-то специальные люди выгрузили из машины корзины с винами, фруктами и Арда. Потом из машины вышла она. Флора и фауна. Еле живого «фауна» под руки отвели спать, а Флора, вся в цветах, осталась стоять. Чувствую, что какое-то несчастье случилось. Она смотрит на меня, потом всё время в сторону, слёзы льются на цветы, и говорит быстро: «Боря, Боренька, прости, ничего больше не будет, я благодарна тебе, я тебя никогда не забуду, но нам надо проститься, прости меня, – и не смотрит на меня, только слёзы льются на розы эти вонючие. С той поры и запах роз возненавидел, а она рыдает и говорит страшные вещи, – так надо, прости, не подходи ко мне больше, всё, конец Несебру, не надо, прости…» В глаза так и не посмотрела. И пошла с цветами к своему корпусу, всё быстрее, потом побежала. А я – прошу понять – ещё в ней, она во мне, она ещё часть меня, и… Отрывается от меня, рвёт меня на части.

На следующий день этот Ард подходит ко мне, смотрит как-то сбоку, не в глаза, а куда-то в ухо и говорит, как будто разыгрывает этюд из бандитской жизни, подхохатывая: «Это – человек или насрано? – а потом серьёзно сыграл угрозу. – Мне тут доложили, что ты, жидяра, кое к кому подкатываешься, так вот что я тебе скажу. Не вздумай! Убью!»

Я от него такого тона не ожидал, и он тоже не ожидал того, что я с ним сделаю. У меня – я вас не предупреждал?

– Нет, о чём? – забеспокоился Костя.

– И его не предупреждал, что у меня руки очень сильные, я ими его взял, поднял, развернул и положил его лицом на землю, вжал в неё, ну какая там земля, там песок кругом. Потом я услышал крик: «Андрей!», это она крикнула. Она крикнула не «Борис», а «Андрей», ну я его и отпустил, и он посмотрел на меня уже совсем по-другому. Мне даже жалко его стало. Лицо в слезах и песке, да ещё смятый фильтр от сигаретного бычка к щеке прилип. Кстати, впоследствии он в кино потрясающе достоверно играл унижение. Это надо уметь так искренно сыграть унижение и сладостное предвкушение мести… Когда красивый гордый человек растерян, растоптан, уничтожен, но… не сдался, будет мстить. Страшно. Но пока я ему сказал: «Полежи немного», – и пошёл к ней, и тут она завизжала: «Уходи, не смей, не трогай его, это мой жених!» Другой человек, зомби какой-то, она визжала не своим голосом. Мерзким, бабьим. Это вам не «Море уходит спать, море уходит вспять, любовная лодка разбилась о быт, и не к чему перечень взаимных болей бед и обид…»

Вечером мы дрались с этим Ардиком. Точнее меня били. Это был международный конфликт, потому что немцы за него вступились, он хорошо говорил по-немецки, кроме того, братья-демократы его тоже знали и любили по кино. А за меня почему-то вступились поляки, у них тоже фамилия Абрамович не зазорная, к тому же с давних пор немцев они недолюбливают, а русских ещё больше, а Ардик с виду был очень русским, за немцев вступились венгры, за поляков болгары, которые поначалу бросились нас разнимать, но… попытки разнимания кончились ожесточённым международным мордобоем. Вырвались наружу истинные, подспудные отношения между этносами. Что характерно, наши с удовольствием приняли участие в драке, причём непонятно на чьей стороне… А повод был простой. Это же было в последний день, я дал слабину и напился, в первый раз в жизни. И привязался к Ардику, меня оскорбило то, что он обнимал Ару. У меня это в голове тогда ещё не помещалось. Но когда этот самовлюблённый кретин между делом стал похлопывать её по попе, по-хозяйски так мять её у всех на глазах – и он видел, что я это вижу, – то на меня нашло. Я пошёл его убивать…

Если бы дело дошло до болгарской милиции, то худо было бы зачинщику, то есть мне. Драка остановилась, когда в неё вмешалась она, Ира, Ара. Не на моей стороне, конечно, она подошла ко мне и подарила пощёчину, которая тоже до сих пор горит на моей правой щеке, она была левша. Она сказала то, что меня остановило, остановило именно своей категорической неуместностью, дурацкостью: «Стыдно, Абрамович, вы же комсомолец! Вы всё испортите!» Что я испорчу? Что, можно было ещё что-то испортить?

При чём здесь «комсомолец»? Как плохо сыграно.

Как пошло всё закончилось.

Закончилось?

Нет. Потом было внутреннее расследование, беседа с Алёшей, Алексеем Ивановичем и его женой Верой, очень хорошим человеком, подозреваю, что в моей судьбе она сыграла положительную роль, то есть всё то хорошее, что делал для меня её супруг, исходило от неё. На обратной дороге я был под домашним арестом, меня не выпускали из штабного купе, в котором ехал наш комиссариат. Я дал признательные показания, то есть всё рассказал Вере, наверное, гораздо красочнее, чем вам, потому что она плакала.

– Борис Аркадьевич, не гневите Бога… – сказал Костя, в глазах которого тоже что-то влажное блеснуло.

– Во-первых, она меня удивила тем, что знала о нашем романе. И для этого, оказывается, не обязательно было быть бдительным комиссаром. «Вы светились, оба, хоть и держались на людях друг от друга подальше, но было понятно, что тут дело нечисто, то есть, напротив, прекрасно и чисто. Мы как-то с сыном проплывали мимо вас, и мой шестилетний Антончик и говорит, знаете, как дети иногда попадают в точку: “Дядя и тётя влюблённые”».

Вера мне объяснила причину такого поведения Ары.

Я сломал бы при таких своих необоримых чувствах её карьеру. А для артистов карьера – всё. Если бы она ушла ко мне, то это был бы скандал чуть ли не на уровне Госкино и ЦК ВЛКСМ, ведь они были выдвинуты на премию Ленинского комсомола. И день свадьбы был назначен. Она говорила, что и в Голливуде подобного непослушания начинающим артистам не прощают, тут не в комсомоле дело, а в реальной профессиональной ситуации, как сейчас говорят, в пиаре. А как бы я поступил, если бы на кону была бы моя карьера, согласился бы я, если бы мне предложили бросить институт и стать районным педиатром где-нибудь в Крыжополе, зато с любимой женщиной, ведущей актрисой местного драмкружка? Я не понимал, ну почему бы ей не стать женой кандидата наук?.. Вера объясняла:

«Да конец всей её карьере, сбежала фактически из-под венца от всеобщего любимца Арда Баулина, да к кому? К Олегу Янковскому, к олимпийскому чемпиону Бубке, к космонавту Атькову, к Ренату Дасаеву? Нет, к стоматологу Абрамовичу. Да, да, будут говорить, что не к выдающемуся таланту, надежде отечественной педиатрии, а к стоматологу или даже протезисту, вы за газетами следите? Какая напряжённость в обществе. Поймите, Ара приняла, как говорится, трудное, но единственно правильное решение. Искусство требует жертв. Она честно всё рассказала Арду, он был в бешенстве, но простил её и предоставил ей право выбора. Если бы вы были рядом, то она несомненно выбрала бы вас, но вас в Варне не было, был Ард, и был их с Ардом фильм, были благодарные зрители… Поверьте, ей очень тяжело, но она поступила мужественно, я же женщина, я понимаю, как ей это решение непросто далось. И вы поймите. Надо смириться, перетерпеть…»

Очень хорошая женщина, всё разобъяснила. И муж её тоже хороший, Алексей Иванович, который в Болгарии за этот скандал обещал меня в бараний рог свернуть, но в поезде помягчел. Добрые люди, им удалось приключение это на тормозах спустить, спасибо перестройке, демократизации, ускорению, будь они неладны, но в институт про мои болгарские скандалы не сообщили.

Смирись, гордый человек!

Приехав в Москву, я смиренно стал искать Арда, чтобы поговорить с ним, убедить, так сказать, в своей правоте, то есть в своём праве, или убить его в конце концов. Такое у меня было настроение. Искал, искал, но меня нашли раньше, встретили возле моего института спортивно одетые молодые люди, очень похожие на тех прорабов перестройки, что «держали» очереди в винных магазинах, и на тот образ, который дал Ард в нашей краткой беседе. Артисты всегда почему-то с братвой корешковали, впрочем, не только с братвой. Прорабы эти подошли, отвели меня в тенёк и поговорили. После чего в расцвете сил мне пришлось решать проблемы протезирования, кстати, вы будете смеяться, протезист оказался моим однофамильцем, на славу сработал, до сих пор его мастерство вспоминаю, иногда, правда, забываю надевать, сегодня, слава Богу, не забыл… Да. И сказано мне ими было, что если меня увидят рядом с известным мне театром или театральным училищем или где-либо на расстоянии ближе километра от известных мне особ, то меня покалечат до такой степени, что я буду сам себе неинтересен.

И я предал свою любовь.

И, согласитесь, так поступил бы каждый, у кого нет под рукой идейно близких, хорошо вооружённых отморозков.

7. Коротенько о 90-х

Вышел на работу… А что же моя Валя, спросите вы?

Я на неё смотреть не мог, я ни на кого смотреть не мог. И она на меня тоже не смотрела. Я впервые в жизни стал себя презирать и впервые в жизни возненавидел то жизненное устройство, которое наступало на нашу страну. Я понял, что в новом мире нужно надеяться только на самого себя. Теперь я хотел не только сделать хорошую карьеру в любимом деле, но и получить гарантии того, что никто не посмеет поднять на меня руку, то есть мне нужна была власть.

В институте все были очень удивлены. Ожидали, будет комсомольская свадьба, а тут свадьбой и не пахнет – никакой… Хотя и будущие, и действующие медики вскоре обратили внимание: девка-то – того. С чего бы это, спросите вы? И я был ошеломлён. Но в институте никто ни в чём не сомневался, подваливает проректор, который ко мне очень хорошо относился, и говорит: «Мы тебя не для того в Болгарию посылали, чтобы ты нам лучших аспиранток брюхатил, а потом в кусты… Слухи ходят, что в наше непростое время ты к тому же и к рюмке стал склоняться, буйствовать, а потом зубы вставлять… Когда страна борется с этим пагубным пристрастием, мы, медики, должны быть на переднем краю, а не нож в спину перестройке вонзать… Тебя, дурака, хотели в партию принимать, о квартире для молодых подумывали, у нас как раз дом сейчас сдаётся, хотели поддержать крепкую русскую семью», – «русскую» сказал со значением, так как у нас в институте под напором растущей гласности лучшие специалисты стали активно уезжать в Израиль… Намекал на то, что кандидатская – хорошо, а вот с докторской придётся, возможно, подождать, в общем – не вечно зелёные светофоры, а красный кирпич… Вот такие убийственные аргументы…

А на Вале лица нет, хотя в первые месяцы беременности все хорошеют, а она – серая вся. Ходили мимо друг друга, избегали, но как избежать решительного объяснения, когда занимаемся одним и тем же делом. Я как-то остановился, смотрю на неё вопросительно, она хотела пройти мимо, но тоже остановилась. Стояла, стояла да и бросилась мне на грудь и разрыдалась. И покаялась. Оказывается, она так была оскорблена тем, что я в артистку втюрился, что со зла решила ответить мне «взаимностью» и вызвать элементарную ревность. Тут как раз один человек, журналист, стал знаки внимания ей оказывать… И вспомнил я того очень обходительного, вежливого всезнайку, который вокруг Вали крутился, но я его тогда в расчёт не брал, мне вообще ни до кого не было дела, а она позволила ему приблизиться, он такой вежливый, вкрадчивый, воспользовался «неразберихой чувств» у барышни и… Приблизился дальше некуда, за флажки зашёл, и вот теперь… Там, в Несебре, жениться обещал, иначе она не позволила бы ему, но он, как только приехал в Москву, передумал, родители его отговорили, их испугало, что у неё не было московской прописки – это тогда многих родителей и не без оснований пугало, – давал деньги на аборт, умолял простить, стоял на коленях, но на женитьбу оказался неспособен. Из того, как она это рассказывала, я понял, что она полюбила его – его предательством оскорблена была гораздо больше, чем моим. То есть меня-то она как раз не любила, а сердцем-то и всем остальным она была с ним, с этим вкрадчивым ровесником, журналюгой, покуда маменькиным сынком, в перспективе – большой сволочью… Это новое знание меня встряхнуло.

Ну что вам сказать? Мы оба тогда были раздавлены.

Предательством. Каждый по-своему. Товарищи по несчастью… Короче, мы с Валей поженились – брак по расчёту. И опять же профессиональная этика, если бы она аборт сделала, то моей педиатрической репутации пришёл бы окончательный конец. И карьере конец. И всему. Как можно специализироваться на послеродовом выхаживании виновнику аборта, убийце фактически собственного ребёнка? Никто бы не стал до правды доискиваться…

Поженились. Весь институт гулял на свадьбе. В институтской столовой. На столе – безалкогольное шампанское, но пьяных было много, потому что медицинский спирт ещё никто не отменял. Среди бутылок нарзана были холодные – настоящие, а были и тёпленькие – спирт, смешанный с водой, давал такую реакцию, на ощупь определяли…

И квартиру дали, и в партию вступили. И дочь родили, которую я обожал, и похожа она была на меня. И ничего смешного. Все так говорили, что девочка счастливая, потому что она на папу похожа… Но счастья не было. Всё было, взаимное уважение, любовь к ребёнку, общность интересов, совместная работа, карьерный рост… В общем, с годами мы стали друг друга тихо ненавидеть, но сдерживались, чтобы дочь не заметила… И постель не объединяла, не мой человек, до такой страшной степени не мой, что даже ребёнка я от неё не хотел… Когда совсем невмоготу было, то звонил Ренате… Она тоже замуж вышла, всё честь по чести, за хорошего парня, татарина, слава Аллаху, родила от него, но… Как-то так по этой части мы прикипели друг к другу, что раз в неделю или чаще встречались. Я ездил к ней в консультацию, и прямо в кабинете, извините… Знаете, мне кажется, она меня на самом деле любила, по-настоящему, как никто и никогда, всё понимала, всё прощала… Всегда была готова, даже в проблемные дни из положения выходила… Никогда ни о чём не просила, всегда подарочки маленькие дарила… Жена, наверное, догадывалась, от кого подарочки, но молчала…

90-е меня сломали, я оказался к ним не готов… Если бы в 85-м вместо Горбачёва действительно какого-нибудь Романова избрали и не стряслась бы катастройка, то дослужился бы я сейчас до академика точно и пользы бы принёс отечеству немерено. И был бы уважаемым человеком, ездил бы на персональной «волге», жена бы получала заказы в цэковском распределителе, консультировал бы сложные случаи у внуков членов Политбюро… Западная система бы рухнула из-за кризиса их чёртовой валютной системы, мы бы ездили с гуманитарной миссией в Лондон, ввели бы войска и карточки в ФРГ, на Кубе бы восстановили ядерный паритет. Валентин Зорин вёл бы «Международную панораму» на Би-Би-Си, мы бы слали продовольствие рабочим разорённого Детройта. А с другой стороны, если бы не катастройка, то не встретил бы я Ару, главного человека моей непутёвой жизни…

И коротенько о 90-х…

– Извините, о 90-х не надо коротенько… – серьёзно попросил Коля.

– Да, наш союз с Валей с точки зрения её и моей карьеры был крайне успешным: она защитила кандидатскую, я готовил докторскую, успели до катастрофы многое сделать, мощный у нас был тандем…

– Простите, а как же Ара?

– Ару я видел в дальнейшем только в кино или по телевизору, и то когда Вали не было дома… Да. У них с Ардом тоже была комсомольская свадьба, но не такая, как у нас, невозможно по тем временам помпезная, буржуазная. На ней присутствовали, кажется, даже Михаил Сергеевич Горбачёв с Раисой Максимовной и Роберт де Ниро, не говоря уже о Никите Михалкове и Александре Абдулове. И, как положено, через девять месяцев она родила, но никто не заметил когда, где-то в один из кратких промежутков между съёмками. Они с Баулиным не пошли в гору, а полетели. Его я пару раз встречал на съезде народных депутатов, он меня расцеловал, жал руку, приняв, я думал, за кого-то другого, но нет, узнал, он в ухо мне жарко шепнул: «А ты что здесь делаешь, жидяра?» Ну я чуть не сломал ему руку, так ладошку сжал, и он опять на меня посмотрел раздавленно – но теперь ему было стрёмно на меня наезжать. Да, я вошёл в межрегиональную депутатскую группу, верил в Попова, Станкевича… Ельцина видел, как вас, с ним даже, простите, один раз выпивал глубокой осенью 91-го, чуть было не вошёл в правительство России заместителем министра здравоохранения – тогда всё было возможно. Меня отшвырнул Бурбулис и его гайдар-команда – думаю, копнули мою биографию и ничего исконно демократического, кроме фамилии, в ней не нашли. А вот в 93-м я надломился. Знаете, что меня спасло 4 октября от омоновского беспредела в Белом доме? Белый халат и вот этот медицинский саквояж, я там профессиональной деятельностью занимался. Ранеными… Главное, что понял, что ради власти я не на всё способен, не на всё, не моё это…

– А какое ваше самое сильное впечатление от тех дней? – Костя вдруг задал пошлейший журналистский вопрос.

Борис Аркадьевич посмотрел на Костю как будто с осуждением и надолго погрузился в себя.

– В том-то и дело, что там не было сильных – там все были слабые: и победители, и побеждённые, а впечатления отвратительные, стыдные… Не забуду никогда омерзительный хруст, когда торжествующие Починок и Юшенков шли по усыпанному хрустальной крошкой паркету захваченного Дома Советов. И, победно ухмыляясь, говорили от имени комиссии по ликвидации… Костя, я пришёл к неутешительному выводу, который меня самого изумил: система власти, сложившаяся в стране к 85 году, при всех, всех «но» была самым эффективным, самым передовым и справедливым государственным устройством для нашей полуазиатской, полуевропейской империи. Её надо было реформировать, сохраняя всё лучшее и беря всё лучшее от других по сути социалистических стран, таких, как близкие нам Финляндия, Израиль, Норвегия или Китай, но её уничтожили. Экономику… Обманом уложили под США. Раздели и уложили.

