С четырех сторон

От составителя

Если сложить вместе население всей Африки и всей Латинской Америки, то сумма будет приблизительно равна числу людей, живущих в Индии. Эта огромная — 750 млн., — этнически разнородная масса, говорящая больше чем на сотне языков, исповедующая десятка два религий, тем не менее всегда составляла единое целое — Индию.

Основа этого «единства в многообразии» — индийская культура, прекрасную характеристику которой дала Капила Ватсайян, известный историк искусства:

«Когда бы и каким бы образом ни сформировалась индийская культурная традиция, совершенно очевидно, что только она может удерживать вместе почти невообразимое множество народов, языков, религий, философских систем, социальных структур, художественных форм. Многообразие Индии существует в единстве, как существуют планеты и звезды в единой галактике — каждая движется по собственной орбите и у каждой есть свои отличия…»

Так и индийская литература — при всем своем многоязычии, стилевом и тематическом разнообразии — живет единым социальным и духовным опытом.

Четыре повести, составляющие этот сборник, должны дать читателю представление о четырех сторонах света — индийского, конечно. Кришна Собти пишет на хинди — это север Индии; Шрикришна Аланахалли — родом с юга и представляет литературу каннада; Гопинатх Моханти — патриарх литературы ория — живет на востоке страны, а маратхский писатель Вьянкатеш Мадгулькар — на ее западе. Но, естественно, дело не в географии — этот принцип отбора условен, как, впрочем, и всякий иной, — хотелось бы, чтобы через повести талантливых индийских писателей читатель ощутил всю громадность, сложность и противоречивость проблем, стоящих перед современной Индией.

А в Индии, о чем бы там ни писали и ни размышляли, все в конечном счете сходится к одной центральной точке, в которой индийская традиция, та самая, что сорок веков скрепляет страну, пересекается с современностью, стремительно вторгающейся в жизнь.

Современная индийская литература в своих лучших образцах рисует портрет души человека, которого История поместила в эпицентр землетрясения, вызванного вулканическим извержением перемен.

Традиция и современность сталкиваются, противоборствуют, переплетаются, видоизменяя друг друга в сознании и в быту каждого, кто живет в Индии. Тысячелетние установления, которым неукоснительно следовали деды и прадеды, вдруг обнаруживают свою несостоятельность в новых условиях; новое с такой скоростью распространяется вширь, что не успевает по-настоящему проникнуть вглубь, создавая ситуации неимоверной напряженности.

Медленно отступает общинное сознание с обязательным для него нерассуждающим подчинением авторитетам, освобождая место критическому мышлению с лично осознаваемой ответственностью за поступки.

Медленно сдает позиции кастовая система — общество всеобщего неравенства, освященного догматами индуизма, отличается поразительной прочностью, которую невозможно поколебать законодательными мерами, можно только изжить в результате социальной и экономической перестройки.

Кастовая система похожа на сеть, обособленные ячейки которой не могут существовать по отдельности; стоит порваться одной — и вся сеть расползется. Сеть соединяет, разделяя, приговаривая миллионы люден к вечной грязной работе, которая представителей высших каст, особенно брахманов, могла бы осквернить. Оскверняет любое соприкосновение с этими людьми, они — неприкасаемые.

Ганди заявлял:

«Я скорее предпочел бы, чтобы исчез индуизм, чем осталась жить неприкасаемость».

30 января 1948 года — всего через несколько месяцев после того, как Индия освободилась от колониального ига, — Махатма Ганди пал от руки религиозного фанатика-индуса. Ганди заплатил жизнью за страстную проповедь мира и сотрудничества между всеми религиозными общинами Индии, за то, что делил кров и пищу и с мусульманами, и с индусами низших каст, и с неприкасаемыми.

Официальным бюллетенем о трагической гибели Ганди, человека, сделавшего ненасилие своей политической доктриной, открывается повесть Мадгулькара «Огненные вихри». Убийца — брахман из Махараштры Натхурам Винаяк Годсе.

И по всей Махараштре начинают пылать брахманские дома — кровь за кровь! Кастовое сознание не приемлет индивидуальной ответственности: за убийство Ганди должна понести кару вся община.

У Мадгулькара нет описаний насилия, поджогов, грабежей — ему нужно обратить внимание читателя на другое, на то, что он считает самым страшным последствием бесчинств: на непоправимый ущерб, нанесенный душам людей. Опалив людские души, массовое безумие остается тлеть в них, готовое по любому поводу вспыхнуть снова.

В прочном, устоявшемся деревенском быту, где все всех знают, где из поколения в поколение вместе живут и вместе работают, где дорожат добрососедством, — что может внезапно заставить всех этих людей ожесточиться друг против друга?

Ведя повествование от лица молодого брахмана Шанкара, пробирающегося с друзьями во время начавшихся беспорядков из Пуны домой окольными тропками мимо разоренных деревень, Мадгулькар через его восприятие событий с особой убедительностью передает атмосферу всеобщей подозрительности, недоверия, жестокости, показывает ужасающую бессмысленность происходящего.

Люди смотрят друг на друга новыми, перепуганными глазами, соседи неожиданно проявляют желание поживиться чужим добром, брахманским добром, на которое никто никогда не смел посягать. И тут же, под шумок, брахман Дхондопант скупает по дешевке разрушенные дома других брахманов…

Колесико за колесиком обнажает писатель убийственный механизм погрома. Расползаются дикие слухи, толкающие людей на дикие поступки.

«Огненные вихри» — это более чем просто повествование об одной из скорбных страниц недавнего прошлого Индии; Мадгулькар касается в ней проблемы религиозной розни, отнюдь не утратившей сегодня своего грозного потенциала.

31 октября 1984 г., обливаясь кровью, упала на землю Индира Ганди, изрешеченная пулями фанатиков-сикхов.

В Индиру Ганди — как три с половиной десятилетия назад в Махатму Ганди — стрелял слепой религиозный фанатизм, но руку вел союз внутренней и внешней политической реакции.

Поэтому и говорил Раджив Ганди, впервые выступая как премьер-министр Индии:

«Нет ничего более важного, чем единство и целостность нашей страны. Индия неделима. Равенство людей всех вер есть основа нашей государственности. Этот принцип подразумевает более, чем просто веротерпимость, он требует активного утверждения гармонии. …Есть только одна Индия, и она принадлежит нам всем».

…«Огненные вихри» — вещь реалистическая, поэтому писатель не может закончить ее описанием наступившего отрезвления, когда мучимые стыдом жители деревни начинают возвращать награбленное, просить прощения друг у друга. У повести есть коротенький эпилог «Через пятнадцать лет», заключительная фраза которого полна щемящей тоски:

«Редко-редко езжу я теперь в нашу деревню. Мои дети считают своей родиной Пуну».

В деревне и посейчас живет три четверти населения Индии, и иной раз кажется, будто деревня и впрямь неподвластна никаким новым веяниям. Вот только большие города, разрастаясь, всасывают в себя деревенских жителей, приучают их жить по-городскому, а так деревня, особенно глазами горожан-интеллектуалов, выглядит пасторалью, тихой заводью вневременной традиции.

И в течение долгого времени страницы индийской прозы тоже полнились деревенской буколикой. Однако в последние десятилетия развитие реалистической литературы положило конец трогательному мифу.

В предисловии к повести Шрикришны Аланахалли «В лесу», написанном крупнейшим режиссером Индии Гириш Карнадом, который снял по повести превосходный фильм, говорится:

«Богатство точных деталей придает этой книге леденящую душу достоверность, которой не найти в большинстве романов о деревне. Достоверность леденит душу потому, что в видении автора нет и следа ностальгической сентиментальности, привычной в романтической прозе. Может быть, только ребенку дано видеть жизнь с такой непосредственностью. Замкнутость индийской деревни делает жестокость фактом жизни. Жестокость по отношению к детям, к женщинам, к беднейшей части крестьян. Жестокость настолько укоренилась в сознании, что воспринимается как естественная часть жизни и ее жертвами, и теми, кто ее чинит…»

Повесть «В лесу» имеет громадный успех в Индии: семь переизданий на каннада, переводы на восемь индийских языков и на английский, экранизация, удостоенная Президентской премии.

«В лесу» — очень взрослая книга, хоть и написана она от лица маленького Китти с удивительной верностью детскому видению мира.

«В лесу» можно было бы назвать повестью о счастливом детстве, если бы не фон этого детства — жестокость деревенской жизни, с беспощадным реализмом выписанной Аланахалли, отлично знающим свой материал. Вражда между двумя деревнями, которая кончается кровопролитием, привычный ужас жизни неприкасаемых, незыблемость деревенской морали, не допускающей ни малейших вольностей — во всяком случае, для женщины.

Мальчик, живущий в этой обстановке и реагирующий на все происходящее с детской непосредственностью, выступает как бы в роли проводника читателя, с близкого расстояния показывающего ему и тяготы, и радости крестьянской жизни.

Искренность и честность описаний этой жизни противопоставляют повесть Шрикришны Аланахалли «буколическому» направлению в современной индийской прозе, рисующей деревню этаким подлинно индийским раем, антиподом чуждого Индии города; и другому направлению — черно-белой, без полутонов, схеме классового расслоения современной сельской общины.

Деревни восточной Индии не похожи на южные — и ландшафт другой, и дома, и сари женщины носят не так, как на юге. Но деревня в повести Гопинатха Моханти «Мать Пеми» отличается еще и авторским подходом: Гопинатха Моханти больше всего занимает процесс вхождения новых представлений в традиционные и видоизменение нового, которому необходимо вписаться в рамки традиции — иначе оно останется непонятным.

Писатель открывает сложность социальной структуры, именуемой индийской деревней, с ее запутанным, но непреложным кодексом взаимоотношений между кастами, подкастами, между богатыми из низших каст и бедняками — из высоких; он показывает тысячу и одно правило, регулирующее повседневную жизнь индуса.

В деревне — день особенный: деревня голосует на всеобщих выборах. Закончилась предвыборная кампания, во время которой три политические партии изо всех сил старались отвоевать друг у друга крестьянские голоса, внушая простодушным сельским жителям чувство их значимости, неведомое им раньше. Мать Пеми, героиня повести Гопинатха Моханти, просто вне себя от величия момента — впервые в жизни кого-то заинтересовало ее мнение, да еще по государственным делам. Всю жизнь она прожила в нищете и безропотной покорности — у нее даже своего имени нет. Ее зовут мать Пеми — по имени ее старшей дочери, в детстве родители прозвали ее Котари — обезьянка, в семье мужа называли просто Невестка, а сам муж окликал ее — «эй!». Поэтому она так растеряется, когда ее спросят на избирательном участке: «Ваше имя?» Растеряется и забудет, за какую партию собиралась голосовать. Это, впрочем, не важно для нее — матери Пеми важнее связать свою вновь обретенную роль с традиционным представлением о месте женщины.

Удивительно точную психологическую повесть написал Гопинатх Моханти! Ни единой фальшивой нотки — убедительно, тонко, талантливо описан внутренний мир крестьян и, конечно, прежде всего крестьянок, процесс сопряжения новых представлений о том, кто они такие для их страны, с реальными обстоятельствами деревенской жизни. Будто ничего и не произошло в повести, но неприметно для ее героини и для миллионов таких, как она, расширяется круг их существования, включая в себя и вещи, далекие от привычных забот.

Мать Пеми не бунтарка — куда уж там, жизнь буквально вынуждает ее чуть-чуть задуматься над тем, что она обладает какими-то правами. Сказано же в древних «Законах Ману»:

«…пусть женщина никогда не пользуется самостоятельностью. Муж, даже чуждый добродетели, распутный или лишенный добрых качеств, добродетельной женой должен быть почитаем, как бог».

А вот Чертова Митро из повести Кришны Собти желает пользоваться всеми правами — и не иметь никаких обязанностей. Кришна Собти с редкостной откровенностью написала о своей тревоге: что займет место традиционной морали, которая, безусловно, отжила свое? Неужели вседозволенность?

Митро — никак не жертва, она с готовностью освобождается от обязанностей, налагаемых на женщину традиционной системой ценностей, но она не готова взять на себя новые, осознанные обязательства по отношению к кому бы то ни было. И если читатель за пределами Индии может воспринять Митро просто как сумасбродку, от которой никому вокруг жизни нет, то для Индии Митро — тревожный симптом.

Первыми борцами за женскую эмансипацию в Индии были мужчины, выступавшие против самых страшных аспектов положения женщины: против самосожжения вдов, за право вдов на вторичное замужество, против детских браков и, позднее, за право женщины на участие в общественной жизни.

Выход на литературную сцену женщин, которые пишут о женщинах, сам по себе свидетельствует об изменениях в самой глубине индийского общества. Образ заурядной женщины с обыкновенными горестями-радостями вошел в литературу сравнительно недавно.

Вначале писательницы просто показывали жизнь на женской половине, но с разрушением стен семейной цитадели, литературные героини все чаще выступали в роли воительниц за свободу, превращаясь из жертв стародавнего произвола… А вот в кого?

Повесть заканчивается тем, что Митро пугается одинокой старости своей матери, всю жизнь жившей только ради собственного удовольствия. Чертова Митро впервые задумывается. Но только над своим будущим — для нее не существует ничего, кроме себя самой и своих интересов…

В сборник вошли произведения писателей, весьма разных и по манере письма, и по жизненному материалу, с которым они работают. Объединяет же их между собой стремление «дойти до самой сути», без пощады и без прикрас отобразить эпоху перемен, равной которой не знала вся долгая история Индии.

Искусство отлично от науки тем, что там, где наука ищет общие характеристики, искусство находит неповторимые особенности.

В сегодняшней Индии художественные открытия совершаются в точке соприкосновения общего с особенным.

Хочется надеяться, что читатель, обратившийся к этому сборнику, почувствует и величие, и трагичность судеб людей, захваченных стремительным движением в будущее.

М. Салганик

Шрикришна Аланахалли

В ЛЕСУ

Shrikrishna Alanahally

The Woods

© Shrikrishna Alanahally, 1979

Перевод с английского В. Воронина

Редактор И. Клычкова

1

Китти был на седьмом небе: дома готовятся к празднику, столбы веранды и входная дверь радуют глаз яркой синевой, свежая краска еще влажна на ощупь. Едва он переступил порог, как в ноздри ударил острый запах побелки. Во внутреннем дворике Силла замазывал трещины в каменных плитах. Камаламма, тетя Китти, уже побелила большую комнату и теперь, присев, рисовала на полу ранголи[1].

— Погоди, погоди, Китти, я сейчас! — остановила его тетя, когда он влетел в комнату. — Смотри не наступи! — Ему не терпелось поскорей показать ей свои богатства — полные карманы бенгальских огней, которые дядя купил ему в лавке Шетти в Хосуре. Он швырнул ранец на кровать и, осторожно ступая, подошел к тете. Продемонстрировав свои оттопыренные карманы, он вкрадчивым голосом спросил:

— Можно я пойду зажгу один прямо сейчас, атте?[2]

— Чуточку подожди, Китти. Вот дорисую ранголи, покормлю тебя, тогда можешь идти.

Но ждать не было никаких сил. Он выскочил во внутренний дворик и поджег одну палочку. Силла оторвался от работы и смотрел на сноп искр. Камаламма, услышав треск и шипение, в беспокойстве вышла из дому и с ласковыми уговорами: «Пойдем, Китти, пойдем, сначала надо поесть» — увела его умываться в ванную.

Камаламма забывала о собственном горе, стоило только Китти прощебетать нежным голоском «атте» и подластиться к ней. А ведь когда муж предложил: «Давай усыновим сынишку моей сестры», — она, помнится, согласилась не очень-то охотно. Но получилось как нельзя лучше. Китти появился у них в доме пятилетним малышом. Пухленький, с круглой мордашкой, он и тогда щебетал без умолку. Сначала муж сам провожал его в Хосур, где была школа, и отводил после занятий домой. Теперь Китти больше не нуждается во взрослых провожатых. Он сам провожает в школу маленькую Наги.

Поев, Китти позвал Силлу и вместе с ним сжег чуть ли не половину своего запаса бенгальских огней. Оставшиеся палочки он убрал до завтра в собственный стенной шкафчик. Камаламма, которая, забыв о своих делах, засмотрелась на устроенный Китти фейерверк, вдруг вспомнила, что цветы для праздничных гирлянд еще не собраны, и послала Силлу в поле. За Силлой, конечно, увязался и Китти. Камаламма забеспокоилась, но, как ни отговаривала она его, как ни пугала змеями, выползающими к вечеру на поля, Китти все-таки настоял на своем.

Возле речки, в поле, засаженном стручковым перцем, было полным-полно ноготков. Спустившись в ложбинку, Силла нашел цветущее дерево какке, взобрался на него и поспешно нарвал охапку цветов. Тем временем Китти собрал полную корзину красных и желтых ноготков. В обратный путь отправились, когда солнце село. В роще уже сгущались сумерки. У развалин храма Ханумана Китти вспомнил, что где-то здесь он спрятал под кустом несколько неспелых плодов каре, и решил посмотреть, не дозрели ли они. Силла принялся его отговаривать:

— Киттаппа, не ходи теперь, там змей полно.

Спускаясь вниз по склону за храмом, Китти оглянулся и увидел оранжево-багровый закат. Напоминание о змеях напугало его. Ему вспомнилось, как сжигали на погребальном костре его дедушку, который умер от укуса змеи. Китти до сих пор помнил: в тот вечер был такой же багрово-красный закат. Решив, что плодов ему сейчас не хочется, Китти спросил:

— Силла, а ты знаешь, что такое смерть?

— Нет, не знаю, — неуверенно пробормотал Силла. — Лучше ты мне скажи.

— Потом скажу, — подумав, ответил Китти.

В роще стало совсем темно, над головами с пронзительным писком носились летучие мыши. На опушке им повстречалась странная фигура — лохматый мужчина в длинной накидке и цветной набедренной повязке. Как только они немного отошли, Китти испуганно спросил:

— Кто это, Силла?

— Колдун. Он умеет говорить с дьяволами, и они делают то, что он им велит.

Китти бросило в дрожь от страха. Домой он пришел, ошеломленный этой встречей. Ему захотелось зажечь оставшиеся бенгальские огни, но дядя не разрешил:

— Еще скотину напугаешь, Китти. Лучше зажжешь завтра утром. — Удрученный, Китти ушел со двора в комнату.

Вечером, когда все поужинали, дядя надел на ноги джирки[3], взял свой карманный фонарик и, как всегда, ушел. Китти рывком распахнул дверцу шкафчика: его распирало желание сейчас же поджечь все бенгальские огни. Но в этот момент его позвала, приоткрыв дверь маленькой комнаты, Камаламма:

— Китти, иди-ка сюда. — Наполнив его карманы леденцами, она прошептала: — Пойдешь сейчас со мной. Я тебе кое-что покажу.

Крайне заинтересованный, Китти забыл про бенгальские огни и, похрустывая леденцами, пошел следом за тетей. У задней двери дома их уже ждал Ломпи с фонарем в руке. Китти еще только рот открыл, чтобы спросить, куда они пойдут, как тетя сама сказала:

— В храм Ханумана.

Ему стало страшно.

— Давай не пойдем туда, атте! — попросил он, умоляюще глядя ей в глаза. — Сейчас там змеи могут быть и дьяволы…

— Нет, нет, Китти, — стала уговаривать тетя, прижимая его к себе. — Ну что ты? Мы с Ломпи будем рядом. Не бойся. Идем.

За поворотом улицы Ломпи сказал:

— Все готово. Я уже и цыплят отдал. — Китти ничего не понял. — Пшел! — вдруг крикнул Ломпи. — Вот паршивый пес, не отстает! Станет еще там лаять да мешать. — И он с ругательствами запустил в Монну камнем, пытаясь прогнать его.

Ломпи шагал впереди, освещая дорогу фонарем. Длинные тени от кокосовых пальм пугали Китти: ему казалось, что они гонятся за ним по пятам. В страхе он все теснее прижимался к тетиной ноге. Монна незаметно убежал вперед. Когда они приблизились к бамбуковым зарослям позади храма, Китти чуть не плакал от ужаса. Как ни успокаивала его тетя, как ни твердила: «Не надо бояться, Китти», обнимая его, — ничто не могло унять бившую его дрожь.

Страшный глиняный идол, освещаемый огнем большого глиняного светильника, — язык у него свешивается изо рта, как будто его сейчас вырвет кровью. Настил из зеленых листьев. Перед изваянием — кучка красного риса, кокосовый орех, обмазанный кумкумом[4], сверкающий нож и полуголый темнокожий мужчина с окрашенным кумкумом лбом. Китти в ужасе закрыл глаза. Это был тот самый человек, которого он видел, когда возвращался с Силлой домой. Китти вспомнил, что говорил о нем Силла, и заплакал. Лишь после того, как тетя укрыла его краем своего сари, решился он приоткрыть глаза. Колдун, беспрерывно что-то приговаривая нараспев, знаком велел Ломпи подержать цыпленка, прижал нож к глазам, потом отрубил цыпленку голову и обильно полил кровью высунутый язык идола. Затем он одним ударом разрубил кокосовый орех и громко, с подвыванием закричал. Сжавшись от ужаса, Китти поглубже спрятался под тетино сари. Ногам его вдруг стало тепло и мокро.

— До чего же ты перепугался, Китти! — прошептала Камаламма, помогая ему подняться. — Смотри, даже описался.

Когда они собрались уходить, заклинатель сказал:

— Амма[5], я заговорил вашего мужа. Заклинание это верное. Пожалуй, он теперь никогда и не подойдет к той женщине.

Он забрал цыпленка, рис и кокосовый орех. Камаламма вынула из складок сари рупию и протянула ему. Обратно пошли все вместе, но вскоре колдун свернул на боковую тропинку. Монна с лаем бросился за ним, затем примчался назад. Китти осторожно ощупал свои карманы. И когда тетя спросила его, испугался ли он, Китти ответил «да», посасывая леденец. Но, услышав смешок Ломпи, он рассердился и мысленно обругал его. Вот они и дома. Похрапывает Силла, с головой укрывшийся циновкой. Говоря что-то Ломпи, Камаламма украдкой бросила взгляд на дверь комнаты мужа. Дверь по-прежнему была закрыта. Вымыв руки и ноги, она зажгла светильник перед изображениями семейных богов и молитвенно склонила голову. Снаружи доносился громкий лай Монны.

Китти лежал в постели; в его сознании одно за другим оживали пугающие впечатления дня: пронзительный писк летучих мышей, жалобный крик ночной птицы у развалин храма, тявканье лисицы на горе Карикалл… Он задрожал и начал всхлипывать. Когда к нему подошла тетя, он прижался к ней и спрятал голову у нее на груди. Успокаивая его, тетя прошептала:

— Только смотри, Китти, никому не рассказывай!

— Не буду, — обещал он. В ушах у него все еще звучали последние слова колдуна. Уткнувшись лицом в тетину грудь, он улегся поудобней и сладко заснул

2

Еще не рассвело, а тетя уже разбудила Китти. Она только напомнила ему, что сегодня праздник, и он сразу вскочил на ноги. Правда, когда она повела его мыться в ванную, глаза у него совсем слипались. Тетя раздела его, и он застыдился. Она помыла ему голову, велев крепко закрыть глаза, потом вымыла его порошком мыльного ореха, окатила водой и вытерла насухо. Китти поморгал и открыл глаза — во всем теле появилась необыкновенная легкость. Пока она одевала его в штанишки цвета хаки и голубую рубашку, специально купленную к празднику, собирала сажу с боков котелка и ставила черное пятнышко ему на щеку, чтобы отвести дурной глаз, Китти думал о том, какая тетя красивая — красивей его матери. Камаламма начала раздеваться перед омовением и сказала:

— Иди теперь, Китти, займись на веранде гирляндами, я скоро приду.

Китти вышел на веранду. Едва начало светать. Внизу во дворе Ломпи при свете фонаря раскрашивал рога волов в красный и синий цвета. Силла плел гирлянды, которые будут надеты им на шеи. Китти вспомнилась родная деревня, мать, старшая сестра, Суши, вся родня. Там вокруг сплошь дома, а не леса, как здесь. Там нет ничего похожего ни на здешнее поле у речки, ни на гору Карикалл, ни на лес Додданасе, ни на развалины храма Ханумана, возле которых можно собирать плоды диких деревьев. Потом он вспомнил, как плел толстые венки из цветов коттимани, которые росли по берегам ручья, текущего через фруктовый сад, и решил отдать их Суши, когда она приедет. Стоя в дверях, Китти поднял глаза и увидел, что небо за лесом начале розоветь. И снова потоком нахлынули воспоминания: как ставил он вместе с Силлой ловушки на птиц в лесу Додданасе; как он поймал на дереве зеленого жука, посадил в спичечный коробок, привязал к его ножке нитку и отпускал полетать; как кормил жука молодыми побегами; как купался голышом в ямах, заполненных дождевой водой; как лазал по деревьям, играя в обезьян… одна картина сменялась в воображении другой.

Заметив Китти, замечтавшегося в дверях, Силла сказал:

— Киттаппа, сплети-ка мне, пожалуйста, пару венков из ноготков, чтобы волам на рога повесить.

— Ладно, только сперва сплету гирлянду для двери.

Расчистив себе местечко среди груд красных и золотистых цветов, Китти уселся и принялся за работу. Вплетая цветок за цветком в гирлянду, он начал клевать носом. Но сон разом слетел с него, когда он увидел своего дядю Чандреговду. Дядя, зевая и потягиваясь, вышел из комнаты и начал громким голосом отдавать приказания слугам. Он стоял на веранде, возвышаясь над Китти, как гора, и Китти отчего-то было страшно посмотреть на него. Вот и вчера он тоже испугался, когда дядя позвал его и повел покупать бенгальские огни. И так было всегда. Китти сидел тихо, не поднимая глаз от груды цветов, и пытался понять, почему он так пугается в присутствии дяди. Тетя, подумалось ему, тоже его боится: она при нем и рта почти не раскрывает. Разве не бил он ее из-за какого-нибудь пустяка? Сколько раз Китти уже весь кипел… Чандреговда спустился по ступенькам веранды во двор, сунул ноги в джирки и отправился к деревенскому пруду. Китти заметил, как усердно трудились, затаив дыхание и прислушиваясь, Ломпи и Силла, пока зловеще громкий звук дядиных шагов не замер вдали. Потом Ломпи стал выгонять волов, а Китти снова принялся плести гирлянду.

Всякий раз, когда Китти спрашивал у тети, куда уходит дядя по вечерам, она начинала горько плакать, и он перестал спрашивать. Иногда он даже слышал, как тетя всхлипывает среди ночи. От одной мысли об этом у него самого навернулись слезы. Дядя ужасно злой. Он, Китти, помнит все — с первой минуты своей жизни здесь.

Он не захотел поехать домой, пусть даже всего на неделю, когда мать, приезжавшая сюда, звала его с собой. Ведь в прошлый раз — это было еще до праздника Гаури — он заскучал дома уже на третий день. Суши выросла, стала такая же большая, как Наги. Она все упрашивала, чтобы ее отпустили вместе с ним, покуда мать не задала ей порку. Мать уговаривала его остаться подольше, но он вспомнил тетю и уехал. Тетя у него добрая: ни разу его не ударила и даже дяде, не дает пальцем его тронуть. А как она кормит его, точно маленького: кладет кусочки прямо ему в рот! Хоть и стесняется он иногда, но есть так — одно удовольствие…

Китти размечтался и перестал плести гирлянду.

Камаламма вышла из ванной и выговаривала теперь слугам за то, что они сидят с фонарем, хотя совсем рассвело. Потушив фонарь, она спросила:

— Ну что, Китти, закончил гирлянду? — Потом подошла и остановилась возле него. Ее влажные густые волосы двумя широкими потоками спадали ей на грудь. Китти залюбовался тетей: зеленое сари с красной каймой; белая округлая рука — гладкая, как у его старшей сестры, — вся унизанная синими и зелеными браслетами; красивые глаза. Он смотрел на нее, будто увидел впервые. Его переполняло ощущение счастья.

Тетя подняла гирлянду, оказавшуюся слишком длинной для двери.

— Зачем же ты сделал ее такой длинной, Китти? — И, сохранив только ту ее часть, которая была сплетена сплошь из красных ноготков, оторвала смешанный красно-желтый конец. Цветы рассыпались по полу. От красного и желтого у Китти зарябило в глазах. В нем словно что-то перевернулось. Тетя встала на цыпочки, чтобы дотянуться до притолоки, и принялась обеими руками прилаживать над дверью цветочную гирлянду. Она стояла, вытянувшись, в проеме двери, и Китти видел ее со спины. Кайма ее сари была такой же красной, как гирлянда из ноготков. Красота тети вызывала восторг в его душе. Спать больше совершенно не хотелось.

Китти сидел в каком-то оцепенении, а глаза у него наполнились слезами. Камаламма спросила:

— Ты что, Китти?

Он не знал, как ответить, и лишь глядел на нее. Она велела ему постоять перед изображениями богов, зажгла светильник, потом отвела его на кухню и угостила вкусной горячей лепешкой, приготовленной ради праздника особым способом, а сверху положила еще на нее кусок масла. Китти с удовольствием принялся за еду, сразу же позабыв обо всем на свете.

Когда он снова вышел на веранду, уже совсем рассвело. Тем временем Силла и Ломпи раскрасили рога у всех волов, повесили на них венки и привязали к столбам веранды листья манго. Бхоги пришла выгребать навоз. Сейчас она привязывала корову Маллиге перед домом. Китти подошел к краю веранды. Вдоль изгороди перед домом буйно цвели разные сорта тыкв. Сочная зелень вьющихся растений ласкала глаз. Как только Бхоги отворила дверь закута для коз, чтобы вычистить его, оттуда выскочили козлята и, подбежав к изгороди, начали щипать траву. Монна развалился на земле, нежась в лучах утреннего солнца.

Ломпи напомнил Китти, что сегодня вечером будет праздничная процессия с паланкином, и сообщил, что они тоже будут бить в большой барабан. Обрадованный Китти хотел было со всех ног броситься к Наги и поделиться с ней этой новостью, но тут вернулся дядя, и он застыл, прислонясь к стене. Силла и Ломпи начали подметать веранду. Дядя сказал:

— Китти, узнай, нагрелась ли вода.

Китти вошел в дом, спросил про воду у тети, и она ответила:

— Скажи, что вода готова.

Дядя направился в ванную, на ходу сбрасывая с себя одежду. Китти повесил в ванной на крюк свежевыстиранную одежду для дяди, которую ему дала тетя. А сама она вышла на веранду со всем необходимым для совершения священного обряда над волами, которых затем отправят до вечера пастись на свежий выгон, куда до этого дня не выпускали скотину. А вечером, когда скот вволю наестся, на улице разожгут костер, и волам, возвращающимся домой, придется прыгать через огонь, перегораживающий им путь.

Дядя вышел из ванной, совершил обряд над волами и уселся на веранде есть лепешку. Силла и Ломпи вполголоса разговаривали в хлеву. Тетя и им дала по лепешке. Дядя отвязал волов и сам повел их на пастбище. Ломпи пошел за ним. Китти видел, как тетя вышла на веранду, встала на самом краю и долго смотрела дяде вслед, пока он не исчез за деревьями. Глаза у тети были мокрые от слез, и слезинки катились по ее щекам. Встревоженный, Китти подошел к ней и потянул за сари. Она продолжала глядеть вслед дяде, который уже скрылся из виду вместе с волами.

— Почему ты плачешь, атте?

— Нет, с чего ты взял, Китти, я вовсе не плачу. — Тетя вытерла краем сари глаза и вернулась в дом.

И снова воспоминания…

Как яростно бранится дядя, придираясь к каждой мелочи… Как глаза тети наполняются слезами, едва только дядя уйдет из дома… Как он утирал ей слезы подолом своей рубашки, упрашивая: «Не плачь, атте, не то я тоже заплачу», — и она успокаивалась… Но сегодня — сегодня дядя не ругал ее, не бил. Он даже улыбнулся и съел лепешку перед уходом. Почему же тогда тетя все равно плачет? Этого Китти не понимал. И еще он не понимал, почему дядя, такой добрый, когда покупает ему сласти в Хосуре — а он всегда это делает, если видит, как Китти проходит мимо лавки Шетти, где он играет в карты, или мимо веранды Басакки, где он сидит, разговаривая с Путтачари и Деванной, — становится таким злым, когда ругает и бьет тетю… Он помнит, как налились кровью дядины глаза, когда он побил тетю несколько дней назад. И куда он уходит каждый вечер? Тетя плачет, стоит только ему заикнуться об этом. А у Ломпи всегда один ответ: «Зачем ты суешь нос куда не надо? Нельзя детям говорить о таких вещах!» Этот ответ сердил его.

Когда Китти вернулся на кухню доесть свою лепешку, тетя сказала:

— Смотри, Китти, никому не говори про то, куда мы ходили вчера вечером!

— А почему? — спросил он. Ведь ему так хотелось рассказать об этом Силле! Хотя Силла был не намного старше его, он очень задирал нос.

— Я весь лес исходил, — хвастался он, — следы тигра нашел, а однажды даже питона видел — он обвился вокруг мангового дерева. А кто, как не я, выгнал здоровенного оленя из соседней рощи?

Слушая рассказы Силлы о том, чего он навидался в лесах, Китти завидовал и жалел, что все это не случилось с ним самим. Силла любил пугать его дьяволами, которых можно встретить у храма Ханумана. Теперь, когда он, Китти, побывал там вчера поздно вечером и не встретил никаких дьяволов, он предвкушал, как посрамит Силлу.

Не понимая, по какой причине тетя запрещает ему рассказывать о вчерашней поздней прогулке, он и спросил: почему?

— Ты не поймешь, Китти. Только помни: если расскажешь хоть кому-нибудь, я умру.

— Никому не расскажу, атте, — успокоил ее он и взглянул тете в лицо. Она сидела напротив горевшего очага, и в глазах у нее плясали огоньки.

3

Наутро после праздника Китти проснулся все еще в праздничном настроении: в школу идти очень не хотелось. Не умывшись, он взял книгу и сделал вид, что читает, а сам пытался придумать какой-нибудь предлог, чтобы остаться дома. Наги — она жила рядом с чавади[6] — уже отправилась в школу и теперь приближалась к их дому. Китти, так и не придумав никакой отговорки, был в замешательстве. А дядя тем временем говорил:

— Китти, опоздаешь, поторапливайся!

Так повторялось каждый день: он выходил из дому только после того, как зайдет за ним по дороге в школу Наги. Делать нечего, он умылся, поспешно проглотил завтрак и начал собираться. Тетя наполнила ему карманы оставшимися сластями. Перед уходом Китти еще раз заглянул в свой шкафчик, битком набитый всякой всячиной, и осторожно вытащил из-под груды вещей спичечный коробок. В суматохе последних двух дней он совсем забыл про жука. Блестящий зеленый жук лежал со скрюченными ножками и оставался неподвижен, даже когда он посадил его к себе на ладонь. Он взял с собой мертвого жука, чтобы выбросить по дороге. Остановившись в большой комнате, Китти сердито уставился на Наги. И снова голос дяди:

— Ты не опоздаешь, Китти?

Китти бросил еще один сердитый взгляд на Наги, закинул за плечи свой потрепанный ранец и, стиснув в ярости зубы, отправился в школу.

Вечером, когда кончились занятия, небо заволокло. Громыхало. Похоже, собирался дождь, и мальчики из деревни Говалли побежали домой от самого дерева ним, что росло за околицей Хосура.

— Побежим, Наги, — предложил Китти. Наги согласно кивнула и побежала следом. На бегу она запуталась в своей длинной юбке, упала и оцарапала колено. Китти помазал царапину слюной и сказал:

— Ладно, давай бежать не так быстро.

Над головой собирались тяжелые тучи. Потемнело.

Когда они миновали тамаринд — дерево призраков, Наги зашла за кустик, попросила Китти отвернуться, подняла юбку и присела. Китти, искоса подглядывавший, громко закричал, видя, что она собирается встать:

— Наги, змея! Змея! — Она в испуге вскочила и бросилась к нему.

— Где, Китти, где?

— Вот трусиха-то! Я просто так сказал «змея» — и все… Ай-ай-ай, как не стыдно! — И Китти со смехом показал на ее намоченную юбку. Наги чуть не заплакала от стыда и досады. С обиженным видом она пошла вперед. Китти вспомнил, что накануне ночью он обмочился. Обычно, дойдя до дороги из Майсура в Коте, они останавливались в тени и ждали, когда пройдет майсурский автобус, чтобы поглазеть на него, но сегодня они не стали ждать.

Тучи над головой сгущались. Оба вздрогнули от оглушительного удара грома. Когда они добрались до храма Ханумана, посыпал мелкий дождь. Смеркалось. Китти вдруг вспомнил про плоды каре, которые он положил дозревать под кустом.

— Они уже совсем дозрели, Китти?

— Мы их завтра заберем, Наги, — сказал Китти. — Дождь начинается.

— А вдруг их смоет?

Вспомнив, что один раз так и случилось, Китти отправился на поиски в заросли позади храма. Он не мог сразу найти куст, под которым должны лежать плоды. Оглядываясь, он заметил, что высокие стебли травы у ручья колеблются. Подумав, что это кролик или еще какая-нибудь зверюшка, Китти шепнул Наги: «Тихо!» — и, спустившись к сухому песчаному руслу ручья, наклонился, чтобы получше рассмотреть, что там такое. Наги во все глаза глядела на Китти, который, застыв на месте, молча разглядывал что-то невидимое ей. Китти подумал, что перед ним — дьявол. Волосы у него поднялись дыбом… Ведь позавчера где-то здесь произносил свои заклинания тот колдун. Он пристально вгляделся и увидел две лежащие фигуры. Наги, потеряв всякое терпение, крикнула:

— Китти, что это? — Лежавшие вскочили, торопливо поправляя одежду. Китти бросился прочь и потащил за собой Наги. — Что там было? — в недоумении спрашивала она. — Что, Китти?

До рощи добрались в глубоких сумерках. Наги все приставала с расспросами, и Китти, удивленно улыбаясь, сказал:

— Наги, ты знаешь того айю[7] — жреца из храма? Так вот, он лежал там голый с неприкасаемой Кали.

— А почему они?.. — спросила было Наги, которой это показалось смешным, но Китти строго оборвал ее:

— Не следует задавать такие вопросы, Наги.

Дождь постепенно усиливался. Было так приятно подставить лицо под крупные дождевые капли. Начался настоящий ливень. Улица опустела. Одежда на них насквозь вымокла. Тут Наги увидела Дьяву, работника ее отца, торопливо гнавшего домой коз, и побежала с ним, а Китти свернул на тропу, ведущую к его дому, который стоял за холмом на отшибе.

Домой Китти пришел промокший до нитки. Он вытер полотенцем голову, после чего тетя усадила его перед огнем на кухне и дала ему лепешку, полив ее топленым маслом. Китти до смерти хотелось рассказать ей о странных вещах, которые он увидал за храмом, но в этот момент тетю позвал со двора Ломпи. Она отправилась доить коров. Съев половину лепешки и слизав все масло, Китти вышел во двор. В дальнем углу грелись у костра работники в ожидании дневной платы. Дядя, закутанный в одеяло, сидел на койке в большой комнате и распределял работу на завтра.

Китти, стараясь не попадаться дяде на глаза, тихонько проскользнул к коровнику. Ему не терпелось рассказать работникам обо всем, что он увидел. Эти работники, каждый день гонявшие коров и коз пастись в лесу, всегда рассказывали друг другу интересные истории. Китти, который во все уши слушал их рассказы, теперь и сам имел что рассказать. Боббараси, Карья, Нанджа и другие потеснились, освобождая ему место у огня. Монна, лежавший тут же на теплой золе, почуял запах масла, встал и принялся лизать Китти руки. Дождавшись паузы в разговоре, Китти торопливо поведал им о том, что видел сегодня вечером. Все работники громко расхохотались. Китти почувствовал себя неловко. Он растерянно встал.

Дядя громко спросил:

— В чем там дело, ребята?

Никто не решился ему ответить. Наконец Карья, который держался с дядей смелее других, громко повторил ему то, что рассказал Китти. У Китти замерло сердце. Что-то сделает сейчас дядя?

— Китти, пойди сюда! — позвал дядя.

У Китти пересохло во рту от страха. Дядя позвал его снова. На этот раз Китти, боясь ослушаться и навлечь на себя дядин гнев, подошел к нему. Дядя залепил ему оглушительную затрещину. Китти пронзительно вскрикнул. Из коровника, бросив доить корову, выбежала тетя и отвела рыдающего Китти в дом.

— Что ты там натворил, Китти? — спрашивала она, но он в ответ лишь громко всхлипывал. Тетя вышла во двор и спросила работников. Те молчали. Вернувшись в дом, она полила маслом лепешку и дала ее плачущему Китти. Она снова принялась расспрашивать его, и теперь он все ей рассказал.

У него отлегло от сердца, когда тетя рассмеялась, выслушав его рассказ. Но только лишь он открыл рот, чтобы спросить ее, зачем эти двое так странно улеглись спать в русле ручья, как тетя предостерегающим тоном сказала ему:

— Китти, ты не должен никому об этом рассказывать, иначе тебя посчитают пустым человеком, бездельником.

— Почему, атте?

Не найдя лучшего ответа, тетя стала внушать ему:

— Видишь ли, Китти, порядочные люди никогда не говорят о таких вещах. Ешь-ка свою лепешку.

Догадываясь, что взрослые многое от него скрывают только потому, что он еще маленький, предвкушая, как интересно будет жить, когда он вырастет, Китти, горячо пожелав себе вырасти поскорей, опять рассеянно слизал все масло и не доел лепешку.

Мелкий дождь то моросил, то переставал и наконец прекратился совсем. Костер возле коровника догорал, и только Монна оставался у огня; он, щелкая зубами, ловил налетевших после дождя комаров. Фонарь, подвешенный под потолком в большой комнате, бросал мягкий свет на каменные плиты внутреннего дворика и стену коровника.

Работники сели ужинать. Тетя сама подавала им еду. Дядя, который уже поужинал, взял лампу — при ее свете Китти готовил по вечерам уроки — и уселся на своей койке записывать расходы. Китти обрадовался: теперь можно не учить уроков. Он потихоньку подошел к шкафчику, открыл его и пересчитал шарики геджуга, похожие на кусочки мрамора горошины для игры. Получилось ровно двадцать пар. Скорей бы воскресенье! В этой противной школе только один выходной в неделю, даже по субботам — и то до середины дня занятия! Только в воскресенье можно лакомиться фруктами в саду, ставить ловушки на птиц, плескаться в озерках — Китти погрузился в мечты.

Отужинав, работники мыли руки в водосточном желобе, в этот момент к воротам подошло несколько мужчин. Они постучали и почтительно окликнули дядю. Монна с яростным лаем бросился к воротам, но, услышав голос Банде Мады, поджал хвост. Мужчины вошли во двор и попросили дядю прийти на заседание деревенского суда для разрешения спора, которое должно сейчас начаться на чавади. Банде Мада добавил, что все старейшины уже собрались — и почтенный Ситарамайя, и староста деревни Додда Говда. Эти судебные разбирательства на чавади для разрешения спорных дел всегда волновали воображение Китти. Банде Мада, который прежде был у них работником, в этом году стал деревенским глашатаем. Он о чем-то шептался с Карьей, стоя во дворе. Китти припомнил, как жалел он в прошлый раз Пилли из дома Додды Нинганны, которого дядя отстегал тамариндовыми розгами за то, что он ходил в дом прачки Чикки. А когда тогда же всыпали розог потешному Калаи Саби и тот ползал у всех в ногах, выкрикивая: «Я виноват, я виноват, господа мои!» — Китти не было его жалко — скорее смешно. Он шепнул Силле, что хочет потихоньку улизнуть и посмотреть суд с веранды дома Наги.

Отложив расходные книги и взяв с собой карманный фонарик и шейный платок, дядя спросил:

— Что за спор разбирается сегодня, Мада?

Когда тот замешкался, дядя спросил еще раз требовательным голосом:

— Ну, о чем там спор?

Запинаясь от страха, Мада пробормотал:

— Все то же самое, господин, эта Деви с нашей улицы, жена Гадиге Суббы, она вроде бы малость… э-э-э… ну, того… она и…

Как только дядя и Мада, продолжавший непонятно бормотать, вышли за ворота, Китти бросился к тете и попросил:

— Атте, отпусти меня к Наги.

— Ах ты хитрец! Как будто я не знаю… ты просишь отпустить тебя к Наги каждый раз, когда что-нибудь происходит на чавади… Не ходя сегодня. Там будут говорить о разных дурных вещах…

Китти продолжал тянуть ее за сари и упрашивать, пока тетя, подумав про себя, что ребенок все равно ничего не поймет, не отпустила его наконец с Силлой.

— Только возвращайся скорей!

4

Оба открытых помоста на чавади уже были заполнены людьми. Заметив среди них жителей Хосура, Чандреговда пришел в ярость. Когда он, негодуя на хосурцев, посмевших явиться на разбор спора между жителями Коппалу, поднялся по ступенькам на крытое возвышение, Ситарамайя сказал:

— Садись здесь, Чандраппа. — И он сел за столбом вместе с Сингаппаговдой, чей дом стоял рядом с чавади. Земля вокруг была после дождя мокрой и грязной. Никто не сидел на помосте под священным деревом, потому что при каждом дуновении ветерка с дерева капало. Многие сидели на каменных плитах и на лежащих там и сям камнях. Китти и Наги покатились со смеху при виде храмового жреца, который со вчерашнего вечера стал для них комичной фигурой. Китти уже удобно уселся на коврике, который постелила на веранде бабушка Наги. Когда бабушка спросила: «Над чем это вы там смеетесь?» — дети, с трудом подавив приступ хохота, ответили: «Ни над чем, аджи[8]».

Наги обернулась к своей мачехе, стоявшей в дверях, и позвала ее на веранду. Но бабушка рассердилась и приказала мачехе:

— Кальяни, иди в дом.

Наги подумала, что бабушка злая.

Над чавади стоял ровный гомон; люди разговаривали о том о сем. Беседуя с Сингаппой, Чандреговда заметил, что их односельчанин Путтасвами о чем-то сговаривается с Шивагангой и Ченнурой из Хосура, и вперил в эту троицу свирепый взгляд. Внутренне он весь затрясся от гнева, поняв, что не кто иной, как Путтасвами, позвал сюда людей из Хосура. «Эти гнусные ублюдки втаптывают в грязь наше достоинство! — подумал он, в бешенстве скрежеща зубами. — Спор между жителями Коппалу должен решаться только нами. Вмешательство посторонних — это оскорбление для Коппалу». Ведь Коппалу славилась своим правосудием. А этот Путтасвами марает репутацию их деревни. Ничего, Чандреговда еще проучит его!

Наконец Ситарамайя громко откашлялся и проговорил:

— Додда Говда, пожалуй, можно начинать. К чему тянуть?

Когда храмовой жрец, сидевший рядом с Доддой Говдой, громким прерывистым голосом поддакнул Ситарамайе: «Да, пора начинать, давайте начнем», Китти с Наги снова прыснули.

— Что это вы, дети, нашли смешного в словах жреца? — спросила бабушка.

Поглаживая свои роскошные усы, Додда Говда подозвал глашатая. Банде Мада со всех ног бросился к нему.

— Из всех домов пришли люди?

— Да, Говда, все в сборе.

Додда Говда попросил Гадиге Суббу выйти вперед, и все головы повернулись в ту сторону, где он сидел. Китти и Наги, накрывшиеся из-за наступившей прохлады бабушкиным одеялом, вытянули шеи. Субба, одетый в драную рубаху и короткие штаны, прошел вперед. Голова его была повязана куском материи. Он поклонился и встал, сложив ладони. Додда Говда обратился к Ситарамайе:

— Задавай ты вопросы.

Ситарамайя предложил, чтобы следствие вел Чандреговда. Тот, не решаясь «сидеть на равных» со старшим по возрасту Доддой Говдой, пересел по другую сторону от Ситарамайи. Китти с интересом всматривался в дядино лицо.

Расследование дела Гадиге Суббы началось.

Гомон на чавади стих. В наступившей тишине можно было бы услышать даже шепот. Люди превратились в слух. Китти обвел взглядом собравшихся. Они сидели неподвижно, как статуи, а Субба стоял перед ними с низко опущенной головой. Но вот Ситарамайя откашлялся и произнес:

— Послушай, Субба, ты стоишь перед божьим храмом. Здесь нельзя говорить неправду. Точно и ясно расскажи нам, что случилось.

— Айо, отец наш, — начал Субба, медленно поднимая голову. — Пусть я сгорю в аду, если солгу перед богом и перед всеми вами. Пускай забьют мне рот черви, если я скажу неправду. — И он принялся рассказывать, как все было. Так как говорил он тихо, жалобным тоном, Китти было плохо слышно. Тогда Китти потихоньку спустился с веранды и, стараясь не попадаться дяде на глаза, подошел поближе и удобно расположился на коленях у Сингаппаговды, который ему всегда нравился и с которым он чувствовал себя свободно.

Рассказ Суббы показался Китти каким-то чудным… Ну и что из того, что его жена заходила в хижину Кенчи? И в чем виноват этот Кенча? За что Субба ругает его? Почему Субба избил и выгнал из дому свою хорошенькую жену Деви? Как красиво она поет! Он, Китти, помнит, как звонко она заливалась в поле за ручьем. Словно только вчера это было. А когда она приходит к атте попросить какую-нибудь старенькую блузку, она иногда повернется к нему и пошутит, улыбаясь красным от сока бетеля ртом: «Ну, что, маленький, в школу пойдешь сегодня или будешь купаться в пруду на выгоне?» И засмеется. А когда она вот так смеялась, ему вспоминалось, как расхохоталась она, увидев Раджу и Мутху и его, Китти, купающимися голышом в том пруду на выгоне. «Прямо статуи — совсем без ничего!» — крикнула тогда она, а они бросились наутек, на ходу срывая с ветвей свою одежку. Раджа сказал: «Знаешь, наш слуга Калинга и тот Кенча — они оба спят с ней…» И вот снова ее обвиняют здесь: она спала с Кенчей.

Китти не понимал, зачем нужна вся эта судебная процедура, но происходящее очень его волновало.

Вызвали Деви.

Деви робко прошла вперед, с головой накрывшись сари. Сложив ладони и поклонившись собравшимся на чавади, она замерла на месте. Китти подался вперед и глядел на нее во все глаза: бедняжка Деви, всегда такая веселая, сегодня стоит в слезах и не поднимает взгляда от земли… на ее лбу, щеках и подбородке видна татуировка. Ее не вывел из оцепенения даже голос Ситарамайи, обратившегося к ней со словами:

— Послушай, Деви, расскажи-ка все, как было, ясно и точно.

Чандреговда, видя, что Деви стоит как столб и не отвечает на вопрос Ситарамайи, заданный мягким тоном, стал спрашивать сам.

— Ты что, оглохла, женщина? — рявкнул он.

Деви, вздрогнув, подняла голову. Боясь, что Чандреговда исколотит ее до полусмерти, если она станет и дальше молчать, Деви со слезами в голосе начала отвечать на все вопросы, которые так и выпаливал один за другим Чандреговда. Китти подумал, что вот так же он отвечает таблицу умножения учителю в школе. Все собравшиеся внимательно выслушивали ответы Деви и затаили дыхание, когда Чандреговда стал спускаться по ступенькам веранды. У Китти мороз пробежал по коже. «Может быть, атте смогла бы помешать тому, что сейчас случится?» — промелькнуло у него в голове. Дядя ударил наотмашь. Деви задрожала всем телом.

— Ах ты потаскуха! Давай выкладывай, что он тебе сказал! Все выкладывай. Почему ты согласилась? Неужели только потому, что он позвал?

Деви продолжала дрожать, не в силах вымолвить ни слова. У Китти подступили к глазам слезы. Он весь сжался. Люди как зачарованные глядели на Деви. Никто не решился остановить Чандреговду. Наконец вмешался Ситарамайя:

— Будет, Чандраппа. Пусти ее — что взять с женщины? Мерзавец, должно быть, посулил ей денег.

Чандреговда отошел и сел на край помоста. Китти вздохнул с облегчением. Разрешив Деви сесть, Ситарамайя вызвал Кенчу.

Снова раздался приглушенный шум голосов, а вслед за тем наступила тишина. Кенча с заносчивым видом поднялся с места и большими шагами прошел вперед. Чандреговду так взбесило нахальство Кенчи, что он готов был втоптать его в землю. Но он разъярился еще больше, когда понял причину столь наглого поведения: Кенчу настропалили Шиваганга из Хосура и Путтасвами из крайнего дома их деревни. Кенча стоял вызывающе прямо и даже не поклонился суду. Чандреговда знаком подозвал Банде Маду и велел ему принести тамариндовых прутьев. При этом он свирепо посмотрел на Кенчу и сквозь зубы пригрозил:

— Не будь я сыном собственного отца, если я сегодня же не собью спесь с этих прохвостов!

Банде Мада с удовольствием отправился выполнять поручение. Он тоже был зол на Кенчу. Радуясь тому, что его соперника ждет порка, он уже строил планы обольщения Деви, которая отвергла его ради этого паршивца Кенчи.

Китти, уверившись в том, что Кенча явился причиной всех злоключений Деви, скрежетал зубами и желал, чтобы дядя всыпал ему покрепче. Его удивляло, почему дядя замолчал. Вопросы Кенче задавал один только Ситарамайя. Кенча отвечал вызывающим тоном. Это сердило всех присутствующих. Рудра, сыч Додды Говды, чувствовал, как в его груди вскипает гнев, и крепко сжимал кулаки. Поэтому, когда Банде Мада наконец принес и положил перед Чандреговдой целую охапку тамариндовых прутьев, все были очень довольны: теперь-то уж Кенча получит по заслугам.

При виде тамариндовых розог Кенча вздрогнул, но продолжал хорохориться — разве не заступятся заднего Шивагангаппа из Хосура и Путтасвамаппа из крайнего дома?.. Так чего же ему бояться?

— Правда, Кенча, что ты спал с Деви за кактусовой изгородью? — спросил Ситарамайя. Кенча хотел было по-прежнему отвечать дерзко и грубо, но не сумел до конца выдержать этот тон, так как ему мешала мысль о тамариндовых розгах. Он смог только выдавить из себя:

— Она сама пришла, а я же и виноват?

Тогда Ситарамайя спросил у Деви, так ли это, и она сказала:

— Нет, айя, он силой утащил меня за изгородь, когда я шла работать в поле. Он даже обещал купить мне сари из хорошей материи.

Чандреговда, повернувшись к Кенче, воскликнул:

— Ага! Вот прохвост! Отчего не купить, когда за его спиной стоят ублюдки, которые рады разрушить чужую семью!

Кенча, даже не взглянув на Чандреговду, повернулся в сторону Шиваганги и Путтасвами, ища у них поддержки, и оба они поощряюще подмигнули ему.

Посоветовавшись с Доддой Говдой, Ситарамайя принял решение и огласил его:

— Слушай, Кенча, что случилось, то случилось. Но мало тебе этого: ты еще хочешь позорить доброе имя нашей деревни перед людьми из Хосура. Мы пришли сюда, чтобы дать тебе, человеку еще молодому, отеческое наставление, а ты встал здесь перед нами и даже не поклонился, как будто тебе наплевать на нас.

Ситарамайя собирался продолжить, но тут вмешался Чандреговда:

— С какой стати будет он кланяться? Этот мерзавец уже полный рот слюны набрал!

— Вот что, оставьте этот тон, — уязвленно ответил Кенча. — Я вам не раб!

Ярость, которую до этого момента Чандреговда сдерживал, вырвалась наружу, и он в неистовом гневе принялся стегать Кенчу тамариндовым прутом. Кенча скорчился от боли. Ситарамайя тотчас же спустился с веранды и остановил Чандреговду.

— Будет, Чандраппа. Послушай, Кенча, хоть сейчас-то скажи, что ценишь наши слова.

Глаза Кенчи наполнились слезами. Когда Китти увидел, как корчится Кенча под градом дядиных ударов, у него прошел весь гнев. Он во все глаза смотрел на Кенчу. Дядя все еще сжимал в руке розгу. Храмовой жрец, сидевший рядом с Доддой Говдой, громко сказал:

— Кенча, ты совершил постыднейший поступок, как же ты смеешь после этого так нагло держать себя с нами?

На этот раз Китти не рассмеялся, услышав голос жреца, — он рассердился… Дядя меня ударил за то, что я рассказал, как этот айя спал с Кали. Сегодня он бил Кенчу за то, что они спали за кактусовой изгородью. Но ведь этот айя тоже так делал, правда же? Почему тогда его не побьют? Глядя в лицо жрецу и в лицо дяде, Китти мысленно выругался.

— Скажи, господин, что я должен сделать? — спросил Кенча у Ситарамайи.

— Так вот, Кенча, — отозвался Ситарамайя, — прежде всего признайся, что ты поступил дурно, и заплати двадцать рупий штрафу на нужды нашего деревенского храма.

— Да, сделай так, как сказал Ситарамайя, — подтвердил Додда Говда.

— У меня нет денег, господин.

— У тебя есть деньги, чтобы купить ей сари! — с насмешкой бросил Чандреговда. Кенча злобно посмотрел на него. Чандреговда поднялся, как бы говоря всем своим видом: «Ты посмел пялиться на меня, наглец?» Он снова замахнулся, но в этот момент Шиваганга из Хосура вскочил и громко крикнул:

— Вот оно, ваше хваленое правосудие! Только не мешало бы тем, кто его вершит, самим быть честнее.

Чандреговда шагнул вперед и с угрозой в голосе произнес:

— Кто ты такой, чтобы совать сюда нос?

— Кенча — мой работник, так что я имею право знать, что тут происходит, — небрежно ответил Шиваганга; в его тоне сквозила скрытая ярость. Чандреговда сделал еще несколько шагов и грозно повысил голос:

— Говоришь, имеешь право, да? Этот прохвост живет в моей деревне. Хосурские штучки здесь не пройдут. Пусть он попробует не признать своей вины — ему небо с овчинку покажется!

Шиваганга не обратил внимания на эту угрозу. Вокруг него уже сгрудились Путтасвами, Ченнура и еще трое или четверо из Хосура.

— Пошли, Кенча, — позвал Шиваганга, — пускай себе судятся, если хотят! — Кенча направился к группе хосурцев.

Чандреговду обуял чудовищный гнев. Его рука, сжимавшая розги, задрожала — в такую он пришел ярость. Стиснув зубы, он вперил в Шивагангу свирепый взгляд, словно вот-вот разорвет его на куски.

— Эй, Шиваганга, — взревел он, — не искушай судьбу! Я думал спустить тебе, но ты зашел слишком далеко. Скажи-ка, может, этот Кенча и с твоей женой забавляется?

— Придержи свой язык! — грубо оборвал его Шиваганга. — Если ты не уймешься, я тебя проучу!

Тем временем к Чандреговде подошел Рудра со своей ватагой. Теперь все, кто сидел, повскакали с мест и стали кричать, пытаясь предотвратить надвигающееся столкновение. Китти тоже вскочил — вокруг сплошная людская стена. Тогда он на четвереньках протиснулся вперед сквозь лес ног и, высунувшись, стал смотреть. Шивагангу силой усадили и держали. А Чандреговда повернулся к Кенче. Тот в ужасе зажмурился. Чандреговда стал хлестать его, как одержимый, приговаривая: «Все из-за тебя, подлец!» Ни у кого не хватило духу остановить Чандреговду, хотя на Кенче живого места не оставалось. Кенча, корчась от боли, завопил: «Я виноват, господин!» — и упал к ногам Чандреговды. Китти стало дурно. Он закрыл глаза. Сердце колотилось у него в груди. Протиснувшись сквозь толпу обратно, он возвратился на веранду дома Наги. Никто не обращал на него внимания: все взоры были прикованы к происходящему.

Шиваганга закричал так громко, что у Китти зазвенело в ушах:

— Чурбаны, дурачье! Ведь каждый знает, как они лижут пятки своим любовницам-вдовам!

Чандреговда принялся хлестать Шивагангу, несмотря на то что люди оттаскивали его. Ченнура и Путтасвами поспешили было на помощь своему другу, но остановились при виде Рудры с приятелями. Додда Говда и Ситарамайя тотчас же вмешались и развели их в разные стороны.

— Пусти его, Чандраппа, незачем тебе встревать в драку со всяким безмозглым ублюдком, — воскликнул Ситарамайя.

Не желая ослушаться Ситарамайю, Чандреговда отбросил в сторону тамариндовый прут. Повернувшись к Шиваганге, Ситарамайя с укором вымолвил:

— Ты никогда не слушаешь, сколько бы тебе ни говорили!

Китти опять подошел ближе и стал смотреть. Деви исчезла. Кенча сидел, прислонясь к помосту у священного дерева, и тихонько стонал. Китти было страшно. Он вспомнил рассказы о ракшасах-демонах, которые ему приходилось слышать. Поднявшись на веранду дома Наги, Китти спрятался под бабушкиным одеялом. Стоял такой шум, что хотелось уши заткнуть. Откуда-то, словно из-под земли, появился Силла и тихо позвал:

— Киттаппа, пошли домой.

Китти охватил страх — боязно было даже с веранды спуститься. Однако он все же пошел за Силлой.

Додда Говда и Ситарамайя успокаивали бурлящую толпу. Дружки Шиваганги оттащили его в сторону. Он с вызовом выкрикивал:

— Ничего, я еще проучу этих подонков! Я им покажу, кто я такой! — Повернувшись к Кенче, он позвал: — Идем, Кенча. — Кенча не сдвинулся с места. — Ну и подыхай, ублюдок! — крикнул Шиваганга, удаляясь со своими приятелями. Китти с Силлой тоже потихоньку двинулись к дому.

Гомон на чавади мало-помалу стихал. Впереди шли возвращавшиеся домой люди из Хосура. В свете фонарей были видны только их ноги, шлепавшие по грязи. Вскоре хосурцы скрылись за поворотом улицы. Китти вспоминал Деви. Ему не терпелось рассказать обо всем тете. И о том, как заплакал Кенча… У бедняги вся кожа, наверно, содрана. Китти представил себе, как это, должно быть, больно… Они вздрогнули, услышав позади какой-то звук. Испуганно оглянулись — к ним, скуля, бросился Монна. Силла выругался.

— У Кенчи вся спина в крови, — сказал Силла, и Китти захотелось плакать.

Никто не вступился за Кенчу, когда на него сыпались удары. «Какие люди плохие!» — подумал Китти. Рассказывая тете обо всем, что он увидел, Китти не мог удержаться от слез.

— Вот бедняжка! — пожалела тетя. — И зачем ей это было нужно? Сильно ей досталось, Китти?

— Деви — один разок, зато Кенче…

— Ну ладно, будет об этом.

Когда сонный Китти улегся рядом с тетей, в ушах у него все еще стоял шум на чавади. Вспоминались страшные бабушкины рассказы о ссорах и драках ракшасов… благодарно ощущая, как этот стонущий, плачущий, кричащий, издевающийся, жестокий мир отодвигается все дальше и дальше, он уютно примостился возле тети — если бы только тетя была там, их бы пальцем не тронули… а вдруг дядя, который так часто бил ее, и ее отхлестал бы тамариндовыми розгами… а что, если бы и меня отхлестал?.. Китти в страхе прижался к тете.

— Говорила я тебе, Китти, не ходи туда, — сказала она, обнимая его. И Китти погрузился в тревожный сон.

Его разбудил громкий дядин голос. Испугавшись, Китти встал и пошел за тетей, цепляясь за ее сари. Когда тетя отперла дверь, дядя вошел, сел на койку и попросил пить. Во внутреннем дворике толпились пришедшие с ним мужчины. Напившись воды и продолжая разговаривать с этими мужчинами, дядя распорядился!

— Постели мне здесь.

Тетя постелила ему на койке и осталась стоять в дверях комнаты. Китти так хотелось спать, что он заснул один, так и не дождавшись тети, под монотонный говор, доносившийся снаружи. Когда тетя вернулась, он крепко спал.

5

Протирая глаза, Китти подошел помочиться к изгороди, отгораживающей ток. За изгородью он увидел костер, возле которого грелись работники. Ему тоже захотелось погреться, и он подошел к ним. Ломпи, подбросив в костер сухих веток, принялся что есть силы раздувать огонь.

— Никак не разгорается, проклятый, — пожаловался он. — Дерево намокло.

Карья, придвинувшийся почти вплотную к огню, закрыл глаза и яростно чесал себе ноги. Он посоветовал Ломпи получше дуть. Когда костер разгорелся, Карья отодвинулся и снял с себя рубаху. Китти понял зачем и подошел посмотреть. Карья вывернул затвердевшую от грязи рубаху наизнанку, положил ее к себе на колени и принялся обирать из швов многочисленных вшей, одновременно продолжая рассказывать неприкасаемому Анке о событиях вчерашнего вечера. Отряхнув с ногтей в огонь остатки раздавленных вшей, он напоследок встряхнул рубаху и, обернувшись к Китти, сказал:

— А ты почему здесь, Киттаппа? Ты ведь должен спать в постельке под одеялом и не просыпаться, покуда солнышко не взойдет.

Китти, пропустив его слова мимо ушей, поинтересовался:

— Они кусаются?

— Хочешь, посажу тебе парочку в рубашку? Сам увидишь тогда, кусаются или нет, — расхохотался Карья. Китти отпрянул:

— Фу! Не надо!

Увидев подошедшего Чандреговду, работники встали.

— Послушайте, с сегодняшнего вечера будете сторожить поле по ночам, — обратился он к ним. — Сейчас встретил у деревенского пруда Басавараджи Тамманну. Он только что был в Ваддарагуди, говорит, в лесу Гаддиге объявились слоны… вытоптали поле в Сулкере. Если они пойдут в эту сторону, долго ли им и до нас добраться? Так что еще несколько дней придется покараулить посевы. Не то урожай, который, казалось, уже у нас в руках, мимо рта проплывет. Мы-то радовались, что бог явил нам свое благоволение, — и вот теперь еще эта напасть!

Разговор о слонах заинтересовал Китти. Карья все чесал и чесал свои ноги. Когда Ломпи собрался идти домой, Чандреговда велел ему зайти на улицу неприкасаемых и передать Банде Маде, чтобы вечером он принес барабаны. Ломпи отправился выполнять поручение. Карья, продолжая почесывать ноги, высказал свои соображения:

— Не знаю, зачем им понадобится идти в нашу сторону, если в большом лесу им всего хватает. Еще слава богу, что они ходят стадами. Со слоном-отшельником сладить куда трудней. Если развести костер побольше и лупить в барабаны, они сюда не сунутся. — Он потер расчесанную до крови ногу. — А правильно вы вчера отделали его, хозяин, — обратился он к Чандреговде. Чандреговда, который во время этого разговора стоял, теперь присел и стал греть руки над огнем.

В отличие от других работников Карья совсем не боялся Чандреговды. Вот и сейчас он сидел и разговаривал с ним совершенно свободно. Поглаживая усы, похожие на засохшую пену, он продолжал:

— Этот Кенча так важничал, словно вся деревня — его собственность. Сегодня юнцы вроде него расхаживают с таким видом, будто чужие жены созданы для их удовольствия! — Карья расхохотался. Зубы у него были с желтовато-зеленым налетом, и Китти стало неприятно смотреть.

Вообще-то Китти всегда восхищался Карьей. Когда бы он ни попросил его что-нибудь рассказать, Карья рассказывал историю за историей. Слушая его, Китти забывал о еде. Карья рассказывал такие удивительные вещи, что каждый был готов слушать его хоть всю ночь напролет. Взять хотя бы его рассказ о том, что приключилось с ним, когда он возвращался с бамбуком из леса Беркуппе. А разве можно было забыть историю о птице, которая зовет людей? Недаром оказывается, говорят, что в лесу нельзя окликать человека по имени. Позовешь кого-нибудь по имени, а тебя услышит эта птица. Вот и станет она звать его человеческим голосом. А если человек откликнется, это все, верный конец. Его начнет рвать кровью, и он умрет. Китти слушал эту историю с ужасом. А ну как эта птица залетит как-нибудь в лес Додданасе?.. Что, если она вдруг позовет Силлу и Ломпи, когда они отправятся туда пасти скот?.. Их станет рвать кровью… и они умрут… «Лучше пусть она никогда ни прилетает!» — подумал Китти. Дядя, продолжавший разговаривать с Карьей, взглянул на Китти и велел ему пойти и привести Рудру из дома Додды Говды. Дом этот стоял на их улице и сразу же за чавади. Китти помчался со всех ног.

Всякий раз, когда ему надо было пойти в тот дом, он забывал обо всем на свете и летел во весь дух. Веранды в этом доме такие просторные, что можно в салочки играть, если придет охота. Всю дорогу он предавался воспоминаниям о том, как они играли там с Раджей и Мутху; какие интересные люди гостили там: бродячие кукольники, гимнасты, певцы народных песен, да мало ли кто еще. Вот только когда у дома Додды Говды разбивали табор коравы — дикого вида люди из кочевого племени, живущего нищенством, — он обходил его далеко стороной.

Рудранну Китти застал за работой: он делал новую веревку, привязав концы волокнистых прядей к столбу на веранде.

