Слуга Государев 2. Наставник

Глава 1

Москва. Кремль.

13 мая 1682 года

Уже ставшая привычной комната для совещаний в царских хоромах непривычно много излучала недоверия и злости. Бояре смотрели друг на друга, казалось, с ненавистью, а ведь ещё недавно искренне считали один другого соратниками.

И так бояре были заняты игрой «у кого самый грозный взгляд», что им было уже, кажется, всё равно, что во главе этого стола сидел именно я.

Ромодановский метал молнии своими грозными очами в Матвеева. А боярин Артамон Сергеевич Матвеев умудрялся отвечать не менее испепеляющим взглядом. Причём, один глаз его был направлен на Ромодановского, а второй — на Языкова. Нет, не окосел вдруг боярин. Его оппоненты сидели рядом и показывали, что заодно.

Я довольно долго за ними наблюдал и кое-что кумекал. Похоже, что самостоятельно бояре между собой ни о чём не договорятся. Потому пора мне своё слово сказать.

— Кому верите вы, бояре? Не закралась ли мысль, что тот, кто рассказал вам об участии боярина Матвеева в покушении на Петра Алексеевича, хотел нас всех перессорить? — сказал я, привлекая к себе внимание.

Теперь уже мне пришлось отражать атаки взглядами со стороны сразу всех троих бояр. Когда я поднимался по лестнице, около меня собирались и те бойцы, которые заняли сторону Матвеева, и те, что поверили в участие Артамона Сергеевича в покушении на Петра. А главное, что в эти байки поверили Ромодановский и Языков.

Мне не терпится познакомиться с тем или же с той, кто смог провернуть эту изощрённую интригу.

— Конюшенный видел, яко Матвеев говаривал с теми, кто стрелял в Петра, — пробасил Григорий Григорьевич Ромодановский.

Я посмотрел на Матвеева, будто бы предлагая ему самому ответить на слова Ромодановского. Я-то уже понимал, что именно произошло.

Дело в том, что Матвеев, судя по всему, действительно решил инсценировать покушение на Петра Алексеевича, для чего и подговорил двоих исполнителей.

Уж что именно боярин этим смертникам пообещал, не знаю. Может быть, они были давними его должниками, или же их семьям были переданы большие средства. Так или иначе, но актёров для своего спектакля Матвеев нашёл. И должны были они влететь в комнату, куда Матвеев пригласил Петра Алексеевича, да и напугать царя.

А уж тогда Матвеев выступил бы в роли царского спасителя.

— Да, так я желал, и Петр Алексеевич был бы токмо с нами, в благодарности. И не слушал бы дядьёв своих Нарышкиных, — Матвеев частично признавался. — Разве же не видите вы, бояре, что Нарышкины сподвигают Петра бежать? А он нам потребен в Кремле.

Ага, это версия для ушей Ромодановского и Языкова. Мол, Матвеев не хотел самолично подчинить себе Петра Алексеевича, чтобы регентство было признано за ним.

Пусть так, против Матвеева идти я не собираюсь. Уж точно не сейчас, когда в Кремле нам необходимо единство. Именно поэтому, когда на меня были наведены стволы пистолетов и пищалей, я и призывал к разговору бояр. А ещё и громко кричал, что Матвеев, дескать, не виноват.

— Сие я разумею, — пересекаясь взглядами с Языковым, сказал Григорий Григорьевич Ромодановский. — А только вот вопрос. Отчего же выстрел был? Тогда как заряжен токмо один пистоль. Отчего беленой пьяны были те тати? И ты, Артамон Сергеевич, пошто прирезал одного из них.

— Не желал я, как бы вы узнали, что я задумал, — нехотя вновь признался Матвеев.

Было видно, как тяжело даются такие слова Артамону Сергеевичу — длинная борода его нервно дёргалась, выдавая, как дрожит подбородок. Но думаю, что этот разговор не единственный, который ему следовало бы выдержать. Я тоже хочу поиметь с ситуации собственную выгоду.

— Кто же дал заряженный пистоль тем скоморохам? — неожиданно жёстко спросил Языков.

— Думаю, бояре, что всё спрашивать надобно у того, кто вам и нашептал о злодеяниях Артамона Сергеевича, — сказал я. — Где конюшенный тот?

Бояре понурили головы. Не знаю, о чём больше они сожалели. То ли о том, что поддались на провокацию и чуть было не перестреляли друг друга. — а то ли о том, что отпустили того самого конюшего, который и оболгал Матвеева.

Впрочем, не всё в его словах лжа была.

— То, что конюший сбежал, и есть одно из доказательств, что боярин Матвеев говорит правду, — подвёл я итог разговора.

Больше-то я молчал, лишь только иногда вставлял реплики, чтобы направить бояр на примирение — выступил, получается, модератором встречи, ну или медиатором, примиряющим стороны. И вот так, слово за слово, вскрывались разные подробности.

Например, стало известно об осведомлённости наших врагов о том, что происходит внутри Кремля. Пытался внутрь пройти небольшой отряд под видом того, что якобы пришёл на помощь истинному царю Петру Алексеевичу. Зачем? Видимо убить кого-то конкретного. Не Петра ли? Или Матвеева?

Вот только в одном из бойцов этого отряда был узнан человек Ивана Хованского. Тогда весь отряд взяли под стражу. А тут и выяснилось, что враги знают, что произошло покушение на Петра Алексеевича.

— Зело много кругом нас лазутчиков. И негоже нам меж собою лаяться, — сказал Ромодановский, встал со стула. — Ты прости меня, Артамон Сергеевич, но сам разуметь повинен, яко всё смотрелось моими глазами.

Ну вот и начались повинные и трогательные сцены воссоединения друзей.

Нет, не стоит быть наивным и думать, что они друг другу поверили и стали доверять. Ситуативно они союзники, чтобы выжить. А дальше наверняка начнут интриговать между собой.

— А что с тобой делать, полковник? — спрашивал меня Матвеев, едва вновь стал примерять на себя роль лидера.

Я молчал. Есть то, что я хотел бы просить.

— Ну жа! — усмехнулся Матвеев. — Проси, что пожелаешь. А буде то можливо сделать, уже мы поглядим.

— Допустите до обучения Петра Алексеевича! А ещё есть у меня мысль, как и некоторым боярам помочь али купцам. И к тому же иметь выгоды для стрельцов, — отвечал я.

Трое бояр смеялись громко, сбрасывая напряжение сложного разговора.

— А больше тебе, отрок, ничего не потребно? Боярином стать? — громоподобно хохотал Ромодановский.

— Какую науку ты, безусый, дать Петру сможешь? — отсмеявшись, уже более деловитым тоном спрашивал Матвеев.

Что ж, я действительно поразил их, жахнул сразу — можно понять, откуда и неверие. Но ведь и много ценного я уже принёс, да и склоку сдержал — а они слушали меня, будто не за столом переговоров, а за партами сидели.

Ну да ладно. Поиграем! Подбоченившись, я произнёс:

— А вы испытайте меня, бояре. Пущай Симеон Полоцкий поговорит со мной. Знаю я и науки, и языки иноземные. Знаю столько, сколько и учёные мужи в Европах не знают!

— Что баешь? Кто с тобой поговорит, полковник? Мертвец и еретик Полоцкий? — настороженно спросил Григорий Григорьевич Ромодановский.

Другие на меня также нацелили свои взоры. Вот так оплошность! Я же был практически уверен, что Симеон Полоцкий жив [умер в 1680 году]. Ведь знаю точно, что именно этот человек тестировал Никиту Зотова на профпригодность — быть ли ему учителем Петра Алексеевича. Разве же это всё не произошло уже после стрелецкого бунта?

— А! Туда ему и дорога! — сказал я, стараясь не показывать своего смущения. — Пусть меня спытает кто иной.

Но бояре всё хмурились, и я решил ещё один аргумент привести.

— Пётр Алексеевич будет думать теми мыслями, кои вложите в его голову. Что скажете… токмо вы… А я передам. Чем увлечь царя найду, не сумневайтесь, — попеременно я посмотрел на троих бояр. — О том и думать будет на законном троне Пётр Алексеевич, чему научим.

— То дело… — первым высказался Ромодановский.

— После я сам тебя испытаю, и Никитка Зотов поспрашивает [Никита Зотов — учитель Петра Великого]. Коли будет та наука полезной для Петра Алексеевича, так и поглядим, — высказался Матвеев.

— Добро. Мы готовы вместе со стремянными спасать усадьбы от разграбления. За что и плату свою возьмём, — не желая больше развивать тему с наставничеством, выставил я ещё одно условие.

Вернее, поставил сие собрание перед фактом. С другой же стороны, звучит всё очень благовидно. Прямо стремление пионеров бабушку через дорогу провести. Однако эти пионеры собираются брать немалую плату за обеспечение безопасности пожилой женщины.

— Пятнадцать долей от всего того, что удастся схоронить и вывезти из любой усадьбы. Такова плата! — озвучил я расценки.

И вновь встретил грозные взгляды, полные возмущения.

— Коли так… — первым задумчиво произнёс Языков. — Мою усадьбу первой повинно вывезти в Кремль. Сегодня верно грабить её будут.

Я насилу не засмеялся, когда Ромодановский стал спорить не со мной о цене, а со своим сотоварищем о том, чью именно усадьбу нужно в первую очередь вывезти.

Это на первый взгляд плата высока. Однако ведь все понимают, что сегодня бунт не заканчивается. И с самого утра начнутся погромы. И, конечно же, первыми пострадают усадьбы тех людей, которых ассоциируют с главными противниками бунтовщиков.

— На этом был твой сговор, полковник, с Никиткой Глебовым, полковником стремянных? — догадался Матвеев.

— И не токмо, — отвечал я.

Я задумался и решился все же оставить бумагу боярам.

— Тут мои предложения, как ослабить наших ворогов. Думайте, бояре. Токмо одним оружием усмирить сложно.

В бумаге было главным — это предложение объявить Ивана Алексеевича вторым царем. Тем, кто принимать решений не будет, только числиться. Но такой ход, я уверен, сильно остудит головы бунтавщиков. А еще он выбивал почву из-под ног наших врагов.

Сговорившись с боярами, я отправился в расположение своих стрельцов. Нужно было понять, что произошло за ночь, кто ещё прибыл в Кремль. Я видел, когда подходил к Красному кольцу, что разноцветье стрелецких кафтанов ещё более разнообразилось. Я заметил стрельцов и в коричневых кафтанах, и в зелёных, и болотного цвета. И со всем этим нужно разбираться мне, а то иначе найдутся те, что быстренько заменят меня и станут претендовать на главенство.

Нет, не для этого я рискую, не для этого отягощаю свою душу новыми грехами.

* * *

Когда два полковника пошли заниматься своими делами, подготавливая вылазки в усадьбы Ромодановского и Языкова, трое бояр вновь схлестнулись недоверчивыми взглядами.

— Буде ещё раз… Ворогом тебе стану, Артамон Сергеевич, — сказал Языков.

— Ты, Артамон Сергеевич, больше так не поступай! Есть у нас уговор, что трое рядом с Петром встанем, — сказал Ромодановский, глядя в глаза Матвееву. — Так тому и быть. Иначе… Один из нас не сдюжит.

— Былого не вернёшь, а верить нам друг другу потребно! — отвечал боярин Матвеев.

А после усмехнулся.

— Как бы, бояре, не вышло, что не втроём нам быть подле Петра, а четверым, — заметил Матвеев.

— Шустёр выборный полковник. Эко зыркал на тебя, Артамон Сергеевич. Не глупее нашего будет, понял, что это ты Петра приваживать удумал. Ещё гляди, чрез тебя возвеличиваться станет, — заметил Языков.

— Да куда же ему больше? — удивился Матвеев. — В полковниках ужо.

— Нужен он нам нынче. Вон и стремянных под нашу руку привёл. Дорого нынче стремянные обходятся. Шесть тысяч ефимок вынь да положь стрельцам конным, — сетовал Ромодановский.

— А ещё с кожной усадьбы возьмут… Так стрельцы богаче нашего с вами станут! — усмехнулся Языков.

Двое других бояр промолчали. Богаче их? Это вряд ли. Особенно если равняться с Матвеевым. Тот имел не меньше миллиона ефимок серебром. Даром, что ли, столько лет был вторым человеком в Русском государстве? Матвееву через Наталью Кирилловну Нарышкину удалось немало серебра и золота добыть от влюблённого в воспитанницу Матвеева царя Алексея Михайловича.

Ну, конечно же, о том, что перед самой опалой Артамон Сергеевич смог вывезти в надежное место, под Коломну, почти всё своё состояние, он говорить не стал. Богатейшая усадьба Артамона Сергеевича в Москве уже давно пустует. И были те людишки, что хотели поживиться в усадьбе опального друга царя. Да не нашли там ничего. Даже ковры и утварь перед отбытием в ссылку Матвеев успел продать.

— Так что, бояре, как сила станет нашей и начнём головы сечь бунтовщикам, так заодно и полковнику нашему? С чего он уже в наставники к царю наметился? — спрашивал Артамон Сергеевич Матвеев.

Его подельники ничего не ответили. Матвеев подумал, что это они так проявляют свою слабость. Ну или опасаются, что становящийся популярным смелый и деятельный молодой полковник, в случае того, что почует угрозу, ещё и свой бунт учинит. И вот этот бунт может быть куда как опаснее, чем-то, что нынче творит Хованский.

Вот только и Григорий Григорьевич Ромодановский, и Иван Максимович Языков уже видели в молодом полковнике такую возможную силу, что можно было бы использовать в своих играх у русского престола. Никто не верил, что триумвират долго продержится. Ещё и Нарышкины будут под ногами путаться.

И тогда можно опираться на популярных командиров, чтобы придавать себе больше силы. Всегда слово того, у кого есть под рукой полк-другой военных, звучит особо громко.

— За Софьей отправлять потребно. Коли не возвернётся с Новодевичьего монастыря, дак тем самым и признается, что это она стоит за бунтом, — не желая больше обсуждать молодого полковника Стрельчина, сказал Ромодановский.

— Скажется хворой али отпишется, что опасно в Кремль нынче ехать. Выжидать будет приступа, — покачал головой Матвеев.

Но он уже видел, что несколько растерял свой авторитет. Если ещё утром мог бы сказать слово, и все сразу же бы согласились, то сейчас что Ромодановский, что Языков, почувствовали оплошность Матвеева и уже свою линию хотят двигать.

— Все едино, отправим письмо! — принял решение Ромодановский.

Матвеев решил в малом не перечить. Важнее был иной вопрос.

— А Стрельчин прав. Повинна не только кровь литься, невеликую уступку нужда есть сделать, — попустив до этого в малом, Матвеев решил отыграться в большом.

Бояре задумались. Казалось бы, идея провозгласить Ивана Алексеевича вторым, младшим царём всем хороша. Уж точно второй царь, если он младший, решения принимать не будет. Да и какие решения может принять скорбный умом Иван?

Но у этой монеты была и другая сторона. Милославские, если Иван будет провозглашен вторым царём, станут крутиться вокруг него. А там и многомудрая Софья.

— Ответить за те бесчинства, что нынче на Москве творятся, повинны Милославские! — жёстко припечатал Ромодановский.

— Повинны… — согласился с ним Языков.

— Объявим опосля, что Иван — блаженный. Да и дело с концом. Патриарха призовём и иных церковников, дабы признали это. Надо, так и Земский собор соберём, — сказал Матвеев, грозно глядя в глаза Ромодановскому.

— Коли Ваську Голицына, Щегловитова, Толстых да Ивана Милославского подвинуть, то и силы более не будет у Милославских. А там стрельцов подале отослать… — сказал Языков.

Ивану Максимовичу ничего не оставалось сделать, как проявлять сдержанность и стараться примирить двух грозных мужей державных. Иначе, как справедливо думал Языков, внутри Кремля начнётся бойня.

И как в таких условиях не дозволять молодому полковнику Егору Ивановичу Стрельчину своё слово держать? Ведь у него та сила, которая и будет решать исход внутреннего противостояния в Кремле.

А ещё у него та сила, которая будет оборонять Кремль. Все были уверены, что, если не сегодня, то завтра бунтовщики обязательно попробуют взять Кремль штурмом.

* * *

То, что я присутствовал на совещании триумвирата бояр, сыграло мне на руку. Не без удивления, почему именно я разговариваю с самыми знатными русскими боярами, но Глебов теперь показывал готовность слушать меня, а не действовать самостоятельно.

Всего лишь прошёл разговор, где бояре пообещали выдать немалую сумму стременным стрельцам. Никита Данилович Глебов выказал свою благодарность. И вот в нём как раз-таки сыграла злую шутку сословная покорность. В присутствии бояр Глебов явно опешил. Тем более, что именно нынешняя власть меньше чем три недели назад и поставила Глебова во главе стремянного приказа. Потому и робел он перед нею.

Я гордо вышел на Красное крыльцо, почесал… место, где ещё недавно была приклеена борода, отправился к дьякам. Все писари, которые только были в Кремле, были собраны вместе и сейчас скребли гусиными перьями, размножая подмётные письма. Так себе копировальная машина. За время моего отсутствия шесть дьяков написали едва ли больше ста листовок. Притом, что текста в них было от силы на треть листа.

В Кремле была вообще-то и своя типография. Я уже было посчитал, что сейчас всю Москву забросаем листовками. Однако, как оказалось, работать на печатных станках некому. А если бы и нашлись умельцы, так букв не хватало, надо было новые литеры отливать.

А я тут думаю о первой полноценной русской газете! Но ничего, будет и она. Дайте срок!

— Бах! Бах! Бах! — раздались ружейные выстрелы у Спасских ворот.

— Ба-бах! — ударила пушка с противоположного берега Москва-реки.

— Бум! — прилетело ядро в восточную часть кремлёвской стены.

— Тревога! — закричал я и побежал в сторону Спасских ворот.

Волнения не было. Вернее, оно сразу же исчезло, едва стало понятно, что противник делает свой ход. И пусть бунтовщики целую ночь бражничали или грабили. Но ведь достаточно иметь под рукой несколько сотен организованных бойцов, чтобы притащить пушки и начать обстреливать стены Кремля.

И это даже не преддверие штурма. Пока, я уверен, нас только пробуют пугать. Хованскому, или кто там на самом деле руководит бунтовщиками, необходимо показать свою силу. Стремянной полк переходит на сторону Кремля. Это бунтовщики знать уже обязаны.

Сразу после того побоища у Боровицких ворот Глебов отправил вести остальному своему полку, и его приход ожидали с минуты на минуту.

— Готовим вылазку! — успешно прибыв к Спасским воротам, приказывал я.

Ко мне навстречу вышел тот англичанин, с которым я поговорил ночью. Условно я так его и называл «Чебурашкой». Ночью не удалось рассмотреть, да и сейчас под париком ни черта не поймёшь. Но если он Чебурашка, то я был обязан рассмотреть уши англичанина. Поднырнул, прищурился — так и есть, изрядно оттопыренные.

— Или вы не мешаете командовать и подчиняетесь, или можете заниматься своими делами, но только не в том месте, где происходят боевые действия, — на английском языке я отчитал Чебурашку.

Тот скривился, будто зеленый лайм прожевал. Но мне было плевать на эмоции англичанина. Нужно было действовать.

— Что ты, полковник, собираешься делать? — гарцуя на коне, спрашивал меня Глебов.

— Собираюсь сделать вылазку, чтобы отвлечь бунтовщиков, и чтобы остальные твои стрельцы смогли через другие ворота спокойно зайти в Кремль! — посвятил я свои планы полковника Глебова, но тут же несколько его и одёрнул: — Готовь людей и телеги на вылазку к усадьбе Ромодановского.

Лицо Никиты Даниловича Глебова озарилось улыбкой. Ещё бы! Мы пойдём спасать имущество одной из богатейших усадеб Москвы. А это значило, что процентов пятнадцать от всего имущества достанутся нам. Люди ведь считают, что все, у кого власть, обладают баснословными богатствами. И нельзя сказать, что эти люди часто ошибаются.

Уверен, что сейчас в голове у полковника на пределе фантазии и умственных способностей работает счётчик. Сколько ж это можно заработать? А сколько денег получат стрельцы, если имущество Ромодановского оценить хоть бы в двести тысяч ефимок?

Наверняка, Глебов считает, что богатства в усадьбе будет никак не меньше. Я же скептически подходил к таким оценкам. Но стоит ли бить по оптимизму полковника?

— Стрельцы на стенах! Пали! — отдал я приказ, когда выстроил три сотни стрельцов у ворот.

— Бах! Бах! Бах! — прогремели выстрелы.

Я приоткрыл калитку, посмотрел на бунтовщиков, которые подошли под стену и начали стрелять. Человек семьсот, не больше. А стреляют так и вовсе с полсотни.

— Открывай ворота! Выходим! — приказал я.

И, как и положено в этом времени, встал впереди своих воинов.

Обнажил шпагу… Да, я сменил своё белое оружие на шпагу. Повоюем. Еще впереди много войн, нужно привыкать.

Глава 2

Москва

13 мая 1682 года

— Поверх голов, пали! — скомандовал я, как только мы спокойно вышли за ворота и нам дали построиться.

Уж не знаю, почему бунтовщики не попробовали навалиться всем скопом, как только ворота открылись. Я бы приказал это сделать. Правда я не допустил бы такого разгильдяйства в своем полку.

Возможно бесовы дети, воры, испужались, что со стен на них смотрели стволы пищалей? Не знают, курвы, что там же были подготовлены две небольшие пушки, которые удалось затащить наверх. Но вот их как раз-таки бунтовщики видеть не должны были. До поры…

Но ведь другого шанса у той пёстрой толпы, что стояла у стен Кремля, может и не случиться. Да какая там толпа, это сброд! Каждый из них по отдельности может быть каким угодно, может и неплохим бойцом, и смелым, умелым.

Но если мы говорим об организации, об армии, то, несомненно, срабатывает поговорка: один в поле не воин. А пока у бунтовщиков отсутствует организованность, то там практически каждый сам за себя. К слову сказать, чуйка сработала, что-то изменилось все же у стрельцов. Не страшаться уж так, как того мне хотелось.

Будто бы первоклассники спорят, а у одного первоклашки за спиной курит брат. И если что, так точно помощь будет. Но кто этот брат курящий у бунтовщиков?

— Вторая линия! — приказал я, когда прозвучал первый предупредительный залп.

Стрельцы достаточно скоро сменили друг друга. Первая линия стала спешно перезаряжать ружья. Я не спешил стрелять. Не для этого мы выходили из Спасских ворот.

Было видно, что бунтовщиков становится всё больше. Отряды, которые дежурили у других ворот Кремля, подтягивались на Красную площадь.

Я назначил сразу трех стрельцов ответственными за наблюдениями за Броневицкими воротами. Мне внизу не видно., но знать, когда стременные будут входить в Кремль важно.

— Идут! Стремянные идут! — прокричали со стены.

Значит, всё правильно было сделано и своевременно. Теперь, пока бунтовщики поймут, что к чему, когда найдутся умники, которые скажут, что мой отряд сейчас действует только для отвлечения, конные стрельцы уже войдут в Кремль. Да и они отнюдь не беззубые. Если бы ещё не были отягощены телегами и пушками, так и вовсе отвлекать не надо было бы.

Глебов то ли докладывал, то ли хвастал, что в имуществе полка имеется. Даже завидно стало. Единственный стрелецкий приказ, у которого есть своя артиллерия. Мы, красные кафтаны, вроде бы так же щи не лаптем хлебавших, ни одной пушки. Так что стременные могут ой как сильно огрызнуться!

А вот мне нужно было быть аккуратным..Напротив нас, метрах в ста, уже выстроилась линия из бунтовщиков. Их было раза в два больше, чем нас. Но с этого расстояния никто стрелять не будет. Однако, чтобы не пролилась вновь кровь, я приказал:

— На стене — пушки готовь!

Обернулся, посмотрел на стену. Демонстративно орудия были выдвинуты к самому краю. Теперь уж бунтовщики их обязательно должны увидеть. Увидят, и не посмеют думать о глупостях.

Стрелецкая масса и вправду заволновалась, загудела. Артиллерия — это совсем другой уровень противостояния. И пусть у нас пока всего две пушки, но и они способны нанести такой урон, что мало не покажется. А ведь уже снова готовы и стрелки.

— Стояние на Угре, — сказал я [стояние на Угре 1480 года, когда ордынский хан Ахмат и русский царь Иван Великий так и не вступили в решающее противостояние, простояв, татары ушли].

Действительно, складывалось впечатление, что вот так мы можем простоять и несколько дней. И мы не можем наступать, и бунтовщики не горят желанием этого делать.

— Стремянные уж заходят! — сообщили с кремлёвской стены.

Им там было видно, как через Боровицкие ворота шли чередою конные стрельцы.

— Пушки! У бунтовщиков пушки! — тут же, глянув вниз, прокричали со стены.

А вот это уже неприятно. Воры подтаскивали артиллерию. Сразу четыре пушки. Да они сметут и меня и мой отряд. Картечью можно ударить на сколько? На метров триста, точно. И то, это вроде бы как ближняя картечь. А дальней и того… С пятиста метров.