После 93-го меня доломали. Сперва пытали роскошью, откуда ни возьмись в самое тяжёлое время на институт свалилось огромное количество денег. Над нами закружилось спонсорьё… Правильно говорил Бэзэ: «Покупать надо не предприятие, а его директора». Начались недоразумения с ларьком, который как будто ради смеха, как приложение к столовой, построили на территории института невесть откуда взявшиеся доброхоты. Документы по ларьку готовил зам по АХЧ, а подмахнул я, как заместитель директора института. Директор, мудрый человек, ничего не подписывал. Через какое-то время оказалось, что это не ларёк при институте, а институт при ларьке. Потому один корпус пришлось отдать спонсорам-арендаторам, близким к структурам ларька. Госкомимущество не знаю уж каким способом добилось от министерства здравоохранения решения о строительстве нового здания института по последнему слову техники в Челодарьево. Мы это решение попытались оспорить, сразу скажу, что последнего слова техники мои преемники ждут до сих пор… Потом гендиректор вдруг уехал в Швейцарию и возглавил там аналогичную научную школу, меня уговаривал последовать за ним, убедительно доказывал, что, пока не поздно, надо валить, но я же белорус, я же патриот России, за мной наша научная школа, сотни уникальных специалистов… Но уже не страна со всей её ядерной мощью…

Потом скончался зам по АХЧ. Его нашли повешенным на берёзе на его же даче с табличкой на груди «PARTISAN» – ничего смешного, особенно с учётом того, что старик был участником войны. Его трагедия заключалась в том, что он пошёл на слишком близкий контакт с ларьком и не учёл, что братва, которая его крышевала, круче немецко-фашистских захватчиков. Трагедия же института заключалась в том, что он слишком хорошо территориально располагался и слишком много места занимал на карте Москвы… Я остался единственный, кто мог сохранить коллектив, клинику и собственно институт. Кто захочет ездить на работу в Челодарьево, в такую даль в районе кольцевой? Неравный бой вёл, столкнулся уже не с брутальными прорабами перестройки, а с настоящими строителями свободного рынка – пытали меня уже не роскошью, шантажировали семьёй, и я подписал. Всё, что просили, то и подписал. Остался без дела, без денег, без чести. Меня в газетах представили с одной стороны убийцей детей, с другой – матёрым коррупционером… Не помните заголовок в главной комсомольской газете: «Абрамович использовал в своих махинациях кровь христианских младенцев»? Это было как раз во время возвышения Романа Аркадьевича, так что кто-то ещё умудрился использовать мою драму для борьбы с ним… Но не посадили, ни меня, ни, к сожалению, его. Помог, как я уже рассказывал, болгарский мой спаситель, который тогда уже ушёл из органов в бизнес.

Я остался не у дел. Валя заступила на моё место, за мной осталась малюсенькая секция в Челодарьево, а кабинет «спасителя» расположился в бывшем конференцзале института. Ларёк победил, сотрудники института стали обременением к его зданиям и землям…

А самое страшное случилось, когда объявился тот вкрадчивый журналист, о котором я и думать забыл.

И стал он с девочкой моей общаться. Ну что, выросла, ей скоро 16 лет, пора паспорт получать, и вот объявился подлец на готовенькое и украл. И ничего не поделаешь… Он – отец, родная кровь. И что самое страшное – и жена переметнулась к нему. Дочка, кстати, не предала, папой его не звала, звала меня, но фамилию мою всё же при получении паспорта поменяла. А жена Валя предала, подалась к нему, не любила она меня, его любила, вот ведь каверза судьбы, к тому же он шёл в гору на телевидении, а в гору тогда ходили по трупам… Он вёл и ведёт, кстати, передачу на федеральном канале, рассказывает об ужасах социализма, а сам, подлюка, сын главного редактора «Социалистической индустрии», с детства был упакован от и до…

Я в знак протеста оставил Вале квартиру и переехал к матери. Стал регулярно выпивать и нашёл в этом занятии столько увлекательного, очень сильно отвлёкся… Несколько попыток совершил, чтобы вернуться в академическую науку, но такой воли, как, например, у Вали, у меня не оказалось. И желания тоже. И потому были только разовые приключения вроде того английского, о котором я вас подробно информировал.

Неинтересно стало жить. И не на что. Предлагали кафедру в Сибири, но не на кого было маму оставить. Я отказался и опять стал пить, и мама ничего со мной не могла поделать… Тут в детской поликлинике заведующая – моя ученица, взяла на работу, зная обо всех моих недостатках, но и там всё, не всё слава Богу, недолго продержался. Остался надомником… Ну всё это неинтересно…

– Борис Аркадьевич, почему вы думаете, что мне это неинтересно? Мне необыкновенно интересно всё, что вы рассказываете.

– Потому что мне, мне, мне это неинтересно. Особенно сегодня, сейчас… Знаете, Костя, может быть, я вам в письменном виде всё изложу, потому что такая «мыло-драма» наметилась, а вы всё же в близких сферах крутитесь, то есть вращаетесь – видите, одно слово, а как меняется смысл…

– Конечно, напишите… Я вас к себе в эфир позову, то есть сейчас официально приглашаю. На радиостанцию, раньше «Парус», а сейчас «МанияК» называется. У меня программа есть «Были люди», у вас, не скрою, могут быть отличные перспективы на радио…

– Были паруса, люди, а теперь маньяки. Не хочу, спасибо, не надо, – страшно удивил Костю педиатр. – Может быть, как-нибудь потом, а теперь я буду очень занят…

8. Санта-Барбара

То, что педиатр так легко отказался от предложения о радиосотрудничестве, в перспективе, возможно, коммерчески весьма привлекательного, больно ударило Костю.

– Борис Аркадьевич, я не шучу, я вас ответственно приглашаю. Будете приезжать – за вами пришлют машину – раз в неделю, скажем, в субботу к восьми вечера, и мы будем с вами разговаривать, как сейчас, о чём угодно, о жизни. Без всякой цензуры, любые устные рассказы, отклики на политические события. Поначалу сто долларов за час, в месяц минимум двенадцать тысяч рублей, ведь какое подспорье в вашем нынешнем положении, я бы не отмахивался от такого предложения. Вам надо будет держать себя, готовиться к этой субботе, это – прямая дорога к, так сказать, выздоровлению.

– Костя, можно я пошучу?

– Пошутите.

– Можно плоско? Извините, спасибо, конечно, вчера бы я, конечно, согласился. Но двенадцать тысяч не спасут отца русской демократии… Знаете сколько я получал за визит в Лондоне?

– Борис Аркадьевич, может быть, мне удастся убедить гендира, и будет сто пятьдесят?

– Торг здесь неуместен. Вот и пошутил.

– Двести.

– Нет, Костенька, вчера бы я согласился и на сто рублей, и бесплатно, и сегодня утром бы согласился…

– Что же сегодня случилось, Борис Аркадьевич?

Педиатр опять встал.

– Давайте пройдёмся, Костя, нет, не смогу, ноги что-то барахлить начали, такие вещи лучше сидя рассказывать… Сегодня… Итак, сегодня иду я на Пудовкина, на приём, в дом, где мемориальная доска Тарковскому. Поднимаюсь на шестой этаж, теперь я, слава Богу, благодаря вашей супруге-ангелу и вам несколько цивильнее выглядеть стал, как бабушки у нашего подъезда говорят… И вот домофон, лифт, поднимаюсь, дверь открыта, вхожу в квартиру, всё честь по чести, бахилы, маску надел… И вижу…

Педиатр говорил очень тихо, Косте было неудобно переспрашивать, Борис Аркадьевич как будто почувствовал партнёра и чуть прибавил звук.

– …и вдруг я вижу свою мать, маму мою… Какой она на всех фотографиях, когда молодая была, очень строгая и боевая. Боевая… То есть вот некая молодая мамаша, как две капли воды похожая на мою мать… Я к этому был не готов, совсем не готов… Но иду дальше вслед за мамашей… По коридору – в детскую… На стене театральная афиша, а там – Ара, Ира, Ирина Зыря-нова, понимаете?.. Остановился. Спрашиваю на автомате: это – кто, бабушка младенца? Мамаша говорит: никогда её так не называйте, она у нас ещё практически девочка, никак замуж выдать не можем…

Вроде сознания я не терял, но очнулся на полу, а мамаша эта молодая, волевая командует, кричит: «Мам, иди сюда, педиатр по ходу хлопнулся! Скорую вызывай!»

Я это всё слышу, говорю: «Не надо скорую, просто что-то ноги подкосились… это временно», – как-то сгруппировался, маску снял, достал нашатыря из саквояжа, нюхнул прямо из склянки, а тут и Ирина выходит…

Педиатр открыл свой саквояж, внимательно осмотрел содержимое, так внимательно, что и Костя в него заглянул, но педиатр медленно закрыл его и как-то покойно клацнул замочком…

– Она ничуть не изменилась, ничуть, в кино она давно не снимается, Баулин-то снимался до последнего, до самой то есть смерти, а она – нет, я её по телевизору давно не видел, только в старых фильмах, но выглядела она, клянусь, как тогда в Несебре…

Однако встать всё ещё не могу. Дальше немного как в замедленной съёмке. Взгляды встречаться начали, встретились, я к ней потянулся, а она тоже… оседать стала, узнала, значит, меня.

Дочка, вот боевая: «Ну, жесть, что ж это сегодня за день такой, сплошные обмороки, мам, ты-то чего?..» Я к Ире приполз с нашатырём, она коротко вдохнула его и заморгала, я даже слышал, кажется, как шелестят её ресницы. Очнулась. Я помог ей подняться и потому сам смог встать… Почувствовал её, вспомнил – не прошло и двадцати с лишним лет…

«Эй, товарищ, а не превышаете ли вы свои служебные полномочия?» – дочка строго так спрашивает. Я разомкнул, если так можно выразиться, объятья и помог Ире сесть… «Ничего, ничего, – говорит, – я сама, сама, всё хорошо, просто голова закружилась, спасибо, идите к ребёнку…»

Куда? Да, да, конечно, всё хорошо, всё кружится, но идём к ребёнку… Мальчик хороший, крупный, орёт отчаянно. Смотрю его, результаты анализов просматриваю… Всё двоится, троится, никогда у меня такого не было, но собрался, сфокусировался. Несколько, конечно, нервничаю, одно дело чужие дети, другое, когда… не чужие. Но собрался. Да, высыпания, да, температура… Нет, это – не корь, не краснуха, нет, не они, а то было бы очень неприятно… Взмок даже немножко, то есть мокрый совсем, но собрался… Нет, мальчик хороший. Ни пневмонии, которую подозревали, ни везикулопустулёза не обнаружил. Нет, не обнаружил. Но аллергия какая-то есть, на что? Хороший парень, из-за пустяка, а как организм-то собрался, какой отпор даёт. Животик ему гладил, пульпировал осторожно. Он плакать даже перестал и мной заинтересовался. Смотрит с удивлением, и я на него тоже. Сосредотачиваемся. Смотрим друг на друга, он как будто уже сосредоточился, а я животик всё поглаживаю… И вдруг он закрыл глазки, покраснел, зажмурился, напрягся всем тельцем и… опростался. С таким напором, что подгузник чуть не пробил артиллерист. С удовольствием это дело совершил. И сразу разулыбался, в голос даже засмеялся… «Молодца, доктор, – сказала дочь, – правильно говорят, мужику главное дать просраться…»

Это, Костя, не моя лексика, это лексика нынешнего поколения.

Посмотрел, чем она его прикармливает. Это очень важно. И что сама ест. Спросил про индивидуальную непереносимость, на какие продукты, что любит, что не любит, была ли непереносимость у папаши младенца. Она: при чём здесь папаша? То есть контактов с ним она, оказывается, не поддерживает. А с его матерью? Надо поддерживать. Пусть расскажет, была ли у него лактозная недостаточность, что он в младенчестве любил есть, что не любил. Объясняю, что это не праздный интерес, а крайне важно для здоровья ребёнка. В связи с этим будем строить диету мамочки. Настоятельно посоветовал от груди как можно дольше не отлучать – мама моя больше года меня грудью кормила, и это было абсолютно правильно. А также не нервничать – мамочка нервничает, ну и ребёночек будет беспокоиться, иммунитет, материнскую защиту терять. Минимум год кормить грудью! Дочь начала поднимать брови, ну точно как моя мать когда-то, прежде чем поставить на место, на вид, на горох: «Ладно гнать, доктор, страна советов. В нашем государстве все только советовать хороши…»

Выписал рецепт, а ноги всё дрожат и как будто всё ещё подкашиваются. Сказал, что всё нормально, ничего опасного, но я готов каждый день к ним заходить, а дочка говорит: «Это ещё зачем? У меня никаких денег на “каждый день заходить” не хватит. Сперва напугают до смерти двусторонней пневмонией, а потом выясняется, что пустяки, диета… Я уже две тысячи заплатила Марине Георгиевне, все только вымогают, а не помогают, теперь вам, она сказала, пятьсот надо… Мама, молчи!..»

Говорю: «Я не пугал… Что вы, мне ничего не надо…»

Ирина сказала невпопад: «Какая-то “Санта-Барбара”» – и смотрит на меня удивлённо. И удивление не сходит с её лица.

Она очень хорошо сохранилась, но всё же очень сильно изменилась. Очень. Потухли огоньки, и паруса в глазах нет, растерявшаяся какая-то женщина. Абсолютно родная.

Дочка: «Мам, какая “Санта-Барбара”? Ты-то чего гонишь? Все думают, что мы миллионеры, все хотят что-то содрать, пусть знает, что нам бывает жрать нечего… Вот вам, доктор», – и протянула мне денежную бумажку.

«Не надо, не стоит благодарности», – извинился я, развернулся и пошёл…

Спускался по лестнице пешком, забыл, что лифт есть, еле шёл, шесть этажей с остановками, за стенки хватался. Выхожу на улицу, а там – дочь уже, как и была, в домашнем халате… Каким образом она умудрилась раньше меня спуститься? Ах, да, на лифте. Она шла в сторону улицы Пырьева, как будто выглядывая кого-то. Я пошёл в другую сторону, чтобы лишний раз ей на глаза не попадаться… Иду, знаете, с трудом, в первый раз у меня такое: ноги непослушными сделались. Иду, стараюсь побыстрее, и как будто немного подпрыгиваю, ну это известный синдром после нервного стресса, скоро должно пройти. На меня люди смотрят и смеются. А что смешного, я – не клоун, ну иду немножко странно, чего же смеяться? Женщина какая-то, проходя мимо меня, шепнула: «Бахилы снимите». Да, бахилы. Вот почему я их и не любил надевать, потому что часто забывал снимать. Да и вправду смешно, я даже рассмеялся. Снимал их. Не просто это оказалось в сложившихся обстоятельствах, но кое-как стянул и не знал, куда бросить… Вдруг кто-то сзади меня за рукав пиджака дёргает. Дергает… Я оборачиваюсь, а это – мать моя, дочка то есть, ну надо же всё-таки, какое сходство…

Она смотрит на меня во все свои огромные глазища и говорит вдруг: «Простите меня, доктор… Вы к нам приходите, пожалуйста, вы обязательно приходите, всегда приходите». И всё за рукав пиджака меня дергает…

Люди проходят, оборачиваются. Соседи её, наверное, узнают, удивляются, чего это она в халатике домашнем на улицу выскочила и с каким-то стариком с бахилами плачет. Она всё говорит: «Вы к нам приходите, приходите…»

И вы знаете, я не удержался, я прижал её к себе, прижал изо всех сил: «Приду, приду, доченька…»

Педиатр на этот раз сдержал слёзы, а Костя, удивительное дело, нет. Он встал, отошёл к коляске, почему-то с грустью посмотрел на сына, нашёл в кармане коляски упаковку с бумажными салфетками и громко высморкался.

Борис же Аркадьевич продолжил твёрдо:

– Вот… какой это день, дорогой Константин Викторович… Срочно надо искать работу. Самую высокооплачиваемую… Есть смысл, есть… Моя единственная родная дочь – мать-одиночка! Они – без средств, от Арда ничего, кроме долгов, не осталось – игрок он был, Аре в театре платят мало, кино для неё кончилось, подрабатывает на радио, в Мосфильме на озвучаниях… Тут двенадцатью тысячами не обойдёшься.

Доктор встал, как будто решил полететь.

– Плевать! Все связи возобновлю, всем звонить буду вплоть до Людмилы Руслановны… – мощно задвинул доктор. – Нет крепости, которую бы не взяли большевики! Нет! Нет! Нет!

Косте показалось, что молния сверкнула, хотя небо было совершенно чистое и солнце неколебимо стояло в зените. Но он как будто услышал раскаты грома, как будто сухой ливень обрушился на Сетунь.

На небе воцарилась радуга. Небывалая. Сплошная.

То есть всё небо в сверкающих алмазах, оно стало не только синим, но и золотым, и пурпурным, и оливковым, и малахитовым… Горящим… И вслед за раскатами грома и сухой грозой разразилась музыка, которой он никогда не слышал. Как будто вступили все существующие в мире музыкальные инструменты, как будто окончательная симфония зазвучала…

Да, конечно, показалось – просто глаза заслезились и в ушах что-то зашумело из-за того, что он как-то неудачно высморкался.

9. Напоследок

– Да, Константин Викторович, я здесь, наверное, не скоро появлюсь, но мне важно вам сказать следующее… Ещё немного послушайте, потому что это для вас очень важно.

– Для меня? – удивился Костя.

– Для вас. Ведь мы с вами знакомы дольше, чем вы думаете, и знаю я о вас больше, может быть, чем надо… Напоследок лично для вас про предательство… Слушайте внимательно.

Костя насторожился.

– Про какое предательство?

– Это было в тот день, когда у вас родился сын…

– В день рождения?

– Я вас случайно увидел. Выхожу из магазина – за добавкой ходил, тоже, понятное дело, был в состоянии – смотрю, у вашего подъезда что-то большое и белое на асфальте лежит, но не снег… И это были вы, вы лежали, извините, на асфальте в одной рубашке…

– Даже без брюк? – Костя моментально сделался красным и закашлялся.

– Нет, в брюках, но даже без пиджака, не говоря уже о пальто, а на улице хоть и апрель, но мороз… С вами были какие-то люди, я так полагаю, сослуживцы, друзья, которые отмечали с вами рождение сына. Вы были явно в переборе, раз в таком виде и домашних тапочках выскочили на улицу своих друзей провожать. И все они тоже были в состоянии, но не в таком. Вы встать не могли… И вот что я вам скажу, дорогой Костя… Не друзья они вам, среди них были предатели.

– Лупанова там не было, его шофёр заезжал, передал поздравление шефа и подарок, – невпопад вступился перепуганный Костя.

– Я про Лупанова и не говорю. Значит, там было три тоже очень пьяных человека. Один молодой, вёрткий, звонкий, похожий на бывшего премьера Кириленко, но полноватый такой.

– Серёжкин? Да, и у нас его «киндер-сюрпризом» называли, мальчик из Коловрата, я его открыл, воспитал, поставил на ноги…

– А он вас на ноги ставить не захотел, он сказал: «Да всё с ним, с вами то есть, будет нормально, пошли такси ловить». Второй, длинный, худой…

– Прозоровский…

– Он говорил: нельзя его, то есть вас, тут оставлять, однако пошёл вместе с вёртким, но был и третий, на возрасте, вроде меня…

– Адамян его фамилия.