— Рудранна, идем к нам, дядя зовет, — окликнул его Китти. Рудра, не отрываясь от работы, спросил:

— Зачем, Китти? — А когда Китти принялся его торопить, он, продолжая сучить веревку, сказал: — Погоди, сейчас закончу.

Китти смотрел, как перекатываются бугры мускулов у него на руках. «Вот это ручищи! — подумал Китти. — Поэтому ему и поручили роль Раваны[9]». Китти вспомнил про спектакль.

С тех пор как он стал жить в Коппалу, спектакль поставили всего один раз. Да и то три года тому назад. Китти понять не мог, как это никому в голову не придет снова поставить спектакль. Когда он спрашивал о спектакле у тети, она обычно говорила: «Людям не до спектаклей, если есть нечего». А как же славно было три года назад: куда ни пойдешь, всюду люди распевали песни из драмы. Все это почти стерлось из памяти, как вдруг снова приехал постановщик из Банкипура, чтобы подготовить в их деревне представление. Снова, как и прежде, повсюду слышались песни. Китти всем сердцем радовался, что у них будет поставлен спектакль.

По вечерам Китти с нетерпением ждал, когда дядя поест и уйдет. Едва за ним закрывалась дверь, как Китти, позвав с собой Силлу, отправлялся смотреть на подготовку спектакля. Сколько раз он засыпал во время репетиций, и Рудранна относил его домой на руках. Китти очень нравилось, как Рудранна играет Равану. Постановщик зачесывал назад длинные волосы, всегда носил белую одежду и расшитый шейный платок. Вечером, играя на фисгармонии, он накидывал на плечи синюю шаль. Даже для того, чтобы приблизиться к нему, нужна была большая храбрость. Китти наизусть знал, кому поручена какая роль в спектакле. Недавно постановщик приходил к ним домой и беседовал с дядей за чашкой кофе.

Всю обратную дорогу Китти приставал к Рудре с вопросами о том, когда состоится спектакль, совершат ли перед ним богослужение и так далее. Рудре никогда не надоедало отвечать на вопросы Китти, но сейчас его мысли были заняты событиями вчерашнего вечера. Он строил догадки, зачем мог позвать его Чандреговда. Когда Рудра поднялся по ступенькам крыльца, Чандреговда, сидевший на своей койке в большой комнате, приветливо воскликнул:

— Входи, входи, Рудра.

Рудранна сел на прислоненный к столбу мешок. Китти решил, что дядя сейчас спросит его о спектакле, и навострил уши, но дядя заговорил о том, что надо сторожить поля, и любопытство Китти сразу угасло.

— Я распорядился разжечь костер побольше да велел передать Банде Маде, чтобы он барабаны принес. Если хорошенько пошуметь, может, они не придут, — говорил дядя.

Карья, который плел во дворе корзину, заметил:

— Им все нипочем. Видали бы вы, как они прямо в деревню врывались! Я тогда еще совсем маленький был. Один раз громадный слон-отшельник явился вот так в деревню и давай лакомиться побегами тыквы, которые тогда на крышах выращивали. На двух-трех домах крыши разорил, стервец. С тех самых пор в деревне и перестали тыквы на крышах сажать: а ну как снова слон придет? Теперь-то можно спокойно запереться да смотреть из окошка.

Рудранна встал и собрался идти. Чандреговда остановил его:

— Садись. Сначала поешь, потом можешь идти. — И он крикнул Камаламме, чтобы она принесла Рудре лепешек. Китти прошмыгнул на кухню, где тетя пекла лепешки. Обвив руками ее шею, он повис у нее на спине и прошептал:

— Дядя сам с тобой заговорил, правда, атте?

— Пусти, дай мне отнести лепешки Рудранне, — сказала, освобождаясь, Камаламма. Она положила лепешки на тарелку, полила их кислым молоком и подала Рудре. Возвратясь на кухню, она обратилась к Китти: — Если ты умылся, я и тебе дам.

— Потом! — отозвался Китти и вышел в большую комнату, чтобы не пропустить момент, когда дядя заговорит с Рудранной о спектакле.

— Мерзавцы, они не знают, с кем имеют дело, — кипятился Рудра. — Еще этому Путтасвами из нашей деревни надо было бы задать хорошую порку!

— Ну, этому прохиндею мы припомним! Ладно, хватит об этом. Надеюсь, к спектаклю ты хорошо готовишься? Постановщик заходил ко мне позавчера. Кто, кстати, готовит роль Шурпанакхи? Что-то не видно его на репетициях. Смотрите же, разучивайте роли получше. Вы должны поддержать доброе имя Коппалу. Если хотите, мы возьмем напрокат костюмы, выпишем из Мандьи.

Китти обрадовался не меньше Рудры. Доев лепешки, Рудра поднялся и вышел.

Китти открыл дверцу стенного шкафчика. От того, что он часто открывал и закрывал ее, петли расшатались и дверца скрипела. Вместо того чтобы собираться в школу, он принялся раскладывать перед собой свои сокровища. Дядя с упреком сказал: «Разве ты не идешь в школу?» — и вышел. Китти достал коробочку с шариками геджуга, потряс ее и высыпал все содержимое на пол. Потом разделил шарики на кучки и ссыпал их обратно в коробку. Бхоги вычистила хлев и стояла теперь посреди двора, очищая пальцы от прилипшего коровьего навоза.

— Как дела, сопливчик? — обратилась она к Китти. Он пришел в ярость. Ведь это она нарочно назвала его так, чтобы поддразнить! Китти шмыгнул носом и принялся ругать Бхоги. Из кухни вышла тетя:

— Ты что это ругаешь ее, Китти?

— А чего она обзывается?

— Вы давно не видали Деви, авва[10]? — перевела Бхоги разговор на другое. — Если бы это была напраслина, вряд ли бы дело дошло до деревенского суда, правда? Да, я совсем забыла сказать вам, авва. Она уже на пятом месяце.

— Подумать только! Она мне не говорила. А я и не заметила ничего!

— Разве поступают так добродетельные жены? Если уж невмоготу стало жить со своим собственным мужем, ну и уезжала бы с Кенчей куда-нибудь подальше. Но она, видите ли, еще хочет выглядеть прилично — матерью семейства! Нет уж — или то, или другое.

— Будет, Бхоги. Недаром говорят: грехи грешников плодятся в устах сплетников.

Услышав, что речь опять идет о Деви, Китти живо заинтересовался, но так ничего и не понял из их разговора.

— Иди умываться, Китти, в школу опоздаешь! — Эти тетины слова повергли его в отчаяние. И что это за пытка такая — каждый день ходить в школу! Китти с неохотой начал собираться.

Наги сегодня не зашла за ним, хотя было уже довольно поздно. Китти закинул за плечи ранец и отправился в путь. Сначала — зайти за Наги. Когда он подошел к ее дому, он показался ему опустевшим, безлюдным. На ступеньках лежал, хрипло дыша, старый пес; пес приоткрыл глаза и посмотрел на Китти. Не слышно было постоянного ворчания бабушки Наги. Робко переступив порог, Китти вошел в дом. Отчего-то ему стало страшно. Китти нерешительно прошел во внутренний дворик. В большой комнате он увидел Наги. Она забилась в самый дальний угол и навзрыд плакала. В доме было неубрано. На полу валялись обломки браслетов. Во дворе высилась груда немытой посуды. Над ней, жужжа, вился рой мух. Китти пересек дворик и вошел в большую комнату. Подойдя к Наги, он спросил:

— Ты что, Наги?

Из глубины дома донесся визгливый старушечий голос:

— Наги, сейчас же умойся! Ешь и отправляйся в школу, не то опять трепку получишь! — У Наги были красные, заплаканные глаза.

— Наги, Наги, не плачь, — уговаривал Китти, склонясь над ней.

Наги сжалась в комочек и не отвечала. Вошла, вытирая глаза, мачеха Наги. Кальяни подняла Наги, помогла ей умыться и отвела на кухню. Китти понять не мог, почему все плачут. Он неподвижно стоял в большой комнате, прислонясь к столбу, пока не вошла Наги. Она взяла свой портфель, и они вышли из дому. У Кальяни тоже были красные от слез глаза. Она смотрела им вслед. Не в силах обернуться и встретить ее взгляд, Китти перешел на другую сторону улицы.

Наги не проронила ни слова, пока они не миновали рощу. Только когда они проходили мимо пруда, она наконец заговорила. Оказывается, рано утром началась ссора между бабушкой и мачехой Наги. В разгар ссоры вошел отец и отхлестал мачеху, как хлещут скотину. Наги, не понимавшая, из-за чего все началось, что-то не так сказала бабушке, и та побила ее. Рассказывая это, Наги обливалась слезами. Китти тоже стало грустно. Все из-за той старухи! Он был убежден, что она ракшаси — ведьма. Китти никому не желал смерти, но сейчас, рассердившись на бабушку Наги, он хотел, чтобы она умерла. Бедная Кальяни, такая красивая! Снова и снова вспоминал он ее растрепанные волосы, сломанные браслеты и покрасневшее, заплаканное лицо. Ему стало не по себе.

— Из-за чего они поссорились, Наги?

— Не знаю. Бабушка с самого утра ругала ее. «Ты, — кричит, — осквернила мой дом, шлюха!»

Китти тоже ничего не понял.

6

Когда Чандреговда вечером собрался, как обычно, уходить, Камаламма опечалилась. В течение всего дня тетя, как заметил Китти, была необыкновенно радостная, веселая, и он уже стал надеяться, что теперь так будет всегда. Но стоило дяде уйти, как тетя сникла. Она неподвижно стояла, прислонясь к столбу в большой комнате. Фонарь с чисто протертым стеклом горел ровным пламенем и бросал мягкий свет на тетино лицо. Китти самому хотелось плакать, когда он видел на ресницах у тети слезы. Он сидел на кровати и срисовывал обезьяну с картинки в учебнике. Отшвырнув учебник в сторону, он вскочил на ноги.

Камаламма не заметила, как Китти подошел и встал рядом с ней. Она смотрела перед собой невидящим взглядом. Сколько раз видел Китти, как глаза тети наполняются слезами! Потянув за край ее сари, он позвал: «Атте». Тетя не откликнулась. Он потянул еще раз. Она, опустив голову, взглянула на него, и слезинки, сорвавшись с ее ресниц, капнули ему на лицо. Почувствовав, как по его лицу катятся ее теплые слезы, Китти, не в силах дальше сдерживаться, уткнулся лицом в ее сари и разрыдался. Прижимая его, плачущего, к груди, Камаламма сердцем ощутила, что она не совсем одинока в жизни, что есть у нее это родное существо. Глубоко вздохнув, она еще крепче прижала Китти к себе.

Китти ничего не понимал. Что случилось с тетей? Почему она грустит? Он вытер слезы и растерянным голосом спросил:

— Почему ты плачешь, атте?

Слезы снова потекли у него из глаз. Она ответила, словно разговаривая сама с собой:

— Не знаю, какие уж грехи могла я совершить в прошлых своих существованиях, что теперь приходится так дорого за них платить? Наверное, я еще не до конца их искупила.

Китти, ничего не поняв из ее слов, только молча смотрел на нее… Почему дядя каждый вечер уходит в Хосур?.. Почему тетя начинает плакать, стоит только ему спросить об этом?.. Почему Ломпи всегда обрывает его, когда он спрашивает у него, а потом посмеивается? Он вспомнил, как однажды в Хосуре, когда он шел домой из школы, на него как-то странно посмотрели Шиваганга, Ченнура и еще несколько мужчин, стоявшие у храма Мари; и как Басакка зазвала его к себе, уговорила поесть в ее доме и расспрашивала, что произошло вечером, а он отвечал на все ее вопросы. Он чувствовал себя виноватым, потому что зашел к Басакке в дом, несмотря на запрет тети.

Утерев слезы, Камаламма сказала:

— Ложись, Китти, — и постелила постель в большой комнате.

Ломпи в доме не было: он ушел на ночь стеречь поле. Тетя позвала Силлу, устроившегося спать во дворе, и сказала, чтобы он переходил в дом. Силла принес свою циновку и расстелил ее у входа в комнату. Становилось прохладно. Силла попросил мешок, чтобы укрыться им как вторым одеялом. Тогда тетя спросила:

— Что, очень холодно снаружи?

— Очень, амма, да еще этот противный Монна покоя не дает!

— Какой стыд, собаку забыла покормить! — воскликнула Камаламма и, вылив кислое молоко в остатки риса, выплеснула месиво на каменную плиту во дворе. Монна против обыкновения не набросился на еду, а лизнул ее раз-другой и улегся возле циновки Силлы.

— Наверно, где-нибудь белку сожрал, — предположил Силла. Камаламма принесла джутовый мешок и одеяло; протянув их Силле, она сказала:

— Отдай что-нибудь из этого Ломпи.

Силла оставил себе одеяло, а мешок решил отдать Ломпи.

Камаламма убавила свет в фонаре и легла в большой комнате рядом с Китти, но сон к ней не шел. Она лежала и перебирала в памяти события предыдущего вечера. Ее одолевало беспокойство за мужа; а ну как эти люди из Хосура нападут на него, когда он будет возвращаться один среди ночи? Сердце у нее тревожно колотилось. Словно вспомнив что-то, она встала и пошла в молельню. Китти, которому тоже не спалось, последовал за нею. Камаламма зажгла светильники перед изображениями богов и долго-долго стояла, молитвенно склонясь перед ними; Китти тоже стоял молча, со сложенными ладонями. Когда она увидела стоящего сзади Китти, у нее потеплело на душе. Она нежно прижала его к себе. Но и после того, как они вернулись и снова легли спать, Китти с болью в сердце услышал сдавленные рыдания тети. Боясь, что она расплачется еще сильнее, если он станет ее расспрашивать, Китти лежал тихо.

Проснувшись утром, Китти поспешил во двор, откуда доносился приглушенный шум голосов. Все работники, ходившие охранять ночью посевы риса, столпились возле коровника. Увидев среди них и тетю, Китти подумал, что они, наверное, принесли оленя, как не раз уже бывало раньше, и подошел поближе. Но оказалось, что все они собрались вокруг коровы Гаури. Китти оцепенел от ужаса: нижняя челюсть у коровы болталась как на ниточке; язык, губа, зубы — все превратилось в сплошную кровавую массу. Коровьи глаза были полны слез. Стоящие кругом мужчины строили догадки насчет того, кто бы мог поставить пороховую ловушку, искалечившую корову. Банде Мада высказал предположение.

— Знаете тот храм — так вот, похоже, где-то там расставил взрывные ловушки Свамиговда, чтобы защитить от диких свиней свое поле, засаженное сладким картофелем…

Правда, пороховые ловушки обычно ставят только в самом начале сезона дождей, а теперь уже лето на носу. Зачем, спрашивается, понадобилось Свамиговде ставить ловушки сейчас? Все про себя проклинали его.

Конечно, было бы лучше, если бы корова сразу пала. Ведь сейчас со своей изуродованной кровоточащей челюстью она все равно была обречена. Тетя стояла перед коровой и плакала. Во двор заходили любопытствовавшие односельчане. У Китти навернулись слезы. Он наполнил водой миску и поставил ее перед коровой. Страдающее от жажды животное потянулось к воде, но пить не смогло — лишь причинило себе боль. Сердце Китти не выдержало зрелища таких мучений: он сел рядом с коровой и заплакал. Ломпи осторожно отвел Гаури в коровник. Силла, сознавая свою вину, никак не мог унять дрожь. Когда корова не вернулась вчера вечером с пастбища, он никому об этом не сказал, понадеявшись на то, что она попасется где-нибудь ночью, а утром, как обычно, вернется. Не зная, что отвечать, если Чандреговда станет его расспрашивать, он пока что старался не попадаться хозяину на глаза.

Весь день Китти думал только о Гаури. Возвратившись вечером из школы, он сразу же побежал в коровник. Гаури стояла точь-в-точь так же, как она стояла утром перед его уходом, и глядела полными слез глазами. Когда он бегом вернулся, чтобы налить воды в миску, тетя спросила:

— Зачем тебе вода?

— Гаури напоить.

— Как же она станет пить, Китти? У бедняжки даже языка нет.

Китти, не слушая, поспешил с миской к коровнику, по дороге расплескивая воду себе на одежду, и поставил миску перед Гаури. Как и в прошлый раз, она попыталась пить, но не смогла. Китти немного постоял, задумчиво обхватив рукой подбородок, а затем сходил в дом за своей молочной чашкой с носиком. Наполнив чашку водой, он взобрался на деревянную перегородку стойла, приподнял корове голову и начал осторожно вливать ей воду в рот. Когда вода достигла пересохшего коровьего горла, Гаури глотнула. Китти был вне себя от радости. Он продолжал поить корову до тех пор, пока миска не опустела. Ему хотелось бы дать ей немного травы, но он не знал, как помочь ей есть.

Весь вечер его мучили мысли о корове… Бедняжка ничего не ела сегодня. Наверное, она ужасно голодна… Что же делать? Должно быть, она очень мучается… А вдруг Гаури ночью подохнет?.. Китти стало страшно.

Когда наутро Китти подошел к коровнику, он увидел, как дядя, Нанджа и еще несколько мужчин привязывают мертвую корову за ноги к длинной толстой жерди. Китти приблизился к ним. Заметив, что он плачет, Ломпи стал насмехаться. Гаури понесли на опушку ближайшего леса. Ломпи весело сказал:

— Ну и налопаемся за ужином говядинки! — Китти готов был броситься на него с кулаками и почувствовал себя глубоко несчастным. Он в оцепенении сидел на перекладине, что перегораживала опустевшее стойло Гаури, и по его щекам текли слезы.

В школу идти не хотелось. Тетя, как могла, утешала его:

— Сегодня ведь суббота, учиться всего полдня. А вечером пойдем с тобой на базар.

Обычно Китти, услышав, что пойдет на базар, чуть не плясал от радости, но со вчерашнего вечера он был как в воду опущенный. Печальный и молчаливый, отправился он в школу и такой же подавленный вернулся домой. Камаламма не знала, как его развлечь. Она догадывалась, как страдает его нежная, ранимая душа. Когда она в шутку сказала: «Что ты будешь делать, Китти, если я тоже умру, как Гаури?» — он вздрогнул, как от удара. В уши вонзился какой-то острый гвоздь, в глазах поплыло и потемнело. Камаламма встревожилась, поняв, какую боль причинили Китти ее слова, и принялась ласково гладить его, приговаривая:

— Нет, Китти, нет, я не умру.

С веранды Китти увидел, как кружат над лесом отвратительные стервятники. Возле одного дерева на опушке леса суетилась толпа женщин и детей из касты неприкасаемых. Китти ясно представил себе, как они разрезают Гаури на части и распределяют куски мяса между собой. До этого он не раз наблюдал, как они кромсают туши коров, подохших от старости и отнесенных на опушку леса. Тогда это зрелище казалось ему забавным. Теперь ему хотелось плакать. Придя домой, он лег и молча уставился в потолок. Его мысленному взору представлялись ужасные картины гибели Гаури.

Тетя позвала его с собою на базар, и он отправился туда без всякой охоты. Наги с мачехой тоже пошли на базар. Возле пруда Китти заметил Савитрамму из дома жреца; при виде этой женщины Китти сердился и смеялся одновременно. Она сидела в тени деревьев амате, поставив свою корзину на каменную плиту, лежащую поодаль. Савитрамма ему решительно не нравилась. Можно было издали безошибочно узнать ее истошный голос.

— Ах ты такой-сякой, сын неприкасаемой вдовы! — вопила она. А стоило назвать ее племянника «Анантой», как она оскорбительным тоном поправляла: — Эй, парень, надо говорить почтительно: «Анантайя»!

Китти помнил, как однажды Раджа предложил проучить ее — он уже придумал, как это сделать. А то вечно она орет:

— Убирайтесь прочь, паршивые дети вдовы!

По правде говоря, Китти понимал далеко не все из того, что рассказывал о ней Раджа. Но он всегда с интересом слушал рассказы Раджи про нее и приезжего плотника Бхаскару, который работал в доме Додды Говды. И вот в один прекрасный день Раджа сказал: «Китти, пошли, сегодня мы проучим Савитрамму». Китти, горевший желанием поквитаться с ней, отправился вместе с Раджей. Они дождались у пруда, когда Савитрамма пришла стирать свою одежду. Выстирав свои сари, она развесила их сушиться на бамбуковых побегах возле пруда. Как только она высушила свое красное сари вдовы и опять спустилась по ступенькам к пруду, Китти и Раджа, действуя согласно заранее разработанному плану, описали ее сари вдоль и поперек и убежали. Некоторое время спустя Китти увидел, как она в этом самом сари направляется в храм, и его разобрал неудержимый смех.

— Чему ты так смеешься, Китти? — удивленно спросила Камаламма.

Что мог он ей ответить! Просто отвернулся, сотрясаясь от смеха. Когда же впоследствии Китти рассказал об этом тете, она, помнится, сказала:

— Нельзя так поступать, Китти. Это грех…

Тетя, Савитрамма и Кальяни всю дорогу проговорили о скандальной истории Кенчи и Деви. После того как они пришли на базар, Китти немного повеселел. Вспоминая, каким способом проучили они Савитрамму, он забыл про смерть Гаури.

Когда они возвращались с тетей домой, его окликнул дядя, который сидел в чайной Сиддалинги, выходящей прямо на улицу, и дал ему сладостей. Китти положил кулек в тетину корзину. Недовольный тем, что они так быстро ушли с базара, Китти тащился сзади. Кальяни с тетей, разговаривая, шли впереди. Савитрамма осталась: она не успела купить все, что хотела. Китти окликнул тетю:

— Атте, Басакка обещала купить мне сладости, если я зайду к ней, но я не пошел. Правда, Наги?

— Да, да, атте, — подтвердила Наги.

— Ах вы, жулики, — с улыбкой сказала Камаламма. — Ползучая тыква всегда кивает плоду дерева ним!

Теперь Китти обратился к Наги:

— Наги, вот ты смотрела картины, которые нам показывали: Бомбей, Калькутту, храмы. Видала, какой страшный Ямапури — ад, куда бросают грешников?

— Ой, как их там наказывают! — отозвалась Наги.

— Думаешь, тебя не накажут, если ты совершишь грех? Еще как! Поэтому и нельзя грешить. Поняла?

— А что такое грех, Китти? — спросила Наги, которая не совсем поняла смысл его слов.

— Тьфу! Вот бестолочь! — воскликнул Китти, решив, что объяснит ей это как-нибудь потом.

Про подохшую корову Китти вспомнил, когда лег спать. Перед его мысленным взором вставали видения недавнего прошлого, одно страшнее другого: раздробленная коровья челюсть; полные слез глаза Гаури; как она мучилась, когда пыталась — и не могла — пить; как потащили ее тушу неприкасаемые, чтобы разрезать на части, а в небе вились омерзительные грифы и вороны; жуткие изображения Ямапури… потом ему представилось, как они описали сари Савитраммы… поплыли в глазах цветные бутылки с красным и желтым фруктовым соком… Тетя встала и передвинула его кровать, тихонько сказав:

— Давай-ка я тебя отодвину: говорят, если спишь под матицей, дурные сны снятся.

7

Китти начал бояться Шивагангу. Всякий раз, когда Китти встречал теперь его по дороге из школы домой, тот смотрел на него таким свирепым взглядом, точно хотел живьем съесть. А ведь у Китти не изгладилось из памяти то время, когда Шиваганга играл с дядей в карты, посиживая в лавке Шетти в Хосуре, или попивал с ним кофе в гостинице, которую держал Бхуджангайя. Сколько раз видел он их, занятых разговором, на веранде дома Басакки. Да и у них дома Шиваганга бывал частенько. Казалось, их с дядей водой не разлить — отчего же они так сразу рассорились?

Чандреговда купил у некоего Кондайи поле Курекере, которое находилось на земле Хосура. Вот это и стало причиной их раздора. Оказывается, Шиваганга сам хотел прикупить этот участок, примыкающий к его собственному полю, но он уже был продан Чандреговде. Кондайя, будучи человеком честным, не придавал особого значения регистрации сделки — считал, что с этим всегда успеется. А Шиваганга тем временем принялся обрабатывать односельчан. Нельзя допустить, утверждал он, чтобы хосурская земля отошла к другой деревне. Он и к Кондайе подъехал: стал склонять его вернуть деньги Чандреговде и расторгнуть сделку. Но Кондайя считал, что лучше уж выпить яд и умереть, чем обмануть такого человека, как Чандреговда. В тот же день он прямиком отправился к Чандреговде и без околичностей объявил:

— Говдре, поехали прямо завтра. Надо совершить купчую. Чтобы уж передумать нельзя было.

Чандреговда, которому было известно о происках Шиваганги, ответил:

— Ладно. Сходи в Говалли и скажи шанбхогу[11], чтобы собирался завтра в Коте.

Узнав, что дядя едет дневным автобусом, Китти огорчился. Он так надеялся, что дядя отправится в Коте с утра, и уже строил планы, как он пойдет вместо школы бродить с Силлой по лесу Додданасе, взберется на гору Карикалл… Теперь все его планы рухнули. Делать нечего, пришлось идти в школу. Зато вечером, после занятий, он стал полным хозяином в доме. Тетя собралась почистить лампу, но Китти настоял, чтобы эту работу доверили ему. Когда лампа заблестела, он принялся отдавать распоряжения работникам, как это обычно делал дядя: «Иди-ка волов чистить», «Проверь, хорошо ли ты запер дверь коровника!» Китти тоном взрослого повторял эти и другие дядины фразы, а работники исполняли его приказания.

Если в обычные дни приходилось считаться с дядей, то сегодня уж ничто не помешает ему пойти посмотреть репетицию. Он едва дождался ужина, поспешно проглотил несколько кусков и, не дав Силле вдоволь поесть, потащил его за собой. Ломпи уже ушел сторожить поле. Тетя сама заперла за Китти и Силлой дверь на засов, чтобы Монна не увязался за ними. Монна попытался было просунуть морду между створками двери, но пролезть наружу не смог. Тогда он потянулся и улегся во дворике.

Когда они подошли со стороны дома Додды Говды к сараю, где проводились репетиции, послышались звуки игры на фисгармонии.

— Вот видишь, уже началось, — воскликнул Китти.

Мужчины, которые должны были идти охранять поля, задержались и стояли в дверях, наблюдая. Китти протиснулся внутрь. Рудранна уже прошел с постановщиком всю роль Раваны: ночью ему предстояло караулить, и он пропел все свои песни и сказал все реплики в начале репетиции. В тот момент, когда Китти вошел и усаживался рядом с Раджей, он уже уходил. Китти почувствовал разочарование, словно чего-то лишился. У сидящих вокруг волосы, по многу дней не знавшие ухода, были причесаны и густо смазаны маслом. Головы блестели, а кое у кого масло стекало с волос на лицо. Китти сидел и слушал, покуда его не начало клонить в сон. Увидев, что он засыпает, Андани из дома Додды Говды отвел его и Силлу домой. По дороге Китти смутно вспоминалась то одна, то другая роль в спектакле. Когда они постучались, Монна громко залаял. Тетя открыла им дверь со словами: «Вы бы еще позже заявились!» В тепле, укутавшись одеялом, Китти подумал о том, как долго он дрог на холоде, и заснул крепким сном…

Разбудил его отчаянно громкий лай Монны. Силла вскочил на ноги. Монна остервенело лаял, подняв морду кверху. Его было видно, хотя лампа в большой комнате, освещающая и двор, едва горела. Китти и тетя тоже встали. Силла подошел к двери и спросил: «Кто там?» Но за дверью, похоже, никого не было. Китти испугался: а вдруг это пришли грабители? Силла бесстрашно открыл дверь. Не успев даже переступить порог, он бросился обратно с криком: «Пожар! Пожар!» Выбежав наружу, они увидели прямо перед собой яркое пламя. Горели скирды хлеба на току. Задыхаясь от дыма, они спустились по ступенькам, приблизились к изгороди. Огонь осветил весь ток. Пламя с грозным треском разрасталось, хотя ветерок нес влагу. Они не знали, что делать. Силла бросился бежать в сторону чавади. Китти взглянул на тетю. Она стояла молча, словно окаменев. Огонь все разгорался. Монна с подвывом лаял. Ему принялись подвывать другие деревенские собаки. Китти объял ужас. Тетя не кричала, не плакала. Просто стояла, будто прикованная к месту. Китти тоже лишился дара речи. Вместе с пламенем к небу вздымались чудовищные клубы дыма. Несмотря на то что Китти стоял далеко от огня, его обдавало жаром. Он не понимал, почему все скирды пылают ярким пламенем, как погребальный костер. Может быть, это бог Мунишвара принял огненную форму? У Китти помутилось в глазах. Ему было невыносимо страшно, хотелось бежать вслед за Силлой к чавади, взяв с собой тетю. Он снова посмотрел на горящие скирды. Огонь разгорался, полыхал все жарче и, казалось, даже подползал ближе. На них словно надвигалась стена пламени. Ему почудилось, что пламя вот-вот сожрет его, тетю, дом, все на свете. Закрыв глаза, он вскрикнул и прижался к тете, прячась в складки ее сари.

Вскоре со стороны чавади подошло человек семь-восемь односельчан. С ними вернулся и Силла. Китти почувствовал себя немного смелее. Подошедшие не приближались к огню. Они, как и тетя, стояли, ничего не предпринимая, и лишь громко причитали: «Сгорело зерно, пропало!» Огонь пожирал скирды. Глядя на всех этих людей, которые стояли, сложив руки, как будто пришли погреться у огня, Китти рассердился. Почему они не носят воду, чтобы залить пламя? Когда в прошлом году начался пожар на улице неприкасаемых, вся деревня помогала заполнять водой водовозную бочку, и пожар потушили. Отчего же они теперь этого не делают? Подошло еще несколько человек. Скирды, догорая, становились меньше и меньше. Все, кто подошел, просто стояли и ругались.

Забрезжил рассвет. Люди стали постепенно расходиться. Устав стоять, Китти поднялся на веранду и сел рядом с тетей. Огонь ослаб, и стали видны горы черного пепла. Пришел Додда Говда. К этому времени весть о пожаре дошла до улицы неприкасаемых, и народ стал приходить оттуда. Возвращались и мужчины, уходившие на ночь караулить поля.

Рудра был вне себя от гнева. Глаза его горели яростью. Подойдя к Камаламме, он воскликнул:

— Подлые ублюдки! Это все Шиваганга с Ченнурой, их работа. Пойду спалю их скирды к чертям собачьим! Пусть я не буду сыном своего отца, если они не проклянут тот день, когда появились на свет!

Возмущенный Рудра в бешенстве продолжал сыпать угрозы, но Камаламма, до сих пор молчавшая, остановила его:

— Не надо, Рудранна! Если ты подожжешь то, что должно служить пищей бессловесному скоту, не говоря уже о людях, бог опалит нас пламенем своего гнева!

Рудра тотчас же образумился. Но и оставшись на месте, он скрежетал зубами и метал яростные взгляды по сторонам.

Хлеб, лежавший в скирдах, должны были обмолотить через месяц — в праздник Санкранти. Это был первый богатый урожай за последние три года. После обмолота тут набралось бы никак не меньше полутораста мер отборного зерна. И все это богатство пожрало пламя. О том, как прокормить свою собственную семью, Чандреговда, конечно, мог не беспокоиться: у него было достаточно риса, собранного с поля, что находилось возле берега речки Этхоре. Зато тем семьям, которые полностью от него зависели, и в этом году предстояло жить впроголодь.

Додда Говда, спускаясь по ступенькам веранды, утешал Камаламму:

— Ну что ты так убиваешься, Камали? Не надо! На все воля божья. Чему быть, тому не миновать.

Камаламма стояла, прислонясь спиной к стене. Додда Говда вышел на улицу, снова вернулся и сказал:

— Попроси Чандреговду зайти ко мне, как только вернется. — Бросив еще раз взгляд на пепелище, он вышел на улицу.

Тетя не развела огонь в очаге на кухне. Говракка, жена Додды Говды, сама разожгла огонь и принялась за стряпню. Говракка и раньше иногда приходила к ним готовить. Китти ужасно проголодался. После бессонной ночи глаза у него щипало. Тетя неподвижно, словно оцепенев, сидела в углу большой комнаты и говорила мачехе Наги:

— Эти люди ни перед чем не остановятся, они и дом поджечь могут. И зачем ему понадобилось одному встревать в эту ссору между деревнями? Мало того, он ходит один темными ночами. Как знать, когда… и что… — Ее глаза наполнились слезами. Кальяни сразу же ответила:

— Ну зачем думать о плохом? — И, повернувшись к Китти, спросила: — Разве ты не идешь в школу? — «Неужели у них других забот нет?» — с раздражением подумал Китти, а вслух вымолвил:

— Атте, я есть хочу.

Солнечные лучи осветили уже весь внутренний дворик и подобрались к большой комнате. Мачеха Наги подала ему поесть и вышла. Сегодня Наги опять не зашла за ним. Китти не мог решить, куда ему пойти. Тем более что тетя не выпроваживала его в школу. Он вышел и снова посмотрел на сгоревшие скирды. К их дому по-прежнему подходили люди, что-то говорили и шли дальше. На груды пепла было неприятно смотреть. Побеги ползучей тыквы, которыми была увита изгородь вокруг тока, засохли от жаркого дыхания огня. Китти направился в коровник. Силла помогал Бхоги убирать там навоз. Бхоги шла к выходу с корзиной, полной навоза, на голове. Лицо у нее было заплаканное. Никто не заговорил с Китти.

Чандреговда, вернувшийся из Коте дневным автобусом, не заплакал, как Камаламма. В отличие от нее он не сидел, подперев голову рукой, не отказывался от пищи. Подавая ему поесть, Камаламма сказала, что Додда Говда просил его зайти. Повернувшись к Китти, дядя спросил:

— Почему ты не пошел в школу?

Китти промолчал. Дядя поел и вышел. Даже не повернул голову, чтобы взглянуть на сгоревшие скирды; просто зашагал в сторону дома Додды Говды. Китти пошел следом за ним. Возле чавади дядю обступили несколько односельчан, среди которых был и Рудра. Подталкиваемый любопытством, Китти подошел ближе.

— Забудь об этом, Рудра, — без гнева говорил дядя, — меня это не разорит. Мы не должны поступать так неумно.

— Если спустить им такое, эти сукины дети что угодно могут сделать. Когда же я хочу проучить их, вы начинаете проповедовать…

— Нет, Рудра. Если ты не послушаешься Додду Говду, мы уроним наше доброе имя в глазах жителей других деревень.

Дядя направился к воротам дома Додды Говды. Китти был изумлен. Почему дядя никого не клянет? Почему он не оплакивает сгоревший хлеб? Все в один голос говорили, что дело тут не обошлось без Шиваганги. Поэтому Китти думал, что дядя прикончит его, как только вернется.

Китти собирался пойти с Мутху в поле, но теперь он направился к дому Наги рядом с чавади. Наги тоже не пошла в школу. Вдвоем они подошли к дому Додды Говды.

На веранде сидели дядя, Ситарамайя и другие важные люди. Тогда Китти вошел через заднюю дверь. Увидев его, Говракка спросила:

— Китти, твоя атте поела?

Китти вспомнил, что тетя еще ничего не ела, и сразу же отправился домой. Вернувшись, он принялся уговаривать тетю. В конце концов, уступив Китти, она чуть-чуть проглотила чего-то. Китти, не спавший всю ночь, положил голову тете на колени и закрыл глаза. В тот же момент он погрузился в сон.

8

Китти удивляло, почему никто больше не судачит о сожженных скирдах, словно все происшедшее было прочно предано забвению. Теперь, когда он, возвращаясь из школы, встречал в Хосуре Шивагангу, тот не буравил его свирепым взглядом, а отводил глаза в сторону. Догадываясь, что с Басаккой ему лучше не встречаться, Китти сразу за лавкой Шетти стал сворачивать на другую улицу. Дядя теперь тоже не всегда проводил время в Хосуре, не то что раньше. Лишь изредка можно было увидеть его в лавке Шетти, играющим в карты с Чати Саби и плотником Бхаскарой. Встречая Китти и Наги, дядя всякий раз поторапливал их, чтобы они добрались до наступления темноты.

Китти только что поужинал и собирался пойти к чавади, когда тетя позвала его с собой в храм. У нее уже все было приготовлено: на блюде, предназначенном для приношения даров богам, лежали листья конамаву, пахучие палочки для воскурений, масло в отдельном блюдечке. Китти не раз уже ходил с тетей в храм и помнил эти посещения. Храм Гудикатте находился за полем, что возле речки, и стоял посреди густой рощи. Перед храмом был небольшой пруд. Когда Китти вошел через дверной проем внутрь, он поначалу ничего не различал в непроницаемом мраке. Но немного погодя глаза привыкли к темноте, и ему стали видны окружающие предметы. Прямо над головой, громко хлопая крыльями, пролетела стая летучих мышей. Тетя чиркнула спичкой и затеплила светильник. Огонек масляного светильника тускло осветил внутренность храма. Китти вспомнил, как боялся он сначала приходить сюда: ведь во дворике перед храмом видели следы гиены. Теперь гиены стали редкостью. Со временем Китти хорошо изучил местность вокруг храма, потому что приходил сюда рвать плоды с дерева хунасулли, растущего за храмом.

Тетя долго стояла в молитвенной позе. Китти выглянул наружу. Сгущались сумерки. Потянув тетю за сари, Китти сказал:

— Атте, темнеет уже.

Они вышли из храма. Перейдя поле, они вошли в деревню. По улице гнали домой стадо, и в воздухе висели тучи пыли. Пастухи пели, но, завидев тетю, они оборвали песню и принялись разгонять скотину, расчищая проход. Как только они с тетей прошли, пастухи снова затянули свою песню.

В доме было темно. Тетя зажгла фонарь и прошла на кухню. Дядя, как обычно, ушел, обувшись в джирки и взяв свой карманный фонарик. Это уже стало чем-то неизбежным. Когда тетя сказала Бхоги, что заклинание колдуна, как видно, не подействовало, та ответила:

— Нет, амма, что ни говорите, а сейчас стало малость лучше. Ведь прежде-то он и днем там пропадал.

Приближался праздник Санкранти. В каждом доме царило оживление: на токах готовились к обмолоту урожая. В воображении Китти вставали связанные с этим картины: вот поджигают порох, вот веют зерно, молотят, выметают высевки, вот с песнями отправляются работники спать на току… Китти взглянул в сторону их тока. Кучи золы — все, что осталось от сгоревших скирд. Он почувствовал в сердце боль утраты.

Китти больше не стремился всеми правдами и неправдами попасть вечером в дом, где шли репетиции. Ему не нравились странные взгляды, которые люди теперь бросали на него. Да и все юноши — участники спектакля — ходили словно в воду опущенные с тех пор, как злоумышленники сожгли скирды на току Чандреговды. У них так и стояло перед глазами зрелище пожираемого огнем зерна. Искры, взлетавшие к небу в ту ночь, казалось, все еще жгли их душу.

Не только в Коппалу, но и в Хосуре было хорошо известно, что поджог скирд на току Чандреговды — дело рук Шиваганги. Вся деревня дивилась, почему не был созван панчаят[12] для раскрытия этого преступления. Деревенский шанбхог хотел было заявить о поджоге в полицию, но Чандреговда воспротивился этому: он считал своим долгом поступать по совету старших — Додды Говды и Ситарамайи. Шиваганга увидел в его сдержанности признак трусости и совсем обнаглел. Он стал дерзок и заносчив, словно какой-нибудь вождек, избалованный поддержкой соплеменников. С его языка так и сыпались теперь угрозы: «убью», «измордую», «на куски разорву»… Даже жителям Хосура стало надоедать его бахвальство. Он и всегда-то злобно поносил Басакку, но старался незаметно ускользнуть, если поблизости оказывался Чандреговда. Теперь же он начал громко честить ее на всю деревню. И все-таки, как ни пыжился Шиваганга, его по-прежнему бросало в дрожь от одного свирепого взгляда Чандреговды. Придравшись к чему-то, Шиваганга жестоко оскорбил Кондайю. Но и после этого Чандреговда продолжал хранить молчание. Шиваганга начал хвастливо угрожать: «Пусть только сунутся убирать хлеб с этого поля!» Однако стоило ему заметить хотя бы тень Чандреговды, как он торопливо менял тему разговора.

С недавних пор Чандреговда начал провожать Китти домой из школы. Он стал более внимателен к Наги и Китти и с каждым днем нравился им все больше. Когда дядя бывал с ними, он обязательно покупал им каких-нибудь лакомств. А позавчера Китти набрался храбрости и попросил дядю купить в лавке Шетти цветных шариков для игры — редкостных цветных шариков, которые обычно продаются только на ярмарке в Боммадевара Гуди, а на простом деревенском базаре даже не бывают. Дядя купил ему шарики, а Наги — зеленые ленты, которыми она не переставала восхищаться. Она помахала перед Камаламмой своей длинной косичкой, переплетенной зеленой лентой:

— Атте, это дядя купил мне ленту.

— Ну конечно, дядя уже боится, что иначе его невестка может осерчать. — Наги смутилась и покраснела.

Всякий раз, когда Китти приходил поиграть с Наги, поднимался целый скандал. Ее бабушка только и знала, что ругаться. Стоило ему позвать Наги играть на улицу, старуха начинала браниться: «Иди играй, бесстыжая девчонка!» Как не похожа на нее была его бабушка в родной деревне! Он не помнил, чтобы она когда-нибудь обругала его или ударила. Да она даже отцу не давала бить его. Лицо у нее все в морщинках… и руки тоже. Она часто ходила на берег пруда срезать зеленые побеги хоногане и брала его с собою. Когда она надевала перед выходом изношенное сари его матери, та говорила:

— Надели бы вы новое сари, аджи.

— Зачем новое сари старухе, которая в любую минуту может умереть?

А какую сказку про маленького принца рассказывала она ему! Как ракшасы унесли его в свой мир, а прекрасная Бидирала Чадуре помогла ему бежать оттуда… Эта сказка так врезалась ему в память, точно бабушка рассказывала ее только позавчера… Сердце его сжалось от горячего желания увидеть ее.

Дядя еще до зари ушел на поле возле речки — проследить за обмолотом риса. Китти притворился, будто у него разболелась нога, которую он уколол вчера вечером о какую-то колючку, и добился, чтобы тетя положила на нее припарку. Благодаря своему притворству он избавился от школы. Уже почти всюду скотину отпускали свободно пастись на сжатых полях. На дядином поле еще не дозрели бобы, посаженные с опозданием: убирать их можно будет не раньше, чем через неделю. А пока Силла с Ломпи будут до утра сторожить урожай. Поэтому Китти, как он и хотел, отправился с Раджей и его друзьями в лес Додданасе собирать дикий мед.

Бродить по лесу было для Китти огромным удовольствием. Хотя он боялся змей, леопардов и рогачей-оленей, ему ужасно нравилось продираться сквозь густые заросли, залезать в поисках меда в самую середину купы сросшихся деревьев, весело топать по хрустящему под ногами валежнику… что может быть лучше этого? С утра прошатавшись по лесу, полазав по непроходимым дебрям, отыскав пару маленьких ульев и полакомившись медом, они вышли из лесу с расцарапанными в кровь руками и ногами. У Китти порвалась рубаха. Они пошли после леса в сад Кенганны и стали играть в обезьян, забравшись на большое манговое дерево.

Китти был младшим в этой компании. Чтобы его не поймали сразу же, он уселся в развилине тонкого сука. Сук немного наклонился. Когда Шива стал подползать к Китти, чтобы осалить, тот подвинулся еще дальше к концу, все время поглядывая в сторону Раджи и Мутху. Он сердился на них: почему они медлят? Давно им пора спрыгнуть и подальше забросить палку, за которой Шиве придется бежать. Когда Шива потянулся, чтобы осалить его, Китти в отчаянии решился перепрыгнуть на ветвь, что была пониже, но верхняя ветвь, за которую он держался, обломилась, и он сорвался, ударившись при падении левым локтем о сук. Все ребята тотчас же спрыгнули вниз и помогли ему сесть. Китти упал на мягкую землю и, чувствуя, что не ушибся, сразу же встал. Мгновение спустя что-то словно сдвинулось у него в локте, и руку пронзила острая боль. Он снова сел и заплакал. Ребята кое-как довели его до дому и ушли. Боль теперь стала непереносимой, и он не переставая плакал. Камаламма не знала, что делать. Решив, что он, наверное, сломал руку, она посадила его к себе на колени и ласково гладила по голове. Даже легкий толчок причинял ему мучительную боль. Утомление все же взяло свое: наплакавшись, Китти так и заснул у тети на коленях.

Вечером дядя, ощупав локоть, сказал, что это, должно быть, растяжение. Он послал Ломпи с Силлой в Говалли за Бандиговдой, чтобы тот пришел осмотреть поврежденную руку. Бандиговда явился, когда тетя кормила Китти, который сидел у нее на коленях. Дядя усадил Бандиговду к себе на койку и поговорил с ним, дожидаясь, пока Китти поест. Затем Китти подвели к Бандиговде; Китти не отрывал взгляда от его лица — заросшего колючей щетиной, — которое он так часто видел раньше. Кривой Бандиговда, отвлекая внимание Китти, долго растирал его руку маслом — и вдруг резко дернул ее. Китти вскрикнул. Обмотав руку вощеной бумагой, Бандиговда наложил на нее тугой бамбуковый лубок и удалился.

Ночью рука ныла, боль не давала заснуть. Ломпи и Силла легли спать на веранде. Перед тем как уйти, дядя предупредил:

— Смотри не снимай повязку. Будет туго — терпи. Не то опять локоть вывихнешь.

Сложив два-три сари, тетя подсунула их под больную руку, чтобы ей было мягче. И все-таки руке было тесно и больно. Во дворе залился лаем Монна.

Ломпи постучал к ним в дверь и позвал:

— Камалаваре!

Тетя пошла открывать. Китти затаил дыхание, услышав чьи-то всхлипывания. Оказалось, это Кальяни, мачеха Наги. Пока тетя прибавляла огня в лампе и спрашивала у Кальяни, что случилось, Китти разглядывал ее. Волосы у нее были растрепаны, на руке не осталось ни одного браслета, на лбу вспухла шишка. Она навзрыд плакала. А когда она показала, какие рубцы от ударов кнутом остались у нее на бедрах, Китти обожгло: словно это его отхлестали. Семь-восемь страшных полос чернели на ее светлых бедрах. Тетя тоже чуть не плакала. Смазывая раны маслом, она посочувствовала Кальяни:

— Это же зверь! Так отхлестать тебя! Как скотину!..

— Он придавил мне голову каменной плитой. Нет, я больше не вынесу такой жизни, Камаламма. Брошусь в пруд или в колодец…

— Разве можно так говорить, Кальяни? Это случилось в несчастливую минуту, вот и все. «Смеем ли мы отказаться есть то, что сами просили?» Что мы такое? Котомка с прахом, которую и так выбросят после каких-нибудь нескольких дней жизни на этой земле. Вставай, нельзя ложиться спать на голодный желудок. Поешь.

Кальяни немного поела и принялась подробно рассказывать с самого начала. Если у Кальяни имелся в деревне по-настоящему близкий человек, то это была Камаламма. Сколько раз Кальяни совсем было решалась проститься с жизнью, но тихие уговоры Камаламмы придавали ей мужества пожить еще немного. Кальяни рассказывала все как есть, без утайки. Китти жалел ее. Повязка больно стягивала руку. Тетя говорила:

— Ложись спать, Кальяни. Пускай он придет за тобой утром. А я и твоей свекрови пару слов скажу. Как можно так жестоко обращаться с женщиной только потому, что это чужая дочь? Ты до сих пор не спишь, Китти?

Тетя укрыла его и стала ласково гладить по голове, чтобы он уснул. Локоть по-прежнему болел. Китти было слышно, как постанывает Кальяни. За что ее так страшно избил отец Наги? Дядя и то так не бил… может, он и Наги отстегал… Китти вспомнил злобную старуху в доме Наги и подумал, что это, наверно, она во всем виновата. Ведь это же настоящая ракшаси — ведьма: ногти у нее длинные, грязные, похожие на когти; глубоко запавшие глаза вечно слезятся; из беззубого рта стекает на подбородок красный сок бетеля; лицо, руки, ноги покрыты морщинами… Китти вспоминал, вспоминал и лишь много позже забылся беспокойным сном.

9

Дома стало совсем невесело. У Китти от этого портилось настроение. Даже работники и те ходили молчаливые и подавленные. Наступил праздник Санкранти — и прошел скучно, без радостного оживления. Совсем не так, как Дипавали с его праздничной суетой! У всех в деревне выросли на токах горы зерна, всюду раздавались песни и веселые возгласы. Китти подошел к краю веранды и бросил взгляд в сторону их собственного тока. Там по-прежнему темнели огромные кучи пепла — безрадостное зрелище! Китти было до слез досадно. Хотя локоть у него еще побаливал, Китти размотал повязку — сил не было терпеть, как она стягивала руку, — и выбросил вощеную бумагу вместе с бамбуковым лубком. Ему надоело столько дней сидеть дома. Он отправился проведать Наги. На веранде лежала бабушка Наги и надсадно кашляла. Остановясь во дворе, Китти крикнул:

— Аджи, Наги дома?

Бабушка приподняла голову и посмотрела в его сторону:

— Кто это?

Китти подошел ближе. От старухи шел дурной запах. Она хрипло спросила:

— Это ты, Китти?

— Я, аджи… А почему вы легли спать, аджи?

Старуха велела ему подойти еще ближе и, откинув одеяло, показала гноящуюся рану на руке.

— Натолки мне бетелю с орехами, — сказала она и вытащила из-под изголовья мешочек с бетелем. В последнее время Китти терпеть не мог эту бабку. Он думал, что это из-за нее так достается Кальяни и Наги. И поэтому не раз желал ей смерти. Но сегодня ему стало ее жалко. Он вспомнил, как сочился гной с кровью из раны, и его чуть не вырвало. Он принялся что есть силы толочь бетель, а закончив, спросил:

— Где Наги, аджи? — Узнав, что она на току, он пошел туда.

На току сгребали в кучи высевки. Там были Наги, ее мачеха и человек семь-восемь работников — все эти работники были ему знакомы: они служили в доме его дяди. Наги с маленьким совком из кактуса в руках сгребала высевки в кучи вместе с неприкасаемой Нингой, которая тоже работала у них. Увидев Китти, Наги собралась и ему дать совок, но Кальяни остановила ее:

— Не надо, не бери, Китти. Волосы себе запылишь. Да и рука у тебя…

Не дав ей докончить, Китти выхватил из рук Наги совок и принялся усердно работать, показывая, что рука у него совсем прошла. Неприкасаемый Ханума, повернувшись к Кальяни, громко сказал:

— Посмотри-ка на дочь. Она уже впрягает в работу своего мужа!

Все дружно рассмеялись. Китти и Наги смутились… Впрочем, они не стали бранить Хануму, хотя и рассердились на него: ведь это он сплел им из тростника две маленькие горагу — непромокаемые шапки, без которых в дождь не выйдешь на улицу. Китти отшвырнул совок и подошел к Кальяни. На его смазанных маслом волосах уже осел слой пыли.

— Вот видишь, Китти, что я тебе говорила? Смеркается уже. Шел бы ты домой, пока еще светло. Тетя, наверно, обыскалась тебя. — Кальяни вытерла ему голову краем сари. — Смотри, скоро стемнеет.

Китти пошел домой. В воображении ему рисовалось, как он тоже, не сгори их скирды, делал бы все это на их собственном току вместе с Силлой, Ломпи и Бхоги. Проходя мимо чавади, он заметил поодаль огромную груду срубленных деревьев и бамбуковых жердей и догадался, что это материал для сцены — помоста, на котором будут играть спектакль. Добравшись до дому, он увидел, что на веранде сидят и беседуют его дядя и Ситарамайя.

— Смотри-ка, — воскликнул дядя, — рука еще не зажила, а он уже по деревне слоняется!

— Да нет, уже ни капельки не больно, — возразил Китти и для убедительности энергично помахал рукой.

— Тогда завтра пойдешь в школу, — тотчас же сказал дядя.

У Китти упало сердце. Он совсем не ожидал, что будет так наказан за свои слова. Не зная, что ответить, Китти постоял молча и вошел в дом.

Утром, как только Китти встал, на него обрушились две печальные новости: ночью леопард загрыз Монну и умерла бабушка Наги. У Китти даже голова кругом пошла. Когда он ложился спать вчера вечером, Монна был во дворе. Он долго лаял. А ночью его утащил леопард. Силла рассказывал, что слышал, как Монна возился и даже один раз взвизгнул.

— Откуда же мне было знать, — говорил он, — что на него напал дикий зверь?

Леопард утащил собаку под дерево неподалеку от колодца и там сожрал ее. Силла и Ломпи, которые уже ходили посмотреть на то, что осталось от Монны, в один голос сказали:

— Еще слава богу, что он не забрался в закут к козам! — и пошли помогать Бхоги выносить навоз.

Дядя ушел в дом, где лежала покойница. Тетя уже побывала там и вернулась. Китти решил сперва сходить посмотреть на останки Монны под деревом у колодца, а потом пойти в дом Наги. Когда Китти добрался до того места, под деревом уже пировали стервятники. Китти стало страшно, и он не подошел ближе. Немного постояв поодаль, он направился к дому Наги.

Перед домом лежала кучка тлеющих углей — «огонь», извещающий людей, что в дом вошла смерть. Покойницу положили на веранде. В изголовье на низенькой скамейке горел глиняный светильник. Рядом сидели с заплаканными глазами Кальяни, Наги и ее отец. Веранду заполняли родственники Додды Говды и множество других людей. Китти подошел к Наги. При виде ее слез ему самому захотелось плакать. Хотя он много раз желал старухе смерти, теперь, когда она в самом деле умерла, он жалел об этом. Он долго стоял на краю веранды, пока ему не свело ногу судорогой. Присев, он вспомнил о том, как еще вчера старуха показывала ему свою гноящуюся рану и как ужасно от нее пахло, — его чуть не стошнило. Он сошел с веранды и, почувствовав голод, отправился домой.

— Сейчас, Китти, подам тебе завтрак, — сказала тетя, — а сама пойду приведу Наги. — С этими словами тетя дала ему поесть и ушла. Хотя он и был голоден, пища не шла в горло. Он посидел просто так, потом принялся за еду. Когда пришли Наги с тетей, он доедал последний кусок. Тетя, усадив Наги с ним, подала завтрак и ей. Наги рыдала и не притрагивалась к еде, но тетя все-таки уговорила ее поесть.

Дальше все происходило как в тот раз, когда умер его дедушка. Наги, ее отец, Кальяни — все они совершили омовение у них в доме и здесь же поели.

— Пускай Наги останется у нас на ночь, — предложила Камаламма, и Наги оставили у них. Китти обрадовался этому. Наги проплакала чуть ли не всю ночь. И в доме, и снаружи воцарилась непривычная тишина. Раньше Монна, услышав малейший шорох, заливался громким лаем, который разносился по всей деревне. Китти лежал и представлял себе, как леопард терзает Монну и пожирает его. А вдруг он придет и сегодня? Его охватил смертельный страх. Даже с закрытыми глазами он не мог заснуть и беспокойно метался. Тетя спросила:

— Ты что не спишь, Китти? Спи, — и стала тихонько поглаживать его. Сон все не шел к нему. Как и накануне ночью, стали кричать совы на большом тамаринде в конце улицы. Жужжание жуков ясно слышалось в ночной тишине. Китти вспоминал все, что случилось сегодня с самого утра. Ему почудилось, будто что-то страшное надвигается на него, разинув огромную пасть. Вздрогнув, он спрятал лицо у тети на груди.

Кровавые останки Монны, растерзанного леопардом; гной с кровью, вытекающий из язвы на руке старухи; треск костра, на котором сжигали покойницу; Наги, причитающая: «Аджи, аджи!» — столько ужасных воспоминаний! Откинувшись на подушку, он широко раскрыл глаза.

Со всех сторон окружала его кромешная тьма. Огонек лампы в дальнем углу комнаты еле мерцал, вот-вот готовый погаснуть. Китти стало невыносимо страшно. Он решил прибавить огня в лампе, привстал, но тут ему стало еще страшнее, и он лег обратно под одеяло.

10

Китти шел в школу с ватагой мальчишек из Говалли, обсуждая по дороге спектакль, который будет поставлен в его деревне, как вдруг он заметил перед храмом Басавы в Хосуре десятка два мужчин, копающих яму для воды. Значит, скоро Окали[13], сообразил он и направился к группе работающих, хотя и так уже опаздывал на урок.

Праздник Окали пользовался широкой популярностью в округе, и даже в Коте отмечали его. Но в последние два года его нигде не праздновали на широкую ногу. Поскольку в этом году дождей было достаточно и хлеб уродился, заранее начались приготовления к большому празднованию и к игре, которой знаменит праздник Окали. Из сарая, примыкающего к храму, была вывезена колесница. Ее деловито чинил Бхаскара, плотник, который не так давно приехал к ним в деревню, чтобы что-то перестроить в доме Додды Говды. Увидев Китти, он заговорил с ним. В Хосуре — это было известно Китти — и процессию с колесницей, и игру Окали устраивают в один и тот же день: процессию — утром, Окали — днем.

— Скоро будет Окали, Бхаскара?

— За день до спектакля в вашей деревне, — ответил Бхаскара. Язык каннада не был родным языком Бхаскары, и он говорил неправильно, с сильным акцентом, что очень забавляло Китти. Читать на каннада он не умел. Поэтому, когда Китти протянул ему несколько цветных афишек, Бхаскара попросил его прочитать их вслух. В афишках сообщалось о предстоящем спектакле в Коппалу. Китти вытащил эти листочки из кипы афиш, которую постановщик спектакля накануне привез из Майсура.

На обратном пути из школы Китти с радостным возбуждением отметил, что афиши о спектакле в Коппалу наклеены на стене лавки Шетти и гостиницы Бхуджангайи. Он только заглянул домой и тотчас же побежал к чавади, даже не ответив тете, которая уговаривала его сначала поесть. Рядом с чавади уже сооружалась сцена. Дядя сам следил за ходом работ. По правде сказать, даже сидя на уроках в школе, Китти в мыслях был все время тут.

На чавади Китти увидел Додду Говду, Ситарамайю и нескольких жителей Хосура — они о чем-то разговаривали с дядей. Подойдя ближе, Китти стал слушать. Жители Хосура явились, чтобы вручить старейшинам Коппалу листья бетеля в знак официального приглашения на праздник Окали в Хосуре, который состоится через четыре дня. Поначалу Чандреговда отказался принять приглашение.

— Разве это возможно? Их же трясет от ненависти при одном упоминании о нашей деревне! Как стали бы мы играть с ними?

Санаппанна из Хосура примирительно говорил:

— Послушай, Чандраппа, в каждой деревне есть дурные люди. Если в злую минуту случилось что-то такое, что не должно было случиться, мы не должны растравлять свои обиды. Ведь эта игра передавалась из поколения в поколение. Говорят, давным-давно Коппалу и Хосур были одной деревней. Ныне настал худший из веков. Люди потеряли честь и совесть. Разве ты сам не видал, какая нас постигла кара? Три голодных года подряд, страшная засуха. Будь же великодушен, забудь, что было, и прими наше приглашение. И так уж люди с нижней улицы склоняют нас пригласить вместо Коппалу Говалли. Я, конечно, против: мыслимое ли это дело? Так вот, прислушайтесь к моим словам и примите наше приглашение.

Додда Говда, к которому обратился Санаппа, ответил:

— Ну ладно, можете дать лист бетеля Чандраппе — мы принимаем ваше приглашение.

Увидав, что дядя дает свое согласие, Китти чрезвычайно обрадовался. Он со всех ног бросился к Наги, сказал ей и помчался домой — сообщить новость тете.

К этому времени уже ходили толки, что мужчины Коппалу не станут состязаться с мужчинами Хосура в игре Окали. Как только в Коппалу вдруг стало известно, что сам Чандреговда принял приглашение хосурцев, вся деревня забурлила. Мужчины доставали с чердаков свои ханде и отлаживали их механизм. С этого дня они начали практиковаться, чтобы набить руку перед игрой. Одни обстреливали струями воды доски, приставленные к помосту вокруг священного дерева на чавади. Другие, как Чама, Анка и Доддира, практиковались возле пруда. Все в деревне только и говорили что о предстоящем спектакле и празднике Окали в Хосуре.

Неприятные события и впечатления мало-помалу изгладились у Китти из памяти. Даже кучи пепла на месте сгоревших скирд и те постепенно осели, стали меньше. Рудра, Чама и Карипапа долго уговаривали дядю принять участие в предстоящей игре и добились-таки своего. Тетя полезла на чердак, достала старинный семейный ханде и до блеска начистила его. А когда дядя ударил струей воды по доске, раздался звук, похожий на раскат грома. Мужчины и юноши, практиковавшиеся вместе с ним, стояли вокруг в одних набедренных повязках и, подобно Китти, с восхищением глядели на дядю. Китти не спускал глаз с могучих дядиных рук. Вот дядя согнул руку, бугры его мускулов напряглись, и туго завязанная вокруг руки черная нитка, на которой висел талисман, лопнула. Дядя поднял с земли талисман и протянул его Китти.

Когда Китти передал талисман тете, ее лицо омрачилось.

— Почему он отдал его в твои руки, Китти? — с беспокойством в голосе спросила она.

Тогда Китти рассказал ей, как лопнула нитка и талисман упал на землю. Тетя благоговейно прижала талисман к глазам и положила его перед изображениями богов. Поздно вечером, когда дядя сидел после ужина на койке, тетя попросила Китти передать дяде новую нитку, чтобы привязать талисман. Но дядя сказал ему в ответ:

— Эти бумажные нитки, Китти, слишком легко рвутся. Завтра мы с тобой купим в лавке Шетти шелковую, тогда и привяжем его.

Тетя положила талисман на прежнее место перед изображениями богов. У Китти на шее и на поясе висели два-три похожих талисмана. Он, правда, толком не знал, зачем они там висят.

На завтрашний вечер был назначен пробный спектакль. Мысль о нем долго не давала Китти заснуть. Наутро он решил не идти в школу и прямиком побежал к дому Додды Говды. Говракка уговорила его поесть, хотя он и сказал, что завтракал дома. Рудранна и Андани из дома Додды Говды были важными участниками спектакля. Выйдя на улицу, Китти встретился с Мутху и Раджей и отправился с ними бродить по деревне. Во второй половине дня участники спектакля собрались в сарае Додды Говды, и постановщик проверил, все ли они знают назубок свои роли.

Раджа, у которого роль была всего из нескольких слов, вскоре освободился и пошел вместе с Китти к нему домой — попросить у тети на вечер расшитое сари для Мадиранны — исполнителя роли Ситы. Пробный спектакль было решено провести на помосте, только что сооруженном для спектакля. Туда уже были доставлены из лавки Шетти сильные лампы с рефлекторами. Всем исполнителям женских ролей сегодня полагалось играть одетыми в сари, хотя пока еще не накрашенными. Поэтому Мадира и послал Раджу к Камаламме за расшитым сари. Китти выпалил тете все о поручении Мадиранны, прежде чем Раджа успел открыть рот.

— Хорошо, Раджа, — сказала Камаламма, — я пришлю сари вечером с Китти.

Раджа пошел обратно. Китти, отправившийся вместе с ним, поинтересовался:

— А тебе, Раджа, не нужно сари?

— Нет, не нужно, Китти. Давай-ка зайдем за Анантой.

И они направились к дому храмового жреца. Савитрамма вот уже много дней не показывалась на улице. Жрец, сидевший на веранде, спросил:

— Вы зачем сюда явились?

— Нам надо повидаться с Анантайей, — ответил Раджа. Китти насмешило, что Раджа, который был старше Ананты, побоялся назвать его в присутствии жреца просто «Анантой». Жрец, похоже, был чем-то рассержен.

— Что вам от него нужно?

— Так, ничего, — пробормотал Раджа.

Услышав голоса, Ананта вышел к ним, и дальше они пошли втроем. Жрец даже не крикнул вдогонку своего обычного предостережения: «Смотри, чтобы неприкасаемые не осквернили тебя!» Он продолжал сидеть с сердитым, мрачным лицом. А у Ананты, кажется, глаза были заплаканы. Раджа начал выпытывать у него, что случилось, и Ананта в конце концов все рассказал: как отец избил Савитри и вышвырнул ее ночью из дому, как мать впустила ее обратно и как ей тоже досталось за это… Китти ничего не мог понять. Раджа продолжал пытливо расспрашивать:

— Скажи, Ананта, а Бхаскара больше не приходит к вам?

— Нет, не приходит.

— Бхаскара сейчас в Хосуре, — вставил Китти. — Я сам его там видел.

Дома тетя торопилась переделать вечерние дела, чтобы все могли пораньше поесть и пойти на пробный спектакль. Быстро расправившись с ужином, Китти забрал сари, которое дала ему тетя, и поспешил к чавади — там уже собралась шумная толпа мальчишек. Все участники спектакля тоже были в сборе; они столпились вокруг одной из газовых ламп, предназначенных для освещения сцены, — Рудра готовился ее зажечь. Китти протиснулся в самый центр. В никелированной поверхности рефлектора, как в зеркале, отражались лица стоящих вокруг. Китти всмотрелся и увидел свое собственное лицо, вытянутое, как лошадиная морда. Ну и ну! Раджа взял у него сари. Когда его развернули, узорчатое золотое шитье ослепительно засверкало в ярком свете лампы. Ни у кого во всей деревне не было такого нарядного сари. И старые, и молодые с изумлением глядели на него.

Пришел постановщик, сел перед фисгармонией и заиграл. На чавади уже было полным-полно людей. Китти позвал Наги, которая сидела вместе с тетей, Кальяни и Говраккой, и усадил ее рядом с собой около фисгармонии. Появился дядя, беседующий о чем-то с Путтачари из Хосура. Пришел Ломпи — он принес свой барабан. Поставив барабан возле фисгармонии, он принялся, настраивая, постукивать по нему молоточком. Потом повернулся к постановщику и объявил:

— Все в порядке, можно начинать.

Собравшиеся захлопали, когда на сцене появился Раджа в роли традиционного распорядителя спектакля. Спев, он поклонился публике и ушел. Китти было жестко сидеть на голом полу; он встал и пересел к тете. Долго смотрел он спектакль, пока не задремал. Наги разбудила его, когда по ходу действия появился Хануман. Китти протер глаза и стал смотреть: Саваланна пел и прыгал по сцене, как обезьяна. Китти рассмеялся. Тетя вполголоса разговаривала с матерью Ананты, сидевшей рядом. Савитрамма не пришла. Мать Ананты была не похожа на Савитрамму: она никого не бранила. Ананта сидел рядом с матерью на отдельной циновке. Если бы его мать не пришла, он сидел бы вместе со всеми, забыв про запрет «оскверняться», соприкасаясь с людьми низших каст.

Китти заснул, не досмотрев представления до конца. Тетя разбудила его и повела, сонного, домой. По дороге Ломпи говорил Камаламме:

— Правда же, авва, зрелище будет хоть куда, когда привезут еще красное стекло для ламп, костюмы и всякое прочее? — Тетя соглашалась. Так они дошли до дому. За дверью скулил щенок, которого Силла принес утром с улицы неприкасаемых. Только они стали засыпать, как Ломпи постучал в дверь и окликнул тетю. Камаламма открыла дверь и увидела на веранде храмового жреца: он плакал и что-то говорил шепотом ее мужу.

Чандреговда велел Силле сходить за Рудранной. Ломпи же он поручил погрузить на повозку все дрова, какие только найдутся на заднем дворе. Увидев Камаламму, жрец и ей сообщил о своем несчастье: его сестра Савитрамма повесилась. Камаламма была потрясена. Савитрамма не пошла на пробное представление. Она осталась дома, сославшись на головную боль. К тому времени, когда все они вернулись домой, Савитрамма остыла. Успокоив кричавшую жену, жрец тотчас же отправился к Чандреговде. Рассказывая, он весь дрожал. Когда Камаламма спросила: «Но почему, почему?» — он не смог солгать и сказал ей правду: «Она была на четвертом месяце…» Люди давно поговаривали, что Бхаскара, который достраивает новый дом Додды Говды, спит с Савитраммой. Но он не верил сплетням… мысли не допускал, что она окажется такой женщиной, Камаламма сказала, что положение можно было бы спасти, сохранив все в тайне.

— А ты спи! — обратилась она к Китти. — Я скоро вернусь. — И ушла. Китти боялся спать один. Когда он попросил тетю взять его с собой, она сказала: — Незачем тебе смотреть на удавленницу. Это очень страшно. — Ее слова еще больше напугали его. Он встал с постели и прибавил огня в лампе.

По поручению Чандреговды Рудра привел с собой Ситарамайю. Ситарамайя долго сидел, горестно подперев голову рукой. В конце концов он тоже пришел к выводу, что лучше всего поступить так, как предложил Чандреговда: сжечь тело еще до рассвета. Если хосурцы, которые и так уже ненавидят Коппалу, и этот предатель Путтасвами отправят анонимный донос в полицейское управление в Коте, неприятностей потом не оберешься. Поэтому лучше уж покончить со всем сегодня же ночью. Рудра позвал еще двоих мужчин. Тем временем Ломпи погрузил дрова. Рудра сам взялся править и осторожно повел повозку в сторону деревенского пруда. Ломпи пошел за повозкой. Силла остался с Китти. Вошла тетя.