— Бах-бах-бах! — вдали, там, где должна заходить колонна стремянных, прозвучали выстрелы.

Ну, да никто и не рассчитывал, что их прибытие совсем уж гладко пройдёт.

— Пушки поверх голов, пали! — выкрикнул я и сразу же отдал следующий приказ: — Стрельцы, возвращаемся в Кремль. Вторая линия на прикрытии!

— Ба-бах! — выстрелили пушки.

И даже можно сказать, что не образно, а что ни на есть по воробьям. У Кремля было очень много воробьёв. Сейчас, наверное, меньше — перепугались птички, не привыкли к шуму.

— Ба-ба-бах! — всё-таки бунтовщики выстрелили нам вслед из ружей.

Послышались выкрики. Какие-то шальные пули добрались до прикрывавшей наш отход второй линии.

— Бах-бах-бах-бах! — ответили со стен Кремля, а также уцелевшие второй линии.

Но приказ я не отменял: мы вышли отвлечь внимание бунтовщиков от заходивших в Кремль. Ещё не хватало дождаться, когда противник откроет огонь из пушек.

Ох, мало было у меня сил, нужно было брать под свой контроль Пушечный приказ. Там не так чтобы и много пушек должно было оставаться. Да и у самих стрельцов пушек почти и нет. Как видно, даже дюжины орудий бунтовщикам достаточно, чтобы зажать нас хотя бы и у Спасских ворот.

— Потери? — выкрикнул я, как только дождался последнего бойца и сам зашел во внутрь Кремля.

Я выходил на вылазку первым, возвращался последним. И теперь меня не поняли, а только смотрели, как на иноземца — чего-то лепечет, мол, на своём. Разве нет ещё такого слова в военном лексиконе, как «потери»?

— Раненые, убитые? Десятникам доложить! — изменил я формулировку приказа.

Убитых может и не было. Хотя я видел, как троих бойцов несли на руках. Но раненых была чёртова дюжина, тринадцать бойцов.

— Лекарей! — кричал я.

Между тем и сам сразу же подбежал к одному из бойцов, что лежал и не подавал признаков жизни. А, нет… Шевелится.

— Снимать с него кафтан! — приказал я рядом стоящим стрельцам.

Пока они стаскивали с него одёжу, я уже смотрел другого. Этот тоже лежал, но у него проникающего ранения не было, пуля застряла, не пробив грудную клетку. Вот только от того было не легче. Пуля попала в районе сердца, остановила кровяной насос. Прикладываю два пальца к сонной артерии… Пульса нет.

— Преставился Козьма! — сделал своё «экспертное» заключение один из стрельцов.

Ещё двое бойцов нагнулись, посмотрели в безжизненные глаза бойца и перекрестились. Я же в это время не снимал с него кафтан — я разрезал его, как и подкафтанник, и рубаху. Удар… сложив две руки в захват, ударил в район сердца.

— Раз, два, три, четыре… — отсчитываю нажатия.

— С чего же ты, полковник, мучаешь его? — сетовал тот стрелец, который первым определил смерть своего побратима.

Я слушал лишь краем уха. Некогда мне на их вопросы отвечать! После тридцати нажатий и искусственного дыхания сердце не запустилось. Я повторил процедуру.

— Пальцы на жилу шейную положите кто-нибудь! Как забьётся жила — мне сказать! — приказывал я, продолжая совершать реанимационные мероприятия.

— Так стучит жила! Богу слава, стучит! — удивлённо сказал стрелец, который приложил даже не пальцы, а всю руку на шею стрельцу. — Чай ожил!

И тут безжизненные глаза бывшего мертвеца стали шальными. Зрачки стрельца бегали туда и сюда, он явно не понимал, что с ним происходит. Да никто не понимал, кроме меня.

— Нынче жить должен! — сказал я, слезая со стрельца и усаживаясь прямо на брусчатку.

Нет, не физически мне было сейчас тяжело, морально. Хотя, конечно, реанимация вручную, особенно, если долгая — это почти тренировка в спортзале.

— Что иные раненые? — спросил я.

— Живы будут. За лекарем-немцем ужо послали, — отвечал мне стоящий неподалёку дядька Никонор.

— Хто ж ты такой, Егорка? — прошептал дядька.

И не знаю, почему я вообще понял сказанное. Может, даже не услышал, прочёл слова дядьки по губам — он выдохнул это, почти как обращение к небесам.

Внутри ёкнуло. Конечно, меня здесь не могут заподозрить в том, что я — человек из будущего. Но ведь и бесом же объявить могут! Мало ли примеров из истории?

— Святы Боже, святы грешны! — бормотал другой стрелец.

Та-а-ак. Интересно, конечно, какие сейчас обо мне поползут слухи. А и пускай! Конечно, если будут говорить о том, что я спас стрельца, а не выдумывать, что я провёл какой-нибудь ведьмовской ритуал.

Уверен, что популярность будет мне только на руку. За то короткое время, что я пребываю в этом мире, я уже даже снискал себе прозвище. Так пусть «Кровавый полковник» сменится на какое-нибудь иное, более благоприятное. С церковниками бы ещё из-за этого не поссориться. Как только свободная минутка найдётся, обязательно нужно бежать в церковь и хоть до шишек на лбу молиться. Тут даже вросшего креста может быть недостаточно.

— Да пустите меня! Повелеваю вам, — услышал я голос Петра Алексеевича. — И не смейте матушку мою держать!

Встав с брусчатки, я пошёл в ту сторону, откуда раздавался звонкий мальчишечий голосок. Интересно, изменится ли голос Петра с возрастом. Тон-то у него и сейчас повелевающий. Но вот басовитости мужеской пока не хватает.

— Матвеев! Ты дядька мне, но дядьев хватает! И матушку не тронь, говорю тебе! — тон государя был настойчив.

На ступеньках Красного крыльца стоял Пётр, чуть выше его стояла женщина. Симпатичная… Вот ей-богу, если бы такая встретилась мне в прошлой жизни, мне, мужику седовласому, то непременно обратил бы внимание. Сейчас же приходилось заставлять себя отворачивать взгляд. Не следовало на царицу смотреть не только потому, что она мать государя, но и потому, что я, отрок, никак не могу смотреть на женщину за сорок этаким мужским взглядом.

Нет-нет! Нынче мне пристало любоваться юными девицами. И как только я подумал об этом, молодой организм отозвался. Непривычные, забытые, но несомненно приятные ощущения.

— О! Полковник, доложи всенепременно своему государю, когда головы бунтовщикам рубить будем! — потребовал Пётр Алексеевич, увидев меня.

— Ваше Величество… — я поклонился.

— Вот! Изнову, величеством меня прозвал! — воскликнул юный государь. — Слыхали, да?

— Отвечай царю! — потребовал стоящий рядом с Петром Матвеев.

Только что сам Артамон Сергеевич отхватывал. На мне отыграться что ли решил?

Тут же рядом с Петром Алексеевичем был и Ромодановский, и Языков, и… На крыльце стояли ещё пятеро бояр. Несложно догадаться, что это Нарышкины делают попытку вырваться из своего заточения.

Родственнички приспособили Петра Алексеевича как таран, чтобы пройти за заслоны, которые выставили бояре Триумвирата. Всё-таки норовят использовать государя в своих целях. А после потомки удивляются, почему русские цари были такие обозлённые. Так ты поживи в условиях, когда тобой пытается манипулировать каждый второй! А ещё меж собой строят козни, интриги.

— Пётр Алексеевич, государь, главное, что мы не проиграли. Полк стремянных стрельцов на вашу защиту такоже стал, как и ранее мой полк. И иные приходят, дабы оборонить тебя, твоё Величество, — пространно говорил я. — Объявлен указ твой, величество, о скликании войска посошного. Полки иноземного строя скоро возвернутся. А они за тебя, государь.

А просто нечего было конкретно доложить Петру Алексеевичу. Ситуация-то всё ещё висит в воздухе. Но тут время работает на нас. Остается только обнадеживать и государя и остальных. Ну не говорить же, что я предполагаю попытку штурма. Что нужно еще некоторых бунтовщиков убить. И на некоторые уступки идти придется, чтобы меньше кровь пролилось.

— Полковник, память у меня крепкая… Ты спас меня. Токмо сердит я за то, что по твоей милости ударился головою, — сказал юный государь. — Служи и дале с честью!

— Не сомневайтесь, ваше величество, — сказал я и поклонился.

— Смешной ты… Ваше… Но нынче же… требую почестей для матушки моей и дядьев! — Петр быстро переключился на Матвеева и других бояр.

Я же понимал, что наступил новый кризис. Ну никак не получается добиться единства внутри периметра Кремля. Вот и Нарышкины теперь собираются вернуться.

— Бояре, дядьки мои, потребно мне волю вам свою сказать! — сказал Пётр Алексеевич и степенно, явно подражая чьей-то манере, стал подниматься по лестнице наверх. Было забавно наблюдать, как смотрят ему в спину Матвеев, Ромодановский, Языков — всем им пришлось подчиниться. Прозевали тот момент, когда Петру удалось выскочить из своего заточения. Теперь, прилюдно, не имеют никакой возможности указывать государю, что и как ему делать.

И вот тут, с одной стороны, я рад за Петра Алексеевича, с другой же — понимаю, что Нарышкины стоят на крыльце не зря.

— Егор Иванович, ну ты и дал! — с восхищением сказал Никита Данилович Глебов, подойдя ко мне, когда все бояре удалились в хоромы.

Я не стал у него уточнять, о чём именно он. Было два варианта, но вряд ли сейчас полковник Глебов говорил о спасении стрельца. Я говорил с государем!

А вот Глебов в этот момент, как и все стоящие неподалёку стрельцы, стояли склонённые в поклоне и не смели посмотреть на царственную особу. Моё общение с власть имущими этого времени либо позволит мне возвыситься, либо же погубит меня. Хотелось бы первый вариант развития событий.

— Твой полк пришёл весь? — спросил я у Глебова.

— Так и есть, все пришли. Детишек отправили, яко и ты совет давал, в Троицу. Готовыя усадьбу спасать да серебро на том зарабатывать, — сказал стремянной полковник.

И мы с ним направились к кремлёвским конюшням. Там было немало различных строений, один из домов я решил использовать как штаб. Пусть у бояр будет свой штаб, так сказать, стратегический. Вот только нужен и оперативный.

* * *

— Как посмели вы, бояре, допустить, что унучка моего чуть было не убили?

Как только боярское представительство зашло в царские хоромы, начался спор. Выразителем всех интересов Нарышкиных был пожилой Кирилл Полиектович.

— А что сделал бы ты, Кирилл, кабы бунт унять? Какие силы у тебя? — взревел Ромодановский.

— Мне стрельцы повинны подчиниться! — ещё более громко выкрикнул Долгорукий.

— Токмо не подчиняются, — негромко, но зло сказал Матвеев.

— Будет вам всем! — закричал Пётр Алексеевич.

— Государь прав. Негоже нам лаяться, — примирительно сказал Иван Языков.

Все замолчали. В иной ситуации ссора разгорелась бы таким пламенем, что не хватило бы и всей воды в Москва-реке, чтобы это пламя потушить. Вот только сейчас, когда Кремль, по сути, в осаде…

— Примириться потребно! — спокойным голосом, даже и просящим, сказал тогда Кирилл Полиектович.

— Добре, в наши же дела не вникайте, — потребовал Матвеев.

Артамон Сергеевич смотрел на Петра Алексеевича. Боярин прекрасно понимал, что если он сейчас начнёт откровенно затыкать Нарышкиных, то государь может взбунтоваться. Но ведь не так уж и важны сейчас Нарышкины. И была бы возможность, он бы вывел их всех за пределы Кремля, чтобы бунтовщики растерзали — отвели бы душеньку да успокоились на том. Однако придётся выдумывать что-то более изощрённое.

Хватит того, что Матвееву приходится делить власть с Ромодановским и Языковым. Более никого в ближники Петра Алексеевича Матвеев пускать не желал. Артамон Сергеевич уже почуял вкус власти.

— Матушка, — обратился Пётр Алексеевич к царице. — Всё же верно? Всех примирил?

Царица смутилась от вопроса своего сына. Стало понятно, кто нашептал, что необходимо всех примирить. А прежде всего, что необходимо вызволить Нарышкиных. Придётся чуть позже Наталье Кирилловне выслушать всё, что по этому поводу думает Матвеев. А уж он знает, как сказать, что и остолбенеешь.

— Я желаю, кабы полковник тот в дворяне записан был! — сказал Пётр Алексеевич.

— Государь, да не можно столь много ему давать за раз. Пущай проявит себя ишо! — сказал Матвеев.

И это было первое, с чем согласились абсолютно все присутствующие. Может быть, только слегка разочаровался сам государь. Но царю, по молодости лет, просто нравилось использовать свою власть. Менять судьбы людей, будто бы переодевая и переставляя потешные кукольные фигурки.

* * *

Я ждал, когда над всеми воротами Кремля, за исключением только Тайницких, появятся красные стяги. Это был знак, что все готовы к проведению операции.

Некоторое волнение поселилось внутри меня. Но, прислушиваясь к внутренним ощущениям, тревожности и зловещих знаков не заметил.

Так, лишь мандраж, словно перед выходом на сцену или перед очень важным экзаменом.

— Начинаем! — приказал я.

— Давай, братцы, выходим! — азартно закричал Никита Данилович Глебов.

Мы договорились, что он всё-таки будет сейчас моим заместителем.

Пришлось мне намекнуть Глебову, что я вхож в дела боярские. Да и то, что я без страсти разговаривал с самим государем, помогло ему оценить, кто я таков. Это решило вопрос субординации — и ни у кого больше не возникало вопросов, почему я имею право приказывать. Да потому что действую! Потому что делаю это без сомнений!

— Бах! Бах! — одновременно у всех ворот, где стояли бунтовщики, послышались выстрелы.

— Выходим! — скомандовал я.

Массивные, куда даже большие, чем Спасские, Троицкие ворота распахнулись, словно малая калитка. Постарались стрельцы. Отряд в три сотни конных стрельцов, а также двух сотен стрельцов Первого стрелецкого приказа, посаженных на телеги, быстро покинул Кремль.

Дежурившие тут бунтовщики опешили, когда вышла такая армия. Да, по нынешней ситуации это армия. И вот, как мыши от банды матерых котов, бунтовщики разбегались.

— Бах! Бах! — прогремели выстрелы.

Я обернулся. Стреляли стремянные, как я и ждал. Одна организованная группа бунтовщиков сгруппировалась у двух пушек. Вот их и нужно было забрать. Мы так стремительно вышли из ворот, что зарядить орудия те не успели. А теперь это наша артиллерия!

Отряд стремительно двигался по улицам Москвы. Усадьбы Ромодановского и Языкова были недалеко друг от друга. Там же и Афанасий Нарышкин оборудовал только неделю назад полученную им усадьбу. Вот к ним мы и двигались.

И не просто шли. То и дело стрельцы взмахивали руками, раскидывая листовки, чтобы донести до люда московского правду. Шли и сметали любых праздношатающихся стрельцов, а вот откровенные банды…

— Бах! Бах! — открыли огонь стремянные.

Была у нас договоренность, чтобы стрелять без сомнений в любого, кто будет заподозрен в мародерстве. Пусть знают, боятся!

— Воно! Грабят тати! — закричали впереди.

Я приказал им стоять и кивнул Прошке.

— Сто-о-ой! — заорал горластый Прохор, дублируя приказ, так, что я стал беспокоиться, как бы перепонки у меня не лопнули. — Сто-о-ой!

Зато дошло до всех и быстро. Колонна остановилась. С телег сразу же спрыгнули краснокафтанники, стремянные стрельцы оцепили место. Дымилась уже усадьба Нарышкина. Доносились крики и со стороны усадьбы Языкова.

Бунтовщики гуляли… Добре же! Теперь время отвечать за игры!

От автора:

Ностальгия по СССР — это ностальгия не по утраченному прошлому, а по утраченному будущему. Попытка понять, а что если… Попаданец в Горбачева в 1985 году. https://author.today/reader/388498/3585418

Глава 3

Москва

13 мая 1682 года

Часть богатых усадеб, в том числе и те, которые были нашей целью, располагались компактно, одна к другой. Например, между усадьбой Ромодановского и усадьбой Языкова была ещё одна. И все они имели общий забор. Даже узких улочек между усадьбами не было. С северо-запада усадьбы упирались в городскую стену.

Мне это всё напоминало какое-то дачное товарищество — ну или небольшой элитный коттеджный посёлок прямо внутри города. Лишь только два проезда существовали к этой группе усадеб. И, прежде чем вступить на территорию самих боярских резиденций, я распорядился, чтобы эти два проезда были наглухо закрыты.

Конечно, всё, что сейчас делалось под моим командованием, — опасно. Противнику было бы достаточно иметь в своём распоряжении сильную мобильную группу, чтобы закрыть нас в этом тупике. И если бы я был на месте бунтовщиков, то таких групп у меня было бы как минимум несколько.

Вот только все данные, которыми я располагал, говорят, что у бунтовщиков даже близко такой организованности нет, чтобы быстро реагировать на наши, мои действия. Ну как можно собрать тысячи полторы боеспособных бунтовщиков, чтобы не только тягаться с нашим отрядом, но и гарантированно побеждать. Нет, пока я не вижу, что это возможно.

Пока они и вовсе занимаются тем, что выискивают по всей Москве пушки, порой, даже стрельцов, которые могут с ними управляться. После бурной ночи вакханалий, как видно, противнику удалось сколотить только незначительные группы вокруг малочисленной артиллерии.

Но ведь это только начало. Нагуляются стрельцы денек-другой и станут действовать уже слажено. У них же особого выбора нет. Или сплотиться, или проигрывать. И у многих голова с плеч слетит.

Так что выход к усадьбам — это с нашей стороны вовсе не авантюра в целях заработка. Это стремление как можно выгоднее использовать замешательство противника и его дезорганизованность. Пока есть такая возможность.

— Вперёд! — приказал я.

И сам пошёл впереди штурмовой колонны к усадьбе Ромодановского. Ну, как колонны? Полусотни стрельцов, построенных в ряды по восемь человек. Чтобы гарантированно протиснуться в ворота.

Я шёл впереди, а сразу следом за мной несли немалых размеров бревно. Так себе таран. Но явно куда лучше, чем пробовать открыть ворота с плеча. Ворота же были закрыты. И не было признаков, то усадьба разграблена. Но и не видно пока тех, кто засел внутри.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы со стороны усадьбы.

И, не дожидаясь моей команды, как и было приказано ранее, первые три ряда моих стрельцов стали расходиться в стороны, организовывая первую линию.

— Не стрелять! — выкрикнул я.

— Бах-бах! — выстрелы раздались у соседней усадьбы.

Там таким же образом, как и я со своей полусотней, отрабатывал полковник Глебов. Вот только разница была в том, что те, кто из-за стены усадьбы Ромодановского стреляли в нашу сторону. Пусть и намеренно вверх, пугали воробьёв, ни одна пуля не полетела в направлении стрельцов.

А вот Глебов столкнулся с сопротивлением — мы уже слышали надсадные вопли раненых. Стрельбы там не было пока, но металл звучал. Справятся стременные. Непременно. У нас много бойцов еще в резерве.

— Именем государя нашего Петра Алексеевича и вашего хозяина Григория Григорьевича Ромодановского… откройте и впустите нас. Мы пришли забрать вас! — кричал я.

Тут же выдал приказ, чтобы ещё одна полусотня пошла на помощь Глебову. Наверняка знать мы не могли, что ждет в усадьбах боярских. Но мне казалось, что усадьба Ромодановского держит круговую оборону, в то время как усадьбу Языкова вовсю грабят. Скорее всего, там уже вовсю грабители бражничали и отмечали «успех».

— Назовись, добрый человек! — выкрикнули мне со стены усадьбы. — Что ж именем государя кроешь? Не вор что ль?

— Я Егор Иванович Стрельчин. Волей государя нашего Петра Алексеевича назначенный полковником Первого стрелецкого приказа. Со мной полковник стремянного приказа Никита Данилович Глебов, — выкрикнул я.

— Не из тех ли ты Стрельчиных, что пистоли да фузеи на голландское подобие ладят! Поздорову ли сестрица твоя? Апраксия Ивановна? — под звуки боя, происходящего буквально в ста пятидесяти метрах, продолжал свой расспрос кто-то…

А вовсе, по чину ли ему будет меня спрашивать, полковника? Но пока спесивость свою проявлять не буду. Все, кому я раздал приказы, должны действовать ладно и с мародёрами справиться. А я должен был взять именно усадьбу Ромодановского. И по огромной просьбе Григория Григорьевича постараться ничего здесь не разрушить и не спалить.

А ещё было ответственное задание. Боярин особо просил вывести из его личной конюшни трёх жеребцов и двух кобыл. Так что лучше-ка я добьюсь переговорами открытия ворот.

Но каков жучара! Я хлопнул себя по лбу и ухмыльнулся. Только сейчас понял, что он же меня ловит на путаницу. Какая у меня сестра Апраксия?

— Открывай ворота! Кто бы ты ни был. Нет у меня сестры Апраксии, а есть Марфа… С чего сестрицу мою иначе назвал?

— Егорка, ты ли, что ли? — прозвучал удивлённый вопрос, как будто до этого я и не представлялся. — Так это я… приказчик Юрия Ивановича Ромодановского, Тарас, Николая сын. А то так… Проверял тебя ты ль то есть, али кто твоим именем кроет. Нынче и не разобрать, что к чему.

Штирлиц опять был близок к провалу. Слова некоего Тараса, который держит оборону и имеет право говорить от всех засевших в усадьбе людей, звучали таким образом, что я обязан был бы его не просто знать. Может, даже родственник мой какой-то?

Я собирался с мыслями, чтобы как-то начать выруливать из этой ситуации и не выдать себя, что не знаю никакого Тараса, как он, не дожидаясь моего ответа, продолжил:

— Горе у меня, Егорка… Дружка твой, коему обещана была твоя сестрица Марфа… сынок мой… убили его воры. Да и нынче батюшка-то наш, Юрий Иванович, слёг. Пораненный был, ажно сам двух воров зарубил. Не бывать свадьбы твоей сестры с сыном моим.

Вот теперь ситуация немного прояснилась. Да, отец мне говорил, что к Марфе, сестрёнке-красавице моей, уже трое сватались. И до того момента, пока к отцу не пришёл большой и очень прибыльный заказ на производство пистолетов и ружей, он склонялся отдать Марфу за какого-то ушлого и пронырливого казака на службе у знатного боярина. А теперь думал, что и более добрую партию выгадать для Марфы можно.

Кощунственно так говорить, но, может, есть маленькая крупица хорошего в смерти сына этого Тараса. Не будет разочарования от того, что сыну приказчика князя Юрия Ивановича Ромодановского последует отказ. Отец ведь хотел для Марфы подбирать уже более знатного и богатого жениха.

— Будет нам, дядька Тарас, лясы точить… — сказал я, стараясь ускорить разбирательства, да перейти уже к тому, зачем я сюда и прибыл.

— Чего, говоришь, точить?

Я не стал уточнять и развивать тему про использованные мной слова. Быстрее…

— Хватит досужих разговоров. Открывай двери, у меня письмо от Григория Григорьевича Ромодановского. Мы прибыли вывезти всё его добро в Кремль, — строго сказал я. — На том сам князь стоит.

— А и не открою, коли слово своё не дашь, что батюшку нашего Юрия Ивановича с собой заберёте. Коли он не преставился ещё, так жить будет. И без него я не пойду, — артачился Тарас.

В это время звуки боя в соседних усадьбах уже попритихли. Мало того, первые три телеги выехали за ворота усадьбы Языкова. Пошло, значит, даже и там дело. А я тут… Уже начинал терять терпение.

— Письмо возьми, прочти, да и дверь открой! — чеканил я каждое слово. — Не откроешь, так зараз пушки подкатим и разнесём всё.

Молчание было мне ответом. Я уже было подумал, что меня игнорируют, мало ли, а то ещё и изготавливаются к бою. Однако, когда на десятых секундах установилась почти идеальная тишина, смог расслышать разговор за воротами.

— Да знаю я его. То ж Егорка, сын Ивана Стрельчина, сотника, у коего голландские пищали и пистоли брали для боевых людей батюшки нашего, — услышал я голос Тараса.

— А не ведаешь ли ты, что Григорий Григорьевич Ромодановский с батюшкой нашим Юрием Ивановичем местничали и поныне в ссоре пребывают? А мы-то ж некоторых людишек Григория Григорьевича побили плетьми, — сказал другой голос.

Я знал, что такое местнический спор. Если родственники стали выяснять отношения, кто из них стоит выше, то это такая ссора внутри рода, что лучше бы и подрались. После драки еще можно выпить, да помириться. А вот когда местничуют бояре, то это на всеобщем обозрении.

— То верно, местничают, да в ссоре. Однако же…

— Бах-бах! — послышался издали звук выстрелов.

— Прошка, беги и прознай, кто и почему стрелял! — развернувшись в сторону всё так же стоявших колонной стрельцов, приказал я.