– Так вот он вас на скамейку пытался перекантовать, и у него ничего не получалось…

– Какой ужас, позор, соседи какие-то видели меня в том состоянии?

– Нет, думаю, не все…

– Слава богу, да, уже и поздно было… Я помню последний тост, зачем-то шампанское после виски стали пить. Это Лупанов пятилитровую бутыль виски прислал в подарок, я-то думал шампанским ограничиться, но нет, народ проголосовал за виски, Серёжкин был тамадой, столько слов было хороших сказано… Много выпил, всех целую, люблю, обнимаю, провожаю, это – помню, дальше – пропуск… Потом сразу утро, страшное, серое, хотел с балкона выброситься, так мне плохо, противно было, но потом вспомнил, что у меня сын родился, сын! И это меня спасло. Допил шампанское и счастливым сделался. Извините, с тех пор до сегодняшнего дня у меня практически ни капли спиртного во рту не было, и до того, как жену в роддом отправил, я тоже почти не пил…

Костя был тяжело ранен.

– А я хорошо всё запомнил, меня эта картинка, когда человека, абсолютно пьяного, бросают на морозе, отрезвила. Так вот вместе с этим вашим Абрамяном мы вас на скамейку посадили, пытались привести в чувство, но вы не приводились. Я кричу вашим друзьям, что надо вас хотя бы в подъезд транспортировать. Но длинный-худой и вёрткий-полноватый либо не слышали, либо, увидев, что уже есть кто-то в вас заинтересованный, умыли, так сказать, руки. Потом длинный прибежал за Абрамяном, так как молодой уже машину поймал, и тут он говорит мне – я у него доверие вызвал – он и говорит: на десятый этаж его, вас то есть, надо. «Номер квартиры не помню, ну хотя бы на этаж забросьте, он очень хороший человек, у него сегодня сын родился, но когда пьяный, невыносимым становится». Он убежал, а я… вынес невыносимое, но кода-то вашего не знаю. Спрашиваю вас, вы вдруг приходите в себя и говорите членораздельно: «три пятьсот и пятьдесят два в длину», и опять в отруб, но, слава Богу, из подъезда кто-то вышел. Я камень подложил к двери, чтобы не захлопнулась, и стал вас тащить…

– Стыдоба, – Костя закрыл лицо руками.

– Вот именно! Кое-как, где на себе, где вы оклёмывались временно и помогали ногами от ступенек отталкиваться, а то воевать начинали, приходилось за руки вас держать… Но втащил в лифт и довёз до десятого этажа, а вы не хотите из лифта выходить, ни за какие коврижки, но я помог… Дверь в ваш отсек – настежь, ну и у вашей квартиры тоже – искать не пришлось. Ну вползли как-то, затащил вас на кровать, уложил. На спину нельзя, надо на бок. Думаю, сразу уходить опасно, необходимо немного проследить, чтобы вы рвотными массами не захлебнулись, зашёл на кухню… Посидел, выпил того, чего купил, закуски у вас прилично оставалось, всё равно пропадёт, закусил, потом проверил вас… Лежите нормально на боку, ножки поджав по-детски так, трогательно даже. Я думаю – всё нормально, зашёл, извините, в туалет, порадовался за вашу хозяйку – такая там у вас чистота и аккуратность, выхожу, иду к двери на выход, и вдруг меня кто-то хвать за загривок…

Кто-то – это вы. Глаза сумасшедшие, горят не по-хорошему. Привели вы меня на кухню, посадили, я физически от природы сильный, но в вас тогда была какая-то необоримая, нездоровая сила, что я сопротивляться не стал. Учтите, пить вам нельзя, вы становитесь общественно опасным. И вот вы меня посадили напротив и почти всю свою жизнь рассказали, про все ваши проблемы: Зою, какую-то Анну Гавриловну, Марки-на какого-то с Физтеха с благодарностью вспоминали. Про отца очень хорошо говорили. Про родителей жены, особенно про мать её – плохо. Говорили, что вы лучший, первый во всём, что вы мегазвезда, что все потолки прошибёте, всех победите, что вы с Лобни, а завоевали-таки Москву. Так что я невольно в курсе… Неужели вы меня не запомнили?

– Нет, ничего не помню, простите, Борис Аркадьевич! Я потрясён… Ведь все считают Адамяна моим врагом, а Серёжкина – моим ближайшим другом, учеником, можно сказать, я с ним всегда был искренен… Какой кошмар…

– Это очень хорошо, что вы меня не запомнили. Это значит, что ваша доброта ко мне не из ответной благодарности происходит, а из исконных черт вашего характера и характера Зои Даниловны. А товарищи ваши – не все товарищи вам, особенно тот вёрткий, полноватый. Предатель он, плохой человек, а этот ваш армянин – хороший человек, а длинный, худой – колеблющийся…

– Не может быть, Прозоровский солидный, порядочный человек, отличный редактор, не может быть, и про Серёжкина нельзя так, я вам не верю, вам показалось, все пьяные были…

– Может быть, но имейте это в виду!.. Всё. До встречи, дорогой Константин Викторович, здесь мы с вами не скоро встретимся, кончилась моя прежняя жизнь в хорошем смысле слова… И последний вопрос, а где колдунья-то ваша?

– Почему моя? Какая колдунья?

– Ваша, ваша, не морочьте голову пламенному эротоману.

– Я не понимаю, о чём вы говорите, Борис Аркадьевич, – резко изменил тон Костя.

– Ну и хорошо, если показалось. Супруге вашей громадный привет передайте. Учтите, она, Зоя ваша Даниловна, – ангел. От добра добра не ищут. Всё, пошёл…

Педиатр и вправду пошёл, потом вернулся.

– Храни вас Бог, позовите, когда сына будете крестить. И вообще, если что…

Борис Аркадьевич двинулся к дому. Шёл несколько раскоординированно, как будто даже немного подпрыгивая. Но быстро и целеустремлённо.

Костя медленно покатил коляску вслед за ним.

Странная музыка звучала в его ушах. Если бы у него был талант отца, он её бы запомнил и записал. Сумасшедшая, всё включившая в себя, нескончаемая…

И в глазах то ли рябило, то ли опять мир взорвался неизвестными цветами радуги.

Часть четвёртая

От печки к печке

1. Они ещё встретятся

Костя Лобов не помнил, когда в первый раз обратил внимание на «Аббу», кажется, как только в апреле он начал курсировать с коляской вдоль речки Сетунь, она и была. Педиатра не было, а она уже была. Бежала трогательной трусцой, за ней – собачонка. То ли она выгуливала собачку, то ли собачка её.

Как-то Витька страшно разорался, Костя не знал уже, что делать, хотел на крейсерской скорости катиться назад домой, но вспомнил, как жена умоляла его во что бы то ни стало погулять с сыном – страшный хронический недосып, чтобы хотя бы на пару часиков вырубиться, не хотелось её будить… Пришлось вытащить малыша из коляски и укачивать на руках, долго и безуспешно. Бегунья остановилась и протянула руки к мальчику: «Какой хорошенький, давайте я попробую, укачаю его?» Хотя что может быть хорошенького в орущем месячном Фрадкове? Костя, чуть посомневавшись, передал в её руки извивающийся свёрток, она осторожно прижала его к груди и стала укачивать.

– Да вот уже и не плачет, – малыш постепенно действительно успокаивался, почувствовал женскую грудь и начал звонко чмокать, – какой крепыш, сколько ему? У вас вода должна быть…

На ребёнка она смотрела нежно, а на папу – одобрительно, с некоторым даже изумлением, как будто не верила, что от такого папы может такое чудо произойти. Она попоила младенца из бутылочки, которую не сразу нашёл Костя, и малыш успокоился.

Еще немного постояла рядом, собачонка её неизвестной Косте породы, скорее всего просто мелкая дворняжка, ну уж точно не из тех, что носят вместо горжетки, несколько раз отбегала от неё, как будто приглашая к продолжению пробежки, но бегунья медлила. Когда малыш напился и основательно засопел, она аккуратно переложила его в коляску, спросила имя и похвалила выбор: «Да он будет настоящим победителем! Ну я пошла?» – зачем-то тронула Костю за плечо. Что было в её взгляде, улыбке? Счастье, абсолютное счастье, Косте даже страшно за неё стало – что она делает с этим счастьем на Сетуни? Она кивнула ему, как новому хорошему знакомому, и убежала.

Он выходил гулять с сыном не каждый день и не всегда в одно и то же время, но встречал бегунью неизменно, а когда несколько дней подряд не встречал, то чувствовал, что чего-то не хватает. Смотреть на неё было всегда приятно, она обгоняла его с коляской, и он заглядывался. Зачем она бегает? Лишнего веса у неё нет, а тот, что есть, совсем не лишний, особенно это было заметно, когда она бежала навстречу. Впрочем, и вслед ей смотреть всегда было приятно. Костя представлял, что совершенно неотразима она была бы в вечернем платье, облегающем, атласном, тёмно-синем, с глубоким декольте. Но и в мини была бы чудо как хороша. И в постели… Последнюю мысль он беспощадно отталкивал от себя, но она всё чаще проталкивалась, отгоняя другие. Прибегала. И мысль, и эта дама с собачкой. И вдруг её нет, день, другой, третий, а когда через неделю она появилась, то это был для Кости маленький праздник. Если раньше она была в спортивном костюме, то теперь, когда на Москву хлынула ранняя майская жара, она бежала в бежевой маечке и такого же нежного колера шортах, и заглядываться на неё стало даже как-то неловко. Костя здоровался, и она отвечала неизменно счастливо: «Приветик», – так, что Косте показалось, что бегает она здесь отчасти и потому, что ей приятно поделиться своим счастьем и сказать ему «Приветик»…

Во всём виноваты собаки. Бегают сворой от гаражей со стороны Киевской железной дороги к набережной Сетуни, ещё вчера, кажется, милые щенята, а теперь – стая злобных псов. С большими собаками, которых выводили хозяева, они не связывались. А вот с небольшими…

Бегунья бежала от них навстречу Косте, не семеня по-спортивному, а по-настоящему, со всех ног, а за ней – свора собак. Это было около моста через Сетунь, того, что ведёт к круглому дому и входу в гольф-клуб. Костя бросился с коляской навстречу бегунье и собакам, заставив последних притормозить. Она пробежала мимо Кости и спряталась за его спиной, а он коляской перегородил дорожку и стал отпугивать стаю, страшно крича, бросая в собак камни. На берегу были высыпаны кучи крупной щебёнки, речку собирались очищать, а берег укреплять, одевать в гранит, покрывать стальной сеткой, чем очень возмущались местные экологи, так как в прибрежных зарослях и кустах гнездились соловьи, нарушалась сетуньская первозданность, но их никто не послушал. Костя бежал, оставив бегунье коляску, криком и камнями отгоняя собак… Видно, он стал так страшен, что они махнули по мосту к гольф-клубу и скрылись с глаз долой. Бегунья, пошатываясь, шла к нему с коляской, она ещё не могла отдышаться. Костя обнял её, чтобы как-то поддержать, и она прильнула к нему всем телом, потом отпрянула, так как взвизгнула собачонка. Бегунья её забыла на дрожащих руках, сейчас догадалась отпустить на землю, и следующее объятье было уже без препятствий и стеснений. Вжались так вжались. Она повторяла одно слово:

– Ты, ты, ты… – и целовала его глаза, лоб, губы…

Её сердце било ему в грудь. Стучало и достучалось.

– Как тебя зовут? – спросил быстро Костя.

– Даша.

– Ничего не бойся. Идём!

Он почти побежал, одной рукой управляя коляской, другой обнимая Дашу за талию, даже чуть ниже талии. Она, казалось, забыла о спасённой собачонке, которая не осмеливалась бежать впереди, показывая дорогу, – повизгивала сзади. У мостика они свернули с дорожки и углубились в рощицу. К сожалению, она была полупрозрачной, и с набережной их можно было разглядеть, впрочем, только если очень захотеть разглядеть, но желающих подглядывать не было. Костя всё это отметил машинально, остановил коляску и обнял спутницу, Даша опять прижалась к нему всем телом, он сбросил с себя майку, а она подняла свою… Но – вот неудобство – прислониться было не к чему, на земле пыль, травы никакой толком нет, но нашлось наконец подходящее дерево, приткнулся как-то к нему…

Костя шептал, как будто оправдываясь:

– Неудобно…

Она повторяла одно слово:

– Ты, ты, ты…

С набережной что-то завидела, а главное, может быть, заслышала пара древних пенсионеров, которых Костя не раз встречал здесь раньше. Он был каким-то очень известным режиссёром, а она выдающейся актрисой золотого века советского кинематографа. Она и увидела одинокую коляску, услышала тявканье собаки, хныканье ребёнка и заподозрила что-то неладное. Указывая мужу солнечным зонтиком на кусты, она шептала ему, что надо подойти, разобраться, но режиссёр оказался более зорким, чем она, и сказал: «Нет, не надо, там все хорошо, там без нас разберутся». Жена с ним не соглашалась, и потому он, видимо, попытался переключить её внимание:

– Тася, ты помнишь 46-й год, Никитский ботанический сад?

– Что я помню?

– Ялту помнишь?

– Георгий Григорьевич! В 46-м я училась в десятом классе новосибирской средней школы, а в Никитском ботаническом саду с вами была скорее всего Марецкая…

– Тасенька, прекрати, сколько раз я тебе говорил, что с Верой Петровной у нас были чисто творческие отношения, а Никитский ботанический сад я вспомнил, потому что весной сорок шестого года там так цвела японская вишня, так пахла… Война, грязь, вонь, а тут – сакура, груша китайская, и ветер с моря, волшебный дурман… Во время войны, а особенно после победы обострились все чувства, так все бросились жить, любить…

Сквозь листья Костя видел, как старый режиссёр как бы прикрывал собой то, что могла углядеть его жена, и уводил её. Хотя иногда он останавливался и оглядывался на чахлую рощицу… Костя был благодарен старику за мужскую солидарность – он делал своё дело тихо, но бегунья не всегда могла себя сдержать, то есть сдерживала, сдерживала, а потом всё-таки вскрикивала. И эти вскрики старую актрису очень беспокоили.

– Тася, перед войной было совсем другое ощущение любви, была мобилизация, концентрация всех высоких чувств, мы были целомудренны, мы свято любили родину и своих одноклассниц… Сразу после войны – мужчин осталось мало, женщины жаждали любви, их было очень жаль; приходилось, образно говоря, работать за троих…

– Георгий Григорьевич, ты, кажется, пошлишь? Вообще, ты что-то расшалился сегодня. Помнишь, на твоем 85-летии… Во время чествования в театре тебя обступили эти наглые полуголые артистки, но ты вырвался из их объятий и встал на колени передо мной и целовал край моего платья.

– Тасенька, ты для меня, перефразируя Афанасия Дмитриевича Салынского, цветущая сакура, с которой ни один лепесток ни упал…

Старик невысокий, очень худой, прямой, в сером льняном костюме, Тасенька, напротив, высокая, грузноватая – тоже в сером длинном шёлковом платье. Обнявшись, они превратились в единое целое. И не только по цвету. Они были похожи на высохший кокон, покинутый бабочкой. Но чудесным образом оживший. И солнечный зонтик распустился над их головами.

Костя быстро пошёл к коляске, чтобы утихомирить мальчика, Даша, не дожидаясь Кости, затрусила к набережной, села на ближайшую скамейку, закинув ноги на спинку, – с минуту так полежала, потом села на скамейку с ногами в позу Алёнушки, максимально откинувшись на спинку. Микки устроился рядом, и Даша, закрыв глаза, гладила его.

Костя привёл себя в порядок и двинулся с кричащей коляской в сторону дома. Возле Дашиной скамейки он остановился. Она открыла один глаз и сказала, как будто сетуя на что-то, кокетливо морща носик, щурясь, покачивая головой, смотря на Костю понимающей свою вину озорницей:

– Неу-доб-но… – потом прибавила обеспокоенно: – Придёшь завтра?

– Завтра не смогу, послезавтра, – прошептал Костя.

Получилось хрипло и таинственно.

– До послезавтра, – шепнула в ответ она.

Костя неуверенно кивнул, думал, надо ли целовать её на прощанье, но на другом берегу появилась знакомая жены, и, держась за коляску, он пошёл в сторону дома в глубоком раздумье. Нет, раздумьем это назвать нельзя, в головокружительном опустошении он прошёл метров двести, обернулся, но Даши уже не было.

Послезавтра Костя решил не приходить. Один раз – не пидорас. Раз изменил под давлением обстоятельств, и всё! Забыть, ничего не было! Приняв это решение, он прикатил домой с более-менее чистой совестью. Послезавтра он вообще решил не выходить на улицу, пусть Зоя наконец погуляет с сыном и прогуляется сама. Но она так вкладывалась в ребёнка, что послезавтра сил на дневную прогулку у неё не осталось, она умолила Костю дать ей поспать.

Ну что ж… Костя гулял с коляской возле дома, но потом подлые ноги понесли его к Сетуни…

Она не приглашала его к себе, не давала номера своего телефона, из эстетических соображений он предложил снять квартиру, но она качала головой – видимо, довольна была тем местом на склоне высокого крутого берега, которое они нашли, и теми полотенцами и средствами гигиены, какие были в её рюкзачке.

Совсем незнакомые друг другу люди, но сцепились так, как будто давно и страстно любили друг друга, а обстоятельства жизни под страхом смерти препятствовали их свиданиям. Как голодные звери, жадно рвали куски счастья… Со стороны посмотришь – огромная ненасытная любовь-страсть. Встречи были всё более длительными, но так же проходили без разговоров и заканчивались одним и тем же – она садилась Алёнушкой, а если никого поблизости не было, полулежала, закинув ноги на спинку скамьи. Только собачку, с тех пор как она в кровь исцарапала щиколотки её недавнего спасителя, бегунья брать с собой перестала.

Наваждение. Костя пытался разобраться с тем, что с ним происходит, и не мог. Странно, он чувствовал, что этой женщины недостоин. И ещё ему было её жаль. Очень жаль.

В один не прекрасный день – день действительно не был прекрасным, моросил гаденький, мелкий дождь – она не пришла. Не пришла и в следующие дни, хотя дождя не было, и Костя почувствовал себя ограбленным. И ограбившим. То есть подлецом он особенно остро чувствовал себя, когда приходил домой…

Жена ничего не подозревала, так как вся была погружена в счастливые заботы с Витькой, который не уставал их умножать…

2. Степ бай степ

Сетунь с финно-угорского означает «глубокое место в реке», впрочем, не исключено, что название реке дали французы, бывшие здесь в 1812 году, тогда Сетунь это – се ту, конец. Начинается речка в районе Переделкино, где раньше жили великие советские писатели, а теперь не только великие и не писатели вовсе; а кончается там, где их произведения экранизируют (теперь всё реже).