— Как же так, Китти, — воскликнула она, — ты до сих пор не спишь? — Она попросила Силлу запереть дверь на засов и лечь спать в доме.

Китти не спалось. Голова шла кругом от мыслей. Почему повесилась Савитрамма? Что значит «на четвертом месяце»?.. И вообще, что происходит в жизни? Зачем люди умирают? Надо бы спросить у тети. Но она, кажется, заснула. Ананта, наверное, сейчас плачет. Снова и снова вспоминались ему умершие: старуха с запавшими глазами — бабушка Наги… Монна, растерзанный леопардом… а теперь вот и Савитрамма. От всех этих мыслей ему стало не по себе. Он весь вспотел. Его передернуло. Он крепко прижался к тете.

11

Китти ликовал. Завтра вечером — спектакль. Сегодня — праздник колесницы и Окали в Хосуре. Он поднялся ни свет ни заря. Хотя зубы стучали от холода, он разделся и пошел мыться: ведь, если придет тетя да примется намывать ему руки и тело, этому конца не будет! Тогда уж он, конечно, опоздает! Торопливо помывшись, он вышел из ванной. Поспешность Китти позабавила Камаламму. Опасаясь, что он может улизнуть из дому не поев, она дала ему наскоро приготовленный завтрак. Мигом проглотив его, он сунул в карман коротких брюк монетку в две аны, которую дала ему тетя, и поспешил к дому Наги. Наги горько плакала. Ее отец сидел, обхватив голову руками, на бревне, отгораживающем стойло в коровнике. В доме до сих пор не было убрано. Скотина все еще оставалась в хлеву. Китти был ужасно разочарован. Наги даже не умыта. Да что же это со всеми случилось? Почему они сидят в скорбных позах? Ведь еще вчера вечером мачеха Наги просила передать ему, чтобы он взял Наги с собой в Хосур на праздник колесницы. Китти вернулся в большую комнату и спросил:

— Наги, тебя, может быть, мачеха не отпускает?

Наги разрыдалась. Китти все это показалось странным. Он обошел весь дом: заглянул в среднюю комнату, на кухню — Кальяни нигде не было. Куда же она ушла в такую рань, не растопив даже очаг на кухне? Наги рыдала и не отвечала на его вопросы.

Китти пошел к отцу Наги. Сингаппаговда не знал, как ответить Китти. Он сидел на прежнем месте, устремив неподвижный взгляд на старую корову, мерно качающую головой. Китти с удивлением смотрел на него: колючий кустарник бороды и усов… черные с проседью волосы, заплетенные в косицу… морщинистый лоб… большие серьги в ушах… Впервые Китти видел его таким ошеломленным. Обычно, заметив Китти, он сплевывал бетелевую жвачку и вступал с ним в разговор. Почему же сегодня он точно окаменел? Китти потянул его за рубаху и повторил свой вопрос:

— А где Кальяни?

Сингаппаговда чувствовал себя глубоко несчастным. Он тяжело вздохнул. «Как могу я сказать ребенку, — думал он, — куда убежала Кальяни, почему и с кем». Наконец, не в силах больше сдерживать себя, он вымолвил, всхлипывая, как женщина:

— Она ушла, Китти… она меня опозорила… я от стыда не смогу показаться в деревне. — Его душили рыдания.

Китти опрометью помчался домой. Он боялся опоздать на праздник колесницы, но, жалея Наги, решил не идти в Хосур без нее. Одним духом выпалил Китти эту новость тете, которая поначалу ничего не поняла. Наконец, когда он сказал ей, что Наги и ее отец плачут, она смутно припомнила слухи, ходившие о Кальяни. И принялась бранить ее последними словами. Китти это удивило. Сколько раз тетя ругала отца Наги, когда Кальяни, избитая и выгнанная им из дому, вся в слезах приходила к ним. Тетя всегда давала ей поесть, прежде чем уложить спать. Китти помнил, что всего несколько дней назад отец Наги отстегал ее кнутом и у нее на бедрах вздулись широкие полосы. Тетя смазала раны маслом, а наутро сама отвела Кальяни домой. Наверное, Кальяни сбежала из-за того, что ей так доставалось.

С поля вернулся дядя и, услышав новость, ушел к Сингаппаговде. Когда Китти, держась за тетино сари, снова пришел в дом отца Наги, дядя был еще там.

— Не беда, что эта шлюха ушла от тебя, — утешал он Сингаппаговду. — Другую жену ты себе всегда найдешь!

Плачущей Наги Чандреговда велел идти к ним. Увидев стоящих позади Китти и Камаламму, он обернулся и сказал:

— Заберите Наги с собой. Пусть она поживет у нас.

Тетя собрала Наги и вновь стала последними словами ругать Кальяни. До Китти постепенно дошло: оказывается, Кальяни сбежала ночью с работником Ханумой. И Наги, и Китти не могли понять, зачем она так поступила. Китти решил, что она, наверное, ушла потому, что отец Наги каждый день ее бил.

На праздник колесницы они не успели. Говракка, жена Додды Говды, Лакшмакка, жена Кадакалы, и несколько других женщин сидели в большой комнате, обсуждая поступок Кальяни. Китти с нетерпением ждал, когда они встанут и отправятся в Хосур смотреть Окали. Наги сидела грустная. Увидев, что Ломпи наконец-то начал готовить повозку, Китти очень обрадовался. Он позвал Наги во двор. Ломпи настелил на голые доски повозки солому и положил сверху циновку. Когда в дом вошел дядя, женщины поднялись. Взяв свой ханде, дядя велел Китти принести медный кувшин. Китти принес кувшин, и дядя обвязал его горлышко шнурком. Женщины, судачившие в большой комнате, одна за другой ушли. Осталась только Говракка.

После того как дядя поел, за еду принялись Китти, тетя, Наги и Говракка. Тут уж Китти наелся до отвала. Даже рыгнул, вставая. Дядя уже ушел к чавади. Наги, вытирая вымытую руку о подол юбки, остановилась позади Китти. Китти не оглядывался, потому что его почему-то брала жалость, когда он смотрел на нее. Вдруг до его слуха донесся рокот барабанов со стороны чавади. Схватив Наги за руку, Китти бегом потащил ее туда.

Перед чавади собралось множество народу. У всех мужчин были в руках ханде. Жрец совершал на чавади пуджу, обряд приношения даров богам. Звенели колокольцы, грохотали барабаны — шум стоял такой, что в нем тонули голоса людей. Жрец дал выпить освященной воды из Ганга всем, кому предстояло участвовать в игре Окали. Каждый простирался ниц перед Ситарамайей и Доддой Говдой, сидевшими под навесом на чавади.

От дома Путтасвами не выставили ни одного игрока. Сам Додда Говда послал передать Путтасвами: «Пришли хотя бы своего брата». Но даже его просьбе Путтасвами не внял. При одном только упоминании этого имени Рудру трясло от бешенства. Ночью было тайно сожжено тело Савитраммы. Однако Путтасвами каким-то образом пронюхал об этом и подбил Шивагангу из Хосура послать анонимное заявление в полицию Коте с просьбой провести расследование.

Под бой барабанов и пение рожков мужчины Коппалу, которым предстояло принять участие в игре, отправились в Хосур, Китти и Наги побежали домой. Ломпи уже запряг в повозку волов. Тетя и Говракка взобрались на повозку. Китти тоже одним махом влез наверх. Говракка подняла в повозку Наги. Волы тронулись, и повозка покатила по улице к пруду. Все участники Окали совершили пуджу также и в заброшенном храме Ханумана. Ломпи стегнул волов, и они рванулись вскачь.

— Тише, тише, Ломпи, — сказала тетя. Китти стал горячо возражать. По другой стороне пруда катила, как он заметил, повозка Свамиговды, и ему хотелось, чтобы Ломпи пустился наперегонки и обогнал его.

Мало-помалу становилось теплее. Когда дорога пошла по насыпи у края пруда, пришлось ехать тише из-за потока людей, которые двигались в Хосур со всех концов Коппалу. Невозможно было объехать эту толпу: справа был полный до краев пруд, слева — ряд деревьев с облетевшей листвой, лишь на немногих из них виднелись кое-где молодые побеги. Китти стоял, опираясь на край повозки. У дальнего конца пруда тетя, попросив Ломпи остановить повозку, подсадила к ним жену и детей Донне Беттаны, которые шли пешком.

Жена Беттаны с детьми сошла напротив лавки Шетти в Хосуре. Ломпи подстегнул волов, рассчитывая подъехать поближе к хосурскому чавади. Но когда они поравнялись с домом Басакки, та вышла им навстречу, заставила остановиться и распрячь волов. Тетю, Говракку, Китти и Наги она позвала к себе в дом. На веранде сидели люди, с которыми они не были знакомы. Китти с удивлением посмотрел на тетю. Она говорила с Басаккой веселым, оживленным голосом. Он-то думал, что тетя не переносит Басакку, поэтому и не велит ему заходить к ней. Видя, что тетя дружелюбно беседует с Басаккой, Китти решил попросить потому нее разъяснений.

На Басакке было новое сари. В отличие от тети она не украшала свой лоб пятнышком и не носила браслетов на руках. Когда бы Китти ни приходил к ней, он заставал у нее дома только курносого мальчика. Кожа у Басакки была темнее, чем у Камаламмы, а талия — более округлой, и Китти нравилось, что говорила она всегда так весело, словно щебетала. Она часто зазывала его к себе и чем-нибудь угощала. Если Китти спрашивал у тети: «Басакка нам родственница?» — она отвечала: «Басакка тебе тоже тетя». Но когда тетя говорила с кем-нибудь из взрослых, она принималась бранить Басакку: «Она приворожила моего мужа». Китти стал звать Басакку «атте». Однажды он зашел в лавку Шетти купить себе сластей, и Шетти стал подшучивать над ним: «Как? Разве твоя Басатте ничего тебе не дала?» Все, кто был в лавке, рассмеялись. Не понимая, почему они смеются, Китти спросил у Ломпи, зачем его дядя ходит в дом Басакки. Ломпи лишь сказал в ответ: «Ты еще маленький. Нечего тебе совать нос в такие дела». Китти его слова ужасно рассердили.

Басакка внесла четыре тарелки, полных всевозможными лакомствами. Лицо у Китти осветилось радостью. Его тетя сказала:

— Мы только что поели. Зачем все это?

Басакка настойчиво угощала:

— Здесь совсем немножко. Подкрепитесь. Китти, почему ты не ходил в школу последние три дня?

У Китти даже кусок застрял в горле. Он выругался про себя: неужели этим взрослым не о чем говорить, кроме как о школе? В большой комнате у Басакки висели часы, точь-в-точь такие, как в школе. Китти часто мечтал, как он заводил бы подобные часы, если бы они появились у них в доме. Часы пробили один раз.

Громко забили барабаны, затрубили рожки — казалось, вся деревня вздрогнула от этих звуков, долетевших со стороны чавади. Тетя и Говракка как ни в чем не бывало продолжали болтать с Басаккой, словно вовсе и не собирались уходить. Китти был возмущен. Он потихоньку выскользнул вместе с Наги на улицу. Ломпи, привязав волов, куда-то ушел. Китти сунул руку в карман. Пальцы нащупали монетку, которую утром дала ему тетя. За все это время он ни разу о ней не вспомнил. Китти, не мешкая, отправился вместе с Наги в сторону чавади. Наги, все еще скучная, почти не разговаривала. Ее отец не пошел на Окали. Он поел у них в доме и лег спать. В мыслях Наги оставалась дома, с отцом.

Когда они подошли к чавади, вокруг просторного огороженного двора толпилось видимо-невидимо народу. Тут же, как на базаре, шла бойкая торговля с лотков. Лоточники под пестрыми зонтами, расположившись в длинный ряд подле чавади, продавали леденцы, разноцветные шарики для игры и всякую всячину. В двух местах торговали содовой и фруктовым соком. Пруд для Окали, вырытый посредине чавади, был полон до краев. Как говорили, другого такого пруда, оборудованного ступеньками со всех четырех сторон, не было больше нигде. Потребовался целый день, чтобы наполнить его: в пруд вылили сто двадцать бочек воды. С храмовой колесницы еще не сняли цветной балдахин, порвавшийся утром. Ее громадные колеса были закреплены камнями. По другую сторону колесницы мужчин Хосура — участников предстоящей игры — поили освященной водой из Ганга. Пока что они не раздевались. Грохот барабанов и звуки рожков смолкли. Палило солнце.

К моменту, когда к храму подошли тетя с Басаккой, мужчины Коппалу уже полностью приготовились к игре. Игроки Хосура, столпившиеся по другую сторону колесницы, с нетерпением дожидались завершения пуджи. Китти устроился вместе с тетей на большом камне у храмовой кухни, где была хоть какая-то тень. Жрец хосурского храма Басавы зазвонил в колокольцы и разложил принадлежности для богослужения на ступеньках пруда Окали. Затем он обошел пруд кругом и приступил к совершению пуджи. А Девайя из Говалли и шанбхог начали запускать в огороженный двор участников Окали — по равному количеству от каждой из деревень. В конце концов человек семь-восемь игроков Хосура оказались лишними. Их попросили отойти в сторону. Две группы участников игры встали в разных концах большого огороженного двора. Чандреговда в ожидании конца богослужения шепотом давал последние наставления мужчинам Коппалу. Шиваганга и Ченнура посвящали хосурцев в хитрости игры. На веранде храма восседали все важные лица Хосура, Коппалу и Говалли. Вокруг, куда ни глянь, было море человеческих голов. Многие взобрались на крыши соседних домов, на деревья. Взоры собравшихся были прикованы к заполненному водой пруду посередине двора. Китти во все глаза смотрел на дядю. Тот уже снял с себя одежду и остался водной набедренной повязке. В правой руке он держал ханде, в левой — медный кувшин для воды. Китти любовался его могучими мускулами. Ханде в руке Дяди сверкал на солнце. Видя, что все вокруг глядят на его дядю, Китти исполнился тайной гордости.

Зной, пекло. По лицам людей, стоящих вокруг, катится пот. Перед самым началом Окали Ираппа из Хосура, Додда Говда, Ситарамайя из Говалли и еще двое старейшин спустились с веранды и обратились к участникам игры с коротким напутственным словом. Жрец, завершая пуджу, воскурил благовония. Рудра втолковывал своим товарищам, чтобы они не жалели Шивагангу, Ченнуру, Нилаканту и прочих, всыпали бы им покрепче.

Хосурцы были обескуражены одним уже только тем, что Чандреговда решил сам принять участие в Окали. Многие в Хосуре поговаривали: «У него поразительно мощный ханде. От отца ему достался. Бьет без промаха». Как только закончилась пуджа, двор чавади вдруг огласился ревом сотен глоток. Все участники Окали одновременно бросились к пруду наполнять водой кувшины. Грохотали барабаны, надрывались рожки. Немилосердно жгло солнце.

Замелькали обнаженные торсы. Мужчины, согнувшись, принялись метать друг в друга струи воды из своих ханде. Неловкий игрок, подставивший спину противнику, получал звучный, как выстрел, удар. А когда он с воплем подпрыгивал, в него попадало еще несколько струй; одни хлестали сильно, другие послабей. И хотя в обеих командах игроков было поровну, мужчины Коппалу, похоже, начали одолевать. Рудра подмигнул своим дружкам: мол, пора задать жару Шиваганге, Ченнуре и всей их шайке.

Зрители громко подбадривали играющих: «Врежь ему!..», «Сбей его с ног!..», «Ожги его промеж лопаток!» Вскоре земля во дворе намокла, ноги играющих месили жидкую грязь. Воды в пруду заметно убыло, но оставалось еще достаточно. Китти, охваченный возбуждением, вскочил. Все взгляды устремлялись туда, откуда доносились самые звонкие удары. Чандреговда яростно атаковал хосурских игроков: он кричал, прыгал, разил как одержимый. Оголенные тела играющих, исхлестанные упругими струями, покраснели. Чама, игрок с улицы неприкасаемых в Коппалу, разил противников с такой же яростной мощью, как и Чандреговда. Вот он хлестнул струей из своего ханде хосурца, который целился в одного из игроков Коппалу, хосурец потерял равновесие и шлепнулся в грязь.

Пруд уже был наполовину вычерпан. Дело явно шло к полному поражению Хосура. Все реже и реже отваживались хосурские игроки вставать в полный рост — они низко приседали к земле, пытаясь выиграть время и передохнуть. Зрители начали возмущенно кричать и свистеть. Китти прыгал от радости. Раззадоренные хосурцы перестали отсиживаться и разом повскакали на ноги. Тех немногих, кто, не выдержав града секущих ударов, жались к загородке, вытолкнули на середину. Шиваганга и Ченнура, видя, что их команда проигрывает, бились с удвоенной яростью. Войдя в раж, игроки обеих сторон вновь принялись хлестать друг друга водой, словно сцепившиеся в смертельной схватке ракшасы. Китти смотрел, широко раскрыв глаза. Его трясло как в лихорадке. К этому моменту у нескольких игроков, пораненных острыми краями ханде, текла по телу кровь.

На глазах у всех Ченнура умышленно полоснул металлическим ободком своего ханде левую руку Чандреговды. Из рассеченной руки хлынула кровь, пальцы выпустили кувшин. Ранив Чандреговду, Ченнура попытался улизнуть со двора Окали. Рудра догнал его и, отшвырнув обратно, принялся молотить своим ханде. Вскоре игра превратилась в потасовку: игроки начали бить друг друга своими ханде.

Китти и тетя, отчаянно крича, бросились было во двор, но стоявшие впереди не пропустили их. Вожди деревень тоже устремились с веранды во двор, чтобы разнять дерущихся. Ченнура упал, и в свалке люди топтали его ногами. Когда его подняли и отнесли на веранду храма, он был без сознания. Никто его не жалел — наоборот, все ругали его как виновника того, что случилось. Каждого участника игры крепко держали теперь по три-четыре человека из числа зрителей. Руки и торсы у игроков были в крови. Китти почудилось, будто он и впрямь попал в жуткий мир ракшасов.

Несколько односельчан оттащили дядю к храмовой колеснице. Он яростно ревел, не обращая внимания на рану, из которой текла кровь. Дядя тоже казался сейчас Китти огромным ракшасом. Китти стало страшно. Долго еще не стихал шум на чавади. Жители Коппалу и Говалли, пришедшие посмотреть Окали, со всех сторон окружили игроков команды Коппалу и чуть ли не силой повели их домой. Рудра принес большое полотенце, туго обвязал дяде руку и отвел его к повозке, оставленной перед домом Басакки. Наги, тетя, Говракка, а за ними и Китти залезли в повозку. Все деревенские вожди, отложив обсуждение сегодняшних событий, отправились вместе с игроками по домам. День клонился к вечеру. Кровь из раны на руке Чандреговды просочилась даже через толстое мохнатое полотенце. У Китти было тоскливо на сердце. Он заглянул дяде в лицо. Глаза у дяди были сухие, лицо словно окаменело. Когда повозка выехала с хосурского проселка на шоссе между Коте и Майсуром, дядя спросил у Рудры, который шел за повозкой:

— Где мой ханде? — Никто не заметил, в чьи руки он попал в свалке. Дядя выругался: — Вот мерзавцы! Интересно, кто же это украл мой ханде?

Камаламму пропажа ханде почти обрадовала. При виде его она всегда испытывала смутное опасение, что-то вроде дурного предчувствия. Еще за несколько дней до Окали, начищая ханде во дворе дома, она вспоминала — и хотела бы не вспоминать, да ничего не могла с собой поделать — многочисленные кровавые истории, связанные с этим ханде. Даже у Китти постоянно всплывали в памяти истории, рассказанные тетей.

Чандреговда лег на койку в большой комнате и накрылся одеялом. Камаламма растолкла снадобье, которое Рудра принес от Путтанайи, и положила на рану припарку. Дядя задремал. Все работники с подавленным видом стояли возле коровника. Проснувшись, Чандреговда окликнул их:

— Эй, принимайтесь-ка за работу! Что такого случилось со мной, чтобы вы стояли тут с кислыми лицами?!

Китти был поражен. Неужели дядя, у которого глубоко рассечена рука, не чувствует никакой боли? А если ему больно, то как ухитряется он не плакать? Вместе с Наги Китти вышел на веранду. Отец Наги, не ходивший в Хосур на Окали, поспешил к Чандреговде, как только услыхал о его ранении. Теперь он сидел и слушал рассказ Чандреговды о событиях дня.

В сумерках пришел постановщик спектакля. Китти очень хотелось послушать, что скажет постановщику дядя. Дядя настаивал, чтобы спектакль сыграли во что бы то ни стало. Кого-то уже послали в Мандью за костюмами. Сообщив, что фургон с костюмами приедет часов в десять утра, постановщик ушел. Камаламма принесла мужу поесть в постель. Дядя теперь разговаривал с тетей, и Китти пришел в восторг. До чего же было бы замечательно, если бы дядя всегда мог оставаться дома, как сегодня. Но тут ему вспомнилось, как похож иногда дядя на свирепого ракшаса, и его радость угасла. Наги с отцом поели у них и ушли на ночь к себе домой.

В доме готовились ко сну, когда вдруг явился курносый мальчишка из дома Басакки и стал о чем-то рассказывать Чандреговде. Китти сел в постели и прислушался: Шиваганга, Путтасвами и их дружки, рассказывал мальчик, отвезли Ченнуру в Коте и, не послушавшись старейшин своей деревни, подали жалобу в полицию… Мальчик поспешил обратно. Дядя не сказал ни слова. Он велел убавить огонь в лампе и лег, натянув на себя одеяло.

12

Наутро Чандреговда, несмотря на боль в руке, отправился лично руководить работами по окончательному оборудованию сцены. Все участники деятельно готовились к спектаклю, стряхнув с себя усталость вчерашнего дня. Китти, наигрывая на дудочке из листа кокосовой пальмы, наблюдал вместе с Мутху за последними приготовлениями.

Было около десяти часов утра.

Вот-вот должен был прибыть из Мандьи фургон с костюмами. Пришел автобус из Коте. Через несколько минут к чавади подошли пятеро полицейских. Люди опешили. Китти вытаращил глаза. Эти полицейские были совсем не такие, как те, которых он иногда видел на базаре. Эти — все усатые, с длинными палками в руках… Что же они станут делать? Китти перепугался. Работа прекратилась, все затаили дыхание и переговаривались шепотом. Полицейские велели Чандреговде и Рудре немедленно собираться в Коте и предъявили ордер на арест. Чандреговда остался совершенно спокоен. Он говорил неторопливо, взвешивая каждое слово. Подойдя к помосту у священного дерева, он сел и послал за Ситарамайей.

Вскоре у чавади собралась толпа. Приближалось время, когда должен был прийти автобус Майсур — Коте.

— Пойдемте, — настаивали полицейские. — Мы должны ехать этим рейсом. — Они принялись торопить Чандреговду с Рудрой. Чандреговда отправился домой — вместе с ним пошли и двое полицейских. Китти стоял неподалеку от Рудры. Трое других полицейских сказали Рудре:

— Ну, идем. — Рудранна побледнел и молча пошел с ними. Вокруг собралось уже полдеревни.

Когда Китти прибежал домой, полицейские сидели у дверей. Отправляясь в Коте, дядя не проронил ни слова. Глаза тети наполнились слезами. До прихода автобуса осталось совсем мало времени, а Ситарамайи все не было. Полицейские встали. Дядя надел свои джирки, сказал: «Пошли». Тетя, прислонясь к столбу веранды, смотрела, как он уходит. Китти, глотая слезы, побежал следом. Он не понимал, почему полицейские уводят дядю. Когда они подошли к чавади, там столпилась уже вся деревня. У людей, в особенности у тех, кому предстояло играть в спектакле, были вытянутые, огорченные лица.

Подъехал фургон с костюмами.

Взгляды всех присутствующих обратились в ту сторону. Подозвав постановщика, Чандреговда сказал:

— Готовьтесь к представлению. Ну и что же, что меня не будет? Сыграете спектакль без меня.

— Как же это можно без вас, господин? Если вас не будет, то ради кого тогда играть спектакль? Да и какой бы это был спектакль без Рудры — Раваны?

Когда люди поняли, что спектакль не состоится, все начали на чем свет стоит ругать хосурцев и их праздник Окали. По указанию Чандреговды постановщик расплатился с людьми, которые привезли костюмы. Фургон развернулся и покатил обратно. Полицейские повели Рудру и Чандреговду к шоссе. У людей, собравшихся вокруг чавади, выступили на глазах слезы.

Китти, всхлипывая, побрел домой.

Палящая послеполуденная жара. Дома жизнь замерла: тихо и пусто, как на дне высохшего заброшенного колодца. Китти вздрогнул, испугавшись звука собственных шагов. Тетя неподвижно сидела в большой комнате, прислонясь спиной к столбу. Китти сел рядом. Как заговорить с ней? Она точно окаменела. Лишь одна за другой катятся слезинки по ее щекам. У Китти не хватило духа вытереть ей слезы и попросить больше не плакать. Он встал и подошел к Наги, позвал ее. Она даже не пошевелилась. Ужасно хотелось есть. Он долго стоял, облокотись о спинку кровати. Все по-прежнему сидели словно в каком-то оцепенении. Китти больше не мог этого вынести. Он вышел на улицу, растерянно посмотрел по сторонам. Что делать? Куда пойти?

Он направился к чавади.

У сцены, приготовленной для спектакля, не осталось ни души. Дом Наги заперт. Китти постоял, поглядел на сцену. Еще не стерлись следы шин, оставленные фургоном. Китти посмотрел в ту сторону, куда он уехал… Куда уехали позже его дядя, Рудранна и полицейские. Слезы затуманили ему глаза. Солнце пекло все жарче, но Китти не замечал этого. Он зашел в дом Додды Говды. И тут было то же самое: никто не заговорил с ним… все сидели в таком же горестном оцепенении, как его тетя. Раньше, когда бы он ни пришел сюда, его уговаривали: «Поешь, Китти». Его ни разу не отпустили из этого дома, не угостив чем-нибудь. А сегодня никто с ним даже не заговорил.

Китти вышел, прошел мимо чавади и отправился к пруду за деревней.

Нигде ни проблеска надежды чем-нибудь утешиться. Вся деревня словно уснула, сморенная жарой. Китти шел и шел, пока не добрался до пруда. Сел на берегу, стал смотреть на воду. Вода как будто застыла: неподвижная, ровная гладь без единой морщинки. И тишина, ужасная тишина.

Китти уселся на ступеньке лестницы, спускающейся к воде. Долго-долго вглядывался в перевернутое отражение окаймляющих пруд деревьев… Потом медленно поднялся на ноги, пошел вдоль берега, схватил с земли камень. И вдруг что есть силы запустил им в воду. Подобрал еще несколько камней и принялся как безумный швырять их в пруд. У него уже заболели руки, а он продолжал бросать камни в пруд, разбивая зеркало воды на тысячи осколков.

Кто-то коснулся его плеча. Китти оглянулся — сзади стояла Бхоги, их работница.

— Ну зачем ты, Киттаппа? — проговорила она и, разжав его ладонь, высыпала камни на землю. У Китти полились из глаз слезы: когда с тобой столько времени никто не разговаривает, это еще больнее, чем стоять на колючках. Возвращаясь домой, он не отводил взгляда от лица Бхоги. На веранде он застал Ситарамайю, который что-то говорил тете. Китти уселся рядом с ней.

— Я поеду в Коте трехчасовым автобусом и освобожу их под залог. Не тревожься, Камаламма.

Сказав это, Ситарамайя торопливо ушел. Снова воцарилось молчание… Китти хотелось есть… хотелось спать… нахлынули неприятные воспоминания.

13

Наступили сумерки. С пастбищ возвращался скот. В конце улицы поднялось облако красноватой пыли. Обычно в этот час тетя становилась в дверях и беспокойно вглядывалась в даль, стараясь высмотреть своих дойных коровушек. Сегодня она не вышла их встречать. Страх, таившийся в глубине сознания Китти, нарастал… Что сделают с дядей полицейские?.. Китти вспоминались рассказы о жестоких наказаниях, которым подвергают людей в полиции. А вдруг Ситарамайя не привезет сегодня дядю домой?

Вышла тетя, неся блюдо с подношениями богам. Следом за ней — с блюдечком, наполненным маслом, — вышла Наги. Китти догадался, что они идут в храм, и отправился вместе с ними. Пока они с трудом пробирались через бредущие домой стада, чтобы выйти к повороту на тропинку, что ведет к храму, он успел порядком устать. Тропинка змеей вилась через поле. Почти все деревья по ее сторонам были голые, лишь кое-где виднелись молодые побеги. Когда они спустились с холма неподалеку от храма и шли через рощу и заросли кустарника, начало темнеть. Деревья и кусты протягивали к небу голые ветви. Ни звука вокруг — лишь хлопали крыльями птицы, перелетая с места на место. Китти почудилось, будто что-то проползло по земле, шурша опавшими листьями. Ему стало страшно. Он искоса взглянул на тетю. Она шла молча, покрыв голову сари. Казалось, она ничего не замечает вокруг.

И только когда он мыл ноги в пруду перед храмом, она предупредила его: «Осторожно, Китти, не поскользнись». Внутри храма было бы уже совсем темно, если бы сквозь трещины в каменных стенах не пробивался снаружи скудный свет. Тетя чиркнула спичкой и зажгла светильник перед изображением божества. Храм осветился. Над головой заметались летучие мыши. Китти, стоявший поодаль, задрожал и вплотную придвинулся к тете. Наги осталась на прежнем месте, как будто ей не было боязно. Снаружи, на высоких деревьях возле храма, хлопали крыльями и странно вскрикивали птицы. Китти вспомнил рассказ про птицу, окликающую людей. Он оглянулся и увидел, что снаружи стемнело. Тетя долго стояла с закрытыми глазами. Огонек светильника рассеивал сгущающийся мрак. Наги тоже стояла закрыв глаза. В уголках ее век поблескивали слезы. Китти стало не по себе, голова наполнилась тяжестью.

Он потянул тетю за край сари. Взяв тарелку для даров, она сказала: «Пошли». Китти боялся идти впереди. Он подошел к выходу из храма. Тетя двинулась вслед, но, сделав несколько шагов, остановилась, снова обернулась к алтарю, постояла так несколько мгновений и только потом вышла. Под кронами деревьев у храма было совершенно темно. Что-то с шумом пробежало по шуршащим сухим листьям. У Китти широко раскрылись глаза от ужаса: по вечерам, говорят, выходят охотиться леопарды. Он крепко ухватился за тетино сари.

Когда они шли через рощу, на них внезапно набросились трое или четверо мужчин. Китти поперхнулся и даже не вскрикнул. Наги закричала. Один из них зажал ей рот. Другой придавил ладонью рот Китти и, легко подняв, отнес его к дереву манго. Как ни отбивалась тетя, ей зажали рот и потащили под дерево… Перед глазами Китти поплыли кровавые круги.

Китти был убежден, что это ракшасы.

Они повалили тетю на кучу сухих листьев.

14

Поздний полуночный час. Вдруг дверь распахнулась, и с воплем «Камали!» в комнату ворвался дядя. Все, кто был здесь, плакали. Рудра и Ситарамайя, вошедшие вслед за дядей, безмолвно замерли на месте. Китти ползком придвинулся к тете. Она по-прежнему лежала с закрытыми глазами и стонала. Дядя, которого Китти никогда не видел в слезах, зарыдал. От потрясений Китти даже не мог больше плакать. Он молча смотрел то на дядю, то на тетю.

Дядя сидел, содрогаясь от рыданий. Но вот он вскочил и стал озираться по сторонам. Шагнув к стене, вытащил из-за балки большой топор. Китти, как загипнотизированный, смотрел на него. Топор был такой тяжелый, что Китти едва смог бы поднять его обеими руками. Китти стало страшно: лицо дяди покраснело, глаза яростно сверкали, рука с топором дрожала. Тяжко и широко ступая — весь дом содрогался от его шагов, — дядя устремился к выходу. Китти вспомнился Мари-хабба[14]…

Под оглушительный треск барабанов и неистовое пение рожков дядя двумя руками поднял этот топор и с хрястом опустил его на шею барана, обреченного на заклание, кровь струей ударила из обезглавленной туши… Китти вскрикнул.

— Что, Китти, что? — спросила Говракка, взяв его к себе на колени. Он плотно сжал веки. Отец Наги, подумав, что он напугался, подошел ближе и стал звать:

— Китти, Китти!

У Китти не открывались глаза… Он лишился чувств. Говракка положила ему на лоб мокрую тряпку и пристроила его поудобней у себя на коленях.

Глухая ночь.

Вернулся дядя. Китти неотрывно смотрел на него. Плакавшие заголосили еще громче. Дядя вошел и остановился во внутреннем дворике. Он больше не кричал, не метался. Китти уставился на топор в дядиных руках. Топор поблескивал в свете фонаря, мокрый от крови. Китти увидел, как топор выскользнул из дядиных рук и со звоном упал на каменные плиты. Этот звон наполнил весь дом и долго еще стоял у Китти в ушах.

Стремительной чередой покатились перед мысленным взором Китти события и впечатления минувших дней…

Как умерла бабушка Наги, когда у нее прорвался нарыв и из него потек гной… как бормотал заклинания колдун в ночь накануне Дипавали позади заброшенного храма… как разворотило челюсть корове Гаури… как полицейские увели дядю… как убежала Кальяни с неприкасаемым Ханумой… как дядя в кровь исхлестал Кенчу… как леопард сожрал под деревом Монну… как пылали скирды хлеба… как кличет людей птица в лесу… как лилась кровь на празднике Окали в Хосуре… как выскочили из чащи демоны… кровь на тетиных бедрах…

Все тело Китти била крупная дрожь.

Тетя вдруг застонала, приподнялась и, упав навзничь, смолкла… Дом огласили громкие причитания.

Вот уже и утро настало, а мир страшных видений, завладевший воображением Китти, не выпускал его из своих цепких объятий. Он по-прежнему дрожал всем телом. Родная деревня, о которой он не вспоминал все это время, показалась ему теперь такой желанной. Мать, бабушка, Суши — все они ожили в его памяти. Желая как можно скорей, сию же минуту, вырваться из этого страшного жестокого мира, Китти сел и в нетерпеливом ожидании устремил взгляд на дорогу — туда, откуда должны прийти его родные.

Вьянкатеш Мадгулькар

ОГНЕННЫЕ ВИХРИ

Vyankatesh Madgulkar

The Winds of Fire

© Vyankatesh Madgulkar, 1974

Перевод с английского В. Воронина

Редактор И. Клычкова

30 января 1948

ДЕЛИ. Сегодня в десять минут шестого Ганди прибыл к месту совершения вечерних молитв. Опираясь на плечи своих внучек Абхабен и Ману, он медленно прошел сквозь толпу людей, пришедших совершить вечернюю молитву. Отвечая на приветствия собравшихся, он отпустил внучек и сложил ладони лодочкой. В этот момент некий Натхурам Винаяк Годсе, протиснувшись через толпу, остановился прямо против Ганди и трижды выстрелил в него в упор. Вымолвив «О Рама!», Ганди упал.

ПУНА

Это сообщение пришло уже вечером тридцатого. Стали известны все подробности.

Наутро вспыхнули беспорядки. По городу метались толпы людей. Каждого, на ком был тюрбан или шапочка, заставляли обнажить голову.

Кое-где в стекла домов полетели камни. Бесчинствующие толпы разграбили несколько магазинов, спалили несколько ресторанов. Подожгли редакцию газеты. В трех районах города полиция открыла огонь, пытаясь пресечь беспорядки.

В городе ввели на тридцать шесть часов военное положение.

Улицы Пуны опустели, стали похожи на высохшее русло реки. Магазины закрылись. Всякое движение замерло. Шумный город, круглые сутки гомонящий на разные голоса, вдруг умолк, онемел.

Лишь изредка нарушит тишину одинокий армейский грузовик, чиркнув колесами по черному асфальту, словно грифелем по аспидной доске. Бродячие псы с озадаченным видом перебегают обезлюдевшие улицы или подолгу стоят у стен, тупо уставясь в пустую уличную перспективу.

Налаженная повседневная жизнь горожан вдруг остановилась. Взрослые не могут пойти на работу, дети — в школу. Не слышны зазывные крики молочника, заперта лавка бакалейщика. Не работают мельницы, пекарни. Все пришло в полное расстройство.

Крыши домов залил золотистый свет предвечернего солнца. Повеял свежий ветерок, но улицы по-прежнему пусты, по-прежнему безлюдны парки. Закрыты рестораны. Даже воробьи — их столько всегда по вечерам — и те куда-то попрятались. Не видно и голубей под мостом. Рынки являют собой печальное зрелище. Лавки заперты. Одни лишь уличные фонари на высоких столбах кажутся бодрствующими. Этот день тянется бесконечно, словно в больном забытьи.

Под вечер я задремал. Проснулся в половине шестого. Подтянул одеяло к подбородку и продолжал лежать. За два последних дня я почти ничего не ел, да и есть не хотелось.

Обычно в этот час школьники и студенты, живущие здесь в общежитии, поднимали невообразимый шум. С верхнего этажа доносился громкий топот, слышались обрывки популярных песен, исполняемые самыми немелодичными голосами, свист, кто-то кого-то громко звал, коверкая имя до неузнаваемости. Гудели примусы, звякали металлические ведерки о водопроводный кран. Но сегодня царит гробовая тишина.

Мне не хочется есть, не хочется выходить из комнаты. Прохладно. Я, похоже, продрог до костей. Нет никакого желания вылезать из-под одеяла. Может, я заболел? Ощупываю свой лоб, грудь. Жара как будто нет, и голова не болит. Только язык обложило.

В комнате темнеет. Все громче зудят комары. Днем на другой койке прикорнул и Ешванта. Потом он куда-то ушел, закрыв за собой дверь. Я слышал это сквозь сон. Куда он отправился? Возможно, на службу. Открыты ли сегодня учреждения? Впрочем, Ешванта работает тут же, в соседнем здании. Но какая может быть работа при нынешних обстоятельствах?

Смеркается, густеют вечерние тени. Душу давит смутная тоска; в самом воздухе разлита гнетущая грусть. Какой день сегодня, какое число? Второе или третье февраля? Сколько же я проспал? Надо вставать. Зажги свет. Подойди к раковине и умойся. Промой глаза холодной водой. Ну-ка, вставай!

Но я по-прежнему лежу в постели. Я не сплю, однако веки сами собой опускаются, и я начинаю куда-то проваливаться, все глубже и глубже. С усилием снова раздираю глаза — они слипаются. Да что же это со мной такое?

С головой укрываюсь одеялом и сворачиваюсь калачиком.

Я не слышал, как отворилась дверь. Почувствовал только, что в комнате вдруг стало светло. Хотя спал я на животе, с головой накрывшись одеялом, но все равно понял: в комнате включили свет. Ешванта вернулся?

— Как?! Ты все еще спишь? Вставай! — воскликнул Ешванта, расталкивая меня. Я отбросил одеяло и повернулся на спину. Резкий свет ударил в глаза. Ешванта прикоснулся ладонью к моей шее и спросил:

— Нет ли у тебя температуры, а?

— Вроде бы нет, только вставать не хочется.

— Пойдем, поешь чего-нибудь, а потом спи себе на здоровье. Я обо всем договорился. Мой начальник приглашает нас с тобой на ужин…

— Не хочу я ужинать.

— Ты должен поесть. Уже половина девятого. Наверное, нас там заждались. — Навязчивость Ешванты раздражала. Дался ему этот ужин! Неужели человек с голоду умрет, если не поужинает раз-другой?

— Иди один. Я не пойду.

— Почему?

Ну что ему растолкуешь?!

— Мне неудобно туда идти. Я не знаком с твоим начальником. С чего бы ему приглашать меня на ужин? Должно быть, это ты его об этом попросил.

— Чего же тут неудобного? Нам с тобой надо поесть, а он как-никак живет у себя дома. Что ему стоит накормить ужином двух гостей? Это же не прием какой-то. Разве мы знакомы с подавальщицами в столовой? Он не хочет, чтобы мы голодали, вот и позвал поужинать. Как можно отказываться?! Пошли.

Ешванта чуть ли не силой вытащил меня из постели. Я неохотно последовал за ним. Его настырная забота о моем благополучии вызывала у меня глухую досаду.

Контора, где служил Ешванта, помещалась тут же, на обнесенной стеной территории общежития для учащихся. Начальник Ешванты занимал с семьей три комнаты, примыкающие к конторе.

Когда мы появились на пороге его жилища, начальник, сидевший без рубашки на матерчатом коврике, приветствовал нас словами: «Заходите, заходите. Садитесь».

Я уселся на коврик, Ешванта остался стоять.

— Он не хотел идти. Стесняюсь, говорит, ведь я с ним не знаком.

— Чего же тут стесняться? — изображая радушие, воскликнул начальник. — Как-никак мы земляки, из одного княжества. И вашего отца я прекрасно знаю! Он недавно ушел со службы? Где он теперь живет? В деревне?

— Да.

— Понятно. Землица-то у него есть?

— Немного.

— Вот и хорошо. Что же ты стоишь, Ешванта? Садись, садись, пожалуйста. — Затем, повернувшись ко мне: — Ведь вы работаете здесь в редакции газеты, да?

Не люблю, когда мне задают этот вопрос. Но меня вечно спрашивают, работаю ли я в газете.

— Нет. Просто пишу всякую всячину для журналов и еженедельников.

— Ах, вот как. Наверно, хорошо зарабатываете. Теперь многие читают журналы. Даже мои домашние пристрастились к чтению. — Повернувшись, начальник громко спросил: — Ну как, готово?

Из полутемной кухни, освещаемой одной слабой электрической лампочкой, пахло дымом и гороховой похлебкой. Женский голос откликнулся:

— Да, да, подносы и тарелки достаем!

Ешванта торопливо вскочил и отправился на кухню помогать.

Положение его было здесь довольно деликатным. Дело в том, что общежитие, соседние строения и магазин, выходящий на улицу, — все это являлось собственностью раджи нашего княжества. Начальник Ешванты был управляющим этой собственностью. Ешванта работал у него клерком.

Ешванта поспешил на кухню помочь: расставить на подносах тарелки, соусы и приправы, наполнить водой чаши.

Начальник, высокий тощий мужчина, сидел, поджав колени к подбородку и потирая во время разговора подошвы ног длинными костлявыми пальцами.

— Утром на всякий случай спрашиваю его: «Как ты устраиваешься с едой?» А он говорит: «Трудно с едой. Все столовые и рестораны закрыты. Да и выйти-то никуда нельзя. А в комнате даже примуса нет». Тогда я говорю: «Приходи вечером к нам». Надо ведь помогать друг другу в трудные времена, правда? — Я хмыкнул в ответ и уставился в потолок. Хозяин дома продолжал: — Вот тут он и говорит: мол, с ним живет его друг. «Кто он такой?» — спрашиваю. Он отвечает: «Шанкар, родственник того-то и того-то». Тогда говорю ему: «Пускай и он приходит. Он, кажется, брахман?» Ведь это верно?

— Да, верно, — подтвердил я, выдавив вежливую улыбку. Не имея понятия, о чем начнет говорить этот человек дальше, я отвел взгляд в сторону.

Несколько минут длилось натянутое молчание. Наконец в дверях появился Ешванта.

— Идемте, — позвал он.

Еду подавала дочь начальника, девушка на выданье. Жена начальника сама пекла пресные лепешки. Я сидел, опустив голову, и нехотя ел.

Ловко раскатывая тесто скалкой, хозяйка настойчиво угощала нас:

— Ешьте, не стесняйтесь. Кушайте больше. Питаетесь каждый день в этих столовых да ресторанах, вот и потеряли аппетит.

— И не говорите! — тотчас же подхватил Ешванта. — Там даже запах у еды и тот противный. — Повернувшись к дочери начальника, которая стояла поодаль у стены, он добавил: — Пожалуйста, положите мне еще тушеных овощей. Необыкновенно вкусно!

Мне наскучил этот ужин, надоела эта беседа. Вежливость дочки начальника, назойливые уговоры его жены покушать еще, навязчивое сочувствие хозяина дома, подобострастие Ешванты — все это становилось совершенно невыносимым.

Мы вернулись к себе. На кровати сидел с сигаретой в зубах Гопу, сын адвоката. Не успели мы войти, как он обрушил на наши головы горькие сетования.

— Нет, жить в Пуне становится невозможно! Ужас какой-то! До ручки довели! Завтра же еду в Нандавади. Поедем со мной?

— Едем, Шанкар? Несколько деньков поживем в спокойной обстановке, а там видно будет.

— Поехали. Только как мы доберемся до вокзала?

— Завтра в некоторых районах на несколько часов снимут военное положение. Так что собирайтесь живей. Отправимся завтрашним ночным поездом. Я за вами зайду. Автобусы не ходят — до вокзала придется добираться пешком.

Поболтав еще несколько минут с Ешвантой, Гопу ушел. Я уже лежал на своей кровати. Ничто меня не интересовало. После ухода Гопу Ешванта спросил:

— Свет потушить?

— Угу.

Темнота успокаивала. Ешванта тоже улегся.

— Что с тобой? — спросил он. — Голос совсем слабый, лицо осунулось…

— Ничего.

— Эта новость многих расстроила. Люди даже в обморок падали, услышав об этом.

— Мм…

— Съездим на несколько дней домой. Повидаемся со своими — и настроение улучшится. Я уж не помню, когда дома был.

— У меня денег на дорогу не хватит.

— Я куплю тебе билет.

— Тогда едем.

В ДОРОГЕ

Наши места были как раз позади кабины водителя. Рейсовый автобус катил в Сарангпур, вздымая огромные клубы пыли. От неумолчного гудения мотора заложило уши, от мерного покачивания клонило в сон. На одежде, на лицах густым слоем лежала пыль. Скоро и Сарангпур.

Прошедшую ночь мы провели в вагоне третьего класса, что оставило весьма красноречивые следы на нашей внешности. Мы насквозь пропитались мерзким вагонным запахом. Спать пришлось на голых скамьях, в результате одежда у нас запачкалась, волосы засалились. Всю ночь напролет наше купе продувал холодный ветер, врывавшийся в открытые окна. Из носов у нас текло. У меня потрескались губы и обветрилась кожа на щеках.

Ешванта сидел в автобусе рядом со мной. Он сунул руки между коленями, положил голову мне на плечо и крепко спал. Шевелюра, прикрывающая его узкий лоб, даже ресницы — все было запорошено пылью. Голова Ешванты расслабленно моталась у меня на плече в такт толчкам. Ему было двадцать два года, столько же, сколько и мне. Это был худощавый молодой человек с очень светлой кожей и детским лицом со вздернутым носом. Лишь на подбородке, где пробивался мягкий пушок, кожа казалась чуть темнее.

Дальше сидел Гопу. Он был постарше нас. Плотный, упитанный, гораздо более сильный физически, ростом он уступал нам. Гопу сидел прямо, сложив руки на широкой груди, и тоже спал. Его голова размеренно покачивалась, а не моталась из стороны в сторону, как у Ешванты. В детстве мы с Ешвантой учились в одной школе. Мой отец был конторским служащим, его отец — учителем. Оба недавно ушли в отставку. Наши семьи занимали одинаковое общественное положение, и мы с Ешвантой дружили. Два года назад я переехал из деревни в Пуну. Ешванта перебрался туда годом раньше. Он устроился работать при общежитии для школьников и студентов, которое, среди прочей небольшой собственности, входило во владения раджи нашего княжества в Пуне. Я поселился вместе с ним.

Строго говоря, мы не могли назвать Гопу своим другом. Начать с того, что отец у него — адвокат, человек состоятельный. Гопу — единственный сын. Жил Гопу в Пуне без родителей, учился на юриста. Он носил хорошие костюмы, курил дорогие сигареты, тогда как мы ходили в одежде, выстиранной дома. Ну как мы могли при этом быть друзьями? Единственное, что было у нас с ним общего, — это чувство землячества: все мы приехали из одной деревни — Нандавади, которая была районным центром в округе Сатара. Строго говоря, сам-то я не из Нандавади. Моя родная деревня расположена по соседству, милях в четырех-пяти, но я несколько лет прожил в Нандавади, когда учился в школе. Ешванта с Гопу жили на одной улице.

В автобусе — не продохнуть. От жаркого дыхания людей, набившихся в заднее отделение, воздух стал спертым. В ноздри бил едкий запах нестираной одежды. Кто-то вез большую корзину красного перца. От его запаха щекотало в носу и першило в горле. Но дух, исходивший от чьего-то мешка с сушеным бомбилем — у нас эту рыбу называют еще «бомбейской уткой», — перебивал все прочие ароматы. Казалось, он с каждым вдохом въедается в легкие.

Для большинства наших попутчиков эти запахи были привычны. Но тех, кто принюхался и не страдал от них, мутило от вони бензина. Женщины сидели в полном молчании, уткнувшись носами в складки сари.

Но вот позади остались поля, посевы сорго, свежая зелень лугов, развесистые кроны манговых деревьев, рощицы у водоемов — мы подъехали к Сарангпуру.

Автобус притормозил. «Пошлину брать не с чего!» — крикнул кондуктор сборщику налогов, который вышел из полуразвалившегося здания поста у городской заставы. Круто повернув, автобус въехал в город. Я принялся расталкивать Ешванту:

— Эй, проснись! Сарангпур.

Ешванта широко открыл глаза и с недоумением огляделся по сторонам. Очнувшись от сна и сообразив, где он и куда едет, Ешванта несколько раз сладко потянулся. Потом стал будить Гопу:

— Давай просыпайся. Приехали.

Гопу открыл глаза и начал отряхиваться. Громко сигналя, автобус подкатил к автовокзалу. Пассажиры повставали со своих мест и принялись собирать вещи, покачиваясь из стороны в сторону, чтобы сохранить равновесие. Автобус окружила толпа кули и нищих. Подхватив свои матерчатые дорожные сумки, покрывшиеся слоем пыли, мы вышли наружу.

Автобус до Нандавади отправлялся только в четыре часа дня. Сейчас было около половины одиннадцатого. Что мы будем делать все это время? Для начала мы направились к буфетной стойке и заказали себе овощную приправу и лепешки. С едой мы расправились моментально, а время как будто остановилось. Неужели так и сидеть четыре часа на жестких скамейках? Слава богу, хоть беспорядков здесь вроде бы нет.

— Пойдемте в контору Паршурамской автобусной компании, — предложил Ешванта. — Там можно подремать в креслах часок-другой.

— Ты и так дрых всю дорогу от Карада досюда, — заметил Гопу.

— А ты что предложишь?

— Пошли по городу побродим.

— Вернемся — автобус уже полон. Нет, если заранее не занять места, домой мы сегодня вечером не попадем, — возразил Ешванта. Но Гопу сумел переубедить его. Он уговорил нас заглянуть к его родственникам, живущим здесь в городе. Со своими матерчатыми сумками в руках мы совершили путешествие через целый лабиринт улочек и переулков и наконец подошли к особняку довольно внушительных размеров.

— Вот и дом моей тетушки, — объявил Гопу.

Мы вошли. Это было большое здание старинной постройки с верандами на четыре стороны и внутренним двориком посередине. Навстречу нам вышел юноша в шортах цвета хаки.

— Входите, входите, — сказал он, здороваясь.

— Нана, мой двоюродный брат, — пояснил Гопу, повернувшись к нам.

Мы уселись на большой хлопчатобумажный ковер, расстеленный на веранде, выходящей на улицу. Тем временем из внутренних комнат появилась тетушка Гопу. Она села возле самого порога и завела разговор с племянником. Я огляделся по сторонам. Мой взгляд упал на развешанные по стене картины. Помимо картин Рави Вармы[15] на выкрашенной в песчаный цвет стене красовались рядышком фотопортреты Саваркара и Хеджевара[16]. На вешалке лежал свернутый кольцом широкий кожаный ремень. Там же висела складывающаяся черная шапочка — знак принадлежности к партии «Раштрия сваям севак»[17]. На двух колышках вешалки покоилась бамбуковая трость.

— Что нового? — спросил у Гопу его двоюродный брат.

— Сил больше не было оставаться в Пуне, — ответил Гопу. — Двое суток жили на военном положении. Носа не могли высунуть на улицу. Во рту — ни маковой росинки. Нет, говорю себе, поезжай-ка домой.

— Газеты писали, в Пуне были большие беспорядки, — подала голос тетушка.

— Еще какие! — И Гопу, не жалея красок, живописал поджоги и грабежи в Пуне. Мы с Ешвантой тоже вспомнили кое-какие колоритные подробности. Тетушка слушала с вытаращенными от изумления глазами, то и дело восклицая: «Да неужели?», «Подумать только!» Двоюродный брат сосредоточенно слушал.

— А здесь были беспорядки? — спросил Гопу, закончив свое повествование.

— Пока не было, — ответил двоюродный брат, — но, похоже, страсти накаляются. Не известно, что может случиться завтра.

Мы были ошарашены.

— Значит, и тут назревают беспорядки! А мы думали, что здесь-то ничего такого не случится!

— Поверьте мне, всюду, где есть брахманы, — сказал двоюродный брат, — на них начнутся гонения. Пуна — самый передний край Махараштры. Все, что случается в Пуне, эхом отзывается повсюду. Сообщения, которые печатают в газетах, еще больше будоражат народ. Говорят, в Сангли спалили весь базар.

— Но все эти бесчинства происходят в городах. А в деревнях они и знать об этом не будут. Кто там станет затевать беспорядки?

— Что верно, то верно. Там-то уж ничего не случится.

Мы напились чаю, потом снова поговорили. В половине второго собрались уходить. Двоюродный брат, в белоснежной рубашке и шортах цвета хаки, вышел проводить нас, надев на коротко стриженную голову черную шапочку. Прощаясь с нами, он сказал:

— Пожалуй, хорошо, что вы едете в деревню. Ваши родные, слушая все эти истории, конечно, беспокоятся за вас.

Неторопливым шагом мы дошли до автовокзала. Автобус уже был битком набит. Ни кондуктора, ни водителя не было. Поэтому мы не полезли в автобус, а остались стоять рядом. Мы мирно разговаривали, как вдруг откуда-то появилась группа людей — человек двадцать — и окружила нас плотным кольцом. Мы не знали, что подумать. Почему эти люди — нам совершенно незнакомые — так пристально нас разглядывают? Мы продолжали стоять, вопросительно глядя на них. Молодой человек в дхоти[18], с тюрбаном на голове выступил вперед и повелительным тоном потребовал, обращаясь ко мне:

— Покажите-ка нам ваши сумки.

— Зачем?

— Мы должны вас обыскать.

Зачем понадобилось им обыскивать нас? Мы же не воры, не бандиты. Да будь мы даже грабители, все равно эти молодчики никак не похожи на полицейских. Почему они хотят обыскать нас? Мы переглянулись в полном недоумении. Что все это может значить? Молодой человек в тюрбане свирепо уставился на нас, как бык, готовый пронзить рогами свою жертву. Когда до него дошло, что мы не собираемся выполнять его приказ, он с угрозой крикнул:

— Эй вы! Лучше покажите, что у вас в сумках!

Задетый за живое его бесцеремонностью, я сердито воскликнул:

— С какой стати? И не подумаем!

— Ах так?

— Кто вы такие, чтобы обыскивать нас?

Тут вперед вышел худенький юнец.

— Мы — общественность, — произнес он, выпятив грудь. Что он имел в виду, осталось нам непонятным.

— Послушайте, если вы нас в чем-то подозреваете, пойдите и приведите полицейского. А без представителя полиции мы никому не позволим себя обыскивать.

Как видно, худощавый юнец не нашелся, что ответить на это. Он нервно потер кончик носа и, повернувшись к тем, кто стоял позади, промолвил:

— Вот видите! Эти трое не понимают, когда с ними говорят по-человечески.

Молодой человек в тюрбане громко откашлялся и сплюнул. Он взглядом подал знак худощавому юнцу. Что-то должно было случиться. Лица окруживших нас напряглись в нетерпеливом ожидании. Несколько мгновений никто не решался ни заговорить, ни пошевелиться. Сердце мое отчаянно колотилось. Гопу приблизился ко мне, судорожно глотнул и прошептал дрожащим голосом:

— Давай покажем им сумки.

В моей сумке, сшитой из материи цвета хаки, лежала аккуратная стопка выглаженной одежды. Я протянул «общественности» сумку со словами:

— Нате. Можете обыскать, только не помните выглаженную одежду.

— Ладно, ладно, — пробурчала «общественность».

Молодой человек в тюрбане, тощий юнец и еще человека два-три отделились от толпы, взяли наши сумки, раскрыли их и тщательно осмотрели содержимое. Покончив с осмотром, они положили вещи обратно и вернули нам сумки.

— Ладно, теперь можете ехать, — сказал нам человек в тюрбане.

Даже сейчас, после того как нас обыскали, мы не могли понять, что все это значит. Когда толпа вокруг нас стала таять, я остановил парня в тюрбане и спросил:

— Эй, скажите, зачем вы нас обыскивали?

Тот пристально посмотрел на меня, прищурив глаза, и многозначительно произнес:

— Ведь вы сейчас шли из дома брахмана Сакхарама, так?

— Да, — ответил Гопу, — это дом моей тетки.

— Этот брахман — член «Раштрия сваям севак». Он пытается посеять беспорядки: собирает вместе молодых брахманов, вооружает их палками и кое-чем еще. Может быть, у вас, брахманов, в сумках револьверы, чтобы всех нас перестрелять! Откуда мы знаем?

— Нет, нет, мы ни к чему такому отношения не имеем. Ведь вы же сами убедились! — сказал я с вымученной улыбкой.

Он снова перешел на угрожающий тон:

— Проваливайте теперь отсюда. И поменьше разговаривайте!

Громко гомоня и оглядываясь на нас, вся компания удалилась. Нам не хотелось смотреть друг другу в глаза. Ни слова не говоря, мы влезли в переднее отделение автобуса. Так и промолчали в ожидании водителя. Но вот водитель сел за руль, и автобус тронулся.

Выехали за город. Как только автобус покатил по шоссе, из заднего отделения донесся чей-то грубый голос:

— Эти парни чудом остались живы!

Оглянувшись, я посмотрел на говорившего. Это был толстый коротышка с очень темным цветом кожи. Он обращался к сидящему рядом старику.

— Счастливчики! Повезло им! Значит, еще не суждено покинуть этот свет. Поэтому и спаслись. Иначе лежали бы сейчас мертвые.

Кожа у него на лице напоминала своим видом апельсинную корку. Нос был вздернут и приплюснут. Рот, красный от бетеля, который он непрерывно жевал, придавал ему сходство с кровожадным чудовищем-людоедом. На голове у него красовался выцветший розовый тюрбан, прошитый золотой нитью. Его толстая шерстяная куртка шоколадного цвета, насквозь пропылившаяся, была заштопана в нескольких местах белой шерстью. Три массивных золотых кольца украшали его пухлые пальцы. Это явно был какой-то подрядчик.

— Вы не знаете, до чего вредный тип этот брахман Сакхарам. Как нос задирает. Он вожак всех этих молодых брахманов, которые расхаживают по городу в своих мерзких черных шапчонках, с тростями. Знаете, что они хотят сделать? Все эти брахманы только и мечтают сговориться между собой да захватить власть над нами. Вот чего они домогаются.

— Да ну?! — воскликнул старик.

— Это уж поверьте мне! Все брахманы такие. Вечно они крутят да извиваются — точь-в-точь как шнур, который они носят у себя на шее.

— Верно, верно.

— Вы согласны?

Я обернулся, чтобы одернуть его, но Ешванта шепнул мне на ухо:

— Помалкивай.

Подрядчик между тем продолжал:

— Посмотрите на этих молодчиков-брахманов! Вот один из таких и застрелил великого Ганди. Люди увидели, как они распивают чаи в доме брахмана Сакхарама, ну и, ясно, рассердились. Велели им показать сумки. Еще хорошо, что на том все и кончилось. А ну как их начали бы бить? Чем бы кончилось тогда?

— Бить? — переспросил старик.

— Конечно. А что бы им помешало? Сейчас повсюду брахманам достается. Так правительство Неру велит. Сжигайте дома брахманов! Долой кастовую систему!

Теперь разговор живо заинтересовал всех едущих в автобусе. Мужчина, который молча жевал табак, выплюнул жвачку в окно и принял участие в беседе. Вытирая усы, он веско заметил:

— Не только дома жгут. Например, в деревне, где мой зять живет, убили одного.

— Да неужели?

— Точно! Когда стало известно об убийстве Ганди, один брахман заиграл на фисгармонии. Говорили, что он от радости сластями людей угощал. Люди приходили к нему и говорили: перестань играть. Но он и слушать не захотел. Мол, у себя дома делаю, что хочу. Захочу — стану играть на фисгармонии, захочу — нагишом спляшу. Кто вы такие, спрашивает, чтобы помешать мне играть? Не успел он договорить, как кто-то схватил топор да разрубил его надвое, как полено.

Для наглядности рассказчик жестом показал, как разрубили брахмана.

— А потом? Следствие-то было? Арестовали кого-нибудь?

— Как бы не так! Все деревенские собрались, изрубили тело на куски и зарыли у ручья. Свидетелей нету, улик нету.

— Да, брахманы сейчас мертвым позавидовать могут.

— Еще бы! Кругом такое творится! Повсюду их собственность жгут: дома, магазины, лавки.

— Должно быть, и человеческие жертвы есть? — тихо спросил один из собеседников.

— Много, ох, много людей перебито! — во весь голос заверил его подрядчик.

— А как насчет брахманов из деревень и селений? Останутся они там жить?

— Все уедут. Как могут они остаться?

— Значит, уедут? — переспросил мужчина в красном тюрбане с узелком на коленях. — А что будет с их землей?

— Землю они продадут.

— Кто же ее купит? Нет уж, их землю мы покупать не станем. Получим ее так, бесплатно.

По мере того как страсти накалялись, сердце у меня билось все сильнее. Ешванта и Гопу сидели, низко опустив голову. Разговор принял совершенно невыносимый характер, но мы волей-неволей слышали каждое слово: громкие голоса собеседников перекрывали шум ревущего двигателя. Хоть на полном ходу из автобуса выпрыгивай — лишь бы этого не слышать. Но вот дорога пошла все круче в гору, и мотор заревел еще надсадней, заглушая говорящих. Подрядчик, который уже долго напрягал голос, стараясь перекричать завывания мотора, наконец выдохся и смолк. Мужчина в красном тюрбане сунул в рот новую порцию табака. Старик начал клевать носом. Таким образом, оживленная дискуссия утихла сама собой. Однако мы уже слышали достаточно, чтобы понять, куда ветер дует. Очень скоро эти настроения достигнут даже самых маленьких и отдаленных деревень. В Пуне мы по крайней мере находились в безопасности. Никто не смог бы ворваться в наше убежище, обнесенное с четырех сторон стеною, и выволочь нас наружу. Никто нас пальцем бы не тронул. Зато здесь возможно всякое. Здесь все может случиться. До нас мало-помалу дошел весь ужас нашего положения.

Тем временем автобус катил и катил вперед. За окном проплывали деревья и кустарники. Мы то с надсадным ревом взбирались вверх, то с громыханьем мчались под гору, то виляли вправо и влево на крутых поворотах, поднимая тучи пыли. Постепенно мы добрались до знакомых нам мест.

Вот и Шивагхат. Отсюда дорога спускается вниз, еще миль восемнадцать — и Нандавади. А вот и могучий баньян на самом высоком месте. Слева от него виднеется проселочная колея, ведущая в деревню моей тетушки. На меня нахлынули воспоминания детства. В годы, когда я учился в Нандавади, я частенько добирался сюда рейсовым автобусом, а потом шел пешком до тетушкиного дома. А сколько раз сиживал я под этим баньяном, застигнутый туманом или дождем. Здесь я съедал угощения, которыми снабжала меня, провожая в дорогу, мать, и угощения, которые давала мне на дорогу тетушка. Здесь я, задрав голову, глядел на резвящихся зверьков и щебечущих птиц.

Извилистый горный участок шоссе остался позади. Теперь дорога пошла вниз. Справа возвышались высокие скалы, слева тянулось глубокое ущелье, поросшее буйной растительностью. На поворотах опытный шофер лихо крутил руль, и нас бросало то в одну сторону, то в другую.

Солнце клонилось к закату. Косые лучи били в окна автобуса. Спуск кончился, и дорога стала ровней. Гопу и Ешванта то дремали, то, вздрогнув, просыпались и погружались в невеселые размышления.

Я тоже ушел в свои мысли. Вдруг автобус остановился. Человек, стоявший на обочине дороги, подошел к окну водительской кабины и встревоженным голосом спросил:

— Есть в автобусе брахманы?

Водитель оглянулся. Посмотрел в нашу сторону и тот, кто спрашивал.

— Здравствуй, Аба-сахиб, — воскликнул Гопу. — В деревню возвращаешься? Залезай сюда к нам. Тут есть место.

Теперь и я узнал старого знакомого. Этот Аба-сахиб, молодой человек с мальчишеской внешностью, считался в среде маратхских семейств в Нандавади юношей, подающим большие надежды. Я наклонился вперед и поздоровался.

— Как жизнь?

Лицо Аба-сахиба сохраняло прежнее испуганное выражение. При виде нас он побледнел еще больше. Подняв руки со сложенными в знак мольбы ладонями, он проговорил:

— Шанкар, Дешпанде-сахиб, ради всего святого, не езжайте дальше. Умоляю, сойдите здесь. Я пришел сюда только ради того, чтобы предостеречь.

— Но почему? Что случилось, Аба-сахиб?

— Не спрашивайте, творятся ужасные вещи. Повсюду насилие. Вон туда, в Самвади, приехали на двух грузовиках погромщики. Эти люди как бешеные: бесчинствуют, грабят, жгут дома. Как будто с цепи сорвались, так и бросаются на всех. Если в разгар этого буйства появитесь вы, может случиться и кое-что похуже. Заклинаю вас, слезьте тут.

Мотор автобуса глухо урчал. Пассажиры спрашивали один у другого, что случилось. Мы ошеломленно смотрели друг на друга, не зная, на что решиться. Шофер повернулся к нам и сердито произнес:

— Эй, что же вы не сходите? Разве вы не слышали, что он говорит? Не хватает, чтобы из-за вас эти люди сожгли мой автобус. Вылезайте! — После этого мы поспешно выбрались по очереди из автобуса через открывшуюся переднюю дверь. Мотор продолжал работать. Как только мы сошли, Аба-сахиб торопливым движением подобрал края своего дхоти и взобрался на освободившееся место. Попрощавшись, он сделал знак водителю, что можно ехать. Автобус укатил в тучах пыли. Мы стояли на дороге, глядя ему вслед, покуда он не скрылся из виду.

— Что же теперь делать, Гопу?

— Слава богу, Аба-сахиб пришел предупредить, не то угодили бы в самое пекло.

— Далеко отсюда до Самвади?

— Миль шесть.

— Зачем же туда идти?

— А как же быть?

— Давайте присядем и подумаем.

Вокруг нас простиралась голая пустошь. Пыльная дорога убегала вдаль. От нее ответвлялась другая, совсем узкая, ведущая в деревню Курванди. На развилке росло деревце, посаженное какой-то доброй душой. Под деревцем был выровненный и даже подметенный клочок земли, где мог бы передохнуть усталый путник. Опустив на землю сумки, мы уселись под деревом. Только постепенно до нашего сознания дошло, в какой переплет мы попали. Следующий автобус пройдет в Нандавади лишь завтра вечером. Наши родные места — не меньше чем в шестнадцати милях отсюда. Нигде не видно ни малейшего признака человеческого жилья, а солнце вот-вот зайдет.

Гопу достал сигареты. Ешванта тоже закурил, а я принялся очищать место, где мы сидели, от камешков и колючек.

Небо на западе побагровело. Порывами подул холодный ветер. Он колыхал желтую траву, которая кое-где росла на пустоши. Над головами у нас начали кружить огромные ночные бабочки.

Гопу, который сидел, уставив взгляд в землю, поднял голову. В его глазах, маленьких и блестящих, застыл страх. Устремив отсутствующий взор куда-то вдаль, он глубоко вздохнул. Должно быть, все это время он предавался грустным размышлениям. Глядя мимо нас, он вполголоса произнес:

— Я ужасно боюсь за отца. Он ведь ростовщик и нажил массу врагов. Отец несправедливо отбирал у людей землю и имущество. Обиженные будут мстить. Разграбь они наш дом, даже сожги его — я бы это пережил, но… — У него не хватило духу закончить свою мысль.

Ешванта глубоко затянулся в последний раз и раздавил окурок о землю. Отвернувшись, он выдохнул облако дыма, проглотил слюну и высказал свое мнение:

— Послушай, Самвади сожгли, но это еще не значит, что сгорит и Нандавади. Нечего зря беспокоиться и пугать нас попусту на ночь глядя.

— Нет, не попусту, — с горячностью возразил Гопу. — Так оно и есть. Когда толпа начинает бесчинствовать, личная вражда и зависть тут как тут. Человек богат — и его объявляют врагом бедняков. А никому дела нет, дал он для этого повод или нет. Голодные всегда с ненавистью смотрят в вашу полную тарелку. Они не преминут швырнуть туда ком грязи, лишь только им предоставится такая возможность. Отцу грозит большая опасность, я это все время чувствую.