Выстрелы были со стороны одного из наших блокпостов, там, где была перегорожена одна из дорог, ведущая к усадьбам. Оставалось надеяться, что это не бунтовщики сумели так быстро организоваться. А отпугивают разрозненные банды мародёров.

Лишь только ещё минуты через три, к моему удивлению, стали распахиваться ворота Ромодановской усадьбы. И не калитка открывалась, которая здесь была, а сразу ворота. А потом даже я немножко пошатнулся. Не от страха — от неожиданности, что там увидел…

Мужики, среди которых большую часть составляли и вовсе безусые юнцы, стояли на изготовку. Лица их были решительные. К бою готовые.Причём, держали они в руках не те пищали фитильные, которыми в большинстве вооружены стрельцы, а самые что ни на есть кремнёвые ружья.

Но даже не это заставило меня удивиться. Вряд ли стоило предполагать, что, если тем, кто спрятался за достаточно массивными, пусть и деревянными, стенами усадьбы Григория Григорьевича Ромодановского, удалось отбиться от грабителей, то они это сделали без помощи оружия.

А бой тут был, ну или какая форма противостояния. На утрамбованной земле возле усадьбы я видел следы крови… Тел только не было.

Удивили же меня две пушки. Две, ити ж е-мать, пушки! И, главное, уже развернутые в нашу сторону. И рядом с ними стояли с пальниками на вид суровые и решительные мужики. Если такие пушки ударят по нам картечью, ну или как в это время такое называется… дробом. Не то что мало не покажется, а как бы не смели всю мою колонну за раз. А потом ещё и из своих ружей накроют, завершат разгром. И преспокойно при этом закроют обратно ворота. Пока еще успеет к нам подмога.

Мы во всём Кремле нашли лишь три пушки, из которых одна была порченая, вторая с трещиной ствола. Тут же аж две — и на вид целёхонькие, новые орудия. Теперь понятно, почему если и грабят, то только соседние усадьбы. Чтобы этих вояк взять, нужна отдельная армейская операция. И её не будет, пока вопрос с Кремлём бунтовщики не решат. А значит, не будет никогда.

— Давай, стрелец… полковник стрелецкий, коли не брехал нам, письмо твоё от Григория Григорьевича Ромодановского, — ко мне вышел облачённый в доспехи, в шлеме-ерихонке мужик.

И волком смотрит — вот-вот махнёт назад, и те шмальнут.

— Ты кто таков будешь? — сказал я, жестом показывая своим стрельцам не делать лишних движений.

С десятниками мы ранее договорились, что поднятая вверх ладонь означает — стоять и не двигаться. Если сейчас кто-нибудь из стрельцов выжмет спусковой крючок и произведёт выстрел… ну, что ж, пожил чутка в следующей жизни, и хватит. Ибо из меня картечь в один миг сделает решето.

— Я — голова сотни боевых холопов князя Юрия Ивановича Ромодановского, Алексей Дробатый, Матвея сын, — горделиво представился сотник.

Ага, немного ситуация прояснилась. Пока у каждого богатого помещика есть своя маленькая армия, в зависимости от количества сох [мера площади земли], помещики должны выставлять на войну определённое количество воинов. Если не хватает таких воинов, то помещик со своими сыновьями является на службу сам.

Судя по всему, у Юрия Ивановича, старшего Ромодановского, хватало земли и ресурсов. Причём не только для того, чтобы собрать боевых холопов, но и чтобы оснастить их современным убойным оружием. Сильны Ромодановские! Тут упомянули какую-то ссору между ветвями этой фамилии. А если бы не ссора, то ещё неизвестно, кто у руля русской державы стал бы.

Мы одновременно с головой боевой сотни князя посмотрели в сторону выезжающей из усадьбы Языкова телеги. А потом ещё одной… причём, вторая была явно не наша.

— Грабить прибыли? — зло и недоверчиво спросил Алексей, Матвеев сын.

— Читай! — указал я на бумагу, которую в руках уже держал Дробатый.

— Кхе! Кхе! — закашлялся вояка. — Тарас, ходь сюда! Ты ж школу братскую в Киеве осилил, тебе и читать.

Я сдержал свою усмешку. На вид грозный воитель — не умеет читать! Впрочем, из истории я не помню, чтобы к концу XVII века в России была поголовная грамотность. Вон, даже Пётр Великий — и тот писал с такими грамматическими ошибками, что приличная учительница русского языка рассудка лишилась бы, диктанты проверяя царские.

— Я, князь Григорий Григорьевич Ромодановский, волей своей… — громогласно, чтобы, наверное, слышало большинство защитников усадьбы, читал Тарас.

Вроде бы, всё указывало, что человек этот из казаков будет. Я попутно ожидал увидеть этакого запорожца. Рослого, поджарого бойца. Еще с чубом до плечь.

Но Тарас был низенький, пухленький. Как есть — колобок. Тот сказочный персонаж был хитрым, он от бабушки убежал, дедушку обманул, некоторых зверей облапошил. Так и этот пухлый, с залысиной и с некоторыми азиатскими чертами лица мужичок оказался хитрым и изворотливым. Впрочем, если мне не изменяет память, колобок-то в той сказке плохо кончил. Нашлось зверьё похитрее хлебобулочного изделия.

— … На сём печать свою прилагаю, — закончил читать Тарас.

— М-да… — многозначительно сказал вояка, снял шлем и почесал затылок.

— Нескладное положение выходит, — произнёс Тарас, разглаживая свою чернявую бороду. — Мы жа случаем попали в усадьбу Григория Григорьевича. Батюшка наш в Казань шёл, оттуда на Южные рубежи. Вот и боевых людишек с собой вёл. Да решил наведаться до своего родственника, дабы споры земельные порешать. А тут колокола… Смута стрелецкая. Вот так и оказались мы в усадьбе Григория Григорьевича.

Наконец, у меня в голове всё сложилось. Если два родственника разных ветвей Ромодановских между собой местничали, то, значит, спор их практически перерос уже в военные действия. На Руси местничество долгое время было даже полезно тем, что споры между родовитыми боярами решались судом. Чаще — царским.

Если местнический спор начинался, значит, между собой бояре готовы были передраться. И сколько было бы междуусобных войн, и смогла ли бы Россия в таких условиях выжить — вопрос спорный. В некотором роде институт местничества помогал.

Но это означает, что между Григорием Григорьевичем и Юрием Ивановичем Ромодановскими вражда должна быть такой, как, наверное, сейчас между Григорием Григорьевичем и Иваном Хованским.

— Сильно, что ли, побили людишек-то Григория Григорьевича? — взяв немного времени на размышления, спрашивал я.

Из соседней усадьбы Языкова уже вышла седьмая телега. Дядька Никанор повёл стрельцов в соседнюю усадьбу, чтобы посмотреть, что там творится, и, что есть, оттуда вынести. Здесь же все еще решались вопросы.

— Ну же! Быстрее отвечайте. Неровен час, бунтовщики придут. И они пушками обзавелись. Крови прольётся немало. А вам здесь, в усадьбе, всё едино не переждать смуту, — повышая тон, требовал я решений.

Ещё не хватало, чтобы я ушёл несолоно хлебавши от усадьбы Григория Григорьевича Ромодановского. О каком моём авторитете может идти тогда речь, если я не выполнил то задание, на которое напрашивался сам!

— Да не-е, не шибко мы их и побили. Плетьми приказчика отходили, ружья забрали, даже девок и жёнок не помяли. И добра с усадьбы никто не брал, — отвечал Тарас, стараясь всё же говорить коротко и по делу.

— Тогда так… — решительно сказал я. — Мы с вами говорим о том, что вы, когда ваш батюшка Юрий Иванович ранение получил, решили оборонять усадьбу родственника боярина вашего. Вот пущай Григорий Григорьевич и благодарит вас за это! Ну а уж вы часть благодарности — мне…

Установилась небольшая пауза, а потом глаза Тараса просияли. Алексей же Матвеевич всё ещё находился в недоумении, и приказчик Юрия Ивановича Ромодановского, снова почесав бороду, склонился поближе и стал ему объяснять на пальцах, что именно я имею в виду.

Я же в это время уже давал знак своим стрельцам, чтобы они подходили с телегами. Конкретно я, получается, в этой операции сработал не очень. Стремянные, судя по всему, уже полностью обчистили усадьбу Языкова. Из подворья были вывезены девять телег. Уверен, что часть ещё стояла внутри усадьбы.

— За батюшку нашего слово скажешь? — спросил Алексей Матвеевич.

— А он, батюшка ваш, крестоцелование государю не преступил. За верность свою пострадал. Рубился с именем царя на устах… Такого славного боярина кто же в чём упрекнёт? Да еще и со сродственником своим замится, — сказал я и тут же продолжил: — Людей своих вы теперь отправляйте помогать моим стрельцам. Забираем из усадьбы всё ценное. Людишек также не оставляем.

Наконец-то делом займёмся.

— Полковник! — ко мне подбежал запыхавшийся Прошка. — Смутьяны и воры собираются у той дороги. Шибко много их уже.

Мой порученец указал в сторону одной из двух дорог, которые мы перекрыли.

— Алексей Михайлович, — тут же я обратился к голове боевых холопов. — Заряд в пушках есть? Али так, пужать хотели?

— Есть заряд. Добрым дробом со свежим воском забиты пушки. И палят они зело добро. У нас ружья такие добрыя, яко ни у кого иного не сыскать! — бахвалился Алексей Михайлович.

Что ж, вот теперь это нам на руку.

— Прохор! — обратился я к своему порученцу. — Беги до Глебова и накажи ему от моего имени, кабы отвлёкся и сюда пришёл да сотников своих взял.

Прошка вновь умчался, а я стал распоряжаться процессами разорения усадьбы. Но мы ведь не грабители? Мы ведь доброе дело делаем! За добрую свою долю. Это разорение легальное.

Алексей Дробатый уже со своими людьми отошёл в сторону дороги, где против нас собирались бунтовщики. Туда же широкоплечие холопы потащили и две пушки. А я старался примерно представить себе, сколько можно взять с боярина Григория Григорьевича Ромодановского за вот эти вот все восемнадцать подвод, гружёных доверху.

Да тут только серебряной утвари на две полных подводы было. Да сундучки со всякой разной… шёлк и бархат, одежды золотом шитые. Ходи меж них, как на базаре, нет конца ряду. И всё абсолютно утащить нам не удаётся. Ведь только ковров и красных дорожек, которыми были устланы все помещения в большом тереме, было столько, что ещё пять-шесть телег понадобилось бы. А столько мы не нашли.

А какими же красавцами были у Ромодановского кони! Я не специалист по лошадям. Но если они красивые и мощные, поневоле оценишь и залюбуешься. Да это и хорошо, что я о них знаю — нужно сразу думать о большом конном заводе с кем-нибудь на паях. России срочно нужны боевые лошади.

Но это тогда, когда мы вырвемся из западни и скарб увезём, чтобы и мы целы, и Ромодановский доволен.

Вот только, обозревая с крыши высокого терема собиравшихся для прорыва бунтовщиков, я сильно сомневался, что это мы в западне. Скорее, мыши собираются у норы, не догадываясь, что в норе-то и проживает лютый зверь.

От автора:

Наш современник попадает в Темные века. Сможет ли он воспользоваться знаниями и умениями, что даны ему жизнью в двадцать первом веке? Шанс есть, и немалый. https://author.today/work/246798

Глава 4

Москва

13 мая 1682 год

Полчаса, не меньше, понадобилось, чтобы выстроить колонну. Поезд из уймы телег, двух пушек, усадебных людей и множества бойцов получался большим и длинным, особенно если идти по не самым широким улицам Москвы.

Впрочем, этих улочек нам предстояло пройти немного — с версту, не больше. А дальше либо широкое пространство, либо очень широкое, как сама Красная площадь.

Самое сложное в пути — это не столько узкие улочки, здесь бунтовщики вряд ли додумались бы устроить засаду. Сложнее нам будет выходить как раз на открытое пространство. Стрельцы не приспособлены ставить баррикады.

Не знаю, почему. Может, всё дело в том, что не имеют опыта боев в городских условиях. Или руки пачкать не хотят. Хотя на улицах и редко увидишь хоть что-то, что можно было использовать для баррикад. Народ практичный, каждую досточку в дом отнесет. Ну не из лошадиного же навоза выстраивать крепости!

— Что тут? — спросил я, когда подошёл к блокпосту, где ещё недавно звучали выстрелы.

Вопрос был задан, скорее, для проформы. Только что я изучал диспозицию с высоты. Считал противника, определял наши шансы. Из-за этого чуть было не сломал себе ногу. Когда слезал с крыши терема, задел бок. Уже было и забыл, что он у меня ранен. Из-за резкой боли чуть было не упал. Реакция не подвела.

— Тут все недобре. Зело много воров собралось. Да вот, еще бирючи нашлись… Кричат о том, что это мы наряд державный нарушаем. А будто бы — они суть есть оплот державный, — сотник Собакин, а именно он был назначен мной ответственным за этот участок, ухмылялся.

Я прекрасно понимал: ему хочется поговорить, ещё раз услышать все доводы в пользу того, что именно мы — закон, а не бунтовщики.Вообще в этом времени, имея крайне ограниченный инструментарий для общения, люди большие любители поговорить. Вот только времени, чтобы разводить демагогию, теперь точно нет.

Любой, видя происходящее, разок послушав мои доводы, уже понял бы и проникся, выбрал бы правильную сторону. Ну а если у существа разума нет даже в базовой комплектации — то такие дурни мне и вовсе не нужны. Рассчитываю, что под мою руку встали люди, а не существа без разума. Логично, что если они со мной, а я уверен в своей правоте, то дураков вокруг меня не много.

— Готово, полковник! — сказал сотник боевых холопов князя Юрия Ивановича Ромодановского, Алексей Дробатый.

— Подкатывай пушки. А я выйду и слово своё скажу, — сказал я и, не дожидаясь того, что меня отговорят от безрассудного дела, прошёл метров на пять вперёд, где пространство расширялось, превращаясь в немаленькую площадь.

Хотя в чем это безрассудство? Да, опасно. Но разговаривать нужно, доводить свою правду, необходимо. И когда есть сила, помноженная на правду, то нет ничего, что эту синергию одолеет.

— Слово дадите ли сказать, али воевать начнём сразу? — выкрикнул я.

Вроде бы как, выражение «молчание — знак согласия» должно появиться куда как позже, к концу следующего века. Но и теперь уже всё выглядело именно так.

На меня были направлены стволы пищалей. Нашлись среди бунтовщиков стрельцы, которые недрогнувшею рукой наводили свои ружья в сторону выхода с узкой дороги.

— Живы и царь, и царевич! Будет вам смуту чинить! Пришлите своих людей выборных — дюжину, много — две. Вот пущай и увидят всё своими глазами, — вещал я.

Цепочка заколыхалась, некоторые стволы дрогнули и пошли вниз. Между тем я старался охватить своим взглядом тех бунтовщиков, которые всё ещё направляли на меня свои ружья. Не так-то быстро произвести залп, тем более когда явно нужна команда. Ну, а по этой команде и я успею сигануть вбок и спрятаться за теми щитами, которые выставили мои стрельцы.

— Более того, скажу вам, стрельцы: можно ведь и двух царей иметь на престоле. Империя не оскудеет от этого. Пущай разумник Пётр Алексеевич царём будет, а Иван Алексеевич — вторым царём при нем. И так согласие между всеми настанет. А кто иное скажет вам — тот смутьян и вор! — сказал я и тут же выполнил манёвр тактического отступления.

Стрельцы ещё слушали меня с разинутыми ртами, словно те малые дети, крутили головами, будто бы в поисках родителей, чтобы подсказали им, что хорошо, что плохо. А вот поспешивший выдвинуться вперёд линии бунтовщиков всадник уже давно проявлял намерение ничего более не ждать и выстрелить в меня из пистолета.

— Бах! — прозвучал выстрел.

Поздно. Я не только скрылся за щитом, но и успел сделать вдох-выдох.

Наверняка стрелявший и сам понимал, что убить он меня не сможет, ведь я прекрасно видел этот маневр, и стрелял так, для острастки.

— Пали, братцы-стрельцы! Выжигай сучье нарышкино племя! — надрывно заорал всадник.

— Всем сесть и приготовиться! — не слишком громко, чтобы не слышал противник, отдал приказ я.

Стрельцов учили стрелять в грудь. Если даже присесть на корточки, то пуля, если и пробьёт щит, почти наверняка пролетит мимо, над головою.

Я уже надеялся, что меня услышали, что посеял своими словами сомнения в умах бунтовщиков, как…

— Бах-бах-бах! — прогремел залп в нашу сторону.

— Бум-бум! — свинцовые шарики били в наспех сколоченные щиты.

Несколько пуль действительно преодолели препятствие. Эти уже были на излёте, встретившись с препятствием, но если последует ещё один залп, то щиты наши развалятся. Потому действовать нужно быстрее. Но не так уж и быстро готовятся пушки к выстрелу. Может придется еще поговорить с бунтовщиками. Но только из-за щитов.

— Пушки готовь! — прокричал я, погромче — насколько хватало голоса.

Это был ещё один посыл для бунтовщиков. Может, убоятся артиллерии да разбегутся. Не хотел я проливать кровь людей незлых, сомневающихся, а проще говоря — обманутых. Ну а будут упертыми, так… Не пожарить яичницу, не разбив яйцо.

И ведь сейчас передо мной стоят пусть и с замутнёнными умами, но выученные русские бойцы. Разве же у России на всех её огромных границах избыток воинов? Или нам не нужно продолжать освоение Сибири и Дальнего Востока? Туда бы я этих смутьянов и заслал, мелкими партиями в разные места — для перевоспитания. Или на Аляску. Ах, да! Она же еще не открыта!

— Эй, самозванный полковник! — послышался издевательский мужской голос. — Возрадуйся, что я снизошёл до тебя и говорю с тобой. Я — боярин Хованский! С чего сховался-то от меня?

— Я сховался? А не ты ли, Хованский, привык ховаться? — отвечал я, показывая тем временем Прошке на большой нарезной мушкет.

Тот самый, которым я уже пользовался и прицельность стрельбы из которого оценил. Убить Хованского… а ведь это бы во многом решило проблемы.

— Я уды твои гагренные подрежу, пёсий сын! — взъярился Хованский.

— А ты не лайся! В чём слово своё даёшь, коли мы под твою руку пойдём? — резко сменил я тон разговора.

На меня с удивлением уставились все те, чьи взгляды я мог рассмотреть. Уверен, что и другие стрельцы, как и боевые холопы Юрия Ивановича Ромодановского, после таких моих слов оказались в замешательстве.

— Время! Время выгадываю нам! — прошипел я товарищам, понимая, что они меня сейчас своими руками заставят замолчать.

Лица союзников разгладились, и они уже стали с ухмылками и с азартом вслушиваться в то, что там обещает Хованский. А этот Тараруй пел соловьём:

— Подле меня останешься. И людишек твоих привечать стану паче иных. Мудрые стрельцы нам зело потребны. Серебра насыплю, не сомневайся…

Мне даже показалось, что если бы я сейчас спросил Хованского, не предложит ли он мне на часок свою жену, так Иван Андреевич и на это пошёл бы. Нет, не отдать жену мне во временное пользование, а лишь пообещать. Только бы я сдался.

Ясно было, для чего мне нужна была эта беседа с одним из главных зачинщиков бунта. Нельзя было допустить ещё одного залпа стрельцов по нам. А теперь, когда уже пушки готовы к выстрелам и все ждут только моей отмашки, чтобы лишь на миг приоткрыть наши щиты…

— Пали! — приказал я.

— Бах-ба-ах! — оглушительно прогремели орудия.

Я успел открыть рот пошире, закрыть глаза и, насколько только возможно, уши. Но это не так чтобы помогло. Стреляли мы хоть и в самом конце улицы, а всё ж между стенами, так что звук отразился и рикошетом ударил по бойцам. Были и те, что, схватившись за голову, упали. Но если кто и получил контузию, то вряд ли тяжёлой степени. А в Кремле подлечим: чем-нибудь опоим да спать уложим.

Ближняя картечь вырвалась в сторону бунтовщиков. Первый ряд приготовившихся к стрельбе мятежных стрельцов выкосило — попадало как бы не больше половины бунтавщиков. Досталось и тем, кто был за их спинами. Железные шарики прошивали человеческую плоть, устремляясь к другой жертве. Расстояние было невелико, а заряд у пушек немалый, так что такой снаряд мог прошить сразу два тела и остановиться только внутри третьего бунтовщика. И третьему тоже было бы несладко.

— Первая линия, стройся! — выкрикнул я, первым выходя с узкого участка дороги на площадь.

Наверное, эффектно получалось. Грозный я, вышел из облака дыма наперевес с огромным ружьем. Голливуд, чтобы он сгорел до тла, какой-то, да и только.

У меня в руках был тот самый мушкет. И в этот момент я даже и не думал, какие для меня лично могут быть последствия при выстреле. Стрелять с такого оружия, держа его в руках, может, и возможно при определённой сноровке и недюжинной силе, но это был всего только второй мой выстрел.

Вот он. Точно — это Хованский. Иных конных я не наблюдал. А этот богатый, сразу видно. И конь… Такой должен стоить, как обмундирование трех десятков стрельцов.

Один из зачинщиков бунта спрятался за спинами своих стрельцов, и его не задела картечь. Или же Провидение оставляет этого гуся для моей пули? Вот и проверим.

— Бах! — как мог прицелившись, я выжал спусковой крючок.

Карамультук так лягнул мне в плечо, что я не удержался на ногах и плюхнулся на пятую точку. Мы с мушкетом оказались разделены: он улетел в одну сторону, я — в другую.

В дыму от сожжённого пороха не сразу удалось рассмотреть, что же из моей вылазки вышло.

— Твою же мать! — выругался я, когда понял, что попал не во всадника, а в его коня.

И теперь Хованский, необычайно ловко для немалого своего возраста, спрыгнул и удалялся прочь, обгоняя некоторых бегущих стрельцов. Жахнуть из пушки — это ведь не только получить непосредственный поражающий эффект. Это ещё и психология.

— Пали! — командовал сотник Собакин.

Всё правильно. Если стрельцы уже выстроились, нужно отягощать для бунтовщиков последствия.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы моих стрельцов.

Тут уже и Глебов подоспел. Он, впереди вырывавшихся на волю конных стрельцов, сжимал шпагу и нёсся за убегающими мятежниками. Стремянные кололи бунтовщиков, сбивали их с ног, топтали конями.

— Всем на выход! — прокричал я, давая ход колонне.

Теперь стремянные погонят стрельцов, расчищая для нас площадь. Дальше ещё одна довольно узкая дорога — и уже Красная площадь.

Пушки, конечно, перегородили путь и телегам, и людям которых мы спасли в усадьбах, и самим моим стрельцам. Понадобилось некоторое время, чтобы подвести коней и хотя бы наскоро закрепить пушки.

И понадобилось ещё минут пятнадцать, пока вернулись со своей охоты стремянные стрельцы, чтобы, наконец, организованно двинуться в сторону Красной площади.

— Стрелы зажжённые — пускай! — скомандовал я, когда мы уже протиснулись на узкой дороге.

Это был сигнал. Теперь со стен Кремля должно стрелять всё, что способно к выстрелу. Остатки стремянных и моих стрельцов должны были пойти на вылазку у Боровицких ворот. С двух сторон бить бунтовщиков станем.

— Бах-бах-бах! — менее чем в версте раздались выстрелы.

Значит, всё правильно, значит, не подвели! И теперь, сколько бы мятежных стрельцов ни находилось у ворот, мы должны их одолеть и рассеять.

На руку нам играло и то, что другие бунтовщики, которым удалось спастись от скоротечного боя рядом с усадьбами, будут теперь сеять панику. То, что мы уже используем артиллерию в условиях городского боя, уничтожит почти всякую надежду на спасение у бунтовщиков.

— Первая линия, готовься! Вторая линия, готовься! — командовал я, когда мы собирались выйти на просторы у восточной части Кремля.

Тут противник не мог держать большое скопление своих сил. У Боровицких ворот с двух сторон были высажены достаточно густые палисады, и пространство здесь было не столь и широко.

Безусловно, если бы использовался рассыпной строй, а противник был вооружён если не автоматами, то хоть бы пистолетами, палисад с его деревьями и кустами превратился бы как раз в отличную позицию. Но бунтовщики никогда не видели такого способа противостоять противнику.

Приказав стрельцам выйти из узкого дефиле, я даже не стал дожидаться, когда все бойцы изготовятся к стрельбе.

— Пали! — скомандовал я.

И лишь половина стрельцов выжала спусковые крючки. Другая половина просто-напросто растерялась, не успела сообразить. Но и они достаточно быстро взяли себя в руки и уже вразнобой разряжали свои мушкеты.

Возможно, и нужно было дождаться, когда линия изготовится к бою. Но я упирал даже не столько на необходимость поразить живую силу противника, сколько на психологический эффект.