Один учёный-москвовед (возможно, лжеучёный) рассказывал Косте в эфире радиостанции, что по течению Сетуни проходит тектонический разлом. Именно поэтому здесь происходят чудеса. Не просто так именно в пойме этой реки и «фабрика грёз», и писательский городок, и резиденция патриарха, а также посольства, посольства, посольства… Швеции, Германии, Венгрии, Болгарии, Румынии, Северной Кореи, Венгрии, Кубы, Ливии, Малайзии, Сербии, тут и квартира израильского посла, и депутатские корпуса, и знаменитые круглые дома… Чего они к Сетуни жмутся? Потому что это святая, Богом избранная творческая река. Как Иордань…

Москвовед утверждал, что здесь и рождаемость выше средней по Москве, и чаще люди с ума сходят. В районе Матвеевского, где река прячется на дне огромного оврага, происходят необъяснимые вещи. Моторы у машин вдруг глохнут, радуги бывают несусветные – двойные, тройные… Он приводил свидетельства Высоцкого, жившего одно время с Мариной Влади в Матвеевском рядом с другим, тоже круглым домом, о необыкновенной ауре «глубокого места». Здесь бродят педиатры, избегающие английских королев, проповедуют таджики – доктора исторических наук, бегают колдуньи и Аббы…

Костя искал Дашу, гуляя с коляской, потом приходил и без, утром, вечером… Из какого она дома? Конечно, из которого видна набережная. В какое бы время он ни приходил на Сетунь, она всегда была. Значит, она сидела дома у окна в готовности номер один, и как только Костя с коляской появлялся на набережной, она и выбегала. Дом, с верхних этажей которого был виден мостик, по которому он всегда проходил на левый берег, Костя вычислил сразу и дефилировал вокруг да около долго и не раз, но не встретил никого похожего на неё. Он и не знал о ней ничего, то есть очень мало знал. Ей в районе тридцатника, да, да, поначалу казалось, что совсем девочка, потом, приглядевшись, он понял, что не совсем. Второе: имя – Даша, она могла его придумать, он не называл её Дашей… Называл так же, как и она его, – «ты», но на майках её всех цветов нежнейшего колера была буква D, значит, всё-таки Даша. Но никакой Даши и вообще женщины с именем, начинающимся на «Д», на верхних этажах заподозренного дома не проживало. А пара Даш, что были на нижних, ни в какое сравнение с ней не шли. Консьержка, солидная наблюдательная дама из бывших (в прошлом председатель профкома крупного предприятия), времени у Кости украла много, став ещё одним возможным персонажем для проекта «Гагарин-совок». Рассказывала страшные подробности грабительской приватизации в тяжёлой промышленности, однако Дашу не запомнила. Спрашивал Костя местных собачников про Микки, но поскольку пёс беспородный, никто и хозяйку дворняжки не запомнил.

Удивительно – никто. Невидимка. Скорее всего, она снимала здесь квартиру… Многие снимают; если надолго, то соседи поневоле знакомятся, осторожно, неохотно, но знакомятся. А если летом и ненадолго? Да, каждый за себя, все против всех.

Неизвестно кто, неизвестно откуда, неизвестно куда делась, вошла в жизнь, разбила её и была такова. Нет, немножко известно, что-то они в суматохе секретного соития всё-таки говорили. Где-то громко включили магнитофон, и на всю округу разнеслась песня как раз ансамбля «Абба»: «Мани, мани, мани…», и он сказал:

«Ведь мы играем не из денег…», – а она продолжила: «…а лишь бы вечность проводить». Эти пушкинские строчки любил, когда Костя задавался, повторять отец: «Молчи! Ты глуп и молоденек. И не тебе меня ловить, ведь мы играем…» Она их знала. Но это было в последнюю встречу, финал которой был скомкан. Витька в этот раз не мешал папе изменять маме, а как перестал изменять, он так завопил, что пришлось им заниматься, а она, как всегда, сразу убежала…

Чего она от него хотела? Мысль о том, что она спидоносица, мстит мужикам, и другие подобные Костя с гневом отбросил. Конечно, она просто хотела забеременеть. Это не солнечный удар, не внезапно вспыхнувшее чувство, а расчёт. Мужики – все сволочи, нормального, подходящего не нашлось, а уже тридцать. Ребёнок нужен, кровинка, хоть кто-то, кого ты будешь точно любить всю жизнь, который стакан воды в старости подаст. Скорее всего так. Увидела регулярно гуляющего с отличным здоровым пацаном отменно здорового папашу, оба понравились, и решила воспользоваться им как разовым производителем. Соблазнила. Как только поняла, что благополучно залетела, необходимость в производителе отпала: спасибо, дружок, иди к жене и забудь, как страшный сладкий сон.

Не забывалось.

Что же у неё за жизнь такая была, что она не смогла найти себе мужика? Отдаться первому встречному в антисанитарных условиях?..

И как ей было на всех наплевать, когда она Алёнуш-кой-то сидела на скамейке и тем более нимфой, запрокинув ноги? И какая она счастливая была, сверкала, переливалась, как Сетунь на искрящемся под солнцем крутом бурливом повороте. Нет, во время секса она не искрилась, сосредоточившись на том, что в ней происходит, но до и после…

Костя уговаривал себя: «Всё замечательно, была отличная романтическая импровизация, очень вовремя, пока жена залечивает послеродовые травмы, очень хорошо, что она для всех осталась тайной. Было и было, было и прошло, и слава богу, вперёд – с головой в совковый проект…»

Нет, не слава богу. Не мог он забыть её, вспоминал не секс, чёрт с ним, а глаза её, счастливые и благодарные, и это её жалостно-хулиганское: «Не-удоб-но…». То, что она исчезла, вполне благоразумно и даже благородно: не хотела ломать его жизнь. Но ведь всё равно, как время показало, сломала… Костя купил компакт-диск с «Аббой», удивив Зою интересом к этой доисторической группе, впрочем, она снова входила в моду. Всматривался, вслушивался. Педиатр был прав и не прав, она была похожа и на блондинку, и на брюнетку, в ней было сочетание лучшего, что было в обеих, – но они не искрились, они работали, пели…

А жизнь с ни в чём не повинной Зоей пошла наперекосяк. Постепенно, степ бай степ… Странно, ведь так хорошо начиналась.

3. Невстреча

Свадьбу Зои Понятовской и Константина Лобова праздновали в прямом эфире. Это была идея Лупа-нова, он хотел, чтобы и первая брачная ночь транслировалась на всю страну, но молодые огорчили тем, что она уже состоялась. Уходила Зоя в декретный отпуск с радиостанции «Парус», а вернулась на радио «МанияК». Но вернулась только для того, чтобы подать заявление об уходе. Решила сосредоточиться на воспитании ребёнка. Она перешла в патронируемый супругой премьера медиа-холдинг «Мать & дитя» и вела колонку в одноимённом журнале. А также ежедневно писала для портала «Мама*Ша!», подробно отчитываясь о каждом дне своей, а главное, Витькиной жизни.

В том, что в их отношениях «что-то главное пропало», Костя винил поначалу только себя, предателя и изменника. Напрасно. Случилось то, чего никто не ожидал. Настоящим виновником разлада стал тот, кто, казалось бы, должен был ещё более сблизить родителей. Витька. Зоя стала не хорошей, а необыкновенной матерью. Воспитание Витьки с самого начала, даже ещё до того, как он возник поперёк кровати, когда он был ещё в утробе, стало содержанием Зойкиной жизни.

Всё, что раньше, как нечто само собой разумеющееся, доставалось Косте: любовь, страсть, внимание, нежность, ласка, забота – после того, как Зоя наконец забеременела, сосредоточилось на сыне…

Костя, как мог, помогал, гулял с малышом, вставал ночью, ходил за детским питанием… Но перестал быть первым, лучшим, главным. Более того, постепенно он всё более раздражал Зою, потому что всё делал не так. Не так, как надо. А как надо, знала только она и её полоумные единомышленницы из интернет-портала «Мама*Ша!». Костя надеялся, что со временем всё наладится. Не налаживалось. Зоя совершенно охладела и к работе мужа, к его стремлению ввысь, отчаянному пробиванию потолков – главное, чтобы приносил домой деньги.

По Костиной самонадеянности был нанесён ещё один страшный удар. Совершенно неожиданные изменения произошли и на станции. Разве можно было предположить, до какой степени окажется прав старый сатир-педиатр?

На крестины Костя педиатра не позвал. Почему? Потому что как раз перед ними встретил… Но не педиатра, а совсем другого человека.

Через полгода после первой встречи, в начале октября Костя катил коляску с сыном по правому берегу Сетуни и обратил внимание на очень красивую женщину, нежно прижавшуюся к высокому иностранцу, скорее всего шведу, пижону в тёмных очках, с щегольской бородкой и усами, в длинном лёгком плаще, с перекинутым модно через плечо шарфом тоже почти в пол и в клетчатом, как и шарф, кепи с помпоном. Они катили навстречу Косте шикарную, оснащённую по последнему слову техники детскую коляску – шведские пары из посольства неподалеку иногда заходили не только в гольф-клуб, но и на набережную Сетуни. Волшебное, совсем не московское место, да ещё и осень – роскошная, более, чем где-либо, золотая…

Молодая бабушка или всё же такая взрослая мама?

Но что здесь делать шведской бабушке? Скорее всего мать, у них там модно рожать первого ребёнка в сорок лет. Поразили глаза, серые, смеющиеся, переливающиеся, как будто море в яркий солнечный день, необыкновенное лицо, светящееся несообразной возрасту радостью. И лицо это показалось Косте знакомым… Где он её видел? Да, – кольнуло в сердце, – она чем-то очень походила на Дашу. Впрочем, в каждой красивой женщине тогда ему мерещилась Даша. Вспомнилась совершенно не к месту побасёнка педиатра с фразой: «Я бы вдул». Костя остановился.

Как он сразу не догадался, это же никакая не шведка, а Ирина Зырянова, актриса, вдова Андрея Баулина. А значит, пижон в плаще кто? Не может быть… Может. Смог. Ах, педиатр, пламенный эротоман-реакционер… Но как он фантастически преобразился. Красавец. Маяковский в Париже, Чехов в Неаполе, Бунин в Ницце… Предчувствуя радостную встречу, к тому же поймав, как ему показалось, лукавый из-под тёмных очков взгляд педиатра, Костя, чтобы разъехаться колясками, свернул немного в сторону реки и остановился.

Склонился в глубоком поклоне.

Но коляска с внуком педиатра проехала мимо, и ничего радостного Костя в ответ на свой дурашливый поклон не услышал. Вообще ничего не услышал. Как-то очень глупо получилось. Просто бездарно и стыдно. Он выпрямился, посмотрел вслед удаляющейся паре и даже недоумённо произнёс: «Как же так?» Но педиатр не оглянулся, продолжая что-то увлечённо рассказывать спутнице. Коротко обернулась она и одарила поклонника ослепительной, благодарной улыбкой.

Педиатр его не узнал.

Не захотел узнать.

Ну да, кто же хочет встретить человека, который видел тебя в полном ничтожестве… Всё трындел про предательство, а сам? Иуда. Теперь, наверное, он революционных речей не толкает. Но как шикарно обуржуазился… Костя мало порадовался за педиатра, потому что очень огорчился за себя. За свою идиотскую доверчивость. Ведь педиатр ни разу не позвонил и не зашёл; не чужие всё-таки люди, приодели, приобули, поддержали в трудное время, часами слушали его «устные рассказы». Как всё же мерзка человеческая природа. Ну и чёрт с ним, бог ему судья, мы не для того добро делали, чтобы нас благодарили. Но теперь хотя бы понятно, что он не врал про свою Ару. Может быть, и про остальное не всё выдумал устный рассказчик…

Во всяком случае, его коллег он диагностировал убийственно точно.

На работе всё шло вразнос.

И отчасти виноват в этом опять же был педиатр.

До встречи с ним Костя был аполитичен, конечно, оппозиционен, но не конкретно, а так, как и большинство работников электронных СМИ, возросших в 90-е годы на дрожжах адской смеси вседозволенности и «чего изволите». Когда всем было как белый день ясно, что дела у нас идут так плохо, потому что всё ещё недостаточно этой самой вседозволенности… Но после встречи с педиатром, а особенно после знакомства с Касымом Костя задумался. Несмотря на отличную осведомлённость не только в новейшей истории, но и во всех областях человеческого знания, несмотря на рафинированную, восточную интеллигентность, таджик удивил Костю искренней преданностью совку… Странно, умный нерусский человек, а любит Советский Союз, который он называл великой русской империей. Благодаря Касыму Костя выполнил приказ Лупанова относительно «Гагарина и совка», он познакомился с бомжами, гастарбайтерами и безработными с учёными степенями, бывшими диссидентами, которых в ностальгической симпатии к совку заподозрить было никак нельзя, те, кто помоложе, «золотых» советских 60-х и 70-х не застали.

Программу Лупанов назвал зазывно «Лобля», в ней простые люди рассказывали о своей жизни. Гендир не сразу догадался, что они не совсем простые, и очень радовался тому, что «совок» способен на некие парадоксальные размышления не только о работе и безработице, не только о преодолении нищеты или, наоборот, о сознательном отказе от благ цивилизации, но и об экономике, и политике, и истории. Они, конечно, резко отличались от тех экономистов, политологов и всяческих экспертов, что кочевали по теле- и радиостанциям.

Перед Костей «открылась бездна, звезд полна». Бездна – это Россия, сама себя предавшая, звёзды – его новые эксперты. Почему-то этим людям Костя верил. Во-первых, потому что они были бескорыстны и бескомпромиссны, во-вторых… он хотел им верить.

Один давно разорившийся бизнесмен между делом открыл глаза на гайдаровское чудо, когда после освобождения цен в 92 году случилось изобилие продуктов. Он в конце 91-го был опытным кооператором и, как многие его коллеги, скупал за взятки мясо и масло в гастрономах по госцене – они знали, что цены будут освобождены. Этот кооператор в декабре всю свою лоджию забил маслом и мясом. В течение всей зимы 92-го продавал лоджию оптом и в розницу по новым ценам и сказочно обогатился.

Другой воевал в Югославии, рассказывал об истории этой бывшей страны и вспомнил про вёдра с глазами сербов, которые во время Второй мировой таскали хорваты-усташи. Образ потряс – вёдра с глазами. В самой благополучной социалистической стране Европы в конце 80-х началась опять дикая междоусобица. Опять вёдра с глазами. Сербов, боснийцев, хорватов и албанцев. И всюду по периметру. В Карабахе, Баку, Средней Азии, на Кавказе… И виноваты в этом были не столько зловредные америкосы…

Спившийся заслуженный мастер спорта по шахматам после того, что он знает о Карпове и о Каспарове, ударил по другому великому «шахматисту» – Горбачёву. По его единственно неверным ходам. Единственно верные – это ходы, благодаря которым можно вытащить проигранную партию, а вот Горбачёв делал единственно неверные и умудрился в кратчайшие сроки проиграть выигранную партию. Сдал партию и страну.

Идейный бомж, однофамилец писателя Гектора Еропеева, автора романа-исповеди «Французская задница», работал от противного. Он восхищался культурной жизнью современной России, призывал к всемерному насаждению толерантности. То, что раньше считалось нравственным падением, называл взлётом духа, моральной победой над собой и аргументировано высказался за разрешение гей-парадов. Его пламенная речь ничем бы не отличалась от того, что обычно говорит настоящий писатель Еропеев, но в конце он зачитал список тех, кто по полному праву мог бы возглавить названную демонстрацию. В список у него входили выдающиеся деятели не только культуры, но и политики. Еропеев зачитал его быстро, но внятно, так что ошеломлённый, как и все слушатели, Костя не успел его прервать. И это было его стратегической ошибкой. А Еропеев продолжал:

– Современное гражданское общество должно окончательно покончить с преподаванием русской литературы в школе, нужен полный пересмотр нравственных догм, навязанных ею. Правильно, что вместо Достоевского детей заставляют читать «Архипелаг ГУЛАГ». Подростки с младых ногтей должны понять, что они никакие не богоносцы, а потомки вертухаев. Я рад, что Минобр уже движется в этом направлении. Русский язык тоже во многом атавизм, постепенно надо переходить на английский. Вспомним, во времена блистательной Екатерины креативный класс говорил исключительно по-французски, и этим объясняется величие тогдашней России.

Необходима полная и окончательная эмансипация женщин и детей. Позорные пережитки прошлого – сколько их ещё у нас? Девственница-невеста – это позор семьи. Как такое может быть? Будущий муж женится на коте в мешке, а вдруг она не подходит ему? И он ей? Если они будут плохими сексуальными партнёрами, какой смысл тогда в семейной жизни? Супружеская верность? Бред, зачем? Надо неустанно искать того полового партнёра, с которым будет лучший оргазм. Вот – смысл жизни! Человек рожден для счастья, как птица для полёта! Надо по-новому взглянуть на сам институт семьи, вообще, нужна ли она?

С остатками невинности и стыдливости нужно кончать ещё в школе, к девятому классу все должны иметь продвинутый сексуальный опыт. Подчёркиваю – продвинутый. Необходимо попробовать и нетрадиционные наслаждения, а вдруг мальчик в душе девочка или наоборот? А это сплошь и рядом, зачастую мужчина тупо проживает свою жизнь, так и не узнав, что он на самом деле бисексуал. Женщина рожает детей, не подозревая, что она из каких-то идиотских, мракобесных комплексов лишила себя счастья содомии. Человек! Всё во имя человека, всё на благо человека! Смысл жизни в потреблении наслаждений. Человек – это звучит гордо, он – центр Вселенной, его комфорт, потребности и его свобода в их удовлетворении.

«Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас – почёт»… Какая гадость. Дорога и почёт – сильным, смелым, инициативным, тем, кто свободен от догм проклятого прошлого. А о стариках позаботится эвтаназия. Овца тот, кто не предал своего отца!

Потом эти стыд, скромность, бескорыстие, застенчивость – срам, самые страшные пороки, которые мешают нам идти вперёд! Отвращение вызывает также любовь к ближнему, зачем эта ложь, это лицемерие? Любить надо только себя. И не только в искусстве, а всюду. Вот начало настоящего великого романа, который продлится всю жизнь! И с совестью пора кончать! Слава Богу, наша элита тут далеко шагнула вперёд. Отвратительный атавизм совка – это ещё и так называемый патриотизм. Как можно любить ту мерзость, в которой мы живём? Эту блевотину, которую называют Россией…

– Это вы серьёзно? – спросил Костя, еле удерживаясь от желания ударить Еропеева – так хорошо гость вошёл в роль.