Мне было мало что известно о семье Гопу. Разумеется, я слышал, что старик Дхондопант, его папаша, был по профессии адвокат и прослыл порядочным душегубом. Зато Ешванта знал всю подноготную этого семейства. Ему-то было хорошо известно, каким способом Дхондопант скопил громадное состояние и как он обходился с людьми.

В отличие от Гопу у нас с Ешвантой не было оснований беспокоиться. Никто из наших родственников никогда не занимался ростовщичеством, не навлекал на себя гнев и проклятия. Средства к существованию давали нашим семьям маленькие наследственные участки земли да небольшое жалованье конторских служащих и учителей. Не может же им грозить опасность только потому, что они родились на свет брахманами! Лично у меня не было такого ощущения, что над ними нависла беда. Ведь если бы они находились в опасности, у меня, наверное, было бы какое-нибудь предчувствие: болело бы сердце, грыз бы в глубине души безотчетный страх. Ешванта, по-моему, тоже не тревожился за близких.

Сумерки сгущались. Потемнели далекие холмы. Надо было подумать о том, как добраться из этих голых мест до какого-нибудь жилья, пока окончательно не стемнело. У нас не было с собой ни еды, ни постельного белья, ни одеял. Поэтому нас беспокоило сейчас не столько то, что могло случиться с нашими близкими, сколько наша собственная участь. Тут я вспомнил о дороге, ответвлявшейся влево, в сторону Курванди — деревни, которая находилась милях в десяти отсюда. Один из рейсовых автобусов из Сарангпура приезжал в эту деревню на ночную стоянку.

— Послушай-ка, — обратился я к Ешванте, — скоро пройдет автобус в Курванди?

— Да, скоро. А что?

— Поехали туда.

— Зачем? Мы там никого не знаем.

— Но не лучше ли поехать туда, чем оставаться в этой глуши? Там мы могли бы купить на две аны вареного риса и переночевать в каком-нибудь храме. И незачем нам кого-то знать.

— Когда же мы доберемся домой?

— Утро вечера мудренее. Нам нужно где-то провести ночь. Как ты считаешь, Гопу?

Лицо у Гопу осунулось. Облизав пересохшие губы, он сказал:

— Поехали.

Минуту-другую все трое молчали. Потом меня взяло сомнение:

— Скажи, а этот автобус ежедневно ходит?

Ешванта когда-то работал канцелярским служащим в департаменте общественных работ нашего княжества и ведал дорогами и транспортом как раз в этом районе, так что должен был знать.

— Ежедневно. Но как знать, может, какая-нибудь поломка приключилась? Ведь здешние автобусы никуда не годятся.

Мы сели на землю и стали молча ждать, чертя на пыли замысловатые линии, подбрасывая и ловя камешки и напрягая слух в надежде уловить далекий, слабый звук мотора. Время от времени то один, то другой из нас поспешно вскакивал, думая, что он расслышал отдаленное громыхание, вытягивал шею, вглядывался вдаль, но, не увидев никакого намека на приближающийся автобус, понуро опускался на место. Так повторялось несколько раз. Уже совсем стемнело.

Беспомощные, скованные страхом, мы одиноко сидели в этой безлюдной глуши, вдали от наших родных, вдали от дома. По мере того как вокруг нас сгущалась тьма, мое разыгравшееся воображение рисовало картины одну страшнее другой. А вдруг обезумевшая толпа движется в нашу сторону? А вдруг тот подрядчик сказал этим беснующимся, что на пустынной дороге остались трое юношей-брахманов?

Что, если бесчинствующая, обезумевшая толпа явится сюда, выкрикивая лозунги, размахивая пылающими факелами? Куда мы тогда денемся? Каждый из этих смутьянов, увидев трех беззащитных молодых людей, принадлежащих к столь ненавистной им касте, может подбежать к нам и, изрыгая в ненависти и гневе проклятия, ударить палкой, ткнуть в лицо горящий факел. Что делать тогда?

— Автобус не придет, Еша, — прервал молчание Гопу.

— Похоже на то. Он должен был уже пройти. Но, может быть, он запаздывает? Скажем, шина спустилась — вот и задержался.

По открытой пустоши гулял ветер, шелестя жухлой травой. Похолодало. Я вынул из сумки полотенце и обмотал им голову и уши. Мы продолжали сидеть в тягостном молчании.

После долгого ожидания автобус, идущий в Курванди, наконец появился. Далеко-далеко засветились огни. Торопливо подхватив сумки, мы бросились к обочине. Автобус приближался, ослепляя своими фарами. Мы подняли руки. Автобус затормозил. Когда он поравнялся с нами, шофер пристально поглядел на нас и прибавил скорость. Автобус промчался мимо. Мы, как дураки, побежали вслед за ним, крича: «Эй, Эй!» — и размахивая руками. Пыль, поднятая стремительно удалявшимся автобусом, набилась нам в рот, в нос. Автобус вскоре исчез из виду.

— Что случилось, Еша? Почему он не остановился? Ведь не был же переполнен!

— Я узнал водителя. Он живет в Курванди.

— И тут виновата наша каста! Он увидел, что мы брахманы, и прибавил газу.

— Что же нам делать?

— Идти пешком. Милях в трех отсюда есть селение — Белкаранджи. Переночуем там.

— Сколько, говоришь, миль? — усталым голосом переспросил Гопу. Он стоял ссутулясь, опустив голову.

— Мили три-четыре, не больше. Пошли.

И мы побрели по дороге, купая ноги в густой пыли. Холод пробирал нас до костей. Пронзительный ветер, клонивший к земле посевы на полях по обе стороны дороги, обжигал тело. Съежившись и стуча зубами, мы шагали вперед. При виде призрачных силуэтов деревьев и кактусов мы испуганно вздрагивали. Нам казалось, что с наступлением полной темноты дорога станет неразличимой, но она молочно белела перед нами даже при слабом свете звезд. Гопу почти все время плелся сзади. Нам с Ешвантой приходилось поджидать его. Мы быстрым шагом уходили вперед, а потом останавливались и ждали, пока он появится. Вглядываясь в кромешную тьму, мы подолгу не могли различить его фигуру на светлом фоне дороги и начинали беспокоиться, не рухнул ли он где-нибудь на землю. Мы продолжали напряженно таращить глаза, покуда издали не доносился звук его шагов и не появлялся через некоторое время его темный силуэт. Так повторилось раза два-три. Наконец Ешванта сказал ему:

— Зря ты вешаешь нос, Гопу. Ничего с твоим отцом не случится. Он из тех, кто уговорит козла и тигра напиться из одного ведерка. Никто его пальцем не тронет. Верно, Шанкар?

— Не знал я, Гопу, что ты такой трус. Послушай, как-никак Нандавади — районный центр. Глава нашего княжества — брахман. То, что случилось в других местах, у нас тут невозможно. Здесь не допустят ничего подобного. В деревне не меньше пятидесяти брахманских семейств. Кто посмеет причинить им вред?

Гопу ничего не сказал в ответ, лишь устало переставлял ноги. Мы тоже замедлили шаг. Через некоторое время он остановился и проговорил:

— Ничего себе четыре мили. Никаких признаков жилья. Где же селение? Ни огней, ничего.

— Вообще-то, это даже не селение — маленькая деревушка. Расположена она в лощине, так что огней не видать, пока не подойдешь к ней совсем близко.

— Ты хоть знаешь там кого-нибудь?

— Когда я служил в департаменте, манги, что тут живут, нанимались на дорожные работы — гравий укладывать. В списках рабочих было человек пять и из этой деревни. С тех пор прошло три года. Я не могу сейчас припомнить ни одного имени.

— Манги? А узнают они тебя?

— Узнали бы, если бы не эта заварушка. А теперь — не ручаюсь!

Наконец показалась деревня. Впереди замерцали во тьме огоньки. Дорога по-прежнему тонула во мраке. Предводительствуемые Ешвантой, мы чуть ли не ощупью добрались до храма Марути. Со вздохом облегчения мы присели на приступку у входа. Пока мы шли сюда, собаки, услышав наши шаги и почуяв чужих, подняли лай. Из домов стали выглядывать люди.

Вскоре вокруг нас собралось человек десять-двенадцать. Наших лиц они в темноте разглядеть не могли, но смутно видели, что на приступке у храма сидят двое или трое незнакомцев в белой одежде. Те, кто подошли первыми, молча смотрели на нас, но когда вокруг сгрудилось достаточно много людей, один из них набрался храбрости и отрывисто спросил:

— Кто там сидит?

— Нас застала в пути ночь. А что?

— Куда вы идете?

— В Нандавади.

— В Нандавади? Почему же тогда вы оказались здесь? Откуда вы пришли?

— Из Пуны.

— Кто вы такие?

Говорить им или нет? Разве скроешь нашу касту?

— Я — Кулкарни, а эти двое — Дешпанде.

— Значит, вы брахманы?

— Да.

Собравшиеся вполголоса заговорили между собой. Мы сидели ни живы ни мертвы. Как знать, до чего договорятся эти люди, что они сделают? Один из них подозрительно спросил:

— Так, говорите, вы из Нандавади? Почему же вы свернули в сторону и явились сюда? Вы могли бы прямиком добраться туда автобусом.

— Мы так и хотели, — ответил я. — Но нас высадили. Мы слышали, в Самвади были какие-то беспорядки. Это правда?

— Да, да! Большие беспорядки! Сегодня днем там сожгли все дома брахманов.

Во время этого разговора подошли еще человека четыре — они принялись расспрашивать тех, кто пришел раньше.

— Кто эти люди?

— Молодые брахманы из Нандавади.

— А что они здесь делают?

— Напугались. Остались одни на дороге. Шофер автобуса высадил их у развилки, и они пешком пришли сюда.

Мы по-прежнему сидели на приступке у входа в храм. Никто не подошел и не сел рядом с нами. Деревенские жители столпились во дворе храма и разговаривали с нами издали, с расстояния нескольких шагов.

— В Нандавади тоже были большие беспорядки, — заметил один из них. — Говорят, восемь человек убито.

Когда Гопу, сидевший рядом со мной, услышал эту новость, он вскочил на ноги и тут же снова сел. Дыхание его участилось, он судорожно глотнул. Низко наклонив голову, он обхватил ее обеими руками. Потом, посмотрев в сторону говорившего, он упавшим голосом спросил:

— Восемь человек убито?

— Да, кажется, восемь.

Повернувшись к нам, Гопу сказал:

— Я пошел. На рассвете буду дома. — Подобрав лежавшую у стены сумку, он встал.

Нас это известие тоже потрясло. Ведь дыма без огня не бывает, а худые вести, как известно, самые верные. Я потянул Гопу за руку, усадил его обратно и шепнул ему на ухо:

— Мало ли что они говорят, Гопу. Это только слухи. У нас же не анархия. Как можно безнаказанно убить восемь человек? Да еще в административном центре района! Какого черта ты веришь этим ублюдкам?

Гопу выдернул руку и охрипшим голосом произнес:

— Нет, я пойду. А вы придете позже, утром.

— Ты что, спятил? — напустился на него Ешванта. — Тьма кромешная! Ты и дороги не знаешь, а идти отсюда — миль двадцать, не меньше.

Гопу встал, отошел на несколько шагов и остановился, спиной к нам, устремив взгляд в небо.

Тем временем слух о нас распространился по всей деревне. Люди толпились вокруг, как будто мы были актерами из бродячей труппы и собирались дать представление. Каждый подходивший первым делом спрашивал: «Они брахманы, да?» — и присоединялся к глазеющей толпе. Нас разглядывали с таким выражением, с каким смотрели бы на преступников, которых сейчас вздернут на виселице. В толпе шли разговоры о том, что произошло в той или иной деревне, какой всенародный гнев навлекли на себя брахманы из-за убийства Ганди и как дрожат теперь они за свою жизнь. Мы слушали молча, чувствуя себя как в ловушке. Мы забыли про голод и жажду. Головы наши были словно налиты свинцом. Никто из жителей не предложил нам остаться на ночлег. Никто не предложил нам напиться воды. Они приходили и, постояв, уходили. А мы продолжали сидеть.

Так прошло немало времени. Подошел еще кто-то и тоже начал спрашивать:

— Кто эти люди?

— Брахманы из Нандавади.

Услышав это, подошедший спросил тоном, в котором вдруг появился живой интерес:

— Из Нандавади, говорите? А как их зовут?

— Вроде бы какие-то Дешпанде…

Мужчина протиснулся вперед и подошел к нам. Нагнувшись, он стал вглядываться в наши лица.

— Из каких Дешпанде вы будете?

— Я Ешванта Дешпанде. Сын учителя.

— Ешванта?! — изумленно воскликнул мужчина. — А я Махада, цирюльник! Может, есть еще знакомые?

Тут и я его узнал. Цирюльник Махада? Как попал сюда Махада из Нандавади?

— Слушай, Махада, что ты здесь делаешь? Узнал меня? Я Шанкар.

— Нет, это вы что здесь делаете? Я-то гощу тут у тестя. А кто там сидит поодаль?

— Гопу, сын ростовщика.

— Гопу? Так почему вы здесь сидите? Откуда вы явились и как попали сюда в этот поздний час? Что случилось?

— Отойдем в сторонку, Махада, я все тебе объясню, — сказал я ему шепотом. Укрывшись за стеною храма, я вполголоса поведал Махаде историю наших злоключений и закончил рассказ словами: — Здешние жители тоже какие-то странные. Сам не знаю, зачем мы сюда притащились.

Наше бедственное положение тронуло Махаду.

— Э, что взять с этих дурней? Деревенщина! Надо же было таким хорошим людям, как вы, забрести в эту дыру! Пойдемте-ка ко мне. Посмотрим, что они посмеют сделать! Пусть только пальцем вас тронут — будут иметь дело со мной!

Мы подобрали свои сумки и пошли вслед за Махадой. Высокий, атлетически сложенный Махада возглавлял процессию, а мы плелись сзади. Деревенские смотрели, не трогаясь с места. Один из них спросил:

— Кто он такой?

— Зять цирюльника. Гостит у него.

Гопу шел позади меня. Вдруг он остановился и придержал меня за плечо. Когда Махада и Ешванта отошли на несколько шагов вперед, Гопу прошептал:

— Может, не нужно нам идти к нему? В такое время никому нельзя доверять.

Удивленный подобным поворотом мыслей, я спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Ты его хорошо знаешь? Можно ему доверять? Если ты не доверяешь ему полностью, лучше не ходить.

— Послушай, мы же года четыре чуть не каждый вечер проводили время в одной компании, сидели, разговаривали допоздна. Оставь ты свои глупые подозрения!

Видя, что мы порядочно отстали, Махада и Ешванта остановились. Махада окликнул нас:

— Эй, что вы там замешкались? Идемте.

— Пошли, пошли, — сказал я и решительно потянул Гопу за рукав. — Что будет, то будет!

Этот Махада был родом из Нандавади. Мы с Ешвантой познакомились с ним шесть лет назад, когда оба учились в старших классах средней школы. Вся моя семья жила в деревеньке, расположенной в нескольких милях от Нандавади. Я же на время учебы переселился в Нандавади. За шесть монет в месяц я снимал комнату в старом ветхом домишке, стоявшем на отшибе. Предназначалась эта комната для моих учебных занятий, но использовалась она по большей части не по прямому своему назначению. В ней дневали и ночевали молодые бездельники, которым некуда было себя девать. Особенно много народу собиралось у меня по вечерам. Приходили молодые люди самого разного общественного положения, принадлежавшие к разным кастам. Среди завсегдатаев вечерних сборищ в моей комнате были Рамья Джангам, недавно демобилизованный и слонявшийся без дела; портной Калья, забросивший свое ремесло, потому что его больше интересовало изучение тайн черной магии и колдовства; ткач Ганья, который без умолку сплетничал, сидя за своим ткацким станком; и вот этот самый цирюльник Махада.

Лампы в моей комнате не было, и мы обычно сидели в темноте, сгрудившись в тесный кружок. Мы тайком покуривали дешевые сигареты и вели разговоры обо всем на свете: то болтали о пустяках, то сплетничали, то травили анекдоты, то рассказывали разные были и небылицы. Махада был бесподобным рассказчиком необыкновенных историй про царей и цариц. Начав рассказывать, он обычно так увлекался, что совершенно забывал о времени и спохватывался лишь за полночь. В ту пору он только что женился. Зайдя, по обыкновению, ко мне поболтать с полчасика после ужина, он незаметно втягивался в повествование. Вдруг на самом интересном месте он прерывал рассказ и озадаченно спрашивал:

— Э, а сколько сейчас времени?

— Часов двенадцать, если не половина первого.

— Вот это да! — изумлялся Махада. — Так мне же давным-давно пора уходить. Я боюсь встретить привидение, проходя под деревом ним во дворе моего отца.

— Ну, давай рассказывай дальше. Времени еще мало. Так что, говоришь, там случилось у них?

И Махада продолжал рассказ. Когда он по прошествии некоторого времени снова спрашивал, который час, мы говорили ему:

— Наверное, половина второго — час призраков и привидений. Досказывай свою историю.

Так оно и продолжалось до рассвета. Домой Махада возвращался только под утро. Несмотря на то что эти ночные бдения повторялись довольно часто, Махада не мог отказать себе в удовольствии заглянуть ко мне после ужина. Каждый раз он притворно жаловался:

— Я теперь человек женатый, а вы, негодники, заставляете меня проводить всю ночь с вами!

Таков был этот Махада, с которым мы теперь неожиданно встретились много лет спустя.

По дороге Ешванта спросил у него, правда ли, что в Нандавади убито несколько человек.

— Какой мерзавец сказал тебе это? — возмутился Махада.

— Здешние жители возле храма.

— Не верь, все они негодяи. Выбрось из головы! Не тревожься понапрасну.

Спотыкаясь и бредя ощупью в потемках, мы наконец добрались до дома. У ворот были привязаны козы и прочая живность. Внутри, чадя, горела керосиновая лампа. Махада расстелил одеяло на помосте перед домом и пригласил нас садиться. Мы уселись.

— Я попрошу жену лепешек напечь. Козье молоко у нас осталось — напьетесь. А подзаправитесь как следует — спать ляжете.

— Здесь?! — вдруг подал голос Гопу.

— А почему бы нет? — ответил Махада. — Место тут безопасное. Но если вам здесь не нравится, можем переночевать в пустой хижине в поле. Только холод там собачий, а у меня нет лишних одеял.

Гопу настаивал, чтобы мы отправились на ночлег в хижину в стороне от деревни, но, так как было слишком темно, чтобы идти туда, мы решили остаться тут.

Растянувшись на грубошерстном черном одеяле, мы глядели вверх на звезды. Тем временем жена Махады напекла лепешек и поджарила стручки красного перца. Из дома доносился дразнящий запах.

— Ох, и голоден же я! — вырвалось у меня.

— Голоден? — удивился Гопу. — А мне не до еды. Все думаю, что с нами дальше будет.

— А ты, Еша?

— У меня голод уже прошел. Вот когда мы сидели под тем деревом у обочины дороги, я просто умирал — так есть хотелось.

Сейчас мы были бы уже дома. Мать приготовила бы в честь моего приезда после столь долгого отсутствия вкусную рисовую кашу. Наевшись вдоволь, я сидел бы с ощущением приятной сытости в желудке на скамейке под большим раскидистым деревом у нас во дворе и болтал о том о сем со своим младшим братом. Наговорившись с ним, я пошел бы побеседовать с матерью. Я сидел бы у изголовья ее постели, а она, поглаживая меня по спине, расспрашивала бы, как я живу. Я не стал бы рассказывать ей о трудностях жизни в Пуне — говорил бы только о хорошем. Так и разговаривал бы с ней усталым, сонным голосом, даже после того, как в доме погаснет свет, покуда сон не сморил бы меня.

Вместо этого я лежу на чужом одеяле, глядя в чужое небо над чужой деревушкой, оставленный из сострадания на ночь чужим человеком. Смогу ли я благополучно добраться домой? Увижу ли я своих близких целыми и невредимыми? Эта мысль не оставляла меня в покое. Махада привел нас к себе домой, потому что ему известно о царящих вокруг хаосе и анархии. Не пожалей он нас, нам пришлось бы провести ночь в каком-нибудь глухом, безлюдном месте, страдая от голода и холода.

Махада позвал нас есть. Он усадил нас на одеяло, расстеленное вдоль стены дома. Перед каждым была поставлена чистая, сверкающая металлическая тарелка с лепешками, разрезанными на четыре части и политыми густым молоком. Махада сел на корточки против нас и предложил приняться за еду. Но кусок не шел в горло. Едва притронувшись к пище, Гопу поднялся. Тогда Махада достал пару одеял и, пожелав нам спокойной ночи, сказал:

— Не беспокойтесь, все будет в порядке. Спите крепко. Я буду всю ночь караулить тут ваш сон.

Мы улеглись на переднем дворе, кое-как накрывшись двумя одеялами. Но сон не шел, и мы беспокойно ворочались с боку на бок. Верный своему слову Махада сидел, закутавшись в одеяло, у нашего изголовья и курил одну сигарету за другой. Так прошел час. Махада, прислушавшись, спросил:

— Вы что, не спите?

— Не спится что-то, — ответил я.

— Спите, не беспокойтесь. Я разбужу вас, когда взойдет утренняя звезда. Попьете чаю и топайте напрямик от Балевади. Как раз к обеду домой поспеете.

Медленно потянулись ночные часы. Махада, закутанный в одеяло, клевал носом. На какое-то время я забылся сном. Когда я проснулся, Ешванта спал. Гопу, как мне показалось, тоже заснул. Но вдруг он стремительно сел и начал озираться по сторонам.

— Что случилось, Гопу?

— Ничего.

Я тоже сел. Сел и Ешванта. Посидели-посидели, не говоря ни слова, и снова улеглись. За эту бесконечную ночь мы еще несколько раз вскакивали таким манером и опять ложились. Наконец начало светать. Прокричали петухи. Встала жена Махады и принялась молоть муку. Вслед за ней поднялись и мы, окончательно разбуженные скрежетом и утренним холодом. Гопу начал рассказывать кошмары, которые снились ему ночью.

Было еще совсем темно, и окружающие предметы смутно вырисовывались в полумраке. Ешванта сказал:

— Пойдемте, пора.

Махада предложил подождать:

— Пусть рассеются сумерки, а то вы с дороги собьетесь.

Прошло еще немало времени, прежде чем совсем рассвело. Жена Махады намолола муки и разожгла очаг на кухне. Дом наполнился приятным запахом горящих сухих стеблей и дыма. Мы умылись, напились чая из медных чашек и стали прощаться с Махадой.

Он проводил нас до околицы.

— Можешь возвращаться, Махада, до свидания.

— Не тревожьтесь понапрасну. Все ваши родные живы-здоровы. Вы сами напридумывали всяких страхов. Так я пойду?

— Да, конечно, иди.

— Гопу-дада[19] ужас как перетрусил.

— Легко тебе говорить, Махада. Ты бы тоже перетрусил на моем месте.

— Верно. Каждый ведь переживает свое. Так идите все время прямо по дороге. Никуда не сворачивайте от этой колеи. В двух-трех местах дорога раздваивается, но вы там кого-нибудь спросите.

— Пока.

— Пока.

Махада повернул обратно. Мы двинулись вперед.

Дорога, по которой мы шли, была совершенно нам незнакома. Судя по ее виду, ею редко пользовались: проезжала иной раз с дальнего поля повозка, запряженная волами, прогоняли по ней стадо да проходили случайные путники. В этот ранний час кругом не было ни души. Мы шагали то все вместе, то один за другим.

Так мы шли уже довольно долго. По-прежнему никого не было видно вокруг. Гопу внезапно остановился и показал пальцем куда-то вправо:

— Посмотрите-ка. Это Самвади. Деревня до сих пор горит.

Вдали была видна автомобильная дорога — она шла параллельно нашей проселочной. Там, где дорога проходила через Самвади, зеленели купы деревьев, а над их зеленью поднимался в небо султан иссиня-черного дыма. В Самвади было не менее сорока домов, в которых жили брахманы; эти просторные старые строения принадлежали наследственным мелкопоместным землевладельцам, носившим фамилии Дешпанде и Инамдар. Все они, судя по всему, были подожжены. Однако требуется немало времени, чтобы сжечь дотла старые родовые гнезда, передававшиеся от одного поколения к другому. Они еще догорали сегодня.

Мы пошли дальше. Утренняя прохлада сменилась зноем. Солнце пекло голову. Над пустыми просторами на горизонте плавали миражи. От жары наши лица покраснели, по ним тек пот. Нам не попалось по пути ни одного колодца. Безводная местность, по которой мы шли, была выжжена солнцем: ни кустика вокруг, лишь голая земля.

— Эй, видите? Там тоже дым.

— Похоже, Валавади горит.

— Минуту назад там никакого дыма не было. Значит, только что загорелось.

— Огонь виден?

— Нет, слишком далеко, но дым так и валит.

Со временем зрелище далеких пожаров перестало удивлять нас. То справа, то слева мы видели горящие деревни. Самвади, Валавади, Коле — деревня за деревней вдоль нашего пути пылали, объятые пламенем и дымом. Это чем-то напоминало праздник холи, когда один за другим зажигают священные огни. Теперь наши взоры были устремлены туда, где находилась Нандавади. Пока что в той стороне не было видно столбов дыма. Моя деревня была еще дальше, за Нандавади. Я пытался мысленно определить ее местоположение и не сводил глаз с этого участка горизонта.

Вдали показалась фигура идущего нам навстречу человека. Ешванта узнал его. Это был старик Рангбхат, жрец из Нандавади. Его у нас знал каждый. Он зарабатывал себе на жизнь, отправляя различные религиозные обряды. Рангбхат славился по всей округе своим пристрастием к гороховой похлебке, которую едят с пшеничными лепешками, и способностью поглощать ее прямо-таки в неограниченном количестве. Рангбхата специально приглашали на свадебный пир или на званый обед в честь церемонии посвящения, чтобы хозяин мог угощать его этой похлебкой. Рангбхат с легкостью съедал восемь-десять «дронов» — полных до краев чаш из листьев. Хозяин продолжал уговаривать: «Ну, еще немного. Хотя бы парочку дронов. Ладно?» На что Рангбхат с улыбкой отвечал: «Старею я, старею. Что бывало раньше, теперь мне не под силу».

Рангбхат чуть было не прошел мимо, но Ешванта окликнул его:

— Куда путь держишь, Святой? — Рангбхата отчасти в шутку, отчасти из уважения к его жреческому сану называли святым. При очень маленьком росте он был довольно толст. Его длинный мясистый нос некрасиво выдавался вперед; от ноздрей к подбородку шли две глубокие складки. Он шагал тяжело, опираясь на посох и прикрывая голову концом своего дхоти. Услышав оклик, Рангбхат остановился и внимательно оглядел нас. Показывая, что узнал нас и все понял, он дважды ударил посохом о землю.

— В Курванди, вот куда!

— Зачем?

— У тамошних Дешпанде торжество, иду обряд совершать, — громким голосом пояснил он.

— В Нандавади были пожары?

— Пожары? — Морщинистый лоб Рангбхата с горизонтальными полосками, наведенными сандаловой пастой, еще больше наморщился.

— Ну да, ведь всюду жгут дома брахманов из-за убийства Ганди.

— Вот как? Я ничего не слыхал.

Выходит, Рангбхат ничего не знал. Он был мужчина неразговорчивый и, как правило, говорил только о деле. К тому же, кто станет тревожиться о подобных вещах, если у тебя на уме заботы о том, как прокормить большое семейство.

— Когда ты вышел из Нандавади?

— Часа в четыре утра.

— Разве те люди, которые приехали вечерним автобусом из Сарангпура, не рассказывали о поджогах в Самвади? — допытывался Гопу. Рангбхат, слушавший с открытым ртом, сомкнул губы, закрыл глаза и отрицательно помотал головой. Ну что с ним было делать? Гопу нетерпеливо расспрашивал его в надежде узнать, что произошло в Нандавади, и вот нате вам, этот Святой идет себе в Курванди совершать обряд и ровным счетом ничего не знает! Даже сейчас, когда он услышал новость от нас, на лице его не выразилось ни любопытства, ни беспокойства. Вытирая пот со лба концом хлопчатобумажного шейного платка, он лишь вымолвил:

— Ладно, я должен идти. Жарко становится. — Мы кивнули, и он пошел дальше, но, сделав несколько шагов, остановился. Повернувшись, он окликнул нас: — Слышь-ка, парни…

Решив, что старик попросит нас что-то передать его семье в Нандавади, мы остановились. Рангбхат вернулся и, вытянув шею, спросил:

— Покурить у вас не найдется?

Ешванта достал сигарету, протянул ее Рангбхату, дал прикурить. Старик без лишних слов повернулся и пошел своей дорогой.

Солнце слепило глаза. Мы брели, опустив головы и время от времени тревожно вглядываясь в даль. Пот тел по лицам ручьями. Часто и тяжело дыша, щурясь и моргая от ослепительно яркого света, мы погружали ноги в горячую дорожную пыль. Деревни, через которые проходило шоссе, занимались одна за другой. Дхатпхале, Вакхани, Хитвад — повсюду вздымались столбы дыма. Похоже горят в пору уборки урожая костры в поле, когда крестьяне пекут лепешки из нового хлеба. Раз уж события приняли такой размах, возможно ли, что они обойдут стороной Нандавади? Увидит ли Гопу свой дом неразоренным? Уцелеет ли дом Ешванты? Пощадит ли судьба большой дом, построенный моим дедом?

Нет! Не может этого быть! В Нандавади живет столько брахманов. Кто осмелится причинить им вред? Тем более что мы-то никогда не вмешивались в дела своих односельчан. Мы не занимались ростовщичеством, не выжимали из людей все соки, никого не обижали. Ни с кем не ссорились. Политикой не занимались. За Гопу поручиться нельзя, но кому придет в голову поджигать мой дом или дом Ешванты?

А что, если наши дома все-таки сожгли? Погрузившись в раздумье, я споткнулся о камень, который лежал посреди дороги. На моей старой сандалии лопнул ремешок. Я пытался и так и сяк связать его, но сандалия все время соскакивала. Отчаявшись, я засунул сандалии в сумку и пошел босиком. Подошвы моих ног жгло так, словно я ступал по раскаленной сковороде. В том, что я разулся, было лишь одно преимущество: если раньше я еле волочил ноги от усталости, то теперь припустился бегом. Пробежав столько, сколько могли терпеть мои горящие ступни, я останавливался в тени под кустом и вставал на цыпочки. Когда подошвы немного остывали, я бежал дальше. Если в конце очередной перебежки я не находил у дороги даже чахлого кустика, я бросал на накаленную землю свою наплечную сумку и становился на нее обеими ногами. Вдруг мне нестерпимо захотелось есть. Увидев в поле рощицу акаций и тамариндов, я испытал острое желание набить рот листьями этих деревьев. Ведь щиплют же их козы — значит, они безвредны.

Гопу и Ешванта плелись далеко позади. Я подошел к росшему у обочины дороги тамаринду, сорвал с ветки пригоршню сочных молодых листков и отправил их в рот. Кисловатые на вкус, они освежили мою пересохшую гортань. Я лег на спину, положил голову — вместо подушки — на корни дерева, согнул ноги в коленях, а руки сложил на груди. Я чувствовал ужасную слабость, полнейший упадок сил. Через некоторое время подошли Гопу с Ешвантой. Они тоже повалились рядом со мной на землю.

Однако не следовало терять время. Мы должны как можно скорей попасть домой. Собравшись с силами, мы поднялись и снова пустились в путь. Дорога вывела нас к деревне.

— Что это за селение, Ешванта?

— Манери.

— Пожаров не видно.

— Здесь нет домов брахманов. Тут живут простые маратхи да еще кунби-ремесленники.

— Пожалуй, не стоит заходить в нее, — сказал я, останавливаясь. — Возьмем-ка лучше в сторону.

— Но дорога-то идет через деревню. Если мы станем обходить ее, это покажется подозрительным. Привлечем к себе чье-нибудь внимание — и попались. Нет уж, пошли деревней, только по сторонам не надо оглядываться. И будь что будет.

Проходя деревней, мы чувствовали на себе взгляды людей. Кто-то спросил:

— Из каких вы краев, путники?

— Из Нандавади.

По счастью, никто не спросил, как нас зовут и к какой касте мы принадлежим. Мы ускорили шаг, и деревня осталась позади. Теперь дорога шла пастбищем другой деревни — Балевади. По обе ее стороны простирался луг. Среди высокой травы высились купы деревьев. Там и сям громоздились скалы, лежали каменные глыбы. Люди побаивались ходить через это пастбище. Тут пошаливали разбойники. Пугливо озираясь, мы торопились миновать эти места, о которых шла дурная слава. Кто решился бы ограбить нас среди бела дня? Но у страха глаза велики.

Чтобы сократить путь, мы пошли узкой тропкой, ответвившейся от наезженной повозками колеи, которой мы держались до сих пор. Она должна была вывести нас прямиком к основной проселочной дороге. Вдали показался верховой, трусивший рысцой навстречу нам со стороны Нандавади. Мы узнали старика Кашида. Он подстегивал лошадь тонким гибким прутиком и, судя по его виду, совсем изнемогал от жары.

— Откуда ты, Кашид? Из Нандавади?

— Да. А что?

Кашид не захотел из-за нас останавливаться, и нам пришлось повернуть обратно и шагать рядом с лошадью.

— Были там беспорядки?

— Пока нет. Но Самвади, Валавади, Коле — в огне. Говорят, и у нас в деревне народ забегал. Сами-то вы откуда сейчас?

— Из Пуны.

— Смотрите не заходите сразу в деревню, — сказал он нам напоследок и хлестнул коня прутом. — Разузнайте сперва, что там творится. Если заварушка — лучше не суйтесь. Мало ли что может случиться!

Мы кивнули и продолжили свой путь.

Было уже больше трех часов, когда мы, выйдя по проселку на автомобильную дорогу, увидали перед собой Нандавади, тоже объятую пламенем. До деревни оставалось не более полумили, если идти по дороге.

Гопу остановился и, облизав пересохшие губы, предложил:

— Давайте-ка зайдем сначала к нам на ферму. Там полно работников. Они нам все расскажут.

Сойдя с дороги, мы зашагали по жирной, черной земле. Через пашню и неубранное поле вышли к ферме, принадлежавшей семье Гопу.

На ферме — ни души. Все было в целости — и посевы, и скотина в стойлах, — но работники отсутствовали. Мы зашли в хибару, пристроенную к хлеву, и со вздохом облегчения уселись. От долгой ходьбы ноги у нас одеревенели. Гопу вышел наружу, влез на земляную насыпь возле колодца и внимательно оглядел все вокруг. Ни на скотном дворе, ни в поле не было видно ни одного человека.

Он вернулся, сел рядом с нами и расстроенно объявил:

— Наверное, дома случилось что-то ужасное. Иначе работники не ушли бы и не оставили без присмотра скотину. Значит, дома что-то стряслось.

Минуту-другую мы сидели молча. Потом послышались шаги, и в дверь вошла работница. Увидев нас, она всплеснула руками от удивления:

— Байя[20]! Когда же вы пришли?

— Только что, — ответил Гопу. — Куда делись все мужчины, Нирмала? Почему никто не работает в поле?

— Говорят, в деревне началась смута. Поджигают дома всех брахманов. Кто-то прибежал из деревни и рассказал, что там творится. Все мужчины и сорвались туда.

— Наш дом сожгли? С отцом ничего не случилось?

— Откуда мне знать? — ответила она чуть ли не со слезами в голосе. — Я тут сижу одна и с ума схожу с тех пор, как услышала эти новости. Вот вернутся мужчины — тогда все узнаем. Угораздило же вас приехать как раз сегодня! И какой автобус привез вас в это время?

Гопу оставил ее слова без ответа и попросил напиться. Нирмала принесла холодной воды в глиняной кружке.

— Может, вы проголодались? — спросила она. — Напечь вам лепешек из нового зерна?

— Напеки. А пока ничего нет поесть?

— Ничего.

— Ну ладно. Иди за зерном.

Нирмала ушла. Помолчав, Гопу заметил:

— Если они только дома жгут, это еще полбеды. Лишь бы людей не трогали.

— За это поручиться нельзя, — выпалил я. — У толпы особая психология.

Ешванта снял пиджак и положил его рядом. Он сидел на корточках и курил сигарету. Лицо его посерело. Вероятно, его мысленному взору рисовались испытания, которым могла бы подвергнуть сейчас толпа его старушку мать, миниатюрную, словно куклу, с беззубым ртом и пепельно-бледным цветом лица, и больного астмой брата, школьного учителя. Хотя мне тоже было страшно, я, сколько ни напрягал воображение, не мог представить себе жителей моей деревни настолько потерявшими рассудок, чтобы спалить нашу старую усадьбу. Я просто-напросто не мог нарисовать себе эту картину: кричащую от страха мать, беспомощно глядящего на огонь отца и старшего брата, бессильного помешать поджигателям.

Нирмала, которая отправилась в поле за зерном, бегом вернулась обратно и, прижимая руки к груди, крикнула:

— Бегите скорей! Спасайтесь! Эти люди идут сюда поджигать усадьбу!

Подхватив сумки, мы выскочили наружу и бросились бежать. Мы мчались, не разбирая дороги, по пашне, через поле несжатой пшеницы, по склону холма, пока не добежали до речки, перегороженной земляной плотиной и разлившейся озерцом перед запрудой. Мы перемахнули по насыпи на другой берег и спрыгнули в канаву, заполненную песком и камнями. Распластавшись на дне, мы всем телом прижимались к земле. Сердца у нас бешено колотились, дыхание с хрипом вырывалось из груди.

Поблизости послышались громкие крики: «Да здравствует Ганди! Да здравствует пандит Неру! Да здравствует мать-Индия!» Ешванта, дрожа всем телом, прошептал:

— Сюда идут. Они заметили нас.

Я съежился в комок. Прикрыв голову ладонями, зарывшись лицом в песок, я затаил дыхание. Уши ловили малейший звук. Ешванту, лежавшего рядом, колотила дрожь. Мне даже показалось, что он всхлипнул. Я повернулся к нему, и сердце у меня больно сжалось. Ешванта беззвучно плакал. Его грудь сотрясали рыдания.

— Ты что, Еша? — шепотом спросил я. Он замотал головой, закусил губы до крови, сжал кулаки и ударил ими о землю. Лежавший за ним Гопу прошипел:

— Тише вы! Они сюда идут.

Мы лежали в канаве. Прямо перед нами было озерцо. Слева и справа на склонах холма простирались посевы пшеницы, высились кое-где акации. Справа раздались шаги и голоса. Я закрыл глаза и еще крепче обхватил руками голову. Послышался смех, говор. Громко шаркала обувь по каменистой земле.

…Отец Гопу и впрямь кровопийца; нажился на людских страданиях, душитель. Сын будет наказан за грехи богача отца. Эти люди сейчас убьют Гопью. Гопья, Гопья, тебя не станет…

Ешванта сдержал рыдания и затих. Гопу лежал, прислушиваясь.

Шаги и голоса, только что звучавшие совсем рядом, стали постепенно отдаляться. Обезумевшая толпа покатилась дальше, не заметив нас.

Прошло минут пятнадцать-двадцать. Я шепотом позвал:

— Гопу, Ешванта…

Они не откликнулись. Я осторожно поднял голову и огляделся. На том небольшом пространстве, которое открылось моему взору, людей видно не было. Я поднял голову выше. На склоне холма никого. Тогда я рискнул сесть на корточки. Повернувшись, я чуть приподнялся и огляделся. Вдали на пустоши паслись черные овцы. Подле них маячила фигура пастуха. Темный на фоне неба, он махал палкой, подавая нам какие-то сигналы.

— Эй, вставайте! Не бойтесь, вставайте! Те люди ушли! Вставайте! Эй!

Пастух, пасший овец, конечно, видел, как мы бежали и спрятались тут некоторое время назад. Видал он и толпу, которая прошла через ферму. А теперь он заметил меня. Как только я сообразил, что темнокожий пастух подает знаки мне и что крики его обращены тоже ко мне, я встал и объявил:

— Эти люди ушли.

Тогда и Ешванта медленно поднялся на ноги. Лицо у него осунулось, как после долгой болезни. Он утер слезы своей матерчатой сумкой. Его длинные ноги, выглядывавшие из-под коротких брюк, все еще дрожали. Вслед за Ешвантой поднялся Гопу. На его левой брючине виднелось большое мокрое пятно. Он еще не почувствовал, какой с ним приключился стыд. Я не знал, куда девать глаза.

Взяв свои сумки, мы взобрались на насыпь, до которой было не больше двух десятков шагов. С насыпи мы увидели скотный двор у подошвы холма. Его не тронули.

Тем временем пастух, оставив овец пастись, направился к нам. На вид ему было лет сорок с лишним. Он хромал, и его темное тело было таким же искривленным, как его палка. На нем было дхоти, на голове — тюрбан из грубой красной ткани. Под мышкой он держал одеяло. Приблизившись, пастух расстелил перед нами одеяло, сел на него и сказал:

— Я вон оттуда увидел, как вы бежали и спрятались в канаве. Когда те люди ушли, я стал махать вам и кричать, чтобы вы вставали.

Мы все еще никак не могли прийти в себя и молчали. Я вымученно улыбнулся, но тоже ничего не сказал. Пастух спросил:

— Вы все трое — из Нандавади?

— Да.

— Чьи вы будете?

— Вот он — сын адвоката Дхондопанта, это — сын учителя, а я — из Чопди.

— Из Чопди?

— Да. А что? Ты кого-нибудь там знаешь?

— Еще бы. Я работаю у Патила.

— А я сын Рао Кулкарни. Чопди сожгли?

Пастух, смотревший до этого мне в лицо, теперь опустил глаза. Помолчав, он ответил:

— Сожгли.

— И наш дом?

Пастух помедлил, откашлялся и потом ответил:

— Кому бы понадобилось сжигать ваш дом? Вы никому поперек дороги не стояли. Нет, ничего плохого с вашим домом не сделали.

Я почувствовал себя на седьмом небе. Но вскоре в моем сознании поселилось сомнение: наверное, этот пастух ничего толком не знает. Неужто пощадили только наш дом, спалив всю деревню?

Хромой пастух в свою очередь принялся расспрашивать нас: откуда мы приехали да когда в путь отправились. Мы отвечали односложно: разговаривать не хотелось.

— Да ведь вы же, наверно, проголодались! — воскликнул пастух. — У меня тут есть немного хлеба, но хороша ли эта еда для вас? Не погнушаетесь?

Хотя чувство голода к этому времени притупилось, при одном упоминании о еде у нас потекли слюнки.

— С удовольствием подкрепимся! — откликнулся Ешванта. — Только тебя мы не объедим? Ведь когда ты домой-то попадешь? Только после заката.

— Обо мне не беспокойтесь. Я наелся, пока сидел у речки. — С этими словами добряк вынул четыре толстые румяные лепешки, которые были завернуты в край одеяла, и положил их перед нами. Затем достал продолговатый мешочек с молотым красным перцем, густо посыпал каждую лепешку и сказал:

— Кушайте, только не знаю, понравится ли вам…

Мы жадно набросились на еду. Нам и в голову раньше не приходило, что простой хлеб так вкусен с красным перцем!

Пока мы усердно уминали его обед, темнокожий пастух сидел напротив на корточках, обхватив колени руками, и с изумлением смотрел на нас. Вдруг его худое лицо осветилось, запавшие глаза засияли, и он, опустив веки, произнес слова, которые вырвались из самого его сердца:

— Вот занятно! Если бы каких-нибудь четыре дня назад я сказал вам: «Съешьте, пожалуйста, вот эту мою черствую лепешку — я дам за это десять рупий», разве бы вы к ней притронулись? А сегодня… Вот чудеса! Чего только не делает время!

В ответ мы смущенно улыбнулись и стали отламывать кусочки поменьше, чтобы хлеб не исчезал слишком быстро.

НАНДАВАДИ

К вечеру на ферму вернулись из Нандавади работники. От них-то мы и узнали, что все сорок пять домов, принадлежавших брахманам, либо сожжены, либо разграблены. Дом Гопу пострадал от огня и разграблен до нитки. Отец Гопу цел и невредим. Дом Ешванты уцелел, но все, что в нем было, похищено. Никому из брахманов не нанесли физического ущерба. Люди, поджигавшие дома брахманов и расхищавшие их имущество, явились из других деревень, а местные лишь подсказывали им, где живут брахманы, да советовали, какой дом спалить, а какой разграбить.

Узнав, что опасность миновала, мы поспешили в деревню. Чтобы добраться до домов Ешванты и Гопу по главной дороге, пришлось бы сделать порядочный крюк, поэтому мы отправились напрямик берегом речки. Перед Нандавади она широко разливалась и огибала деревню плавной дугой. Оба берега густо поросли деревьями и кустарником. Мы пошли тропой, петлявшей среди зарослей. На подходе к деревне повстречали Маленького Портняжку. На самом деле его звали Мадхавом Дешпанде, но так как по профессии он был портным, а ростом не вышел, все деревенские величали его Маленьким Портняжкой. Похоже, он что-то искал среди зарослей. При виде первого встреченного нами жителя деревни мы нетерпеливо ускорили шаги.

— Ты что тут потерял, портной? — полюбопытствовал Гопу. Маленький Портняжка бросил на нас мимолетный взгляд и продолжил свои поиски, даже не спросив, когда и зачем мы приехали. — Скажи, что ты ищешь? — не отставал Гопу.

— Детишки мои куда-то пропали, — встревоженным голосом объяснил портной. — Как начались днем эти поджоги да бесчинства, они перепугались и убежали. С тех пор вот хожу ищу их — как в воду канули.

Что можно было сказать ему в утешение? Мы молча зашагали дальше, а Маленький Портняжка с убитым видом побрел вдоль берега, низко наклоняясь и обшаривая каждый куст.

Поднявшись к деревне тропинкой, по которой ходят к речке за водой, мы вышли прямо к дому Ешванты. Во дворе не было ни души. В этот момент Гопу расстался с нами. Не пожелав зайти вместе с нами в дом Ешванты и выяснить, что произошло, он коротко бросил:

— Я иду домой. Пока! — и с этими словами исчез за углом.

Мы с Ешвантой поднялись по ступенькам веранды. Сердце мое тревожно билось. Дверь была открыта настежь. Вслед за Ешвантой я вошел внутрь. По полу была разлита вода, всюду валялись обгорелые обрывки бумаги, битое стекло, поломанные рамки для фотографий, пустые банки, коробки и прочий домашний хлам. На боковой веранде справа никого не было. Ешванта с минуту озирался, пытаясь разобраться во всем этом, затем позвал: «Мама…» Ответом ему было молчание. Он вбежал на переднюю веранду, заглянул на кухню. Потом полез на чердак. Я остался на веранде.

— Ну что? — спросил я, когда он весь бледный спустился с чердака.

— И там никого. Куда же они могли уйти — и дом оставили незапертым?

В растерянности мы еще раз обошли весь дом, пустой и голый.

— Пойдем у соседей спросим, — предложил Ешванта.

Мы подошли к соседнему дому, в котором жил мельник Бхагу Дешпанде. И этот дом казался пустым.

— Эй, есть там кто-нибудь? — крикнули мы, и из дверей выглянул сам Бхагу Дешпанде, единственной одеждой которого было полотенце, повязанное вокруг бедер.

— Что вам нужно?

— Вы не знаете, куда делись мои родные?

— У нас своих забот хватает, — сказал в ответ Бхагу. — Кто станет следить за твоими родственниками?

Похоже, он не собирался ничего прибавить к этим словам. Вся передняя часть его дома выгорела, многие столбы и опоры обуглились. Повсюду валялись сломанные вещи. Выйдя за ворота, мы направились к стоящему чуть дальше по улице храму Рамы. В домике на две комнаты, пристроенном к храму, жил жрец Джоши со своей старушкой матерью. Мы зашли к нему. Но перепуганный жрец ничего не мог толком сказать:

— Началась суматоха, паника. Люди забегали туда-сюда. Как тут знать, куда делись твои родные? Когда такое творится, разве люди говорят, куда они идут?

— Но утром-то вы их видели? — допытывался Ешванта. — Где они все — мать, брат Анна, невестка? Тут, в деревне, или ушли из нее?

— Вчера Анна проходил мимо, я видел его, — вот и все, что мог сообщить нам жрец. Где же нам искать их?

С упавшим сердцем Ешванта пошел дальше по улице, где жили брахманы. Я последовал за ним. Эта улица брахманов тянулась вдоль берега речки. Повсюду виднелись сгоревшие и догорающие дома. Кое-где люди пытались заливать огонь водой из колодца. Нам с Ешвантой были хорошо знакомы эти дома и их хозяева. Остановившись посреди дороги, Ешванта заметил:

— Похоже, все они куда-то подались из дому. Сколько мы уже отшагали, а людей почти не видели. Наверное, мои укрылись в доме Гупты.

Мы прошли до конца улицу брахманов, пересекли базарную площадь и вошли во двор дома Гупты. Как всегда по вечерам, Гупта прохаживался взад-вперед по веранде. Увидев нас, он воскликнул:

— А! Вы пришли! Твои все время были тут, Ешванты. Только что домой ушли.

Обратно мы пошли другой дорогой и, пройдя мимо многочисленных пожарищ, снова вышли к дому Ешванты.

Брат Ешванты, худощавый человек со светлой кожей и тяжелым астматическим дыханием, сидел без рубашки на приступке. Завидя нас, он поспешил навстречу.

— Дети мои! — воскликнул он и заключил нас в объятия. Не в силах больше сдерживаться, мы залились слезами. Анна продолжал говорить, успокаивая нас: — Вы благополучно добрались до дому — это самое главное. Пускай они сжигают дома, пускай отнимают у нас добро. Никто не отнимет у нас нашего счастья. Мы не упадем духом. У нас снова будет все, чего мы лишились. Не плачьте.

— Анна, а где мать, где отец? — сквозь слезы спросил Ешванта.

— Они в Пандхарпуре, вот уже четыре дня, как уехали погостить к деду. Хорошо, что их здесь не было. Мать бы не пережила этого.

Из дома вышла невестка Ешванты с заметно округлившейся талией. У нее ни кровинки в лице не было. Едва увидев Ешванту, она горестно воскликнула:

— Хорошее времечко, чтобы приехать отдохнуть домой!

Первое волнение постепенно улеглось. Я вытер слезы и молча присел в сторонке. Анна решительно сказал:

— Ладно, вставайте. Пойдите прополощите рот и умойтесь.

— Где они найдут в доме воду? — вмешалась невестка — она сидела у порога, прислонясь спиной к стене. — Нечем даже набрать воды из колодца.

— Такие мерзавцы! — возмущался Анна. — Горшка не оставили, воды не в чем принести. Ведро из колодца и то забрали!

В доме простого школьного учителя никогда-то лишнего добра не водилось, но теперь не осталось ничего: скудную кухонную утварь, одежду, съестные припасы, домашние пожитки — все, вплоть до керосиновой лампы, растащили грабители.

— Грабили все, кому не лень, — начал рассказывать Анна. — Все не терялись — что пришлые, что свои же односельчане. Этот Ганга — сапожник, он к нам сандалии чинить приходил — вломился в дом, взвалил на спину мешок риса и поволок к выходу. Чуть не падает от тяжести, а тащит. Так и упер. Махары, манги — все лезли в дом и что-нибудь тащили. Притом всех их мы отлично знаем. Среди грабителей ни одного незнакомого не было. Ну что я мог им сказать? Нет, времена переменились! — Помолчав, Анна поднялся, сказал: — Я скоро вернусь, — и вышел.

Невестка продолжала сетовать:

— Сахару нет, чая нет, посуды никакой. В доме хоть шаром покати. Что нам теперь делать? У кого одалживаться? Ведь у всех — то же самое.

— Хорошо еще, что хоть дом пощадили, не сожгли.

— Ну да, пощадили! Хотели поджечь, как только все разграбят. Видали дом Дешпанде позади нашего? Дотла его сожгли. Пришли наш дом обчищать. И в самый разгар грабежа — вдруг выстрелы. Услышали они, что пальба-то раздается со стороны Саркар-вады[21], где полиция засела, — их как ветром сдуло. На всей улице только наш дом и уцелел. Да еще дом Бхагу Дешпанде наполовину сохранился. И домик жреца Джоши не тронули, Разграбить разграбили, а поджигать не стали.

— Когда это началось?

— Около полудня.

— Мы еще в пути были.

— Мы ведь знали, что вы сошли с автобуса, как только Шивагхат проехали, — твой брат с тех пор места себе не находил.

— Как же вы узнали? — удивленно спросил я.

— Так ведь Аба-сахиб приехал вечерним автобусом. Он и сказал нам.

Темнело. Торопливыми шажками вошла старуха мать жреца Джоши и спросила у невестки Ешванты:

— Разве вы не идете спать в Саркар-ваду?

— Зачем?

— Так ведь близкие того человека, которого застрелил полицейский Шинде, собираются сегодня вечером прийти мстить за него.

— Правда? Что же нам делать?

— Как что? Запереть покрепче дом и укрыться в Саркар-ваде. У других-то и домов не осталось — запирать нечего.

— Раз так, и нам придется туда пойти.

— Анна-то куда ушел? А мальчики когда приехали?

Невестка коротко поведала ей о наших злоключениях. Мать Джоши выслушала ее уже в дверях. Поахав и выразив нам свое сочувствие, она поспешила домой.

Возвратился Анна. В одной руке он нес матерчатую сумку, в другой — фонарь. Мы сидели в темноте.

— Взял этот фонарь у Гупты, — пояснил Анна. — Очень хорошая семья, такие все славные люди. Старушка дала мне лепешек и овощей. Покормите детей, говорит. Их тоже хотели спалить. Но соседка, мать Кашьи, сказала поджигателям, что они не брахманы. Только тогда их оставили в покое. Иначе бы дом Гупты тоже запылал.

Мы, разложив принесенные продукты на бумаге, принялись за еду. Анна с женой смотрели на нас. Невестка Ешванты сказала Анне:

— Тут приходила соседка, мать Джоши. Говорит, эти люди снова придут вечером.

— Да, да! Младший инспектор Шинде уложил одного из их компании. Так что они рвут и мечут.

— Действительно человека убили? — спросил я.

— Ну конечно! После всех этих безобразий младший инспектор наконец пустил в ход оружие. И наповал убил одного из них. Только после этого погромщики разбежались. Иначе бы они ни одного дома целым не оставили.

— Если они вернутся, чтобы отомстить, они придут подготовившись, до зубов вооруженные…

— Ладно, пусть приходят вооруженные. Что нам теперь терять? Пускай стреляют, если хотят. По крайней мере это положит конец всем беспорядкам! — Анна проговорил все это со смешанным чувством гнева и отчаяния. Однако невестку не оставляло беспокойство. Как только мы закончили трапезу, она спросила:

— Так пойдем на ночь в Саркар-ваду?

— Зачем? Мы можем и здесь переночевать.

С наступлением вечера улица опустела. Ее обитатели, захватив с собой ковры, одеяла и простыни, прямиком направились к Саркар-ваде. Никто не остался дома. Невестка то выходила наружу, то возвращалась в дом. Каждый раз она сообщала мужу:

— Вот смотри, теперь и Ситабай с отцом прошла. Все Дешпанде ушли. В доме Фадни тоже нет огня.

В конце концов Анна не выдержал и, взяв фонарь, сказал:

— Ладно, пошли. — С фонарем в руке он пошел впереди, а мы трое последовали за ним.

Саркар-вада представляла собой обнесенное стеной старое двухэтажное здание с башенками, которое стояло в самом центре деревни. В нем помещалась канцелярия мамлатдара — чиновника, возглавляющего налоговое управление и органы исполнительной власти в районе. Кроме того, там же размещались местное полицейское управление и тюрьма.

Ко времени нашего прихода Саркар-ваду уже заполнили члены сорока с лишним брахманских семей деревни. Было людно и шумно. Плакали дети, бранились, унимая их, матери, ворчали старики. Пол был кое-где мокрый. Малыши понаделали всюду луж. Но даже в такое тревожное время люди продолжали цепляться за вещи. Одни приволокли сюда чемоданы с пожитками, другие — целые сундуки. Рядом лежали мешки с кухонной утварью и узлы с одеждой. Разложив вокруг себя весь свой скарб, люди сидели как на вокзале. Беспомощные, встревоженные, расстроенные и насмерть перепуганные, эти мужчины, женщины и дети, которые битком набились в здание, напоминали муравьев, кишащих в спичечном коробке.

Те, кто здесь работал, полицейские и канцеляристы, «наводили порядок». Они сгоняли с занятых мест бедняков и устраивали на эти места богачей. Так, жену бедного жреца, пришедшую сюда еще днем, чтобы занять место для своей семьи, просили встать и освободить место для какой-то более важной персоны. Между женщинами вспыхивали перепалки. Каждой казалось, что соседка заняла слишком много места своим барахлом. Там и сям раздраженно препирались:

— Эй, освободите-ка место.

— Еще чего! Кто вы такой, чтобы командовать?

— Это место предназначено для семьи адвоката. Они будут здесь спать.

— Мы в шесть часов сюда пришли и заняли это место.

— Тут вам не поезд! Тут не разрешается места захватывать. Вставайте, вставайте, не то я мамлатдара приведу!

— Будьте добры, сойдите с этого места. Мамлатдар любезно предоставил его нам для ночлега. Нам больше некуда пойти.

Что-то бормоча себе под нос, женщина встает, берет на руки спящих детей, передвигает узлы и чемоданы. При этом она не перестает возмущаться:

— Скажите пожалуйста, семья адвоката! Невидаль какая! Богачи, как же! Только все богатства-то теперь в огне сгорели. Один пепел остался. И слава богу.

Кому-то мешают чьи-то вытянутые ноги, кто-то сетует на неудобства, на кого-то ненароком наступили.

— Ой-ой-ой! Ослепли вы, что ли? Чуть ногу мне не сломали!

— В такой тесноте чего не случится!

— Ну спасибо! В следующий раз вы мне на грудь наступите.

— Ты бы лучше прямо сидела! Развалилась, словно у себя дома! Нахалка какая!

— Будет вам собачиться!

Несколько вооруженных полицейских несли охрану, заняв посты перед зданием. Влиятельные люди деревни с озабоченными лицами прохаживались взад и вперед. Почти все мужчины поднялись на второй этаж. В каждую из башенок был посажен дозорный полицейский. Так как полицейских не хватало, некоторым деревенским жителям, служившим раньше в армии, раздали по такому случаю казенное оружие. Двое-трое охотников-любителей вызвались помогать им заряжать выданные двустволки.

Ожидали, что поджигатели, которые не довели свое дело до конца из-за начавшейся пальбы, вернутся под покровом темноты, чтобы довершить начатое. Снова вспыхнут пожары, начнутся грабежи и бесчинства. Эти люди придут сюда мстить за убитого. Вдруг прозвучал возглас:

— Пришли!

У людей перехватило дыхание. На первом этаже стихли голоса женщин и детей. Волна страха прокатилась из конца в конец здания. Дозорные на башенках взвели курки. Люди вокруг дышали тяжело и учащенно. У многих выступил пот на лбу. Матери прикрывали ладонями рты плачущих младенцев. Волна страха захлестнула всех присутствующих, достигла апогея и пошла на убыль. Из уст в уста шепотом передавалось:

— Нет, нет, это были не они — так, случайные прохожие. Все спокойно.

Весть эта мигом облетела весь дом. Люди, скованные ужасом, постепенно приходили в себя. С новой силой заорали младенцы, затараторили женщины.

Так повторялось снова и снова.

В сутолоке я встретил отца Гопу. За те долгие годы, что я его не видел, он мало изменился. Как и всегда, на нем была рубашка серовато-белого цвета, куртка из домотканой материи, тюрбан.

— У нас пропало добра на семьдесят тысяч рупий, — поведал он мне шепотом, вытаращив глаза и сделав жест, призванный выражать смирение и беспомощность. Когда он двинулся дальше, я остановил Гопу, который шел следом за отцом.

— Ну, как у вас дела, Гопу? — поинтересовался я.

— Лучше не спрашивай! Мы лишились всего — серебра, золота, денег. У нас ничего не осталось! — Родные Гопу находились тут же. Его мать сидела на большом красном ковре, держа на коленях младшего брата Гопу. Ее окружали другие члены семейства. Гопу поспешил догнать отца, который расхаживал по Саркар-ваде, вступая в разговор то с одним, то с другим.

Несмотря на все наши старания, нам так и не удалось найти свободного места, где бы можно было устроить на ночь невестку Ешванты. Те, кто пришел раньше, не желали потесниться. Наконец Ешванта отправился к матери Гопу и попросил у нее разрешения уложить невестку где-нибудь с краю на ее ковре. Та с большой неохотой разрешила ей лечь.

— Только учтите: наши дети неспокойно спят, ворочаются с боку на бок, брыкаются во сне. Если это вас не пугает, пожалуйста, ложитесь.

Пристроив невестку, мы поднялись наверх. В большом зале было полно народу — присесть негде. Всюду — и в зале, и в примыкающих к нему комнатах — люди разговаривали стоя. В разных группах и разговоры велись разные, но тема была одна. Присоединясь к беспорядочно движущейся толпе, мы останавливались послушать то у одной, то у другой кучки беседующих, изредка задавали вопросы. Среди мужчин, собравшихся на втором этаже, нам повстречался Татья Даптардар. Он был одет в просторную домотканую рубаху и домотканую же шапочку. В Нандавади знали его как человека прямого до грубости. Он был одним из здешних вожаков. Однажды открыто заявил радже нашего княжества: «Вы у нас король — да только карточный». Таков был этот человек, настоящий тигр, но теперь он ходил взад-вперед по коридору Саркар-вады, бросая пронзительные взгляды по сторонам и жестикулируя, как сумасшедший. Когда мы столкнулись с ним лицом к лицу, я поздоровался:

— Здравствуйте, Татья-сахиб.

— Здравствуйте, — ответил он мне как незнакомцу и, ни о чем не спрашивая, направился дальше. Потом вернулся и, остановившись против меня, воскликнул: — Видали, что творится? Как было раньше — и что теперь?

Я молча смотрел на него. Он поднял руку с вытянутым указательным пальцем — этим жестом он любил подчеркивать на публичных сборищах важные положения своей речи — и продолжал:

— Тысяча корзин риса сгорела! Тридцать пять мешков пшеницы, сорок мешков сорго, земляные орехи, масличное семя — все сгорело дотла. И даже дом, построенный предками, — семьдесят пять квадратных ярдов! Теперь такой не построишь и за сто тысяч. Все погибло в огне. Один только я остался, нищий, голый факир. Что?

Положив руку на грудь и склонив голову набок, Татья-сахиб вперил в меня пристальный взор. Что же мог я сказать ему в утешение? Похоже, впрочем, что Татья-сахиб и не ожидал от меня ответа: повернувшись, он зашагал прочь. Стоявший рядом со мной юнец, по виду школьник, пояснил:

— Он совершенно разорен. Малость умом тронулся, заговаривается.

Этому юноше в рубашке и шапочке цвета хаки явно не терпелось выложить мне все, что ему было известно о событиях минувшего дня. Услышав, что я появился в деревне уже после этих событий, он тотчас же отвел меня в сторону и во всех подробностях поведал мне о том, как это происходило. Поджигатели пришли из других деревень. По дороге они спалили мою родную деревню. Добравшись до Нандавади, они поначалу остановились за речкой. Ведь перед ними как-никак был центр района. Они побаивались войти в деревню, где находились органы власти и жило много брахманов. Однако самые безрассудные стали обвинять остальных в трусости и подстрекать их к бесчинствам. Порешили на том, что четверо отправятся в деревню, потолкуют со здешними жителями, принадлежащими к низшим кастам, и договорятся с ними о совместных действиях. И вот четверо смутьянов вошли в деревню и встретились со здешними ремесленниками, которые во всем их восторженно поддержали. После этого толпа — человек сто или полтораста, — выжидавшая по ту сторону речки, ринулась в деревню. Тут к ней с энтузиазмом присоединились и многие местные. Они указывали пришлым, в каких домах живут брахманы, и поджигатели принялись за работу. Сперва выбрали несколько домов побольше, окружили их плотным кольцом и потребовали, чтобы хозяева очистили помещение. Затем устремились внутрь домов; в каждой комнате они сваливали в кучу легко воспламеняющиеся предметы, поливали керосином и поджигали. Вскоре дома запылали, а толпа исступленно завопила: «Да здравствует мать-Индия!»

Мамлатдар и районный судья, оба брахманы, сбежали. Никто не знал, где их искать. Полиция же ничего не могла предпринять без их приказа и вынуждена была играть роль беспомощного наблюдателя. За какую-то пару часов поджигатели предали огню больше тридцати домов. Один юноша, некий Панчва, оказался человеком не робкого десятка: он схватил парня, своего ровесника, который вбежал в дом, чтобы что-нибудь украсть. С полдюжины товарищей Панчвы бросились к нему на помощь, и все вместе они приволокли грабителя в Саркар-ваду, где сдали его с рук на руки младшему инспектору Шинде. Младший инспектор был совершенно вне себя из-за беспорядков в деревне, жалоб местных брахманов и их выпадов по его адресу. Когда ему доставили пойманного парня, он гаркнул:

— Ах ты негодяй! Откуда ты родом?

На юноше была обычная крестьянская одежда, тюрбан, талисман на черном шнурке. На верхней губе пробивались усики. Горячий юнец с вызовом ответил:

— Я из Сонапура.

— За каким чертом ты явился сюда?

— Люди из моей деревни пошли — и я вместе со всеми. — Несмотря на то что он стоял перед полицейским, его лицо не выражало страха. Он не чувствовал себя виноватым. Младший инспектор закричал:

— Что ты украл? Живо выкладывай краденое…

Юноша стоял напротив полицейского и смело смотрел ему в лицо. Полицейский хотел обыскать его карманы. Юноша крикнул:

— Эй вы, не прикасайтесь ко мне! — и оттолкнул его.

Взбешенный полицейский пнул его в живот. Парень скорчился и опустился на пол. Младший инспектор пнул его еще раз, и с головы юноши свалился тюрбан. Полицейский вдруг весь затрясся от ярости и, выхватив из-за пояса револьвер, в упор выстрелил в юношу. Он всадил в него одну пулю, вторую, третью… убитый остался лежать в луже крови. Когда поджигатели услыхали выстрелы и узнали, что один из их братии убит, они прекратили бесчинства и стали испуганно озираться по сторонам. Их главари, засвистев в свистки, подали сигнал к сбору. Собрав своих людей, они велели им покинуть деревню. Выкрикивая лозунги «Да здравствует Ганди!» и «Кровь за кровь!», толпа бегом устремилась прочь. Она пронеслась подобно смерчу и исчезла вдали, унося с собой награбленное.

Когда я слушал этот рассказ, опять поднялся переполох.

— Они тут! Они явились!

Все разговоры разом смолкли. Полицейские взяли оружие на изготовку. Через четверть часа распространилась молва:

— Они не пришли. Ложная тревога.

Экнатх Сали, один из признанных вожаков деревенской общественности, вот уже лет двадцать носивший только домотканую одежду, принялся громким голосом успокаивать людей:

— Вы навоображали себе всяких страхов, вот и все. Теперь они больше не сунутся. Не посмеют! Не мешайте людям спать и сами спите спокойно.

Юнец, поведавший о том, что произошло, шепнул мне на ухо:

— Между прочим, это он ходил звать сюда поджигателей. Гляди, какую песню завел…

В Нандавади было великое множество вожаков. Одним из вожаков был Хашимбхай, бравший годовой откуп на торговлю спиртным. Поскольку он подмешивал достаточное количество воды в напитки, которыми торговал, ему можно было ее беспокоиться о хлебе насущном. Политика являлась для него занятием побочным. Излюбленным его методом было с места отвергать все и вся, чинить препятствия и громко со всеми спорить.

Хашимбхай тоже прохаживался тут с важным, деловитым видом, выпятив вперед свое огромное брюхо. Он вполголоса предупреждал встречных:

— Не теряйте бдительности. Они наверняка вернутся. Держите под рукой какое-нибудь оружие — палку, трость, камень на худой конец.

Другой храбрый вожак, Патил, расхаживал взад и вперед с двустволкой в руках и, выставив грудь, провозглашал:

— Мы превратили Саркар-ваду в неприступную крепость и можем обороняться хоть против тысячи человек. Они и близко не подойдут. Уж поверьте мне, отставному солдату.

В толпе я увидел многих знакомых брахманов из Нандавади. У них были унылые, мрачные, встревоженные лица. Одни с отрешенным видом стояли, сложив ладони, посреди движущейся толпы; другие старались отойти в сторонку, чтобы остаться наедине со своими страхами и тревогами; третьи прогуливались, держа руки в карманах и неузнавающе глядя на знакомых. Хандубува Рамдаси прошел мимо, не заметив меня. В руке у него была длинная палка. Я подумал, что он либо не узнал меня, либо счел неприличным заговорить с человеком много моложе его. Поэтому я решил подойти к нему и поздороваться. Хандубува поглядел на меня как на незнакомца. В ответ на мое приветствие: «Как поживаете, Хандубува?» — он произнес: «Жизнь полна превратностей». Этот рослый, осанистый мужчина выглядел сейчас согнутым горем стариком.

— Я бедняк, нищий. У меня сожгли дом, отобрали все добро. Давным-давно об этом сказал в своих стихах Самартх Рамдас… — Он продекламировал стихи.