Вылетели конные стрельцы. Причём как со стороны ворот, так и глебовские. Стремянные расчищали для нас пространство, не увлекаясь, как и было договорено, боем.

А вереницы повозок всё шли и шли. И вот уже первая скрылась за вратами.

Казалось, всё идёт относительно гладко, хотя я видел, что были потери среди аерных нам стремянных. Выстрелы звучали не так часто, но и бунтовщики отстреливались. Вот только проблемы выходили с пушками — грозной артиллерии пока не было видно. Явно Алексей Дробатый отставал.

И тут два варианта развития: или усилить охрану пушек и иметь дополнительные потери, так как бунтовщиков всё равно много, и напасть на отстающих они могут; или же нарочно испортить пушки, чтобы они не достались врагу, и всем устремиться под защиту кремлевских стен.

Нет, пушки нам нужны!

— Дядька Никанор, бери свою сотню и отправляйся на помощь боевым холопам! — скомандовал я.

Десятник, которого я всё-таки поставил на сотню, посмотрел на меня печальными глазами, но пошёл выполнять приказ. Мне даже показалось, будто бы он со мной прощался.

— Бах-бах-бах! — прозвучали выстрелы со стороны бунтовщиков.

Сразу с десяток стремянных вместе со своими конями завалились на брусчатку Красной площади. Бунтовщики стреляли издали, потому и залп у них вышел не особо слаженный, и ряд пуль пошёл в молоко. Но теперь-то конные должны достать тех, кто в них стрелял.

— Сотня, стройся в линию! — командовал я, разворачивая стрельцов в нужную сторону, пока по фронту к обидчикам стременных.

Удивительно, но не все стрельцы знали право-лево. Не говоря уже о том, что я велел им построиться по фронту на запад.

И тут я увидел: когда пушки уже были в метрах двухстах от ворот, к ним устремились два отряда бунтовщиков. Сотни три, не меньше.

Почему-то перед глазами стоял тот прощальный взгляд Никанора, словно он угадал такой поворот. Нет, с этим дядькой я прощаться не хочу! Он мне поддержка, да и мудрый. И отец он мой крёстный.

Не дам погибнуть, не допущу!

— За мной! — прокричал я, направляясь на усиление к пушкам.

В правой руке шпага, в левой — пистолет. Я бежал, опережая свою сотню.

Стрельцы, что шли наперерез пушкам, даже не пробовали выстраиваться для стрельбы. Злые бородатые мужики с огромными топорами наперевес. Бердыши выглядели устрашающе.

— Бах! — стреляю я в толпу бунтовщиков.

— Бах-бах-бах! — разряжают свои пистолеты боевые холопы князя Ромодановского.

— Вперёд, братцы! — кричит дядька Никанор и с саблей над головой устремляется вперёд, на мятежных стрельцов.

Меня же будто бы не замечают. Так что я подбегаю к первому бунтовщику и колю его шпагой в голову. Лезвие встречает небольшое сопротивление, а после клинок входит, будто в пустоту. Резко выдёргиваю шпагу и тут же колю другого противника, уже в грудь.

— Вжух! — летит прямо мне в голову бердыш.

Лезвие грозного оружия отражает луч солнца и чуть было не ослепляет. С трудом я успеваю сделать шаг назад.

— Вжух! — этот же стрелец делает новую попытку достать меня.

Он работает бердышом, словно оглоблей. И, как ни странно, выходит весьма эффективно. У меня не получается у нему подступиться.

По-моему, уже в третий раз мимо меня пролетает бердыш. И вот тут уж мощного и умелого стрельца чуть повело в сторону следом за своим тяжёлым оружием.

— И-ух! — на выдохе я колю его в грудь.

Не успеваю вынуть шпагу — она остаётся в теле умирающего бунтовщика. Но тут догоняет моя сотня и с ходу врубается в сечу.

Бунтовщиков оттеснили на метров пять, и теперь я смог извлечь из тела убитого стрельца свой клинок. Тут же вижу в его недвижной руке пистолет. Проверяю — заряжен.

Цель найти несложно: красные кафтаны выделяются на фоне пёстрого соцветия мятежников, и их я обхожу. Уже прицеливаюсь в одного… взгляд выцепил вражеского бойца, что подкрадывается к рубящемуся в самой гуще дядьке Никанору.

— Бах! — стреляю.

Тот, замахнувшись уже своим бердышом и почти пустив его в ход, падает. А я вновь врубаюсь в бой, подмечаю увлекающегося врага и прокалываю его со спины.

И тут сражение заканчивается. То ли мы одолели отряд бунтовщиков, то ли они испугались приближающейся чуть ли не полутысячи стремянных. Но теперь бунтовщики бегут.

Они концентрировались, у них появились командиры, которые выстраивали в линии своих стрельцов, но никто больше на нас не наступал. И мы не стремились уничтожить остальных бунтовщиков.

Да, и вправду мы не можем уничтожить всех бунтовщиков, которые стоят на Красной площади. Они же не могут одолеть нас.

Но важно то, что после этих боёв мы становимся сильнее, а вот враг теряет боевой дух. И листовки пораскиданы везде, где только можно. Стратегически — это победа.

Не настало ли время для переговоров? Теперь можно вести речь с позиции силы. А это совсем другой разговор.

От автора:

Поехал к друзьям на дачу, и очнулся на полу в полутёмной комнате. Люди вокруг величеством называют. Ну, здравствуй, император Александр, будем знакомы.

https://author.today/reader/343966/3156370

Глава 5

Москва. Кремль.

13 мая 1682 год.

Удивительное всё-таки отношение в это время к военной службе и в целом к обстоятельствам, связанным с войной. Хоть бы кого-нибудь особо волновал вопрос о том, сколько было потеряно людей в последней операции! Признаться, я ожидал уже какой-то отповеди от бояр или, что для меня было бы даже более неприятным, от самих стрельцов.

Но вопросов не было — все ликовали.

Я уверен, что Ромодановский и Языков прикидывают, сколько им нужно будет заплатить мне и моим стрельцам за «спасённые» богатства. Ну а бойцы, соответственно, в свою очередь ожидают, что ж там насчитают «хозяева». Сколько перепадет каждому стрельцу в отдельности. И это занимает все умы.

Но стоит ли осуждать кого-то, если и сам такой? В целом, мне деньги, сами по себе и не нужны. Мне важно заполучить те возможности, что предоставляют нынешние серебряные монеты. Ведь планов громадье. Как только выдается свободная минутка, вот, как сейчас, многое в голову приходит из того, что обязательно нужно сделать.

И с деньгами воплотить в жизнь планы будет куда как легче, чем без них. Еще бы и социальный статус повысить. Дворянство заполучить, хотя бы. Но, думаю, что и это мне удасться. В конце-концов я спас жизнь царю.

Порядок распределения добычи во многом был определён ранее. Мне, как возглавлявшему всё это безобразие, было положено сто долей от суммы. Ну и далее — по убыванию. Рядовой стрелец получит одну долю. И вопрос состоял в том, сколько это.

С трех усадеб, даже не представляю, сколько возьмем. Тем более, что с усадьбы Головкина, где уже были грабители, но мы у них перехватили, полностью вывезли добро. А с ним не договаривались. Да я и не знаю, что за Головкин. Не тот ли, что в иной реальности стал канцлером при Петре Великом. Но если что… То мы не грабили ту усадьбу. Мы лишь перехватили добро. Может и решим и поделим все.

Наверное, сейчас полковник стремянных Глебов усиленно размышляет, а нужно ли ему было мне отдавать преимущество. Он-то получал восемьдесят долей, вместо моих ста.

Впрочем, если бы этого преимущества у меня не было, то вряд ли бы и подобные операции состоялись — пропетровские силы бы раскидали, а усадьбы были бы разграблены, пушки захвачены. Да и в целом уже всем пора осознать и принять то, что я буду играть некую важную роль и в нынешних делах, и в будущих.

Мне еще из Петра Алексеевича Великого делать. В иной истории получилось без меня. А в этой… Получилось бы.

— Слава, хвала! — кричали стрельцы, да и все те обыватели, которых в Кремле, как оказалось, было немало.

Словно тот древнеримский триумфатор, я ехал верхом на коне. А, нет. Вряд ли римские триумфаторы так плохо держались в седле — да и вообще они больше уважали колесницы и квадриги. Так что пришлось даже не особо сдерживаться, мужественно терпя боль, а проявлять её. Дозированно показывать людям, что я ранен и страдаю, а потому, уж не обессудьте, в седле плохо держусь.

И действительно, повязку сменить надо. Неровен час — рана начнёт гноиться. Не хватало слечь с Антоновым огнем, с воспалением.

И вот… Триумф закончился. Я подъехал к Красному крыльцу.

— Полковник, тебя государь и бояре кличут. Там еще и патриарх. Поспешай, владыка прибыл и зело торопится, серчает, — как только я вошёл почти что последним в Боровицкие ворота, ко мне тут же подбежал…

— А ты как тут, Пыжов? — удивился я увидеть этого дворянина.

— Так, кто как… Куда же мне, полковник? — растерянно отвечал мне Пыж. — С отрядом пришел, пять десятков боевых привел.

Не стал уточнять, как этот гусь смог пройти в Кремль. Наверное, пока нас не было, немалый отряд пробился в крепость. Были люди, которых я не знал. Вот тогда и мог пробраться и Пыжов. Но не стоит пока это выяснять. Явно ошибкой будет заставлять ожидать царя, бояр, да еще и патриарха.

Но то, что было бы хорошо устроить и перепись и контрразведывательные мероприятия, факт.

— Опосля станешь со мной на кулаках. Не думаешь же ты, что глупость твою я забыл? По твоей воле я в тёмной оказался, — сказал я и усмехнулся.

Потап Пыжов сдулся. Он же сейчас был мною практически унижен. Я разговаривал с этим дворянином, будто бы сам — боярин. Однако, даже в сословном обществе, если ты слаб и приспособленец, каким несомненно является Пыжов, то пинать тебя будут многие.

Между тем продолжать издеваться над этим человеком просто не было времени. Хотя, признаться, очень хотелось.

Оставив вместо себя сотника Собакина и дядьку да наказав им, чтобы не прогадали и подсчитали заработанное нами с боярских усадеб, я отправился в царские хоромы.

Никто меня уже не останавливал, не спрашивал. Напротив, когда проходил мимо стрельцов или бойцов иноземного строя, те слегка подтягивались. Конечно, это не стойка «смирно», но какая-то дань уважения присутствовала.

А у меня правая рука таки и дергалась к виску, чтобы отдать воинское приветствие. Обязательно буду внедрять и такое.

— Что ж вы, дети неразумные, кровь христианскую льёте? — услышал я громкий незнакомый голос, когда подходил к комнате, где происходили совещания.

Я уже хотел войти, но охранник, не из моих, одернул.

— Не серчай, полковник, доложить о тебе потребно! — сказал один из стрельцов Царской стражи, которых было в хоромах с два десятка, не больше.

Декорация они, даже алебарды не заточены. Но вот сейчас правильно себя повели. И я, само собой разумеется, в этом случае промолчал. Не стал и сопротивляться, когда у меня забрали оружие. Это же логично — входить на совещание невооружённым. Правда, я сам не слишком усердно следую этой логике. Но были уже претенденты… Пришлось кувшинами фарфоровыми бросаться.

За поясом под кафтаном у меня был пистолет. В сапоге — нож. Ещё один нож — в рукаве. Так что я спокойно отдал шпагу и другой пистолет. Благо, что обыскивать меня никто не стал. И тут они, конечно, разочаровали меня. После поговорю, сделаю выволочку, как государя защищать.

И вовсе нужно создать особый Кремлевский полк стражи. Нет, не гвардию, или же церемониальный полк, хотя и они нужны будут. Нужна охрану, телохранители. А не эти… декорации.

— Кто таков? — взревел мужчина в рясе с массивным посохом, когда я только показался в пороге.

Уже говорили, что владыка пришёл и серчает. Так что догадаться, кто меня спрашивает, проблем не возникло.

— Полковник Первого стрелецкого приказа, владыко! — сказал я, а пока патриарх собирался с мыслями, сразу же в какой-то мере его подставил своей просьбой: — Благослови, владыко, на дело благое, на защиту царя русского.

По тому, как ухмыльнулся Матвеев, как исподлобья по-детски, но при этом строго на патриарха посмотрел Пётр Алексеевич, было понятно, что я быстро и правильно сориентировался. Меня же, скорее всего, собирались сейчас прилюдно отчитывать за то, что я под стенами Кремля устраиваю почти что полноценное сражение. Или еще за что-нибудь.

А тут я такой… мол, благослови, патриарх. Вот и получается, что если он сейчас меня благословит, то уже согласен с моими действиями. А если откажется это делать, то откроет даже и для себя опасный путь к разбирательствам, кто прав, а кто виноват. Я же прошу благословения на защиту царя. Ну как же не дать его?

— На защиту царя благословлю. А на пролитие крови христианской не будет тебе благословения! — после некоторой паузы сказал патриарх Иоаким.

И он, значит, не дурак выкручиваться-то. Ну так быть дураком и пробиться в патриархи невозможно.

— Владыко, отец, кто против государя умышляет, кто родичей моих извести вознамерился, достойны ли жить? — пока другие собравшиеся с превеликим интересом наблюдали за мной и патриархом, Пётр Алексеевич проявил любознательность.

— Разобраться во всём надо, государь. А не стрелять в сердца христианские! — сказал патриарх.

— Разберёмся! — сказал Пётр Алексеевич.

Меня даже удивило то, что царь имеет столько возможностей при Матвееве и патриархе говорить. Казалось, что он под тяжёлым боярским триумвиратом. И я видел в этом только одно: бояре, выходит, сами выставили Петра вперёд в общении с патриархом. Они словно прикрываются юностью Петра — мало ли, мол, что мальчишка скажет, зелен. А у того как будто бы и авторитетов никаких нет. Дали малолетнему царю волю, чтобы самим не перегрызть друг друга?

— Мы тебя позвали, полковник, дабы спросить, — насладившись недоумённой реакцией патриарха, начал говорить Матвеев. — Отчего мы не даём отпор бунтовщикам? Отчего даже и пушки их бьют по стенам Кремля?

Вот это вопрос! Нужно бы ответить, что не по чину мне принимать решения о генеральном сражении. Значит, из меня тут хотят сделать козла отпущения.

Ведь этот вопрос — ловушка. Если сейчас скажу, что решение о сражении должны принимать бояре или царь, то уроню свою значимость. Но и никакого сражения теперь я не хочу.

— Мы показали бунтовщикам, что в Кремле есть сила. Лишней же крови я не желаю, — ответил я.

— А кто ты таков, дабы что-то желать? — выкрикнул князь Долгоруков.

Да, тут присутствовал и он, и трое из Нарышкиных. Наверное, под напором патриарха все, кто только мог, собрались. Не вышло полностью изолировать их. И это не так уж и хорошо. Могут под ногами путаться.

— Вы спрашиваете меня — я отвечаю. Покорен воле государя, — сказал я, акцентируя внимание на последней фразе.

А чья же воля здесь важна, какая фигура меня спасёт, когда я пекусь о людях и о стране? Исключительно царя.

— Тогда не усадьбы боярские обчищать потребно, а государя вывести из Кремля, — поспешил высказаться старик Кирилл Полиектович Нарышкин.

— Коли будет на то высочайшая воля, так и царя вывезу. Но пока государь наш в Кремле и в своих хоромах, так и правда на нашей стороне. И скажу ещё, что опасно покидать Кремль нынче, — отвечал я.

— Я не поеду никуда! — выкрикнул Пётр Алексеевич, краснея. — Бой! Бой дадим! Желаю баталию!

— Время нам нужно, — уже теряя терпение, сказал я. — Оно за нас, время. Еще три-четыре дня, и все. Бунт пойдет на спад и сам. А нет… То многие одумаются, меньше войско будет у бунтовщиков.

Что же получается — меня вызвали для того, чтобы отчитывать? Вместо того, чтобы наградить? А ведь сколько уже было локальных столкновений, из которых мой отряд выходил победителем!

— Что предложишь ты, полковник? Токмо ждать? — спросил Матвеев и еще подбросил проблем. — В Кремле снеди не так и много. Не озаботились ране. Седмица, другая, голодать стрельцы почнут.

«А вы, значит голодать не собираетесь вместе со всеми!» — подумал я, глядя на сытые морды.

Есть захотелось… Жуть как. А на столе пирожки лежали, маленькие такие, румяные… Но отвечать нужно.

— Все едино пока нужно силы копить! Будь и так, что стена в Кремле обрушится — бунтовщикам всё равно приступом не взять крепость. Подмётные письма по Москве я рассеял. Сомнения в умы заронил. Нынче не кровь литься должна, а показан быть бунтовщикам путь к умиротворению, — решительно сказал я.

Был даже готов к тому, что меня сейчас ещё в чём-нибудь обвинят, попробуют пристыдить. Понятно, что я всем присутствующим ещё очень нужен, но во всех этих распрях дело такое — мало ли какая мысль придёт в голову боярам. Да и рассчитывать на здравый рассудок Петра Алексеевича пока что тоже не приходилось. Он ещё по юности своей слишком подвержен влиянию.

— Тебе, али ж найди кого иного, надлежит отправиться в Измайлово. Туда уже начинают прибывать иноземные полки, служилые по прибору с иных городов, посошные. Когда войска будет десять тысяч, привезти их сюда потребность есть, — сказал Матвеев.

— В голове того войска стану я! — горделиво, чуть ли не ударив себя в грудь, заявил Долгоруков.

Пока он этого не сказал, то я сам был готов отправиться в Измайлово. Однако сейчас пошлют туда кого-то другого. Думаю, что Никита Данилович Глебов вполне справится с этой задачей.

— Поди-ко, к лекарю сходи, а то сказывали, что в седле сидишь, как медведь на кобыле. Все за бок держишь, — повернулся ко мне с мнимой заботой и усмехнулся Языков.

Да, быстро слухи распространяются. И правильно я, выходит, сделал, что корчился от боли. Но было ещё одно дело, которое необходимо решить прежде, чем думать об отдыхе.

— Князь, боярин Григорий Григорьевич, — обратился я к Ромодановскому. — Сородича твоего привёл поражённого. Не серчай на меня! Это он со своими людьми добро твоё сберегал в усадьбе. Он замириться желал. Нынче лежит пораненый. Того и гляди, что приставится.

Сказав это и не дождавшись ответа Ромодановского, который и без того находился в раздумьях, я действительно отправился спать. Оказалось, что я настолько устал, что не мог уже даже толком соображать. Даже не озаботился тем, чтобы занять какую-нибудь удобную комнату для себя. Да, в царских хоромах этого не сделаешь, но тут хватало пристроек, в том числе и где проживали слуги.

И нет, я не хотел идти туда, где слуги. Была особая палата, которая служила своего рода гостиницей. Тут могли останавливаться бояре или служивые люди, прибывавшие в Кремль. Тут же могли держать «на передержке» послов — когда нужно было помурыжить иностранцев. Ведь нельзя же допускать к русскому царю даже и посла великой державы сразу же по прибытию.

— Прошка, распорядись, кабы мне приготовили комнату в гостевом тереме! А после, когда сосчитают весь прибыток от усадеб, сообщишь мне о том! — отдал я приказ Прохору.

Тот моментально побежал к терему, я же пока нашёл Глебова, предупредив того, что ему надлежит отправляться в Измайлово.

— Отчего не тебя отправили? — спросил Никита Данилович, явно не имея желания покидать Кремль.

Наверное, приблизительные подсчёты заработка от сбережения боярских усадеб уже были известны. Не хочет Глебов терять доход. Тем более, если, по сути, грабёж оказывается даже законным.

— Ты видел, друже, как я нынче в седле сижу? — усмехнулся я.

И больше никаких объяснений, почему я не отправляюсь в Измайлово, не нужно было. Такой всадник, каким я нынче являюсь, из Москвы вряд ли выедет. Даже если по пути не встретится ни одного бунтовщика. Не говоря уже о том, что надо будет несколько десятков километров пройти быстро, на рысях.

— Готово, полковник, можешь идти опочивать! — лукаво усмехаясь, сказал Прошка.

Он провёл меня в ту комнату, которую удалось для меня отвоевать. За всем не уследишь, и некоторые вопросы бытового устройства я упустил. Оказалось, что гостевой терем уже поделен. Сотники и некоторые немцы заняли себе комнаты.

Но Прошка выбил мне очень даже просторную спальню.

— Дозволишь, добрый молодец? — уже когда я начинал раздеваться, чтобы самому сделать перевязку и проверить, как это — спать на матрасе, набитом соломой, услышал я девичий голос.

Обернулся и… чуть не рассмеялся.

В дверях, потупив свой взор в пол и поглаживая толстую русую косу, стояла она… Наверное, эта девушка должна казаться красивой. Ведь она невысокого роста, при этом килограммов под девяносто весит точно.

У неё были чем-то красным намазаны щёки. Да и губы были не слишком аккуратно покрыты чем-то то ли фиолетовым, то ли тёмно-алым. И это не всё, ещё и белила! Получалось бледное лицо с красными щеками и яркими, широко и нечётко очерченными губами. Одета девица была, насколько я могу судить, очень даже неплохо. Не боярыня какая, без вышивки, но платье было из парчи.

— Вот, каравай вам принесла, — всё так же, не глядя на меня, потупив взгляд, сказала девушка.

Она махнула рукой в сторону, и в комнату вошла другая девица, неся каравай. Ну, как каравай — хлеб да хлеб. Но я, действительно, был очень голоден, поэтому аж слюну сглотнул, взглянув.

Чтобы только пышная девица не подумала, что это я на неё так облизываюсь. Худеть девочке надо, это же ненормально — такая полнота, а ей всего-то лет пятнадцать или шестнадцать. Но действовала, наверное. как научили: взляд в пол, в сторону, на меня. И вот так по кругу, точно соблюдая последовательность.

А вот вторая девушка мне понравилась. Я даже слегка опешил, ведь эмоции, которые во мне пробудились, были уже давно забытыми. Нет, я во все годы жизни своей, конечно, засматривался на женщин. И ресурсов моего организма хватало не только на то, чтобы смотреть на них.

Вот только теперь это какие-то другие эмоции, не как у взрослого, пожившего мужика. Стеснение, смущение. Даже любопытно — я забыл о том, насколько сильно хочу и есть, и спать. А занялся только тем, что стал рассматривать девушку с караваем.

И она в ответ смотрела на меня. Тёмная, с азиатским разрезом глаз, пухлыми губами, между прочим, явно не искусственными. Даже через мешковатую серую одежду и передник я мог рассмотреть её роскошные формы. И коса её черная как бы не вдвое мощнее, чем у той «красотки», что стояла у дверей и уже осмеливалась исподлобья взглянуть на меня.

— Благодарствую, — сказал я, несколько растерявшись, что ещё нужно было бы сказать в такой ситуации.

— Батюшка мой — стряпчий у крюка царицы. Губарева я, Настасья. Третья дочь Ивана Губарева, — представилась грузная девушка [Стряпчий у крюка — ответственный за стол царственных особ, старший над стряпчими].

— Спаси Христос, Настасья! — говорил я, при этом всё глядя на другую девушку.

Ох и зыркает же, ведьма! Никакого почтения к мужчине! Зацепила она меня. Но… не о девках сейчас!

— Пойду я. А коли что, так батюшку моего найдёшь, — сказала девица, развернулась, ненавидящим взглядом посмотрела на свою помощницу, или кем она там является.

Коли что? Это за чем мне ее отец? Свататься? А то такая ягодка под центнер будет другим сорвана.

А потом обе девушки ушли. И тёмненькая подарила мне напоследок такой взгляд, от которого я не мог уснуть ещё с полчаса. Хотя спать хотел неимоверно.

Странная ситуация. Догадываюсь о местных нравах и обычаях: уже то, что девица явилась ко мне со своим караваем — это смело. А что это? Как бы не сватовство? По крайней мере, мне давали возможность посмотреть на «товар». Да и эти слова, что якобы ежели что, то батюшку её я быстро найду.

Наверное, некий стряпчий Губарев решил пристроить свою третью дочь. Если так разобраться, то я-то — вполне себе завидный жених. Уже полковник, хожу к царю и боярам совет держать. Командую всеми стрельцами. А если этот Губарев ещё и навёл справки обо мне, узнал, что Стрельчин — наследник неплохого состояния, так и вовсе еще скорее нужно замуж отдавать. Не первая же дочка, всего лишь третья.

А наследство в виде оружейной мастерской — уже неплохо. Да и наверняка слух прошёл, что стрельцы много чего взяли в боярских усадьбах, и даже часть из этого им позволят оставить.

Вот только такой жены мне не надо. Мне вообще рано думать о женитьбе. Но эти глаза чернявой ведьмочки… Может, она — крепостная, рабыня? Подарок русскому царю от какого-нибудь ногайского хана или черкесского князя?

И всё-таки молодой организм заставляет несколько иначе смотреть на вещи. Да и изрядно туманит разум.