– Абсолютно. Это цитаты из произведений классиков монетаризма-постмодернизма…

И он начал перечислять фамилии писателей, публицистов и бизнесменов, из которых он всё это понадёргал.

В заключение гость провозгласил, что национальной идеей России должно стать уважение ко всем смертным грехам, и призвал считать их добродетелями. А тех, кто нарушил все десять заповедей, награждать высшей правительственной наградой. Что иногда и происходит, но пока только явочным порядком, к сожалению, этот принцип не стал основополагающим в Федеральном собрании.

Когда он начал перечислять тех, что уже награждены высшими правительственными наградами и абсолютно соответствуют всем десяти антизаповедям, Костя вынужден был завершить программу. Список был головокружительный. И рейтинг тоже.

Задание Лупанова было блистательно выполнено.

И даже перевыполнено. За Лобовым потянулись и другие молодые сотрудники, «МанияК» по рейтингу догнал и перегнал «Ахарбат». Костя ходил именинником. Но Лупа успеху «левого поворота» радовался всё меньше. Говорил, что не надо путать «русский дух с вонью бомжатника». Неужели теперь ждать «правого разворота»? Косте было очень комфортно в левом. Он и в политике стал разбираться, и в экономике – мнил, что у него появилась гражданская позиция…

На удивление, Костин «левый поворот» никому в семье не понравился. Зоя была решительно против того, чтобы Костя лез в политику, потому что там «грязь куда страшнее той, что он тащит в эфир». Мария Петровна перестала разговаривать с Костей из идейных соображений, она была страстной поклонницей «Ахарбата». Данила Иванович, как ни странно, приветствовал Костину битву с потолками, но советовал остановиться и определиться с теми, кто бы ему мог оказать поддержку на самом главном потолке, на который покушаться нельзя – обрушится он, обрушится страна. Отец хоть и согласен был с Костей во всём, но вдруг сказал:

«Не твоё это, сынок, не для того я учил тебя столько лет, чтобы ты стал заниматься антисоветчиной». Антисоветчиной отец называл любую деятельность, направленную против существующей власти…

Несмотря на то, что станция вышла на самоокупаемость, Лупа всё чаще говорил о недовольстве акционеров. Костя никак не мог понять: а кому, собственно, принадлежит радиостанция? Принадлежала она, как выяснилось, тем, кто должен был бы стоять у кремлёвской стены и ждать, смилостивится над ними беспощадный педиатр или нет.

4. Катастрофа

Через полтора года после знакомства, через год после последней осенней оскорбительной «не-встречи» педиатр проявился.

Было так. Костин сын уже подрос и дремал в прогулочной коляске. Подкрепляя себя джин-тоником из полуторалитровой пластиковой бутылки, Костя обдумывал план ответных действий против каверз Лупанова и Серёжкина, причём некоторые из не умещавшихся в его голове инвектив вырывались наружу в виде матерных проклятий. Костя поначалу не заметил, как его прогулочную коляску догнала непрогулочная. Догнала и не хотела обгонять, шла вровень коляска с грудничком, и вёл её шикарно разодетый, даже лучше прежнего, «швед», то есть педиатр. Ой-ля-ля, внук его должен уже бегать или дремать в прогулочной, но в коляске сопел новорождённый бутуз! Сын или очередной внук? Костя прибавил шагу, но педиатр не отставал.

Доктор сказал наконец:

– Костя, родной, куда же вы так спешите?

– Ах, Борис Аркадьевич, какая встреча, я вас не узнал, куда же вы пропали? – вопросом на вопрос бодро, чуть громче, чем можно было бы, ответил Костя.

– Нет, не пропал, пропадал, да не пропал… – заверил его педиатр.

– Да, скорее я пропал, а вы просто супер, от кутюр, даже от купюр, я вас просто не узнал… – Костя с преувеличенным восторгом осмотрел наряд педиатра. На этот раз он был весь джинсовым. Тёплая куртка, кепка, ковбойские сапоги…

– Я тут ни при чём, это Ирина Андреевна, я сам за собой никогда не следил, ненавижу по магазинам ходить, примерять – мне просто повезло, ношу всё то, что дают. Женщины мои стараются, чтобы я соответствовал…

– А что за ангел там? – громко поинтересовался Костя.

– Да, ангел… – педиатр посмотрел на Костю через увеличительное стекло своих солнцезащитных, но с диоптриями очков огромными глазами, которые чуть подёрнулись влагой, – сына Бог на старости лет послал, Аркадием назвали. С греческого означает «счастливый» или «медведь». Дай Бог ему и того и другого.

– Ну вы – гигант, я же говорил, говорил, всё только начинается…

– Да, вы были правы, началось, тут такое началось…

Как говорится, трудное счастье…

– Как матушка?

– Жива, слава богу, теперь у неё постоянная сиделка, мы, конечно, почти каждый день навещаем, всё хорошо. Главное, что в своём уме. Правнука ей показали и внука. И всё она поняла. Теперь стимулов у неё для жизни много, радио она больше не слушает. Теперь она сама – радио и телевидение, рассказывает под камеру свою жизнь. Сейчас модно, чтобы старушки рассказывали, как они от этой проклятой советской власти бегали, всё от неё имея. А моя не бегала. Всё от самого начала рассказывает, от коллективизации до войны, всю войну ведь оперировала, там и с батей познакомилась. Как сестра моя родилась, как умерла, как после войны всё было, как отец с воровством в сан-управлении сражался, всё-всё… То есть теперь я знаю, в кого я такой устный рассказчик… – доложил педиатр, не понимая, почему Костя разговаривает с ним как с глухим.

– И внук, и правнук, и воспоминания, ай, молодца, доктор, молодца! Работаете? Все связи подняли? Как поживает Людмила Руслановна и прочие христопродавцы?

– Зло, очень зло. Вы, я вижу, Костенька, ничего не забыли?

– Да, я очень теперь злой, и память у меня не хуже вашей, как же забыть ваши устные рассказы, они, можно сказать, жизнь мою перевернули!

– Как перевернули, не гневите Бога, зачем? Да, много лишнего я вам наговорил. Сейчас работаю, много работаю, засунул самолюбие куда подальше. Восстановился в институте, где теперь моя первая жена заправляет. С журналистом у неё ничего не получилось, он молодую нашёл, а Валя – вся в науке, в хозяйственных заботах на руководящей работе, молодчина, быть ей министром здравоохранения. С дочкой Лерочкой отношения восстановились, – ровные, а вот с родной, с Груней… Надо же имя какое придумали, Аграфена с латинского «горестная» значит – беда. То любовь, то ненависть, чуть не до драк дело доходит, ругаемся, характер – в бабушку, всё должно быть по её. Но грудью кормила больше года, как я просил. Сейчас они на митинг поехали, ужас какое умонастроение у неё, всем недовольна, мужчинами, страной, президентом; ходит куда-то всё время протестовать, с ребёнком-то на руках, то есть пристегнёт его слингом на грудь, и – на акцию, была она у нас лимоновкой, теперь…

– И очень хорошо, наследница идей… – насмешливо вставил Костя.

– Долго я с ней на эту тему ссорился, теперь она, вместо того чтобы на работу устроиться, в антифа подалась. Норовит свергнуть кровавый режим. Уже и в автозаках толк знает. Слава богу, парень её спасает, малыш то есть – с грудными не арестовывают. А его отца она как выгнала ещё до рождения, так и не хочет до сих пор видеть. Характер! Максималистка. Мечется бедная моя Грушенька.

– Вы, я вижу, переменили планы насчёт расстрелов на Красной площади? А я вот с вашей подачи загорелся идеей децимации…

– Я сейчас, дорогой Костя, другим занимаюсь, – педиатр, не поддаваясь на провокации, всё пытался перевести общение в нормальное русло. – Ну научным работникам сейчас немного платят, совсем немного, но я почти все исследования возобновил, почти все. Мотаюсь по утрам в будние дни в Челодарьево. Там Валя такого понастроила в смысле возобновления института, что душа радуется, она, повторяю, молодец. Но в смысле денег там – не густо, так что там я для себя, для Вали, для науки. А зарабатываю другим, помнят руки-то, помнят, как в одном хорошем фильме говорилось…

Педиатр как будто даже несколько заискивал, что ещё более раздражило Костю: «Чувствует неблагодарная скотина вину, жене представить не удостоил, теперь один гуляет, почему бы не поболтать со старым знакомым из простых, не нахвастаться вволю?»

Борис Аркадьевич продолжал:

– Консультирую в частном порядке. Дорого. Почти как в Лондоне. Элитный, как теперь говорят, доктор. Как будто я кобель породистый, но сейчас все элитные, повара, генералы, ну что вам про нашу элитку рассказывать… Как у вас малыш-то? Визуально орёл, не пойму, на кого похож? Больше на маму всё-таки, как супруга Зоя Даниловна?

– Супруга? Супер! – радостно констатировал Константин, достал из коляски бутыль джин-тоника и глотнул из неё. – Выгнала меня!

– Костя, что с вами? Это же не джин и не тоник, это – яд, произведённый врагами русского народа! – педиатр хотел было вырвать из рук младшего товарища мерзкую бутылку, но Константин довольно грубо его оттолкнул.

– Прочь руки! – в первый раз сорвался Костя и сделал глоток на четверть полуторалитровой бутыли.

– Что с вами, Костя? – убито спросил педиатр, и впервые за время общения с Костей желваки заходили на его скулах.

– Ж…па со мной, уважаемый сэр. Со мной и со страной.

– Что, простите, какая ж…па?

– По всем фронтам, правы вы оказались. Особенно насчёт Гольдентруппа…

– Прав?

– Вы не только Ираклий, Казанова и пламенный реакционер, вы ещё и Кассандра, вы во всём правы! Колька Серёжкин – подлец-предатель, Лупанов – просто монстр, которому только бабки нужны, много бабок, в смысле баб он ушёл в бессрочный отпуск, но в смысле бабок просто с ума сошёл. Собственноручно зарплаты в конвертах стал выдавать, проверяет, боится, чтобы личному составу ненароком не переплатили… А Адамян умер, умер Александр Степанович Адамян, инфаркт, вчера похоронили, не вынес старейший работник радио и телевидения, как наш радиоканал в гламурную помойку превращается, нет его больше, – Костины глаза сверкнули злыми слезами.

– Нет?

– Ничего нет!

– Вы потеряли работу?

– Я всё потерял, хорошо хоть сына дают покатать…

Иногда, пока он спит…

– А что Лупанов?

– Закончил трагедию «Виагра не помогает», начал поэму в прозе «Бродская ГЭС». Настоящий маньяк. Я ему говорю: «Ну вы же подлый человек, Кондрат Эдуардович, вы – Гольдентрупп, то есть куча дерьма», он мне: «Большое спасибо за сотрудничество. Постараюсь сделать так, чтобы его у вас ни с кем больше не было. Нигде и никогда». Он из радиостанции сделал медийный притон, настоящий маньяк.

– Вы так и сказали ему, что он подлый, куча и так далее?..

– Нет, про подлую кучу только подумал.

– Очень хорошо, что только подумали. Значит, и он не говорил вам про «нигде и никогда»?

– Не говорил, но точно подумал, сволочь.

– Очень хорошо, что вы воздержались от окончательных слов, есть такие слова, после которых примирение невозможно. Никогда.

– Какое там может быть примирение?! Я вам не предлагаю, – передразнил Костя и ещё хлебнул кисло-сладкого газированного яда, – умоляю, не берите с меня пример.

– Константин Викторович, я очень огорчён, очень, чем я могу вам помочь? Вы знаете, ведь я же, правда, почти всё восстановил. Комсомольцы своих не бросают… Нет, ещё как бросают, конечно, и бросают, и кидают, но если по-человечески, без гонора подойти, то очень помогают, сердечно помнят старых друзей. Людмила Руслановна жива, неувядаема, энергична, сейчас на фонде «Помоги таланту» сидит, а Алексей Иванович – на правительстве, и не только; где только он не сидит…

– Они же – предатели, им же нет прощения… – не выдержал Костя. – Как вам не стыдно?

– Стыдно, Костя, стыдно. Ну что делать, других-то под рукой нет. Надо работать с теми, что есть. Мне – семью кормить. Я вам помогу, скажите – чем? Только не повторяйте моих ошибок, умо… прошу вас. Россия – такая великая страна, жить в ней надо долго, тогда до всего доживёте, как говорил дедушка Корней. Держаться надо.

– За что? – Костя себя ещё сдерживал. – Жене я абсолютно не нужен, она, когда меня видит, вскипает вся – какая ей от меня польза? Денег сейчас приношу мало, сына воспитываю неправильно… Встретил женщину, которая меня ошеломила, от которой охренел на всю жизнь, но она исчезла, и я не могу её найти. На радио меня съели, переварили и высрали, и кто? Мальчик из провинциального Коловрата, которого я за ручку привёл, всему научил, из референтов сделал редактором, ведущим прайм-тайма. А он меня взял и съел. И мне же в лицо говорит: «Да, я, Константин Викторович, поступил неблагодарно, неблагородно и где-то даже некрасиво, но я вынужден был так поступить из прагматических соображений, потому что… – как вы сказали, Борис Аркадьевич? – мне надо семью кормить! Но я вас очень уважаю и всегда буду помнить как своего учителя, принципиального отважного человека, вы навсегда останетесь в моём сердце…» – выдал мне этот сукин сын некролог при жизни и предложил написать заявление об уходе.

– Костенька, не горячитесь. Может быть, всё не так уж и ужасно?

Костя остановился в недоумении.

– Как же мне не горячиться, Борис Аркадьевич, когда кругом такая засада? Этот пидор пару лет назад после моего мастер-класса в МГУ напросился ко мне в стажёры. После каждого эфира стоял с открытым ртом и восхищённо шептал: «Вы гений, Константин Викторович, смелый, яркий, помогите, научите, как всё это у вас получается? У меня, конечно, так никогда не получится, но хочется хоть как-то…» И я купился и занимался с ним, слушал его пробные эфиры, замечания делал. Радовался его росту, как с младшим братом возился и вывел-таки его на приличный уровень, хлопотал за него перед Лупановым. Тот не хотел его брать ни в какую, говорил: «Поверьте моему опыту, гнилой тип», – но я его убедил. И вот проходит месяц, другой, и парня уже ставят в эфир, я говорю Лупанову: «Кондрат Эдуардович! Как вам мой “гнилой тип”?» «Спасибо, отличный кадр, не знаю уж как и благодарить». А через год он становится заместителем, заместителем гендира! Через год! Через мою голову. Как это могло произойти? – спросите вы.

– Спрашиваю, Костя, спрашиваю.

– Отвечаю на ваш дурацкий вопрос: элементарно, по старой схеме – работает безукоризненно. Глазами есть начальство, а зубами – конкурентов. Лупанов приезжал на станцию два раза в неделю, вёл свои эфиры и всякий раз заставал в студии Серёжкина с томиком из его собрания сочинений. Внаглую пёр провинциал коловратский. Теперь он был потрясён не мной, а Лупановым. И не только талантами патрона как радио-ведущего. Сидел в студии с открытым ртом и закрывал его, чтобы, держа в руках томик как неопровержимое свидетельство, пролепетать потрясённо что-то про густоту, простоту, афористичность, метафоричность, гениальную образность его прозы, как поэта ставя Лупанова выше Пастернака и Гейне вместе взятых. Слова были сказаны в нужное время, потому что Лупу критики всё чаще называли зажравшимся, исписавшимся мещанином. Вскоре Лупанов уже говорит мне: «Как этот простодушный парень из провинции похож на меня, молодого и дерзкого, – такой же честный и чистый».

Последним аппаратным ударом стало то, что Серёжкин блокировал мои «уши». Секретарша Лупанова Анджела, державшая меня в курсе всех редакционных дел, вдруг стала холодна, перестала приглашать в комнату отдыха главреда и жаловаться на своё перманентное одиночество. Она поверила, что Серёжкин женится на ней. Он и вправду женился, за год растолстел на двадцать килограмм и стал очень похож на Лупанова нынешнего. И этот бывший мальчик взялся учить меня, как вести в эфире принципиальную бескомпромиссную линию радиостанции. Упрекать в излишней прохановщине, лимонизме-кургинизме, кривить рот, делать замечания и оставаться очень недовольным тем, что я на его замечания плевал. В конце концов я его послал на…, а сам пошёл к Лупанову, а он меня не принимает. Анджелка, которая годами меня соблазняла, в лицо врёт, что барин уехал на совещание в Кремль, я ворвался-таки в кабинет. Но ни в комнате отдыха, ни под столом его не нашёл – правду сучка сказала, уехал.

Потом была организована чистой воды подстава. Серёжкин подсунул мне гостя, который когда-то публично назвал Лупанова подстилкой Березовского, но меня не предупредили об этом. И я целый час с перерывом на рекламу и новости говорил с ним в эфире о полной подчинённости нашего бизнеса интересам западных корпораций. О сознательном уничтожении остатков советского промышленного наследства и тэдэ и тэпэ. А он, в качестве примера тотальной ангажированности элиты, привёл списочек руководителей СМИ, имеющих недвижимость за рубежом, и среди них назвал Лупанова. Я ему сказал, что этого не может быть, так как Кондрат Эдуардович всегда с презрением отзывается об этом прискорбном явлении в медиа-сообществе и о тех, кто отрабатывает гринкарту и западные гранты и премии. Но гость привёл факты. Мне бы с самого начала микшировать эту тему или, во всяком случае, не развивать…

После эфира мне через секретаря предложили написать заявление по собственному желанию. Значит, гость был абсолютно прав, а мне Серёжкин объяснил, что этим эфиром я ударил по деловой репутации Кондрата Эдуардовича. И, как потом выяснилось, разрушил ему выгоднейшую сделку по продаже домика в английской деревне и покупке во французской, наказав его на десятки евроштук. А таких вещей он не прощает. Но я-то здесь при чём? Это не мой косяк, не я этого гостя спродюсировал! Но Серёжкин на голубом глазу врал, что это моя инициатива. Короче, теперь Серёжкин на моём месте учит слушателя родину любить, гонит такую мёртвую жесть…

Он теперь – сокровенный друг, доверенное лицо и заместитель Лупанова по подлым делам – Кондрату Эдуардовичу самому какую-то низость сделать неудобно, уволить, например, бывшего близкого друга, а Серёжкин так всё подстроит, что Лупанов как будто и ни при чём. Вообще, с подлостью у него какие-то интимные отношения. Когда кто-то где-то её совершает, он страшно радуется, оживает. Не только потому, что это отличная рейтинговая новость для эфира, но ему и вообще приятно, его стимулирует, что есть кто-то ещё подлее, чем он…

Почему это произошло? Не понимаю. Ведь я служил Лупанову, как верный пёс, почему он поверил ему, а не мне?.. – Костя ещё отхлебнул, но шёл, как отметил педиатр, прямо, не пьянел – вот что гнев с человеком делает. Нарастающий, неконтролируемый.