— Да, да, верно, — кивнул я. И вдруг мне вспомнился Рангбхат. Неужели и он, как другие, лишился всего?

Должно быть, Рангбхат, подумалось мне, спит сейчас сном праведника на веранде в доме своего патрона, тщательно завернув в узелок деньги и зерно, полученные за совершенный обряд. Несчастный, он даже вообразить себе не может, какая беда стряслась здесь.

Вновь раздались предостерегающие возгласы. Но люди перестали бояться. Никто никуда не побежал. Матери больше не затыкали рот плачущим младенцам. Никто не прикручивал фитили в лампах. Наоборот, мужчины поднимались на башенки и убеждались, что опасности нет.

Шел уже пятый час. Подул холодный предутренний ветерок. Усталые люди укладывались там, где могли приткнуться. Свернувшись калачиком, они погружались в беспокойный сон; кто всхрапывал, кто, вдруг проснувшись, испуганно вскрикивал. Воздух в Саркар-ваде стал влажным от дыхания спящих людей. Женщины спали чутко, продолжая и во сне охранять чемоданы, набитые дорогими сари, серебряной посудой и украшениями. Младенцы дремали на руках у матерей, посасывая грудь. Многие спали сидя, примостившись среди своих чемоданов и узлов и уткнувшись головой в колени. Внезапно заливается плачем проснувшийся малыш. Его мать, прикорнувшая было сидя, вздрагивает, просыпается и, широко раскрыв глаза, первым делом проверяет, целы ли чемодан и мешки. Убедившись, что вещи тут, она дает ребенку грудь и устремляет отсутствующий взгляд в пространство. Старуха, мучающаяся бессонницей, тихонько твердит нараспев: «О Рама! О Рама!» Мальчики беспокойно вертятся с боку на бок. Девушка разметалась во сне, и конец сари сполз у нее с груди. Женщина постарше поправляет сари, приговаривая:

— Камаль, разве можно так спать?! Даже за одеждой не последишь! Спи как полагается — на одном боку.

Рассвело. Невыспавшиеся люди принялись собирать вещи. Вокруг стало шумно и суматошно. Народ начал расходиться по домам. Мужчины несли на головах чемоданы и мешки, за ними следовали женщины и дети с узлами под мышкой. Отправились домой и мы: Ешванта, я, Анна и его жена.

Если вчера мы ничего не видели в темноте, когда шли в Саркар-ваду, то теперь, при свете дня, нашим глазам предстала горестная картина бедствия. Повсюду виднелись пепелища. Кое-где еще дымились обгорелые остатки домов.

Когда мы с Ешвантой отправились вчера на поиски его брата и невестки, мы проходили нижней частью улицы брахманов, теперь же, возвращаясь от Саркар-вады, расположенной в самом центре деревни, мы воочию увидели, во что превратилась верхняя часть этой улицы. Вот на углу то, что осталось от большого дома ростовщика Дарбхе. Ворота сожжены полностью — на их месте лишь кучка пепла. Сквозь образовавшуюся брешь видны внутренний дворик, веранда, кухня. Столбы и стропила обрушились. Стены, расписанные картинами на сюжеты «Рамаяны», почернели от копоти. Каменные опоры у основания столбов раскололись от жары.

Свернув направо, мы оказались перед домом Дадарао Дешпанде, от развалин которого еще шел дым. Все в доме от мала до велика таскали воду из колодца посредине внутреннего дворика и поливали дымящиеся руины. Сам Дадарао носил воду вместе со всеми.

Дальше мы увидели пожарище на месте дома адвоката Вишнупанта. Хозяин бродил по пепелищу и что-то искал.

— Что ты там ищешь, Вишнупант-сахиб? — спросил Анна.

— Гвозди собираю, которые не расплавились. Может, пригодятся еще.

Вообще говоря, адвокатом был отец Вишнупанта. Он давным-давно умер. Его сын не имел к юриспруденции никакого отношения, но тем не менее вся деревня звала его адвокатом. Вишнупант не был женат и жил с женщиной из низшей касты. Тут же, в его доме, жили и его дети от той женщины. Брахманы деревни бойкотировали этот дом.

Рядом жил землемер по имени Канаде. Он снимал дом у местного торговца, который не был брахманом, но толпа поджигателей спалила и этот дом. Бедняга Канаде, который и так едва сводил концы с концами — попробуй прокормить на маленькое жалованье семь человек детей! — стоял теперь с растерянным видом во дворе. Мало того, что он лишился всего имущества, хозяин дома объявил ему вчера, что он обязан отстроиться на свои средства, потому что дом сожгли из-за него. Когда мы пришли домой, Анна распорядился:

— Вот что, вы, юноши, пойдите и искупайтесь в речке. А мне, похоже, придется снова побеспокоить Гупту Рао-сахиба. К тому времени, когда вы вернетесь, я раздобуду чего-нибудь поесть.

— Я не останусь, Анна, — сказал я. — Мне пора идти в Чопди.

— Нет, нет, я тебя не отпущу. Вдруг на тебя нападут? Да мало ли что! Я за тебя отвечаю. Пережди пару дней тут.

— Не могу я оставаться! Там могло бог знает что случиться. Если бы хоть весточка оттуда пришла!

— Ну что толку тревожиться теперь? У нас та же судьба, что у всех. Надо стойко выдерживать испытания. Пусть поутихнут страсти, тогда иди.

С пригорка, где стоял дом, мы спустились к речке. Пройдя немного вверх по течению, мы окунулись в прохладную проточную воду. Ешванта сказал:

— Между прочим, те, у кого водились денежки, при деньгах и остались.

— Откуда ты взял?

— Услышал вчера вечером. Оказывается, многие брахманы знали о намерениях поджигателей заранее.

— Правда?

— Этот ростовщик Дарбхе, мимо дома которого мы проходили, отдал все свои деньги и ценности на хранение в контору мамлатдара. А Дадарао Дешпанде еще позавчера ночью отнес золото и деньги к себе на ферму и закопал в землю. Если обшарить колодцы всех этих больших домов, то наверняка найдешь там серебряные сосуды и ларцы с драгоценностями.

— Где, в колодцах?

— Ну да. Ведь даже те, кого не предупредили, успели спрятать в колодцы все, что у них было ценного, услышав, что толпа приближается к деревне. Конечно, их дома разграбили и сожгли, но никому из поджигателей в голову не пришло заглядывать в колодцы.

— Но отец Гопу сказал мне вчера, что он понес убытков на семьдесят тысяч рупий.

— Как же! Среди тех громил были его клиенты. Когда эта орава ввалилась к нему, он стал умолять: «Не сжигайте мой дом. Берите все, что хотите!» Как только начался грабеж, он снял со шкафа шкатулку с парой сотен рупий разменной монетой и протянул ее одному из грабителей. Те решили, что завладели целым состоянием, передрались между собой и в конце концов ушли. Он не потерял ни одной ценной вещи. Полезай в его колодец и посмотри. Там наверняка полно золота и серебра.

— Что же Анна-то не догадался так сделать? Или, может, он тоже кое-что побросал в колодец?

— Скажешь! Нужно хитрецом быть, чтобы до такого додуматься. Да и что у него было ценного?

— Знать бы, что творится у моих. Вот попал я в переделку: до дома четыре мили, а не доберешься!

Искупавшись, мы постирали свою одежду и, припекаемые жарким солнцем, пустилась в обратный путь. Ниже по течению купались парни из касты ткачей. Завидев нас, один из них крикнул:

— Да! Здорово наказали этих брахманов!

— А вы, значит, рады это видеть! — вспыхнул я.

Юнцы вызывающе громко расхохотались. Один, сплюнув в воду, заорал:

— Топайте отсюда! Проваливайте!

Закусив губу и сжав кулаки, я бросился к ним. Ткачи, стоя в воде, выкрикивали:

— Ну давай, давай! Попробуй только тронь нас! В песок зароем!

Подбежавший Ешванта удержал меня и со словами: «Пошли, пошли. Нашел время связываться!» — начал подталкивать к дому, словно заупрямившегося бодучего бычка. Я долго еще не мог остыть.

Анна стал наставлять меня:

— Теперь нам, брахманам, следует научиться жить и действовать с печатью молчания на устах. Даже если тебя ударят — молчи. Накричат на тебя — не отвечай тем же. С этого времени мы, брахманы, должны быть тише воды, ниже травы.

«Вот она, наша ошибка», — подумал я. Мало-помалу тайное становилось явным. У людей развязывались языки. Выплывало то, что раньше нам было неизвестно. Как только до деревни дошли первые слухи о поджогах и беспорядках, самые важные и влиятельные лица начали готовиться к отпору. Местный врач вывел из гаража свою машину и отвез людей в столицу нашего княжества — она находится милях в шестидесяти от Нандавади. Они рассчитывали объяснить властям всю серьезность положения и вернуться домой с отрядом вооруженных полицейских. Им удалось бы тогда стать хозяевами положения и предотвратить беспорядки, которые могли бы повлечь за собой человеческие жертвы и гибель материальных ценностей. Но так как подобные беспорядки происходили повсеместно, то власти не смогли отправить в Нандавади полицейских. Они уже разослали отряды вооруженной полиции куда только было возможно. Да и весь-то годовой доход нашего маленького княжества не превышал каких-нибудь трехсот тысяч рупий, так что его полиция была немногочисленна и не могла обеспечить защиту всем.

Раджа сочувственно выслушал людей, приехавших из Нандавади. Он отправил телеграмму главному администратору округа, в который входил наш район. Влиятельные жители Нандавади тотчас же поспешили обратно, но еще прежде, чем они успели добраться до дома, произошло многое… Отряд полиции из округа прибыл на третий день. Ввели комендантский час. Страхи людей, опасавшихся прихода мстителей, были рассеяны. Закон и порядок восстановлены. Впрочем, некоторые поговаривали, что, если бы все это сделали раньше, может быть, не было бы ни грабежей, ни поджогов. Погорельцы начали устраивать временные жилища на месте сожженных домов: расстилали на земляном полу сено, растягивали брезент, который отныне должен был заменить им крышу над головой. Расчистив двор от золы и угля, они сваливали в дальнем углу обгорелый скарб и аккуратно расставляли уцелевшие вещи. Жизнь начиналась сызнова. Женщины вновь поднимались с зарей, чтобы, попрыскав водой каменные плиты двора, нарисовать на них цветными мелками символические узоры ранголи. Мужчины опять начинали день с принесения даров семейным богам. Дети опять нараспев читали по утрам молитву, обращенную к Раме-защитнику. Отдав богам и духам то, что им причитается, люди садились за еду, разложенную на широких листьях.

Казалось, все пошло по-прежнему, но пострадавшие ничего не забыли, и жизнь не вошла для них в прежнюю колею. Кухонная посуда, тарелки, ложки — все необходимые предметы обихода, которые приобретались постепенно, годами, — пропали. Как теперь обзаводиться заново всей этой домашней утварью? Кто станет этим заниматься? Брахманы, жившие в маленьких домиках, свили эти гнезда, отказывая себе во всем. У кого хватило бы сил отстраиваться заново? Большие, просторные дома возводились предками — кто сможет теперь восстановить их? Разве что дети погорельцев. Да и то в том лишь случае, если они окажутся способными, дельными людьми, преуспеют и вернутся сюда, презрев соблазны городской жизни. Что до нынешних владельцев, то им эта задача совершенно не под силу. Максимум, на что они способны, — это соорудить крышу да покрыть ее жестью, чтобы можно было укрыться от непогоды. Ни на что другое у них нет ни умения, ни сил, ни средств.

Некоторые лишились всего, кроме одежды, которая была на них. Они не могли переехать жить к родственникам в другие деревни, поскольку оттуда им писали: «Нас здесь тоже выжгли. Мы потеряли почти все, что у нас было. Живется нам трудно. Берегите себя и своих близких. Пишите». Податься было некуда. Правда, у иных погорельцев дети работали в Бомбее или в Пуне. Но разве нашлось бы в их сумасшедшей городской жизни время и место для деревенских родичей с их стародавним укладом? Впрочем, родители и не хотели обременять детей, пока были способны сами работать. Подумав хорошенько, они решали остаться на месте и терпеливо переносить удары судьбы. Те, кому негде было преклонить голову, находили убежище в храмах. Они, словно паломники, жили во дворе храма, готовя себе пищу на очаге, сложенном из трех камней. Закопченные дымом от очагов, стены храмов темнели; от пролитой воды земля вокруг превращалась в грязь.

Среди тех, кто работал в больших городах, некоторые оказались хорошими сыновьями. Они поспешили приехать в деревню и забрать к себе в Бомбей или Пуну бездомных родителей и младших братьев. В их маленьких городских домиках на две комнаты прибавилось обитателей: у кого на четыре человека, у кого — больше. Мирясь с теснотой и неудобствами, они зажили большой семьей, совместно преодолевая трудности и лишения.

Вот уже больше трех дней прошло с тех пор, как я пришел в Нандавади. До моей родной деревни было рукой подать, а я все не мог пойти туда. Мне сообщили, что наш дом сожгли. Я тревожился, не зная, где живут мои близкие, что делают. Анна все еще не отпускал меня. А вдруг мне повстречается обезумевшая от ярости толпа? Что, если эти безумцы набросятся на меня? Изобьют до смерти? Что ему тогда делать, как смотреть в глаза людям? Он настаивал, чтобы я пожил в Нандавади еще четыре дня и вернулся к себе в деревню вместе с односельчанами, которые придут в субботу на базар. Ему казалось, что так будет надежней, но для меня каждый день был годом. На четвертый день я, встав чуть свет, собрал свою сумку, надел сандалии и отправился домой. Анна с женой еще спали, но Ешванта проснулся и, закутавшись в простыню, вышел вслед за мной. Пришлось сказать ему о своем намерении:

— Ешванта, я иду домой.

— Скажи Анне, а потом иди.

— Нет, нет, он меня не отпустит. Послушай, я же через пару часов буду там. Мне никто не встретится в такую рань.

— Что я скажу Анне и невестке?

— Скажи, что я тебе ничего не говорил.

Фонари не горели. На дороге не было ни души. Горизонт светлел. Свиньи уже рылись на задворках домов. Было достаточно светло, чтобы разбирать дорогу под ногами. Хотя мы разговаривали тихо, звук наших голосов отдавался громким эхом. Я уговаривал Ешванту идти-домой.

— Провожу тебя до храма Марути у околицы, — отвечал он. Мы зашагали молча, исчерпав тему разговора. Ешванта шел босиком. Он был без рубахи, в одних трусах и кутался в простыню.

— Когда вернешься?

— Там посмотрю. Все зависит от обстоятельств. Как знать, что я застану?

— А я собираюсь взять месячный отпуск. Перевезу Анну с невесткой к деду в Пандхарпур — пусть поживут у него. Здесь им оставаться нельзя. Конечно, лучше всего было бы взять их к себе в Пуну, но все не так-то просто. Комната у меня, правда, есть, но что делать с едой и одеждой?

— Куда же им от хозяйства деться? Земля, скот, прочее — как все это бросить?..

— По-моему, оставаться здесь нет смысла. Дома наши уже спалили. Где гарантия, что нас не сгонят с нашей земли? Разве сможем мы им воспротивиться? Нас ведь всего горстка.

— Как же быть?

— Продать землю. Домов у нас все равно уже нет. Переселиться в города.

— Нам с тобой легко это говорить, но люди постарше не поедут. Они хотят, чтобы их прах остался на родной земле. Да и не по ним эта городская жизнь.

— Верно. Здесь их корни. На новом месте они, глядишь, и не приживутся. Но и тут оставаться опасно. Неизвестно, что случится в следующий раз.

— Сказать по правде, люди нашей касты, по-моему, вели себя неправильно. Они занимались ростовщичеством. Арендатор приносил им плату за землю, а они ему даже воды напиться не давали, боялись посуду осквернить, разве что в ночной посудине воду подадут. Прикоснуться к нему, нечистому, не желали, чтобы не оскверниться! Вот и достукались.

— Нет, я не согласен. Разве маратхи других каст держат себя с махарами и мангами как с равными? Тоже ведь в своей посуде напиться не подадут — в ладони воду нальют. Слова им доброго не скажут — сплошь окрики да ругательства. Зачем тогда одних нас винить? Спору нет, не следовало поступать нам, как ты говорил. Но разве мы с тобой так поступаем? Разве мы боимся оскверниться? Питаемся в персидском ресторанчике. Не носим священный шнур, не заплетаем косицу на макушке…

— Зато наши предки так поступали. Вот гнев и прорвался.

— Это как волк говорит ягненку: «Твой отец замутил воду в моем ручье…» Кто просит их называть нас брахманами? Почему бы им не считать нас просто маратхами, как тех, кто исповедует христианство? Пусть возьмут с нас какие угодно деньги и объявят маратхами. Только и всего!

Ешванта разгорячился и повысил голос — пришлось напомнить ему об осторожности. Он оглянулся по сторонам и умолк. Чтобы не встретиться с полицейскими, которые могли бы пристать с расспросами, мы пошли не главной дорогой, а лабиринтом улочек и переулков и вышли к кварталу неприкасаемых возле самой речки. Отсюда начиналась дорога в мою деревню.

— Дальше не провожай. Тебе давно пора возвращаться, — решительно произнес я, остановившись.

— Зайди ко мне до отъезда в Пуну, — сказал Ешванта, пожимая мне руку. — А будет время — сам приду к тебе через пару дней. Хочу с твоей матерью повидаться, соскучился.

— Обязательно приходи. Я непременно увижусь с тобой, прежде чем ехать в Пуну.

— Ну ладно, пока.

Ешванта повернул обратно. Я разулся и перешел речку вброд. На том берегу умылся, прополоскал рот и двинулся в путь.

ЧОПДИ

Оставив позади Нандавади, я постепенно ускорял шаг, покуда не побежал по дороге трусцой. При этом я все время вертел головой, оглядываясь по сторонам. Встало солнце, позолотив колосья на полях. Повеял прохладный ветерок, напоенный нежными ароматами. Над посевами кружили стаи птиц. В деревеньках, видневшихся в отдалении, уже встали крестьяне. Но дорога по-прежнему была пуста: нигде ни лошади, ни повозки, запряженной волами. Я останавливался, чтобы перевести дух, и трусил дальше.

На бегу я вспоминал, как лет пять тому назад у отца случился тяжелый приступ астмы. Тогда я переживал такое же трудное и тревожное время. По два раза в день я гонял в Нандавади за лекарствами. Когда отцу становилось совсем худо, мне приходилось срочно бежать в Нандавади за лекарством с пустой склянкой в руке. При мысли о том, что отец может умереть, мои глаза наполнялись слезами. Пятнадцать дней подряд я мотался в Нандавади и обратно, всхлипывая и глотая слезы, испуганно озираясь по сторонам — я боялся волков, — задыхаясь и изнемогая от палящей жары.

Вдали показалась зеленая полоска деревьев и кустарника, окаймляющая мою деревню, и я постепенно перешел на шаг. Мое воображение не рисовало картин, которые я мог бы увидеть, подойдя к родному дому: по дороге от Шивагхата к Нандавади и в Нандавади я навидался достаточно. Картины пожарищ были мне слишком хорошо знакомы. Дорога свернула. Вот слева ручей, текущий возле деревни, вот заброшенный деревенский колодец, вот храм Хандобы — божества общины рамоши. Я вошел в деревню через ворота, укрывшиеся под сенью развесистого дерева. Еще немного — и я дома. Прямо за теми вон двумя хибарами должен стоять мой дом.

В этот момент показалась старая Саву Каранди — она брела мне навстречу. Саву тоже увидела меня, подошла, потрепала по щекам, сказала «Ала-бала», отгоняя злых духов. Со слезами на глазах она проговорила: «Пришел домой? Вот и хорошо. Твои живут у Патила» — и, ничего больше не добавив, закрыла лицо концом сари и пошла своей дорогой. Еще двадцать шагов — и я увидел наш дом. Сердце пронзила острая боль. Уцелели только стены, все остальное сгорело. Дерево ним посреди двора обуглилось. Голое, с торчащими обгорелыми сучьями, оно словно воздевало руки к небу. Веранда, внутренняя комната, кухня — все выгорело. Остались одни головешки да кучи пепла. Дом построил еще мой дед. Я в нем родился, вырос. И вот его сожгли дотла. Я постоял у порога, глядя на остатки моего отчего дома и не решаясь заглянуть внутрь. Потом свернул за угол и вдоль каменной стены направился к дому Патила. Никто не повстречался мне по пути. Впрочем, я ничего не замечал вокруг. Дойдя до дома Патила, стоявшего в самом конце улицы, я вошел в ворота.

Во дворе бродили куры, резвились щенки. На веранде я увидел мать. Она сидела спиной ко мне и что-то готовила, склонясь перед наспех оборудованным очагом. На ней было свежевыстиранное белое сари. Поодаль сидела жена Патила и чистила чеснок. Увидев меня, она воскликнула:

— Смотрите-ка, Шанкар пришел!

Мать обернулась. Увидев меня, поднялась на ноги. Я взбежал по ступенькам и припал к ее ногам. Мать погладила меня по лицу, похлопала по спине, взъерошила мне волосы. Прижав меня к себе, она стояла неподвижно и молча: из глаз у нее лились слезы. Жена Патила первая нарушила молчание:

— Хорошо, что ты пришел уже после этих беспорядков.

— Он у нас счастливый, — сказала мать тонким дрожащим голосом. — Ему не было суждено видеть дурное.

— Я был в Нандавади, — сообщил я, прислонив сумку к стене и усевшись на мешок с зерном.

— Как же, знаем. Ты, наверное, еще в пути был, когда сюда заявились эти люди и принялись преспокойно жечь дома.

— Кто это были — чужаки или здешние?

— Как тебе сказать, сынок? Все они были из Катпхала, родной деревни моего отца. Я всех их узнала. Когда они пришли к нам, я им и говорю: «Неужели вы все, все позабыли?! Вспомните, как мы дружили раньше». А один из них мне и отвечает: «Сестра, прошу тебя, выйди из дому. Мы пожгли дома других людей, как же можем оставить ваш?» — Мать собиралась продолжить, но жена Патила перебила ее:

— Что же вы встречаете его этими страшными историями? Он же только пришел, пускай чаю напьется, помоется.

— А где отец? — спросил я.

— В доме. Спит. Он неважно себя чувствует в последние дни, — ответила мать, снова садясь у очага.

Я вошел внутрь. В комнате было темно. Жена Патила хранила в ней зерно. У стены лежали сложенные в кучу мешки. В воздухе стоял запах сорго. Я ничего не мог рассмотреть, пока мои глаза не привыкли к темноте. Тогда я увидел отца, спящего на грубом шерстяном одеяле. Он спал на боку, подложив под голову руки. Казалось, его и без того худое тело стало еще тоньше. Я сел у него в ногах и спросил:

— Спишь, отец?

Отец поднял голову и посмотрел в мою сторону. Необычайно светлая кожа его лица, как мне показалось, потемнела. Глаза запали, а скулы стали выдаваться сильней. Он разительно изменился с тех пор, как я видел его в последний раз года два назад. До меня вдруг дошло, что отец очень сдал за это время, и сердце мое сжала грусть.

— Давно ты пришел? — спросил отец, садясь. Голос у него тоже изменился — звучал так, точно он говорил за стеной.

— Только что. Последние три-четыре дня меня не отпускали из Нандавади.

— Как твоя работа — все в порядке?

— Да.

Отец закрыл глаза и прислонился спиной к стене. Он замолчал. Выждав, я спросил:

— Ты неважно себя чувствуешь, отец?

— Ничего особенного, лихорадит немного. Теперь к этому надо привыкать. — Еще минута-другая прошла в молчании. Я провел рукой по ноге отца, от лодыжки к колену. Прикосновение к дряблой, старческой коже вызвало у меня невольную дрожь во всем теле.

— Когда в последний раз был в Бомбее?

— Давно. Месяца три назад.

— Так, так, — сказал отец и снова лег. — Ну что ж, ступай. Помойся, поешь чего-нибудь.

Хотя я вернулся домой, к своим, меня не покидало ощущение какой-то бесприютности. Сознание не могло смириться с мыслью, что мы должны жить у чужих людей. Мать напоила меня терпковатым чаем, и я принялся доставать свежую одежду из сумки, готовясь к омовению. Когда я подошел к колодцу во дворе, мать окликнула меня:

— Погоди, я согрею тебе воды.

— Зачем? Я привык к холодной.

На веранде продолжала заниматься домашними делами жена Патила; приходили и уходили какие-то люди. Преодолевая смущение, я встал на камень возле колодца и помылся. Вернулся мой старший брат Рамчандра, который уходил по делам. Я привык видеть его в матерчатой куртке. Сейчас он был без куртки, в перепачканной одежде. Лицо у него заросло щетиной: похоже, он не брился дня два-три. Школьный учитель по профессии, мой брат был хорошо знаком и с крестьянским трудом. Это был человек очень практичный, но, как видно, даже он не выдержал напряжения драматических событий последних дней. Брат сидел у стены, прислонясь спиной к мешку с зерном. Чем-то он напоминал теперь маленького человека, согнувшегося под непосильной ношей. Брат то задумчиво поглаживал щетину на подбородке, то вдруг принимался тереть себе пальцами лоб. Он ни о чем меня не спрашивал — спросил только, давно ли я пришел. Немного погодя явился и мой младший брат Дину. Он сел на приступок дома и оперся спиной о столб. С его лица не сходило испуганное выражение.

— Понимаешь, он никак не придет в себя. До сих пор боится, — пожаловалась мне мать. — Хоть ты его как-нибудь успокой. Он уходит на ночь спать к кому-нибудь из общины рамоши. Думает, что опять придут те поджигатели.

Дину сильно вытянулся с тех пор, как я его видел в последний раз; его длинные руки и ноги нескладно торчали из рукавов рубахи и коротких брюк. На давно не стриженной голове красовалась мятая конгрессистская шапочка.

Он страдальчески посмотрел на меня и тут же отвел взгляд в сторону.

— Неужели это так, Дину? — спросил я. — Теперь-то чего же бояться? Как можешь ты ночевать в лачуге этих рамоши?!

Дину побледнел и ничего не ответил. Старший брат, громко рассмеявшись, пояснил:

— Поскольку рамоши — деревенские сторожа, он вбил себе в голову, что ему ничего не угрожает, когда они рядом. Ты знаешь Шрипая, что живет за нашим домом? Так вот, он спит в хижине Шрипая, закутавшись в большое одеяло!

Дину застыдился и, закусив губу, выбежал вон. Рамчандра продолжал:

— Парню скоро тринадцать, а ведет себя до сих пор как дитя: пугается, плачет. Ну что с ним делать?

Время было еще раннее, часов десять, и я решил обойти деревню, заглянуть в храм Марути, дойти до чавади — места деревенских сборищ. Остановившись у главных ворот усадьбы Патила, я увидел в какой-нибудь полусотне шагов задний дворик нашего дома. После того как сгорели деревянные балки, столбы, стропила и косяки дверей, каменные стены обвалились, образовав зияющие бреши. Кустик жасванда[22], который я специально принес из Нандавади, чтобы рвать с него цветы для каждодневного принесения даров домашним богам, теперь разросся и был весь покрыт красными соцветиями.

Свернув, я направился прямиком к храму. В трех домах, стоящих вдоль улицы за домом Патила, жили маратхи других каст. Чуть дальше стоял дом золотых дел мастера, за ним — бакалейная лавка. Еще дальше, по другую сторону улицы, жили четыре семейства брахманов. Проходя мимо дома Рамукеки, я заглянул внутрь. Рамукека и Джанакикеку сидели на том месте, где раньше у них была кухня. Вокруг бегали голые ребятишки. Дом, доставшийся Рамукеке от предков, был невелик, но пятеро его младших братьев, повзрослев, разъехались в разные стороны на заработки. Там они трудились в поте лица своего и присылали заработанные нелегким трудом деньги домой Рамукеке. На присланные деньги Рамукека покупал землю и расширял хозяйство. Он перестроил старый дом, так чтобы там могли разместиться семьи всех пятерых его братьев. Достроили дом совсем недавно — года полтора назад. Просторное здание выгорело и обрушилось.

Высокий, худощавый Рамукека пользовался репутацией человека горячего и несдержанного на язык. Заметив меня, он прокричал:

— Ба! Неужели это наш Шанкар?

— Да, это я.

— Давно ты здесь? Давай заходи.

Хотя Кека был брахманом, говорил он так, как разговаривают деревенские жители, не принадлежащие к касте брахманов. Подобную манеру речи используют брахманы, живущие в деревне, когда толкуют о повседневных, практических делах. Перешагивая через кучи угля и пепла, я кое-как пробрался внутрь. На земле валялись два сплавившихся от жара громадных металлических котла, которые были предметом гордости Кеки. Он приобрел их для особо торжественных случаев — свадебных пиров и обедов по случаю посвящения. Теперь котлы превратились в сплющенные шары. Тут же стояла обгоревшая деревянная кровать. Две обуглившиеся балки, соединенные вместе, служили импровизированным очагом. На огне стоял котелок с водой, в которую был засыпан чай. Кека отличался очень темным цветом кожи. Волосы его наполовину поседели. На его лиловых губах краснели два пятнышка величиной с зерно — следствие неумеренного курения.

— Садись. Чай сейчас закипит, — пригласил он, когда я добрался до него.

— Неплохо устроились… — с улыбкой сказал я, разглядывая самодельный очаг.

Кека и всегда-то говорил зычным голосом, а сейчас, увидев сквозь пролом в стене, что возле плотницкой мастерской, расположенной шагах в ста-полутораста от его дома, греются на солнце односельчане, не принадлежащие к касте брахманов, он нарочно заговорил еще громче. Не успел я закончить фразу, как он прокричал:

— А что, я должен, по-твоему, нос повесить, нюни распустить, как баба? Пускай, пускай жгут наши дома! Мы их снова отстроим. Посмотрим, кто отступится первым — они или мы. Эти сукины дети глазеют на нас и гогочут, но ничего, скоро настанет их черед! Нас перемалывают на мельничных жерновах, а они трясутся в веялке, дожидаясь той же участи. Кто-нибудь еще обломает им рога! В один прекрасный день махары и манги соберутся да пожгут ихние дома!

От крика у Кеки надулась жила на лбу; его и без того красные глаза налились кровью.

— Только зачем этого дожидаться, Шанкар? — продолжал свою громогласную речь Кека. — Знаешь, как я поступлю? Возьму факел да спалю дома этих мерзавцев. Что теперь с меня взять? Что они мне сделают? Денег у меня больше нет, дома нет. Чашки и той нет, воды не из чего напиться!

Почувствовав себя неловко, я попытался вполголоса унять разошедшегося Кеку:

— Но разве эти поджигатели, Кека, были здешними? Я слышал, они пришли из других деревень.

— Да, но здешние-то и подбили их прийти! Если бы все наши односельчане вышли им навстречу с топорами да палками, разве посмели бы те войти в деревню и поджечь наши дома? Но односельчане решили, что так нам и надо. Они даже в деревню не изволили вернуться с полей — остались стоять там, взобрались вон на тот холм и глазели издалека. Но только нас, брахманов, голыми руками не возьмешь! Мы — как кактус: разрежьте нас на части, выбросьте в пустыню, мы и там снова вырастем!

Пока мы разговаривали, черный напиток в котелке забурлил и чуть не вылился через край. Джанакикеку концом своего выцветшего сари подхватила котелок и, сняв его с огня, разлила чай в две медные чашки, процедив через грязноватый кусок материи. Потом она добавила в каждую чашку несколько капель молока и подала их нам.

Выпив чаю, сваренного над очагом из обгорелых балок, я встал и начал прощаться. Но в этот момент в дверном проеме показался младший брат Рамукеки, Кондукека. Подобрав своей сломанной и криво сросшейся рукой край дхоти, Кондукека шагнул через порог и улыбнулся при виде меня.

— А, вот и наш храбрец! Явился наконец! Что бы тебе прийти немного пораньше. Мы, брахманы, сплошь трусы. У нас тут восемь домов спалили, а ни один человек не вышел с палкой, чтобы прогнать их. Я им всем твердил: был бы здесь наш Шанкар, он бы один десятерых уложил!

В молодости Кондукека был известен как любитель борьбы. Его увлечение кончилось тем, что он сломал себе руку. По части хвастовства и всяческих преувеличений он не знал себе равных. У него была манера, иронизируя, расхвалить кого-нибудь до небес. Этот человек ничего не принимал всерьез, все превращал в шутку. Даже сейчас, после всего, что случилось, на лице у него играла улыбка.

— А что же сам-то Кека не преградил им дорогу? — поддразнил его я.

— Прошли наши денечки, дружок, — отвечал Кека. — Нету в нас былой удали. О, будь я прежним сорвиголовой!

В храме Марути нашли приют четыре семейства брахманов: два с верхней улицы и два — с нижней. Вот, словно паломник, расположился на веранде храма тощий как жердь Бхуджанга — астма вытянула из него все соки. Он поселился здесь со своей ворчливой женой и умственно отсталым сыном, мальчиком лет десяти. На другой веранде устроился с дочерью Баджи Рао. Во время большой эпидемии он потерял в течение нескольких дней жену и четверых взрослых сыновей. С тех пор Баджи Рао, так и не женившись, жил с дочерью, Ситабай, которая овдовела в ранней юности и оставалась чиста, как промытый рис. Ситабай дула в печку, пытаясь разжечь сырые дрова. Этот маленький храм стал домом для Дхондуаджи, Рамукеки и Кесукеки. В темных его помещениях люди ходили взад и вперед, занимались домашними делами, стряпали, мылись.

Я присел на приступок у дверей храма.

— Выбрал времечко, чтобы прийти! Ну полюбуйся, как мы живем! — Ситабай всегда говорила так, будто ее душит гнев. Фигурой и всем обличьем она напоминала женщину из племени патанов. Разговаривая, она смотрела куда угодно, но только не в глаза собеседнику.

Ее отец в одном лишь дхоти, повязанном вокруг бедер, сидел, прислонясь спиной к столбу и обхватив колени руками. На его подбородке и щеках серебрилась щетина.

— Что творится в Пуне? — спросил он.

— То же, что и здесь.

— Да, но там как-никак государственная власть под боком. А мы тут остались живы только потому, что эти разбойники сжалились над нами. Там-то такого произойти не могло. Там все есть: полицейские, солдаты, тюрьмы…

— В Нандавади тоже прибыл отряд полицейских.

— Ну что это за полицейские, что это за отряд! — пренебрежительно заметил Баджи Рао. — Какая уж полиция у маленького княжества!

Сердце сжималось при виде этих людей, у которых была собственная земля, были свои собственные дома и которых вынудили жить здесь на положении бездомных рабочих-сезонников, нанятых на общественные дорожные работы. Они безбедно жили доселе в своих домах, укрытые от невзгод четырьмя их стенами. И чувствовали себя в полной безопасности. Им и в голову не приходило, что жизнь может пойти кувырком. Разве могли они предположить, что их односельчане, с которыми они жили как добрые соседи, которые обращались к ним за помощью и сами оказывали им помощь, когда она требовалась, станут им врагами? Теперь до них впервые дошло, что от этих людей исходит опасность. Это осознание нанесло им страшный удар, подкосило их, подрубило под корень. Никогда раньше не знали они этого сиротливого чувства отверженности, своей ненужности. Все в их жизни стало неверным, зыбким. Теперь в любой момент могло случиться все что угодно.

Какое непривычное, странное ощущение! А вдруг наша соседка, жена Патила, столько лет дружившая с моей матерью, завтра скажет: «Мы с вами принадлежим к разным кастам, теперь мы — враги!» Что нам тогда делать? А ну как старуха Саву Каранди — та, что ласково потрепала меня по щеке и со слезами в голосе сказала, где мне искать родных, — отвернулась бы от меня и прошла мимо, коль скоро я не принадлежу к ее касте? Как бы я отнесся к этому? Разве не было бы это концом? Зачем тогда называть Чопди родной деревней? Зачем вообще считать себя жителем этой деревни? Да и зачем тогда жить в такой деревне?

Взять вот этих двух, Баджи Рао и Ситабай. Оба, и отец и дочь, далеко не молоды. У старика нет никого, кроме дочери, а у нее нет никого, кроме отца. Они мирно, никому не мешая, жили себе тут последние тридцать лет и вдруг остались без дома и без домашнего скарба. Где провести им немногие оставшиеся годы жизни? В храме Марути? Чем им жить? Куда податься? У Баджи Рао есть земля, ее арендует Гану Даял. До сих пор он был исправным арендатором и ежегодно приносил Баджи Рао его долю. Но что будет теперь? Станет ли и сейчас он платить аренду? Что, если он откажется платить, перестанет признавать Баджи Рао землевладельцем? Как ему быть тогда? Что делать?

Мои невеселые размышления прервала Ситабай, спросившая:

— Наверное, все вы переедете теперь к твоему старшему брату в Бомбей?

— Не знаю, не решили пока.

— Ну, ясное дело, переедете. Любой бы поехал — было бы куда. Сколько можно жить в доме Патила? — Лицо Ситабай выражало явное огорчение по поводу того, что самой ей не к кому уехать.

Погорельцы, поселившиеся в храме, продолжали заниматься своими домашними делами. Вскоре они забыли про меня. Я поднялся и пошел дальше.

На камне, прислоненном к дереву ним, что росло возле деревенских ворот, сидел Есвара и гладил щенка. Увидев, что я подхожу, он встал, поздоровался и пригласил посидеть.

Есвара был чуть старше меня и жил по соседству с нами. Его хижина находилась в двух шагах от нашего дома. Как и Нандавади, наша деревня не делилась на отдельные порядки, сплошь населенные людьми одной касты и носящие названия «улица брахманов», «улица кошти», «улица дешмукхов». У нас в деревне люди строили дома там, где им удобно. Прямо за домом Рамукеки находились хижины неприкасаемых. Рамукека мог, не выходя из дому, позвать оттуда работников. А все дома вокруг жилища Бхуджанги принадлежали кунби-ремесленникам. Позади его дома стоял дом гончара.

Усадив меня на камень, Есвара сел напротив прямо на землю. Он даже склонил голову набок, всем видом показывая, что готов ловить каждое мое слово. Озабоченным и серьезным тоном, не слишком подобающим его возрасту, он спросил:

— Ты, наверное, слышал, что у нас произошло?

— Слыхал кое о чем. Ты был тут, когда подожгли наш дом?

Есвара молча кивнул головой. Опустив глаза, он подбирал с земли камешки.

— Как же все это было?

Есвара посмотрел в сторону, помолчал, потом решился. Усевшись поудобней — раньше он сидел на корточках, а теперь сел по-турецки, — он разложил камешки на земле перед собой и приступил к рассказу:

— По правде говоря, до нас еще раньше дошли слухи, что сюда собираются нагрянуть люди из других деревень и учинить беспорядки. Но никто не принял это всерьез. Каждый рассуждал так: «С какой стати придут они в нашу деревню? Ведь мы им ничего худого не делали!» Ни вы, брахманы, ни мы, рамоши, ни люди других каст — никто ничего не предпринимал. И вот рано утром — люди только завтракали — глядь, несется толпа, как ураган. У главаря двуствольное ружье и патронташ, набитый пулями. С криками: «Джай! Джай!» — всей толпой врываются в деревню. Хватают по дороге нескольких наших парней и подростков и заставляют их показывать дома брахманов. Вламываются в эти дома, женщин и детей гонят вон, поливают все вокруг керосином и поджигают. Многие из их братии принялись вещи разворовывать — все, что под руку попадалось. Повыбрасывали наружу горшки да сковороды, простыни да матрасы. Несколько бедняков, вроде меня, столпились вокруг, смотрим. Эти пришлые и говорят: «А ну, забирайте их вещички себе!» Нашлись такие гады, которые позарились на чужое добро и давай растаскивать его по своим хижинам. А люди почестней говорят их вожаку: «Скажи, Патил, куда нам деваться завтра, если сегодня мы заберем эти вещи? Ты пришел и ушел, а нам здесь жить». Тогда пришлые отходили этих честных людей палками и вразумили: «Берите вещи и ни о чем не думайте! Теперь брахманов бояться нечего! Ну, чего трусите?»

— И что же, наши деревенские стали брать эти вещи?

— Кое-кто брал. Что им оставалось делать? Не стали бы брать — получили бы палкой по спине. У нас ведь народ — трус. Многие брали вещи просто со страху.

— Что же вы не попытались остановить их, когда они поджигали наш дом?

— Нет, мы пытались. Бхима, Шрипати и я поклонились им и попросили: «Пожалуйста, не сжигайте этот дом. Его хозяева никому не делали зла».

— Ну а они что?

— Плевать они хотели! Всыпали нам палками и оттолкнули в сторону. Твой брат как раз пошел в деревню к тестю, чтобы жену свою домой забрать. Так один из них содрал с него куртку. А в кармане — кожаный бумажник с семьюдесятью рупиями. Забрали. Видят, у него пара колец на пальце. «Снимай!» — говорят. Делать нечего. Стал твой брат снимать кольца, а они, как на грех, не слезают. Тогда кто-то из них поднимает топор и грозится: «Ах, не слезают? Так я мигом палец оттяпаю!» Где же тут справедливость?

— О какой справедливости ты говоришь, Есвара? Обезумевшая толпа подобна чудовищу Кабандху из «Рамаяны» — безголовому, одноглазому, но с длинными-предлинными ручищами.

— Верно, верно. Потом эти люди велели ему сказать, где он хранит в доме деньги. Учитель-сахиб им и говорит: «Нет у нас денег. Сами ищите». Тогда эти громилы вломились к вам в дом, велели твоим убраться. Твои все вышли наружу — мать, отец, дети. Ну а те обыскали весь дом, вытряхнули из него ваши вещи, полили его со всех сторон керосином и поднесли спичку.

Шрипати увидел из своей хижины, как мы сидим и разговариваем, и медленно, заложив руки за спину, направился к нам. Поздоровавшись со мной, он первым долгом спросил:

— Когда ты пришел?

— Сегодня утром.

Взглянув на него, Есвара сообщил:

— Ваши семейные боги четыре дня простояли в доме Шрипати. Вот спроси у него.

— Правда, Шрипати?

Шрипати уселся, тщательно оправил свое дхоти. Откашлявшись, он начал рассказывать:

— Ужасные тут вещи творились. Ничего подобного в жизни не видывал. Ваш дом запылал. Мы смотрели. Рядом стояла твоя мать. Вдруг она и говорит мне: «Шрипати, спаси хотя бы наших богов. Беги же!» Что делать? Вбегаю в горящий дом. Внутри полно дыму, ничего не видать. Ощупью пробираюсь туда, где у вас семейные боги стоят, складываю их в край дхоти и скорей наружу. Ставлю я ваших богов перед твоей матерью и спрашиваю, куда их отнести. А матушка твоя и говорит: «Отнеси их к себе в хижину. Скажи им, что дома брахманов сожгли и пусть они поживут теперь в лачугах рамоши». Ну что я мог ответить? «Разве я могу это сделать?» Тут она как крикнет: «Сейчас же неси их к себе домой!» Ну, я бегу прямиком домой с вашими богами в руках. Остановился у порога и кричу жене: «Найди в доме уголок получше, прибери его и укрась. У меня в руках — семейные боги Кулкарни». Так и не входил в дом, пока она прибиралась и украшала место для богов. Как только она управилась, я поставил ваших богов на блюдо, а блюдо отнес в тот угол. Детишек предупредил: «Смотрите не убивайте сейчас птиц и не приносите их домой, чтобы сварить или зажарить. Пока тут стоят эти боги, никакого мяса, никакой рыбы в доме!»

Четыре дня прожили наши боги в хижине Шрипати, четыре дня обходились они без ежедневного богослужения. Оттуда они переселились в дом Патила.

— А у кого ночует наш Дину, Шрипати?

— У меня.

— Натерпелся он страху.

— Еще бы! — подхватил Шрипати. — Тут и взрослые-то до смерти перепугались, а Дину — ребенок. Перед приходом поджигателей наш славный Кондукека много куражился. Когда же они пришли и спросили, где тут брахман Конду, наш Кека дунул прямо ко мне и спрятался в углу. «Шрип, — говорит, — завали меня одеялами. И ни слова никому, что я спрятался тут! Узнают — конец мне». Ну, я собрал все, что у меня было, — покрывала, одеяла стеганые — и навалил на него горой. Но беднягу так трясло от страха, что эта гора ходуном ходила!

Во время нашего разговора подошли еще трое: Бхима Каранде, Деорао Патил и Ганпа Нхави. Каждый рассказывал о том, что произошло, а я слушал.

После того как все восемь домов брахманов в нашей деревне запылали, пришлые поджигатели стали отбирать у деревенских жителей съестное. У того потребовали молока, у другого — творога. Деревенские все это им отдали. Пришлые расположились в тени дерева ним возле кузницы и плотно закусили этими харчами. Затем, сытые и довольные, выкрикивая лозунги «Да здравствует Ганди!» и «Да здравствует мать-Индия!», поджигатели всей толпой двинулись в сторону Нандавади.

Люди, чьи дома сожгли, были пришиблены горем. Они в оцепенении сидели там, где их застала беда. Зашло солнце. Стемнело. Заплакали голодные дети. Все дрожали от холода. Тогда мужчины заставили себя подняться на ноги и отправиться на поиски пристанища в каком-нибудь храме, в школе, в общественном здании. Женщины наломали ветвей дерева тарвад, навязали веников и принялись подметать земляной пол храма. Мужчины тем временем сходили в лавку гончара и вернулись с кое-какой глиняной посудой. Чаши, чтобы напиться воды, сделали из листьев баньяна. Изнеможенные люди повалились спать прямо на землю в единственной своей одежде — той, которая была на них, когда их выгнали из собственного дома.

За свою жизнь человеку приходится пережить немало тяжелых ночей. В жизни бывает всякое, в том числе и пожары. Это бедствие людям не в новинку. Но та ночь показалась обездоленным брахманам страшнее самой страшной ночи, которая когда-либо выпала на долю любого из них. Ведь если в прошлом у кого-то сгорал дом, причиной была либо случайность, либо немилость богов, либо злоба человека, совершившего поджог. Погорельцам и раньше случалось ночевать на голой земле в единственной своей одежде, уложив спать детей ненакормленными. Но чтобы на положении погорельцев оказалась целая брахманская община — такого еще не случалось. Какая бы беда ни обрушивалась на человека в прошлом, он знал, что ему помогут родные, помогут односельчане. В прошлом никому и в голову не приходило, что вся деревня повернется к нему спиной. Такого удара каста брахманов не испытывала никогда.

Наутро некоторые из потерпевших направились на свои фермы, в поля. Оттуда они принесли немного незрелого зерна своим домашним на пропитание. Кое-кто добрался до дальних деревушек и добыл проса и сорго у арендаторов-издольщиков и у знакомых крестьян. Люди собирали в кучу уцелевший скарб: горшки и кастрюли, одеяла и покрывала. На жилье устраивались там, где удавалось найти место. Деревня оказалась не без добрых людей — они, не страшась последствий, стали помогать пострадавшим. Кто снабдил их постельными принадлежностями, кто — кое-какими продуктами. Маратхи, которые были особенно близки с каким-нибудь семейством брахманов, отдали в их распоряжение свои дома. Сами же перешли жить на фермы среди полей. Но никто из брахманов не верил, что они поступали так, движимые подлинным сочувствием, подлинным состраданием. «А, все это так, показное, — поговаривали брахманы. — Если бы они и вправду хорошо относились к нам, они бы не допустили, чтобы смутьяны сожгли наши дома. Они бы их остановили. Этих пришлых было не больше сотни, а в деревне живет человек семьсот-восемьсот. На каждого смутьяна пришлось бы семеро деревенских. Но односельчане предпочли остаться в стороне. В глубине души они считали, что брахманам так и надо. Вот почему сожгли наши дома, вот почему мы всего лишились!» Так говорили — в открытую! — брахманы. Деревенские не принимали этих обвинений всерьез. Они пытались отговориться: «Я был занят — поле поливал», — говорил один. «А меня так и вовсе не было — я в Нандавади уходил», — вторил другой. «У меня руки-ноги отнялись от страха», — признавался третий. Такими неубедительными доводами они пытались оправдать свое поведение. Но все это не могло рассеять сомнений, поселившихся в сознании брахманов. Замутившаяся вода так и оставалась мутной.

Было уже около часу дня, а мы все сидели и разговаривали. Подошел Дину и позвал меня домой обедать. Наша беседа прервалась.

Люди стали возвращать похищенные вещи. Их сносили на чавади, где они лежали теперь грудами: посуда, кухонная утварь, одежда, рамки для фотографий, картины, зерно. Каждый день члены брахманских семей приходили сюда и рылись в этих грудах. Иной раз между ними возникали споры из-за вещей. На некоторых горшках и мисках были выцарапаны имена, на других — нет. А уж кому принадлежало прежде зерно, установить было вовсе невозможно. Тем более что изрядное количество этого зерна было съедено теми, кто его брал. Правда, те, кто возвращал зерно, говорили, из чьего дома оно взято.

В разгар всей этой кутерьмы во двор дома Патила вошел Чандру Холар. Дряхлый старик, он шел, медленно передвигая ноги и опираясь на палку. Остановившись на солнцепеке посреди внутреннего дворика, он спросил у меня:

— Как там Кулкарни — жив, здоров?

— Да, а что?

— Пришел повидать его. И дельце одно есть.

Я был в некотором замешательстве. Отец прилег отдохнуть после обеда. Может быть, он и не спал: слышно было его покашливание.

— Вообще-то отец лег спать. Очень у вас важное дело? Может быть, попозже зайдете?

— Кто там пришел? — окликнул отец изнутри.

— Это я, Чандру. Вы не могли бы выйти на минутку?

— Что у вас за дело, Чандру-баба? — спросил отец, выходя из дому. — Чем я могу быть вам полезен?

Ни слова не говоря, Чандру достал из котомки, что висела у него за спиной, какую-то вещицу, завернутую в тряпку. Он развернул ее, и на ладони заблестело кольцо — украшение для носа. Осторожно положив его на приступок дома, Чандру проговорил:

— Мои дети сказали, что нашли это кольцо у вас в доме. Посмотрите, ваше?

Я открыл рот от удивления. Отец взял кольцо в руки, осмотрел его и сказал:

— Да, Чандру, это наше кольцо. Как мне вознаградить вас за то, что вы вернули нашу вещь? Ведь у меня не осталось ничего ценного.

— Мне ничего не надо, — ответил Чандру, сложив ладони. — Только сохраните к нам вашу благосклонность. Люди говорят, что мы стали неблагодарными. Мне это очень горько слышать, очень.

— Что вы, что вы, кто может так про вас сказать? Скверные времена приходят и уходят, а нам с вами вместе жить в этой деревне.

— Ваши слова — лучшее вознаграждение, — вымолвил Чандру, и его морщинистое лицо вдруг радостно осветилось. Взяв угощение, которое дала ему моя мать, Чандру с гордым видом двинулся домой. Отец с улыбкой глядел ему вслед.

— Что-то я не пойму, как это он нашел кольцо для носа? — вопросил я.

— Между прочим, это кольцо мы продевали в ноздрю маски Гоури, — улыбаясь, заметил отец. — Оно фальшивое.

— Вот как?! Почему же ты ему не сказал?

— Подумал, так будет лучше. Зачем разочаровывать его? Ведь он считает, что вернул нам настоящую драгоценность, и радуется этому. Во всяком случае, ему будет что рассказать в поучение своим внукам.

Оба — и отец, и Чандру — поразили меня, и я рассказал об этом Рамчандре. Брат рассмеялся:

— Ну и хитрецы же эти люди! Старик наверняка знал, что драгоценность эта поддельная и ничего не стоит. Думаешь, он вернул бы золотое кольцо? Да никогда! Как узнал, что кольцо фальшивое, тут же и вернул его с самым простодушным и преданным видом.

Слова Рамчандры огорчили меня. Огорчало меня и то, что, хотя мы жили у Патила, человека иной касты, в его доме, мать продолжала соблюдать обычаи неприкасания. Она отгоняла детей Патила, запрещала им прикасаться к нашим вещам, внушала им, чтобы они не ходили тут, не ходили там. Готовила она для нас на отдельном очаге.

— Зачем тебе отдельный очаг? — спрашивал я у матери. — Чем тебе плох хозяйский? Неужели ты хочешь по-прежнему делить все вещи на чистые и нечистые?

— Ты можешь от всего этого отказаться, — отвечала мать, — мы же будем и дальше держаться того, к чему привыкли. Мы не можем изменить свои обычаи только потому, что наши дома сожгли дотла. Пока мы живы, будем жить по-старому.

Пришло письмо от Татьи из Бомбея. Он звал всех нас к себе в Бомбей и уговаривал не горевать по поводу случившегося. Прочитав письмо, Рамчандра сказал:

— Он ютится там в трех комнатах. Как может разместиться у него дюжина людей? Да и жить в Бомбее очень дорого. Не понимаю, как он думает свести концы с концами, если мы к нему нагрянем?

— Так не навсегда же мы туда переезжаем, — вмешалась мать. — Вот улягутся немного страсти, мы и вернемся. Дом выгорел, но стены-то стоят. Сделаем крышу из жести, и будет у нас кров над головой.

— Но нам же придется начинать на голом месте, — с досадой возразил Рамчандра. — Снова обзаводиться тарелками и кастрюлями, чашками и горшками. И неизвестно, что дальше будет. С тех пор как все вокруг пропиталось ядом вражды к брахманам, жить в деревне стало просто опасно. Отныне эти люди не потерпят не то что нашего господства — самого нашего присутствия здесь! Знаешь, какие они ведут разговоры? «Раньше наши женщины мыли за вами грязную посуду, пускай-ка теперь ваши женщины помоют грязную посуду за нами!» Вот как они запели!

— Ничего, поговорят несколько дней и перестанут. Поймут, что они не правы, — тихо возразила мать.

— Ты все еще живешь в прошлом! Не понимаешь, как все изменилось.

— Ну ладно. Назначь удобный день да попроси нашего арендатора запрячь волов в тележку и отвезти нас на станцию. Привезешь нас в Бомбей, мы поговорим с твоим старшим братом и тогда уже решим, как быть.

Когда в доме заговорили об отъезде, я отправился на денек в Нандавади. Большинство брахманских семейств перебралось оттуда в города к родственникам. Дом Ешванты стоял заколоченный. Сосед-жрец сказал, что они всей семьей уехали в Пандхарпур к деду. Оттуда Ешванта собирался отправиться прямо в Пуну. У Гопу в доме все было благополучно. Дхондопант горячо внушал мне:

— Брахманы проявляют трусость, когда уезжают из своих родных деревень. Мы должны остаться тут во что бы то ни стало. Наше место в обществе завоевано трудом, и мы никогда не уступим его. У нас — знания, у нас — культура. Разве можем мы оказаться побежденными? Нет, Шанкар, капитулянтская точка зрения самоубийственна!

Целый день провел я в Нандавади, обстановка в деревне стала невыносимо тягостной. Все говорили только о грабежах и поджогах. На лицах брахманов было написано отчаяние. Брахманские семьи, которые и до этого жили бедно, теперь лишились последнего. Невыразимо больно было видеть этих людей с погасшими глазами, их рваную, грязную одежду. Невыразимо больно было слушать их речи, полные горькой обиды, злобы и уныния.

На другой день я вернулся домой. У нас уже начали собираться в дорогу. Укладывали вещи. День клонился к вечеру. Отец сидел на краю кровати и повязывал тюрбан. Он хотел пойти в храм Марути.

— Мы все поедем в Бомбей, отец?

— А что нам теперь делать?! Зачем здесь оставаться?! Во имя чего?

Мать говорила, что мы сюда вернемся. Отец, как видно, думал иначе. Похоже, он решил уехать отсюда навсегда. Опираясь на палку, отец вышел из дому. Поскольку брахманы больше не жили в своих домах, он отправился в храм Марути и попрощался с теми, кто там поселился.

Вскоре новость, что Винаяк Рао Кулкарни уезжает к старшему сыну, стала известна всем. Отец, вернувшийся в родную деревню после выхода в отставку, проживший в ней последние семь-восемь лет и мечтавший здесь же умереть, теперь покидает эту деревню вместе со своими детьми. И не говорит, вернется ли он обратно. Всем было жаль его.

Ехать решили в четверг. Рано утром мы должны были погрузиться в повозку и отправиться на станцию.

Вечером после ужина к отцу пришли четверо деревенских старейшин: Тукдев Патил, Бханудас Каранде, Кеки Махадев и Вишнудас Сонар. Поздоровавшись с гостями, отец усадил их на веранде.

— Говорят, ты уезжаешь из деревни? — начал Тукдев Патил.

— Куда я могу уехать от вас? Куда бы я ни поехал, мой прах будет в конце концов покоиться здесь…

— Да, мы знаем: ради этого ты после стольких лет службы вернулся сюда. Но что мы слышим теперь? Ты собираешь свое имущество и едешь в Бомбей?

— Да, еду, это правда.

Самым влиятельным в группе пришедших был Бханудас, ровесник отца. Подсев к нему, он положил ладонь отцу на руку и приступил к главному:

— Ты обиделся, что сожгли твой дом? Так вот, послушай. Чего нет, того не воротишь. Но мы отстроим его заново. Дом сожгли пришлые люди. Их нельзя было остановить. Они явились с оружием в руках. Мы ничего не могли с ними поделать. — Бханудас помолчал, проверяя, какое впечатление производят его слова на отца, и затем продолжил: — Или даже можешь обвинить нас в трусости, сказать, что мы вели себя, как женщины. Говори что хочешь. Но ведь мы можем возместить тот ущерб, который тебе нанесен. Зачем тебе переживать о сгоревшем доме? Да я сам построю для тебя дом вдвое больше того, прежнего. Вот, перед всеми обещаю! Верно, Тукдев?

— Еще бы не верно! — подхватил Тукдев, жестикулируя обеими руками. — Что уж тут такого трудного? Повозки у нас есть, волы есть. На моей земле полно деревьев. Я сам берусь отстроить твой дом.

Покачав головой, отец ответил им:

— Разве вы не помогали мне раньше? Я и не сомневаюсь, что вам было бы нетрудно выстроить дом заново.

— Почему же тогда ты хочешь уехать? — спросил старик Вишнудас, золотых дел мастер.

— Потому что меня пригласил к себе мой сын.

— И ты забираешь с собой все свое имущество?

Отец ответил не сразу.

— Сказать по правде, — помолчав, вымолвил он, — не очень-то приятно стало жить у нас в деревне. У меня нет охоты оставаться тут.

Как ни уговаривали они отца, он не переменил своего решения. Огорченные, они наконец встали. Бханудас на прощание сказал:

— Мы по-прежнему не хотим, чтобы ты уехал отсюда. Лучше бы тебе остаться. Но решать, конечно, тебе.

— Я очень рад был услышать это, — ответил отец. — Сохраняйте любовь ко мне — это все, что мне надо. Ни о чем другом я не прошу бога.

В путь тронулись перед рассветом, когда в темноте были еще неразличимы лица людей. И все-таки вокруг нашей повозки собрались десятки провожающих: и брахманов, и людей других каст. Перед переездом через речку отец сказал:

— Ну что ж, до свидания, друзья. Всего вам хорошего. Вам надо возвращаться.

Вскоре толпа провожающих повернула обратно. Отец влез в повозку, в которой уже сидели мать и Дину. Мы с Рамчандрой шли сзади.

Небо посветлело. Показался храм Хандобы у деревенской околицы. Хандоба — наше семейное божество. Мать молитвенно сложила ладони. То же сделал и отец. Затем, собравшись с духом, он сказал вознице:

— Ну, теперь погоняй волов. Поехали быстрей.

Сакхарам, Есвара и еще кое-кто продолжали идти за повозкой. Когда повозка покатилась скорей, они побежали.

— Иди домой, Сакхарам-баба! — крикнул отец.

— Скажи нам, богом Хандобой заклинаю тебя, скажи нам правду: ты уезжаешь из деревни насовсем?

— Я могу честно признаться: мне хотелось бы уехать насовсем, — отвечал отец, перегнувшись через край повозки. — Вот только смогу ли я это сделать? Деревня еще не пропала из виду, а во мне уже душа перевернулась. Всю свою жизнь я скитался по свету, а на старости лет все-таки вернулся домой. Нет, я умру только здесь!

ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Отец умер 13 ноября 1948 года в Бомбее. Мать пережила его на несколько месяцев.

Наш дом отстроен — правда, до прежнего ему далеко. На мизерную ссуду удалось построить лишь маленькую хибару, крытую жестью. В ней живут Рамчандра с семьей и Дину. Рамчандра учит детей в деревенской школе. Он постоянно носит рубаху и шапочку из домотканой материи и слывет активным работником партии Индийский национальный конгресс. Дину так и не получил высшего образования. По закону о землевладении, мы должны сами обрабатывать свою землю. Этим и занимается Дину. На прошлых выборах в панчаят он выставил свою кандидатуру, но не был избран. Даже потерял свой денежный залог. Он был единственным кандидатом-брахманом.

Ни один из восьми сожженных домов так и не был отстроен в прежнем размере. Рамукека уехал из деревни — он открыл лавку канцелярских принадлежностей в районном центре.

У Ешванты теперь нет в Нандавади никого из близких. В течение каких-то трех лет он потерял отца, мать и брата. Дом он продал. Его купил адвокат Дхондопант. Вдова Анны с детьми живут в Пандхарпуре.

Дхондопант умер совсем недавно. Гопу продал ферму, землю и дома в Нандавади и отгрохал себе большое бунгало в Пуне. Сам он живет наверху, а в нижний этаж пускает жильцов.

Редко-редко езжу я теперь в нашу деревню. Мои дети считают своей родиной Пуну.

Гопинатх Моханти

МАТЬ ПЕМИ

Gopinath Mohanty

Identity

© Gopinath Mohanty, 1979

Перевод с английского М. Салганик

Редактор И. Клычкова

Деревня находилась в отдаленном уголке Ориссы, где земля испещрена болотами и изрезана целой сетью речек. Низину у морского берега каждый год затопляло, поэтому местность называлась Дхоя — залитая. В десяти милях от деревни за тремя речками и болотом проходила проселочная дорога. Ближе дорог не было.

Настал день выборов в Законодательное собрание штата и в парламент. В деревне размещался избирательный участок, и все, кто имел право голоса в этой деревне и еще в нескольких соседних, должны были сегодня прийти сюда.

Право голоса имела и мать Пеми. Как только рассвело, она встала и занялась собой. Рядом с ее домом был пруд. Мать Пеми сбегала к пруду, быстро окунулась и заспешила обратно, хотя обычно она подолгу плескалась в воде.

Дома она переоделась в сухое сари, а то, в котором купалась, повесила сушиться на балку под соломенной крышей. Сари повисло перед дверью как занавеска.

Дом ее был весь из глины. Она опустилась на глинобитный пол поближе к двери, где было светлее, открыла плетеную шкатулку, достала пакетик с рисом, освященным в храме Джаганнатха в Пури и высушенным потом на солнце. Женщина положила в рот рисинку, поднесла сложенные ладони ко лбу и склонилась к самому полу в немой молитве. Затем она сразу взялась за второй обряд, который неукоснительно совершала каждое утро после мытья, — нарисовала красный кружочек на лбу. Он означал, что женщина замужем и что муж ее жив. Кружок не только оповещал об этом мир, он еще и сулил ее мужу долгие годы жизни, счастье и благоденствие. Краска тоже хранилась в шкатулке, в крохотной деревянной коробочке. Мать Пеми вынула коробочку, открыла островерхую крышку и окунула палец в красный порошок. Глядясь в зеркальце, она поднесла палец ко лбу и прижала его точно посредине. Красный кружочек появился на лбу, как раннее солнце из тумана.

Из зеркала ей улыбнулось лицо сорокапятилетней женщины, всю жизнь прожившей в деревне. В нем не было ничего примечательного — обыкновенное лицо, какое можно увидеть в каждой деревне, где живут в нужде, надрываются от непосильного труда, рожают детей, растят их, всю жизнь хлопочут о семье, не заботясь о себе. Такие женщины соблюдают все приличия и все-таки живут с оглядкой, боятся, как бы не сказали о них дурного. Их можно видеть в любой семье — жизнь налагает отпечаток на их лица, они становятся похожими, как плоды с одного дерева, чуть-чуть различающиеся по приметам.

На этих лицах одинаковое выражение — наверное, так выглядели бы две женщины — беленькая и темнокожая — после целого месяца неотступных головных болей.

Могло показаться, будто в зеркале отражается не все лицо, а только часть его — узкая и длинная, похожая на ломоть спелой тыквы. Худые, сухие, увядшие щеки сходились к верхней губе, выдававшейся вперед и нависавшей над нижней, как крыша, съехавшая на покосившиеся старые балки. Верхняя губа лежала на трех торчащих вперед зубах, не закрывая их.

Из зеркала смотрели испуганные глаза. Можно было сразу догадаться: они никогда не вспыхивали огнем. Эти глаза смотрели, страдали, терпели, покуда терпелось, а потом заливались слезами. В них стояла темная, бездонная вода, замкнутая со всех сторон. Луч света редко проникал в эти глубины. Случалось, улыбка иногда озаряла лицо, но быстро таяла.

Волос на голове почти не осталось, а они все продолжали выпадать. Начинаясь над серединой лба и уходя до самой макушки — как красноватая дорога, проложенная через каменистую пустошь, поросшую чахлым редколесьем, — волосы делил пополам пробор.

Давно, когда волосы были еще длинными, густыми и блестящими, женщина разделяла их по этой линии, заплетая косы. Теперь дорога эта терялась в складках сари цвета золы, лежавшего на макушке, как повисшее на горизонте облако.

По краю сари шел узор из голубеньких цветочков, но сари претерпело столько стирок, что линялые цветочки стали уже почти неразличимы.

Мать Пеми все время помнила про выборы. Думая о том, какой это серьезный день, она испытывала непривычное чувство уверенности в собственной силе. Всю жизнь она была никем, но сегодня этому конец, сегодня она голосует.

Она размышляла о других женщинах в стране, таких, как она сама.

Женщина жила как тень, она шла по жизни, будто спрятав от нее лицо. Никому из мужчин, даже маленьким мальчикам, и в голову не могло прийти, что у женщины может быть собственное мнение, что ее нужно о чем-то спрашивать.

Старики говорили:

— Не слушайте женщин, они просто языками болтают.

Дети говорили:

— Не спрашивай мать. Ну что она тебе скажет?

Отец Пеми говорил:

— Женское дело — варить обед, готовить бетель, смотреть за детьми. Занимайся этим, и с тебя хватит. О чем еще женщине думать? Не о чем.

Если б одни мужчины — сами женщины тоже считали: все это правильно. В дни деревенских праздников они собирались у пруда поболтать, и выходило, что бог назначил женщине страдать, с судьбой не надо спорить, потому что спорить с ней бесполезно. Всякий раз, когда затевался разговор о женской судьбе, кто-нибудь из женщин обязательно повторял старую-старую присказку:

Слева оплеуха — значит, муж,

Справа оплеуха — значит, муж.

Раз мужчина — ему все можно.

Раз ты женщина — терпи уж.

— А если так, — делался вывод, — женщина, как масляная лампа: нужна мужчине — горит, не нужна — погасят.

Мать Пеми знала: когда возникали споры между родней или между соседними деревнями и выбирали надежных людей — рассудить спорящих, никому и в голову не приходило выбрать женщину.

Мать Пеми всю жизнь слышала: женщина мужчине неровня, и очень старалась нигде и никогда не высказывать свое мнение. Случалось, и ей задавали вопросы, но она всякий раз приходила в сильное смущение и ничего не могла ответить. Забивалась в уголок за дверью, прикусывала краешек сари и чертила ногтем по двери снизу вверх. В страхе, как бы не проронить слово, она еще и язык прикусывала вместе с бетелем, который всегда был у нее во рту.

Зато сейчас мать Пеми переполняло такое чувство свободы, какого она никогда в жизни не знала: сегодня все будет по-другому, сегодня она пойдет голосовать и у всех на глазах будет выбирать того кандидата, который ей больше по душе, у нее есть мнение, ее собственное, и оно имеет вес, в нем нуждаются, ждут его.

Она знала, что на выборах соперничают три партии: каждая присылала в деревню своих людей, они уговаривали избирателей, нахваливали свою партию и поносили другие, обвиняя их во всех грехах. Однажды люди из двух разных партий так разгорячились, что схлестнулись прямо на глазах у всей деревни. Сначала они громко крыли друг друга, потом в дело пошли комья глины, пригоршни песка и грязи.

В деревне их, конечно, осудили — городские все-таки, одеты прилично, а вести себя не умеют. Люди эти не столько убедили крестьян голосовать за своих кандидатов, сколько внушили им новую мысль: у крестьян есть права, а права — дело серьезное.

— Братья и сестры, — вещали с трибуны представители каждой партии, — известно ли вам, какой силой наделяет вас право голоса? Мы приехали объяснить вам ваши права…

Слушая их выступления, мать Пеми на свой лад поняла, в чем дело; она подумала: нет, не зря городские зазнайки так стелются перед деревенскими жителями, уговаривают, растолковывают, обещают. Значит, в деревне такая сила, что может поставить человека править всей страной, может одолеть и засухи, и голод, и цены может снизить на рис и прочие необходимые вещи, и полям прибавить плодородия, и москитов вывести, из-за которых народ болеет малярией, да и саму малярию искоренить, особенно в их деревне, и дом хороший выстроить под школу, и оборудовать площадку, где люди смогут посидеть-потолковать, и налог на землю скостить, и навезти разных новых машин, а уж от них вся жизнь в деревне переменится, и заведутся в этих краях такие вещи, о каких пока тут и не слышали.