От автора:

Инженер из XXI века попадает в тело подмастерья эпохи Петра I. Вокруг — грязь, тяжелый труд и война со шведами. А он просто хочет выжить и подняться.

https://author.today/reader/438955

Глава 6

Москва. Кремль

13 мая 1682 года

— Вы с чего этого полковника позвали? — басил патриарх, зло зыркая на всех присутствующих.

— Кабы не он, бунтовщики уже давно бы хозяйничали в Кремле! — нехотя признался Матвеев.

— Усмирил бы я паству свою! И крови не было бы! — продолжал негодовать патриарх.

— Те предложения, кои читал ты, владыко, то измыслил полковник. А ещё он бунтовщиков на Красной площади гонял, яко гусей, — продолжал говорить Матвеев.

Да, все это прекрасно понимали. Полковник привёл силу. И больше не на кого опереться в эти дни царю и его окружению. Так что терпеть молодого выскочку-полковника нужно было.

— Ты, владыко, направь кого разумного, кто бы науки добрые ведал. Нужно проверить полковника. А за лучшее — так и показать ему, что не по чину берёт, уговаривает, что науки ведает силу добрую. Доказать обратное потребно, — говорил Матвеев.

Артамон Сергеевич вновь чувствовал в себе силу. Отчего-то Ромодановский молчал, следом за ним не смел высказываться и Языков. Иные бояре, которые разными путями приходили в Кремль, скорее, спасались от бунтовщиков, чем претендовали на власть. Нарышкины же опасались, что их вновь запрут в покоях. Видимо, уже договорились между собой, что пока помалкивать будут. Так что оставался только Матвеев.

— Крестным ходом выйду! До собора пройду, а там ждать буду бунтовщиков. Примиряться надо, — прогудел патриарх.

— Головы рубить надо! — выкрикнул Пётр Алексеевич.

В этот раз его слова оставили без ответа. Все, кроме патриарха, были согласны, что головы рубить всё же надо. По крайней мере, главным зачинщикам. Однако сначала лучше бы примириться — усыпить бдительность бунтовщиков, а некоторых из них уговорить встать на правую сторону. А потом можно и головы сечь.

— Софья где? — до того не проронившая ни слова, неожиданно и строго спросила царевна Наталья Кирилловна.

— Прибудет в Кремль. Чего же ей в монастыре быть? Одна кровь с вами. Повинна делить тягости, — сказал патриарх.

Иоаким был уверен, что царевна Софья Алексеевна в ближайшее время действительно прибудет в Кремль.

Она это сделает обязательно, но только лишь тогда, когда поймёт, что бунт полностью провалился. Некоторые же были уверены, что Софья играет свою роль так, что ей поверят, будто она непричастна к смутным событиям.

* * *

Телефон с его различным функционалом, телевизор… На самом деле всё это меня не слишком и манило, не вызывало ностальгии. Газета была бы хороша. Был недостаток информации и чтива, что хоть с ума сходи, если только выдастся свободная минутка для сумасшествия.

Но вот что меня действительно волновало, чего не хватало из прошлой жизни, так это часов. Жуть как некомфортно ощущать себя вне времени.

Часов что-то я в этом мире не наблюдаю. И обязательно их приобрету, как только будет такая возможность. А нет — так не остановлюсь и организую даже целую военную операцию, чтобы выкрасть каких-нибудь мастеров-часовщиков из Европы.

Хотя должны же быть и местные мастера. Тут ведь уже обслуживают часы на Спасской башне. Которые вчера, как остановились, так и не ходят поныне. Наверное, часовщика во время начала бунта не оказалось в Кремле.

Но ничего, дайте срок — всё поправим. Часы нужны и для порядка. Как можно слаженно воевать, если нет часов? Сейчас мы пользуемся какими-то сигнальными стрелами, флажками. Но этого недостаточно.

А работать как? Уже видно, что у служащих нет понятия, что им нужно вообще-то на работу ходить. Я спрашивал, кстати, и на меня смотрели огромными такими глазами. Что? А зачем какое-то рабочее место? Служащий, к примеру какой дьяк приказа, думает, что где он находится, пусть на семейном ложе с женой, там у него и рабочее место. Он, значит, спит, а служба идёт. И, естественно, о рабочем графике даже не задумываются.

И как тут установишь рабочий день с восьми до пяти, если нет часов? Нужны часы, а еще больше — люди, которые готовы по часам жить и работать.

Я потянулся, встал с кровати… Ну, как — с кровати… Вот если кто спал когда на шезлонге, тот меня поймёт — тут почти так, только спинка еще выше задрана. Вот такие лежанки, тупыми треугольниками, и были распространены в этом времени.

Уж не знаю, с чем это связано. Может, с каким-то суеверием, что если лежать горизонтально, то демоны куда-нибудь унесут? Не скажу, что удобно. Да и соломенный матрас вряд ли можно сравнить с ортопедическим из будущего. И колется, и не так уж мне нравится запах прелой соломы. Зато органический на сто процентов.

Однако мне не стоит из себя строить «принцессу на горошине». А что точно уже нужно делать, так это поработать. Даже волнуюсь, чтобы ничего не изменилось за время моего отдыха.

Так что сразу же решил накидать приказов. Встал, подошёл к двери, приоткрыл, посмотрел: в коридоре есть ли кто. Должны же быть!

— Ты? Что ты тут делаешь? — спросил я у девушки.

У моей двери, присев на корточки, в дреме расположилась та самая темноволосая ведьмочка. Услышав вопрос, она встрепенулась, резко поднялась, начала поправлять сарафан, перезавязывать платок. Между прочим, показала мне непокрытую голову. Как это откровенно! Шучу, конечно. Пока во мне понятия человека из будущего не выветрились, да и вряд ли когда-то полностью исчезнут.

— Госпожа моя послала узнать, будешь ли ты на вечерней службе. Больше она сама к тебе прийти не сможет. Позору не оберётся. А на службе будет, с батюшкой со своим, — сказала черноволосая и зыркнула на меня.

А потом резко потупила взор, и на смугловатой коже появились пепельные оттенки, отдающие краснотой. Это она так, видимо, засмущалась. А есть от чего?

А то! Стоит перед ней молодой мужчина, рослый, точно не урод, усатый, пусть и безбородый. А ещё и уважаемый, перспективный, воин, защитник. И вот стоит такой молодец с голым торсом, в одних подштанниках, да и те — тонкие, что при желании и толике фантазии хоть бы и чресла рассмотреть. Эти… уды.

Для меня — это нормально. Будто, скажем, на пляже в плавках. В одних шортах м ковыряться в земле на своём участке — для прошлой жизни привычно. Но, видимо, не сейчас.

Но меня ситуация забавляла. Хотелось посмеяться от души, да не стал пугать девушку.

Нет… было в этом уже что-то, что больше, чем забава. Просыпались эмоции и желания, которые заставили меня красоваться перед девицей и не спешить одеваться. Вон что! Нужно все вот это брать под контроль. Не время. Хотя если бы пришла Черноглазка ночью «подсветить свечой»…

— Что же твоей хозяйке от меня нужно? — взяв себя в руки, спросил я.

— Знамо что… — плохо скрывая своё раздражение, отвечала девица.

А если она служанка, то что же сердится? Терпелива должна быть. И что-то мне подсказывало, что она раздражена не тем, что я тут такой, чуть ли не голышом. Вон бровь как вскинула! Это ревность. Да, точно. И, черт возьми, мне это нравится!

— Не нужно бы… — дернула плечиком девица, когда я потянулся к её руке.

Да хоть прикоснуться бы…

— Отчего её батюшка тогда не пришёл? — улыбнувшись, спросил я.

При этом усмехнулся. И глядела она на меня, и краснела, что под смуглостью видно. И я туда же… Это что-то невероятное, давно забытое, но, как оказалось, приятное. Я — старик; и я — мальчишка.

— Так чего батюшка не пришел твоей… Госпожи?

— Так занятой он человек. И ты занятой. Настасья Ивановна глаз положила на тебя ещё вчера, — сказала девушка, и в её голосе слышны были нотки неуважения.

Не жалует она свою госпожу.

— Война нынче, не до всего иного… Да и сподобалась мне иная. Ты-то сама зело пригожа, — сказал я.

Ох, ведьма! Зыркнула недовольно. Казалось, что готова вцепиться в меня ногтями своими, зубками шею разгрызть готова.

— Не забавляйся мною, полковник! — прошипела девица, которая что-то не особо и была похожа по характеру на холопку.

Хозяйка её мне не нужна — не до невест, как-нибудь позже слажу матримониальные дела. А насчёт вечерней службы — присутствовать на ней обязательно. И это хорошо, что я поспал всего не больше двух часов, и ещё успею в храм, судя по тому, что сказала девушка.

— Зайди ко мне! Ночью, — сказал я.

— Не можно! — строго сказала Чрноглазка.

— Не желаешь? Так и ступай с миром, — отмахнулся я.

И вправду, что нам стоять в дверях, ведь сообщение от хозяйки она уже передала?

Я зашёл в свою комнату, стал одеваться. Но девица всё стояла на пороге, боясь сделать шаг. Я краем глаза смотрел на неё, любовался.

Странные всё-таки у меня были ощущения по отношению к этой девушке. Нет, я не о том, какая она манкая да красивая. С этими эмоциями я как-нибудь смогу справиться — а то, может, мы с нею вместе с ними и справимся.

Но ведь у этой девочки было что-то не так. Как же она стала служанкой какой-то там Настасьи? Казалось, что у Черноглазки — сильный характер, вольный. Характер дочери вождя.

Я прямо представлял её верхом на коне, скачущей по степи. Чёрные, как вороново крыло, волосы развеваются ветром. А она, конечно, обнажённая…

— Фу ты! — вслух одёрнул я себя.

— Так что передать моей госпоже? — не переступая порога моей комнаты, спрашивала черноглазка.

— А передай своей госпоже мой пламенный привет!

Ну, почти про шведского посла вышло.

— Что? — удивилась девушка.

— Тебя как зовут? — спросил я, натягивая сапоги.

— Анной, — ответила Черноглазка.

— А до крещения как звали? — проявил я догадливость.

— Шашлы Бейке, — произнесла девушка.

Я пристально посмотрел на неё. Понял одно, что с удовольствием поел бы шашлыка.

— Лучше я буду звать тебя Анной, — сказал я, сглатывая слюну.

И не понять теперь, на что или кого такая реакция: или на вкусное мясо, или на аппетитную девушку.

— А меня, молодой полковник, звать не потребно. И имя свое ногайское я, почитай, уже и забыла, — с вызовом произнесла та.

Ух! Я же и говорю, дочь вождя, не меньше.

— Ступай, Аннушка… Скажи своей госпоже, что дела у меня нынче много, потому не смогу уделить ей нисколько своего часу, — сказал я, концентрируясь на сапоге.

Не хотел, зараза, натягиваться.

— Добре! — не скрывая радости, сказала девушка.

Разулыбалась — и стала ещё краше. Просто голова кругом идёт!

— Захочешь прийти чем помочь мне: то ли одеть, то ли раздеть… — начал я, но Анна вновь зарделась, резко развернулась и побежала прочь, только юбки взметнулись на пороге.

Чертовка! Но спасибо ей. Открыла новые грани моего организма. Здоровое молодое тело реагировало на девушку. Правда, и проблема открылась. В таком патриархальном обществе еще нужно умудриться найти себе зазнобу. А без этого сложно придется.

И жениться я не хочу. Не сейчас, ни даже скоро.

— И все же жениться вам, барин, надо! — пробурчал я, наконец натянув сапог на левую ногу.

— Бах-бах! — прозвучали пушечные выстрелы.

Да, не до свадеб — родина в опасности. Интересно, наши пушки стреляют или вражеские?

— Бам! — послышался звук прилёта, скорее всего, в крепостную стену.

— Не наши, значит, пушки, — сделал я несложное умозаключение.

Ну никакого порядка! Вышел главный, его возле дверей встречает какая-то девица. И ладно бы девица эта была прислана подчинёнными, чтобы, так сказать… Ну, чтобы не сказать, а чтобы сделать. Ибо в том, что у меня на уме, слов много не надо, там природа подскажет, что и как.

Ну а если эта девица пришла бы меня убить? Возможно такое? Да легко.

— Десятник, ты мне Прохора найди! — приказал я десятнику, который дежурил у терема.

Присел на лавочке у входа. Подумал, что было бы неплохо полузгать семечек. Или даже закурить. В прошлой жизни лет двадцать лет курил. Правда, потом бросил эту пагубную привычку. И не сказать, что сейчас тянет. Но на чём-то отвести душу хочется. Лучше всё-таки семечки. Тыквенные… Они полезнее. А есть тут тыква? Или, опять же, ещё рано, и это культура из «колумбового обмена»?

— Звал, полковник? — запыхавшийся от бега, Прошка предстал пред мои грозные очи.

— Ты с чего, стервец, оставил меня одного? Комната не закрыта, какая-то девица под дверьми сидит. Тебя не найти, — отчитывал я своего адъютанта.

— Так с чего, полковник, девицу пужаться? — сказал Прохор, изображая похотливого кобеля. — С ней знамо дело, как нужно.

— Дурень ты! Дурень как есть. Будет время опосля — расскажу тебе немало историй, где девки и бабы убивицами были. И давай, докладывай уже. До греха не доводи, а то как есть с кулака воспитывать стану, — в шутливой манере, но при этом вполне готовый дать оплеуху Прохору, сказал я.

— Бах!

— Бум!

— Воры с пушек бьют! — сообщил очевидное Прохор.

— Как стена? Держится? — спросил я.

Казалось, что нужно срочно бежать на стену и смотреть, что же там происходит. Но уже раз в пять минут обязательно одна или две пушки бьют, и так уже на протяжении нескольких часов. До этого-то раз в четверть часа били.

— Так, пужают больше! — отмахнулся Прохор.

— Опосля службы вечерней, на кою я пойду, полковников и сотников собери. Будет о чём поговорить. Алексея Матвеевича пригласи, Рихтера, иных, — приказывал я. Потом добавил помягче: — Ну а нынче рассказывай, что сосчитали. Какова наша доля с усадеб?

Мой порученец стал рассказывать, сколько серебра мы заработали своим походом. Он говорил, а я сперва разочаровывался. Казалось, что столько добра вывезли: серебра, даже что-то было золотое, шелка. Коней привели, а ведь такие скакуны — как бы не на вес золота. Даже то, что несколько телег соли привезли, и то стоило немалых денег.

Однако в итоге получилось, что одна доля составляет всего лишь три ефимки. То есть рядовой стрелец получит три рубля. Те, кто непосредственно не участвовал, а были лишь на подхвате у самого Кремля, получат полдоли. И с этим решением я был более чем согласен. В конце концов те стрельцы, что занимались погрузкой, воевали с отрядом Хованского, — они достойны немного большего.

Три рубля… А много это или мало?

— Сколько корова нынче стоит? — спросил я у Прошки.

Нужно же было с чем-то сравнивать суммы. Вряд ли, конечно, счёт в коровах как условных единицах мне здорово поможет. Но всё же…

— Так то ещё какая корова… Коли клячи дохлые, молока дающие с кринку или две, то…

— Сколько стоит корова? — спросил я, перебивая словоохотливого стрельца.

— Так это… Меньше пяти ефимок не сыщешь добрую. Больше десяти же ефимок — дорого даже для доброй молодой коровы, — ответил Прохор.

Что ж, хоть какая-то ясность.

— Ступай и предупреди всех, кого я назвал, кабы после вечерней службы были у меня. На то освободить потребно комнату в тереме возле моей опочивальни. Туда же перенеси ещё столов и те карты, что мы взяли у дьяков, — озадачивал я Прохора.

Я всё ещё считал его ушлым парнем, способным стать для меня очень важным помощником. Нет большей радости для начальника, если у него в подчинении есть помощник, которому что ни поручи — обязательно выкрутится, но сделает в срок и в полной мере. Если у меня будет таким Прохор… то готов ему и приплачивать, и двигать вместе с собой наверх, учить. Лишь бы только выполнял все поручения.

— Прохор! — окликнул я стрельца, когда он уже стал удаляться. — Прознай мне всё про ту девку чернявую, что была у моих покоев!

— А-а! А мне больше иная приглянулась. Ну, та… — Прохор показал руками большой размер, определяя «красоту» Настасьи.

И вот же скотина! Такое выражение лица состроил… Впрочем, он такой же молодой, как и я. Пусть улыбается. А мой помощник должен ещё разбираться и в пикантных делах. Для чего? Мало ли, как жизнь устроится. Но вкусы у него, конечно… Или все вокруг будут считать, что как раз мой-то вкус — странный? Ибо нравятся мне стройные, ничего тут не поделаешь.

— Бах! — прозвучал новый выстрел.

В этот раз прилёта по стене не было. Промахнулись, может, пороха мало сыпанули. А лучше — пусть бы у них ствол пушки разворотило.

Итак, что имеем по доходу? С учётом того, что у меня сто долей, то с одной вылазки я имею триста рублей, ну или, как все говорят, ефимок. Да, неплохо. Иметь стадо в тридцать хороших коров — наверное, уже очень даже существенный бизнес.

А вот если сравнивать с тем, сколько стоит одно кремниевое ружьё голландской выделки, так тут выходит около двадцати фузей. И вот такая малая цифра мне кажется недостаточной. Впрочем, достоверно стоимость фузей я пока и не знаю. Это так, с разговора с отцом. Но то, что производил он могло быть дешевле, чем привезти из Голландии.

Стрелецкое годовое жалование — шесть ли, семь ли рублей. И за один день те стрельцы, что участвовали, получат теперь заработок за полгода. Неплохо. Так что наверняка одним из главных вопросов на Военной Совете после вечерней службе будет не желоба какая, а именно возможность повторить успех.

Я даже не против, если только будет проведена разведка. Но напрямую участвовать в этом я уже, скорее всего, не буду. Хотя, может быть, и меньше чем стократную, но отстаивать свою долю необходимо. Согласен на шестьдесят долей за координацию отсюда, из Кремля. Нужно быть тут и держать крепко свою власть над стрельцами.

Получается, что мы используем этакую тактику множественных порезов: мелкими операциями наносим ущерб неприятелю. Остается в таком же ключе действовать дальше, ожидать, чтобы противник кровью истёк и оттого пошёл на все наши предложения.

Опасно… Не факт, что время работает на нас. И ещё нужно брать интендантскую службу, ну или что тут ее заменяет, под свой контроль. Ведь пока стрельцы питаются только тем, что привезли с собой. А кремлёвские склады, если они будут не подконтрольны, опустеют за день-два. Даже не за неделю, о чём на собрании бояр говорил князь Долгоруков.

— Господу помолимся! Господи, помилуй… — басом выводил сам патриарх.

Служба шла к завершению.

Мне и в прошлой жизни нравилось посещать богослужения или хотя бы зайти в храм вне служб. Любил я этот аромат свечей, ладана. А поют! Пробирает. И если отринуть лишние мысли, то можно прочувствовать катарсис.

Но в этот раз я был далёк от озарений. Напряжение витало вместе с ароматом ладана и сожженных свечей. Да и многие отвлекали — и от того, чтобы наслаждаться службой, и от того, чтобы, если уж не случился катарсис, так хотя бы пораскинуть мозгами. Ведь оставалось ещё очень много вопросов, которые нужно обдумать.

Да только что ж ты будешь делать! Опять этот взгляд исподлобья от Настасьи. Да не только от неё. И не только в мою сторону. Видно, девицы, запертые в теремах, именно в церкви и видят хоть какую-то свободу. Парадоксально. Ведь религия девиц и закрывает в теремах.

Наверное, сложно придумать то место, где незамужняя девушка могла бы хотя бы просто посмотреть на мужчину и не получить осуждения. Только в церкви, несмотря на то, что родители старались оттеснить своих дочерей в сторону, и можно было как бы невзначай остановить на ком свой взгляд. Ведь старшие понимали, что девушки будут высматривать себе женихов.

И одна девица, похоже, увидела жениха во мне. Метнулась мысль: побольше бы узнать про этого стряпчего у крюка, отца Настасьи. Какие возможности имеет, какое приданое даёт за своей дочкой.

— Бр-р! — сказал я вслух и поморщился, словно лимон укусил.

Нет, если б Настасья поразила меня умом да огоньком в глазах, то и забыл бы я про иные, скажем так, неудобства. Но тогда бы это была не Настасья, а царица какая. А так… Рядом стоящая с Настасьей девушка — вот кого бы я увидел сегодня ночью, если придётся хоть немного поспать. Анна… Хороша девка.

— Проповедь мою пастырскую услышьте! — закончилась служба, и, конечно же, патриарх не преминул продвинуть свою информационную повестку.

Я, было дело, навострил уши послушать, что скажет владыко, но…

Опять не дали послушать. Насторожился, когда увидел, что в мою сторону настойчиво пробивается мужик в рясе. Меньше всего в этом человеке я видел монаха. Уверенный взгляд, чёткие и выверенные движения — это то, что отличает военного человека и в этом времени, и в последующих столетиях.

Я подошёл ближе к колонне, отмечавшей здесь середину внутреннего пространства. В голове уже вырисовывалась картина, как я буду противостоять этому бойцу в рясе.

Рядом стояли и полковник Глебов, и мои сотники. И все они смотрели только на патриарха и ждали пастырского слова от владыки. Я сделал ещё один шаг, одним плечом прячась за колонну, одно отточенное движение — и из рукава кафтана скользнул в руку нож.

Монах, оставаясь от меня всего лишь в метрах двух, застыл — между ним и мной ещё стояли, толпясь в тесноте церкви, четверо. Теперь он стоял, не сводя с меня взгляда — и в его глазах я читал понимание и решимость.

От автора:

Медик попадает в тело офицера перед Русско-японской войной. Сражения на суше, будущие белые и красные. И немного мозгов.

Новая АИ от Емельянова и Савинова — https://author.today/work/392235

Глава 7

Москва

14 мая 1682 года

С хмурым лицом монах, направляющийся ко мне, показал свои руки, раскрыл ладони, приподнял сначала один рукав рясы, потом второй. Демонстрировал, что без оружия и что мои опасения напрасны.

Конечно… Ага! Поверил. Для хорошо подготовленного бойца даже ноготь — уже оружие. Не Говоря о том, что есть кулаки, пальцы, ноги… Убить человека и без приспособлений можно сотней способов. А покалечить и того больше возможностей.

Ответить же тем же полноценно я не мог, да и не хотел. Чего это буду тут пантомимы разыгрывать? Тем более, что мне монах этот не сдался. Это я ему нужен. Но одну манипуляцию я все же продемонстрировал. Поправил тайный нож. Вложить нож в подкладку кафтана можно только при помощи второй руки. И я это сделал. Пусть знают, кому интересно, что я готов к сюрпризам даже в храме.

Вот только мыслил я категориями человека из будущего. Как только монах показал, что он безоружен и не имеет намерений меня убить, я понял, почему при этом он смотрел на меня с такой невероятной серьёзностью и даже обидой.

Ведь убийство в храме было просто невозможным. Нет, наверняка найдутся отморозки, которые пойдут и на такое преступление. Но этот монах был явно в свите патриарха. Так что, мыслил бы я категориями человека современного, и не потребовалось пантомим. Со мной хотят поговорить, а не убить меня. Или же ПОКА не убить меня.

Теперь он махнул рукой, показывая на выход из храма. Строит из себя немого властелина. Но ладно, я продолжил его пантомиму, показывая рукой в сторону патриарха: мол, как я могу уйти, когда патриарх так самозабвенно общается с паствой, доводит до людей своё видение проблемы. Мне надо, дескать, послушать.

— Разве же можем мы допускать пролитие крови крестьянской? — как раз с надрывом вещал патриарх, пользуясь моментом, что на службу пришли все люди в Кремле, кто что-то решает.

Качественно владыко использует ораторские приёмы! И будь я истинно, фанатично верующим человеком, коих в храме собралось большинство, обязательно проникся бы исступлённым криком высшего русского церковника.

Но почему я сейчас в патриархе вижу своего врага? А если не врага, то оппонента? Я, человек, стремящийся к Богу, проникшийся религией, не воспринимаю патриарха как своего пастыря. Скорее, вижу в патриархе должностное лицо. Своего рода министра духовных дел. Может потому, что не доверяю, пользуясь знаниями будущего?

— Больше крови пролиться не должно! Примирение всех христиан — суть есть то, до чего тянуться души наши повинны! — продолжал вещать Иоаким.

Вот тут я бы, конечно, вступил в полемику с уважаемым патриархом. С какими это мы христианами должны слиться душами? С католиками? Или с протестантами? Понятно, что он имеет ввиду только православных.

Но по мне, лучше бы стремились найти общий язык со своими — со старообрядцами. Ну как же можно разделять Россию, её ослаблять этим старообрядчеством и гонениями на него? Государственник я, и ничего с этим уже не поделать.

Если вижу, что упертость старообрядцев и адептов истинной веры вредит державе, то считаю, что нужно договариваться. Искать хоть какие решения, чтобы если не решить проблему, то по крайней мере, сильно сгладить умы. Да это же элементарно податное население!