– Пёс? – переспросил педиатр.

– Верный…

– А он неверный. А сами как думаете, почему на самом деле он от вас отвернулся?

– Потому что у меня рейтинг больше, чем у него. Потому что моложе. Потому что жена ему сказала, что я что-то слишком высоко взвился, надо своё место знать, потому что Серёжкин постоянно капал на мозги Лупанову про мои амбиции, потому что ему рассказали, что секретаршу, которая долго была музой его последних сексуальных фантазий, я якобы регулярно тарабанил в его комнате отдыха. Потому что я в эфире заявил непростительное: ни государственные служащие, ни их родственники не имеют права иметь недвижимость и вклады за рубежом, в общем, покусился на святое. Потому что я – приличный человек, а он – нет. Потому что не туда тянул станцию…

– Куда не туда?

– Туда, где правда.

– А вы знаете, где правда? – удивился педиатр.

– Я и хотел узнать. Вот Серёжкин всегда знает. Правда там, где в данный момент находится Кондрат Эдуардович, звонит постоянно, испрашивает доброго совета. Холуй. А я вашего Касыма в эфир приглашал, и это бомба была…

– Зачем Касыма? – обомлел педиатр. – Я вам его рекомендовал для ремонта, а не для выступлений на радио, я вас предупреждал, что вас выгонят…

– Пусть увольняют по статье, я посмотрю, как у них это получится. Я заявление подавать не буду… А Касым взорвал эфир, – со злым удовольствием продолжал Костя, – такого эксклюзива наговорил про Сталина, Хрущёва, Гайдара и нынешних, что Лупанову звонили из администрации президента и требовали дать координаты таджикского историка. Я не дал, иначе бы вскрыли возглавляемую им подпольную организацию «Вперёд в прошлое!» и его моментально экстрадировали бы на историческую родину. Лупанов так на меня орал… Я ему говорю, что, во-первых, рейтинг сумасшедший, во-вторых, все факты, которыми Касым Ахметович оперировал, я проверял. Все реальные, документально подтверждённые открытыми источниками. Лупанов говорит, что в том-то и ужас. И талдычит, скосив глаза на потолок: не нужны сейчас никому эти реальные факты, хочешь назад в ГУЛАГ? Чтобы нас лицензии лишили? Народ нужно образовывать в другом направлении, нужно строить гражданское общество.

Я говорю, что в СССР было уже построено в высшей степени эффективное, структурированное гражданское общество. И вы лучше меня это знаете. Высокообразованное, со множеством профессиональных союзов, общественных, молодёжных и даже детских организаций, с эффективными контрольными функциями. Оно уничтожено, сейчас любой хозяин частной лавочки ведёт себя с работниками как барин с крепостными, разве были такие разрывы в зарплатах?

Он, надо сказать, всё это, кивая, слушал, а вот на последней фразе взорвался: «Вам вашей зарплаты не хватает? Хотите мою? Повторяю, вы тянете радиостанцию назад, в прошлое, это последнее предупреждение». Закрыл программу «Лобля»: «Мне надоела совковая мразь!»

Концепция поменялась. Опять… Но тогда не говорил об увольнении, так как он всегда клялся прикрывать сотрудников от любых наездов сверху, кроме того, у меня действительно был самый высокий рейтинг на станции. В одночасье убирать популярного ведущего опасно, убирали постепенно, сводили на нет, эфиров лишали, переводили на новости… А когда я невольно на его бизнес-мозоль наехал, меня беспощадно вынуждают подать заявление об уходе, настоящие маньяки…

– Я вас предупреждал, нельзя быть таким наивным, нужно было быть хитрее, дипломатичней…

– А кто мне про Марата Казея рассказывал? Про Ком-сомольск-на-Амуре? Дипломатичней! Когда враг у ворот, страна у пропасти, какая, в задницу, дипломатия?

– Костя, обещайте мне, что не будете повторять моих ошибок, – педиатр кивнул в сторону болтающейся в кармане прогулочной коляски пластиковой ёмкости, – и я вам помогу.

– А что вы можете? – Костя наконец перестал себя сдерживать. – Что? Знаю я вашу Людмилу Руслановну, ищет она таланты, – он остановился и встал в позу, как когда-то Борис Аркадьевич во время своих «устных рассказов», и продолжил, передразнивая: – Алё, мы ищем таланты, не знаем, с кем бы денег попилить немерено и покувыркаться с хорошим человеком, ау, талантики: цып, цып, цып, кто не спрятался, я не виноват… – Костя окончательно «сбросил маску». – Сами трахайтесь со своей неувядаемостью, если вам не западло. Вы же – ренегат. Предатель патентованный. Был нищим – говорил правду, обуржуазился – перестал. Когда у вас год назад всё так счастливо устроилось, вы меня даже узнавать не захотели, когда с новой женой по набережной фланировали. Барин, хер доктор, шведская семья, кепка с помпоном, ну конечно, когда-то за мной донашивали, теперь за народным артистом Советского Союза…

– Я вас когда-то предупреждал, что греко-римской борьбой занимался? – спросил Борис Аркадьевич и немножко отвёл Костю в сторону, взял за грудки, руки у него действительно были железными – надо же, с детьми нежными, а со взрослыми железными. Чуть приподнял Костю и встряхнул так, что из его куртки посыпались ключи, мобильник, ручка, кошелёк, визитки – всё, что было в карманах.

– Не смей, мальчишка! Я только месяц назад купил эти очки, которые цвет меняют в зависимости от погоды, тогда денег не было на такие же с диоптриями, не заработал ещё, понял? Без диоптрий я слепой, простите, проглядел великого радиоведущего. Что ж голос-то не подал: здравствуйте, мол, дядя Боря? Не подал, гордый очень. Как ты смел подумать, что я пройду мимо своего друга, благодетеля, можно сказать… Заткнись! И я не донашиваю за покойником. Не донашиваю! Единственное, что от него осталось, это огромный гардероб ни разу не одёванных вещей. Ни разу. Коллекция. Дарили ему. Так что же пропадать добру? А мне выглядеть надо! Теперь по одёжке встречают и провожают тоже по одёжке. А даже если бы и донашивал, что с того? И неправда, я звонил, с супругой твоей разговаривал, она не передавала? Спроси у неё. И заходил к вам, и мальчика смотрел, и привет вам передавал… Заткнись, сопляк! Что ты знаешь о жизни? Тебя к батарее приковывали в 1996 году? Зубы в 1987-м выбивали? Ты в армии служил в Забайкальском военном округе? Лечил сифилис у старшего командного состава? Детей с оторванными руками в Баку видел? Ты знаешь, что такое встретиться с женщиной через четверть века после любви с первого взгляда? Что такое восстать из праха, ты знаешь? Возродить всё, что было растоптано? Возобновить, победить и родить здорового парня, когда женщине сорок шесть лет?

Доктор вроде бы утихомирился и почти поставил Костю на место, но вдруг продолжил с новой силой:

– Ты знаешь, что такое ад? Когда вокруг тебя постоянно столько детей и баб, и все с норовом, и все личности, и всех их ты любишь? Любишь, понимаешь? – педиатр перешёл на шёпот. – Ты знаешь, как наладить контакт с единственной родной дочерью, которая воспитана не тобой, которая не стесняется разговаривать с отцом на обсценном суржике? Непоротое, мать его, поколение! У неё в голове чёрт знает какая сумятица, вся в пирсинге, татуировках, а туда же – майдана ей не хватает, оранжевую революцию хочет делать… Что смотришь, сопляк! Он, видите ли, на весь мир обиделся. Верный пёс! Кобель! Псом не надо быть, понял? Не надо по-собачьи плавать, тем более в дерьме! Надо по-человечески жить, знать, кому и чему служишь… – педиатр вдруг охнул и отпустил потрясённого Костю, который, потеряв равновесие и ориентацию, стоять не смог, осел. Педиатр, потирая спину, присел рядом с ним на корточки, помогал подбирать выпавшие из Кости вещи, документы и продолжал спокойнее:

– Спина стала беспокоить, надо на массаж записаться… Костя, прошу вас, не надо быть таким нетерпимым. Не надо. Визиточку я с вашего позволения прикарманю, позвоню сегодня; давайте просто походим, поговорим, всё обсудим. Вы волнуетесь по пустякам, посмотрите кругом. Не то что небу, реке, домам этим брежневского периода, кустам, которых ещё пять лет назад не было, но и большинству людей плевать на нас с вами. Нельзя самим на себя плевать, ставить крест… Скажу страшную вещь. Может быть, и Лупанов, и ваш Перебежкин не совсем неправы, может быть, и вы не во всём правы. Ведь когда-то вы за Лупанова горло могли перегрызть. И Перебежкин когда-то вас чем-то очаровал, если вы так для него расстарались. Вы – тоже, как и я, не ангел, хотя по природе своей хороший добрый человек. Но тарабанили, как сами выразились, секретаршу, несчастную одинокую женщину, пользовались ею во всех смыслах. При живой-то беременной жене не могли перетерпеть? Разве это по-человечески?

– Я тарабанил её до женитьбы, а после – нет, она очень хотела, а я уже не тарабанил, – отвечал Костя с корточек.

– Ещё хуже, женщина хотела, а вы из карьерных соображений морочили ей голову, лучше бы уж оттарабанили, извините за прямоту. Она из-за таких, как вы, может быть, всех мужиков возненавидела и с горя за мерзавца замуж вышла! Вы знаете, сколько их, одиноких, и чем лучше женщина, тем труднее ей найти друга. Мужа. Ведь если посмотреть трезвыми глазами на таких, как я, – а теперь понятно стало, что и таких, как вы, – то просто страшно делается. Эгоисты и сволочи. А Перебежкин взял и женился на ней, дитя родил в законном браке, молодец, честь и хвала лизоблюду… А вы что, разве гением Лупанова не называли?.. Ну и нашёлся кто-то, кто вас в искательстве переплюнул, и слава Богу! Он всё рассудит, но надо успокоиться. Время лечит, не надо только усугублять. Клянусь, через пару лет вы иначе посмотрите на происшедшее… Попробуйте ради меня. Нет, ради него, – доктор внимательно посмотрел на спящего Витю, – хоть он на вас и не похож, но он – это вы.

Витя в коляске мощно подал голос в поддержку этого заявления Бориса Аркадьевича, перевернулся на другой бок и засопел дальше.

– Если вы сейчас начнёте шашкой махать, плевать вслед ушедшему паровозу – а, скорее всего, этого от вас ждёт «клубок ваших единомышленников», то будет ещё хуже. Вам завидуют, но это же прекрасно. Простите и Лупанова, и Перебежкина, и Позоровского, не доставляйте им удовольствия… Представьте их тяжело больными, страдающими, умирающими в муках и говне, продумайте вашу речь на их похоронах – и вам станет их жалко, и вы успокоитесь. И верьте, всё образуется. Надо держаться. Помните, что радист несколько суток передавал из окружённой Брестской крепости?

– Какой радио-дист?.. – не понял Костя.

– Боец-белорус: «Я – крэпасць, я – крэпасць, вяду бой, трымаю абарону, чакаю падкраплення». Даже если не будет подкрепления, нельзя сдаваться. Надо вести бой и держать оборону. Неужели всегда учиться на своих ошибках, мало вам моих?

Костя наконец всё подобрал, отряхнулся. И они покатили коляски дальше.

– Ну же, я вас слушаю, – дружелюбно толкнул плечом педиатр потрясённого младшего товарища после долгого молчания.

– Грустно, доктор, все – сволочи.

– Не все, я – не сволочь, я на своём фронте держу оборону, а вы держите на своём, раз я, как вы говорите, вам знамя передал.

– Я так не говорил.

– Я говорю! Только глупостей не делайте! Не пейте хотя бы. Здоровенный красавец, почти с меня ростом, мозги есть, талантливый физик, баритон бархатный, а какой-то вдруг ерундой занялся. Страх потерял. Бог правильно вас наказал. Расслабились, разнюнились, как мы во время перестройки, нашёл кому – Лупанову доверился…

Разговор прервал дождик, мелкий, занудный, пришлось надевать на коляски полиэтиленовые «плащи», и доктор сменил тему:

– Люблю такую осень, дождь, октябрь уж наступил, листья трепещут, срываются, как-то легче дышится, прозрачней… Весна, лето очень отвлекают, будоражат, а осенью хорошо. Я сейчас Пушкина перечитываю… Очень рекомендую.

– Скажите, Борис Аркадьевич, – вступил, кажется, несколько успокоившийся и задумавшийся о чём-то не имеющем отношения к Лупанову и Серёжкину Костя, – как у вас это получилось, самая красивая женщина Москвы – я не шучу – и вдруг ваша жена? И это ещё не весь вопрос. Вам под шестьдесят, ей под пятьдесят, и у вас чудесный ребёнок?

– Мне пятьдесят четыре, сейчас уже никто мне больше пятидесяти не даёт, ей… намного меньше, и выглядит она моложе своих лет, потому что во всей этой грязи умудрилась чистой остаться. Жила как монахиня в миру, Баулин-то её, как я и предчувствовал, особо не беспокоил, Пол Скоффилд наш. А ребёнок – это обычное дело для любящих людей, любимое произведение.

– Она вас любит? – недоверчиво спросил радиоведущий.

– Как кошка… Шучу. Главное, что я её люблю.

– А что же она тогда в вашей Болгарии-то так тупо по комсомольской линии выступила, привлечь вас хотела?

Педиатр недоуменно дёрнул плечами и ответил:

– Я действительно тогда повёл себя недостойно члена ВЛКСМ. Она абсолютно права… Дура была.

– А сейчас?

– Ещё большая. С таким хмырём, как я, жить – это что-то… Вот что удивительно, для женитьбы на Аре ведь надо было развестись с Валей, и Валя мне долго не давала развода. Парадокс. Говорила, что я ей нужен, что Лере нужен отец. Что любит меня, чего не говорила никогда. Почему? Потому только, что я бросил пить и вернулся в большой секс и науку? И поэтому тоже. Надо быть мужчиной, и тогда женщины к вам потянутся. И ничего не страшно, и всё, даже самое мерзкое, пойдёт вам на пользу. Любая грязь, на которую способны ваши радио- и прочие маньяки, будет лечебной.

– Какой же вы, Борис Аркадьевич, оппортунист.

– Да, пересмотрел многие позиции, в моём возрасте глупо революционером быть. Когда мы зарегистрировали наши отношения с Арой, успели до рождения вот этого субъекта, в газетах сообщили, что известная артистка Зырянова, меньше года носившая траур по покойному великому Андрею Баулину, вышла замуж за главного протезиста Москвы, родного дядю известного олигарха, ну и так далее. Подонки с телевидения дежурили у нашего подъезда, чтобы снять беременную Ару и меня в каком-нибудь жалком виде. Груню поймали с внуком, но она им такого наговорила про правящую клику, что, слава Богу, в эфир её не пустили… Неужели вы не видели «Пусть говорят»?.. На первый взгляд всё это абсолютная мерзость, но об Аре вспомнили!

Все увидели, какая она красавица, в какой отличной форме. Правда, грязью стали поливать Баулина, и было за что, несчастный грешный человек, но мы не доставили им этой радости, прекратили поношение… Великий актёр, нельзя его судить по обычным человеческим меркам, я только сейчас это понял, когда пожил с актрисой… Да, после передачи Ара получила роль у хорошего режиссёра в отличном сценарии, и это после десятилетнего перерыва, она расцвела во всех смыслах, я ей очень помогаю, во всём. И мне помогла эта антиреклама, я сейчас нарасхват, так что ваша жёлтая пресса не только вред наносит.

Педиатр вдруг понизил голос:

– Только вам, Костя. Ведь я живу фактически на две семьи. – Борис Аркадьевич понизил голос. – Даже на три. Не только Валя с Лерой, которых я не бросаю, но и Рената объявилась – муж у неё помер. На три… И всех я их люблю, – шёпотом продолжал педиатр, – я всем им должен, обязан. Я со всеми из них должен быть. Я за них отвечаю. Это, честно говоря, круче, чем революцию делать. Вы не представляете, как актрисы капризны бывают. У них всегда творческий токсикоз, они всегда беременны, даже когда нет ролей…

Как хорошо было два года назад, когда я никому и ничего не был должен…

Костя, нас преследует советский инфантилизм, мы думаем, что кто-то, коллектив, советская власть, партия и правительство, добрый генсек за нас заступится, мы всё хотим жить по главному принципу советской интеллигенции: «Я счастливый человек, потому что занимаюсь любимым делом, а мне за это ещё и деньги платят». Сейчас так не получается, сейчас за «счастливого человека» надо вести бой.

– Борис Аркадьевич, родной, мне тридцать два года, Эварист Галуа, Лермонтов, Есенин уже умерли, скоро Пушкина с Маяковским убьют, а я – никто, нигде. Науку придушили. Благодаря Кондрату Эдуардовичу я нашёл эту золотую радиожилу и стал, как он говорил, мегазвездой. Звездой на самом отвязном и честном радио России. А теперь от меня все отшатываются, как будто я в самом деле маньяк. Не потому что Лупанов мне мстит, а потому что репутация радиоканала «МанияК» уж очень стрёмная, потому что там работали люди, которые могли вдруг ляпнуть правду, и это была и есть заслуга Лупанова…

– Ну вот, видите, не всё так однозначно. А почему такое странное название для радиостанции? «Маньяк»? Ведь есть же «Маяк»…

– Нужен был ребрендинг радиоканала, мы стали искать название, хлёсткое, запоминающееся, эпатажное, долго думали, перебрали множество вариантов, и я сказал, прости Господи, подольстившись, впрочем, я тогда и на самом деле так думал: «У вас, Кондрат Эдуардович, мания, вы во всём хотите дойти до самой сути…» Он завизжал и стал стучать себя кулаками по грудной клетке, как бабуин, наконец дотрахавший весь свой прайд: «Всё, название есть. «МанияК». И слоган: «Мания Кондрата – маниакально в суть»… Вообще как ведущий он и вправду бывает замечательным, парадоксальным, остроумным, я такого другого не знаю, голос только противный и совести нет, но потому, наверное, его и слушают – у всех-то одинаковые бархатные баритоны и потуги на учительство… И в телевизор он стал вмещаться, вы не представляете, как он мечтает похудеть и добился потрясающих результатов… Вы правы, я, возможно, перегнул палку… Но сейчас я никто и звать меня никак.