И она, мать Пеми, никто, в общем-то, женщина, с которой никогда не считались, прямо в своих руках держит власть над всем этим, а чтобы осуществить эту власть, ей достаточно взять бумажку и опустить ее через прорезь в крышке в особый ящик — этим самым она покажет, который из трех кандидатов ей по душе.

Она уже уяснила себе: в чьем ящике будет больше бумажек, тот и победит, а какая из партий наберет больше победителей, та и составит правительство всей страны и получит право делать добро людям. Как это просто, думала она. Она, мать Пеми, живя в далекой деревне, оказывалась прямо причастной к власти, которая будет управлять всей страной.

Мать Пеми ликовала от силы, которая влилась в нее, вспоминала, что в «Бхагавадгите» сказано: в каждом существе есть бог, и думала: вот хоть и в ней тоже бог, а никто никогда не обращал на нее внимания, но теперь, благодаря этой силе, ее праву голоса, целых три партии обращаются к ней и каждая упрашивает, чтобы мать Пеми голосовала именно за нее.

Вот какие мысли приходили ей в голову. Чувство собственной значимости, до той поры будто камнем придавленное в ней, начинало шевелиться, расправляться, крепнуть. Наконец наступал ее час, она докажет свою силу, опустив в ящик бюллетень.

Предчувствие этого мига и озарило улыбкой ее лицо в зеркале. Мать Пеми всмотрелась получше. Красный кружочек уже красовался на лбу, но кожа была дряблой, тусклой и темной, будто обуглившейся от зноя. Что стало с ее лицом, подумала мать Пеми, вспоминая, какой светлой, с густым золотистым оттенком была ее кожа, когда она новобрачной приехала сюда. В деревне только и разговору было что о цвете ее лица, пожилые женщины громко восторгались, стараясь, чтобы их услышали невестки, если невесткам меньше повезло, чем ей. Трудно поверить: ей всего сорок пять, а красота уже безвозвратно ушла. Всматриваясь в зеркало, мать Пеми убеждала себя: где кожа натягивалась от улыбки, она по-прежнему упруга. Женщина чувствовала себя сильной, уверенной, чувствовала, что поняла, чего она стоит… И вдруг ей самой стало смешно, она засмеялась.

В доме никого больше не было, но ей все равно было неловко, а остановиться не могла, сколько ни напоминала себе, что смеются без причины только дети — говорят, их смешит бог смерти Яма.

И так же внезапно смолк ее смех и настроение переменилось: она провела ладонью по складкам сари на голове и нащупала длинный шов на месте зашитой прорехи. Шов тянулся, как уродливая сороконожка. Женщину передернуло от мысли, что, когда она пойдет голосовать, все увидят шов и сразу поймут — ей нечего надеть в такой день, кроме старого, продранного и зашитого сари. Посторонние подумают еще, что она из бедных, они могут неверно определить ее положение, положение ее родителей и мужа. Но выхода не было; шов, конечно, бросался в глаза, да только другие сари были не лучше — ветхие, застиранные, давно превратившиеся в тряпье.

Она погрузилась в размышления о своей судьбе.

Мать Пеми родилась в семье заминдаров, и замуж ее выдали в заминдарскую семью. В давние времена заминдары были чуть ниже раджей, владели землями, жили во дворцах, пользовались правами и преимуществами, которые и не снились людям помельче. Но времена переменились, привилегии заминдаров отменили, от блестящего прошлого остались одни воспоминания. Большую часть земли, доставшейся ее мужу, пришлось продать, чтобы выдать замуж дочерей — Пеми и Чеми: заминдарская честь требовала пышных, богатых свадеб во что бы то ни стало, даже если бы вся семья потом зубы на полку положила. Заминдарская честь не допускала и того, чтобы семья работала в поле, поэтому оставшуюся землю сдавали в аренду. По новым законам арендатор отдавал хозяину всего лишь четверть урожая. Все остальное себе забирал.

Мужу пришлось искать заработок. Он начал пользовать окрестных крестьян какими-то снадобьями под названием «гомиатические» или «гонпатические» — мать Пеми так и не поняла, как они правильно зовутся. Заработок выходил совсем небольшой: иной раз благодарный больной даст рупию, а чаще — дюжину луковиц, кило картошки или полкило чечевицы. Старший сын, Панчуа, уехал в город и работал счетоводом у бакалейщика, но его заработка только-только хватало, чтобы самому продержаться. Младший, Муса, оказался тупым к учению — не выучился даже собственное имя писать. Но он вышел ростом и силой, за это его взяли в сторожа на ткацкую фабрику, но плату положили такую, что не хватало и на еду.

Мать Пеми совсем ушла в невеселые мысли о нужде и нехватках, которые одолевали семью и конца им не было видно.

Настроение совсем испортилось. Она больше не смотрелась в зеркальце, а просто сидела, глядя перед собой и вздыхая.

Семья ее мужа когда-то владела большим богатым домом, а они с мужем ютились в двух глинобитных комнатенках, поставленных на месте бывшей усадьбы. Те, прежние, жили, как подобало знати. Ворота в усадьбу были обшиты тяжелыми металлическими пластинами, и, когда их закрывали на ночь, над всей округой плыл звон. Крыша опиралась на прочные деревянные балки и колонны, они были украшены затейливой резьбой, отполированы до блеска.

Сейчас все прахом пошло. Где раньше была стена вокруг усадьбы, теперь торчала изгородь из пересохшего бамбука, везде лежали груды обломков, врастающих в землю, развалины алтарей, которые воздвигались когда-то для свадеб или других церемоний. От бывших комнат и внутренних двориков сохранились аккуратные прямоугольники, они пригодились бы для огородов, особенно хорошо росли бы тут баклажаны, но считалось, что сажать овощи на развалинах дома — не к добру, поэтому часть ровных площадок захватил бурьян, а прочие и вовсе пустовали.

Как раз на том месте, где когда-то стояли ворота с металлическими пластинами, торчала хибара под драной крышей. Внутри были полки, сколоченные из планок от старых упаковочных ящиков. На полках стояли книги и лекарства ее мужа, а хибару он именовал «Гомеопатическим диспансером». Вместо крыльца перед дверью лежала гладко отполированная каменная плита. Плита была памятью о прошлом величии, право на такую плиту перед входом давал только сам раджа в знак особого благоволения к родовитым, знатным семьям. Сохранилась еще одна реликвия былых времен — огромная терракотовая ваза в форме храма. Она высилась сбоку от плиты, и в ней росло священное растение тулси — непременная принадлежность индусского дома. Растение в вазе выглядело жалким и чахлым, непонятно было, чем оно вообще жило.

Даже в имени мужа сохранялась торжественная пышность прошлых веков. Имена простолюдинов обыкновенно состояли из двух слов — собственно имени и названия касты, а в имя мужа входило четыре слова. Его звали Браджакишор Бхрамарбар Рей Махапатра: родители назвали сына Браджакишор, Махапатра называлась его каста, а Бхрамарбар и Рей были старинными титулами.

Браджакишор с семьей жил в двух комнатенках за бамбуковой изгородью. Их давно нужно было бы привести в порядок, но все денег не было.

Напротив их жилья, за той же изгородью, стоял трехкомнатный домик, отделенный от первого пустырем. Домик выглядел опрятно, крыша была свеженастлана, стены побелены. Сейчас к нему пристраивалась четвертая комната, и женщины из касты баури с утра месили ногами глину. Мать Пеми с отвращением наблюдала за их работой, враждебно поглядывая на дом. В нем жил младший брат ее мужа — Бханджакишор — с женой, которую называли мать Ранги. Ни братья, ни жены их не ладили между собой.

Мать Пеми не переставало удивлять сходство имен братьев. Они не просто рифмовались — имя ее мужа начиналось на «б», а его брата — на следующую по алфавиту букву, «бх».

Она, конечно, понимала: давая младшему сыну такое имя, отец хотел подчеркнуть, что братья должны всегда держаться вместе, но при этом младший должен уступать главенство старшему, послушно за ним следовать, обо всем с ним советоваться, прислушиваться к его словам.

Вышло же все не так: младший совершенно не считался со старшим, и мать Пеми звала его просто Бханджия, вкладывая в эту уменьшительную форму его имени свою нелюбовь к деверю.

Мать Пеми только что увидела, как жена Бханджии выходит на пустырь между их домами: упитанная, рослая, вся в золотых побрякушках, нос кверху. Походочка, ужимки и ухватки — по всему видна наглая и мерзкая баба, думала мать Пеми.

А мать Ранги начала выкликать:

— Где ты там, мать Палуни? Все на свете проспишь! Вставай — или про выборы забыла?

Мать Пеми так и затрясло от злости при виде матери Ранги. Ну вот, расхаживает себе женщина, которая ни в чем не знает нужды, благоденствует с мужем и с детьми. Младшие, оба мальчики, живут с родителями. Муж торгует лесом, у него собственный склад в городе, там у них еще один дом. В городском доме живут старшие сыновья, уже взрослые, оба пристроены — работают клерками. Три дочери замужем, и мужья как будто хорошие. Старшую выдали за подрядчика, который нажился на своих подрядах; среднюю — за инспектора школ, а младшую — за чиновника из налогового управления.

Мать Пеми припомнила и как мать Ранги мужем своим помыкает — вот уж действительно муженек под каблуком! Она заправляет всеми его делами и даже, говорят, проверяет его деловые бумаги. Живет она все время в городе, а сейчас заявилась в деревню присмотреть за строительством и прикупить земли под огороды.

Чем больше думала мать Пеми, чем сильнее разгорались в ней зависть и злость, тем больше обид припоминалось ей.

Как мир неблагодарен, как быстро забывается добро, которое делаешь людям! На развалинах бывшей усадьбы — четыре семьи, потомки аристократического рода ее мужа. Каждая семья жила своим домом. Мать Палуни была беднее всех, и сколько раз мать Пеми выручала ее! Уж, казалось бы, им двоим и дружить, так нет, полюбуйтесь, как она бегает за матерью Ранги.

А что произошло за месяц до приезда матери Ранги? Мать Пеми точно помнит, когда это было — во вторник вечером это было. Мать Палуни голосила и звала на помощь: ее младшую сначала рвало, да так, что даже из носа пошла рвота, а потом девочка откинула головку и застыла без движения. Мать Пеми бросилась за мужем, тот прибежал и своим «гимпатическим» лекарством в два счета поставил ребенка на ноги.

— А мать Ранги где тогда была? — ядовито вопросила мать Пеми.

Сама мать Палуни маялась амебной дизентерией, и мать Пеми раньше всегда брала у мужа лекарства для нее. Но не успела появиться мать Ранги, как мать Палуни стала пользоваться ее городскими средствами, мало того, пошла трезвонить по всей деревне, что «гимпатия» — это ерунда!

Теперь она с утра до ночи крутится вокруг матери Ранги, все для нее вызнает, сплетни ей носит со всей деревни.

— Что за человек! — негодовала мать Пеми. — Ни стыда, ни совести! И подумать только — такие тоже голосуют!

Другие родственники вели себя немногим лучше: из двух братьев-близнецов Гадеи и Сандеи сам Сандеи и вся семейка матери Пари тоже лизали пятки этой нахалке.

Сандеи даже собирался уступить ей свой участок.

Один только Гадеи по-прежнему оставался верен матери Пеми, и она с нетерпением ждала его, чтобы узнать, за какую партию собирается голосовать мать Ранги и ее компания, поскольку мать Пеми, само собой, будет голосовать за другую.

Гадеи появился как обещал. Он был очень маленького роста, тощий и мосластый, с кожей почти черного цвета и сияющей лысиной. Его маленькие глазки смотрели как-то неопределенно и чаще всего вниз.

— Вот и ты! — приветствовала его мать Пеми. — Садись, я сейчас принесу шкатулку и сверну тебе бетель. Брата твоего нет дома, к больному пошел.

— Знаю, невестка. Я его по дороге встретил. Иду, говорит, в квартал неприкасаемых. И попросил, чтоб я отвел тебя голосовать. Ты готова?

— Я-то готова, только хочу сперва свернуть тебе бетель. Я быстро!

Мать Пеми уважала Гадеи за упорство, трудолюбие и ум. Она хорошо помнила, как он боролся с трудностями и не просто выжил, а еще и богатство нажил. Когда только ввели контроль над торговлей предметами первой необходимости, Гадеи сразу добыл разрешение торговать сахаром и керосином и открыл в деревне лавочку. Теперь эта лавочка стала самым большим заведением в округе, приносила Гадеи постоянный доход сотни две в месяц и сделала его человеком настолько значительным, что представители всех партий так и лебезили перед ним.

Больше всего матери Пеми нравилось, как Гадеи обдурил Бханджакишора, младшего брата ее мужа, а тот так ничего и не смог сделать. Гадеи взял у Бханджакишора двести рупий взаймы под честное слово, что продаст ему землю. Землю продавать он и не подумал, долг тоже не вернул, а когда его спрашивали, отвечал с невинным видом:

— Ну где у меня такие деньги, чтоб долг уплатить? Нет у меня денег. Как хочешь, так и взыскивай. Я не против.

И все тут. А у Бханджакишора даже расписки не было, и он понимал: без расписки никакой суд этим делом заниматься не станет. И он проклинал Гадеи, но Гадеи проклятий не боялся.

Мать Пеми вернулась со шкатулкой, где у нее хранились листья бетеля, толченые плоды арека и прочее.

Приготавливая бетель для себя и Гадеи, она спросила без обиняков:

— Они за кого собираются голосовать?

— Откуда же мне знать, невестка?

— Надо узнать. Обязательно надо узнать. Это очень важно. Мы же с тобой не будем голосовать за ту партию, за которую голосует мать Ранги и ее прихвостни. Если они за тех, что клеят плакаты с пальмой, мы тогда — за манго. Если за курицу, мы тогда — за дикого кота.

— Что-о? — изумился Гадеи. — Откуда ты это взяла? Пальмы, манго, куры, коты дикие — разве есть такие предвыборные эмблемы?

— Нет — и не надо! Не о том речь! Я говорю: мы не будем голосовать за их партию. Я-то уж точно не стану! — Дольше мать Пеми сдерживаться не могла: — Дрянь этакая! Сколько же я должна терпеть нахальство семейки этой! Пользуются тем, что твой брат человек тихий, не сварливый, все готов стерпеть, только бы не ссориться, и грабят его без зазрения совести, землю отнимают! Мать Ранги четыре с половиной фута оттяпала от нашего участка под эту стройку свою, разве не так? Совести нет, разгуливают и богатство свое напоказ выставляют. Стыд какой! Выскочки!

Гадеи не поднял глаз.

— Значит, на выборах кандидаты борются и между невестками моими тоже борьба? — усмехнулся он. — Могу заранее сказать, чья возьмет. Тебе против нее не выстоять. Мать Ранги у нас чемпионка-тяжеловес.

— Все шуточки твои! — вспылила она. — Сейчас не до шуточек. Я серьезно говорю: за кого она голосует, мы за того голосовать не будем. Ни за что.

Мать Пеми вдруг умолкла. Она увидела, как Гандия, слуга матери Ранги, повел к избирательному участку женщин, месивших глину. Когда они шагали мимо хибары матери Пеми, Гадеи остановил их.

— На выборы? — спросил он.

— На выборы.

— А за кого решили голосовать?

— За кого хозяйка велела, — раздалось несколько голосов сразу. — Мы у нее работаем, она нам пропасть не дает, за кого скажет, за того и голосуем. Как иначе?

— Послушайте, — начал Гадеи, — разве в том дело, чтобы благодарить хозяйку или слушаться ее? На выборах надо голосовать за самую достойную партию. Что же, вы сами не можете выбрать, которая партия лучше? Не знаете, какая из них больше для вас сделала? У вас своей земли нет, вы работаете на других. Раньше получали четверть урожая, потом одна партия отдала приказ, чтобы вам три четверти урожая шло. Как вы думаете, хорошая эта партия или плохая? Как считаете, надо вам за нее голосовать, если даже ваш хозяин будет против?

— Этого нам не понять, господин, — возразила одна из женщин, — мы люди простые. Знаем, все от бога — и хорошее, и плохое тоже. Вот мы и поручаем себя воле божьей. Смоет наводнением и деревни, и скот, и урожай созревший, мы знаем: бог наслал. Пришлют помощь пострадавшим от наводнения, рис и рисовые хлопья в коробках начинают раздавать, мы знаем: и это от бога. Когда вышел закон, чтоб издольщикам брать не четверть урожая, а три четверти, — ясное дело, бог нам милость оказал. И выборы тут ни при чем. Пошли, пошли!

— А голосовать все-таки за какую партию будете? — не отставал Гадеи.

— Не скажем, — коротко ответили из толпы.

— Не велено говорить! — добавил другой голос.

Третий голос из толпы спросил:

— А господину-то что до этого?

— Ну и нахалки! Ну и нахалки! — Мать Пеми так и кипела: — Неприкасаемые, земли ни клочка, а еще смеют огрызаться, когда с ними уважаемые заминдары говорят! Да что ж это такое? Что за времена настают?

— Последние времена, — вздохнул Гадеи. — В черные времена по-другому и быть не может.

Деревенская школа была временно превращена в избирательный участок, а три соперничающие партии разбили свои агитационные лагеря в трех разных местах, примерно в миле от школы. Один расположился под пипаловым деревом, вокруг которого жили стиральщики белья; по обычаю стиральщики еще и коз резали на мясо. В этой деревне коз обычно резали под пипалом.

Другая партия отыскала себе место около пустующего дома, в квартале заклинателей змей и акробатов.

Третья пристроилась у площадки, где деревня сжигала своих покойников.

Были выстроены незамысловатые сарайчики, крытые пальмовыми листьями, в них и разместились агитпункты. У представителей каждой партии было по парочке джипов, гонявших даже в самое жаркое время дня по проселочным дорогам в клубах пыли из деревни в деревню. Две партии забрали свои джипы за неделю до выборов, а третья — та, что пристроилась около площадки, — держала их в деревне до самого последнего дня. Эта партия приобрела большую популярность среди деревенских мальчишек всех каст, они так и крутились вокруг машин, не пропуская ни одного случая прокатиться от храма Шивы на одном конце деревни до храма Ханумана — на другом. Джип ехал деревенскими улочками облепленный ребятней, а те, кому не удалось влезть в машину, шумной оравой неслись за ней.

Эта партия прислала в деревню Поющую Машину — так ее прозвали крестьяне, — чего у других партий не было: проигрыватель, микрофоны, динамики, батарейки, провода. Когда Машину включали, она пела песни и играла музыку. Старики с похвалой отзывались об этой партии: видно, достойные, солидные люди в ней состоят, раз они позаботились доставить удовольствие не только живым, но и покойникам — всякий знает, что духи умерших долго витают над площадкой для сожжения.

Мать Пеми тоже была высокого мнения об этой партий — но по причинам особого свойства: она с детства очень любила одну песню и хорошо знала ее мотив. Поющая Машина тоже знала песню и пела ее как раз на тот самый мотив. Матери Пеми это понравилось. Песню еще в XVIII веке написал поэт Упендра Бханджа, она была частью «Байдехиша Биласы» — стихотворного повествования о жизни Рамы. Каждая глава пелась на особый лад, а все вместе они составляли музыкальную классику Ориссы.

Глава, исполнявшаяся Поющей Машиной и так волновавшая мать Пеми, описывала страдания Шурпанакхи — сестры злого Раваны, вернувшейся к себе на родной Цейлон без носа и без ушей. Нос и уши отрезал ей Лакшмана, брат Рамы, в наказание за то, что она навязывала Раме свою любовь, когда любимая жена Рамы, Сита, томилась в плену у Раваны.

Партия, разбившая лагерь под пипаловым деревом, где резали коз и торговали мясом, наняла певца, чтобы он состязался с Поющей Машиной. Певец надрывался, воспевая последнюю битву Раваны против Рамы, в которой Равана и погиб. Стихи тоже были написаны в XVIII веке — певец пел главу из жизнеописания Рамы, изложенного Бисванатхом Кхунтией, где тоже каждая глава пелась на особый лад. Но кто мог сравниться с Упендрой Бханджей! Правда, стихи Кхунтии были проще, понятней, музыка отличалась редкостной мелодичностью, поэтому в народе чаще пели его песни.

Женщины собирались и часами слушали пение, сравнивали, придирчиво обсуждали достоинства и недостатки певца и Поющей Машины. Мать Пеми неизменно участвовала в обсуждениях. Женщины пришли к единодушному заключению, что глубокий бас певца, сильный и свободный, заслуживает всяческой похвалы. Певец пел под пипаловым деревом, а слышно было на всю деревню. Когда он особенно старался, с веток пипала срывались глиняные гнезда белых муравьев и осыпались на землю. Но зато, с другой стороны, Поющая Машина пела с большей душой, и горе обезображенной Шурпанакхи пронимало даже деревья: пусть с них не сыпались муравьиные гнезда, зато листья падали, будто слезы.

Взвесив все обстоятельства, мать Пеми совсем было решилась голосовать за Поющую Машину, но тут произошло событие, которое вывело ее из равновесия. Она увидела мать Ранги, направляющуюся к избирательному участку во главе целой группы женщин. Там, конечно, была и мать Палуни, а в хвосте плелась Тентейи, дочка Джоги Прадхана. Тентейи чуть отстала от других и шепнула матери Пеми:

— Поющая Машина. За ту партию будут голосовать.

Тентейи сразу прибавила шагу, а мать Пеми впилась в руку Гадеи так, что он дернулся от боли и стал растирать следы ее ногтей.

Они уже приближались к школе. Толпа становилась все плотнее, в нее вливались люди, шедшие с разных концов деревни, из других деревень.

Мать Пеми оттащила Гадеи в сторонку.

— Ну, теперь я знаю, за кого они голосуют, — тихо сказала она.

Гадеи промолчал.

— За ту партию.

Кого она имела в виду, Гадеи понимал, а о какой партии шла речь, понятия не имел, но и уточнять не хотел.

— Раз они так решили, — неопределенно пробормотал он. — Каждый может голосовать, за кого пожелает.

Мать Пеми подумала: Гадеи по обыкновению хитрит, но это ее не остановило.

— Как ты не понимаешь, — жарко зашептала она. — Если они — за эту партию, так мы должны голосовать за другую. Будем тогда голосовать за ту, что в квартале заклинателей змей. Я давно наблюдаю за ее людьми, это самая достойная партия. Ничего, что у нее джипа нет. Зато там все — молодые люди, обходительные, не зазнайки, с деревенскими жителями разговаривают хорошо. Сразу видно, городские, образованные молодые люди из приличных семей. Не выскочки какие-нибудь. Ты и сам, наверно, видел: они как приехали, так сразу пошли по домам, сидели на верандах, прямо на полу, ели простую рисовую похлебку, как все мы, когда ничего другого нет. И все время они вели себя так. Это о чем говорит? Да о том, что мы, крестьяне, им как родные, как их собственная семья. Нет у них Поющей Машины — и не надо. Они все сами хорошо играют и поют. Даже лучше, чем другие партии. Они играют на простых инструментах: на кхандмани, на дудуки, на кендера. А на простых глиняных горшках как играют! Перевернут их кверху дном — и так отлично барабанят! А песни? Ты слышал, как они высмеивают остальные партии? Так насмешничают, так насмешничают, и все под музыку. И слова такие смешные! Нет, эта партия лучше всех! Ну, значит, все. Решено. Пошли голосовать.

— С ума сошла! — возмутился Гадеи. — Просто с ума сошла! Да что ты знаешь про этих твоих молодых людей? Шпана городская, бродяги! Я и говорить про них не хочу! Будем голосовать за партию, которая под пипалом. Она самая лучшая. И брат велел тебе за нее голосовать. Смотри-ка! Кемпа тащится! Тоже право голоса имеет. Эй, Кемпа!

Человек, которого окликнул Гадеи, быстро и ловко ковылял к избирательному участку. Его правая нога — заметно короче левой — была выгнута, как лук; иссохшие руки, странно вывернутые в локтях, болтались, напоминая крылья диковинной птицы; голова на тонкой шее клонилась все время вправо.

Он не то чтобы шел, а продвигался подскоками — правую ногу вынесет вперед, потом к ней рывком подтянет негнущуюся левую, на которую он перед тем опирался, как на протез.

В деревне все звали его Кемпа — Хромой, а как его звать по-настоящему, никто не помнил, поскольку уродом он был от рождения. Работать Кемпа не мог, жил на заработки жены, торговавшей солью и растительным маслом.

Кемпа ковылял к школе со всей скоростью, на какую были способны его бедные ноги, и не подавал вида, будто слышал, как его окликают.

— Эй, Кемпа! — не унимался Гадеи. — Ты что это, бегать научился? Постой, Кемпа! Послушай.

Кемпа остановился и повернул к ним лицо, перекошенное от ярости.

— Кемпа, Кемпа, — завизжал он, брызгая слюной. — Зовешь из-за спины, когда человек по делу идет! Не знаешь будто: сзади звать — человеку пути не будет? Нарочно мне все портишь? Ты кто такой и кем тебе Кемпа приходится, что ты его изводить можешь, а? Я тебе слуга? Живу твоими объедками, что ли?

— Да ты что, Кемпа? Чего разорался вдруг?

— Разорался вдруг! — передразнил его Кемпа. — Еще делаешь вид, будто не понял, как напортил мне! Со спины окликнул, пути мне теперь не будет! Я тебя спрашиваю: ты почему мне зла хочешь?

— Угомонись, Кемпа, — вмешался Рагху Барик из соседней деревни. — Разве так разговаривают с уважаемыми людьми из старинного рода? Ты, видать, совсем спятил. Не знаешь, что ли, — перед тобой заминдар, его отец всей этой деревней владел. А ты, дурак, посреди улицы орешь на него! Вот дурень! Да что он сделал тебе? Позвал, и только. Чего ты расшумелся-то?

Кемпа выбросил вперед укороченную ногу и пнул Барика.

— Ты меня хозяевами не пугай! Я человек свободный. Может, он тебе хозяин, так иди лижи ему пятки и радуйся. А меня не трогай, я с тобой дела иметь не желаю!

Этого Рагху Барик не мог стерпеть. Все знали: на калеку иногда находит, и он начинает задирать кого попало. Все это знали и не обращали внимания на выходки Кемпы, но Рагху Барик вышел из себя.

— Если ты человеческого языка не понимаешь, — зарычал он, — я с тобой по-другому поговорю!

Кемпа визжал как резаный.

— Да кто тебя боится, петуха ободранного! Ты что глаза выкатил, думаешь, страшно? Не боюсь я тебя, не боюсь, можешь ты это понять своими мозгами зажирелыми? Мы в свободной стране живем, тут никто никому не хозяин! У раджи право голоса — и у батрака тоже! У Неру право голоса — и у меня!

— Вон оно что!

Рагху Барик забыл от ярости, что перед ним калека, и лупил Кемпу всерьез.

— Вот тебе право голоса! И у меня право голоса есть! Вот тебе еще! И еще! Получай!

Кемпа валялся в пыли и вопил на всю деревню.

Никому не известная женщина, которая вообще не видела, что происходило, заломила руки и громко запричитала:

— Убили! Убили! Человека убили! Господи помилуй, что мне теперь делать! Куда я теперь денусь!

Куда ей деваться, женщина, видимо, знала, поскольку не переставала продвигаться к избирательному участку. Но ее истошные вопли привлекли внимание блюстителей порядка — двое полицейских в хаки и алых тюрбанах бежали к месту происшествия, занеся высоко над головами бамбуковые палки, готовые действовать. Полиция явно решила, что и ей наконец нашлось дело. Толпа расступилась, а стайка женщин, струсив, бросилась в боковую улочку.

Это создало новую ситуацию: представители всех трех партий, соперничающих на выборах, накинулись на полицию, обвиняя ее в запугивании избирателей.

— Мы серьезнейшим образом обращаем ваше внимание на недопустимость действий такого рода! Демонстрация силы вызвала панику среди избирателей. Вы безо всяких оснований размахивали палками, и многие избиратели в страхе покинули участок, так и не проголосовав. Каждая из партий понесла при этом урон. Это чрезвычайно серьезно, и никто из нас этого так не оставит. Вопрос будет поставлен на самом высоком уровне. Мы заявляем протест. Мы требуем справедливости!

— Но разве вы сами не видели? — отбивались полицейские. — Дело шло к нарушению общественного порядка, не вмешайся мы, порядок был бы нарушен. А мы предотвратили. Нас для этого здесь поставили!

— Чепуха! Вы сами нарушили порядок! Идут выборы, а вы разгоняете избирателей!

— Братья! Объединяйтесь! Совершается несправедливость, и с этим нужно бороться!

— Не будем голосовать, разойдемся по домам!

— Что за глупости! Почему по домам? Нет! Вперед, мы им покажем!

Толпа была пестрая, и в разных концах ее раздавались противоречивые выкрики.

Народу было очень много — как на празднике дольджатра, когда жители всех окрестных деревень сходятся на поле и туда выносят на нарядных деревянных носилках статуи из храма.

Кемпа поднялся на ноги, потихоньку выбрался из толпы и заковылял к избирательному участку. Он вошел в кабину, проголосовал и вышел на крыльцо. Там он остановился, посасывая большой палец левой руки, на который ему поставили метку несмываемыми чернилами, чтоб он не мог второй раз явиться за бюллетенем.

— За кого голосовал? — спросили из толпы.

— За кого надо, — огрызнулся Кемпа. Он начал проталкиваться сквозь толпу, не переставая бурчать: — Мое дело, за кого голосую. Жив буду, через пять лет опять приду голосовать. И чего допытываются? Сказано в священных книгах: кто дал еду, того и восхвали. Не так, что ли? Или, как говорится, где съел, там нагадил? Кто нас кормит? Кто обо всей стране заботится? Какая партия это сделает, за ту и голосовал. И победит эта партия, вот вы все увидите!

Кемпа ни к кому в отдельности не обращался, и понемногу его перестали слушать.

Все успокоились, блюстители порядка опять удалились под сень мангового дерева.

Мать Пеми задержалась у входа в избирательный участок. Поднявшись на крыльцо, она оглядела толпу — мужские, женские лица, все незнакомые, чужие. Все так непривычно, так не похоже на обычную деревенскую жизнь. Мать Пеми чувствовала себя затерянной среди такого множества чужих людей. Откуда-то появились ларьки, торговцы надрывно выкликали товары. Толпа гудела, люди переговаривались, но мать Пеми не могла понять, о чем они говорят. Это было как на предвыборных митингах, когда мать Пеми терпеливо выслушивала оратора за оратором и на нее сыпались слова: интересы государства, Пакистан, кашмирский вопрос, спорные территории, требования, программы и прочее. Но слова были лишены смысла, она смутно сознавала, что они не имеют отношения ни к чему в ее повседневной жизни.

Гадеи провел ее до самого входа, до бамбукового ограждения, где хлипкие перильца отделяли мужскую очередь от женской. Очереди были длинные. Мать Пеми не привыкла к очередям и испытывала неловкость: ей казалось, будто она стоит на виду у всей толпы.

Уходя в мужскую очередь, Гадеи сказал ей:

— Ты просто иди вместе со всеми и войдешь в участок. Там тебе дадут бумаги и скажут, что делать. Не бойся, только не забудь, о чем я тебе говорил.

Мать Пеми прошла за загородку и стала в очередь. Женщины медленно подвигались перед ней, за ее спиной пристраивались другие. Справа двигалась мужская очередь. Временами обе очереди останавливались — у дверей стоял человек, который по знаку изнутри пропускал избирателей на участок. Матери Пеми все больше становилось не по себе. Она старалась припомнить, что говорил Гадеи, но никак не могла сообразить, за которую партию он сказал голосовать. И что ей муж велел, она тоже забыла. И сама она выбрала было одну из трех партий, а сейчас вот выскочило из головы, какая это партия и почему она именно ей отдала предпочтение.

Мать Пеми вдруг подумала: ничего-то она об этих партиях не знает, а уж чего они хотят и что могут, ей совсем невдомек, как там устроено государство и что такое политика, она и ведать не ведает. Ей известно одно: какая из партий соберет больше всего голосов, та и будет пять лет управлять страной.

Очередь двинулась.

Мать Пеми встревожилась: еще немного — и подойдет ее черед голосовать, а она так и не решила — за кого. Она запутывалась все больше и чувствовала, как ее охватывает ужас.

Каким-то образом она очутилась в зале для голосования. Собственно, это была классная комната, откуда убрали доску, парты, картинки и вообще все. В классе расставили другую мебель, принесли и разложили разные предметы, отчего комната приобрела совершенно новый вид. Мать Пеми чувствовала, что находится в непривычном, чужом мире. И лица людей казались странными, и даже пахло чем-то незнакомым.

Мать Пеми осмотрелась.

У двери были расставлены столы и стулья. За столами сидели в ряд представители трех партий, чуть поодаль — два члена избирательной комиссии. На каждом столе лежали списки, и, когда избиратели подходили к тем двум столам, что подальше, а члены комиссии находили в списках их имена, представители партий сверялись со своими бумагами и делали пометки. Перед столами членов комиссии сгрудился народ, и мать Пеми, ожидая своей очереди, потихоньку разглядывала их. Один был длинный, тощий и с бородой. Довольно светлокожий, но лицо узкое, костлявое, какого-то болезненного оттенка, будто золой натертое. На голове белая шапочка с вышитыми цветами. Одет в рубашку и брюки, только они болтаются на его костях, как на распорке бамбуковой. Второй, будто нарочно их подбирали, очень плотный, даже полный, можно сказать, и лицо округлое. Чем-то напоминает мать Ранги. Матери Пеми пришла в голову смешная мысль: по справедливости надо бы часть жирка у него взять и отдать худущему, оба в выигрыше были бы.

Она заметила: когда подходит избиратель, эти двое спрашивают, как его зовут и где живет, потом смотрят в свои списки. После этого избирателя посылают к другому столу, там проверяют, нет ли у него чернильной отметки на большом пальце левой руки, и, если нет, дают два бюллетеня. Один — голосовать за кандидата в Законодательное собрание штата, другой — за кандидата в Народную палату. Рядом еще стол, за ним сидит человек, который ставит на левой руке отметку несмываемыми чернилами, а первый смотрит, сделана ли отметка. Тогда избиратель получает чернильную подушечку и печать и ему объясняют, что он имеет право поставить печати на бюллетени. Посредине комнаты — ширма с плотно натянутой материей. Избирателю показывают, как пройти за ширму, и говорят, чтобы он поставил печать на каждый бюллетень против имени того кандидата, за которого он хочет подать голос, бюллетень сложил и опустил в одну из урн — где имя кандидата и символ партии. На два места — шесть кандидатов, по два от каждой партии, поэтому на столе за ширмой поставлено шесть урн.

Когда избиратель выходил, у него забирали печать и подушечку и провожали до дверей.

Избирателей также предупреждали, что они не должны никому рассказывать, за какого кандидата, от какой партии они голосовали.

В классе было много людей, по виду городских. Одни сидели с видом крайней сосредоточенности, другие расхаживали по комнате. Все в рубашках и брюках, а кое-кто даже в пиджаках. Полицейские в форме и красных тюрбанах ходили взад-вперед.

Мать Пеми не знала здесь ни единого человека и чувствовала себя чужой в этой официальной, деловой, безликой обстановке. Ей хотелось поскорее уйти отсюда. Она мучилась, стараясь сразу определить, за кого ей голосовать, так ничего и не решила, но теперь ощущение одиночества, отчужденности пересилило даже чувство нерешительности.

В голову ей почему-то опять полезли мысли о матери Ранги и о ее муже Бханджакишоре, таком богатом и благополучном, но она думала о них без привычной злости и раздражения, а с тоской, оттого что между близкой родней нет согласия. Мать Пеми вздохнула и представила: то-то было бы славно, живи они одной большой семьей.

И тут она вдруг вспомнила, каким грубым швом зашито ее сари и как он заметен, этот шов, на ее голове. Матери Пеми показалось, что весь народ в комнате видит зашитую дыру. Ее руки сами взлетели к голове. Со стыда кровь прилила к лицу. Старушка с золотым кольцом в носу, за которой мать Пеми стояла в очереди, уже получила бюллетени, чернильную подушечку, печать и направлялась к ширмам. Мать Пеми понимала, теперь ее черед, она должна подойти к столам, за которыми сидели люди со списками, и назвать свое имя. За ней стояли, переминаясь с ноги на ногу, еще две женщины, а она застыла на месте в растерянности и смущении.

— Имя? — спросил костлявый с бородой неожиданно глубоким голосом. — Как вас зовут? Назовите, пожалуйста, свое имя.

Он повторял вопросы, почти не делая пауз между ними.

Матери Пеми ни разу в жизни не приходилось общаться с незнакомыми людьми, а уж разговаривать! Ей почему-то было неприятно называть свое имя чужому бородачу. Она опустила голову, чувствуя, как горят щеки. Стоять так и молчать тоже было стыдно. Она сердито подумала о муже: вот ведь, в трудную минуту он не оказался рядом с ней, не выручил. Она храбрилась изо всех сил, говорила себе, что не трусиха же она, что в отличие от всех соседок она не боится одна оставаться в храме. Но это не помогло, в душе она знала, что никогда не верила, будто с ней заговорит статуя, перед которой она молится, поэтому и страшно ей не было.

А бородач допытывался:

— Вас как зовут, госпожа? Вы почему не отвечаете?

Мать Пеми ясно расслышала нетерпеливое раздражение в его голосе. К бородачу повернулся его сосед, все три представителя партий:

— Будьте добры, как вас зовут?

Она скользнула взглядом по их лицам и опять понурилась.

Эти люди, невесело думала она, хотят знать ее имя, а ее так давно никто не зовет по имени, оно так давно не произносилось, что как бы уже перестало существовать.

Имя ей дали родители на двадцать первый день ее жизни, и она знала, как ее зовут. Но даже в родительском доме, который она оставила совсем юной, когда ее выдали замуж, этим именем никто ее не называл. Отец придумал ей смешное прозвище — Котари, Обезьянка, — и в детстве ее все так и звали. В доме мужа ее называли Невестка. Муж мог бы звать ее по имени, но он обыкновенно окликал ее: эй! Или: ну ты там! А когда она родила и девочку назвали Пеми, тогда и муж, и вся деревня стали звать ее мать Пеми.

Мысли так и мелькали в ее голове. Хотят, чтоб она назвала им имя. Сказать, что все знают ее как мать Пеми? Или перечислить разные прозвища, которыми ее окликали в разные времена? Нет, она догадывалась: людям за столами нужно другое — имя, которое ей дали родители, его так никто и не произнес, и толку от него никогда не было. Что ж, извольте.

— Шарадха Сундари.

Тощий бородач немедленно бросился листать свои бумаги. Вид его склоненной головы заставил мать Пеми подумать о Читрагупте и книге, куда он заносит все дела каждого человека на свете. В священных Пуранах сказано: боги велели Читрагупте записывать все человеческие дела. Читрагупте известно, кому какой отпущен век. Когда срок выходит и Яма, бог смерти, уводит душу в цепях в свое царство, Читрагупта сообщает ему, что хорошего и что плохого сделал человек за свою жизнь, и Яма назначает тому человеку кару.

Бородач упер палец в строчку и объявил, не поднимая головы:

— Нашел! Вот оно. Только здесь Шарадха Манджари, а не Сундари. Вы замужем за Бханджакишором Бхрамарбаром Рей Махапатрой.

Мать Пеми зашлась от ярости — ее спутали с матерью Ранги! Заявили во всеуслышание, что она жена Бханджии — младшего брата ее мужа! Чудовищность этого предположения обожгла ее как огнем.

Но женщины их касты никогда не произносят вслух имена мужей, а в комнате не было ни единого знакомого человека, который поправил бы бородача, сказал бы ему, за кем она замужем!

И сама мать Пеми не приучена разговаривать с чужими, как же она скажет, что этот тощий все напутал?

Мать Пеми яростно замотала головой, всем видом показывая свое несогласие.

— Как, Бханджакишор не ваш муж? — удивился бородатый, недоверчиво переводя взгляд с нее на свой список. — Странно. Сейчас уточним.

Он опять зарылся в списки. Мать Пеми, кипя от гнева, следила за каждым его движением.

Крепыш за соседним столом перебирал стопку своих собственных списков. Он остановился на одном, удовлетворенно постучал тупым концом карандаша и очень вежливо спросил:

— Вашего мужа зовут Лакшман Малик? Верно? Вот он у меня записан.

Новое предположение было еще чудовищней, поскольку касалось ее места в деревенской общине, места весьма высокого.

Грязные ругательства — какие только крестьянки могут обрушивать друг на друга, когда схлестнутся по-настоящему, — сами шли на язык, но губы не двигались, мать Пеми лишь про себя крыла жирного болвана.

«Ублюдок недоношенный! Мать твою змей поимел, так она тебя выродила. Чтоб ты от холеры сдох! Чтоб твой труп на помойке протух! А раньше чтоб с ним ведьма с вывороченными ногами позабавилась!»

Мать Пеми колотило от злобы, но рта она не раскрывала. Больше всего хотелось ей плюнуть в сальную харю, но она не шевелилась.

Бетель жег ей рот — извести переложила, — и мать Пеми выплюнула жвачку на пол. И, только увидев на полу полуразжеванный бетель с ярко-красной слюной, поняла: теперь и впрямь все на нее уставятся. Не успев подумать, в ужасе от собственного поведения, она скоренько наступила босой ступней на жвачку, а другой ногой стала затирать слюну, все шире размазывая ее по полу.

Никто не обронил ни слова. Городские господа молча смотрели, но взгляды их были красноречивы.

Тощий поднялся со стула и, заглядывая ей в глаза, спросил:

— Вашего мужа зовут Лакшман Малик? Да или нет?

Мать Пеми сощурилась, выставила подбородок вперед и, обнажив торчащие зубы, прошипела:

— Почему это Лакшман Малик мой муж? Может, он еще чей муж!

— Как-как?

— Матери твоей муж Лакшман Малик! И Бханджакишор тоже!

Тощий отпрянул.

— Что с вами? Что случилось? Тетушка, матушки моей сестричка, да скажи ты мне, чем я тебя обидел?

— Его матери сестричка! — вопила мать Пеми. — У нас в роду таких нет, как твоя мать! Сестричка!

И рванулась было к двери, но ей загородили путь. Какой-то человек, растопырив руки, умоляюще забормотал:

— Ну пожалуйста, ну не надо, ну подождите минутку, послушайте!

Мать Пеми больше сдерживаться не могла:

— Кто ты такой, не пускать меня? Собака! И мать твоя сука! Совсем спятил, что ли? — Она беспомощно смотрела на дверь, продолжая кричать: — Неужели никто не проучит этого мерзавца? Кто-нибудь помогите мне! Смотрите, что тут с нами делают! Нахальства набрались, говорят, Бханджакишор мой муж! Лакшман Малик! Как только язык повернулся! Срам какой! У всех на глазах женщину оскорбили, и никто не подойдет! Вся деревня знает, что Бханджакишор моему мужу младшим братом приходится! А жена его, мать Ранги, вот-вот подойти должна! Что же это такое делается? Лакшман Малик по касте кандар, он вообще неприкасаемый! Батрак он у Бханджакишора, а эти языками своими вонючими мелют, говорят — мой муж! И как только глаза их злющие не лопнули, раньше чем они такое говорить стали. Раз заминдаров больше нет, раз мы теперь простыми считаемся, значит, нас каждый обидеть может? Ну нет! Мы все равно тут заминдары! И не будем мы голосовать, нам это ни к чему! Пойдем по домам, а вы к себе убирайтесь, чтоб глаза вас больше не видели. Ох, да вот они идут, скорей, скорей идите! Обе идите сюда! Мать Ранги, мать Палуни, скажите им! Тебе, мать Ранги, нельзя, конечно, моего мужа называть, а зато тебе можно, мать Палуни. Ну давай, скажи им, как его зовут!

Мать Ранги и мать Палуни решительно встали рядом с ней, настороженно оглядываясь по сторонам. Между женщинами сейчас не было вражды, сейчас они были родней.

Люди в комнате притихли, зато с площади послышался возбужденный гомон, любопытные лица заглядывали в двери. Тощий бородач умоляюще сложил ладони:

— Госпожа, простите, если мы в чем-то провинились, если задели ваши чувства. Поверьте, никто не хотел вас обидеть… — Он так разволновался, что заговорил с акцентом, по которому можно было догадаться: его родной язык — урду. Оттого что он начал вставлять в ория слова урду, его речь звучала совсем по-иностранному. — Прошу вас, госпожа, возьмите себя в руки, успокойтесь, успокойтесь. Уверяю вас, никто не хотел оскорбить вас, никто вас и не оскорбил. Вы, должно быть, не так нас поняли. Я и сам не пойму, что вас привело в такое возбуждение, но я, мы все просим извинить нас. Отнеситесь к нам как к вашим детям, мы вас уважаем как родную мать. Простите нас по-матерински. Ну что такого вам сказали, почтеннейшая госпожа? Спросили имя вашего мужа, вы не назвали его, тогда мы выбрали два имени из списка, два имени, похожие на ваше, и прочли вам их. Может, не стоило нам делать этого, могли вам просто сказать: раз вы не хотите назвать своего мужа, значит, мы вас не можем проверить в списке, и вы бы не голосовали. А мы старались помочь!

Бородач опустился на стул и обтер большим платком вспотевшее лицо.

Все как будто улаживалось. Мать Пеми опять стояла с опущенными глазами перед столом.

Все смотрели на нее.

— А теперь, госпожа, — сказал бородатый, — я прошу вас любым способом сообщить мне имя вашего супруга. Только не задерживайте очередь. Я не могу так долго заниматься с каждым избирателем — народу еще очень много, а время ограничено.

Мать Пеми ткнула пальцем мать Палуни:

— Ты ему скажи!

— Ее мужа зовут Браджакишор Бхрамарбар Рей Махапатра.

— Отлично.

Мать Пеми и мать Ранги согласно кивнули. Люди за столами зашуршали своими списками, потом бородатый воскликнул:

— Нашел! Шарадха Сундари, жена Браджакишора Бхрамарбара Рей Махапатры.

Лицо матери Пеми осветилось горделивой улыбкой, но она поспешно ее погасила. Бородатый сказал:

— В деревне должен быть чаукидар. Позовите чаукидара! А вас, госпожа, я попрошу еще минутку подождать.

Мать Пеми опять нахмурилась.

Откуда ей было знать, что горожанин мысленно корил себя последними словами за то, что раньше не сообразил послать за деревенским чаукидаром.

Чаукидар — ночной сторож в деревне. Ему положено знать все обо всех и оказывать помощь наезжающим в деревню чиновникам. Чаукидар время от времени является в полицейский участок и докладывает, кто родился, кто умер, нет ли эпидемий, преступлений и происшествий в его деревне. За службу чаукидару полагается небольшое жалованье и участок земли. Обыкновенно чаукидаров назначают из низкой касты кандар.

Чаукидар Ганга Малик не заставил себя ждать: он крутился неподалеку, как всегда, когда в деревне что-то происходило.

Ганга Малик был рослым крепким седоголовым стариком. Он слегка сутулился, но ходил упругой молодой походкой, а улыбаясь, показывал белоснежные здоровые зубы. Он носил «форму» — тюрбан, долгополую рубаху и матерчатую сумку, все темно-синего цвета. «Форму» дополняла толстая и длинная бамбуковая палка. Ганга Малик вошел, отсалютовал, назвался и замер, ожидая распоряжений.

Бородатый ткнул пальцем в сторону матери Пеми.

— Чаукидар, — сказал он, — ты видишь эту почтенную госпожу? Можешь сказать нам, кто она?

Чаукидар сперва сложил ладони перед грудью, потом вежливо поклонился, коснувшись рукою лба.

— Господин, — начал он, — перед вами жена старшего из двух братьев-заминдаров нашей деревни, а госпожа слева от нее, — чаукидар так же церемонно поклонился матери Ранги, — жена младшего брата. Братья носят титул Бхрамарбар Рей Махапатра, который пожаловал их предкам еще раджа Ориссы. Они и сами жили как раджи в былые времена. Тогда каждый знал, кто такие люди из семьи Бхрамарбар Рей Махапатра. У них в усадьбе ворота были из металла, который на колокола идет. Заминдарство отменили, дом заминдаров обвалился — но кто же их по имени не знает? Мы все от отцов и дедов их слуги верные. Я и на свадьбе был, когда старший заминдар на этой госпоже женился. Как вчера помню, а уже лет двадцать пять прошло. А когда мы за невестой отправились, в ее деревню, какая драка славная вышла с ее родней и односельчанами. Человек тридцать побили, но дрались-то люди, у которых деды воинами были, поэтому никто не побежал жаловаться. Привезли мы невесту к нам в деревню, поезд был богатый, и свадьбу справили пышную.

— Чаукидар, ты так и не назвал нам имя ее мужа!

Старик опешил.

— Да он и сам сюда идет! А зовут его Браджакишор Бхрамарбар Рей Махапатра.

— Вот это нам и нужно было знать. Спасибо. А вы, госпожа, пройдите к тому столу, и там девочка поставит вам на большой палец левой руки чернильную отметку. Это не больно, вреда не будет, дня через два пятнышко сойдет.

Мать Пеми двинулась в указанном направлении. Девчоночка засуетилась и поставила ей на палец большую чернильную отметину. Получилось очень некрасиво, но мать Пеми пришла в радостное возбуждение, будто это не уродливая клякса, а некий символ высокого положения, в которое ее возвели. С таким же чувством брала она бюллетени. Ей на миг почудилось, что это грамоты, навеки закрепляющие за ней высокий титул, поместья, власть. Разъяснения, как поступать с бюллетенями, она пропустила мимо ушей — она уже столько раз слышала, как их повторяли другим избирателям, пока находилась на участке.

Прочувствованная речь старого чаукидара, рассказавшего чиновникам из города о славном прошлом заминдарской семьи, словно перенесла мать Пеми в это прошлое.

По правде говоря, ничего из прошлого на ее долю не досталось. При жизни родителей мужа она проводила время в замкнутости женской половины дома. После их смерти, получив возможность осмотреться по сторонам, никакого благосостояния она уже не увидела — дом грозил вот-вот обвалиться, от заминдарских владений остались лишь жалкие клочки, да и те были семье скорей утешением за утрату былой власти, чем подспорьем в жизни.

Зато рассказов о славном прошлом знатного рода, в который ее взяли, она наслушалась вдосталь — об этом ей без конца твердили все.

Она переминалась с ноги на ногу перед столом, пока ей подробно втолковывали, что надо делать с бюллетенями в кабине, запинаясь на каждом шагу, шла к кабине — и все это время витала в облаках воображения, и сердце ее наполняла гордость. Мать Пеми больше не была обыкновенной крестьянкой, а стала почти принцессой, старшей невесткой богатого и могущественного заминдара, потомка семьи, чья родословная уходила в глубь столетий. Она воочию видела родовое поместье во всем великолепии, о котором ей привелось только слышать, она окидывала взглядом окрестности — не было во всей стране человека столь богатого и могущественного, чтобы не пал он ниц перед заминдарской властью, и чего ни пожелали бы заминдары — все отдавалось им безропотно.

Мать Пеми видела и себя окруженной роскошью и преклонением. Она тоже была членом прославленной старинной семьи и сейчас жила в пору ее расцвета. Все, кто окружал ее, делились на господ и тех, кто им служил; одни выслушивали славословия, другие — их возносили; эти поливали потом поля, растили рис, собирали урожай, сносили его в господские закрома, а те жили в богатстве и холе, и делать им ничего не нужно было.

Конек крыши дома, где жили господа, вздымался на три метра, ко входу вели крутые ступени из резного камня…

Матери Пеми чудилось: стоит она на верху лестницы, а у самой нижней ступени застыл чаукидар Ганга Малик, перегнулся пополам в униженном поклоне, шарф с шеи до самой земли свесился, а она смотрит на его голую спину, созданную, чтобы терпеть палящее солнце, и дождь, и холод. Ганга Малик стоит босой, его ступни как раз предназначены месить жидкую грязь рисовых полей, ходить ради господина по колючкам, а потребуется — так и по углям горячим. Мать Пеми ясно видела времена, когда он и ему подобные существовали лишь для того, чтобы сладко жилось ей и таким, как она. Она пребывала в блаженстве, она испытывала щемящую нежность к матери Ранги и матери Палуни, и не только потому, что они ее не бросили в трудную минуту, а из-за их знатности, которая сейчас была всего важней и соединяла их.

Мать Пеми подходила к кабине для голосования, и вспоминалось ей, как ее предки, знать и владельцы поместий, выезжали на церемонию вручения знаков власти каждому новому радже и как раз в году, в назначенный день, устраивались такие же церемонии, только без раджи, в их собственных поместьях, да и другие празднества тоже.

Она знала: нет в стране больше ни раджей, ни заминдаров, но все равно есть правительство, и ему принадлежит власть, которой раньше пользовалась знать.

Сейчас она на пороге свершения важного дела, думала мать Пеми, она должна помочь утверждению власти.

Ясно сознавая исключительность своего положения и важность предстоящего ей поступка, мать Пеми обернулась, бросила взгляд через плечо… И будто что-то в ней оборвалось. Стайка женщин только что вошла в дверь и выстраивалась в очередь у дальнего стола. Первой в очереди, одетая в белоснежное, свежевыглаженное сари, стояла прачка, мать Будхии. За ней — ее невестка, жена Будхии, которую он вывез из города и которая умела одеваться по-городскому. Невестка и сейчас была в нарядном сари, и так оно ей шло! Потом мать Пеми увидела в очереди мать Содари, женщину низкой касты хади. Этих хади в деревне нанимали мусор вывозить, а тут и на ней было новехонькое, ни разу еще не стиранное сари в красный букетик. Мать Содари тщательно расчесала свои густые волосы, намаслила их, разделила ровным пробором и уложила узлом на затылке. Масла она не пожалела: голова сверкала как лакированная, и даже лоб блестел.

— Мы голосовать хотим! — объявила какая-то женщина.

— Одну минуту! — весело откликнулся человек из-за стола.

Мать Пеми застыла на месте, не в силах отвести от них глаз. Картина жизни, в которой она была знатной женщиной, занимавшей положение исключительное, растаяла и исчезла. Ни родовитой семьи, ни власти, ни богатства — одна из всех, такая же, как все, как эти мусорщицы и прачки.

Бородач увидел, что она не входит в кабину, и что-то шепнул другому. Тот поспешил к матери Пеми.

— Что-нибудь нужно, госпожа? — спросил он.

— Ничего, — сухо ответила она.

— Тогда пройдите, пожалуйста, в кабину, проголосуйте за кого желаете и дайте возможность проголосовать другим.

Он нарочно говорил громко, чтобы всем было слышно.

Мать Пеми прошла за занавеску.

Там стояло шесть урн, на каждой было написано имя кандидата и нарисован его избирательный символ. Читать мать Пеми не умела, но могла разобраться в рисунках на бюллетенях и на урнах. Ее так и жгло от ненависти, искавшей себе выхода.

«Раньше люди были другие, — думала она. — Тихие и послушные. Каждый знал свое место. Никто никуда не лез. Кто же испортил их, внушил им самонадеянность, наглость эту? Кто отнял у знати наследственные права, положение, власть? Да, кто это все натворил, тот зла наделал».

Она стала один за другим штемпелевать бюллетени выданной печаткой, ставя отметку рядом с символом, потом сложила бюллетени и опустила каждый в соответствующую урну. Вышла из кабины, вернула печатку и чернильную подушечку и направилась к двери. Оглянувшись, она увидела, что в кабину входит мать Ранги…

Площадь так и кишела народом, гул стал еще громче, а из переулков шли все новые и новые толпы — это подходили жители соседних деревень. Над площадью покачивался вертолет, вызывая любопытство и возбужденные толки.

Мать Пеми чувствовала себя опустошенной и усталой. Она пробралась к тенистому манговому дереву и со вздохом облегчения уселась в холодке. Под деревом лежали кучки опавших цветов и засохших, почернелых завязей размером чуть побольше зернышка. Вдоль дороги в деревню лепились домики и огороды крестьян из касты падхан. Падханы были людьми незнатными, они занимались обыкновенным сельским трудом, каждый на своем наделе.

Жилось им, видно, неплохо. Дома крепкие, перед домами фруктовые деревья. В каждом дворе стога сена, загоны для скота, навозные ямы, есть и удобрение. Вокруг домов ухоженные огороды — падханы выращивали овощи и возили их в город на продажу. Над колодцами склонились бамбуковые шесты с ведрами, кое-где народ поливал огороды.

Мать Пеми еще раз вздохнула, с завистью разглядывая опрятные домики.

«Дал же бог!» — подумала она.

Появились мать Ранги и мать Палуни. Мать Пеми обрадовалась — она снова, как на избирательном участке, почувствовала нежность и близость к ним. Они были ей ровня, они были свои.

Мать Ранги весело улыбнулась и спросила:

— Так за какую ты партию голосовала, Старшая сестра?

— Сначала угости бетелем, милая моя! Сил нет, как бетеля хочется!

Мать Ранги вытащила подоткнутый за пояс краешек сари, развязала узелок и протянула матери Пеми коробочку с бетелем.

— Бери, угощайся, Старшая сестра! Возьми парочку, сколько хочешь возьми!

Мать Пеми положила в рот два бетеля и застонала от наслаждения.

— Ну, милая, прямо спасла ты меня своим бетелем!

— Так за кого голосовала, а, Старшая сестра? — опять спросила мать Ранги.

— Секрет! — ответила мать Пеми.

Кришна Собти

ЧЕРТОВА МИТРО

कृष्णा सोबती

मित्रो मरजानी

Перевод с хинди М. Салганик

Редактор З. Полякова

Проснувшись, Гурудас словно окунулся разом в молочность оконных стекол, в серость небосвода за ними. Потянулся, взял с подоконника очки и, надев их, стал понемногу узнавать свою комнату. В углу — зонтик, а там, на вешалке, долгополое пальто. Конечно же, это мой собственный дом. Все в порядке. И со мной тоже все в порядке. Просто спал. И больше ничего…

Он подтянул к себе подушку и сел в постели, но зубная боль сразу заставила его улечься снова. Как же так, ведь только вчера у него резались зубы, молочные зубки их называли. А сегодня — стоило чуть дернуть, и зуб в руках. Лицо этого недоучки зубодера долго стояло перед его глазами. Потом расплылось в слезинке, скатившейся на висок.

Такое долгое путешествие — и так скоро кончилось.

Ведь только вчера он показал матери выпавший молочный зуб. Мать нежно взяла его за подбородок и объяснила:

— Нельзя, сынок, трогать языком дырку от зуба, а то новый будет плохо расти.

Узкое лицо матери, выглядывающее из-под покрывала, его живая, полная жизни мать, истинная богиня Лакшми. В какие далекие сны она ушла, скрылась? Куда девались золотые дни, где отец мой милый, где мама? Отец, который по заслугам должен быть на небесах. Каким он был отцом! А сам Гурудас, он и не вспоминает об отце. Вот горе! Отец с такой любовью, с такой заботой растил его, а сын, едва закрыл отцу глаза, тут же и забыл о нем!

Нет, нет! В прошлом году на отцовскую годовщину созвали брахманов, кормили их, раздавали посуду и одежду за упокой души. Сделали все, что по обряду полагается. Но кто, кто во всем семействе вспоминает о покойном отце — об этом святом человеке? Его жена Дханванти вечно поглощена хлопотами по кухне и по дому. Невестки заняты своими делами. А сыновья — если им до собственного отца дела нет, так неужели они о деде вспомнят? Целыми днями дома не бывают, и по вечерам у них гулянки на уме, а там — сразу спать. Можно подумать, только в них молодость бурлит рекой! Его собственные берега тоже испытали силу половодья. Но вода разлилась, а после схлынула и с ног его не сбила. И Дханванти бедная — так ее завертело в семейных неурядицах, что она ни о себе не помнит, ни о несчастном старом Гурудасе. В полдень вырвали зуб, а супруга не нашла минутки зайти, посидеть около меня. Было время, она готова была и дни свои, и ночи отдавать этой кровати, а сейчас все сыновья, невестки…

Гурудас опять привстал и раздраженно позвал:

— Где ты там, мать Банвари!

Дханванти оторвалась от домашних дел и вошла в комнату. Она зажгла лампу и, подойдя поближе, спросила:

— Ну как, отпустило? Горячего молочка принести?

Гурудас смотрел на нее с негодованием и обидой.

— Не умру я без твоего горячего молока! — отмахнулся он.

Дханванти побаивалась мужниного гнева, но виду старалась не подавать.

— Ну и муж у меня! Доброго слова не дождешься! Услышат сыновья, что они скажут?

Гурудас сердито затряс головой:

— Разве они в состоянии разговаривать? Что скажут, что скажут!

— Не злись, не злись! Сыновья как вернулись домой, сразу справились, как ты себя чувствуешь.

— Напрасно ты, Дханванти, выгораживаешь их! Это и мои дети тоже, и прекрасно я их знаю.

Дханванти нагнулась, оправляя одеяло, сказала извиняющимся тоном:

— Ну ладно тебе. Молока выпей — не так больно будет.

Гурудас не стал спорить, и Дханванти облегченно вздохнула.

На кухне она вскипятила молоко и стала переливать его из чашки в чашку, чтобы запенилось. Заглянула младшая невестка, быстрым взглядом окинула кухню.

— Мама, — сладко улыбнулась она, — если вы это молоко на простоквашу ставить собрались, так пусть еще покипит. Вчера простокваша до того была кислая!

Рука Дханванти застыла в воздухе. Ей так хотелось отчитать невестку, но она сдержалась — не хватало еще ей становиться на одну доску с девчонкой!

— Твой свекор неважно себя чувствует. Зуб болит. Я для него молоко готовлю.

— Вырвали же ему этот зуб! — небрежно сказала невестка. — Ну поболит чуточку и пройдет.

Дханванти отвела глаза от невесткиного лица, прикрыла чашку краешком сари и молча вышла из кухни.

Только бы не расплакаться. Невестка, ах невестка! Для главы семьи ей чашечки молока жалко!

Дханванти подала Гурудасу чашку, уселась на кровать, но, когда стала растирать ему ноги, слезы все-таки закапали из ее глаз.

Гурудас подумал, что жена расплакалась от вида его старческой немощи, и мягко сказал:

— Твой старший сын уже седой, Дханванти. Значит, мне пора быть стариком, как иначе?

Нежные воспоминания сразу нахлынули на него… А Дханванти все растирала ноги мужа и тихо плакала… ее муж, ее жизнь, радость и боль.

Гурудас поудобней вытянул ноги, положил их на колени жены, посмотрел на нее долгим-долгим взглядом и засмеялся:

— Все в мире может измениться, а у моей Дханванти останется все тот же гордо поднятый носик!

Жена глубоко вздохнула:

— Всем ты меня одарил, и все у нас всегда было хорошо, но только теперь мне в этом доме лучше никуда свой старый нос не совать.

Вот как раз этого-то Гурудасу и не хотелось слышать. Тоже состарилась, подумал он. Он ей одно, а она… И чего ворчит? Гурудас сердито подобрал ноги, но через миг снова почувствовал пронзительную нежность к жене.

— Никто бы не мог быть мне лучшей подругой, чем ты, Ванти. А что ты всю жизнь на других работала — так, наверное, судьба твоя такая.

От сочувственных слов мужа Дханванти вновь ощутила себя юной невестой. Она сдвинула со лба покрывало, завела за ухо седую прядь и проговорила смущаясь:

— Ну что ты. Скажи спасибо своей матери: она, бывало, заметит, что я себя не так веду, мягко скажет мне — достоинство женщины в трудолюбии. Вспомню ее и только об одном молю бога — дал бы он мне веку и силы прожить, как твоя мама жила.

Сердце Гурудаса раскрылось навстречу Дханванти — части души его, его существа. Мать, которую так любил Гурудас, оставила глубокий след и в жизни Дханванти. Муж и жена на мгновение сделались братом и сестрой, вспоминающими покойную мать.

— Ванти… — начал было Гурудас, но замер — его прервал звук смачной оплеухи и визг. Шум доносился из комнаты средней невестки. Гурудас испуганно взглянул на жену, та в отчаянии заломила руки. Снова скандал, снова дерутся.

— Просто сердце на куски рвется — опять средний сын и невестка завелись. Что ни день в доме драки и скандалы. Не каждый день, так через день, а нет — так дважды в неделю! И вечно одно и то же, одни и те же безобразные истории. Конца этому нет. Ну и сынок у нас, ну и Сардарилал! И жена его хороша — сама его задирает, а потом в синяках ходит!

Дханванти прошла по веранде к комнате средней невестки, осторожно заглянула в щелку и с ужасом отпрянула. Да что же это творится? В жизни никогда ни о ком и подумать плохого себе не позволила, так за какие грехи мне это наказание?

Разлохмаченная средняя невестка извивалась, как припадочная, пытаясь выдернуть руку из стальных пальцев Сардарилала. А тот, в одной набедренной повязке, удерживая жену левой рукой, правой молотил ее по чему придется.

Дханванти с минуту остолбенело смотрела на дикое зрелище. Потом, опомнившись, крикнула:

— Сардарилал!

Сын даже не услышал.

Размахнувшись, он снова ударил жену:

— Будешь ты глаза перед мужем опускать или нет?!

Средняя невестка их не только не опускала — ее карие глазищи с вызовом смотрели прямо в лицо мужу.

Дханванти зашлась от негодования и, едва переведя дух, закричала во весь голос:

— Как ты смеешь бить ее? Как ты смеешь бить чужую дочь? Сардарилал! Да лучше бы мне утопиться, чем такое видеть! Ей-богу, утопилась бы лучше!

Вопли матери отрезвили Сардарилала. Он выпустил жену и прохрипел:

— Надо же, чтоб именно мне такое невезенье, чтоб такая паскудная стерва досталась! Лучше бы на девке из низкой касты женили!

— Замолчи! — замахала руками мать. — Как можно такое в мыслях держать! Жена она тебе или враг, что ты так с ней обращаешься? Стыд какой!

Она обняла среднюю невестку.

— А ты, Сумированти, если муж заупрямился, почему бы тебе не уступить? Ну подобает ли женщинам противиться мужчинам, а, доченька?

Но невестка будто и не слышала — она еще выше вздернула подбородок и еще яростней уставилась мужу в глаза.

— Доченька, я бы на твоем месте не стала спорить с негодным моим сыном. Лучше подумай, как вам помириться.

Красиво обведенные черным глаза невестки разгорались все ярче и ярче.

— Незачем вам, мама, кровь себе портить, за сына тревожиться. Он со своими штучками еще и в тюрьму попадет!

— Ах ты! — Сардарилал опять рванулся к жене и схватил ее за плечо. Мать отпихнула сына и потянула невестку к двери.

— Увидишь свою мать мертвой, Сардарилал, если порог переступишь!

С веранды она позвала старшего:

— Банварилал! Выйди, сынок, на минутку!

Банварилал выскочил, посмотрел на мать, перевел взгляд на растерзанную жену брата.

— Что тут происходит?

— Брат твой совсем рехнулся. Поди приведи его в чувство.

Банварилал еще раз взглянул на невестку и властно крикнул своей жене:

— Сухаг! Забирай Среднюю к нам, а я пошел к брату.

Сухагванти сначала усадила на диван свекровь, потом придвинула поближе к дивану мягкие табуретки для себя и для средней невестки. Она пыталась понять, что, собственно, стряслось.

— Митро, сестричка, как же это случилось? Вроде все было хорошо, ты была такая веселая…

Дханванти остановила старшую невестку:

— Не нужно ее расспрашивать. Нет в этом доме счастья, и все тут.

Средняя молча глянула на Старшую и стала выбирать шпильки из растрепанных волос.

Сухагванти достала из стенной ниши гребень, села за спиной Митро, осторожно расчесала ей волосы, заплела их в косы.

Жена у Банварилала и добрая, и умница. Дханванти стало чуть полегче. Она поднялась с дивана и пошла посмотреть, что с сыновьями.

Увидев обоих на веранде, мать опустила глаза. Боже ты мой, даже во время семейных ссор никак не налюбуется она своими рослыми, красивыми сыновьями.

— Банварилал, — устало заговорила мать, — ты же все понимаешь. Не могут в приличной семье происходить такие вещи. Вот он, твой брат, стоит перед тобой. Спроси ты его прямо — в чем дело. Каждый день в доме скандалы. Ужас!

Сардарилал уперся взглядом в потолок. Губы его были плотно сжаты.

— И вправду, брат! Я ведь тоже женат. Второй раз даже, но у нас никогда не было таких скандалов, как у тебя с женой. Почему вся семья живет мирно и только от твоей жены покоя нет?

— Ну что я тебе скажу? — беспомощно развел руками Сардарилал. — Шлюха она, и все ее замашки…

— Банварилал! Как он смеет! Обзывает мою невестку шлюхой!

Сардарилал резко повернулся к матери:

— Попомни мое слово, эта чертова кошка, которую ты защищаешь, всех нас опозорит, а я сяду в тюрьму за убийство!