Да, полноценной гражданской войны в России не произошло. Не нашлись такие военные и облеченные силою бояре, что продвигали бы старую веру силой оружия. А вот тогда, если бы пролилась кровь, да обильно, то получилась бы история, как во Франции да и во всей Европе. Уничтожили бы треть своего населения, если не больше, а потом всё-таки пошли на уступки иноверцам.

Нет, такого сюжета я своей Родине не пожелаю. И пока даже не представляю, как примирить старообрядцев и приверженцев новой, никоновской, канонической веры. А вообще-то хорошо бы.

— Так будьте же истинными христианами! — прокричал патриарх, завершая свою пламенную речь.

Теперь уж я и пошёл на выход, следуя за тем самым воинственным монахом. Он изредка оборачивался, поглядывая, иду ли я. За мной увязались и другие стрельцы. Пока я не пойму, куда меня ведут, пускай идут. Мало ли.

На выходе мне возвернули мою шпагу, с коей в церковь входить не положено, и я быстро, на ходу, застегнул пояс с ножнами. Почувствовал себя, словно голый человек шел по улице и накинул халат.

— Так вот ты какой! — с заднего входа в храм меня встречал на пороге патриарх.

Иоаким со сдерживаемой неприязнью покосился на моих сотников. Да, они прятали свои взгляды, уткнувшись ими в брусчатку. Не смели глядеть. Но не уходили.

— Ждите меня! — повелительно сказал я, обозначая, что имею и силу, и власть над вооружёнными людьми.

Понимал, что разговор с патриархом будет не из лёгких, да и вряд ли одной беседы хватит, и не ошибся. Не хочу я его иметь в стане своих врагов. Но, похоже, это тот случай, когда от моих желаний мало что зависит. Ведь если мы не враги, то мне нужно будет полностью подчиниться воле владыки. А я, прежде всего из послезнания, знаю кое-что весьма сомнительное о патриархе. Сыграл он немалую роль в бунте. Причём, роль это была не положительного героя.

— Ты, отрок, в ожидании чего томишься? — спрашивал меня патриарх.— В чем чаяния твои?

— Знамо, — бунт предотвратить желаю. Да меньшей кровью, — спокойно отвечал я.

— Меньшей кровью?

Было видно, что патриарх не просто нервничает. Зыркает, косится, руки вон как напряжены у пастыря. Того и смотри, огреет меня своим массивным посохом. А что это, кстати, за навершие посоха? Похоже на кость слоновую. Я, признаться, ожидал и вовсе тут увидеть рубины да бриллианты. И крест у патриарха — не сказать, что сильно дорогой и огромный, с палец толщиной.

Так что упрекнуть владыку во стяжательстве я бы не рискнул.

— Более никаких выходов делать не будешь, с ружьем, — произнёс владыка. — На то воля моя!

— Сие воля и государя тако же? — прикидываясь лихим и придурковатым, спросил я.

— Аз есмь твой государь! — пробасил патриарх.

Безусловно, я знал, что до сих пор на Руси официально два государя. И один из них, конечно же, патриарх. Но воля патриарха — всё же никак не выше воли царя.

Но как тут выбирать? Не хочется, ой не хочется входить в контры с владыкой.

— Я услышал тебя, владыко. Пойду боярам скажу, что более не будем мы ни про какие вылазки думать, — сказал я.

Патриарх Иоаким скривился, будто бы разговаривал с неразумным ребёнком. Ну, а как же, почему же я до сих пор не понял, что нужно лишь только патриарха слушаться и более ни с кем совет не держать? И что, если скажут-де: иди, Егор Иванович Стрельчин, воевать бунтовщика, то я должен что угодно придумать, но только не делать этого.

Ведь батюшка-пастырь заповедал мне это.

— Вижу я, что разумно ты ведёшь себя: с одной щеки аки скоморох, с другой аки змей. Так и норовишь улизнуть от прямого ответа. Так что и я прямо вопрошать стану, — патриарх уставил на меня свой взгляд и сделал паузу.

Наверное, стремясь продавить волей и характером своим. Однако я тоже смотрел прямо — без вызова, но и не думая прятать взгляд. А патриарх говорил куда уж прямее:

— Под мою руку пойдёшь и делать станешь то, что я велю! В ином разе не заступлюсь, когда бояре тебя жрать станут, аки какого оленя подстреленного. Тогда объявлю безбожником!

Безусловно, патриарх Иоаким был человеком с сильным характером. Уверен, что на пути к патриаршеству слабохарактерные отсеиваются очень быстро. Ведь это такой социальный лифт, аналогов которого в России ещё не существует, и даже сирота может стать патриархом, если только обладает нужным набором качеств. И Иоаким своего не упустил.

Ну и я ведь не тот человек, который может прогнуться под напором патриарха, не раболепствую перед владыкой и уже этим силён.

— Я служу лишь только царю, — сказал, наконец, я.

Есть вещи, вокруг которых можно как-то юлить да вальсировать. А есть то, что нужно чётко обозначать, в том числе для того, чтобы и у самого не было соблазна поступить иначе.

Выбор сделан — я служу царю Петру Алексеевичу! И пусть все об этом знают. Желательно, чтобы и до ушей царя моя принципиальная позиция дошла.

— Крестным ходом со мной не пойдёшь. Так и останешься кровавым полковником, — сказал патриарх. — Но токмо, если станешь моим ты и службу служить будешь, яко я повелю.

Так себе угроза, лишиться возможности быть в Крестном ходе. Но я прекрасно понимаю, что это ещё далеко не все последствия моего отказа служить патриарху.

— Не можно. У меня есть государь, — сказал я, искренне сожалея, что не получается пока договориться.

— Иди, и пред очи мои больше не кажись! — ещё некоторое время побуравив меня взглядом, сказал патриарх.

Я вышел со двора. На душе было тяжко. Можно сколько угодно бить себя в грудь и говорить о том, что мне даже патриарх не указ. Что в этом толку, если реальность совершенно другая.

Нужно что-то делать. Причём быстро, иначе могу лишиться всего, ведь слово патриарха здесь весомо, может вознести, а может к сырой земле придавить. И главное — никакой паники или демонстрации, что я растерян, не проявлять.

Расправив плечи, с улыбкой я шагнул за ограду. Тут, ожидая итогов моего разговора с патриархом, всё ещё стояли сотники. Дождались — хорошо, но не стоит обольщаться. Если патриарх возьмётся за меня и мою репутацию всерьёз, то возможно и такое, что от меня откажутся не одни сотники, но и рядовые стрельцы.

— Следуйте за мной! — сказал я стрелецким командирам.

Пусть и не было настроения, но определить, что делать дальше, необходимо. Да и с патриархом решать буду, но чуть позже. И даже сегодня, ну или чуть заполночь. А пока — планы на ближайшее будущее.

Как я и предполагал, военный совет прошёл под общим лозунгом «Мало, дай ещё!». Заполучив самое малое — три рубля за участие в разграблении усадеб, стрельцы начали наседать на своих командиров, чтобы те организовали ещё одну такую вылазку.

— Токмо в ночи! — соглашался я. — И кто поведёт вас? Я оставаться повинен в Кремле.

— Так я и поведу, — сказал Никита Данилович Глебов, выкатывая грудь колесом.

— К тебе, Никита Данилович, особливое поручение будет от государя, — сказал я, разведя руки в стороны. — Не обессудь, токмо более участвовать тебе в делах наших не выйдет.

Он сперва посмотрел на меня с вызовом, сверкнув очами. Я уже было дело подумал, что Глебов что-нибудь отчебучит. Но по мере того, как я ему объяснял суть задания, Никита Данилович со всё большим удовлетворением гладил свою бороду и играл плечами.

Ещё бы — ведь получается, что его, полковника, на генеральскую должность ставят. Почти что и воевода! И не по чину это, но вон как выходит. Наверняка своих боевых холопов будут приводить более знатные дворяне и, может, даже и бояре. А Глебову, с таким-то приказом, всё равно стоять во главе их.

— Всё сделаю, Егор Иванович. По чести и по уму сделаю, — покивав, отвечал Глебов.

— И отправляться тебе нужно в ночи. Вот, с тем отрядом, который отправится усадьбы спасать, ты и выйдешь, — сказал я.

На самом деле, насколько я это понял, быть тем, кто ответственен за сбор посошной рати — очень прибыльное дело. Тут и казна, и провиант. Даже можно себе, по законам военного времени, переподчинить градоначальника, если сбор проходил бы в городе.

Так что Никита Данилович свою прибыль с этого дела уж как есть поимеет. А мне же нужно будет внимательным образом посмотреть, как он действует. Хотелось бы найти хотя бы с десяток военных чиновников, кому можно верить, которые бы меньше воровали. Надеюсь, что это реально. Вот такой я идеалист-утопист.

— А ты куда это? — одёрнул я Прохора, когда он тоже, как и остальные участники военного совета, засобирался на выход.

— Так я же это… я же того… — начал мямлить мой помощник.

— Дела сперва, после всё иное! — сказал я, наставительно подняв указательный палец кверху.

Догадываюсь я, куда намылился Прошка. Не зря же переглядывался он с одной девицей в храме. Служанка то была чья-то. С глазищами, как в японских мультфильмах будущего.

— Мне нужно обыскать вещи патриарха! — прямо сказал я, изучая реакцию Прохора.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Патриарх… так то ж патриарх! — сказал Прохор, точно так же, как и я только что, наставительно подняв указательный палец вверх.

— И ответа жду от тебя, Прохор! Нынче же! — потребовал я.

И ждал. Я готов был уже сказать, что всё это шутка, что лишь только проверяю Прохора на верность, как он заявил:

— Ну, коли для дела потребно, то куды ж я денусь. Всё сделаю, что скажешь.

А глаза такие грустные-грустные, умоляющие. Наверняка хочет, чтобы я отменил приказ. Ну или свидание сорвал парню.

— Надо, Прохор, надо! — сказал я и похлопал по плечу парнишку. — Давай обсудим, кто и что смотреть будет.

* * *

Колокольный звон раздался почти в полночь, хоть на время никто и не смотрел. После того, как остановились часы на Спасской башне, в Москве наступило безвременье.

Крестный ход, возглавляемый патриархом, тем временем выходил из ворот и направлялся к собору Василия Блаженного. Многие бунтовщики, стоявшие неподалёку, стали падать на колени. Многие, но не все. Немало было здесь и тех, кто придерживался старой веры, им патриарх не казался особенной, великой фигурой. Но благо уже то, что выстрелов не звучало, было тихо. Несмотря на то, что явно были те, кто морально готов стрелять во владыку.

Выходило, что патриарх Иоаким — мужественный человек, ведь он решился выйти к воинственной, вооруженной толпе. Вот только нужно понимать, что подобное представление было согласовано и с теми, кто руководит бунтом, и с теми, кто остался в Кремле. Переписка шла активная.

Задумка патриарха, чтобы вместе с Крестным ходом вышли также и царь со своей семьёй, и бояре, не была воплощена. Удивительное единство по этому вопросу случилось у всех тех, кто продолжал скрываться за стенами Кремля. И в таком разе затаилось подозрение. А не собирался ли патриарх выманить бояр и царя?

Матвеев, и другие бояре подозревали, что патриарх имеет свои сношения с бунтовщиками. Никто не препятствовал людям патриарха, которые выходили из Кремля. Явно люди в рясах доносили послания мятежникам. А потом послания от бунтовщиков наверняка приносили и к нему. Вот только нельзя было проверять корреспонденцию патриарха.

Проверки могли вызвать такую обиду у владыки, что, гляди, объявит всех тех, кто нынче в Кремле, безбожниками. Проповедь и возможность отлучить от церкви — вот главное оружие патриарха. И он, в этом не было никаких сомнений, будет пользоваться всем набором своих возможностей так, чтобы бояре не могли спорить с патриархом, не могли даже указывать ему на неправильность. Никто не рискнул бы, например, выгнать патриарха из Кремля, даже если будет очевидно, что владыка играет против законной власти.

— Горько мне, дети мои, что кровь христианская льётся! — кричал он тем временем.

Его слова тут же подхватывали и мятежные стрельцы, и кремлёвские. Они слово в слово повторяли за патриархом, чтобы услышали слова владыки и те, кто был на другом конце Красной площади или даже за ней. Крестились стрельцы, что стояли на стене Кремля. Крестились стрельцы, что стояли на стене Китай-города. И скажи сейчас тот же Хованский, что пора заканчивать бунтовать, так и прекратится бунт.

Но эти слова не прозвучат.

— Так и не понять нам, за кого патриарх нынче! — прокричал Иван Андреевич Хованский.

— Говаривал, что за нас. Софью Алексеевну он не так чтобы жалует. Токмо Нарышкиных Иоаким жалует ещё меньше, — отвечал Пётр Андреевич Толстой.

Эти двое стояли на Красной площади. Они уже не скрывали, что в бунташном стане — иначе никак не смогли бы решить ряд вопросов с бунтовщиками. Мятежных стрельцов нужно брать в оборот, нужно их организовывать. А если нет командира или боярина, который скажет правильные слова рядом, то о том только мечтать зря. Да и до того, когда подымали стрельцов, приходилось показываться. Но нынче, все… Они во главе. А Хованский был уверен, что только он, единолично, и контролирует бунтовщиков.

— Пётр Андреевич, а так ли нам нужна Софья? — Хованский решился-таки задать провокационный вопрос.

Толстой обернулся в сторону Хованского. В скудном освещении костров и факелов он так и не понял, шутит ли Хованский или действительно хочет пойти против Софьи Алексеевны.

— А кого же ставить на московский стол? — сомневаясь, всё же уточнял Пётр Андреевич.

— Так Ивана и поставим, а при нём будем править, — сказал Хованский, осеняя себя крестом.

— Молитесь, люди православные, кабы мир был серед нас! — взывал патриарх.

Примирить ли он хотел бунтовщиков с властью? На самом деле, владыка так до конца для себя и не понял. В нём боролись и желание мира, и желание избавиться от Нарышкиных. Поэтому патриарх решил действовать по принципу: делай, что должно, и будь что будет.

* * *

Повезло нам неслыханно. Священники, с ними же и монахи, некоторые из которых были больше похожи на бойцов, чем на священнослужителей — все они отправились на Крестный ход. Иной возможности, чтобы попробовать что-нибудь «нарыть» на патриарха, могло и не представиться.

А заняться этим я намеревался всерьёз — на угрозу нужно отвечать. Прохора я отправил посмотреть карету патриарха, там могли быть какие-нибудь бумаги. Она стояла на Каретном дворе, никем на первый взгляд и не охраняемая. Сам же я отправился в палаты, которые занял патриарх. Сидел бы владыка на своём подворье в Крутицах — и проблем поменьше было бы.

Сложнее всего было сменить одежду. Мой красный кафтан в царских палатах — уж больно заметен. А мне пройти нужно и первый этаж царских палат и часть второго, там, в левом крыле хоромов были оккупированные патриархом и его свитой комнаты.

Так что пришлось просить переодеться у иноземцев. Впрочем, сильно выдумывать мне не пришлось, чтобы объяснить необходимость смены наряда. Мой кафтан и подкафтанник были после всех стычек в таком состоянии, что не то что полковнику должно быть стыдно в подобном мундире ходить, но даже и простому стрельцу. Так что я сейчас в европейском платье, чтоб его… Ужас, как неудобно.

— Так… и что же я здесь могу найти? — сквозь зубы пробормотал я, стоя уже в комнате патриарха.

Конечно же, я искал письма, какие-либо доказательства преступной деятельности Иоакима. И…

Но какова беспечность! Ну ладно, меня пропустили в царские палаты, так как уже знали, что я здесь бываю. Но как же держать корреспонденцию на самом виду?

Ведь мне даже не пришлось внимательно исследовать сундуки в поисках бумаг. Хотя я, конечно, на всякий случай посмотрел, что может быть в сундуках у патриарха. Ничего особенного.

А бумаги — вот они, в ларце на столе. Впрочем, патриарх мог понадеяться и на замок, который я вскрыл буквально меньше, чем за минуту. Но ещё больше патриарх мог рассчитывать на то, что не найдётся такого человека, который позволит себе даже приблизиться к его комнате владыки. Так что не слишком пёкся о тайных местечках для важных бумаг.

— Так, что тут у нас? — в предвкушении интересных сведений я стал просматривать письма. — А ничего себе… Неужели?

Тут были такие документы… М-да… А может, к ним даже опасно прикасаться? Может, стоило бы бежать из этой комнаты да и забыть обо всём том, что я сейчас прочитал?

Пальцы мои только крепче сжались на листах.

Шорох в коридоре я услышал поздно, дверь неожиданно распахнулась…

— А ты что тут делаешь? — раздался закономерный вопрос.

Глава 8

Москва

13 мая 1682 года

— Что я здесь делаю? А ты? — сказал я, стараясь не показывать свою растерянность.

Сработало. Девица смутилась.

— За тобой следила, — сказала Анна и потупила глаза.

Да, на пороге комнаты патриарха стояла Анна, служанка Настасьи. Смущение у Черноглазки быстро сменилось строгим и требовательным выражением лица.

Я же судорожно думал, что с этим делать. Свидетелей же не оставляют? Нет, это не вариант. И дело даже не в том, что я не хочу убивать девушку. Ее кровь резко меняет характер моего поступка. Пока я себя преступником не считаю. Напротив, я словно бы разведчик, который собирался разоблачать высокопоставленного крота. Но убью девушку, и все — я убийца.

Да и грех великий — убивать. А убивать такую красоту — грех десятикратный.

— Что ты хочешь? — спросил я напрямую.

— Если возьмёшь меня себе во услужение, я никому не поведаю, что видела тебя здесь, в палатах патриарха, — а вот последовал и шантаж. — По твоей воле меня барыня хлестает. Грозилась палками бить. Она может, она… Власы по утру обрезать мне будет. Лучше смерть мне, чем такое.

— Поговорим об этом в другом месте, — сказал я.

— Но как жа…

— Не нынче, я сказал! — жестко припечатал я, и девица, явно не покорившись, состроила недовольную мину, но всё же замолчала.

Я же спешно собрал письма, запихнул их себе за пояс.

Взял девушку под руку и стал её увлекать прочь от комнаты патриарха — в этот раз она не сопротивлялась. Замок же просто навесил сверху. Разве же не увидит патриарх пропажи бумаг? Так чего скрывать, что кто-то захаживал. Ну а захочу скрыть, так по отпечаткам пальцев точно искать не будут.

Вдали, на Красной площади, слышалось хоровое пение, звенели колокола: наверняка началось шествие, Крестный ход. Многие даже и из священнослужителей с любопытством смотрели на происходящее со стен Кремля. Так что на меня никто внимания не обращал. А девушка шла следом. И вот на неё могли бы обратить внимание (особенно те, кто знал, что это Настасьина служка), но уж больно красочное представление должно быть на Красной площади.

Это как… салют на праздник города.

— Кто тебе приказал за мной следить? — спросил я, как только мы, покинув царские палаты, отошли в сторону конюшен.

— Никто, — отвечала девушка.

— Тогда зачем ты за мною по пятам шла? — повторил я свой вопрос иначе.

— Так сказывала я. А пошто… что жа ты так на меня смотрел? С чего настроил против меня Настасью? — вопросом на вопрос ответила Анна. — Забьет она меня и делов. А нет, так власы подрежет, еще чего. А то не видел никто, яко ты глаза протирал на мне.

Да-а-а. Только сейчас я рассмотрел синяк под глазом у девушки. Так вот о чем она пыталась мне сказать — Настасья нравоучает свою служанку, чтобы та… А что, собственно, та? Понятно, что одна девушка увидела конкурентку в другой девушке. И может убить даже служанку?

— И что же от меня хочешь? — спросил я.

— Посватайся до Настасьи! — не сразу ответила Анна. — И не гляди на меня боле!

— А то что?

— А то расскажу, что ты забрал бумаги у… у Патриарха! — с вызовом сказала девушка.

Но даже вымолвила это не сразу — шутка ли дело, я у самого владыки из хором что-то забрал.

— Тогда мне проще тебя убить, — спокойным тоном сказал я.

Анна ошатнулась неловко в сторону, будто бы намереваясь бежать.

— Слушай меня! Не буду я тебя убивать. Но и ты забыть должна о том, что я был в палатах патриарха. Тем паче, что он скоро о том узнает и без твоей подсказки, — сказал я и попробовал улыбнуться, чтобы показать свое дружелюбие. — Пойдем в мои покои, расскажешь о себе. Может, придумаем, что с тобой делать.

— Позором покрыть меня желаешь, полковник? — с опаской спросила Анна, однако все же поплелась за мной. — Как это с мужем в ночи быть?

— Тогда оставайся! — сказал я и ускорился, будучи уверенным, что девица бежит за мной.

Между тем, Крестный ход закончился. Продолжались приготовления к очередной вылазке к боярским усадьбам. Эти действия стрельцов красноречивее любых слов говорят в пользу того, какие намерения у людей, и что слова патриарха не такое уж и влияние имеют на людские умы.

Сверху, выходит, взывают к миру, а мы готовимся совершить новое «путешествие». И оно так же наверняка не закончится без боя.

— Сказывай, что да как! — потребовал я от Анны, когда оказался в своей комнате наедине с ней.

Девушка же первым делом нашла на сундуке две толстые свечи и запалила их от той, что уже зажёг я. Нерациональный, однако, расход «электроэнергии»… Ну да ладно, боится, видимо, в темноте со мной оставаться.

— Вот, изнова все токмо и станут говорить, что я… падшая, — сетовала Анна, присаживаясь на край кровати.

Девушка улыбнулась какой-то вымученной улыбкой, тяжело вздохнула и начала свой рассказ.

Оказалось, что девочку когда-то схватили при ответном набеге казаков на ногайцев. И она, еще будучи ребенком, прислуживала в Кремле. К царственным покоям ее, конечно, не допускали. Так и стала она прислуживать главному стряпчему Кремля, а, вернее, его третьей дочери.

— И чего ты хочешь? Более не прислуживать Настасье? — спросил я, то и дело выглядывая в коридор.

Что-то Прохор задерживается.

— Не могу я боле. На меня заглядываются более, чем на нее. Думаешь, полковник, первому тебе я глянулась… Оттого девка с ума сходит. Ни про што бьет — живога места вскорь не будет на мне. Коли ты попросишь стряпчего да пообещаешь ему чего, так он отдаст меня тебе, — раскрывала суть своего плана девушка.

— И ты досталась Настасье вроде бы как и не по чину? Девочкой взяли и для потехи к царю отправили, как дань победы над одним родом ногайским? — подвел я итог разговора.

Признаться, меня уже больше волновал вопрос, почему Прошка не приходит, а не будущее Анны. Конечно, она все также привлекательна, но, как известно, «первым делом самолеты»…

— Что ж. Оставайся здесь. Не бойся, что о тебе дурное скажут, — успокоил я Анну, начиная переодеваться в «стрелецкое».

— Отбоялась я уже. Да и Настасья, словно сорока та, понесла в клюве весть, что я легла под тебя, — обреченным голосом говорила девушка. — Сразу идти не нужно было до тебя, в дом не входить. А нынче… Чего уж. Все знают.

Ох уж эти женские интриги! Даже до конца и не понимаю, зачем я в это все ввязываюсь. Конечно, можно брать девушку «с прицепом», когда «прицеп» — это шлейф проблем, что тянется за девицей. Но это если она…

Например, если она — любовница или же возлюбленная. Я окинул Анну оценивающим взглядом. Так ли? Мой организм возликовал, говоря «Да». Разум же одернул и посоветовал не торопить события.

— Оставайся здесь. А еще лучше вот что — найди, что мне поесть. Думаю, мне, как полковнику, не откажут, — сказал я и спешно вышел.

И все-таки Прохора нет уже слишком долго. Я чуть ли не бегом направился к конюшням, где должна была стоять карета патриарха. Именно туда я и отправлял своего помощника.

Вышел из терема, с удовлетворением для себя отметил, что стоит караул. Ну, как стоит — сидит, лясы точит. Но находится же на месте. Эхе-е-е. Очень у меня много работы впереди. Как вот это разгильдяйство побороть?

— Егор Иванович, — окликнул меня дядька Никанор у входа в терем.

— Спешу я шибко, — отмахнулся я от сотника. — Все после, дядька.

— Долю твою в серебре куда несть-то? — прокричал мне вслед старый стрелец.

— В покоях моих девица будет. Приставь стрельцов к ней, кабы никто не забежал, и серебро в покоях оставь такоже! — выкрикнул я, не останавливаясь.

— Девица! Где ж ты ужо девицу нашел? Охальник! — прокричал Никанор, но отвечать я ему не стал.

Возле одной из кремлевских конюшен, рядом с Каретным двором, я увидел четырех монахов. И стояли они странно, группой, будто что-то или кого-то обступили. Сразу и не рассмотреть, но закрались подозрения…

— А ну расступись! — повелительным голосом потребовал я.

Меня не послушали. Двое монахов повернулись в мою сторону. Одного из них я признал. Это был тот самый незнакомец с повадками военного, что подходил ко мне в храме.

— Стой, полковник! Не можно тебе идти туда. Все ружье свое отдай и жди воли владыки! — потребовал монах.