Дождик превратился в мелкую водяную сыпь, потом прекратился вовсе. Сын педиатра стабильно сопел, а Витька подал голос, да так мощно, что Косте пришлось его взять на руки.

– Костя, вы как ребёнок, вы не представляете, как в своё время травили Достоевского, Гончарова и Лескова, но они продолжали тупо писать свои гениальные произведения… На радио свет клином не сошёлся, системным администратором я вас хоть сейчас устрою, будете получать больше, чем на радио, – белорусы своих не бросают, потом… Времена теперь переменчивые, такое может начаться – мама, не горюй, вы обязательно кому-нибудь пригодитесь, а если повезёт, то и родине. Но надо быть к этому готовым… И с женщинами своими разберётесь. Они сами вас найдут и разберутся с вами. Но это тогда, когда вы станете мужчиной. Прав был Бэзэ: замечательная, но инфантильная нация, без кнута не может. Продолжу вражескую мысль: но каждый кнут должен в себе носить и хлестать себя за каждый шаг вправо или влево от выбранного пути, кнут – совесть. А когда его нет, тогда ждите ударов снаружи…

Я вас провожу до дома, чтобы у вас не было неприятностей с Зоей Даниловной, вашей супругой, святым человеком, великолепной матерью. Она, предполагаю, запаха перегара не переносит…

Они действительно докатились вместе до Зоиного подъезда, по старой памяти педиатр набрал в домофоне номер их квартиры и услышал её усталый раздражённый голос.

– Ну что, ключи, что ли, опять забыл, алкоголик?

– Зоя Даниловна, здравствуйте, это – Абрамович. Мы тут случайно встретились с Константином Викторовичем, он стоит рядом, это долгожданная встреча для меня – огромная радость. И мы немного это дело отметили, уж извините, – он подмигнул Косте, вынул из его коляски недопитую бутылку джин-тоника, быстро открыл, перевернул, и остатки пахучей жидкости полились в урну, – и вам, и ему я по гроб жизни обязан, и мальчик у вас отличный…

– Борис Аркадьевич, родной, поднимайтесь скорее к нам, я открываю, – это было сказано совершенно другим тоном.

– Нет, я, к сожалению, сейчас никак не смогу, Костя вам объяснит, почему. Всего вам самого доброго!

– Ну я побежал, Костенька…

Костя переложил сына в коляску.

– Всего доброго, до новых встреч, Борис Аркадьевич.

– Всё только начинается, как шутил Саша Любимов.

А я не шучу, – бодро завершил встречу педиатр.

И покатил свою коляску в сторону реки, на другом берегу которой стоял дом с барельефом Тарковского.

Костю поразило, что да, педиатр был отлично, со вкусом одет, выглядел молодцом, на свои годы, с усами и бородкой особенно импозантно. Но вскоре, видимо, не предполагая, что Костя продолжает провожать его взглядом, он сбросил с себя напускную браваду, ссутулился и пошёл медленнее, даже слегка прихрамывая.

На другой берег Сетуни коляску катил сгорбленный, смертельно усталый человек, старик, почти такой же, каким его Костя увидел впервые полтора года назад. Только без сизых пятен на щеках и огромных мешков под голубыми глазами.

Да, трудное счастье, как бы оно его раньше времени на тот свет не отправило. Чтобы продлить улучшение настроения, Костя решил-таки взять добавки, встреча с доктором – отличная отмазка, покатил было коляску к магазину, но его остановил звонок мобильника.

Неизвестный номер, а голос известный.

– Костя, вот звоню, чтобы мой номер у вас отпечатался, вы уже дома?

– Нет, – не стал врать Костя.

– А где?.. Я вас умоляю, не делайте этого, обещайте, а то знаю я вас, молодых пап…

5. «Бентли»

Костя фактически разошёлся с женой. Мальчик во время скандалов, возникавших из ничего (Зоя унаследовала эмоциональность родителей), разрывался между папой и мамой, плакал, кричал: «Мамочка, папочка, не лугайтесь!» «Лугаться» не переставали. И не хотели, и мирились, потом опять… Костя с молоком матери впитал атмосферу патриархата, мама могла огрызаться на «садиста», но последнее слово всегда было за отцом, а тут – унижающее его мужскую самость равноправие…

Возвращаться к родителям Костя категорически не хотел. Читать в глазах вопрос: «Ну что, сынку, помогли тебе твои ляхи?»

Снял однушку неподалеку, на Мосфильмовской, привозил Зое деньги, продукты, забирал Витю из садика, гулял с ним, когда мог. Теперь уже без коляски. Возить его в Лобню Зоя не разрешала, боялась антисанитарии. Ну да, там готовились к переезду. Но какая антисанитария? На Николиной горе её было гораздо больше.

Там Вите всё нравилось, особенно щенок лабрадора, который сменил Моргана. Бабушку он смертельно боялся – после того как малыш разбил чашку из фамильного сервиза, она так орала, что внук даже стал немного заикаться. Данила Иванович противу ожиданий Витькой не очень занимался, и Люська за ним не следила, но тут были объективные причины. Она, несмотря на протесты Марии Петровны, родила-таки «леопардёнка», которого почему-то очень сердечно принял Данила Иванович и даже дал ему отчество – Данилович…

С лупановского радио Костя всё-таки ушёл… Главная боль заключалась не в том, что он был отторгнут от ставшего любимым дела, а в том, что слушатели его довольно быстро забыли. Да, первое время звонили в эфир, возмущались, слали эсэмэски, проклятия, вынудили Лупанова отказаться от ежемесячных общений с аудиторией на темы внутристанционных дел… Месяц отсутствия в эфире поклонники перетерпят, и даже два, но через три Костя перестал в «Одноклассниках» получать признания в любви от девушек и предложения совместной борьбы с режимом от мужчин. На конкурирующие каналы Костю брали с условием, что он: первое – зальёт грязью Лупанова и станцию «МанияК», второе (тоже невыполнимое условие) – Костя должен отказаться от своего «левого поворота» и вернуться в лоно либеральных ценностей. Поступил на работу в журнал, тираж которого сильно уступал радийному охвату, однако писать он там мог всё, что хотел. Но не умел. Одно дело говорить – другое писать, у него выходило натужно, скучно, зло. Изящная вербальная образность была ему неподвластна. Подрабатывал там же системным администратором. Мучила ломка в связи с вынужденным отказом от главного медийного наркотика, прямого эфира. Он разговаривал сам с собой, иногда договаривался, но чаще – нет. Народ, вся страна, как он полагал, легкомысленно столпились у края пропасти и были готовы жизнерадостно устремиться вниз. И он ничего не мог поделать.

Поначалу его охотно звали в качестве эксперта на другие радиоканалы и даже на телевидение – тут помог Данила Иванович – но чем ярче Костя выступал, чем лучше его пламенные речи воспринимала аудитория в студии, тем реже его звали. И опять Костя ничего не мог поделать.

– -

Костя увидел Ларису на презентации проекта новых московских небоскрёбов. Она представляла сопровождающий промоушн стройки рождественский благотворительный проект. Что-то торкнуло и противно засосало внутри, когда прозвучало имя-отчество: Лариса Сергеевна. Он узнал и не узнал её. Ларка.

Яблочко налилось. До краёв.

Ей нравилось быть благотворительницей, она светилась от доброты, щедрости, источала негу, уверенность в себе и компетентность. Говорила без пауз, называла цифры, много цифр: квадратные метры, кубические, тонны, миллионы рублей – наблатыкалась. Похоже, Лариса была не номинальным председателем совета директоров, а реальной хозяйкой огромной компании. Мягкая сила, необоримая, неостановимая.

На фуршете Костя к ней не подошёл, да и невозможно было. И желающих слишком много толпилось, и охрана не подпустила бы…

Наутро обнаружил в кармане куртки визитку, которую он ни у кого не брал. То есть кто-то её ему на фуршете после пресс-конференции сунул в карман, а он и не заметил – кто. Вполне возможно, так как финал фуршета он помнил плохо. Странная визитка, плотная, дорогая бумага, но ничего на ней не было, кроме написанных от руки цифр. Он их и набрал с домашнего телефона, на мобильнике не было денег, лень было выходить на улицу…

Долго слушал в трубке русскую народную песню «Ах, зачем эта ночь так была хороша, не болела бы грудь, не страдала душа…» почему-то в женском исполнении, немного поругался с автоответчиком и забыл о визитке.

Вскоре ему позвонили. Из ресторана – Костя не запомнил какого, какого-то «Самовара» или «Чайника», – и спросили: в течение какого времени он сегодня будет дома? Его застали врасплох, и он ответил честно, что будет дома весь день, и только потом догадался спросить: зачем вам? Ему пробурчали что-то невнятное. Через пару часов позвонили ещё раз, но уже в домофон: привезли заказ. Какой заказ? Костя нажал кнопку впуска. Вскоре позвонили в дверь, он открыл. Вошёл здоровенный детина и занёс два больших пластиковых пакета, на которых был изображён чайник.

– Я ничего не заказывал, – сказал Костя.

– Распишитесь здесь и здесь.

– Я ничего не заказывал.

– Я не знаю, кто заказывал, но заказ оплачен. Нужно, чтобы вы расписались в получении, что всё доставлено в целости и сохранности.

– А что там?

– Вот наряд.

Костя стал смотреть на список привезённых продуктов, покрываясь испариной. Ему стало ужасно стыдно оттого, что наличных денег у него на это всё в настоящее время нет. И безналичных тоже.

– Кредитной картой можно расплатиться?

– Странный вы человек, я же сказал: оплачено. Распишитесь здесь и здесь.

– Кем оплачено?

Костя подумал, что его сейчас будут иметь за еду. Но кто? Стал догадываться, кто бы это мог быть.

Лариса шумно вошла в квартиру с ещё одной большой на колёсиках сумкой. Дверь после курьера Костя не запирал, но как она прошла в подъезд? Впрочем, у богатых свои причуды и, возможно, есть волшебный ключик, подходящий ко всем домофонам.

Она выпроводила курьера и тотчас, узнав, где у Кости пылесос, выпроводила и его. Просто нагло нагрянула и стала командовать. Никаких нежностей и сантиментов, как будто они вчера расстались, как будто она сестра, застукавшая брата в стыдном холостяцком запустении. Как будто не прошло и семи лет. Но просто вытолкала Костю и курьера из дому. Костя спросил в дверях:

– Как ты узнала мой теперешний адрес?

– Так ты же мне позвонил, домашний телефон определился, а дальше три раза стукнуть по клавишам ноутбука…

– А почему ты не ответила? – уже из лифта спросил Костя.

– Костя, ну не могла я, не задерживай господина.

Костя нажал кнопку «1».

«Господин» стоял в лифте с нейтральным выражением лица, но всё же не выдержал и сказал восхищённо:

– Моника Белуччи, только лучче… – потом опять стал канючить: – Если вы не распишетесь, меня накажут, у нас строго, пожалуйста, что вам стоит?

Костя расписался на его бумажках и вышел на улицу.

Обратил внимание на новенький «бентли», припаркованный рядом с его старым покрытым снегом «фордом». Когда они с отцом его выбирали, он смотрелся невообразимым красавчиком, Костя сроднился с ним, он ни разу не подводил, давно пора было его менять, но Костя тянул, привык, как к старым тапкам. Рядом с «бентли» его «форд» смотрелся пожилым седоватым боксёром среднего веса рядом с молодым лоснящимся тяжеловесом-культуристом.

Тупо гулял по району, думая о предстоящем. Лариса была уже совсем не та девчонка, которая семь лет назад рыдала в трубку: «Ты бросил, бросил меня, я тебе надоела? Скажи, надоела?» – и он не находил в себе сил ей ответить: «Да, да, да, надоела, осточертела, мне скучно с тобой…», отговаривался тем, что «нет, нет времени». Это было тогда, когда горизонт заполонила Зоя.

Теперь Лариса как будто обогнала его по возрасту.

Женщина, к тому же начинающая полнеть, с уютным, округлым, гостеприимным телом-лоном, в которое хотелось ворваться вероломно, грубо, беспощадно – разорить и сжечь его, как захваченный город. Но это хотелось вчера, когда она купалась в образе благотворительницы, помогающей больным деткам, ведь она тоже мать двух очаровательных близняшек, она понимает, как страшно, когда некому помочь тем, кто нуждается в помощи. А сегодня она пришла не к деткам, а к нему. По старой памяти обед, наверное, затеет… Если бы она позвонила, он бы ей сам, может быть, назначил свидание… Но она, видимо, привыкла брать быка за рога.

Костя воображал, что, как в сказке, в квартире случится евроремонт, она станет многокомнатной, его встретят гейши танцами живота, потом из огромного цветка выпорхнет обнаженная Моника Белуччи и знатно опохмелит его собой…

Нет, в квартире был просто порядок и не было пыли.

Не было и Ларисы. В совмещённом санузле шумел душ. Костя прошёл на кухню. Стол был накрыт на двоих. Не сиротские котлетки, приготовленные по книжке. Яства. Коньяк, минеральная вода «Перье», шампанское, тоже французское, несколько закрытых полиэтиленом вазочек с диковинной закуской, сумасшедший фруктовый торт… Борщ, слава богу, на плите не шкворчал… Решила, чтобы всё было как тогда, только лучше.

И пожрать, и по. аться принесли.

Открылась дверь совмещённого санузла, оттуда по-хулигански высунулась голова Ларисы:

– Без меня не начинай, – и тотчас спряталась.

Он начал. Коньяк хороший, настоящий, но вкус того, дагестанского, был, как вспомнилось, как-то роднее.

В большом банном халате с капюшоном она вскоре выскочила из ванной комнаты, посмотрела на Костю многообещающе, оценила его восхищённый её приоткрывшейся наготой взгляд, запахнулась и, не давая опомниться, буквально затолкала его в ванную, сунув в руки махровый свёрток.

– Вот тебе презент. Иди, иди, а мне тут ещё последний марафет навести надо.

Костя опять подчинился.

Она и в ванной успела навести порядок.

Чистил зубы – утром забыл – смотрел в зеркало, немного презирая себя. Водил электробритвой по щекам, пшикал одеколоном и всё больше презирал.

– Ну вот ты и альфонс. Сейчас тебя покормят и трахнут. Чем мы отличаемся от тех поколений, что были до нас? Они понимали, что что-то делать стыдно, и потому не делали; мы понимаем – и всё же делаем, следующие и понимать не будут…

Костя не стал принимать душ. И халат надевать не стал.

Вышел из ванной.

Заглянул в комнату, но вид свежезастеленной нездешним бельём постели выгнал его на кухню. Он прошёл на своё привычное место у окна, сел на диванчик визави с Ларисой. Потёр руки, оглядывая накрытый стол.

– Ну, скатерть-самобранка! Жизнь удалась! И чёрная икра, сто лет не ел, и севрюга, и это, и это… я даже не знаю, как называется. Ну ты, сестра, дала, сейчас как раз жена с сыном придут, попируем. При них выпивать нельзя, так что я загодя назюзюкаюсь…

И налил полный бокал коньяку.

С лица Ларисы не сразу сошла улыбка блаженного гостеприимства, стыдливого предвкушения гастрономических и прочих наслаждений.

– Никто к тебе не придёт, – сказала она тихо.

Встала и вышла из-за стола… Вернулась одетой.

– Ты вчера так смотрел на меня, ты был такой потерянный, одинокий, я решила, что тебе плохо. Я тебе пове… – нет, она не заплакала, справилась с собой, – …верила. Ошиблась, дура.

– Бывает, – Костя встал.

– Продукты все свежие, их сегодня-завтра надо съесть. Всё, сваливаю.

Костя сделал шаг к ней, но зазвонил телефон. Странный у Ларисы был телефон, вдвое больше обычного, плоский, какая-то новая модель. Она ответила на звонок: «Через двадцать пять минут буду, на месте решим. Ну и что, что суббота? Через двадцать пять минут! Не предупреждай никого! Посмотрим, как у них идёт работа».

– Уволю сегодня кого-нибудь, ты виноват, любимый! – И сфотографировала Костю на телефон. – Какая у тебя сейчас глупая рожа.

И показала Косте. Действительно.

– Не увольняй.

– Нет. Уже позвонила. Прощай, брат. За всё это должен кто-то ответить.

– Как мама с папой?

– Нормально, папа умер.

– Прости, не знал. А как вообще?

– Ну что ещё сказать тебе? Детей у меня нет. И не будет.

– А близняшки?

– Приёмные.

– Муж?..

– Козёл. Мужчины – козлы. Ну всё. Телефон мой у тебя есть, если что, звони, приму, помогу.

––

Костя долго отмокал в ванной, потом вдруг восстал, расплескав воду на кафельный пол. Пришлось искать тряпку и срочно ликвидировать лужу, чтобы не залить соседей…

Он сложил пергаментные свёртки в пакеты, в которых они были принесены, и пошёл к своим.

Витька бросился папе на шею:

– Папка пришёл! Ура!

И долго не отлипал.

– Ну хватит, Витенька, слезай с папы, – сказала Зоя и обняла Костю. Как давно не обнимала.

Витька крутился рядом, радуясь тому, что папа и мама вместе и любят друг друга. Он обнял их на «нижнем этаже», и ноги папы и мамы сомкнулись.

– А я вам еды принёс, один клиент сегодня со мной бартером рассчитался. Всё натуральное, уникальное, без ГМО и консервантов, надо есть, пока свежее, – и стал выкладывать на стол в разной степени промасленные пергаментные свёртки: окорока, балыки, языки, копчёности, пол-литровую банку чёрной икры…

– Вите это нельзя, и это нельзя, и это…

– Можно, можно, а что это? – кричал пятилетний Витька.

– Нельзя, у тебя аллергия!

– У меня нет аллергии!

– Ну ты хотя бы поешь, если ему ничего нельзя, – сказал Костя Зое.

– Сейчас пост. Мы с девочками держим пост. Это принципиальное решение нашего портала.

– Но рыбу, икру, торт фруктовый хотя бы можно? – Костя начал раздражаться, опять на пустом месте будет скандал.

– Можно, можно! – прыгал Витька возле стола.

– Нет, сыночек, нельзя, неизвестно из чего этот торт приготовлен!

– Я ел, и, как видишь, ничего со мной не случилось.

– Да, только перегаром разит… Знаешь, в таком состоянии лучше не приходи к нам.

– В каком состоянии? – тихо сказал Костя и закашлялся.

– В разительном, – ответил Витька и опять полез на папу, стараясь и маму притянуть к нему.

– Ну ладно, торт можно… Под папину ответственность, – смилостивилась Зоя.

– Мама, мама, можно я скажу папе?

– Можно, что ты хочешь сказать?

Витька жарко прошептал папе в ухо:

– Я хочу братика или сестричку, и мама хочет.