— Мама, ты бы лучше к отцу пошла, — торопливо вмешался Банварилал.

На его виске запульсировала набухшая жила.

Дханванти так послушно направилась к двери, будто не матерью была ему, а маленькой дочкой. На пороге она оглянулась:

— Дай брату добрый совет, сынок.

Гурудас спал. Дханванти легонько дотронулась до его лба, потушила свет, присела на край кровати. Невеселые мысли одолевали ее. Кто может положиться на хрупкую эту оболочку, именуемую телом. Сегодня оно есть, а завтра нет. Умрет она, и будь что будет со злосчастным этим домом. И станут люди смеяться и над ней, и над ее мужем, святой жизни человеком, за то, что все силы положили они на своих детей…

Незаметно Дханванти задремала.

…Открыв глаза, она увидела перед собою Сухагванти.

— Как там дела? — спросил она.

— Ваш старший сын послал сестрицу Митро в нашу комнату, а меня попросил выйти. Дал бы бог, чтоб все устроилось.

— Мой старший сын — человек рассудительный, но я боюсь, Митро и его слушать не станет.

Сухагванти присела на корточки перед свекровью и стала медленно растирать ей ноги. Старуха покачала головой:

— Слов нет, доченька, нахвалиться тобой не могу. И так я за Банвари радуюсь — повезло моему сыну с тобой. Банвари счастлив. Благословенна мать, которая такую дочку родила и вырастила нашей семье на радость.

Она погладила руки невестки.

— Бог с ней, со Средней, Сухагванти, а что ты думаешь о младшей невестке? Душа у меня не на месте. Всех она чуждается, живет от всех в сторонке. Как это я раньше ничего не примечала… Говорили же мне люди: даже вода старается течь подальше от их семьи.

«Новая» — так называли часто Сухагванти, потому что она вошла в дом совсем недавно, когда овдовевший Банварилал женился второй раз, — поднялась и выглянула за дверь.

— Мама, средняя невестка уже в своей комнате. Я ее смех оттуда слышу — опять хохочет!

Дханванти не дала ей договорить и бросилась будить мужа. Тряся Гурудаса за плечо, она старалась вырвать его из глубокого сна.

— Да проснешься ты или нет? Надо что-то делать, вдвоем братья убьют насмерть Среднюю!

Гурудас, не придя еще толком в себя, ошалело озирался по сторонам:

— Что? Что такое? Разбудили среди ночи… Что случилось?

Дханванти помогла ему выбраться из постели, подвела к двери комнаты Сардарилала.

— Что за шум? — негодовал старик. — Люди спят давно, а вы…

Дверь распахнулась, и отец онемел. Его средняя невестка, простоволосая, валялась на кровати и хохотала. Перед ней стоял Банварилал. Скрестив на груди руки, глядел на нее с выражением бессильной ярости на побледневшем лице.

— Сардарилал! — загремел Гурудас. — Ты что, совсем ума лишился? Как твоя жена ведет себя? Прикажи ей покрыть голову!

Сардарилал зверем кинулся на жену, но Банвари перехватил его.

Гурудаса трясло:

— С твоими сыновьями негодными, Дханванти, я еще поговорю. А какого дьявола средняя невестка, эта чертова Митро, валяется перед мужчинами и голову даже не покроет?!

Старший сын раздраженно подталкивал мать к двери:

— Уходи, мама, незачем тебе слушать ее разговоры! И отца уведи — не для него все это. Если еще и он услышит, что она несет, никому из нас завтрашнего света не увидать!

— Боже мой, боже, что же тут творится?! Все тайны какие-то! Выходит, одной мне выслушивать, что даже отцу вашему знать не надо?

— Мама, мама, — умоляюще шептала старшая невестка, — давайте отведем отца обратно! Не такой он человек, чтобы его в эти дрязги вмешивать!

Дханванти решительно потянула Гурудаса к двери. Старик поплелся за ней, тряся головой:

— В жизни своей ничего подобного не видел! Последние времена настали — ни вести себя не умеют, ни старших почитать. Когда забывают люди истинный путь в жизни, тогда уж ни семейной чести не сберечь, ни обычаев.

Кое-как успокоив стариков, Сухагванти вернулась и испугалась вида братьев, которые стояли понурив головы. Она крадучись прошла мимо них, шепнула Митро:

— Митро, сестричка моя! Не нужно упорствовать! Ну сделай, как тебе муж говорит, он же твой муж.

Средняя невестка сперва метнула взгляд на мужа, потом стрельнула глазами в сторону Банварилала.

— Ты, Старшая, главная в доме, что ты знаешь о любви? О том, что мужчины делают с женщинами?

Банвари передернулся. Крепко сжав руку брата, он сказал:

— Сухаг, пускай сегодня Средняя в нашей комнате ночует!

Когда братья закрыли за собой дверь, Средняя шлепнула себя ладонью по лбу и залилась смехом:

— Ну болваны! Будь они мужчинами, они или всю бы меня обцеловали, или на куски растерзали, как тигры!

Сухагванти старалась не смотреть в ее сторону. Она втащила раскладную кровать и принялась стелить постель.

— Уже поздно, сестричка Митро. Первый час. Ложись спать и постарайся не думать о неприятностях.

— У кого это неприятности? — Митро насмешливо скривила рот. — Меня мама только для приятностей на свет родила!

Что она болтает! Сухагванти почувствовала, как у нее горят уши.

Митро подошла к кровати, откинула стеганое одеяло, нашарила под ним простыню, завернула ее край на одеяло и обратилась к Сухагванти:

— В жизни такого дурака не видела! Ничего не понимает, удовольствие или боль — ему все равно. Ни любить, ни ласкать не умеет. Да у него и желаний никаких нет. Только драться может. Вот это у него хорошо получается!

В ее глазах разгорался странный огонек. Она сбросила покрывало, скинула рубашку, шальвары и со смехом сказала:

— Банварилал говорит: Митро, говорит, тело твое как золото и мед… Мед! А я ему, придурку, отвечаю: я, может, говорю, и мед, раз к этому меду змеи твоих желаний так и липнут…

Лицо молодой жены Банвари приобрело пепельный оттенок. Зажимая ладонями уши, она проговорила:

— Прошу тебя, Средняя, замолчи! Не хочу я, чтобы дурные мысли в голову лезли!

Средняя чуть с кровати не скатилась со смеху.

Ее сияющая нагота и разговоры о Банвари сводили Сухагванти с ума. Если нет у женщины стыда, как у этой погубительницы, тогда тело ее превращается в котел грехов кипящих.

Сухагванти спрятала голову под одеяло.

— Старшая! — позвала Митро. — Ну открой лицо, ну посмотри на меня, Старшая!

— Не кричи! — донесся сдавленный шепот из-под одеяла. — Все же слышно! Они услышат…

Митро горделиво вытянулась на кровати.

— Ну и пусть слышат! Мне-то что? Пусть слушают сколько влезет. Сестричка, милая, ну сделай, что я прошу!

— Что? — спросила Сухагванти, выглядывая из-под одеяла.

Митро стремительно села, приподняла руками груди.

— Скажи честно, Старшая, у кого еще такая грудь?

Сухагванти так и полыхнула. Она сорвалась с постели, подскочила к Митро и зашипела, ударяя себя ладонями в лоб:

— Блудная ты! Умрешь и знать не будешь, жила или не жила! Чем гордишься? Тела наши — тлен. Стыд какой. Да в любом доме есть такие завлекательные горячие женщины, и у каждой есть все что полагается. И груди тоже! У каждой! Ты думаешь, бог только тебе их дал?

Митро бесстыдно раскинула руки.

— До земли склоняюсь перед добродетельной супругой моего деверя. Ты скажи ему, своему обожаемому мужу, — пока при мне этот божий дар, я и думать не желаю ни о какой смерти!

Тут уж кроткая жена Банварилала обернулась тигрицей:

— Заткнись ты, девка уличная! Оденься, чертова Митро, пока я тебе всю красоту не испортила!

Митро мгновенно оценила силу ярости Старшей и, посмеиваясь, натянула на себя шальвары и рубашку.

Сухагванти, схватившись за голову, бормотала еле слышно:

— Греха сколько, стыда сколько — замужняя женщина, а ведет себя как базарная потаскуха… Лакшми, богиня светлая, спаси ты этот дом от позора!

Митро прыснула.

Сухагванти подняла на нее глаза:

— Жалко, сестра, убереглась ты сегодня от рук мужа и деверя. Убили б они тебя — и ты бы навек отмучилась, и им освобождение. Ты скажи мне, Средняя, откуда у тебя такие повадки?

Митро ответила с большой охотой:

— Благословенная, как вода семи рек священных, черная, как сковородка закопченная, мамаша у меня. — Митро снова улеглась на спину. — А смотри, какую меня беленькую родила! Она говорит, я вся в одного богатого, известного в наших местах человека, в тахсильдара[23] нашего округа. Сама подумай, Старшая, от кого было мне унаследовать такие тонкие и чистые чувства, как, например, у тебя? Я совсем другая. И, ясное дело, мужу моему, твоего мужа младшему брату, не понять, какой огонь меня жжет-сжигает. Сардари только и хватает что на раз в неделю, ну на два. А я вся изжаждалась, изголодалась, корчусь, как рыба без воды.

Сухагванти, не отрываясь, смотрела на Митро с таким ужасом, будто не в силах была найти ни одной знакомой черточки в ее лице.

— Средняя, — пролепетала она, — напрасно твоя мать правду скрыла, когда выдавала тебя замуж.

Ей опять сделалось жарко от крови, прилившей к щекам.

— Сестра, у женщин одна дорога в жизни — семейная. А сойдет она с этой дороги, только бог ее спасти может…

Митро положила ладони на уши и сказала, играя глазами:

— Если будешь мне свои советы навязывать, я притворюсь, я буду кивать и поддакивать… А тело мое все равно не послушается… Знаешь, когда совсем невмоготу…

Это было выше сил Сухагванти.

— Хватит! Хватит!

Митро поудобней устроилась на подушке, закрыла глаза и принялась вслух утешать себя:

— Митро, красавица! Чтоб все твои враги подохли в корчах! Бог тебя создал, чтобы радовалась ты жизни, он тебе не даст пропасть.

Она лежала с закрытыми глазами и ясно видела перед собой своего дружка из Бенареса, полицейского инспектора Ниямата — высокого, широкоплечего, усатого. Как он сначала все хохотал, а потом сердиться начал:

«Ты что лежишь? Не видишь, кто пришел?»

«А может, вор пришел! Не шуми, Ниямат-инспектор, тут тебе не участок, ты у меня в гостях…»

Рука Ниямата сдергивает покрывало с ее груди.

«Сейчас начнем личный обыск!» — объявляет он.

Митро млеет и говорит ему:

«Ах ты котище! Увидел сливки, так сразу и лизать?..»

Митро томно потянулась, и одеяло соскользнуло на пол.

— Средняя! — зашептала Сухагванти. — Ты что там размечталась? Спи! Если увижу, что ты опять ворочаешься…

Митро вздрогнула. Как втолковать Старшей, что не в силах она заснуть, что ей, Митро, не справиться с усачом, завладевшим ее воображением… Но тут ей пришло в голову, что Старшую и впрямь добронравие наделило особым чутьем — а иначе как ей было догадаться про Ниямата, про то, что размечталась Митро…

Проснувшись на рассвете, Митро увидела перед собой не Старшую, а свекровь и сразу вспомнила ночные происшествия. Она выгнулась до хруста, смачно зевнула, всем своим видом давая понять старухе, что молодость ее не заемная! Своя!

Поигрывая глазами, Митро бесцеремонно поинтересовалась:

— Что так рано, мамаша? Хоронить собрались? А Митро и не собиралась помирать! Зачем ей на тот свет, когда и на этом неплохо.

Дханванти только вздохнула.

— Не дожить мне, грешной, до этого дня дочка. Если б мой сын схоронил тебя с честью, и я бы поплакала по Сумитрованти, от всего сердца ее пожалела бы. Не суждено мне. Не дожить мне до того дня.

— Ну, дней впереди еще много, матушка, и чего было сегодня спозаранку вскакивать?

Сухагванти из кухни окликнула свекровь, и старуха поплелась к двери.

— Будь я проклята и день тот будь проклят, когда свели меня с твоей матерью!

Митро открыла было рот, чтобы как следует отбрить Дханванти, но прикусила язык — в дверях маячила рослая фигура Банварилала. Вспомнив о вчерашнем, она натянула край простыни чуть не до подбородка.

— Старший деверь, — промурлыкала Митро, — пусть я и неровня твоей жене, моей сестричке, но, может, все равно хоть глянешь в мою сторону…

Банварилал будто и не слышал — повернулся и исчез. Вместо него в дверях появилась Сухагванти со словами:

— Скорее умывайся, Средняя! Младшая невестка приболела, так что я займусь уборкой, а ты иди на кухню!

— Опять? Эта чертова Пхулан, вафельная принцесса, каждый день себе болезни выдумывает! Больная, а сладостей четыре пакета зараз съедает, да еще джалеби[24] с молоком на ночь!

— Не надо, Средняя! Не придирайся, ей и вправду нездоровится.

— Ах! — Митро закатила глаза. — Косточки ноют, головка кружится, спинку ломит, сердечко щемит…

— Хватит! — оборвала Сухагванти этот перечень. — У Пхуланванти приступ какой-то! Она как закаменела вся.

— Ребеночка ждет? Дочке кондитера полагается болеть, а то не видно будет воспитания ее тонкого! Кино, да и только! Пхулан-артисточка такого может наплести, что муж даже не поймет, когда у нее обычные женские дела!

Сухагванти сдержала улыбку и заторопила Митро:

— Скорей вставай и умывайся!

Митро козочкой спрыгнула с постели, крутанулась по комнате, выскочила во двор.

— А я еще живая! — закричала она, увидев мужа. — Живехонькая, мой милый.

Сардарилал ответил грозным взглядом.

— Да чтоб чума меня взяла, если я с тобой еще заговорю! — пропела Митро, убегая умываться.

Когда она появилась умытая и прибранная, Старшая на кухне жарила лепешки-параты, а свекровь разговаривала с сыновьями в комнате Гурудаса.

Покачивая бедрами, Митро заглянула к Младшей — та уже пришла в себя и со слабой улыбкой смотрела на мужа, а Гульзарилал осторожно растирал ей ладони.

Митро хихикнула про себя и нежным голоском обратилась к Младшей:

— Что с тобой, радость наша? Такая молоденькая и уже вся больная! Истерия у тебя, не иначе, а это болезнь страшная, болезнь опасная, она так изнуряет — человек совсем без сил остается!

Пхуланванти жалобно посмотрела на мужа.

— Кому до меня дело, сестричка? Я уж и так совершенно без сил. Ни рукой, ни ногой не могу шевельнуть, правда! А мне не верят, вся семья думает, я притворяюсь. Ну как мне объяснить им, что у меня давление высокое?

— Давление? Правда? Это не шутка, если давление. Гульзарилал, бросай дела и давай лечи жену! А то ведь мы такой красавицы лишиться можем!

Гульзарилал не понял, издевается средняя невестка или и впрямь тревожится, и туповато уставился на Митро.

Пхуланванти откинулась на подушки и колко произнесла, со значением глядя на мужа:

— Всем безразлично — живу я или умру…

Митро приблизилась, положила руку на грудь Пхуланванти и озабоченно покачала головой:

— Как сердце у нее стучит… Только послушай, как стучит… Вот: тук… тук… тук…

Гульзарилал побелел и робко осведомился:

— Думаешь, опасно?

— Опасно? От давления вообще мало кто выздоравливает. Это знаешь, болезнь такая… Лечить нужно нашу принцессу. Доктора Надиршаха нужно звать.

Гульзарилал потянулся к жене, но она не дала ему дотронуться до себя.

— Я умру! — зарыдала она. — Умру от этой болезни! И никто не сходит за доктором, да?

Митро даже в ладоши захлопала. Вот это кино! Ну Младшая, ну артистка!

— Не трусь, Гульзарилал! Никакого давления нет у твоей жены, ничего у нее не болит и слабости тоже никакой! Притворяется она — вот и все! А ты если и дальше таким дураком будешь, она тебя самого на тот свет отправит!

Пхуланванти завизжала в тигриной ярости:

— Чтоб тебе так притворяться! Чтобы ты от чумы подохла! Чтоб у тебя сердце разорвалось от злобы твоей!

— Кончай театр! — прикрикнула Средняя. — Хватит! Не вопи, Пхуланванти! Чем тут драмы разыгрывать, лучше бы сына родила своему недотепе!

Дханванти, вбежавшая на крик, строго глянула на невесток и обратилась к сыну:

— Ты почему позволяешь им ссориться? Ладно, у Средней язык — не приведи господи, ну а свою-то ты можешь унять?

Гульзарилал растерянно развел руками:

— Пхулан ничего не сделала, мама, что ж ее унимать? Средняя явилась и…

Средняя пренебрежительно фыркнула:

— Я, по-твоему, виновата? Я думала, ты мужчиной стал, раз в постели с женщиной справляешься…

— Прекрати, невестка! — прикрикнула Дханванти. — Ведешь себя как девка из низкой касты! Придержи язык!

Митро метнула уничтожающий взгляд на Гульзарилала.

— Ах ты младшенький! Мамочка рассердилась, и ты сразу испугался? А на вид мужчина хоть куда! Не то что Пхуланванти, любая женщина…

— Боже, ну и язык! Уходи, невестка, видеть не хочу тебя.

Дханванти закрыла глаза руками.

— Откройте, матушка, глаза! — потребовала Митро. — Откройте, говорю, глаза! Все равно я не уйду!

Дханванти отвернулась в сторону и спросила Младшую:

— Лучше тебе, Пхуланванти? Ты поела?

— Не беспокойтесь, мама. Ничего у меня не болит. Одно притворство!

— Ну зачем ты повторяешь ее слова. Она ни вести себя не умеет, ни разговаривать как подобает.

Пхуланванти так и подскочила.

— Не она это! Не она! — затараторила больная. — Я знаю, я прекрасно знаю, мама, кто позволяет Средней пакости обо мне выдумывать! Если бы ее не поддерживали, не болтала бы она что в голову взбредет!

— Принцесса! Пхуланванти! — опять не вытерпела Митро. — Да что ты ядом брызжешь перед свекровью нашей кроткой? Ночью небось получаешь всего вдосталь, вот тебе днем с кем-нибудь поцапаться и охота.

— Доченька, — взмолилась Дханванти, — ну не ссорься ты со Средней! Съешь чего-нибудь и полежи себе спокойно.

Однако Пхуланванти была в таком бешенстве, что остановить ее было невозможно.

— Нечего, мама, умасливать меня! Надо мной тут измываются с первого дня, как я порог этот переступила! Все на меня свалить готовы! Все мне завидуют! Если у меня родители богатые, если у них дело солидное…

— Ага! — подмигнула Митро деверю. — Родители богатые, говоришь? А может, твои родители вообще королевских кровей, а, Пхулан? Скажи прямо, я, мол, из раджей-махараджей!

Митро скорчила постную рожу:

— Ах, сестра моя! Разве в богатстве дело? Четыре корзины пирожков и четыре вафель в день — это ты богатством называешь?

Пхуланванти выскочила из-под одеяла, ненавидящими глазами глянула на оторопевшего мужа и завопила, колотясь головой о спинку кровати:

— Все знаю! Все! От зависти меня со свету сжить хотят! Мои драгоценности им нужны! Все знаю!

— Ты в своем уме, невестка? — вспыхнула Дханванти, трясясь от обиды.

— Смотри! Смотри! — кричала Пхуланванти мужу. — Сам видишь, они сожрать меня готовы, на части растерзать! Я все терпела, до сегодняшнего дня все сносила, а теперь слушай меня хорошенько: никому я мои украшения отдавать не собираюсь!

— Ты в чем подозреваешь нас, невестка? — еле выговорила Дханванти. — Ты не доверяешь нашей честности? Пусть бог меня сразу поразит, чтоб я больше слов таких не услышала! Мы — единая семья. Что имеем — все общее. Как же можно говорить: это мое, а то — твое! А я тебе что, чужая, Пхуланванти?

— Не о чужих и своих речь! Речь о моих драгоценностях!

Дханванти в отчаянии призвала на помощь сына!

— Сын, жена твоя в твоем присутствии оскорбляет меня. Неужели ты ей ничего не скажешь?

Гульзарилал, не глядя на мать, поднялся и вышел, так и не проронив ни слова.

Дханванти проводила сына растерянным взглядом. Собрав все силы, она вновь попыталась восстановить мир:

— Доченька, перед твоей свадьбой мы тебе подарили браслеты покойной жены Банварилала. Что же я такого несправедливого сделала, если я кое-что из твоего приданого послала в дом Сухагванти перед ее свадьбой? Ты, Пхуланванти, еще не знаешь, как это трудно — вести дом. В семье все общее, и младшей невестке не годится затевать ссоры.

Но Пхуланванти не собиралась сдаваться:

— Почему у меня должны отнимать украшения, которые мне от мамы достались? Они что, краденые?

Сдерживаясь из последних сил, еле унимая дрожь во всем теле, Дханванти потребовала:

— Соблюдай хоть приличия, невестка! Что люди скажут, если узнают, какие у нас разговоры идут?

— А по мне, пускай хоть весь мир знает! Несчастная я, у меня мои собственные драгоценности отнимают, да мне же еще и рот затыкают!

Средней невестке скандал доставлял истинное удовольствие: она кивала, поддакивала, потом потрепала по плечу Младшую и очень серьезно заявила:

— Правильно, сестричка, так и надо. Мало еще позора ее седой голове, мало! Будь я твоей свекровью, я бы за такие дела все космы повыдрала из твоей красивенькой головки!

Пхуланванти хоть с трудом, но все же совладала с искушением вцепиться Средней в волосы.

Она снова плюхнулась на постель и громко объявила:

— Здесь жить нельзя. У кого есть честь и гордость, тот в этом доме не останется. Я никого судить не хочу, но и другим себя судить не позволю!

Средняя невестка с улыбкой переводила взгляд с Младшей на свекровь и обратно.

— Пхуланванти, моя принцесса, — нежным голоском проговорила Митро, — до сих пор считалось, что ведьма тут я, но, кажется, ты меня перещеголяла!

Дханванти приободрилась: средняя невестка, вечно ее изводившая, теперь берет ее сторону.

— Что же это получается, невестки! — покачала она головой. — Придется мне просить у вас прощения. Я считала себя в этом доме хозяйкой, а, оказывается, я тут прислуга. Прислуга, и только!

Митро вдруг почувствовала острую жалость к старухе, но, будто назло себе, сказала:

— Мамочка, что же тут такого? Матери всегда служат своим детям. Так мир устроен. Я вот только придумать не могу — как бы вам получше уважить Младшенькую? Сестричка у нас такая добрая, просто святая, на нее молиться нужно. Как богу Кришне, будем петь славу возлюбленной Пхуланванти нашей.

Тут в комнату влетела старшая невестка, которая больше выдержать эту перепалку не могла.

— Мама, — сердито сказала она, — пожалейте себя, не слушайте вы их больше!

Старшая потянула было свекровь за собой, но Пхуланванти не дала им уйти:

— Понятно, почему ты ее уводишь — ты же рассчитываешь все тут в наследство заполучить. А кто, как не ты? Только украшения, которые я в приданое принесла, все равно вернуть придется, ясно?

Сухагванти резко повернулась:

— Ты что, обет дала никого в покое не оставлять? Ни к кому уважения в тебе нет!

Пхуланванти не отступила:

— Почему это я должна уважать людей, которые так поступают? Сперва пусть вернут мои вещи: браслеты, бенаресское покрывало с вышивкой, шкатулку с драгоценностями и тику[25] — ведь это мое приданое. Отдайте, а там посмотрим, такая ли уж я злюка!

— Никто не говорит, что ты злюка, Пхуланванти. И пойми ты, твои украшения меня королевой не сделают. Наша семья живет по обычаю — вместе. И все у нас общее. Поэтому…

— Какой прекрасный обычай, Старшая! Куда уж лучше — все себе заграбастать и еще кричать про обычаи! Единая семья! А когда человек, которого обобрали, попросит свое же добро обратно, так его чуть не разбойником выставляют!

Сухагванти уже не рада была, что ввязалась в ссору.

— Ну, Младшая, ну что ты говоришь! Как можно бросаться такими словами!

— А кто в этом семействе понимает, что можно, а чего нельзя? Ты не убегай, не убегай! Сначала ответь мне: у кого вещи и драгоценности, которые мне моя мама подарила?

Старшая пулей вылетела вон и через минуту возвратилась со шкатулкой:

— Держи свои украшения, Пхуланванти!

Та обрадованно схватила шкатулку, отперла ее и, тщательно осмотрев содержимое, умильным голоском попросила:

— Раз уж мы такие слова наговорили друг дружке, отдай заодно браслеты, и больше не будет у нас недоразумений.

Митро не утерпела и подлила масла в огонь:

— Ну что ты, Пхуланванти, ты и впрямь думаешь, что все теперь будет тихо и мирно? Поверь мне, пока ты, радость моя, не перестанешь жадничать, сварам конца и краю не будет!

Сухагванти опять выбежала за дверь, и Митро, пользуясь ее отсутствием, ободряюще подмигнула Младшей:

— Поздравляю, Пхуланванти. Сегодня корона на твоей голове. Зови музыкантов, будем петь и плясать, а ты своими золотыми ручками сама сделай халву и пури[26]!

Пхуланванти, вся поглощенная ожиданием Старшей, не обратила на Митро ни малейшего внимания.

При виде же Сухагванти с охапкой нарядов из ее приданого она вздохнула так удовлетворенно, будто завершила паломничество ко всем святым местам Индии.

Но Митро перехватила Сухаг на полпути и, сдергивая яркие одежды с ее рук, затараторила:

— Умница, старшая невестка! Мы теперь вместе с Младшей сами разберемся в этих тряпках, а ты иди себе по своим делам.

— Постой, Средняя, сейчас мы с ней все посмотрим… А то еще новая война начнется.

— Обязательно начнется. И не одна — тысяча. Видишь, как эта скряга над своими тряпками трясется — прямо предкам ее на том свете покоя не будет, пока она свое барахло не отвоюет.

И Митро решительно взялась за Пхуланванти:

— Так, а теперь, Младшенькая, прощайся с одежонкой. Получишь ты ее теперь, когда еще раз на свет родишься!

Пхуланванти угрожающе глянула на Среднюю — отдай мои вещи!

Та и ухом не повела — никогда!

Пхуланванти прикинула бойцовские качества Средней и решила попробовать добром:

— Зачем ты вмешиваешься, сестра? Мне возвращают мои же вещи…

— Убью, — спокойно сообщила Митро. — Убью, и все. Когда ты на старуху кидалась, я молчала. А эту вот оскорблять не смей — пыли не стоишь под ее ногами. Складывай побыстрее побрякушки свои и уноси, а то их тоже лишишься.

Пхулан приготовилась было к отпору, но передумала. Искоса посматривая на среднюю невестку, она увязала украшения в уголок покрывала и плотно уселась на кровати.

Митро стала бросать наряды обратно в руки Старшей, приговаривая:

— Забирай, забирай и поклянись мне всеми Учителями, что больше ты их Младшей не притащишь. А не захочешь сама носить, лучше нищим раздари!

Рассудив таким образом спор, Митро отправилась к себе и, увидев так и не убранную постель мужа, погрузилась в раздумья. Потирая вчерашние синяки, она думала о своем прошлом, о том, как живет сейчас… Пока не увидела свое отражение в зеркале на шкафчике.

— Муж мой — придурок, — смеясь, сказала она вслух, — недотепа! Досталась ему женщина, как река глубокая, а он не знает, что с ней делать. Я наряжаюсь, прихорашиваюсь, а он по делам уходит. Господи, да откуда этому телку, который и женщин-то не распробовал, знать, что делать со мной, с дочерью самой Бало!

С веранды ее позвала Сухагванти:

— Митро, сестричка, ты с кем там? Свекор тебя зовет!

Средняя невестка опомнилась, вышла к Старшей:

— Зовет так зовет. Боюсь я его, что ли?

Кокетливо приставив пальчик к подбородку, начала дурачиться:

— Милый человек наш свекор, очень милый. Только зачем это ему нужно — чтоб я на суд являлась?

Сухаг не поддержала шутку:

— Сестричка, не надо так! И свекор сердится, и твой деверь тоже. Если они начнут тебе выговаривать, ты уж потерпи, смолчи лучше…

Митро обрадовало упоминание о Банварилале, глаза у нее сразу заблестели:

— Он тоже милый, такой милый! Не люби ты его так, я бы ему показала, сестричка!

— Ты хоть там веди себя поскромнее! — взмолилась Сухагванти. — Пускай мужчины говорят, а ты слушай и помалкивай!

— Ну уж нет! — мгновенно вспыхнула Митро. — И нечего поучать меня! Ты вообще своему мужу вторая жена, да и годами ты моложе меня — нечего из себя старшую корчить!

Сразу же остыв, Митро еще разок посмотрела в зеркало, обняла Сухагванти и примирительно замурлыкала:

— Пойдем, вестница старшего деверя, пойдем! Я готова предстать перед судом.

В комнате главы семьи невестки застали и Дханванти, чинно сидевшую рядышком с сыновьями.

Сухагванти примостилась около свекрови, а Митро с горделивой улыбкой прошествовала к своему мужу. Дханванти оглядела всех собравшихся и приступила к делу:

— Сумитрованти, дорогая, прикрой лицо. Здесь ведь и свекор твой, и старший деверь.

Средняя невестка послушно, как новобрачная, спряталась под покрывалом, оставив узенькую щелочку для глаз.

Тогда Гурудас прочистил горло, готовясь заговорить, откашлялся, потом еще раз, другой, будто в глотке у него что-то застряло. Старший сын подал ему стакан с водой. Гурудас отпил воды и почувствовал себя увереннее. Бросив взгляд на Дханванти, на старшего сына, он покачал головой и растерянно сказал:

— Слишком я стар для таких испытаний! Слишком стар. Могли бы уволить меня от ваших ссор, не заставлять старика…

Банварилал смотрел на отца со стыдливой жалостью молодости. Слегка коснувшись его руки, он подбодрил его:

— Отец, Сардарилал же не враг своей жене, зачем он будет на нее напраслину возводить?

Гурудас резко отстранил руку сына:

— Бесстыдство какое! Думать надо, прежде чем говорить! Одежду украдут у человека и сами же кричат — он голый! Что такое?

Старик посмотрел на среднюю невестку — она сидела, опустив покрывало на лицо, стройная и хорошенькая, как куколка.

— Нет, сын, — покачал он головой. — Не нужно из мухи слона делать. Молодость всегда горячится.

Сардарилал нахмурился, но отец не дал ему и рта раскрыть:

— Тебе говорю, Сардарилал, — нет, я не слепой, сам вижу.

Банварилал уже понял, что все идет насмарку. Он подошел к отцу и наклонился к его уху:

— Наберись сил, отец. Так тоже дальше не может продолжаться. Или заставь их помириться, или накажи, кого считаешь виноватым.

Гурудас тяжело дышал. Ему пришлось откинуться на подушку, чтобы прийти в себя.

«Если глава семьи не желает ничего делать ради спасения семейной чести, то у кого другого голова об этом болеть будет?» — с горечью подумала Дханванти и громко сказала:

— Дети, вашему отцу нездоровится, оставьте его в покое. Банварилал, ты старший из трех братьев, вот ты и заставь брата и его жену объяснить, что там у них происходит.

Припомнив ночной разговор с братом, Банварилал уставился в пол. Ему хотелось поскорей придумать какую-нибудь ничего не значащую фразу, и пускай потом они сами говорят, но в голову ничего не приходило, и он с важностью произнес:

— Ты, жена Сардарилала! Можешь поклясться, что все твоим мужем услышанное — ложь и клевета?

Митро не шелохнулась под покрывалом, только глаза поблескивали в щелке.

— Сардарилал, — вызвал он брата. — Здесь твоя законная жена. Можешь ты положа руку на сердце заявить, что все эти разговоры — ложь и клевета?

Сардарилал сидел, не поднимая головы. Кем надо быть, чтобы вот так взять и сказать, что жена под самым его носом крутит с четырьмя мужчинами сразу?

Чувствуя, что сыну на такое не решиться, Дханванти взяла слово:

— Что он сможет сказать, твой брат, Банварилал? Какой мужчина стерпит беспутство собственной жены?

Когда Банварилал во второй раз обратился к средней невестке, голос его звучал уверенней и тверже:

— Сумитрованти, повернется ли язык твой назвать ложью то, в чем обвиняет тебя Сардарилал?

Митро вскинула руку — звякнули браслеты, — стянула покрывало с лица и, глядя прямо в лицо старшему деверю, с чувством произнесла:

— Это и правда, и ложь!

Глаза ее блестели.

Гурудас дернулся и снова замер. Банварилал густо покраснел и поспешно опустил голову. Руки Сардарилала сжались в кулаки.

— Ну, хороша, Сумитрованти, очень хороша! — трясясь от ярости, напустилась на невестку Дханванти. — Что ж ты так мало пыли бросила в глаза нам всем? Хитришь, мерзавка, тебе что правда, что ложь — все едино, а вот у тебя два глазка, чтоб ловчее было любовников высматривать! Сказала бы уж честно — у матери, что меня на свет родила, я из одной груди правду сосала, а из другой — ложь!

Сухагванти тихонечко прищелкнула языком:

— Чтоб Митро сдерживаться научилась, ей заново родиться надо!

Митро метнула на нее взгляд:

— Старшенькая, свекрови нашей кровной родня, ты меня как попугая учила, когда сюда шли! Ну так говори, Старшая, теперь, что мне делать? Проглотить все это или рассказать им, как мама меня грудью кормила, а?

Сухаг, прильнув к Митро, горячо зашептала ей в ухо:

— Сестреночка, дорогая моя, дай ты им выговориться, и пускай они все решат! Что было, то было, не терзай ты их, умоляю!

Митро свела на миг брови, но после секундной нерешительности губы ее обожгло улыбкой ее матери, безрассудной Бало, кое-где известной под кличкой Сучье Сердце. Митро откинула голову и объявила:

— Валяйте, задавайте ваши вопросы! Я, может, и грешница, но сейчас не согрешу — скажу всю правду!

— Что это значит? — переспросил Банварилал. — Что за уловки дьявольские — прямо как на настоящем суде! Я тебя спрашиваю — что все это значит?

Жена Сардарилала, чертова Митро, дождалась своего часа:

— Вы хотите, чтобы сохло золотое мое тело в тоске и скуке, за шитьем и вышивкой? Чтоб была я как жена Гульзарилала? Это правда — я, чтоб отвлечься, люблю поболтать с людьми на улице! А будто мужа я забываю, верность ему не храню и путаюсь с кем попало — это ложь!

Гурудас сел в постели и, даже не глянув на невестку, обрушился на сына:

— Дурак ты! Жизни не знаешь? Из мухи слона сделал, в бабьи пересуды влез, драки в доме затеваешь. Хочешь силу испытать — иди вон на улицу и дерись с мужчинами, хоть ногами, хоть кулаками!

Сардарилал вскочил на ноги, задыхаясь от ярости:

— Шлюха ты, распутная шлюха! Отец мне не верит. Но твои хахали, подожди, доберусь я…

Митро изящным движением уперла руки в бока и потребовала окончательного восстановления справедливости:

— Вот, вы слышите, отец? Ну может ли женщина, другой женщиной рожденная, выносить такое поношение?

— Стыдно, Сардарилал! — возмутился отец. — Стыдно! Ума не хватает справиться с женой, так хоть при всех не выясняй с ней отношения! Стыдно!

Победившая средняя невестка картинно склонилась к ногам свекра и сказала с наигранной горячностью:

— Касаюсь ног ваших, отец. Вы один защитили меня сегодня. Мне ваше покровительство спасения души дороже.

Окончательно обворожив старика, дочь всем известной беспутной Бало хихикнула про себя. А на свекровь, на старшую невестку, на ее мужа и на своего Сардарилала Митро глянула, как ножом полоснула, и вышла вон.

Банварилал возвратился домой усталый после шумного дня на зерновом рынке.

Сухагванти как раз приготовила легкий пудинг для свекра и подала ему ужин, скромно прикрыв покрывалом лицо. Она не уходила, пока старик не закончил еду, потом собрала посуду, полила ему на руки, налила стакан воды пополоскать рот и, развязав краешек покрывала, достала горстку изюма.

— Живи долго, старшая невестка, — благословил ее Гурудас, — пусть тебе бог даст счастья и покоя!

Сухагванти была уже у самой двери, когда он опять окликнул ее:

— Сухагванти, доченька, ну можно ли отплатить тебе за твою заботливость? Мы с женой наверняка что-то доброе сделали в прошлой жизни, а иначе за что нам такое счастье, такая невестка золотая?

Обрадованная нежностью свекра, Сухагванти пушинкой полетела на кухню.

Нет, думал Гурудас, никаких трудов не жалко ради семьи, ради того, чтобы детей поднять. Трудно было, ох как трудно, зато теперь, в старости, утешение. Взять хотя бы старшую невестку — не в этом доме родилась, не в этом доме росла, а как старается мне, старику, услужить.

Внезапно он увидел личико собственной дочери, Джанко. Вот только вчера она носилась здесь по двору, а теперь согревает чужой дом. Сердце Гурудаса сжалось от нежности при мысли о дочери — на крыльях полетел бы к ней, только бы взглянуть на нее разок, посмотреть, как живется ей в новой семье. Зима была тяжелая, и они не пригласили Джанко к себе. Что подумает новая родня?

— Тебе хорошо, — сказал он Дханванти, когда она вошла к нему, — ты так занята сыновьями и невестками, что о нашей дочери не вспоминаешь!

Дханванти закрыла за собой дверь, опустилась на кровать и устало произнесла:

— Письмо пришло от Джанко. Пишет, что сына первый раз стричь будет в месяце вайшакх[27]. Мундан[28] устроят как полагается.

— Первый наш внук, Дханванти, — удовлетворенно сказал Гурудас, — и бог его нашей Джанко дал. Подарки нужно хорошие приготовить.

Но Дханванти думала не о подарках.

— У Банварилала большие неприятности. Если он не выплатит долги, его…

Безмятежная улыбка сразу исчезла с губ Гурудаса. Он пугливо взглянул на жену и торопливо заговорил, успокаивая больше себя, чем ее:

— Тебе бы только из мухи слона делать! Что ты смыслишь в торговле зерном? Без кредита не торгуют, а кредит — это долги. Работать надо, и все будет в порядке.

— Ты бы видел, с какими лицами твой сын и невестка сидят, не говорил бы так! Неприятности у Банварилала. Ни есть, ни спать из-за них не может.

Гурудас начал выбираться из постели и закашлялся.

— Стоило отцу слечь, как эти бездельники все дело развалили.

— Да ни в чем они не виноваты, — замахала на него Дханванти, — что они развалили? Сам говоришь, кредит…

— Не вмешивайся! Зови сына! Будто сам не может прийти посоветоваться с отцом.

Дханванти пошла за сыном и пропала. Прошло не меньше часа. Гурудас терпеливо ждал, но сон все тяжелее давил на веки, и они опустились под его тяжестью.

…Когда Сухагванти позвала мужа на кухню ужинать, старуха сидела на низенькой скамейке перед очагом и не отрывала глаз от лепешек, которые распускались на раскаленной сковороде, как цветы. Дханванти не жалела масла.

— Сухаг, — позвала она не оглядываясь, — подай мужу сахар!

— Не нужно, мама, не хочу я сладкого!

— Сынок, мало ли что в лавке случится, что же, из-за этого голодным сидеть? Давай, невестка! Посыпь лепешку сахаром!

Откусив масленой, сладкой лепешки, Банварилал понял, что умирал от голода. Морщинки на лбу разошлись, и, жмурясь от удовольствия, он объявил жене:

— Никто на свете не печет такие лепешки, как мама!

Сухагванти улыбнулась свекрови:

— Мать сумела вырастить сильного мужчину из малыша, сосущего пальчик, — как сыну не преклоняться перед ней? И перед лепешками ее тоже!

Дханванти даже зарделась от удовольствия, но с притворной суровостью сказала:

— Хитра ты, Сухаг! Рассчитываешь вконец моего сына приворожить?

Банварилал привлек жену к себе и распорядился:

— Сбегай за Сардарилалом, Сухаг!

Сардарилала Сухаг не нашла, в комнате была одна Митро, которая старательно наводила красоту. Она уже надела ослепительно розовые шальвары и камиз[29] и, сидя перед зеркалом, любовно расчесывала волосы.

Митро смерила Старшую взглядом с головы до ног и пренебрежительно протянула:

— Никаких особенных прав у тебя нет, ребенка на руках — тоже нет. А замашки почему-то прямо как у свекрови. По-моему, ты даже перещеголяла ее. И что ты за человек? Посмотреть ведь не на что, а тебе всегда больше всех надо!

Митро погляделась в зеркало, наморщила носик и продолжала:

— Только-только я привела себя в человеческий вид — чтоб собственному мужу понравиться, только собралась ему навстречу выйти, а ты тут как тут! Хозяйка дома!

— Ну что ты! Меня муж за Сардарилалом послал! А его что, нет еще?

— Если твой деверь хоть раз вернется домой раньше, чем ночь последний дух испустит, это, Старшенькая, чудо будет. Солнышко с заката встанет! Нет его, нету дома! Думаешь, я его в шальварах прячу! Ах ты Старшая, а еще умница! Бегает небось по докторам, чтоб ему мужскую силу восстановили!

— Замолчи ты! — вспыхнула Сухаг.

Средняя невестка разделила волосы ровным пробором, уложила их на ушах и завернула узлом на затылке. Отыскивая духи в своей шкатулке с косметикой, она между делом спросила:

— Скажи, а у вас все нормально? Ну, ты сама понимаешь, о чем я. А то, если твоему мужу требуется, могу дать настоечку. Если нужно, конечно.

Сухагванти охнула и прикрыла покрывалом рот. Проклиная в душе судьбу, которая заставила ее общаться с Митро, она озабоченно сказала:

— Ты все шутишь, Средняя, а наши с тобой мужья в долгах запутались, и в лавке беда. А кому задолжали, мой не говорит.

На Среднюю это не произвело никакого впечатления. Она только головой тряхнула:

— Старшего деверя любимая женушка! Хозяйка дома! Пускай другие себе головы ломают, как долги выплатить да как дело не разорить. А у меня в голове такой джинн с рогами сидит — ой-ой!

— Не хочу я твоим словам верить, а все равно жалко — такую красоту бог тебе дал, а сердце холодным оставил.

Средняя ловко ухватила ее за край покрывала и силой притянула к себе.

— Прости меня, Старшенькая! Расскажи толком, что случилось? Что с нашими мужчинами?

— Что знала, то сказала! — Сухаг высвободилась. — А остальное пускай тебе Сардарилал расскажет.

Она убежала к себе, а Митро задумчиво уставилась в зеркало. Она сбросила покрывало, вскинула руки к потолку, сладко потянулась и усмехнулась про себя. Как странна жизнь человеческого тела. Наводни его любовью — оно станет совсем ненасытным, лиши его любви — засохнет, как грязь под ногами… Жалко, чирей этот, Банварилал, не видит меня сейчас, когда я приодета! По целым дням торчит в городе, и одному богу известно, с кем он там встречается, чем занимается. Занятая этими мыслями, Митро начала было снимать свой ярко-розовый наряд, но вдруг будто невидимая рука остановила ее.

— А что такого, если пройдусь по дому приодетая? Это же не преступление, верно?

Митро с вызовом распрямилась, опять накинула покрывало и направилась на кухню, готовая к схватке со свекровью.

Ее путь лежал мимо комнаты Пхуланванти, и Митро не могла устоять против соблазна позлить ее.

— У тебя сегодня счастливый день, Пхуланванти, — запела Митро, заглядывая к ней. — Говорят, тебе заказали золотые бусы, да?

Пхуланванти боязливо прикусила губу.

Господи, как она пронюхала, эта врагиня!

Отложив вышивку, Пхуланванти подошла к двери.

— Твоими бы губками, Средняя, да мед пить! Какие уж золотые бусы, тут потертого колечка не дождешься! Бусы!

Средняя невестка кокетливо изогнулась, передразнивая Младшую, и захохотала ей в лицо:

— Ах ты Хитрованти! Нынче все научились секретничать, никто правду не скажет. А ты что, хуже других? Все равно, Младшенькая, знаю я, куда ты ожерелье заперла. Нехорошо лгать старшим, ох нехорошо! Ты у нас и ловкая, ты у нас и хитрая, но у женщин нюх на украшения. Ты заколдуешь сундучок, где бусы припрятаны, а Митро тоже заклинания знает и откроет его!

Митро двинулась дальше, на кухню, а ошалевшая Пхуланванти побежала следом.

На кухне Митро взялась за свекровь:

— Как мне жалко Пхуланванти, мама! Обидно, когда женщине заказывают украшения, а завистницы тебе их надеть не дают…

Дханванти, которая еще не остыла после стычки с Гульзарилалом и его женой, дуя на сыроватые дрова, бросила:

— Не важно это, средняя невестка, — и, переведя дух, добавила: — Мне-то за украшениями гоняться ни к чему. Но если уж женщина взяла себе в голову, будто ей в собственной семье каждый завидует, она, бедная, ни от чего удовольствия не получит.

Пхуланванти боялась Митро и считала ее противником сильным, а свекровь у нее страха не вызывала, и спускать ей она ничего не собиралась.

— Пускай хозяева этого дома получают удовольствие, а кому не повезло, кто тут всех моложе, о ком никто не думает, тому только на бога и надежда. С утра до ночи на кухне коптишься, а питаешься объедками. Здесь порядки такие!

Дханванти в отчаянии заломила руки.

— Побойся ты бога, невестка, если уж больше ничего не боишься. Ведь бог твою неправду слышит! Я свекровь, а свекровь всегда ведьма, но вот ты, Митро, скажи положа руку на сердце — видела ты, чтоб эта белоручка на кухне возилась?

— Мамочка, милая, — затрещала Митро, как сверчок, — ну кто же станет на кухне возиться, жарить-парить с утра до ночи, если тебе все готовенькое прямо в постельку подают?

Пхуланванти взвилась:

— Верно, мама! Все верно! Кто меня на кухню пустит? Сюда только тех и зовут, у кого мужья десять раз в месяц деньги пачками приносят!

Почуяв, что свекровь загоняют в угол, Митро сжалилась над ней. Она усадила Пхуланванти рядышком с собой, взяла ее за подбородок и, повернув лицом к себе, ласково спросила:

— Ну зачем ты врешь, сестричка наша невоспитанная? Что я, ювелира Бели не знаю? Он говорит, ты у него всю лавку скупила. Скажи нам, Хитрованти, откуда у твоего мужа столько денег?

Пхуланванти вскочила.

— Если мой муж, — визжала она, — если мой муж ворует или грабит, его семейке это знать, а не мне!

Грозный вид свекрови заставил ее быстро сменить тон:

— А если он иногда и закажет мне украшения, так на них мои родители деньги дают!

Митро не успела ответить — на пороге стоял ее муж. Она поспешно изобразила улыбку на лице.

— Успокойся, Младшая! Ты что, не видишь — твой деверь пришел. Я, может, и красивей, чем ты, но мое сердце так кипеть не может, как твое. Вдруг в нем что-то и против моего мужа кипит!

Сардарилал стоял с каменным лицом.

Пхуланванти насторожилась.

Средняя невестка мило улыбнулась мужу и спросила:

— Что случилось? Может быть, пока Пхуланванти старается подарить мужу первенца, ее муж приготовил нам всем подарочек?

Дханванти будто не слышала слов невестки.

— Что случилось, сын? — спросила она испуганно. — Говори прямо — что случилось?

— Мама, твой младший сын подписывал векселя именем Банварилала, а в лавку эти деньги не попали. Себе их брал.

— Что ты говоришь? Как можно…

Она разрыдалась.

Заглушая плач свекрови, Пхуланванти завопила:

— Вот оно как поворачивается! Нас здесь никто не любит! Мы прав не имеем в этой семье! Давно пора нам выделиться и жить отдельно. Сможем себе на сухой кусок хлеба заработать — хорошо, не сможем — лучше на базаре сдохнуть!

— Хватит выть! — оборвала ее Митро. — Не в полиции, не на суде! На кого орешь? Это всего-навсего твоего мужа старший брат!

— Кто украл, тому место в полиции, того пускай судят! — верещала Пхуланванти. — Если лавка семейная, у всех должны быть одинаковые права, что у старшего, что у младшего!

— Замолчи, — взорвалась свекровь. — Ты кто такая? Ишь как ротик открыла! Какие еще права? Взять и на место не положить? Это твои родители-конфетчики так тебя учили, прежде чем на нашу голову спихнуть?

Заслышав крик, в кухню ворвался Банварилал, из-за его плеча глядели огромные перепуганные глаза Сухагванти.

Пхуланванти поняла — пора отступать, и, захлебываясь плачем, обратилась к старшему деверю:

— Пусть терзают меня, как хотят, только семью мою не надо трогать, родителей моих!

— Последний водонос лучше твоих родителей! — выкрикнула Дханванти.

Банварилал обнял мать за плечи:

— Будет, мама. Не трать нервы на скандалы. Мы в в такую беду попали, что нам без твоих советов не выпутаться.

Прикосновение сыновней руки привело Дханванти в чувство.

— Извини, сынок. Не сдержалась. С кем в ссору ввязалась!

Она утерла слезы.

Когда сыновья увели мать, Сухагванти сняла с очага сковородку, поставила на огонь противень и негромко распорядилась:

— Пхуланванти, вставай и готовь ужин. Митро, отнеси мужу поесть — он с самого утра голодный бегает.

Доставая посуду с верхней полки и расставляя ее на подносе перед Сухаг, Митро не утерпела, чтобы не уколоть напоследок Пхуланванти:

— Здорово я тебя завела, а? Но свекровь еще лучше сказанула — как она тебя: водонос, говорит, и тот лучше твоих родителей!

Сухагванти жестом остановила ее.

— Готово. Неси поднос мужу.

Митро ухмыльнулась и вышла, играя бедрами.

Сардарилал уныло сидел на кровати. Митро легонько постучала ногой об пол, чтобы обратить на себя внимание. Потом позвякала браслетами. Сардарилал не слышал. Волна жалости к мужу захлестнула Митро. Она поставила поднос перед Сардарилалом и, заглядывая ему в глаза, сказала:

— Ваш ужин, господин мой! И я — у ваших ног, готовая служить вам. Что пожелаете — сладкие лепешки на масле или вашу рабыню?

Сардарилал, едва взглянув на нее, отвел глаза.

Митро потянула его за рукав. Глаза ее искрились. Она разломила лепешку, положила кусочек мужу в рот и нарочито вздохнула.

— Ладно, не я, так хоть эта свеженькая, горяченькая лепешка.

Сардарилал начал жевать, не проронив ни слова. Митро совсем расшалилась:

— За что вы гневаетесь на рабу вашу, возлюбленный господин?

Сардарилал взглянул на нее и взял другую лепешку.

— Что делать мне, несчастной, если господин мой холоден со мной? — разливалась Митро.

Сардарилал скользнул взглядом по груди Митро, и она почувствовала, что тает, как конфета в жару.

Присев перед мужем и уперев локти в его колени, Митро так и подалась к нему.

— Мой повелитель, ведь время повелевать не длится вечно. Пока есть возможность…

Сардарилалу больше всего хотелось, чтобы она отодвинулась, но громадные карие глаза так близко сияли из-под душистых черных колец на лбу, что он почувствовал трепет во всем теле.

— Играешь лучше Путлиджан! — усмехнулся он, беря ее за подбородок.

Сравнение с прославленной актрисой, к которой тянулось столько мужских сердец, привело Митро в полный восторг. Однако она предпочла изобразить негодование и, надув губки, притворно возмутилась:

— Сравнивать меня с какой-то уродкой, которая даже на сцене не перестает жевать бетель! Ты вот об актрисах мечтаешь, а про ожерелье, мне обещанное, и думать забыл.

Митро не выдержала роли, расхохоталась и, целуя мужа, шепнула ему в ухо:

— Я люблю тебя, но ты помни — все проходит!

Улыбка шевельнула губы Сардарилала, но мгновенно исчезла. Он опять насупился, и Митро, уловив перемену в его настроении, тоже посерьезнела и, опустив глаза, спросила:

— Что не дает покоя моему повелителю? Если есть что-то у него на уме, пусть разделит он заботу со своей рабой.

«Новые штучки», — подумал Сардарилал, но вслух сказал:

— А тебе зачем голову свою забивать? Мужские заботы для мужчин.

Митро чуть было не выпалила, что было у нее на уме, но вовремя прикусила язык и заворковала:

— Махараджа со мной ни еду не делит, ни постель, так хоть боль сердечную мог бы разделить.

— Тебе не понять! — отмахнулся муж.

Брови Митро поползли вверх:

— Мне только мужа моего неуступчивого не понять, а другое я все понимаю!

Сардари поерошил волосы, повздыхал, но все же ответил:

— Гульзари дел натворил, в долги влез — это меня и гложет. Больше ничего, Митро.

Митро так и прыснула, просто корчиться стала со смеху.

— Мой господин, я-то, бедная, бог знает что думала, а тут из глубины семи морей улитка выползла! Скажи хоть, сколько он там задолжал?

Сардарилал промолчал, всем своим видом показывая, что нет надобности отвечать.

Митро отвязала ключ от связки на поясе и, подбрасывая его на ладони, спросила:

— Что за женщина была бы Митро, не сумей она в такой малости помочь своему господину?

Сардарилал растаял:

— Глупышка, ты-то чем можешь помочь? Тут дело тысячами пахнет.

— Одной тысячей? — подмигнула Митро.

— Да нет, — вздохнул Сардарилал.

— Две тысячи?

— Опять нет.

— Неужели три?

— Допустим, три.

Встав на цыпочки, Митро дотянулась до металлической шкатулки на верхней полке. Отперла шкатулку, извлекла красный вышитый мешочек и выложила его перед мужем.

— Бери, милый, бери сколько надо! Дочка Митро и без этих побрякушек в девицах не засидится.

Муж ошалело уставился на Митро. Она фыркнула в краешек покрывала, потом бросилась мужу на шею.

— Головой Митро поклянись, повелитель мой, что возьмешь и не будешь больше тревожиться.

Сардарилал пришел в полное смятение. Митро была способна на мерзкие выходки, но тут как руку на нее поднять?

Он несколько раз взглянул на Митро, потом наконец решился:

— Скажешь правду?

— Сначала поклянись! — Митро отвела глаза. — А я клянусь собой, матерью клянусь, черным вором клянусь, только не тобой, милый мой, не тобой — ну как я могу клясться моим любимым? — Она прижала ладони к груди. — Он ведь спрятан в сердце моем.

Сардари пропустил все это мимо ушей. Не отводя взгляда от Митро, он резко спросил:

— Чего крутишь-то?

— Нет, нет, ничего я не кручу!

— Откуда у тебя все это добро?

«Вот скотина», — подумала испуганная Митро, а вслух произнесла с нарочитым смехом:

— Мамочкин сыночек глупенький, ты что, забыл? Я все-таки у твоей богатой тещи одна-единственная дочь!

Сардарилал открыл было рот, но Митро ему и слова сказать не дала, прильнула к нему долгим поцелуем.

— Уладились твои дела, — зашептала Митро, — все уладилось, сердце мое, теперь можешь и обо мне подумать…

Приехала погостить Джанко, любимица братьев, — точно радостное солнышко и двор, и дом озарило.

Гурудас с любовью положил ладонь на дочкину голову, потом внука на руки взял, хорошенько рассмотрел младшего члена семьи и удовлетворенно покивал. Джанко так и повисла на матери, и глаза Дханванти наполнились счастливыми слезами. Она все обнимала дочь и никак не могла выпустить ее, пока Митро не засмеялась:

— Мама, нам хоть капельку любви-ласки тоже оставьте!

Джанко кинулась целоваться с невестками, удивилась, не видя Младшей, спросила:

— А где Пхулан? И Гульзари где? У них все хорошо?

— Пхуланванти! — позвала старуха. — Выйди к нам, доченька, Джанко приехала!

Сухаг обняла Джанко:

— Ты, моя птичка, совсем забыла свой старый дом и двор?

Джанко уселась на чарпаи[30] и, осматриваясь по сторонам, радостно сказала:

— Разве можно забыть родной дом, в котором живут мои любимые братья и жены их милые.

Митро притворно нахмурилась:

— А ты что, каждый день с мужем…

Джанко не сразу поняла, а поняв, закрыла лицо руками.

Появилась заплаканная, непричесанная Пхуланванти.

— Невестушка! — обрадованно закричала Джанко и прыгнула ей на шею. — Я от тебя добрых вестей жду!

Митро захохотала.

— Нашла, Джанко, от кого добрых вестей ждать. Бог с тобой! Откуда им взяться у такой карги сварливой?

Джанко не успела опомниться, как Пхуланванти ринулась обратно в свою комнату и с треском захлопнула дверь.

Джанко в растерянности повернулась к Старшей. Старшая лишь беспомощно пожала плечами в ответ, и тут появилась сияющая Дханванти с внуком на руках.

— Сухагванти, Джанко нужно накормить, она же с дороги!

— Ну, Джанко не устала, — подмигнула Митро невестке, — отчего ей устать, кто ее изнурял, он ведь сейчас далеко отсюда!

Дханванти не рассердилась, а только посмеялась словам невестки и, укачивая малыша, сказала дочери:

— Митро права, муж твой теперь далеко, а знак его любви к тебе с нами! Вот он какой у нас славный!

Женщины совсем развеселились. Вышел и Гурудас, привлеченный их голосами. Старик с улыбкой посмотрел на невесток, а они обе с подобающей скромностью прикрыли лица покрывалами. Гурудас провел рукой по волосам дочери, забрал у Дханванти внука и стал сам укачивать его.

Кто знает, откуда взялся в старике свет, от которого разгладились морщины, замерцали глаза. Воспряли даже обвисшие усы, а на губах заиграла такая улыбка, будто никаких забот, никаких хлопот на свете не осталось.

— Джанко, доченька, скорее иди есть, а потом расскажешь, как вы там живете-можете, как там все эти прекрасные молодые люди, родня твоя новая.

Дед с внуком на руках, бабушка, склонившаяся над ними, как на ожившей картинке полного семейного счастья, подумала Сухагванти.

— Мамочка, — незаметно для свекра шепнула она свекрови, — уговорите отца на кухне с нами посидеть. Так уютно всем вместе будет!

— Ну что ты, что ты, невестка моя глупенькая! Какая радость от стариков? Вот кто нам принес сегодня радость — малыш наш!

Вид старой кухни родительского дома, полок, заставленных посудой и всякой кухонной утварью, чуть не заставил Джанко расплакаться. Все здесь было знакомо до мельчайших подробностей, в этих стенах она жила и росла, а теперь приезжает сюда погостить!

Дханванти не отрывала счастливых глаз от цветущего личика Джанко.

— Ну, рассказывай, рассказывай, дочка! Что за человек твоя свекровь, как она? Все еще молодится — в волосах цветы, на веках сурьма?

Джанко с болью рассматривала постаревшую мать, и сердце ее сжималось. Мать как-то почернела, а уж морщин на лице сколько прибавилось!

Свекровь — словно наливное яблочко, а мама, мама, как она замучена, задергана заботами.

— Мамочка, какой ты видела мою свекровь на свадьбе, так она и сейчас выглядит. Нисколечко не изменилась.

— Верно, чего ей меняться? — заметила не без ехидства Дханванти. — У кого и на старости лет одна забота — вкусно поесть, сладко попить, подкраситься, принарядиться, у того и красота не вянет.

Гурудас усмехнулся. Он гладил внука по головке и с удовольствием думал о его бабушке.

— Разве грешно женщине следить за собой, а, жена? Не все же такие, как ты у меня. Что на свете ни происходит, все от бога, а ты вечно обо всем тревожишься, маешься, и все беды у тебя на лице отпечатываются. И на одежде.

Дханванти не обиделась на мужа, но сделала строгие глаза и обратилась к невесткам:

— Слышали? Я ему больше не нравлюсь. Только и разговору что о сватье! Да что ж это такое, а?

Невестки вежливо посмеялись, скромно отворачиваясь от старика.

Джанко первая услышала шаги, ринулась во двор и бросилась на шею старшему брату, Банварилал расцеловал сестру и, входя вместе с ней на кухню, спросил:

— Мама, как же ты позволила этой сумасшедшей девчонке одной в дом заявиться? Мы ее целый год не видели, так она и теперь без мужа прискакала! Где муж-то? Дом караулить оставила?

— Это ты спрашивай у твоей сестрички, а тебе, сынок, вот кого хотели показать — смотри, какой серьезный и важный человек приехал к нам!

Банварилал осторожно взял на руки племянника.

— Каков, а? Подарок нам зять сделал, подарок!

— Сынок, — вдруг вспомнила Дханванти, — а где же Гульзарилал? Он не пришел с тобой?

— Нет, — коротко ответил Банварилал.

Гурудасу не хотелось вспоминать о семейных бедах в этот счастливый миг, и он перевел разговор на другое:

— Видишь, как вышло — сестра моложе всех вас, а у нее уже настоящая семья.

Дханванти многозначительно посмотрела на невесток. На вид они и здоровые, и сильные, а ни одна пока не понесла.

После еды Джанко открыла свой чемодан, стала доставать подарки и оделять братьев и их жен.

— Дочка, — упрекнула ее Дханванти, — ты что же это делаешь? Разве тебе положено привозить подарки старшим в семье, разве не наоборот?

— Все правильно, мама, — горделиво возразила Джанко, — мне свекровь сколько раз говорила — с пустыми руками я тебя домой не пущу, так и знай. Если бы, говорит, у тебя уже племянники были, то и на их долю подарков купили бы.

Гурудас уложил внука рядом с собой, и теперь его больше ничто не интересовало.

— Дханванти, — бросил он через плечо, — пускай дочка с невестками радуются, не мешай им. Когда будем Джанко обратно собирать, дашь ей денег, и все!

Сухаг и Митро увели Джанко во двор — без помех расспросить обо всем: что за семья оказалась, дружно ли живут, как приняли ее?

Митро веселила всех, вгоняя Джанко в краску своим неуемным любопытством:

— Муж у тебя, видно, святой. Может, он йог у тебя? А в постели он тоже йогой занимается?

Джанко кивнула, блестя глазами.

— У него волшебный посох есть?

— Угу. — Глаза у Джанко так и искрились.

— А спать он тебя как заставляет, не молитвой, надеюсь?

Джанко залилась румянцем и повернула голову к Сухаг.

Сухагванти с улыбкой смотрела, как краснеет молоденькая хорошенькая золовка, но, перехватив насмешливый взгляд Митро, рассердилась на ее приставания.

Средняя мгновенно уловила перемену в настроении Старшей и, сощурившись, протянула:

— Если я чуть не влюбилась в красавицу Джанко, могу представить себе, что она делает с мужчинами?

— Все, Джанко, дорогая, поболтали-пошутили, и хватит! Иди к маме, — распорядилась Сухаг, — ей хочется, чтобы ты с ней побыла.

Джанко, не совсем поняв, что произошло, послушно отправилась к матери; Митро же, смерив Старшую презрительным взглядом, высокомерно откинула голову и спросила:

— Я, понятное дело, вам в подруги не гожусь, раз я живой человек, раз у меня и душа, и тело есть?

— Сестра моя, ты все шестнадцать искусств быть очаровательной постигла, но умоляю, не учи своим штучкам эту телочку невинную, не сбивай с толку невестку из чужого дома!

— Чушь несешь, Старшая! Твоя невинная телочка без меня все знает: как спать с мужчиной и как детей рожать. Брось, Старшая, женщина родила, значит, всему уж обучена, все ей известно.

Сухаг зажала уши:

— Не надо, не надо! Мой грех, что я с тобой заговорила, мой! Прости, виновата я, только оставь меня в покое!

Митро повернулась спиной к Сухаг и, подойдя к комнате Пхуланванти, застучала в дверь:

— Поругались — и хватит, Пхулан! Выходи-ка из своей обители ярости!

За дверью молчали.

Митро выглянула на улицу и вдруг увидела Гульзарилала в окружении братьев Пхуланванти.

— Отпирай, Пхулан! — обрадовалась Митро. — Младшенькая, миленькая, к нам гости идут! Идет Гульзарилал, а с ним твоих братьев целый взвод.

Дверь с треском распахнулась, и на пороге возникла Пхуланванти, неопрятно одетая, причесанная кое-как.

— Ты что это? — фыркнула Митро. — Ты сегодня в роли Кайкейи[31]? Твой пасынок отнял корону у твоего сына?

Появление братьев явно придало Пхуланванти храбрости, и она посмела огрызнуться:

— Полегче, Средняя, полегче! Взвод братьев у меня — ишь ты!

— Ах, Младшая, зато тебе есть на кого опереться! Видать, твоя мамаша детей рожала не по штуке, а по пятку!

Пхуланванти не успела найти слов для достойной отповеди — ее братья Кишна и Бишна вошли во двор. За ними понуро шагал Гульзарилал с третьим братом.

Митро встретила мужчин потоком сладких слов, чистосердечности которых верить не стоило:

— Кто к нам пришел, кто к нам пришел, короли конфеток-карамелек в гости к нам пожаловали? Чем кормить-угощать вас, купцы, в доме вашей сестры? Как нам принять вас получше?

Пхуланванти бросилась к братьям. Утираясь покрывалом, хлюпая носом, размазывая слезы, взмолилась:

— Заберите меня из этого ада, заберите свою сестру несчастную, спасите меня от злодейских рук!

Сатиш, третий брат, стиснул увесистые кулаки:

— Кто же это довел нашу сестру до такого? Покажи, кто тебя терзает тут?

— Кто бы это мог быть? — стрельнула Митро глазами в его сторону. — Кто же истерзал вашу бесценную сестричку? Просто ума не приложу! Может, повитухи знают или…

Бишна бесцеремонно оглядел Митро:

— Ты бы помолчала, Митро. С тобой разговор особый. Не сейчас. А пока что позови своего почтенного свекра.

Митро уперла руки в бока и вздернула подбородок:

— Какой вы важный, родственник! Понимаю-понимаю, отец ваш — молодой человек, раз седину закрасил. Но помяни мое слово, он скоро начнет крошиться, как его пирожные.

— Чтоб тебя черви источили, Митро! — завизжала Пхуланванти, ударяя себя ладонями по лбу. — Чтоб ты заживо сгнила за то, что моего отца и братьев покосишь!

Гульзарилал посмотрел на жену, перевел взгляд на ее братьев, рвущихся в бой, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но так ничего и не произнес.

Митро не могла упустить такой случай:

— Брат мужа моего, Гульзари, ты же был мужчиной! Когда ты успел в бабу превратиться, я и не заметила!

На шум выглянули Гурудас и Дханванти. Старики так и обмерли при виде родственников, сгрудившихся под дверью.

— Ничего не случилось? — прошептал Гурудас пересохшими губами.

Кишна, старший из братьев, сделал шаг вперед и резко сказал:

— Все мы живы-здоровы. И отец с матерью, и мы все, все пятеро братьев нашей Пхулан. Вот это я и хочу вам сообщить, почтеннейший.

— Не надо злиться, сынок, — вмешалась Дханванти. — Имей уважение к нашим годам.

Тогда вперед шагнул Бишна:

— А я хочу спросить, что происходит с нашей сестрой? От нее половина осталась!

Дханванти сразу поняла, в чем дело.

— С тобой я говорить не буду, Бишналал. А вот со своим сыном — да. Гульзарилал! — повернулась она к младшему. — В чем дело? Зачем ты привел с собой этих советчиков?

Пхуланванти ринулась мужу на выручку:

— Что же мы, несчастные, и пожаловаться права не имеем, когда несправедливо с нами поступают?

— Перестань, невестка! — оборвала ее Дханванти. — Гульзарилал! Объясни своему отцу, что здесь творится? В чем дело?

Гульзарилал прочистил горло, но опять не выговорил ни слова. Он стоял, не поднимая глаз.

Дханванти все еще казалось, будто можно предотвратить беду, нужно только подбодрить Гульзарилала.

— Сынок, — мягко сказала она, — уж если ты позволил всем вмешиваться в наши семейные дела, чего же ты от нас таишься? Скажи, что случилось?

Гульзарилал еще ниже повесил голову.

Беспомощность сына заставила Дханванти отступить — будто она и не мать ему, будто стоит она над сыном, как палач с секирой, и все замахивается и замахивается над его головой. Ее сердце наполнилось болью за младшего, самого любимого из сыновей. Жалость перехватила горло.

— Сыночек, — еле выговорила Дханванти, — не тревожься ты обо мне, старухе. Что нужно сделать, чтобы вам с женой хорошо жилось, то и делай!

У Гульзарилала задрожали губы. Он тяжело вздохнул и пробормотал:

— Так уж вышло, мама, что моей жене невмоготу жить в этом доме…

Теперь Дханванти не могла вымолвить словечка, не могла спросить, что же не нравится в доме жене ее сына. Потрясенная ударом, она посмотрела на мужа, ожидая помощи от него, и увидела, что Гурудаса трясет от ярости и стыда.