Нельзя поднимать руку на священнослужителя! Но в этом человеке я видел не монаха и не батюшку, передо мной был явный вояка. Вон и теперь руки вперед выставил, намереваясь взять меня в захват.

Кто ж ты такой?

Рука мужика потянулась к моему кафтану. Я ее перехватил, стал выкручивать на болевой прием. Никто не может так вести себя со стрелецким полковником! Думать о том, стоит ли обострять, было поздно — я уже увидел на земле избитого Прохора. А за своих людей нужно всегда горой стоять. Иначе как ждать, что тебе так же будут верны? В любом мужском коллективе так. Один раз с пацанами в соседнее село драться не пойдешь, и все, ты вне общества.

— И-ух! — мощный кулак устремился мне в лицо.

Одна рука монаха была уже заведена на болевой, но он всё же, не переменившись в лице, умудрился выгнуться и пытался ударить меня другой своей лапищей.

Уворачиваясь, вынуждено отпускаю руку монаха.

— Бамс! — удар моего колена в голову ряженому бойцу получился такой, будто палкой ударили о пустую бочку.

Монах упал на спину. Готов — нокдаун. Я тут же сделал два шага назад, извлек шпагу.

— Стоять всем! — выкрикнул я, водя клинком из стороны в сторону.

Сражённый мной монах начал подниматься, но при этом поднял руку кверху, призывая своих бойцов отступиться. Они же сперва настроены были решительно. Но с ножами… Без сабли или другого серьезного «ножичка». Хотя я был почти уверен, что сейчас начнут задирать рясы, извлекая пистолеты или клинки.

— Разумеешь ли ты, на кого посягнул? — сплёвывая кровь, зло спрашивал побитый монах. — Ты на церковь святую посягнул!

— Не на церковь посягал, а на тех, кто доброго крестьянина ни про што избивает, — сказал я, взглядом указывая на приходящего в себя Прохора [слово «крестьянин» используется в понятии «христианин»].

— Этот рылся в скарбе патриарха! — сказал один из мужиков в рясе так, словно его наблюдение оправдывает всё то, что сделали с Прохором. — Ты, как его начальствующая голова, покарать повинен. Коли такого нет — ты, полковник, заодно с татем.

— Ты как? — спросил я у Прошки, когда он уже смог присесть.

— Спаси Христос! Тумаков получить от божьих людей — всё одно, что баба приласкает, — разбитыми губами усмехался Прохор.

— Стоять! — прикрикнул я на монахов, которые в едином порыве дёрнулись продолжить свои воспитательные мероприятия относительно Прохора.

— Разумеешь ли ты… — вновь было дело начались нравоучения с примесью угроз, но я их осёк.

— Я всё разумею! Нечего учить учёного! Владыка где? — жёстко говорил я.

— Говорить с владыкой будешь, когда я вздёрну тебя на дыбу. Твой стрелец грабежом промышлял, а ты его покрываешь. Стало быть, заодно. А то, что полковник названный… так назовут иного! — говорил побитый.

Он явно ощущал острую обиду. По всему было видно, что вообще-то монах считал себя серьёзным воителем. А я его в два приёма уложил — и уж точно роль побитой собаки ему не нравилась.

Нажил я себе врага, по всему видно. Однако, если собака лается и так и норовит укусить, то намного рациональнее будет договориться с её хозяином, чем что-либо объяснять псу. Пусть на цепь посадит.

— Мне потребен разговор с владыкой. Знаю, что этот разговор потребен и ему, — решительно сказал я, подавая руку Прохору, но при этом продолжая отпугивать своей шпагой сердитых псов.

Побитый монах стоял на ногах и ненавидящим взглядом буравил меня.

Я вновь сделал большую ставку, возможно, даже пошёл ва-банк. И отступать никак нельзя.

— Ну, пошли! — тоном, ничего доброго мне не предвещающим, сказал побитый монах.

— Прохор, иди в полк и обо всём молчи, — приказал я, и Прошка, хромая на обе ноги, поплёлся прочь.

Его никто не останавливал. Теперь уж я — главная цель этих людей. Меня они жаждут покарать. Но явно не своими руками. Может, и простаки, но полными глупцами эти люди не были. Думаю, наверняка они теперь прикидывают, чью же сторону примут стрельцы, если прямо сейчас на меня нападут воинственные монахи. Да и монахи ли они? Явно же охрана патриарха. А может, призваны и ещё какие делишки делать.

При всём почёте и уважении к церкви, я разделял понятие «церковь» и тех людей, которые ею управляют. К сожалению, но часто так бывает, что те, кто стоит во главе социального института, наполненного святостью, сами святошами не являются.

Хотя патриархи Руси могли бы быть примером, если б сравнивать с другими. Но я-то уже знаю, что владыка Иоаким замешан в бунте. Потому и отношение к нему у меня не как к пастырю, а как к политику.

Побитый монах ещё думал, не решался действовать. Уверен, что ему сейчас очень хочется провозгласить команду «фас» и для себя, и для своей псарни. Но он должен сообразить: я вёл себя смело, даже надменно. Если человек ведёт себя так, будучи уверенным, что право имеет, во все времена закрадывается мысль: а может, он действительно имеет право?

Да, можно счесть, что я молодой и неразумный полковник, который, резко взлетев, поймал головокружение, утратил связь с реальностью. Вот только должны они знать, что я спас жизнь царю. Мимо интересующихся не должно пройти, что я часто присутствую на боярских собраниях. Не боярин, даже не дворянин. И именно это обязано настораживать.

Не знаю, сколько бы эта молчанка и бодание взглядами продолжались, но на авансцену наших подмостков вышло ещё одно действующее лицо.

Один из помощников патриарха, часто сопровождавший владыку, чуть ли не бегом приближался к нам.

— Архип! Вот ты где! Патриарх кличет, — сказал подошедший.

А потом он увидел, что у меня в руках обнажённая шпага, а тот, которого он назвал Архипом, стоит побитый и хмурит брови, продолжая зыркать в мою сторону.

— А что сбылось? С чего ты битый, Архип? — строгим тоном, как может спрашивать учитель, застукавший своих учеников за неподобающим занятием, спрашивал подошедший.

— Вот, стало быть, отец Иннокентий, стрелец этого полковника рылся в карете владыки, — сказал Архип, показывая на меня пальцем.

Вот как есть — стукач-первоклашка. Нажаловался-таки учителю. Сейчас к директору поведут. А потом, того и гляди, родителей вызовут. Кто у меня родители?

Вспомнился батюшка, и лёгкое настроение вмиг слетело. А как бы он действовал? А ведь я и не простился с ним, поспешил дела служебные ладить. Похоронил его без соборования, по-быстрому, словно татя какого, а не уважаемого и любимого многими человека.

Нужно будет как-то сгладить это. А то и сестренка и брат смотрели на меня, когда уезжали в Троецу, как на врага народа. Мать только… Словно прощалась. Но зря, я помирать не собираюсь, еще встретимся.

— А не посылал ли ты, полковник, ещё кого грабительствовать? Но уже в покои патриарха? — строго, требовательно спрашивал подошедший отец Игнатий.

— А вот патриарху об том и скажу! — сказал я и всем своим видом демонстрировал, что разговаривать с ними больше не намерен.

Если сейчас эти люди в рясах не захотят проводить меня к патриарху, то я сам пойду туда. И пусть попробуют остановить!

Чуть в стороне уже на наши крики стали собираться стрельцы. Мою ли сторону выберут, в случае драки? Это ещё неизвестно, но теперь сами по себе боевые люди смущали монахов, может быть, даже и останавливали.

Это как на разборку в третьем классе привести старшеклассника. Так, чтобы тот только постоял в сторонке и понаблюдал за происходящим.

— Пойдём до владыки! Но ружьё всё сдашь при входе, — потребовал отец Иннокентий.

Если требования стороны условно враждебной полностью или почти полностью соответствуют тому, что мне и нужно, то почему бы тогда не промолчать? Лучше избежать эксцессов. И без того не понятно, в какую сторону повернётся мой новый разговор с патриархом.

А что, если не пойдёт по-моему — точно уйду на Дон! Или даже попробовать южнее обосноваться? Уверен, что смогу увлечь за собой пусть не большую часть стрельцов, но даже если сотни три воинов пойдут, — это уже очень серьёзная казачья станица получится. Вон, Аньку с собой возьму, женюсь. Мало ли казаков в жены брали черкешенок, да татарок. И будем жить поживать, и… Да не смогу я так. Без государства, не смогу.

Так ли, нет ли, но это уж самый крайний вариант развития событий.

Патриарх встретил меня буравящим взглядом. Казалось, что вот-вот из глаз владыки ударят молнии. В моём воображении это даже произошло.

Владыка сидел на стуле, я же стоял напротив. Уже это позволяло усилить со стороны Иоакима нажим. Тот, кто сидит, всегда будет казаться более правым, чем тот, которому присесть не разрешали пока. Но присесть в присутствии без приглашения? Я понимал, что и без того разговор будет сложнейшим. Зачем же усугублять?

Патриарх был человеком в годах, но явно крепким. Его, по большей части, густая борода не имела «подкладки» в виде второго подбородка, и никакого большого пуза также не угадывалось под одежей. Поджарый такой старичок. Может и физическими упражнениями не брезгует, или какой работой.

Вообще, при других обстоятельствах, уверен, что у меня было бы больше уважения к патриарху. Стяжательства в нем не увидел, разумен, поджарый, а я всегда уважал людей, могущих смотреть за собой. Но вот эта возня вокруг бунта…

На входе впервые меня серьёзно обыскали. Нашли засапожный нож и его забрали вместе со всем другим оружием. Но у меня всё ещё был припрятанный в рукаве клинок. Упаси Господь, чтобы я им воспользовался.

— Ты был ли в моих покоях? — после долгой паузы спросил патриарх.

— Да! — коротко и однозначно ответил я.

Вновь пауза. Было видно, что патриарх размышляет. Нет, это не те полуразумные исполнители, которыми окружил себя владыка. Передо мной сидел человек, обладающий, можно сказать, продвинутым компьютером в голове.

— И твой расчёт на то, что я в одночасье покорюсь, токмо бы бумаги не достались боярам и малолетнему царю? — усмехаясь, спросил патриарх.

— Нет! — спокойно, при этом прикладывая немало усилий, чтобы не проявлять лишних эмоций, отвечал я.

— Вот как? — мне всё-таки удалось смутить старика. — И чем пужать меня удумал?

— А я, владыко, пужать тебя не желаю. Я уговора смиренно прошу, яко пастыря! — сказал я.

— Смиренно? — взревел патриарх. — А не бесноватый ли ты часом? Али скрытный еретик, что вознамерился хулу возложить на меня, голову христианской церкви!

— Бам! — массивный посох ударил по каменному полу.

— Коли из двуперстников, так и вовсе разговора не будет! Убью, не гледячи ни на что! — прорычал патриарх.

Я перекрестился тремя перстами. Лицо грозного владыки разгладилось. Неужто для него главное в жизни — это борьба со старообрядцами? Вон, себя хоронить собрался, так как явно не будет ничего хорошего патриарху, если бояре узнают о бумагах. Но все едино… С еретиком общаться не будет! Или я преувеличиваю?

Да, действительно патриарх может объявить меня бесноватым или еретиком. Однако тогда он и не стал бы со мной разговаривать. Взял бы да и объявил — схватили бы меня под белы рученьки, да и в храм поволокли бы бесов изгонять.

— Владыко, не о себе беспокоюсь, а о церкви нашей христианской, триединой. Не можно еретикам узреть те бумаги, кои у тебя были, — сказал я.

И все же немного угроз нужно. Хотя бы обозначить свою осведомленность о болевых точках оппонента.

— А ну, не сметь угрожать! — вновь взревел пуще прежнего патриарх.

Покраснел, а голос взвился петухом.

И тут-то он выдал себя. Наверное, если бы в этом времени была такая наука, как психология, если бы тут учили распознавать некоторые жесты и мимику людей, чтобы понимать, когда они лгут или когда эмоции у них бушуют внутри, то патриарх повёл бы себя иначе.

А так он полностью подтвердил мои предположения, что не так уж владыко и опасается, что документы станут достоянием бояр. Хотя наверняка это был бы нежелательный сценарий для патриарха.

Более всего заботит Иоакима, чтобы старообрядчество не получило в свои руки ценный приз. Это же насколько можно опорочить имя патриарха, если старообрядцы начнут распространять, да ещё и с доказательствами, что владыко сам намерен стравливать между собой христиан, что он имеет причастность к началу бунта. А значит, и кровь, пролитая за время пока ещё непродолжительного стрелецкого мятежа, лежит именно на руках патриарха.

Вот почему он сразу же невзлюбил меня. Ведь это я первым пролил кровь. А значит, переступил за ту линию, которую пытался прочертить патриарх.

— Бумаги возверни! — сделал попытку владыко, но я промолчал. — А ежели тебя не станет? Вот найдётся такой тать, который убьёт полковника?

— То у меня есть доверенные люди, которые бумаги те размножат и по всей Москве раскидают. Ну и боярам передадут, — спокойно ответил я.

Поверит или нет? Ведь мне некому доверить такие ценные и взрывоопасные документы. Тот же Прошка, пусть и проявил себя как верный мне человек — если дело коснётся уже не столько патриарха, сколько истинной веры, явно спасует.

Время нынче такое. Вера превыше и товарищества, порой, даже и семейных уз. Это Пётр Алексеевич ломать будет. И я в том ему помощник.

Нет, саму веру ломать я не хочу. А вот разделить, где кесарю будет кесарево, — это необходимо. История показывает, что теократические государства не выдерживают конкуренции с теми, где светская власть доминирует.

А для меня основное — это государство!

— Говори, чего ты хочешь! Поглядим после, выйдешь ли ты из покоев моих — али убьют тебя, как того вора, что пришёл убить меня, — сказал патриарх, сверкнув хмурыми очами.

И я оценил его посыл. А ведь действительно, можно же объявить, что я еретик, подкинуть что-нибудь… Что там у еретиков, может, кресты иные? Интересно, если будут вырезать у меня крест из груди, так это ещё и мучеником стану, лет так через триста. Так что убивать меня — ему не самый лучший вариант. Наверняка патриарх это знает, но всё-таки решил припугнуть.

— А потребно мне немного! — сказал я, приготовившись перечислять свои условия.

От автора:

Книга о нашем современнике угодившем в 1940 год. Скучно не будет! https://author.today/work/459921

Глава 9

Москва

14 мая 1682 года

— Владыко, я не ворог церкви нашей. За нее радею. Но и вижу многое, что менять потребно в державе нашей. Ведаю я, что ты супротив стоишь немецкого. Не вижу я, как бить турку, али немца, шведа, коли не имать войско по иноземному строю и порядку, — начал я говорить.

Хотелось после всех угроз и обвинений все-таки выйти, как говорили в будущем, на новый трек в переговорах. Обнулить прошлые угрозы и начать разговор заново, издалека.

— Ты мне, отрок, про немцев говорить станешь? Тебе что до них? Молви, что да как. Почивать уже пора, — сказал патриарх.

Значит, не хочет владыко поговорить по-человечески, доверительно. Спешит, торопит. Ну и ладно.

— Надобно вот что. Для себя наставничать царю желаю, кабы ты, владыко, не строил мне козни. Что еще желаю, то сам возьму. А вот наставничать… Тут без твоего слова никак, — сказал я и поспешил добавить: — Еще закончить пора бунт. Но тут и ты, и я, и все того желать повинны.

— Стало быть, немецкое тебе по нраву? Тому и царя учить станешь? — прищурился он. — А что ведаешь ты? Добре ли псалтирь государю дашь, слово Божье? Сумневаюсь я, — усмехнулся патриарх.

— На то духовника приставишь до царя. Мои науки иные. Арифметика, география, воинская наука…

— Нынче же прикажу гнать тебя батогами! Не бреши! — строго сказал патриарх. — Почем тебе ведать науки, чай не старец. И где научался? В школе Ртищева Федора Михайловича? Так молод ты… [школа Ртищева — одна из первых частных школ в России, прообраз греко-латинской академии]

— Владыко, ты не запамятовал? Письма все еще у меня, — усмехнулся я. — Какие ж тут батоги? А до того, кабы знания мои испытать, так завсегда готовый я.

— Отдай, что не твое, тать! Возверни письма! — взревел патриарх, но быстро успокоился.

А что попусту орать, когда не реагировал я на его грозный рык. А Иоаким явно привык к тому, что все и каждый склоняются только от его взгляда. Приходится разочаровывать. А у него хватает ума, чтобы зазря не тратить эмоции.

— Письма останутся у меня, владыко. Иначе ты меня и батогами, и на плаху, и всяк. Но я не желаю быть тебе неприятелем, — пока я это выговорил, патриарх ухмыльнулся. — Мысль ведь у тебя была про то, кабы Ивана ставить вместе с Петром. Ведь так? Так я за то и стоял. Бояр подговорил. Будет иное, в чем мы с тобой заодно встанем.

— Ивана — первым царем! По старшинству! Токмо так по правде и быть должно, — выдал себя патриарх.

Впрочем, письмами-то он себя так выдал, что пуще и некуда. Я не прочитал и половины. Часть писем лишь разворачивал, проглядывал лист бегло, чтобы только понять смысл. И то… Если бы казнили патриархов, то Иоакиму придумали лютую казнь.

Все эти яти, еры, скорописи. Очень усложняют чтение. Но общий смысл я уловил по бросающимся в глаза словам. Например, если идет обращение к Софье, да в середине указывается в письме, что ее царицей не поставить даже и владыческим соизволением — но брата, Ивана, царем можно. Чего дальше читать? И без того понятно.

— Петр — мой государь! За него стоять буду крепко, владыко. Нужно уговариваться, иначе изнова свара будет у нас, — сказал я.

Патриарх задумался. Он встал, и вышло легко и крепко, как у молодого. Хотя и опирался Иоаким на посох, но было видно, что больше для солидности это делал. А в его возрасте уже у других и кости хрустят.

Разговор с Патриархом наш был — как те качели. Мотало из стороны в сторону. Вот только что я уже подумал, что мы о чём-то договорились, или что разговор становится чуть более доверительным, как очередной пассаж от Владыки — и вновь напряжение.

Патриарх растерялся. Его властный магнетизм на меня не действовал. Это как у отличного пулемётчика заклинил пулемёт. А солдат этот явно пренебрегал обучением стрельбы из других видов вооружения или рукопашного боя. И тут перед ним новый враг, универсал. И что делать? Пока пулемет не починится, пулеметчик в проигрыше. Но что если Иоаким починит пулемет?

— Я опишу всё то, чему учить буду Петра Алексеевича, — шёл я на очередную уступку. — Твоему человеку расскажу.

— Знамо дело, — сказал патриарх.

И, вроде бы, он этой фразой словно отмахнулся от меня, мол, куда же я денусь. Так, да не так! Выходило, что патриарх уже согласился с тем, что я этим самым наставником буду. Остается только обсудить условия непосредственной работы.

— А ежели ты почнёшь исполнять волю мою? На том и уговор быть может, — видно, обдумав всё так и сяк, с лукавым прищуром сказал Патриарх. — Стань подле меня. И землю дам, коли пользу принесешь.

Это что же? Владыко хочет сделать из меня исполнителя, почти что наёмника? Чтобы по его велению кого убил или ещё иные грязные делишки делал?

— Нет, токмо в том разе, ежели и моя воля будет на то, и государева. Отечеству польза еще, — жёстко ответил я.

Снова огонь полыхнул в очах патриарха. Что, опять будет кричать да посохом стучать? Нет, он быстро успокоился. Патриарх уже понял, что со мною вот так шуметь бесполезно.

— Хованский — изрядная помеха всем делам, — после долгой паузы сказал патриарх.

Задумался и я. Владыко намекал, что Ивана Андреевича Хованского нужно убирать. Да-а-а. Необходимо почитать внимательно те письма, которые я взял у Патриарха. Наверняка из них станет ясно, что владыка потворствовал наиболее активному лидеру стрелецкого бунта, Хованскому.

А может быть, действительно пора заканчивать с бунтом, а для того лишить мятежников единственного деятельного главаря? Иные не так себя проявляют.

— По случаю. И по воле Божьей, Хованского не станет, — ответил я.

Губы Иоакима дрогнули, а лоб разгладился.

— Уговор с тобой, самоназванный полковник. Токмо зело не радуйся! Всяко может быть. Грядущее подвластно лишь Господу Богу, — сказал Патриарх.

Он явно устал. Вот теперь я впервые увидел в этом человеке старика. Может, всё потому, что уже глубокая ночь? Да и крестный ход отслужил, а тут — разговор не из лёгких. Он переступал через себя, вынужден договариваться с тем, кто, по его понятию, от одного взгляда патриарха должен трепетать.

Наш нынешний договор с патриархом — это даже не перемирие. Это вынужденное прекращение огня, чтобы воюющие стороны имели возможность перегруппироваться, подвести боеприпасы, подкрепление, уточнить диспозицию и разработать новый план наступления.

Но первый этап сражения явно остался за мной. Да, противоборствующая сторона не ожидала не то что сопротивления, а самой моей атаки.

Насколько он будет готов к продолжению сражения? Или же вся ситуация разрешится дипломатическими усилиями, — время покажет.

Ну а если это время есть, то мне нужно озаботиться тем, чтобы заиметь союзников, усилиться самому. И непременно готовиться к самому худшему.

Владыка показал, что, в принципе, и было понятно до этого: что в политике, а он самый что ни на есть политик, все методы хороши, если они эффективны. И если захотел убрать Хованского, даже сказал об этом — то в его голове по-любому возникла мысль и о том, чтобы отправить на суд Божий меня.

Единственное, что его останавливает это сделать в самое ближайшее время — бумаги.

— Владыко, благослови! — сказал я и склонил голову.

Патриарх с недоумением посмотрел на меня. Какое благословение, если он убить меня хочет? Значит, придётся либо попуститься совестью и всё-таки благословить, или же обнажить свои намерения.

— Ступай, сын мой, прими моё благословение, — не сразу сказал патриарх, медленно, будто сам себе сопротивляясь, осенив меня крестным знамением.

Выходил я из покоя патриарха с гордо поднятой головой. Именно таким, не сломленным, но даже победителем, должны увидеть люди Патриарха. Уверен, что слухи о моём разговоре с Владыкой очень скоро расползутся.

Я спускался по лестнице со второго этажа и чувствовал на себе взгляды. Если кто-то тайком подглядывает, то он же тайком и подслушивал. И было бы недальновидно предполагать, что тот же Матвеев не поставил наушников и за Патриархом, и за мной. Может, и другие силы не бездействуют.

* * *

Патриарх сидел хмурым и тяжело дышал. Нет, его не мучили приступы одышки. Дышать ему не давала вся тяжелая, огненная масса гнева, что пришлось владыке сдерживать внутри себя.

Как только вышел полковник, в покои патриарха вошёл верный его соратник и помощник, Иннокентий.

— Владыко, токмо прикажи, — сказал вошедший.

Иннокентий сразу понял многое — и что с патриархом, и каким был разговор у главы Русской православной церкви с каким-то там выборным полковником, словно бы казачьим атаманом.

— У него… у того стрельца мои письма, — сказал патриарх.

Иннокентий повёл бровью, но не слишком посмурнел.

— Токмо ли все письма, кои были до бунтовщиков? — с надеждой спросил Иннокентий. — Али еще что?

— Нет, в ларце не достаёт письма от патриарха Константинопольского Иакова, — сказал глава Русской православной церкви.

Вот теперь Иннокентий опешил. Да, письма, что были адресованы бунтовщикам, как и те, которые они присылали, — это, безусловно, всё опасно. Но опасно для патриарха Иоакима как политика. Но письмо от Патриарха Константинопольского! То словно факел близ бочки со смолой, и это для Патриарха русского, как первосвященника.

Иоаким больше ничего не сказал про то письмо, но само его существование уже может приниматься, как прямая измена русскому отечеству. И это такой козырь, который, окажись в руках старообрядцев, мог взорвать умы всех бояр, кои только радеют за русскую державу.

Константинопольский патриарх Иаков просил своего брата во Христе сделать всё, чтобы Россия не вмешивалась в грядущий конфликт между Османской империей и христианским миром, прежде всего католиками. Мол, если победим эту католическую ересь, пусть даже и превращая латинянские храмы в мечети, то всё едино — всем будет хорошо.

На Руси латинян не любили. Хотя в последнее время несколько смягчили отношение к католикам. Но страх перед исламизацией Европы пересиливал ненависть к латинянам. Да и многие придворные уже подверглись влиянию западной культуры, иные так и вовсе бороду бреют. А вот мусульман, с которыми ассоциировались зверства крымских татар, не любили и боялись пуще всех иных.

Да и сами турки, которые потворствуют разграблению южных рубежей русской державы — злейший, подлый враг.

Да, взамен Константинопольский патриарх Иаков обещал содействие в деле вызволения православных из рабства. Не бесплатно, конечно, выкупая христиан за русские деньги, скорее всего и немалые. Но… всё же. Порой даже с деньгами нелегко договориться, чтобы выкупить православных.