– Но для этого кое-кому надо кое-что бросить… – Зоя не договорила и строго улыбнулась.

– Это решение вашего портала?

– Ребёнку нужен братик или сестричка, иначе он вырастет эгоистом.

Витя захныкал:

– Я не хочу быть эгоистом, я хочу братика, сестричку и собачку.

– Костя, пожалуйста, не уходи.

6. Иуда воскрес

Счастье пришло буднично. Началось с неприятности. Наконец сломался костин «форд», а надо было срочно ехать к отцу. Родители получили квартиру в Лобне, нужно было переносить дом. Разобрать его и перевезти брёвна на новое место помогли зятья. Но начинать надо с печки. Отец непременно хотел, чтобы сын участвовал в этом сакральном процессе. Костя поехал в Лобню на электричке, а в вагоне встретил Маркина. Совсем уже седого, показалось, окончательно свихнувшегося. Тот заставил Костю выйти на Новодачной, молчал, тащил куда-то. Оказалось, в лабораторию. Она была на новом месте и занимала теперь огромную площадь, в зале всюду стояли большие невскрытые ящики, ходили люди в спецовках, пахло новосельем…

– Что это? – спросил Костя.

– Подработать, Константин Викторович, не желаете? – спросил Маркин.

– Такелажником?

– Да нет, не такелажником. Младшим научным сотрудником, – торжественно произнёс Маркин, – а потом, когда войдете в курс дела, – видно будет…

– Я по-по… – Костя хотел сказать «подумаю», но не удалось выговорить, – …смогу ли? – наконец получилось у него.

– Сможете. Я, конечно, неверующий, но что-то высшее всё-таки есть, это знак, что мы случайно встретились в электричке, Константин Викторович. Телефон вы, видимо, поменяли, звонил, звонил… на электронные письма не отвечаете, я уж думал к вам в Лобню ехать…

– И не нашли бы там меня, дома нет, его разобрали…

– Должен вам, Константин Викторович, доложить, что на сколковской волне на лабораторию обрушился сумасшедший грант, такой большой, что распилить его без серьёзной научной работы не удастся, – так шутил Маркин. А если серьёзно: финансирование было достаточным, чтобы не по-царски, но всё-таки прилично платить сотрудникам, а главное: уже была закуплена необходимая аппаратура… «Не факт, что это продлится долго, но чем чёрт не шутит». Маркин собирал людей.

– Студент сейчас пошел не тот, втрое меньше дельных. Деловых много, а дельных мало, но мы их научим родину любить, – сказано это было с необыкновенным ожесточением, в несвойственной Маркину лексике. – Покажем сэру Стаднику кузькину мать, да, Константин Викторович? Он ещё к нам проситься будет, а мы подумаем: брать его или не брать…

– Да, Вадим Кириллович, брать его или не брать, – Костя почувствовал, что он моментально поглупел, он послушно повторял за Маркиным последние слова… – Ничего случайного не бывает… Завтра же несите заявление Анне Гавриловне… Догоним и перегоним… Всем смертям назло… Я выстоял, Костя, не сдался, не сдался… И вы тоже…

– -

Педиатр оказался прав, конфликт на станции «МанияК», действительно, через пару лет хоть и не забылся, но представлялся всего лишь курьёзным звеном в цепи гораздо более значимых превращений. Серёжкин догнал Лупанова по весу и съел его – занял пост гендира радиостанции «МанияК». По непроверенным данным, Лупа на совете директоров визжал страшным матом, постоянно звонил куда-то, но ни дозвониться, ни изменить ничего не смог. Акционеры холдинга признали Серёжкина более эффективным менеджером. «МанияК» стал стопроцентно развлекательным каналом. Лупа-нова в довершение аппаратной катастрофы вывели из совета по Ельцинской премии, но и этого мало, на НТВ его лишили именной еженедельной сатирической телепрограммы, которую он вёл много лет, «Кто за Лупа-нова?», вместо неё пошёл игровой цикл «Просто приходил Серёжкин» с одноимённым ведущим.

Причиной возвышения последнего стал на этот раз не открытый в восхищении рот, а его напряжённый взгляд. Эта история дошла до Кости в беспощадном, наверняка преувеличенном и доведённом до абсурда пересказе Лупанова.

На встрече с деятелями культуры и армии Серёжкин так преданно смотрел на молодого президента, что тот не выдержал и спросил: «Как фамилия того генерал-лейтенанта?» До этого он называл деятелей культуры командующими фронтами гражданского общества. Сверившись по списку, помощница доложила ему на ухо фамилию генерального директора радио «МанияК». «Вы хотите, товарищ генерал, задать вопрос?» – обратился президент к Серёжкину. Серёжкин встал и дрожащим голосом самоотверженно произнёс:

«Так точно, ваше превосходительство. Дорожу вашим временем, буду предельно краток. Тут в зале многие коллеги хихикали во время вашего программного выступления. Да, многие! Могу назвать всех пофамильно, мне ничего не страшно. Я готов за вас жизнь отдать. Можно?» Сказал и сел. Президент ему ничего не ответил, только тонко улыбнулся, а потом на фуршете подошёл к Серёжкину с бокалом шампанского и сказал: «Как вы похожи на меня двадцатилетней давности. Такой же ранимый, честный и преданный идеям движения вперёд». Лупанов, которому на этой встрече место отвели в последнем ряду, мысленно блевал.

Кондрат Эдуардович не получил очередного ордена к юбилею и потому в Лондоне демонстративно встретился с Борисом Березовским и сделал совместное заявление о судьбах российской демократии. На каждом углу и на ролике, выложенном в сети, он исполнял стихотворный памфлет, в котором были прозрачные намёки на некоего молодого правителя, который страдал тяжёлой формой аутизма. Настолько тяжёлой, что даже и не страдал, а всему радовался. Страдала матушка Россия. Страдала демократия. Только в последней стадии заболевания можно провозглашать, что осознанная необходимость лучше, чем неосознанная…

Не успокоился Лупанов и после завершения работы над либретто рок-оперы «Иуда из Коловрата и идиоты из Петросовета», в которой передразнивалась блоковская поэма «Двенадцать». Успех в «Ковент Гардене» спектакля в постановке Константина Бесомолова был сумасшедшим. Двенадцать целующихся милиционеров на поклон выходили несчётное число раз, исполняли на бис бессмертные лупановские строки: «Иуда не умер, Иуда воскрес, его воспитала КПСС…»

В прессе началась шумная кампания в защиту гонимого правдолюбца, за него благородно вступилась журналисты «Ахарбата», говорили, что кремлёвские коррупционеры оставили его без средств к существованию и травят за то, что в минуту отчаянья он нашёл опору в вере – принял ислам. И хотя в этот бред никто не верил, ввиду опасности прецедента его вынуждены были простить, наградили Ельцинской премией и вернули радиостанцию «МанияК». Серёжкин оттуда ушёл ранее – он возглавил правительственную комиссию по борьбе с холуйством. Радиоканалу разрешили критиковать правительство в стандартах «Ахарбата». Лупа-нов вспомнил о Косте, вызвонил его и сказал только одно бархатное слово: «Мочи!»

– Что, простите? Кого?

– Всех! Начиная с меня!

– Спасибо, Кондрат Эдуардович, но…

– Просто Кондрат.

– Да, просто Кондрат, понимаете, Кондрат Эдуардович, у меня сейчас проблемы…

– Я их решу!

– Боюсь, вряд ли сможете. Мы тут целой лабораторией бьёмся и решить их не можем, хотя, откровенно говоря, подвижки есть; я ведь в институт вернулся…

– Три часа в неделю – двадцать штук.

– О трёх часах в неделю и речи быть не может, ещё на дорогу три часа туда и обратно.

– Тридцать!

– Да нет, не обижайтесь, я сейчас, повторяю, другим занимаюсь. Спасибо, что не забыли, я вам очень благодарен…

– Тридцать за один час. Костя, ты – мой лучший ученик, ты вообще лучший, единственный, у кого хоть крупица совести осталась, все же – подонки, бездари, продажные твари… Что у тебя, часа времени для меня не найдётся? Капица тоже не хухры-мухры учёный, а находил время.

Костя был рад приглашению, и деньги ему совсем не помешали бы. Тридцать тысяч он получал на работе в месяц, правда, ещё была премия по итогам года… Но выходить из научного ритма, в который с таким трудом вернулся?..

– Кондрат Эдуардович, Капица про научные достижения рассказывал, а на этом сейчас рейтинга не сделаешь, тут не в деньгах дело, я, скорее всего, просто не смогу…

– Костенька, ты же чувствуешь ветер перемен, он дует в наши паруса, мы же русские люди, в конце концов! Мы сейчас всё сможем, ты можешь повлиять на ситуацию в стране! Ты станешь мегазвездой, ты ею уже был, и про науку можно программу замутить, со Сколкова под это дело грант сдерём… У тебя должен же быть один выходной день, свободный от науки, отдай его мне, ведь я тебя породил…

– Нет! Не вы меня породили! Меня другие породили, – почти закричал Костя, чувствуя, что ещё немного, и он малодушно согласится. – Мне надо посоветоваться… Я не имею права размениваться…

– Иуда!.. Как же я тебе завидую. Ох, если бы можно было ни на что не размениваться.

– А вам-то что мешает? Не разменивайтесь. Вы – богатый человек.

– Нельзя бросать медийный ресурс, нельзя останавливаться. Затопчут, всё отберут, ещё и посадят… Ну, Костенька, я закинул удочку, а ты подумай, посоветуйся с Зоей, привет ей, кстати.

– Обязательно передам.

– Может быть, и она созреет для возвращения, у нас детская программа появилась. Ведь я вас скрестил, неблагодарные вы твари, обнимаю, пленных не брать!

7. Зимняя сказка

Есть папы, которые умеют и любят гулять с семилетними детьми. Костя этого терпеть не мог. Очень раздражался. Нет, конечно, он любил сына, но ходить за ним, следить, чтобы Витька не сорвался с дерева, не влетел на бегу в какую-нибудь бабушку или не подрался с кем-нибудь из мальчишек, Косте было трудно. Совершенно невозможно было сосредоточиться… К тому же холодно. И первый, наконец-то выпавший снег не радовал. Парень отвык от отца, убегал далеко, потом смотрел, идёт ли за ним папа, папа шёл, и мальчик убегал ещё дальше. Потом всё же возвращался, радостно перепахивая собой свежие сугробы… Дети постарше спускались с горок на лыжах, поменьше – на снегокатах, сын – на ледянке, ошалевший от скорости и ветра… Костя уже стал замерзать, но парень ни за что не хотел домой. Взбирался на крутые опасные горки, Костя нервничал, но Витька лез всё выше и бесстрашно слетал – показывал папе, как он с прошлой зимы осмелел: «Папа, я слетаю с ума!» Скатываясь рекордно далеко, он кричал: «Я поколотил рекорд, я его поколотил!» – и показывал руками и ногами, как он бьёт и топчет рекорд. Мама поощряла в нём словотворчество, а лучше бы приучала к дисциплине.

И вдруг вместо того, чтобы в очередной раз «поколотить рекорд», Виттька вдруг спустился с горки пешком и пошёл к отцу. Наконец-то внял? Нет, он прошёл мимо, дальше-дальше, не оглядываясь, вдоль свежей лыжни. Костя его окликал, но сын не откликался. Куда он? Костя, всё более раздражаясь, крикнул строго, мальчик оглянулся, яростно помахал ледянкой, указывая папе на что-то впереди. Пришлось рявкнуть: «Витя, я кому сказал, назад!» – все гуляющие, которых в этот субботний день в честь снегопада было у реки очень много, его услышали, а сын, ушедший метров за сто или больше вперёд, нет. Костя быстро пошёл за ним, думая о неотвратимости наказании. Парень забирался в сугробы, целеустремлённо и нагло уходил от погони, шёл-шёл куда-то по свежей снежной целине. Папа еле его догнал. Всё, хватит миндальничать, совсем отбился от рук маменькин сынок. Но сынок не боялся наказаний, досадуя на непонимание, он показывал отцу на причину его такого поведения: «Смотри, папка, смотри, неужели ты не видишь?..»

И папка увидел.

Две лыжницы (мама и дочка?) в комбинезонах невозможного цвета. Небесного. Они светились. Да, да, излучали свет и тепло. Цвет, нежный, голубой, но и солнечный, как будто пробивающийся сквозь облака. Странно, что в этот холодный чёрно-белый вечер никто на них внимания не обращал. Только Витя с папой… Стало ясно, что пока эти лыжницы не уйдут, сын в сторону дома не двинется. Ослиное упрямство, понятно в кого. А лыжницы дошли – то и дело падая, видно, совсем неопытные спортсменки – до следующих горок, не таких крутых и опасных, как те, с которых спускался на ледянке сын. Он крутился вокруг маленькой небесной лыжницы. Уж слишком назойливо привлекал к себе внимание. Девочка спускалась на лыжах, а он бежал за ней, рядом с ней, перед ней, катался кубарем, вертелся вокруг, как собачонка. Девочка падала, мальчик помогал ей встать, из-за чего она опять падала, и он тоже. Папе было стыдно за поведение сына, пришлось извиняться перед мамой лыжницы: «Не знаю, что на него нашло…» – «Ничего не поделаешь, это же дети…» – как будто приняла извинения мама.

А её дочке «ухаживания» его сына, кажется, не только не мешали, но даже и нравились.

Наконец небесные лыжницы накатались и двинулись в сторону своего дома. Он находился по другую сторону реки, далеко от дома, где жил Витя, но мальчик непреклонно шёл за небесной девочкой. Викой её звали.

Тут уже стало совсем не до шуток, Вите уже давно было пора к маме, а папе надо было ехать по своим делам. Но мальчик упорно шёл в гости и со слезами на глазах говорил, что девочка его пригласила, – последнее слово он выделил и голосом и жестами, заглядывая в глаза и тряся перед папой открытыми ладонями в варежках. Точно так жестикулировала его мама, когда нервничала. А нервничала она часто.

– Папочка, миленький, любименький, мы должны в гости, – страшно шептал мальчик.

– Неудобно, – говорил папа, но мама девочки, видимо, понимая, что иначе детской истерики не избежать, согласилась.

– Ну конечно, заходите, Витя попьёт с Викой чайку, а потом сразу пойдёт домой! Договорились? Обещаешь?

– Обещаю! – радостно и твёрдо обещал Витя.

– Ну хорошо, – сказал папа, огорчённый тем, что мама девочки его не поддержала.

– Снежный бапа! – Витя на радостях залез на шею заснеженного папы – он всегда забирался на отца в минуты счастья, чем приводил Костю в бешенство. Снять его удалось только у подъезда, где мальчишка бросился помогать Вике нести лыжи и палки. Лыжи падали, Витька их поднимал, и падали палки. «Виктор и я – Виктория! Победа и победитель!» – кричал сынок. Вика тоже необыкновенно возбудилась, пришлось её лыжи нести папе. В лифте дети, отряхиваясь от снега, прыгали, строили рожи, кричали – бесились… Комбинезоны лыжниц на свету казались обыкновенными, просто голубыми, наверное, в краске была какая-то специальная, «ночная» фосфоресцирущая добавка… Мама же поразила папу алым цветом лица.

В прихожей дети сняли верхнюю одежду, побежали в комнату с игрушками… Пока мама Вики переодевалась, папа посматривал на секундомер, понимая, что всюду опоздал, позвонил Маркину и отменил запланированную встречу…

Его позвали на кухню. Мама включила электрический чайник.

Села на диванчик и, глубоко вздохнув, стала смотреть на папу. Краска с её лица сошла. Совсем.

И папа сел.

Он мог бы сесть и мимо стула, но повезло.

Она молчала, и он молчал. Смотрели друг на друга.

Чайник закипел. Она встала, и он встал…

Когда дети вбежали на кухню, родители не сразу отпрянули друг от друга.

Витя, красный, решительный, держа за руку Вику, заявил мощно: «Папа, я люблю Вику и хочу на ней жениться!».

«Невеста» не возражала. Она улыбалась. Безмятежно, покорно и счастливо.

Совсем не так, как её мама.

Сделав своё громогласное заявление, Витя не стал дожидаться вердикта родителей и увлёк Вику назад в детскую, и там они шумно начали семейную жизнь. С ссоры из-за мягких игрушек. Её прервала сирена папиного мобильника, звонила Зоя и требовала немедленной эвакуации ребёнка на ужин. Мальчик выполнил данное Викиной маме обещание и быстро стал одеваться, потому что уж очень оголодал. Он договорился с расстроенной «невестой», что придёт завтра на горку.

«Молодые» в шумном прощании не услышали, о чём договорились родители. Костя по-особенному простился с «возлюбленной» сына; поднял её до уровня своих глаз, долго смотрел на девочку с близкого расстояния и сказал, как он думал, про себя:

– Моя.

– Моя! – взвился сын.

– Наша, – сказал папа и отдал девочку маме, та крепко прижала её к себе. Испугавшись маминых слёз, и Вика захныкала – видимо, мама дочку своими слезами не часто баловала. И совершенно неожиданно их поддержал Витя. Он так просто заревел.

– Долгие проводы – лишние слёзы, – прекратил Костя рыдания и решительно повёл сына на вьюжную улицу.

Она их встретила трескучими раскатами грома. Из чёрного неба, разрываемого молниями, ливнем валил снег. Костя подумал, что гром и молнии ему померещились.

– Слышишь гром? – спросил он сына.

– И молнии слышу, – ответил сын и крепко сжал руку отца.

– Ничего не бойся, смотри, какая красота кругом. Шли не по тротуарам, которые не успевали расчищать дворники, а напрямую вдоль реки, прокладывая по снежной целине дорогу к дому.

Content

Александр Иванович Кондрашов
Говорит Москва

Часть первая Лондон

1. Семь лет назад Спусковой крючок

2. Педиатр

3. Особый случай

4. Левый берег

5. Добровольцы-комсомольцы

6. Гольдентрупп

7. Апофеоз

8. Березовский

9. Салат «Дружба народов»

10. Гений

11. Акт гомофобии

12. Бегунья

Часть вторая Лобная доля

1. Садист

2. Порвали парус

3. Зефир в шоколаде

4. Николина гора. Потрясение

5. Колхозники

6. Невеста

7. Ушкуйницы

8. Смертный бой

Часть третья Роман Абрамовича

1. Стреляный орёл

2. Салават в храме

3. Радиодискуссия

4. Любовь

5. Прыжок друг в друга

6. Предательство

7. Коротенько о 90-х

8. Санта-Барбара

9. Напоследок

Часть четвёртая От печки к печке

1. Они ещё встретятся

2. Степ бай степ

3. Невстреча

4. Катастрофа

5. «Бентли»

6. Иуда воскрес

7. Зимняя сказка