— Дханванти, — услыхала она его прерывающийся голос, — тут ведь нас с тобою судят. И тут, кроме нас, нет виноватых…

Пхуланванти закончила уборку в комнате и тщательно разгладила цветастое покрывало на широкой кровати. Встряхнула рубашку мужа, повесила ее на место. Развязала краешек сари, куда были завернуты ключи, положила их на полку, инкрустированную перламутром.

Из-под двери в комнату пробивался узкий солнечный прямоугольник. Пхуланванти ощущала такой счастливый покой в душе, описать который она была бы не в силах. После заточения в доме родителей мужа она очутилась в новом, прекрасном мире.

Пхуланванти приготовила шальвары и рубашку модного зеленого цвета, взяла кусок мыла и отправилась приводить себя в порядок. Младшая невестка Дханванти наслаждалась счастьем вымыться в свое удовольствие в родительском доме.

Пхуланванти долго мылась, потом не спеша наряжалась в зеленые шальвары и камиз, потом нежилась на солнышке. Она расчесала волосы, заплела их в тугие косы и вытянулась на постели, чувствуя себя легкой и свежей.

— Бог Кришна, пастушок с флейтой, великий боже, спасибо, что выручил ты меня из этого ада, от петли ты меня спас! Увидела бы меня сейчас свекровь моя обожаемая! Сердце бы у нее разорвалось от злобы!

Маяванти тихонько вошла в комнату, присела рядом с дочкой и счастливым голосом спросила:

— Ну что, доченька, теперь у вас с мужем все будет хорошо?

Пхуланванти заиграла глазами.

— Мамочка, милая, зять у тебя — святой, просто святой. Он же никогда ни за кого слова не скажет и против тоже не скажет. Причина не в нем, в других людях была. Они ссоры затевали!

Маяванти подняла брови, и две морщинки обозначились на ее гладком лбу.

— Маленькая, а свекровь очень скандалила, когда ты от них уходила?

— А что она могла мне сказать? Как бы она посмела рот раскрыть, когда даже сыну ее невтерпеж было видеть, что у них в доме творилось!

Но Маяванти очень нужно было, чтобы дочь рассказала ей, как именно все происходило, скандал был необходим, и она небрежно заметила:

— Ну, Пхулан, твоя свекровь не так уж чиста и невинна… Что угодно выдумать способна…

Пхулан только этого и ждала:

— Послушала бы ты, какой она шум подняла. Но сколько ни старалась — Гульзарилал уперся на своем.

— А что этот старый осел, свекор твой?

Начав вспоминать все события того вечера, Пхуланванти уже не могла остановиться — она заново переживала каждую подробность.

— Кто там его слушает, этого старого дурака?! — У Пхуланванти задергались губы. — Только и может, что бурчать себе под нос и кашлять! Кашляет, хрипит и опять кашляет!

Маяванти стало жалко свою любимую дочку, которая столько натерпелась от чужих людей. Но она не дала волю чувствам — сейчас было не до этого, было не до жалости.

— Пхулан, маленькая моя, — нежно сказала она, — ты должна все хорошенько обдумать. Теперь обязательно пойдут разговоры. Родные, знакомые — кому надо, кому не надо, все будут толковать, перетолковывать, сплетни распускать…

— Ну и что, мамочка? Кто виноват, тот пускай и боится пересудов. А я что? Я разве в чем-то виновата?

Маяванти уже составила в уме план действий и потому возразила резко и решительно:

— Странно ты себя, Пхулан, ведешь! Тебя в том доме мучили и травили, чуть в могилу не свели, а ты все о какой-то своей вине тревожишься!

Пхуланванти пришла в восторг от находчивости матери. Бросив подозрительный взгляд на комнаты женатых братьев, она обняла мать и зашептала ей на ухо:

— Мамочка, только ты сама уйми этих двух трещоток. Мне с ними не справиться…

После обеда мать и дочь расположились во дворе — подышать свежим воздухом.

— Доченьки! Невестки! — позвала Маяванти. — Подсаживайтесь к нам. Давайте поболтаем, может, наша Пхулан хоть развеселится, а то она со вчерашнего дня все плачет и плачет, просто с ума сходит, бедная.

Невестки, в кои-то веки услышав ласковый голос свекрови, переглянулись с понимающими усмешками, но взяли свои табуретки и перенесли их поближе.

Маяванти поощрительно кивнула старшей невестке и медовым голоском начала:

— Ты только посмотри, Сома, девочка наша какая бледненькая! — И, обращаясь к дочери, плавно продолжила: — В чем дело, доченька? Тебя там голодом морили, что ли?

Пхулан сделала невинные глазки, тяжко вздохнула и опустила ресницы.

Маяванти выразительно подняла брови:

— Ты почему не отвечаешь? Дочка!

У Пхуланванти слезы покатились по щекам.

Сома и Рани обменялись мгновенными насмешливыми взглядами и опять уставились на свекровь с выражением послушной озабоченности на хорошеньких личиках.

Вытирая дочкины слезы краешком сари, Маяванти уговаривала ее:

— Не надо, не надо от своих таиться! Да ты хоть сотню покрывал набрось на безобразия, которые творятся в той семье, все равно — не я одна, весь город знает, как эти изверги с тобою обращались!

Младшая невестка многозначительно посмотрела на старшую и, едва заметно кивнув ей, спросила с наигранным изумлением:

— Как же так, мама? Известное дело, вторую такую скромницу, как Пхуланванти, ищи — не найдешь, а за что они все-таки ее изводили?

Маяванти насторожилась.

«Ах вы, лисицы хитрые!» — подумала она, вглядываясь в невинные лица невесток.

— Что я скажу тебе, невестка? — проникновенно произнесла она вслух. — Разве корыстных людей переделаешь? Свекровь Пхуланванти что ни день требовала — и то ей достань из родительского дома, и это привези. Куда было деваться бедной девочке? Прямо хоть в петлю лезь!

Старшая невестка втайне ликовала, видя, с какой точностью выпустила младшая стрелу. Невестки снова обменялись молниеносными взглядами, и старшая рассудительно поддакнула свекрови:

— Правильно говорите, мама. Кто охотится только за невестиным приданым, тому и дела нет, что она сама просто куколка!

— Пхулан, милая! — Рани широко раскрыла глаза, изо всех сил изображая изумление. — Ну кто бы мог подумать, что у твоего мужа родня такая жадная? Кому бы в голову пришло, что все они вовсе не такие, как нам казалось?

Маяванти подозрительно глянула на дошлую невестку, и та немедленно сменила тон.

— Пхулан, — нежно-нежно спросила она, — но ведь ты забрала все свои драгоценности с собой?

Маяванти, которой предстояло внушить всему кварталу и всей многочисленной родне, что побег дочери — вынужденный, потихонечку закипала от несговорчивости собственных невесток.

— Ну при чем тут драгоценности, колечки-сережки? — вознегодовала она. — Вернулась дочка живая и здоровая в дом родной — слава богу! Кто знает, до чего эта семейка довела бы ее, не приди братья на выручку.

— Ой, умру, — взвизгнула Рани, не желая уступать свекрови. — Умру! Неужели братья увели Пхулан с пустыми руками и все ее украшения там оставили?

Сома решила, что и ей пора в бой:

— Как можно, сестричка! Надо же соображать, что делаешь! Конечно, твой отец тебе все купит, но все равно нужно было хоть мелочи какие-нибудь — сережки, кольца, браслеты — с собой забрать!

Маяванти метнула злобный взгляд на невесток и стала проклинать богоданных родственников Пхуланванти.

— Подлые, низкие люди! Собственную невестку обобрать! Чтоб их холера задавила! Молнией чтоб их поубивало! Чтоб им бог вечные муки послал! Чтоб им вечно в аду гореть!

Младшая невестка посмотрела прямо в глаза свекрови и тихим голоском послушной девочки сказала:

— Конечно, мамочка, бог обязательно за неправду накажет и страшную смерть пошлет!

Удар был точно нанесен, и старшая невестка поспешила вмешаться:

— Бог с ним, со всем! Хорошо, что вырвалась Пхуланванти из их лап, что сидит она сейчас с нами целая и невредимая. Подумаешь, велика важность — драгоценности! Будем живы, будет у нас все. Жизнь бесценна, а остальное — бог с ним!

Понимая, что все материнские карты биты, Пхуланванти уткнулась лицом в колени старшей невестки и громко, взахлеб, разрыдалась.

Проснувшись одним прекрасным утром, Дханванти услышала новость такую сладкую, что горечь и боль последних дней сразу предстали перед ней в другом свете.

Она, как всегда, рано встала, умылась, полила священное растение тулси и пошла на кухню. Застав за приготовлением завтрака не Сухагванти, а Митро, Дханванти удивилась.

— Сумитрованти, дочка! — остановилась она на пороге. — А почему сегодня здесь ты, а не Сухагванти? Ничего с ней не случилось?

Митро, отбрасывая волосы со лба, оглянулась на свекровь.

— Что делать, мама! С тех пор как обожаемая наша Пхуланванти убралась к родителям, вы так страдаете в разлуке с ней, что совсем дом забросили, ничего не замечаете.

— Ты что это с утра загадками заговорила? Где Старшая, не заболела?

— Вы и впрямь ничего вокруг себя не замечаете! Полон дом ваших сыновей и их жен, а вы спрашиваете, что со Старшей. Удовольствие от мужа получила — на целых девять месяцев! Теперь мучиться будет, а все ради того, чтобы в доме внук появился!

— Правда? — ахнула Дханванти.

Митро залюбовалась лицом свекрови, сразу похорошевшим и разрумянившимся от счастья.

— Вы только терпения наберитесь, мама. Это ведь дело долгое, не то что раз-два — и внук у вас на руках.

Из сияющих глаз Дханванти полились счастливые слезы.

— Бог да благословит твои уста за добрую весть, Сумитрованти, масло и мед пусть пребудут в них! Побегу отцу расскажу!

Провожая глазами старуху, бросившуюся к мужу с радостной вестью, Митро улыбнулась про себя. Какая это странная вещь — рождение ребенка, новая жизнь. Если семя новой жизни посеял твой сын — это великое счастье, а кто другой — позор! А почему?

Увидав, что Гурудас еще не проснулся, Дханванти возвратилась на кухню, достала доску для теста и присела на корточки рядом с невесткой. С удовольствием наблюдая, как Митро процеживает молоко, старуха сказала:

— Совсем я, видно, из ума выжила, Сумитро, принцесса моя! Вчера весь день заставила Сухагванти уборкой заниматься. Ах ты боже мой! Что она теперь подумает обо мне?

— Ничего она, мама, не подумает. Что вы, Сухаг не знаете? Она же, наверное, в прошлой жизни вашей прислугой была. Вы ей скажете: сядь! — сядет. Скажете: встань! — встанет.

Ликование души Дханванти все искало себе выхода:

— Живи счастливо, Сумитрованти, деток тебе хороших! Бог, он, может, и не сразу дает, а все же с пустыми руками никого не оставит!

— Вот вы через слово бога поминаете, — усмехнулась Митро, — а его кто-нибудь своими глазами видел? Детей нам не бог дает, а ваши сыновья — захотят и сделают младенца!

Дханванти зажала уши.

— Рам, Рам! Свои грехи на мою голову не вали! Я женщина слабая, дня без милостей бога не проживу!

Митро, не вставая с пола, потянулась со смехом к полке за блюдом, незастегнутая рубашка разошлась на ее груди, и свекровь впервые заметила, как исхудала ее Средняя. Что с Митро? Совсем недавно была как налитая, просто лучилась здоровьем и молодостью — и вдруг… Дханванти, не мигая, уставилась на Митро и совсем было приготовилась спросить ее, в чем дело, но тут Митро повернула голову, и старуха увидела выражение ее громадных глаз. Поймав взгляд свекрови, Митро сразу вскипела:

— Вы что на меня так пялитесь, мама, будто наброситься хотите! Может, о чем спросить решили, так спрашивайте, чего уж!

Дханванти опешила от невесткиной ярости и произнесла запинаясь:

— Да разве я со злом смотрю, Средняя? Я и вправду спросить собралась — почему ты так исхудала?

Сумитрованти сверкнула глазищами и с маху брызнула холодной водой в закипевшее молоко.

Сбившееся покрывало поднималось и опускалось на ее груди, будто под ним работали мехи.

Дханванти ничего не понимала — Митро, задиристая, языкастая, насмешливая Митро, оказывается, умеет сдерживаться?

Митро металась по кухне, с грохотом переставляя горшки и сковородки.

— Невестка! — несмело позвала Дханванти.

Митро глянула на свекровь, отвернулась и стала раздувать огонь под котлом.

Да что с ней творится? Чувства Митро всегда текли свободно, как река, а сегодня она замкнулась в себе и заполняет всю кухню сдерживаемой злостью.

Сардарилал — подумала Дханванти с внезапной ясностью, поняв все, что происходит и раньше происходило с невесткой. Сын мучает жену, словом ли, делом, — но она несчастлива. Нет сомнения, она отчаялась устроить свою жизнь и без радости смотрит в завтрашний день.

— Доченька, — мягко начала Дханванти, — я все понимаю. Сын мой глупый во всем виноват, это он без конца с тобой ссорится по пустякам.

Митро вскинулась, как раненая тигрица:

— Да что вы мне душу растравляете? Лучше уж прямо, без затей, вместе с сыночком вашим изрезали бы меня на куски и замариновали в злобе вашей!

Дханванти отпрянула от беснующейся невестки. Мало оскорблений пришлось ей выслушать от Пхулан, так теперь еще и эта по следам Младшей пошла!

Как ее вразумить, Митро чертову?

— Невестка, мой Сардари, конечно, на язык бывает невоздержан, но сердце у него доброе. Когда господь благословит и тебя детьми, муж сразу по-другому вести себя начнет.

Митро не сводила глаз со старухиного лица, а в глазах у нее будто пожар разгорался. Когда она заговорила, каждое слово ножом резало Дханванти:

— И не краснеете, мамочка! Если от вашего милого сынка хоть какой-то прок будет, так Митро уличной подметальщице ножки вымоет и воду выпьет. Жизнью своей клянусь!

Невестка без молотка вколачивала гвозди в сердце матери. Дханванти, задыхаясь, схватилась за грудь.

Впервые в жизни обуяла Дханванти слепая ярость, острое желание ногтями разодрать рот, выговоривший эти слова, но какое-то сосущее, ноющее ощущение в глубине ее тела подсказывало ей, что, может быть, ох, может быть, и есть правда в беспощадных обвинениях окаянной невестки.

Мать застыла в оцепенении, молча глядя перед собой невидящими глазами. Она так глубоко ушла в себя, что перестала понимать, где она и сколько времени прошло.

— Мама!

Подняв глаза, она увидела не Сумитро, а Сухаг, стоявшую перед ней с виноватым видом.

— Я проспала, мама! Все сплю и сплю, а тут столько дел по дому! Вы зря меня не разбудили, мама!

Дханванти промолчала. Пустыми глазами смотрела она на Сухагванти и вдруг, зарыдав, обеими руками притянула ее к себе.

— И зачем я только живу на свете? Лучше бы мне умереть!

Сухагванти решила, что свекровь снова терзается мыслью о черствости Гульзарилала и его Пхуланванти, и ласково упрекнула ее:

— Правду Митро говорит: вы никого так не любите, как Гульзарилала и Пхулан.

— Да нет же, невестка, нет!

— Ну как же нет? — стояла на своем Сухаг. — Иначе как бы вы, с умом и сердцем вашим, да вдруг перестали понимать, что тот, кто перевез жену к ее родителям, долго там не задержится — вернется домой к отцу с матерью.

Дханванти все еще не понимала, о чем речь, а Сухаг продолжала уговаривать ее:

— Мамочка, ну хоть ради меня обещайте не мучить больше себя из-за глупостей, что они натворили!

Нежность невестки возвращала Дханванти к жизни, она вспомнила о радости, которую несла в дом Сухагванти, утерла слезы и спросила:

— Средняя невестка мне сказала… Это правда?

Сухагванти опустила глаза.

— Я хорошо себя чувствую, мама. Пока тревожиться не о чем.

«Господи, велики твои милости, — подумала Дханванти, — одарил ты меня, недостойную, такой разумной и доброй невесткой».

Сухагванти налила свекрови чаю, положила лепешку на горячую сковородку и рассудительно спросила:

— Зачем же так принижать себя, мама?

— Нет-нет! Сперва отнеси завтрак отцу, мне все равно сейчас есть не хочется.

Сухаг сняла со сковородки испекшуюся лепешку, положила ее на тарелку, пробормотав:

— Отец еще не умывался. Если вы не будете есть, мама, я тоже начну поститься.

Дханванти отломила кусочек горячей лепешки. Глаза ее снова наполнились слезами — чужая дочь, а вошла в дом и родней родных стала!

Сухаг заметила старухины слезы и, чтобы отвлечь ее внимание, тихонько попросила:

— Мамочка, отцу пока не говорите!

Дханванти тут же позабыла обо всем, кроме радостной новости.

— Вы только посмотрите на эту скромницу! Твой бедный свекор ждет не дождется внуков в доме, а ты… Не умер бы от счастья!

Дханванти сорвалась с места и, начисто позабыв горькие, резкие слова Митро, как на крыльях полетела к мужу.

Гурудас уже привел себя в порядок и, умытый, снова лег в постель, аккуратно подоткнув стеганое одеяло. При виде жены он покашлял, чтобы показать свое неудовольствие, и строго спросил:

— Сегодня что, завтрак после обеда подадут?

Жена села на край кровати и громко позвала:

— Сухагванти! Дочка! Неси завтрак отцу!

— Имей в виду, — предостерег жену Гурудас, усаживаясь поудобней, — если ты будешь так распоряжаться, то и эта невестка от нас сбежит. Вот помяни мое слово — сбежит!

Дханванти обиделась.

— Что же это такое? Можно подумать, Пхуланванти я из дому выживала! Отец моих сыновей, хоть ты меня, старуху, не попрекал бы! Ты-то должен на моей стороне быть!

— Если бы я всегда был на твоей стороне, — усмехнулся старик, — видит бог, нам бы вместо одной кухни еще две понадобились.

Шутка не показалась Дханванти смешной — она, нахмурясь, возразила:

— Во всем, выходит, одна я виновата. Сказал бы уж прямо: бедненькая Пхуланванти, как телочка, молоком омытая, а я над ней руку с ножом занесла!

— Хватит, Ванти, — засмеялся Гурудас, — что там говорить? Как я на тебе женился, сразу перестал недостатки твои замечать.

Уяснив себе, что отец ее сыновей дурачится, а сам он в хорошем настроении и, значит, выспался ночью, Дханванти успокоилась.

Когда вошла Сухагванти с горячим чаем и свежими лепешками, Дханванти уже и сама готова была шутить:

— Сухаг, дочка моя! Не обращай внимания на свекровь бестолковую, расскажи отцу всю правду, как я со свету тебя сживаю.

Сухагванти, улыбнувшись в душе, прикрыла покрывалом серьезное свое лицо, поставила перед свекром поднос с завтраком и вышла.

Старуха засмеялась:

— Ну что, махараджа, сердится на меня невестка или нет? — И продолжала другим тоном: — Есть хорошие новости. Сказать?

Гурудас застыл с чашкой чая у самых губ.

— Какие еще новости? Что хорошего можно услышать в старости? В моем возрасте каждый день как гора высокая, перевалил — и слава богу.

Привычная тоска плеснулась в сердце Дханванти, но она одернула мужа:

— Все-то вам известно, махараджа! Совсем святым стал ты у меня, а вот узнаешь новость — сразу в мир вернешься.

Гурудас смотрел на жену непонимающими глазами и вдруг догадался! Как же не догадаться — Дханванти всегда на себя напускала таинственность, когда собиралась сообщить о новой жизни в их семье.

— Сынок, я хочу серьги для невестки заказать.

Мать сказала это таким небрежным тоном, будто между прочим, что сын в изумлении уставился на нее.

— Прошу тебя, Банварилал, не говори мне «нет», даже если у тебя сейчас с деньгами туго из-за всех этих сложностей в лавке.

Умильный материнский голосок заставил Банварилала засмеяться про себя. Как только мать узнала, что невестка понесла, она чуть не на другой день начала задаривать ее.

— Ты что, мать, делаешь? — притворно возмутился он. — Весь дом знает, что Сухаг твоя любимица, но я-то не хочу, чтобы ее вконец избаловали!

Дханванти охотно вступила в игру.

— У меня невестка — одна на миллион, сынок. Такую ни муж, ни свекровь не избалуют. Что ей серебро, что золото — она сама сияет, как алмаз. Она и без украшений всех красивей и лучше будет!

Банварилал приподнялся, опершись на локоть, с гордостью посмотрел на мать и объявил:

— Будет сделано, мама. Что пожелаешь, скажи — и будет сделано. Кто же тебя ослушаться посмеет?

— Сынок мой, — обрадовалась Дханванти. — Когда есть у матери такой сын, как ты, да еще и невестка ему под стать, ей и царство не нужно, она и без того царица!

Дханванти наклонилась над лежащим сыном и зашептала:

— Но эти серьги мне нужны для жены Сардарилала.

Банварилал выжидательно смотрел на мать.

— Понимаешь, в тот день, когда Средняя мне новость сообщила, мне очень понравилось, как она вела себя. Она была такая веселая, так радовалась за Старшую. Потом вдруг, непонятно с чего, на ней как черти поехали. Вскипела, запылала, ее просто трясти от злости начало. Что мне было делать, сын? Ее ведь не поймешь. И меры она ни в чем не знает. Когда она с тобой по-хорошему, лучше ее не найдешь, а разозлится — убить может. Нравится ей человек, она ради него все отдаст, ничего не пожалеет, не нравится — кого хочешь оговорит, хоть бы и семью собственную…

Дханванти опустила глаза.

— Что я тебе скажу, Банварилал? Мне и слов этих не выговорить…

Она помолчала. Банварилал ждал.

— Плохо она говорит о твоем брате. Ругает его почем зря. Я хочу у тебя узнать, сын… Твой брат во всем здоров? И с кем он дружбу водит?

Банварилал отвернулся, чтобы не встречаться взглядом с глазами матери. Он долго откашливался, прежде чем ответить на ее вопрос.

— Здоров Сардари, мама. Никакого скрытого порока нет в нем. А вот она у нас такая… такая… обыкновенному мужчине с ней не совладать.

Дханванти долго молчала.

— Люди болтают про наших невесток, — снова заговорила она. — Сплетничают… слухи ходят всякие… Ты как считаешь, сын, есть в этом хоть доля правды?

— Кто знает, где правда, где ложь… Это одному богу известно, мама… А вот жена Сардарилала плохо ведет себя.

— Сын! — У Дханванти перехватило дыхание.

— Ты знаешь Нихала? Тетки Икбал сына? Полно народу, а он орет из своей лавки: если этот парень из Бенареса еще с вашей невесткой, привет ему передавай, от Нихала, мол, привет!

Дханванти не дослушала — зажала уши.

— Нет-нет, Банварилал! Неправда это, оговоры. Слово тебе даю, сколько я живу здесь, ни разу ни один чужой мужчина в дом не зашел!

Банварилал хмуро смотрел в потолок, явно не решаясь продолжить разговор, но потом все-таки сказал:

— Обманывать есть много способов…

Дханванти побелела и, едва двигая губами, спросила:

— Ты сам, сынок, что думаешь? В доме вечно полно народу, все у всех на глазах… Можно всех перехитрить?

Банварилал со вздохом поерошил волосы надо лбом:

— Что сказать тебе, мама? Много есть вещей, которых тебе не понять. Но если уж по правде говорить — затоптана честь нашей семьи.

Он захрустел пальцами.

— Видишь, мама, — осторожно приступил Банварилал к делу, — из-за средней невестки за нашим домом в сто глаз глядят. Это очень плохо. Уговорить бы ее без скандала, пусть она у своей матери месяца три погостит, а?

Дханванти вспомнилось лицо Бало, матери Митро.

— Непутевая у нее мать, — вздохнула она. — Вокруг нее кто только не крутится. Видно, суждено нам было такую женщину в родню заполучить, Банварилал. Если б не судьба, дошли бы и до меня слухи, что они за люди, мамаша с дочкой. А с судьбой не поспоришь, нет…

— Мама! — донесся с веранды голос Сухагванти. — Вы здесь, мама? Я хотела спросить, ставить мне молоко на простоквашу?

— Ставь, невестка! — безразлично отозвалась свекровь.

Провожая взглядом удалявшуюся Сухаг, Дханванти сказала:

— Что нам на долю выпало, сын, то и снесем. А вот невестку тревожить не нужно… Да, а где Сардари пропадает целый день, а?

— Счетные книги приводит в порядок. Раньше вечера вряд ли появится.

Дханванти тяжело поднялась на ноги, шагнула было прочь, но снова повернулась к сыну:

— А с Гульзарилалом ты случайно не виделся?

— Оставь его, мама, — усмехнулся Банварилал, — сейчас там теща с ног сбилась, не знает, куда его усадить, чем угостить. Денек-другой, и опомнится твой любимчик.

Дханванти вышла на веранду, огляделась по сторонам. Дверь в комнату средней невестки была плотно прикрыта. Свекровь медленно подошла к двери, поскреблась и позвала:

— Сумитрованти, ты что это сегодня так рано спать пошла?

— Сумитрованти, Сумитрованти! — передразнила Митро из-за двери. — Ну? Что случилось? Лечь пораньше и то не дадут! Можно подумать, Митро — жемчужина у всех на виду, не приглядишь, тут же украдут, дом ограбят.

Что только в голову Дханванти не пришло, пока Митро возилась с замком! Даже сердце закололо. Сардари нет дома, так вдруг невестка не одна!

Упала дверная цепочка, отворилась дверь, и Дханванти увидела удивленные карие глаза Митро.

— Мамочка, — сердито спросила она, — что же такое могло случиться, что вам будить меня понадобилось? Или надумали вкусненького мне принести — молока с медом? — Митро насмешливо фыркнула. — Так в чем дело, мама?

Дханванти переступила порог и через силу засмеялась:

— Какое молоко, какой мед с тобой сравниться могут? Захочешь, каждый день молоко с медом пить будешь, только не сердись ты на меня, старуху. Разве я тебе плохого желаю?

— Откуда вдруг столько нежности ко мне? — Митро недоверчиво разглядывала свекровь. — Можно все-таки узнать, в чем дело? Говорите, раз уж пришли.

Но Дханванти вела себя так, будто ее средний сын только что женился и нужно лаской завоевать его жену.

— Дай тебе бог всяческого счастья, дочка! Я попросила Банварилала, чтобы он от меня серьги тебе заказал.

На губах Митро появилось подобие улыбки.

— С чего это? — поинтересовалась она. — Очень уж неожиданно полюбили вы меня, мама. Я ведь еще не собралась одарить ребенком вашего сына. Отдайте лучше эти сережки Старшей — от нее польза семье, не от меня.

Дханванти не рассердилась, а стала еще ласковей с невесткой:

— Это всем давно известно, Сумитрованти. Что же удивительного в том, что Старшая беременна. Придет твой черед — не один малыш, а семеро во дворе у нас бегать будут!

Митро явно никак не могла уразуметь, к чему клонит свекровь. Она села на корточки и, глядя на Дханванти снизу вверх, ехидно спросила:

— Что же так скудно, мамочка, жалко вам, что ли? Семеро детишек! Да я, может, полсотни рожу!

Нехорошая усмешка скривила губы Митро.

— Будь моя воля, я бы целый полк нарожала, вот только хорошо бы, мамочка, чтоб ваш дорогой сынок ожил, зашевелился этот идол каменный!

Дханванти передернулась.

— Стыда у тебя нет, невестка! Как у тебя язык поворачивается такие гадости говорить…

Она остановилась на полуслове, вспомнив слова Банварилала.

— Доченька, — смиренно продолжала мать, — не теряй надежду. И заговоры разные есть, и амулеты могут помочь… Ты ведь у нас и здоровая, и сильная, прямо как сама Шакти[32].

Митро захохотала.

— Я, может, и Шакти, до меня только дотронься, и я уже на небесах, если бы ваш сын умел молиться Шакти…

Дханванти стремительным движением зажала Митро рот.

— Будет! Слышать ничего больше не желаю.

И, устыдившись собственной несдержанности, тихо заговорила:

— Послушай, что я тебе скажу, Сумитрованти.

Увидев, что Митро и впрямь подняла голову и с надеждой смотрит на нее, Дханванти решилась идти до конца:

— Хочешь выслушать мой совет, поезжай к матери на месяц или там на два. Поживи спокойно, постись, молись, ни о чем не тревожься. Я с хозяйством и одна справлюсь. Вернешься домой — все уладится.

Митро и мечтать не смела о том, что Дханванти сама предложила! Ей сразу вспомнился уютный материнский дом, лица подруг, улицы родного городка — она так и загорелась. Но чтобы свекровь не подумала чего, Митро склонилась в низком поклоне и, пряча лицо, поспешно сказала:

— Как прикажете, госпожа этого дома, как прикажете, так и будет. Раз вы говорите, значит, надо, значит, так я и сделаю. Ради того, чтобы муж был доволен, я хоть год поститься готова, а не то что два месяца у мамы!

Мать посмотрела на дочь. Дочь — на братьев. Никто не успел и рта раскрыть, как Гульзарилал взбежал вверх по ступенькам и скрылся.

Маяванти всплеснула руками.

— Нет, вы видели? Очень странно ведет себя твой муж, Пхулан, очень странно! Рано утром исчез, явился только сейчас, и нет чтобы поздороваться, как жизнь, спросить. Тут не в том дело, что он стесняется, он себе на уме, да еще как себе на уме!

Сатиш поднялся с низкого табурета, громко рыгнул и отряхнул воду с пальцев так, что брызги полетели.

— Ты ему должна прямо сказать, мама, — заявил он, — у нас тут не странноприимный дом, где всякого прощелыгу накормят. А то есть — ест, а как ему скажешь, чтобы малость какую-то сделал, сразу нет его, будто в Бенарес молиться наладился.

Маяванти, спохватившись, оглядела свое семейство, сделала дочери знак рукой и обратилась к невестке:

— Невестка, Гульзарилал без рук, без ног вернулся, собери ему ужин.

Кипя негодованием, Пхуланванти сорвалась с места и застучала сандалиями по ступенькам. Она рывком раздвинула бамбуковую занавеску, влетела в комнату и набросилась на мужа, лежавшего на кровати.

— Могу ли я узнать, где пронеслась сегодня ваша колесница? — ядовито спросила она.

Гульзарилал даже голову в ее сторону не повернул.

— Мама уже с каких пор ждет с ужином, три раза рис подогревала! Поешь по крайней мере, а потом можешь делать, что душе угодно!

Гульзарилал будто не слышал жену. Он медленно подтянул простыню и накрылся с головой.

Пхулан окончательно вышла из себя. Она подскочила к кровати и в бешенстве рванула простыню.

— Ты что от меня закрылся? Если уж тебе смотреть на меня противно, лучше отрави, чем так позорить на глазах у всей семьи.

Гульзарилал зло посмотрел на Пхуланванти и снова натянул на голову простыню.

— Мама правильно говорит, — прошипела Пхуланванти, — мама все говорит правильно! Ты, конечно, бегал к своим, а твоя мамочка накрутила тебя, вот ты и явился чернее тучи.

Она начала всхлипывать и сморкаться в край покрывала.

Через минуту она уже зашлась в неподдельных рыданиях.

Гульзарилал повернулся лицом к стене.

Пхуланванти, не в силах остановиться, ударяла себя ладонью по лбу и причитала на весь дом:

— Не минует их кара божья! Кто колдовством тебя губит! Кто нас рассорить хочет! Бог их накажет, кто тебе на меня наговаривает!

На крики прибежала Маяванти. Остановившись на пороге с подносом в руках, она начала выговаривать дочери.

— Пхулан, Пхулан, ты совсем голову потеряла. Муж приходит усталый с работы, а ты отдохнуть ему не даешь, сразу с глупой болтовней пристала! Гульзарилал, сынок, поужинай сначала, а потом все станет на свое место.

Гульзарилал лежал не шелохнувшись, даже будто дышать перестал.

— Ну хватит вам обоим, помиритесь, вы же друг друга любите, а что за любовь без раздоров. Вставай, Гульзари, поешь хоть немножко, тещу свою на сегодня от кухни освободи.

Гульзарилал попался на тещину уловку и сел в постели, но есть все равно не стал.

— Я совсем не голодный, — объяснил он. — Так что не надо вам больше на кухне возиться.

— Конечно, не голодный, — взвизгнула Пхуланванти, — с чего ему голодным быть, великому дельцу! Он уже все дела справил у своей мамочки!

— Помолчала бы! — с наигранной строгостью остановила ее Маяванти и снова взялась за зятя. — Гульзари, сынок, не обращай внимания на ее глупости. Она так за тебя беспокоится, просто с ума сходит. Только стемнело, все на улицу выглядывала, тебя ждала, а у самой и крошки во рту не было. Поешь, прошу тебя, а после тебя и она что-нибудь съест.

Гульзарилал не успел ничего сказать, как Пхуланванти закатила глаза и повалилась в обмороке на пол.

— Доченька! — завопила Маяванти. — Что с тобой? Воды! Скорей воды! Доченька!

Маяванти бросилась поднимать Пхулан, а Гульзарилалу бросила через плечо:

— Нельзя быть таким бессердечным, зять! Помоги мне уложить Пхулан как следует!

Тот не двинулся с места.

— Ах, так! Сатиш! Кишна! Кто там — бегите наверх!

Братья ворвались в комнату.

— Потом будете с ним разговаривать! — кричала мать. — Сначала сестре помогите!

Сатиш глянул на Гульзарилала — как ножом полоснул — и, наклонившись над Пхулан, брызнул ей водой в лицо. Маяванти пыталась ложкой разомкнуть зубы дочери и влить ей воды в рот, но вода выливалась обратно. Вдруг Пхуланванти дернула ногами и забормотала:

— Мамочка, мама, ведьма белокожая сердце вырывает!

У Маяванти раздулись ноздри, она посмотрела на Гульзарилала ненавидящим взглядом и, гладя дочь по волосам, горячо зашептала:

— Ведьма? Ведьма проклятая, чтоб ей околеть! Она еще захлебнется собственной кровью, ведьма! Пхулан, моя девочка, приди же в себя, смотри, я здесь, я с тобой, Пхулан!

Глаза Пхулан чуть приоткрылись, потом закрылись опять. Она бессвязно бормотала:

— К камню пойду… йогини стану… Боги меня прокляли… Муж меня бросил…

Из-под закрытых век Пхуланванти полились обильные слезы.

Мать осторожно утирала ей лицо краем сари и, склонясь к самому ее уху, шептала:

— Чтоб они заживо сгорели, недуги твои, ну, открой глазки, моя девочка!

В ответ Пхулан опять забормотала:

— Если я умру, мама, Гульзари не виноват… Ты не ругай его… Смотри за ним… он сладкое очень любит…

Маяванти выразительно глянула на зятя:

— Слушай хорошенько, как дочка о тебе говорит! Поганец!

Но Гульзарилал, будто обет молчания дал, не произнес ни слова.

Теща сделала еще несколько заходов, но убедилась, что на этот раз зятя не переупрямить, и велела сыновьям отнести Пхулан в свою комнату и уложить в постель.

Младшая невестка носилась вверх-вниз по лестнице, подавая Пхулан то горячее молоко, то миндальное масло, то свежую воду. Улучив минутку, она заглянула к Гульзарилалу, который по-прежнему лежал на кровати, уставясь в потолок. Понимающая улыбка появилась на тонких губах Младшей. Озираясь, подошла она поближе к кровати и выпалила:

— Мы в тебя верим, Гульзари, все верим в тебя. С первого дня, как ты тут появился, мы сразу поняли: с тобой эти мамочкины-доченькины штучки не пройдут!

Известие о том, что средняя невестка едет в гости к матери, вызвало в доме такую бурную деятельность, какой не было со времени отъезда Джанко. Дханванти заказала для невестки новые шальвары и камиз им в тон. Банвари по просьбе матери привез Митро модные серьги. Сухаг собственноручно выкрасила в два цвета покрывало для Средней и обшила его золотой тесьмой.

Сияющая Митро ласкалась к Старшей:

— Все-то у нас шиворот-навыворот, Старшенькая, люди невесте готовят приданое, а я к матери с приданым еду!

Сухаг засмеялась:

— Митро, наша мама потому согласилась отпустить тебя, что надеется — ты со счастьем вернешься.

— Что это ты? — мгновенно вспыхнула Митро. — Какое еще счастье! Или вы все думаете, у мамы во дворе счастливые деревья растут?

Сухаг обняла среднюю невестку.

— Ты права, счастье с дерева не сорвешь, на базаре не купишь. Все в сердце человеческом.

— Ах ты боже мой! Как наша Старшая говорить научилась! Смотри, в один прекрасный день в святые не подалась бы. Для меня все проще — ешь, пей, живи счастливо, а все остальное — пузыри на воде. Сейчас есть, через секунду лопнули.

— Тебя надолго отпускают? — сменила тему Сухагванти.

— Всего на два месяца.

— Всего! Ты что же, своего Сардарилала тоже святым считаешь, а? Соскучится по тебе, поедет и привезет обратно!

Митро посмотрела Сухаг прямо в глаза:

— А если не вернусь?

— Вернешься, милая, куда денешься! Ты ведь женщина. Знаешь, как говорится, где Шива, там и Парвати.

Митро ласково улыбнулась старшей невестке:

— Договорились! Как только вернусь, сразу тебе и твоему Шиве своими руками халву сделаю!

И, глядя на порозовевшее лицо Сухаг, не утерпела, чтобы не подразнить ее:

— Скажи мне правду, Старшая, приведись тебе с мужем расстаться, ты сколько дней бы выдержала?

Сухагванти залилась краской, к полному удовольствию Митро.

— Ну день-два, три, может быть, или пять… Ну неделю… не больше десяти дней…

Митро слушала, покачивая головой и прищелкивая языком.

— Интересные дела. Старшенькая, такая ты с виду тихоня, а без мужчины обойтись не можешь.

Не ожидавшая такого поворота, Сухагванти с минуту молча смотрела на Митро, потом быстро спросила:

— Хорошо, мама отпустила тебя, а что говорит Сардарилал? Он тоже не возражает?

Митро сверкнула глазами, но тут же опустила ресницы:

— А что Сардарилал? Я разве в услужении у него? Он и не смотрит в мою сторону, хоть за штаны его тяни!

Сухаг выставила руку, будто заслониться хотела от слов Митро, и сухо сказала:

— Твой муж — святой человек, Средняя. И когда ты только уймешься и перестанешь говорить о нем такие вещи? Правда, сестричка, веди себя скромнее. Ведь каждому рано или поздно перед богом ответ держать.

Митро вскинула голову:

— А мне чего бояться? Справедливости от бога ждать — а бог что, не мужчина? Позовут твою Митро на суд и расправу, так кто-нибудь и там на нее заглядится!

Сухагванти силой заставила Митро наклонить голову.

— Боже, прости нас обеих! И я виновата, что слова бесстыдные слушала, на мне тоже грех, и тебе покаяться нужно.

Меньше всего собиралась Митро каяться.

Она со смехом закружилась по комнате, неожиданно остановилась перед Старшей и, нахмурив брови, строго сказала ей:

— Хватит, Сухагванти. Незачем меня стращать и запугивать. Этот расчетливый неповоротливый господин не только вам с мужем родственником приходится, он и Митро не чужой человек.

Дханванти убрала на кухне и вскипятила молоко для невестки. Налила его в стакан и, аккуратно накрыв, понесла Сухагванти в комнату. Дверь была притворена, из-под нее на веранду пробивался свет, создавая ощущение покоя и уюта. Мать представила себе сына с невесткой в их комнате, и тихая радость наполнила ее сердце. Она толкнула дверь ногой и осторожно переступила порог. Невестка лежала, прикрыв простыней округлившийся живот. Дханванти передалась удовлетворенность невестки, и, глядя на ее осунувшееся лицо, она подумала:

«Дай бог, чтобы и дальше все было хорошо, а пока что жена нашего Банварилала прямо как куколка!»

— Сухагванти, — окликнула свекровь.

Невестка с трудом поднялась с кровати и упрекнула старуху:

— Что же вы все сами делаете, позвали бы меня.

Дханванти развязала узелок на конце покрывала, достала щепотку толченого сухого амла[33] и высыпала невестке на ладонь.

— Вот. Запей горячим молоком. Это полезно в твоем положении.

Сухагванти выпила молоко, поставила стакан.

Свекровь помогла ей снова лечь в постель и начала умело разминать ей руки и плечи. Сухагванти лежала, расслабив все мышцы, и молча смотрела на старуху.

— От Средней ничего не слышно, мама? — спросила она через несколько минут. — Сардарилал сегодня вечером должен был вернуться.

— Наверное, теща уговорила на денек задержаться. В конце концов, не так уж часто он бывает там.

Помолчав немного, Дханванти неуверенно спросила:

— А что ты думаешь о Митро? Вы с нею уже года два знакомы, как ты скажешь — есть правда в том, что о ней болтают?

Сухагванти села в постели, судорожно втянула в себя воздух и уставилась на свекровь:

— Мы люди маленькие… умишко куцый у нас… как мы можем судить… Средняя невестка у нас с характером, а что в ней черное, что белое — кому это дано понять? Одной ей известно, что у нее на уме, а вот в теле у нее такая жажда — сто рек не напоят.

— Чего я только не говорила Сардарилалу, как не ругала его — вспомню, сердце кровью обливается.

— Не знаю, мама, что и сказать вам, — сочувственно вздохнула Сухагванти, — мне даже неудобно с вами говорить об этом… Душа у нее горит, места она себе не находит.

Теперь смутилась Дханванти.

— С утра до ночи об одном прошу бога, доченька, чтобы дал он моему сыну терпения вынести ее выходки. Может, случится чудо, может, успокоится ее душа, станет она доброй невесткой, которая о семейной чести не забывает.

Разговор утомил молодую женщину. Старуха это заметила, поправила сползшую простыню и пошла к двери.

— Тебе ни о чем не надо беспокоиться, — на ходу говорила Дханванти, — ты в голову дурного не бери. А я к тебе Банвари позову. И о чем они там столько времени с отцом разговаривают!

— Мама! — позвала ее Сухагванти.

Свекровь обернулась, подошла к кровати:

— Тебе что-нибудь нужно, дочка?

— Нет-нет, мама, — замотала Сухагванти головой, — я только хотела сказать… Напрасно я про Митро говорила… Кто я такая, чтобы судить ее.

Дханванти заглянула в глаза невестки, которая ей так по душе была — прямо плакать хотелось от любви. Она погладила ее по голове:

— Чистое у тебя сердечко, Сухагванти, дай тебе бог счастья.

Дханванти выглянула во двор.

— Банварилал! — стала она звать сына. — Ну кто же так делает, сын? Вы что, решили сегодня все на свете с отцом обсудить? Твоему отцу безразлично, который сейчас час, а жена вот-вот заснет, тебя не дождавшись!

Гурудас засмеялся, увидев, с какой поспешностью сорвался с места его сын. Смеясь и кашляя в обвислые усы, Гурудас сказал:

— Мир переменился — узнать нельзя, только твердая рука твоей матери не ослабевает, стрелы бьют прямо в цель.

— В кого летят ее стрелы, тому и все золото ее сердца достается, — на ходу ответил сын.

— Что отец, что сын, — притворно негодовала Дханванти. — Чего только не придумают, лишь бы над старухой посмеяться.

Банварилал широким шагом пересек дворик и скрылся за дверью своей комнаты. Дханванти осталась подышать свежим воздухом. Какой у нее сын! Идет через двор, а матери кажется, будто прекрасный принц из сказки. Дверь, закрывшаяся за ним, разбудила в ней давние воспоминания.

— Как будто вчера это было… Когда я поняла, что будет у меня ребенок, расплакалась от счастья. Слезы дождиком капали.

Дханванти улыбнулась в темноте. С какой ясностью все это помнится. Прошло тридцать лет, тридцать счастливых лет, куда они подевались? Были — и нет. Куда девалась та совсем юная, неопытная девушка? Ничего-то она не знала, ничего не понимала, ни слова правильного сказать не умела, ни сесть, ни встать.

В то утро она почувствовала, что ее тошнит, что ей противно смотреть на еду, и пожаловалась молодому мужу, а тот поднял шум на весь дом!

«Ты, конечно, съела что-то, Ванти! Иди скорей к своей свекрови, она тебе лекарство даст».

Когда свекровь расспросила ее и, конечно же, догадалась, в чем дело, она со смехом прогнала Гурудаса:

«Иди, сын, иди! Не нужны ей твои лекарства! Что нужно было, ты уже сделал, теперь ступай занимайся другими делами».

Дханванти долго бы еще стояла во дворе, поглощенная воспоминаниями, если бы не услышала голос Гурудаса:

— Ты сколько еще собираешься стоять там в темноте? Поистине, здесь средняя невестка — один свет в окошке. Уехала она, сразу весь дом притих. Язык у нее, конечно, длинный, зато она никому не даст соскучиться.

Дханванти спокойно выслушала неожиданную похвалу Митро и запомнила на будущее слова мужа.

Она вошла в свою комнату и заперла дверь.

Погасив свет, она печально спросила:

— И почему это тебе дом кажется пустым без средней невестки, а о том, что из трех сыновей один семью покинул, ты и не думаешь…

Гурудасу не хотелось затевать разговор о Гульзарилале на ночь глядя. Дханванти до рассвета не уймется. Целую «Махабхарату» сложит, и прошлое припомнит, и о будущем поговорит.

— Если спать еще не хочешь, — сказал он в надежде переменить разговор, — посиди около меня, жена.

Дханванти присела на кровать мужа и, просунув руку под одеяло, начала осторожно растирать ему ноги. Ей вдруг сделалось легко и спокойно.

— А помнишь, — спросила она, — когда родился Банварилал, твоя мама на радостях целую гору ладду[34] заказала?

Перемена в настроении жены рассмешила Гурудаса.

— Ох, Дханванти, как я тебя хорошо понимаю! Все понимаю — готовишься праздновать рождение внука. Если уж так хочется — две горы ладду закажи!

Гурудас не видел счастливую улыбку жены, но догадался, что она улыбается. Какое счастье, думала Дханванти, как щедро одаривает ее жизнь. Муж — чистой, святой души человек, и все, что он говорит, непременно сбудется, не может не сбыться.

Гурудас заставил ее вздрогнуть, вдруг потрепав по плечу:

— Терпения наберись, Дханванти, терпения! А то умрешь ты у меня от радости!

Дханванти промолчала, а когда собралась снова обратиться к отцу своих детей, обнаружила, что он заснул. Она тихонько убрала руку из-под одеяла, поправила мужу подушку и уже хотела встать, но Гурудас опять открыл глаза, будто и не спал вовсе.

— Слушай меня, Дханванти, — заговорил он, продолжая прерванную мысль. — Семья, семейное счастье, дом — все это цветник призрачный. Стоит ему расцвести, жадные руки человеческие то к одному цветку тянутся, то к другому. Не забывай об этом, жена. И если хоть чуточку добра сумеешь сделать, будь этим довольна. Поняла?

Когда Митро в цветастом покрывале, наброшенном на бледно-оранжевый шальвар-камиз, оперлась на руку Сардарилала и спрыгнула с тонги[35], завсегдатаи соседнего «Нур Махала» пришли в немалое возбуждение и с любопытством воззрились на нее. К Бало, хозяйке трехэтажного дома, приехала в гости красавица дочь с мужем! Вот она — хохочет, горделиво вскидывает голову! Замерли лавки по обе стороны улицы: кто застыл с безменом в руках, кто с черпаком над кипящим котлом, кто ахнул, кто вздохнул, кто глянул с завистью, кто отвернулся с ревностью. Все взгляды устремились к дочери и зятю Бало.

Аутар окаменел с деревянным метром в руках, а придя в себя, окликнул Равель Сингха:

— Равель Сингх, друг! Привет весне, конец зиме!

— Негодяй ты, Аутар Чанд! — подмигнул тот. — Совсем замерз, что ли? Раскочегаривайся, друг, грей мышцы-кости, а то как завтра бороться выйдешь!

Сардарилал, такой громадный рядом с тоненькой Митро, ни слова не пропустил из этой перепалки. Скрипнув зубами, он опустил глаза и быстрым шагом повел Митро в дом.

Кондитер Бели лопаткой достал порцию джалеби из кипящего в плоской кастрюле масла и обрадованно завопил:

— Эй, дружки! Пойдет теперь в «Нур Махале» большая гульба! А Белираму плохо, что ли? В мою же лавку за сластями прибегут!

Лаккхи из ювелирной лавки на углу позвал базарного лоботряса Мадди:

— О Мадди! Держи нос по ветру, большие будут дела!

Митро тоже все слышала. Не подав виду, хохоча про себя, она так грациозно ступала в такт шагам мужа, будто под ее ногами была не уличная грязь, а сияющий пол роскошного зала.

У ворот дома дочь и зятя хозяйки радостно приветствовал плечистый усатый сторож. По лестнице навстречу им сбежала знаменитая Бало. Она широко раскинула руки навстречу дочери. Митро обняла мать. Мать и дочь никак не могли нацеловаться и наглядеться друг на друга. Отступив на шаг, Митро нежно взяла мать за подбородок и, смеясь, воскликнула:

— Новое ожерелье на моей королеве-мамочке! Давно ли вам достались трон и корона?

Рослая полногубая мать поцеловала Митро в лоб, как мед попробовала:

— Моя сладкая, все ради тебя отдать мало, золото мое!

Потянувшись к Сардарилалу, Бало нежно упрекнула дочь:

— Совсем меня заворожила, я же еще с милым зятем не поздоровалась.

Сардарилал склонился в низком церемонном поклоне перед тещей, а та рассыпалась в улыбках и благословениях:

— Сохрани тебе господь вечную молодость, Сардарилал!

Мать с дочерью, обнявшись и неумолчно щебеча, стали подниматься по лестнице. Они смеялись, болтали, не слушая друг друга, и можно было подумать, что впрямь весна пришла в дом Бало, наполнив его птичьим пением.

Наверху Митро раскинула руки, с наслаждением потянулась и тоном подружки детских лет спросила у матери:

— Так какая клетка будет отведена голубке твоего сердца, которое всегда просит новых жертв?!

Бало осмотрела дочь, чуть улыбнулась, увидев, как плотно натягивается ткань на ее груди, и вздохнула:

— Как я стосковалась по сладким твоим речам, Митро!

Вечером в честь зятя Бало закатила такой обед, что ветром разносило дразнящие запахи по всему кварталу. Бало, одетая в темно-зеленый шелк, набросившая нарядное белое покрывало, села рядом с зятем, которому с трудом верилось, что эта женщина — мать Митро, его теща. Он воспринимал ее, скорей, как одну из деловых женщин, а ему нередко приходилось общаться с такими. Ее сильные смуглые руки были украшены браслетами на застежках, в ушах висели длинные серьги.

Вид собственной дочери, сидевшей за обедом с мужем, вызывал странное чувство у Бало — будто змея проползала по коже. Бало умела заставить любого плясать под свою дудку, десятки, сотни мужчин вокруг пальчика обвести, а в одном ей так и не повезло — не было у нее мужа.

Пряча неприятное ощущение, она повернулась к Митро:

— Ты с каких пор научилась так чинно вести себя? Сидишь за обедом прямо как жена пандита[36]. Что случится, если ты перестанешь есть из одной тарелки с мужем?

Митро, словно прочитав потаенные мысли матери, быстро ответила:

— Мы с твоим зятем клятву дали, что у нас все в жизни общим будет, и плохое, и хорошее. Но если тебе так хочется, можешь сегодня ты с ним из одной тарелки есть.

Сардарилал даже вспотел от неловкости, слушая разговор матери с дочерью. Что за отношения у них друг с дружкой!

Он отодвинул тарелку. Митро, играя глазами, с преувеличенной нежностью обратилась к мужу:

— Мой повелитель, для вас приготовлена мягкая постель, а ваша покорная Митро, наполнив свой грешный желудок, сразу же предстанет перед вами!

Бало проводила Сардарилала взглядом, исполненным тоски, что не ускользнуло от внимания Митро. Она придвинулась к матери и, выбирая что повкусней на тарелке, клала ей в рот кусочек за кусочком.

— Бало, — мурлыкала Митро, — ну что хорошего в моей разбитой жизни? Ты живешь прекрасно, тебе всякий день приносит новые удовольствия, каждый раз другие, а я, несчастная, все время со своим увальнем.

Бало отлично расслышала лицемерные нотки в голосе дочери, она исподтишка кольнула Митро взглядом, но голос ее, когда она заговорила, звучал заботливо и нежно:

— Мою маленькую Митро снедают большие желания, как и прежде?

Выдержав паузу, Бало с ловкостью опытного игрока бросила кости перед Митро:

— Если есть нужда в садовнике для весеннего сада, стоит только пожелать — я помогу…

Митро замерла. Мысли о муже мгновенно вылетели из головы — как ветром выдуло. Глаза ее замерцали, высокая грудь напряглась под покрывалом. Отвернувшись от матери, с напускной небрежностью Митро засмеялась:

— Бало, милая, розам расцвести на губах твоих! Жалко, что ничего не выйдет — тут же конь этот, твой зять!

Бало игриво ущипнула Митро:

— Это уж ты предоставь мне. Твоя мамаша и не таких, как он, вокруг пальца обводила…

Поздно вечером Митро действительно предстала перед мужем — умело подкрашенная, изящно обернутая нежно-розовым покрывалом, до того она была хороша — Сардарилал глаз от нее не мог отвести.

Митро с медным кувшином в руках грациозно скользнула в комнату — ну просто гурия из сказки, как их изображали в старину. Изогнув тонкую талию, она поставила кувшин на низкий резной столик перед кроватью, бросила на мужа томный взгляд и с невинным видом спросила:

— Отчего это мой милый муж так смотрит на меня? Он что, не узнает свою Митро?

Сардарилал громко втянул носом воздух и насупился:

— Ты зачем расфуфырилась, будто уличная девка?

Митро залилась смехом — как колокольчик зазвенел.

— Ты не у себя дома, мой суровый муж, — притворилась она рассерженной, — вот мама услышит, что за слова ты говоришь…

— Испугался я твоей матери! — вскинулся Сардарилал. — Твоя мать самая настоящая…

Митро, почувствовав, что Сардарилал готов взбелениться, обняла его, положила голову ему на грудь, приникла, будто слушая, как бьется сердце.

— Догадываюсь! — воскликнула она. — Я все поняла, сердце выстукивает: хо-чу ви-на… крас-но-го ви-на хо-чу!

Митро проворно вскочила, налила вина из медного кувшина и пригубила.

— Мой повелитель, сегодня вы примете вино из моих рук! Сегодня вы не сможете мне отказать!

— Что на тебя нынче нашло? — Сардарилал еще пытался хмуриться, но губы его расплывались в улыбке.

Это подстегнуло Митро.

— Нельзя упускать ни минуты из жизни, как ты не понимаешь?

Митро низко склонилась над мужем, коснулась носом его носа и зашептала:

— Хочу, чтобы ты сегодня забыл, что Митро — твоя законная жена! Представь себе, будто Митро — актриса из Санграра, Лали Бай.

Раззадоренный Митро, Сардарилал понемногу входил в игру и уже поглядывал на жену блестящими глазами, испытывая совершенно новый интерес к ней.

— Иди ко мне, Лали Бай, — протянул он руки, — дай разглядеть тебя поближе!

Губы Митро изогнулись в дразнящей улыбке, покрывало соскользнуло с груди, в глазах танцевали искорки, руки обвились вокруг шеи Сардарилала.

— Моя жизнь, — шептала Митро, — в бурной реке и утонуть недолго… нужно быть хорошим пловцом.

Митро поднесла бокал к губам мужа. Он сделал глоток… Еще один… И еще…

Митро взяла из его рук пустой бокал, поставила на столик.

— Налей еще, Лали Бай!

Сардарилал пил долгими, жадными глотками. Передавая Митро пустой бокал, он уже пьяными глазами уставился на ее смеющийся рот:

— Будто и впрямь вино из ручек. Лали Бай. Но если ты Лали Бай, тогда скажи мне, лепесток розы, кто же я?

Митро зазвенела браслетами, ероша едва начавшие седеть волосы Сардарилала:

— Ты? Ты мой возлюбленный Ранджха. Если я Лали Бай, то ты — ее возлюбленный герой Ранджха!

— Тогда налей еще своему возлюбленному! Горло пересохло!

Митро все подливала и подливала мужу вина, пока не опустел медный кувшин. Тогда она опрокинула его кверху дном, чтобы Сардарилал убедился, что в нем ни капли больше нет, и стала уговаривать мужа заснуть.

— Все! Ты все выпил. Больше нет, спи, спи, мой бесценный!

Глаза Сардарилала слипались.

— Что за вино ты мне дала? — бубнил он. — Огонь налила в кувшин, ну просто жидкий огонь!

Когда Сардарилала окончательно сморило и он захрапел, завалившись на бок, Митро испустила долгий блаженный вздох, до хруста сладко потянулась, с нежностью посмотрела на любимого супруга и сказала про себя:

«Всем ты и мил, и хорош, но тебя уже сожгло жидким огнем, а мой огонь все пылает!»

Митро поднялась на ноги и бесшумно пошла к двери, но дверь открылась прежде, чем она до нее дотронулась, — на пороге появилась Бало, явно караулившая снаружи.

Бросив один только взгляд на бесчувственно распростершегося зятя, Бало легонько ущипнула Митро за щечку:

— Заснул наконец твой ягненочек?

Митро сдвинула брови и с вызовом ответила:

— Да какой же он ягненочек? Лев, моя дорогая наставница, и спит, как лев!

Скажи пожалуйста, усмехнулась про себя Бало. Сейчас ты, моя девочка, развлечешься ночку-другую, так посмотрим, какого кобеля ты начнешь звать мужем и себя чьей женой будешь считать. Но Бало никак не обнаружила насмешливых своих мыслей, а обняв Митро за плечи, повела ее с собой.

— Лев так лев. Спит твой лев в своем логове, а ты пока что можешь познакомиться с самым настоящим тигром.

Митро хихикнула и, заглядывая Бало в глаза, спросила задушевным голоском:

— Бало, но ты, наверное, уже хорошо изучила все повадки этого тигра?

Бало ответила, отводя взгляд:

— Насколько твоя мать разбирается в этом деле, тигр настоящий, без подделки.

Мать с дочерью пересекли двор и подошли к крыльцу домика для гостей. Митро от возбуждения ног под собой не чуяла, ей казалось, что их с Бало несет, как листья весенний ветер.

Прижимая руку к бешено бьющемуся сердцу, Митро взглянула сначала на крыльцо, потом оглянулась на окно комнаты, в которой храпел Сардарилал.

— Бало, — прошептала она, — ой, не поздоровится твоей Митро, если он вдруг проснется…

«Не так уж он юн, моя дорогая», — хотела сказать Бало, но, спохватившись вовремя, подбодрила дочку:

— До утра как убитый проспит, куколка моя. А хочешь, я посижу рядом с ним, постерегу…

— Нет уж, мамочка! — Митро довольно громко фыркнула. — Ну нет! Это уж слишком — чтобы я тебе своими руками собственного мужа отдала!

— Замолчи ты, лиса! Что за шуточки с матерью!

Митро немного успокоилась и попросила:

— Но ты разбудишь меня до того, как он проснется? А?

Бало обняла дочь.

— Не беспокойся ты ни о чем! Иди и радуйся жизни. Вовсю радуйся!

Митро сделала матери гримаску и взбежала по ступенькам.

Бало следила за ней снизу. Ледяная тоска подступала к ее сердцу, стискивая, сжимая, сплющивая его.

«О Бало, тот, кто сейчас там, наверху, раньше бегал за тобой, выпрашивал свидания, как милости, а сейчас ему достанется вся эта юность, красота… Что же осталось от твоей жизни, Бало, бедная Бало?»

Боль неудержимо нарастала, выжимая слезы из темных провалов глаз.

— Митро! — не выдержала Бало. — Митро!

Рука Митро, протянутая к занавеске на приоткрытой двери гостевой комнаты, рывком отдернулась и повисла.

Ноги, готовые перешагнуть порог, остановились. Волна дрожи окатила тело.

Что еще случилось? Зачем вдруг матери понадобилось останавливать ее именно в этот миг?

— Вернись, Митро! Спускайся вниз!

Бало почти рыдала.

Митро шагнула прочь от приоткрытой двери.

Поставила ногу на первую ступеньку.

О ты, создатель Митро! Зачем до краев наполнил ты жизненными соками этот сосуд из праха?

Она спустилась во двор. В темноте, поглотившей весь дом, только белое покрывало Бало и можно было различить. Митро приблизилась почти вплотную, спросила тусклым голосом:

— Что не так, Бало? Зачем ты меня вернула от самого порога?

Мать Митро рыдала, скорчившись под белым покрывалом, завесившим ее лицо.

— Скажи мне что-нибудь, Бало.

Рыдания из-под покрывала становились все жутче, и молодая женщина в страхе склонилась над старшей, пытаясь открыть ее лицо, пытаясь понять:

— Скажи хоть что-нибудь! Ты же сама только что смеялась и дурачилась, когда посылала свою Митро наверх, а теперь…

Бало не могла выговорить ни слова, слезы душили ее. Митро обняла мать за плечи.

— Если тот человек наверху так тебе дорог, так тебе нужен, зачем же ты меня к нему в постель отправила?

Бало отрицательно замотала головой, бессильно стараясь хоть слово выговорить… Она вдруг стиснула Митро в объятиях и, захлебываясь, всхлипывая, выдавила из себя:

— Митро… девочка моя… кончена жизнь твоей матери. Кому она теперь нужна, кому любить ее, кому она нужна даже как друг. Ох, Митро.

— Мама.

Ошеломленная Митро не знала, что сказать.

Поглаживая плечи матери, стараясь не видеть слез, которые так и катились из огромных темных глаз Бало, Митро растерянно пробормотала:

— Но ты стольким нравилась… в тебя же сотнями влюблялись… Бало!

Плач стал еще жалобней.

— Нет, девочка, нет! — Бало цеплялась за руки дочери. — Все прошло, и теперь никому не нужно это усталое, остылое тело. Я теперь и покойнику не нужна!

Сердце Митро на части рвалось от жалости.

— Мама, мама, не надо! Не убивайся ты так!

Митро долго успокаивала мать. Немного придя в себя, Бало тихонько сказала:

— Не могу я жить в этом доме. Он давит меня. Я здесь погибну одна.

И Митро испугалась.

Она не понимала, что именно привело ее в ужас, но чувствовала ужас — ужас, от которого едва не останавливалось ее сердце.

Митро быстро осмотрелась по сторонам, увидела колеблющиеся занавески на пустых темных окнах, на приоткрытых дверях, и будто молния полыхнула перед глазами. Дом выглядел заброшенным, как площадка, где сжигают трупы, но чудилось, будто он кишит жуткими призраками, среди которых ее истерзанная мать корчится, как голодная и алчная ведьма.

Бало потянулась к дочери:

— Доченька, не уезжай, не оставляй меня больше одну… Я уговорю Сардарилала…

Митро увидела совсем близко темное лицо матери; ее глаза, полуприкрытые голубоватыми веками, почему-то напомнили ей глаза коршунов, она с криком рванулась в сторону.

— Что? Что? — не поняла мать.

Шипящие слова и сильные руки, тянувшиеся к ней, привели Митро в исступление. Она замерла на миг, потом, собрав все силы, закричала прямо в лицо матери:

— Ведьма! Колдовству обученная ведьма! Котел опустел, так ты теперь хочешь в нем нас с мужем изжарить?! Не дамся! Не выйдет!

Митро оттолкнула мать, стрелой пролетела через двор, ворвалась в комнату, где спал Сардарилал, и заперла изнутри дверь.

Солнце уже стояло высоко в небе, когда Сардарилал не без труда открыл глаза. Митро, лежавшая рядом, осыпала его поцелуями.

— Куда убежал от меня прошлой ночью мой повелитель? Где же это он бродил, хотелось бы мне знать?

Сардари посмотрел на жену глазами, промытыми сном, потрогал голову и ответил:

— Никуда не убегал, нигде не бродил. На воздушного коня вскочил, и он бог знает куда поскакал со мной.

Митро уткнулась лицом ему в грудь:

— Хитрец ты, хитрец… Такая же история приключилась вчера и с твоей Митро.

Митро выгнулась, потянулась, похрустев пальцами, и встала. Она прилежно размяла мужу руки и ноги, приложила его ладони к своим губам и, прошептав заклинание на счастье, громко сказала:

— Чтобы ни единым взглядом не принесла чертова Митро беду своему господину…

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ

Шрикришна АЛАНАХАЛЛИ (1945). Поэт и прозаик, пишет на языке каннада. Первый сборник его стихов «Песни земли», опубликованный в 1966 г., был удостоен премии Литературной Академии штата Карнатака. В 70-х годах вышли в свет повесть «В лесу» и роман «Сказитель Гендетимме», оба произведения были экранизированы. Перу писателя принадлежат три сборника стихов и два сборника новелл.

Вьянкатеш Дигамбар МАДГУЛЬКАР (1927). Прозаик и драматург, пишет на языке маратхи. Был активным участником национально-освободительного движения, после достижения Индией независимости много работал на радио и в кинематографе. Первый роман — «Люди из Мандеши» — опубликован в 1949 г. В 1955 г. — роман о неприкасаемых «Пастушья жизнь», а в 1964 г. вышел в свет роман «Ураган». Мадгулькар также является автором многих пьес на исторические темы. Он лауреат литературной премии штата Махараштра, которая присуждалась ему семь раз.

Гопинатх МОХАНТИ (1914). Один из крупнейших прозаиков Индии, пишет на языке ория. Признанный мастер «деревенской прозы», он опубликовал двадцать восемь романов, среди которых наибольшей известностью пользуются «Дети бессмертия», отмеченный Национальной премией Индии в 1953 г., и «Опьяненная земля», удостоенный в 1974 г. престижной литературной премии «Гьянпитх».

Кришна СОБТИ. Прозаик, пишет на языке хинди. Ее перу принадлежат популярные романы «Три горы, из любимых возлюбленные» (1968), «Подсолнухи во тьме» (1974) и дилогия о борьбе за независимость «Хвала жизни», удостоенная Национальной премии Индии в 1981 г.

Примечания

1

Традиционный символический узор, который рисуют на полу, чаще всего перед праздником, цветной рисовой пастой или пудрой.

2

Тетя.

3

Особого рода обувь, указывающая на высокое общественное положение человека, который ее носит. Название «джирки» является звукоподражанием шарканью этих туфель при ходьбе.

4

Красный порошок или красная паста, которыми женщины рисуют знак на лбу; используется также в ритуальных целях.

5

Букв.: мать. В более широком смысле употребляется как вежливое обращение.

6

Площадь в центре деревни, где собираются жители для решения споров; место сходок.

7

Айей почтительно называют мужчин высшей касты, в основном брахманов.

8

Бабушка.

9

Равана — царь Ланки, злой демон, враг богов и людей; один из главных действующих лиц эпической поэмы «Рамаяна».

10

Мать; форма вежливого обращения к женщине.

11

Официальное должностное лицо в деревне.

12

Орган деревенского самоуправления.

13

Праздник воды, во время которого участники игры, являющейся главным событием празднества, разделясь на две партии, поливают друг друга струями воды, с большой силой выбрасываемой из особого рода насосов. Водометы эти, именуемые «ханде», изготовляются специально для праздника Окали.

14

Праздник в честь богини Мари, во время которого совершаются кровавые жертвоприношения.

15

Известный индийский художник.

16

Реакционные политические деятели.

17

«Союз служителей нации» — религиозно-шовинистическая организация индусов.

18

Длинный кусок ткани, который обертывают вокруг бедер.

19

Старший брат, обращение к человеку, старшему по возрасту или положению.

20

Господин.

21

Саркар-вада — административное здание, в котором помещались органы исполнительной власти в районе, налоговое управление, полиция и т. д.

22

Кустарник с большими красными цветами.

23

Чиновник по сбору налогов.

24

Сладкое блюдо из молока, муки, сахара.

25

Здесь: налобное украшение.

26

Лепешка.

27

Месяц, начинающийся на другой день после апрельского полнолуния и длящийся 31 день.

28

Ритуал, освящающий первое состригание волос ребенка.

29

Рубашка до колен.

30

Легкая деревянная кровать с веревочной сеткой.

31

Один из персонажей «Рамаяны», жена царя Дашаратхи, которая способствовала изгнанию Рамы, желая, чтобы наследником престола стал ее сын Бхарата.

32

Женское начало, активная форма космической энергии, которая часто персонифицируется в образе супруги бога Шивы.

33

Тропический плод.

34

Сладкое блюдо.

35

Двухколесный экипаж.

36

Ученый, знаток священных книг индусов.

Content

С четырех сторон

От составителя

Шрикришна Аланахалли В ЛЕСУ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Вьянкатеш Мадгулькар ОГНЕННЫЕ ВИХРИ

ПУНА

В ДОРОГЕ

НАНДАВАДИ

ЧОПДИ

ЧЕРЕЗ ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ

Гопинатх Моханти МАТЬ ПЕМИ

Кришна Собти ЧЕРТОВА МИТРО

СПРАВКИ ОБ АВТОРАХ

Примечания