— Этот полковник даже не уразумеет, что у него в руках, — попытался обнадёжить и себя, и патриарха Иннокентий.

— Этот ли? Сдаётся мне, что он разумеет то, что и мне не подвластно. Кто он? Может так статься, что и… Почивший государь наш Фёдор Алексеевич, и тот зрил на меня с большим почтением, — усмехнулся Патриарх.

— Неужто ты думаешь, что царь-батюшка наш Алексей Михайлович наблудил? Разве ж было у него окромя жен? — Инокентий ахнул, сам испугавшись своей догадки.

— Нет… — с сомнением произнес патриарх. — Нет жа! Знать об том я должон! Но глядит полковник… Ну как Алексей Мих… Да нет жа!

Наступила пауза. Оба теперь раздумывали, мог ли Алексей Михайлович иметь детей на стороне. Мог. Были ли случаи? Редко, и так… Пока жена в тягости и нельзя с ней возлегать. Но ведь может… может быть царская кровь. Иных и служанок отправляли в деревни, чтобы пузами своими не светили. А от кого пузо, кто его знает.

Кровь — не водица, она проявляется. И то, что Егор Иванович на самом деле — не Иванович, а Алексеевич, может объяснить и резкое возвышение полковника. И то, что ему подчиняются, молодому, безбородому. И что смотрит-то он на патриарха, словно на равного. Все объясняет. Отцовский норов поможет пробиться из грязи, хоть бы и в князи.

И все же…

— Послать Архипа? Что, коли гостевой терем сгорит? А вместе с ним и бумаги, и полковник? — размышляя, Иннокентий предложил самый напрашивающийся вариант решения проблемы.

— Пожару возрасти не дадут. Полковник дозоры поставил. И сдаётся мне, что бумаги он припрятал. Если что — то они попадут в руки Матвееву или Нарышкиным, — покачал головой патриарх. — Да и если он сын Алексея Михайловича?

Оба ещё немного помолчали, размышляя, что же теперь делать.

— Пущай живёт. Он жа заноза не токмо для меня, но и для бояр. Они сами его сожрут. А пройдёт час, так и бумаги мне возвернёт, — сказал патриарх, начиная раздеваться и готовиться ко сну. — Пущай наставничает хоть Петру, да хоть Ивану заодно! Когда бояре поприжмут Егорку-полковника, он к кому же — ко мне прибежит. Если такого удалого под своё крыло взять, так и на Петра влиять стану, и бояр прижму.

— А бумаги? — не унимался Иннокентий.

Патриарх недовольно зыркнул на своего помощника.

— А ты себе думай, кто их скрадёт. Девку какую послать… Молодой он. И там, где со мной, стариком, думает головой, с девкой иными местами думать станет. На том его и слабость, — недовольным тоном сказал патриарх.

А потом Владыка указал рукой своему помощнику на дверь. Всё-таки устал Иоаким. А утро предвещало быть не менее тяжёлым.

* * *

Придя в свою комнату, я даже не сразу и вспомнил, что у меня тут гостья. Это только кажется, что такие разговоры, что я только что провёл с патриархом, — плёвое дело. Там сдержался, тут не ответил, озвучил свою позицию. Полчаса, наверное, всей беседы.

Но вся эта напускная решительность, демонстрация уверенности — всё это требовало колоссального расхода внутренних сил. Ведь слова — это только поверхность всего, что может быть между двумя неуступчивыми переговорщиками. Мы же, как те вампиры энергетические, сражаемся — кто у кого больше энергии вытянет. И, похоже, что я вампир чуть сильнее.

Мои же требования в итоге приняты.

— Ой! — взвизгнула девушка, когда я, даже не глянув, плюхнулся на кровать.

— Ты чего тут? — спросил я, не сразу догадавшись и оценив ситуацию.

Вышло даже смешно. Вот в таком состоянии меня можно было бы брать тёпленьким: зайдя в своё жилище, я настолько расслабился, что моментально растерял бдительность и не сразу понял, что в моей кровати расположилась прекрасная девушка.

А у каждого сильного мужчины есть свои секреты и тайные места, где он немного, но слабее обычного.

— Прости, барин, прилегла. Стомилась, — виноватым тоном говорила Анна. — Нынче же уступлю тебе.

Да, я был уставший. Да, не мешало бы поспать хотя бы пару часов, чтобы потом проводить на вылазку стрельцов. Впрочем, там все готово, состав участников определен. Пусть сами пробуют. Большие уже. Дисциплина должна быть, но и инициатива тоже. Будем искать оптимальное соотношение.

А ведь бунтовщики могут попробовать штурмовать Кремль с рассвета. И тогда я должен находиться исключительно в крепости, как и большая часть моих людей. Те, кому я доверяю чуть больше, чем другим.

Но чёрт возьми! У меня в комнате красивая черноглазка. У меня здоровый молодой организм, который требует… Который требует…

Анна же уже встала с кровати и поправляла свой сарафан. Я подошёл к девушке, взял её за плечи, чуть повернул и впился губами в её сладкие уста.

Девушка поддалась на поцелуй. Неумело, скромно… Я уже было обрадовался. Как Анна укусила меня за губу.

— Ай!

Не оттолкнул ее, сама отшатнулась. Посмотрела на меня наливающимися влагой глазами. Я почувствовал, как жидкость с солоноватым привкусом начала растекаться во рту. Прокусила ведьмочка мне губу.

— Я… нет… не можно, — чуть ли не плача, бормотала девушка.

В отблеске всего одной свечи, со своим девичьим смущением, она была ещё прекраснее. И не было бы у меня опыта прошлой жизни — я бы теперь просто-напросто набросился на красотку. Но никогда ранее не допускал такого — и сейчас не буду принуждать женщину к близости. Пускай умом созреет.

А пока что и вправду нужно отдохнуть.

— Ложись, спи. И ничего не бойся. Я же на лавке посплю, — сказал я.

— Нет, сие не можно! — встрепенулась девушка. — Ты прощай меня. Узрела в тебе защитника. Но спать я буду на лавке.

— Делай, что тебе говорят! — сказал я, быстренько постелил на лавку кафтан и лёг.

Неудобно, конечно. Но спать можно. Бывали и куда как худшие условия для сна. Но если самому лечь на тюфяк, а женщину сослать на лавку — сон и вовсе не придёт. Совесть замучает. А наутро решим вопрос — поставим еще одну кровать. Места в горнице хватит. Не по-нашему, не по-сословному выходит, что я на лавке, а прислужница-девица в кровати.

Вероятно, мне нужно выбивать из себя привычки и замашки прошлой жизни. Но насильно это делать не хочу. Если внутри меня будет рождаться сословность, если начну к челяди относиться будто к табуретке, так тому и быть. А пока что — сон…

— Бах! Бах! Бах! — послышались выстрелы, разбудившие меня.

Что-то началось? Рассвет. Штурм ли?

От автора:

Город Греха — фэнтезийный боевик в антураже магического Сиама. Пираты, контрабандисты, хтонь, разные расы и попаданец, оказавшийся в этом кипящем котле https://author.today/work/389456

Глава 10

Москва

14 мая 1682 года

Я вскочил, чуть было не упал и не ушибся о стол — забыл, что на лавке лежу. Но быстро сообразил, что это всё тот же выстрел из пушки. Бунтовщики таким образом сообщают нам, что даже крестный ход, который был организован патриархом ночью, ничего не изменил.

А что он изменит? Примирение возможно, но только с теми, кто не запятнал себя бунтом, а так, стоял в стороне, когда все случилось. Виновные же должны быть наказаны, однозначно. Иначе власть прочной не будет и стрелецкая вольница повторится, причем очень скоро.

Я посмотрел вокруг, но умыться приготовлено ещё не было. Прохор явно сейчас зализывает свои раны, здорово ему досталось у кареты. А больше за мной поухаживать и некому.

Или же есть кому?

Чернявая девушка мило улыбалась во сне. Её жёсткие волосы расплескались по подушке, словно чернила в озерце. Анна явно немножечко прихворнула, дышала открытым ртом — нос, видно, заложило.

Смотрелось это очень и очень мило. И столько же в ней той самой, взрослой сексуальности, что я невольно сглотнул слюну. А может быть, напрасно галантничал ночью? И сейчас проснулся бы в объятиях красавицы? Или же стоит оставаться мужчиной, который не станет брать то, что пока не готово отдаться?

Тяжело вздохнув, улыбнулся. Всё правильно сделал. И без того девчонка уже приобрела плохую славу. И никто не поверит, что мы спали раздельно. Но я еще и доверился своей чуйке. В этой девчонке и кроме красоты есть что-то, что именно, не знаю. Может характер.

А тут я ещё принуждать стану? Пускай знает, что клевещут за спиной, но не я причина её бед. При этом я понимал, все понимал… Мне нужно кого-то опекать. Я из когорты мужчин, кому нельзя жить без того, чтобы нести ответственность за кого-то. Есть семья, это так. Но они далеко. А мне нужно быть защитником здесь и сейчас. Вот такая… психология.

Вдруг девичьи бровки начали подёргиваться, веки открылись, и на меня уставились глубокие, что в этом чёрном омуте можно утонуть, глаза.

— Проснулись? Я нынче же… — Анна было дело подхватилась, откинула одеяло. — Ой!

Одеяло быстро было возвращено на место, девушка накрылась им до самого подбородка. И ведь она не была обнажённой. Только и явилось моему взору, что стройные ножки из-под чуть задравшейся рубахи.

Улыбнувшись, я повернулся спиной, демонстрируя тем самым свою тактичность.

— Барин, а ты объявишь меня своей прислужницей? — умоляющим тоном спросила Анна.

— А кому я должен это объявлять?

— Так всем, кто спросит. Стрельцам твоим наказать потребно, дабы, если что, сказали Настасье али её батюшке, что нынче я твоя. Тогда меньше домыслов будет. Да и тебя убоятся, потому промолчат, не обидят меня.

— И не устыдишься, что моя? — спросил я, резко развернувшись.

Анна стояла покорно. В одной ночной рубашке из тонкого льна. Её точёная фигурка вся видна была сквозь материю, почти и не оставляя пространства для фантазии. Тонкая талия, оформившаяся явно упругая грудь, наливные бёдра. При этом она выглядела подтянутой, словно бы не брезгует спортом. Явно пошли впрок физические нагрузки.

Спасибо нужно сказать Настасье? Что она загоняла свою прислужницу? При случае, обязательно.

Я сглотнул ком в горле и вновь повернулся спиной к девушке.

— Спаси Христос, барин, что нынче же позором меня не покрыли, — чуть ли не плача, пробормотала девушка.

— А разве же ты не покрыла себя позором уже тем, что пришла ко мне? — спросил я, не поворачиваясь к девице.

— Языками-то чесать все горазды. Я же ведаю, что нет во мне порока… Почитай, что нет. Ты жа зрел меня нагой, — сказала Анна.

Мне показалось, или же её тон приобрёл игривость? Флирт?

— Итак. Как приду… Снедь должна стоять на столе. Серебро, коли потребуется, оставлю. Прибраться тут — и рядом, в горнице, где советы будут. Вода должна быть, мыло… — давал я распоряжения своей прислуге.

Да, прислуге. Выбросил я из головы — и не только из неё — всякие требования плоти. Может, только временно, но сейчас пора на службу.

— Полковник, то я, Никанор. Войду? — послышался голос дядьки.

Никанор вошёл и… смутил девицу. Старик стариком, а таким похотливым взглядом зыркнул на Анну, что хоть ревнуй.

— Хороша девка! — словно пресытившийся обжора, удовлетворённо сказал дядька.

— Ты, что ли девиц пришёл смотреть? И да, всем разнеси, кабы никто не забирал её. И тебе поручаю сходить до стряпчего у Крюка и уговориться с ним, кабы Анна мне прислуживала, — нагружал я заданиями дядьку.

И вовсе я решил делать из него не столько военного. Если всё сложится, как я хочу, мне нужен верный и надёжный управляющий. Скорее всего, поместья. А пока — чтобы здесь присматривал за порядком.

— Сделаю! Этакая девка стоит того, кабы за неё просить, — сказал Никанор, а после отвлёкся от Анны и с убийственной прямолинейностью спросил: — Жениться за неё думал? Жену тебе ешо подберём.

Даже мне было неловко — при девице такие разговоры. Анна же… очень интересно! Она резко изменила своё отношение к Никанору. Посмотрела на него жёстко и решительно. Что? Действительно решила, что может выйти за меня замуж?

— Так… давай кафтан, пойду я. Дел зело много! — сказал я и поспешил прочь.

У меня новый кафтан! Дядька подсуетился. Взял стрелецкий кафтан, да отдал нашить пуговицы и всё иное, что отличало стрелецкого сотника или полковника от рядового стрельца. Теперь у меня и пояс явно дорогой, кисточки какие-то, по типу аксельбантов, висят.

Всё хорошо в моём новом кафтане. Цвет только не очень. Теперь я синий. Другого кафтана, достойного полковника, я не имел. Я бы свой красный, будь только моя воля, не менял. Но ведь там мало того, что нужно постирать, так ещё и заплаток с дюжину требуется поставить. Нет, негоже полковнику ходить в таких обносках.

— Как вышли? — спросил я у сотника Собакина, когда подошёл на крепостную стену у Боровицких ворот.

— Сеча была. Одиннадцать стрельцов посекли наших, — сообщил сотник.

Буднично так сказал, даже горделиво, вроде как, это ещё мало убитых.

— Приступ готовят бунтовщики! — сообщил ещё одну новость Собакин.

Что ж, похоже, что ещё должна пролиться кровь, чтобы всё это закончилось. А потом ещё прольётся кровь — по итогам.

Жаль. Причём даже не столько самих людей — они сами выбрали свой путь. Жалко, что Россия теряет своих воинов в бездумном бунте. Но ничего… Дайте срок. Враги ещё услышат о славе русского оружия.

Я отошёл в сторону, примостился к стене, достал одно из писем, что взял у патриарха.

— Ну, что тут у нас? — пробурчал я, начиная читать.

Углубляясь в чтение, понял, что с владыкой вообще-то можно было бы выстраивать разговор даже и жёстче. Уже готовилась великая война Османской империи с большей частью Европы. Судя по всему, патриарх не прочь был встать на сторону мусульман. А что в этом противостоянии более выгодно для России? Вопрос.

— Бух! Бах! Тщ-щ-щ! — со стороны Тайницких ворот началась интенсивная стрельба.

Я тут же сложил письма за пояс. Ну не дают нормально почитать!

— Сотник, отряди мне полусотню! — приказал я.

А потом ещё больше минуты стоял, ждал, смотрел, как решается вопрос о выделении мне бойцов. Опять же, это было показательное зрелище в деле поиска аргументов о необходимости военной реформы.

Дошло до того, что один десятник отказался куда-либо выступать под тем предлогом, что его бойцы уже сало достают, как бы нарезать да посолить.

— Тогда ты со своим десятком, Фёдор, — виновато посматривая в мою сторону, сказал сотник Собакин.

— С чего ж я? Как нешто что, так и я завсегда! — воспротивился тот.

С одной стороны, смешно. Как в одном советском фильме: «Чуть что — так сразу Федя!» С другой, это разве что смех сквозь слёзы.

Что-то подобное я замечал даже на вылазке. Но всё же в боевой обстановке меньше было пререканий и обсуждений приказов. А теперь смотрю, что дисциплина у нас хромает очень даже сильно. Вот как за стены Кремля заходим, так и начинается разброд и шатание.

Да, есть в народе такая поговорка: рыба гниёт с головы. А я, получается, что голова кремлёвских стрельцов. Но вижу и другое: если сейчас разом примусь наводить те самые, жесткие армейские порядки, могу сделать только хуже. Но этим нужно обязательно заняться, как только закончится вся катавасия с бунтом.

— Отставить сало! Десятник Фёдор, ты також идёшь со мной! — решил я взять ситуацию в свои руки.

Да и проверить нужно, насколько моя власть над стрельцами сильна.

Нехотя, а кто-то и зло зыркая на своего сотника, выбранные мной десятки взяли пищали и построились в колонну по два. Подчинились. Видимо, всё-таки определённую славу и авторитет я для себя заработал.

Я не спешил уже потому, что больше выстрелов со стороны Тайницких ворот не было слышно. А вот что было видно — так это с десяток лодок, которые переплывали Москву-реку. И даже один плот, на котором расположились сразу человек пятнадцать. И они с разных сторон удерживали большую пушку.

Так что, когда я подошёл к дозору у Тайницких ворот, даже ничего не спрашивал. И без того было понятно, что один из отрядов стрельцов, численностью более ста человек, прорывается в нашу сторону.

Штурм? Нет. Вовсе наоборот. Это, можно сказать, дезертиры, те стрельцы, что решили встать на нашу сторону. И правильно сделали, что решили прорываться к воротам у реки.

Мне уже доложили, что некоторые отряды, а вернее сказать, пёстрые компании стрельцов пробовали подходить к кремлёвским стенам и даже успевали что-то выкрикнуть, мол — заберите нас, не вольны более бунтовать. Вот только среди бунтовщиков уже появились организованные отряды, в том числе и карательные.

Так что и выходило, что лишь однажды, в одном из первых случаев, удалось опередить бунтовщиков и впустить на территорию Кремля осознавших, за какими стенами живёт правда.

А теперь так и вовсе я отдал приказ, чтобы не рисковали и ни при каких обстоятельствах не открывали ворота. Удивлён, почему наши противники ещё не попытались прошмыгнуть на территорию крепости под видом «повинившихся».

Наверное, в их рядах не нашлось с полсотни отчаянных рубак, которые ценой своей жизни попытались бы удержать ворота для прибытия основных мятежников. Если бы мне нужно было взять Кремль, я бы поступил именно таким образом.

Не сразу рассмотрел я среди тех стрельцов, которые перебирались через реку при помощи плота, Гору. И это очень странно. Ведь такой гигант прежде всего должен быть виден. Он словно могучий орк стоял рядом с большой пушкой на плоту, а вокруг него копошились будто бы хоббиты.

А что, труды английского профессора я уважаю, хоть до изучения фантастических языков и не дошёл.

Казалось, что Гора один удерживает осадную пушку. Но…

— Нет! Нет! — закричали стрельцы на кремлёвской стене.

— Найн! Найн! — тут же протестные возгласы подхватили наёмники, которые пришли на звуки выстрелов с других участков обороны.

Вот он уже — берег. Остаётся метра три, и пушка начинает крениться. А вместе с ней и плот. Гора, а было видно, что он среди них не только самый громадный, но и за старшего, начинает раздавать приказания. Большинство стрельцов теперь пытается перебраться на противоположный конец плота, чтобы своим весом удержать пушку. Сам гигант держит за верёвку осадное орудие, а с ним остаются всего лишь несколько человек.

— Да нет же… — с сожалением проговорил я, когда пушка всё-таки победила людей, покатилась и перевернула плот.

Кого-то из того отряда накрыло большим плотом. И мне жалеть хотелосьдаже не о том, что жалко потерять пушку. Я сожалел о другом…

— Стоять в рост! Мелко тама! — послышались возгласы стрельцов на стене.

Всех захлестнуло это театральное представление.

— Ха-ха-ха! — сперва заржали те десятки, что хмуро плелись за мной.

А потом смеялись уже и многие. И вправду, смотрелось потешно: стрелецкий десятник, которого я прозвал Горою, держал за вороты двоих стрельцов. Те висели, словно шкодливые котята, которых держат за шкирку. Кому было и мелко, например, самому Горе, а кто и под воду ушёл. И теперь те, кто мог стоять, хоть и по шею в воде, пытались протащить вперёд других своих товарищей, чтобы те имели возможность коснуться дна.

— Тыщ! Бах! — раздались выстрелы на другом берегу реки.

Стреляли по тем стрельцам, что частью уже стояли у Тайницких ворот и ждали, когда же откроют.

Открыть ли? Ведь может случиться всякое. Да, мне импонировал Гора. Ещё тогда, ночью, когда с ним разговаривал Прохор, слова о службе и долге от огромного стрельца не могли не понравиться.

Но… а вдруг всё же это вражеская уловка? Сейчас мы, неподготовленные, откроем ворота, туда влетят бунтовщики — и начнётся бойня.

Я стал раздавать приказы. Прежде всего обратился к немцам на их же родном языке:

— Стреляйте по врагу на другом берегу реки! Задача — спугнуть!

А потом посыпались приказы и к православным. Стрельцы спешно спускались по лестницам вниз, быстро изготавливаясь открыть огонь.

— Открыть ворота! — приказал я, не дожидаясь, пока будет выставлена и третья линия из стрелков.

Сам уже тоже был внизу, стоял впереди с обнажённой шпагой. В другой руке держал пистолет. Если только увижу хоть малейшую агрессию и провокацию, то буду действовать. Но как же хотелось, чтобы у меня в союзниках был Гора!

Может быть, это сказывается тоскапо одному из моих товарищей, который свою голову сложил в Африке? Капитан с позывным Волот размерами был похож на Гору. И я так и стремился увидеть в современном стрельце того, героически погибшего русского воина из будущего.

— Бах-бах-тыщ! — прогремели выстрелы с крепостной стены.

Стреляли и пищали, и фузеи, даже пистолетные выстрелы можно было различить. Немецкие наёмники правильно поняли задачу. Часть пуль перелетит через реку и, возможно, даже просвистит рядом с каким-нибудь бунтовщиком. Но главное, что наши враги уже не будут действовать так слаженно и нагло, чувствовать безнаказанность.

Ворота открылись. Первыми вбежали стрельцы из одной из причаливших лодок. Они рванули в проход…

— Стоять! Ружьё сложить! — приказывал я.

Взбудораженные стрельцы, которые, видимо, не без труда добрались до нас, с обиженными выражениями лиц начали складывать оружие на брусчатку. Забегали другие — моего приказа больше не нужно было, они видели пример в своих товарищах.

— Как воров привечаете нас! — взревел грозный голос.

Словно матёрый медведь, пробиравшийся через толпу маленьких медвежат, вперёд выходил Гора.

— Поздорову ли, десятник? — спросил я, не спеша приближаясь к гиганту.

Он нахмурил брови, чуть вжал голову в плечи, силясь во мне увидеть или рассмотреть кого-то или что-то.

— Признал? — усмехнулся я.

— Так той же ночью… Так ты ж… энто… также решил стать под руку кровавого полковника? — несколько растерялся Гора.

Кое-кто из моих стрельцов разразился хохотом. Было понятно, что они прекрасно знают, о ком сейчас говорит этот большой человек. Было бы странно, чтобы прозвище не распространилось моментально, в том числе и среди моих союзников. Оно красочное, образное, сразу рисует картину этакого людоеда. И видно, что не всем претит подчиняться Кровавому Полковнику.

Нет, нужно срочно менять такое прозвище. Найти людей, которые будут распространять другое. Например… Наставник. Хорошо? Хорошо-о! Но для этого нужно уже начинать наставничать государю. Надеюсь, что до вечера вопрос со мной всё-таки окончательно решится: стану уму-разуму учить Петра. Чтобы он стал ещё более Великим.

— Я и есть тот, которого ты называешь Кровавым Полковником, — сказал я.

Потом демонстративно вложил шпагу в ножны, пистолет засунул за широкий новый пояс. И… не сразу подошёл ещё ближе к Горе. Из-за резкого движения пистолетом из пояса выпали несколько писем. Пришлось срочно их подбирать. Ещё не хватало, чтобы кто-то, кроме меня, читал всё это… всё это предательство.

Наконец, подал руку гиганту, и он протянул мне свою лапищу в ответ. А потом мы и обнялись.

— Хрусть, — затрещали мои кости.

А ведь я не маленький и не низенький, и поди ж! Такое вот братание человека и орка.

— Пушку зело жалко! — расцепив объятия, сказал Гора.

— То-то да! — поддержал я большого человека.

Хотя для меня и вовсе непонятно, как они такую махину, которую должны бы тянуть не меньше шести коней, умудрились затащить на плот. Ну, об этом мы ещё успеем поговорить. А уж после сюжет обязательно обрастёт сказочными подробностями и уйдёт в разряд солдатского фольклора. По справедливости и для радости за душевных разговоров бойцов за костром.

— Сотник, — обратился я к командиру, который был ответственен за этот участок обороны. — Отряди стрельцов, дабы собрали ружья. Отведи… Дядьку моего, сотника Никанора, ведаешь?

Сотник кивнул. Опять же, даже армейская речь нынче не поставлена, ведь четкого ответа я не получил.

— Вот к нему для дознания и отведи всех! — сказал я и обратился к Горе. — Зовут как?

— Сидором кличут, Мартыновым сыном… ещё Волотом прозывают, — ответил Гора.

У меня внутри будто бы засаднило. Не удержался и даже скривил лицо. Понятно, что «волот» в славянской традиции — огромный человек. Что это прозвище более чем подходит стоящему напротив гиганту.

Но, чёрт возьми, я ведь только что думал о том своём боевом товарище из прошлой жизни…

Я ещё раз посмотрел на Гору, понимая, что Волотом называть его не буду. Не смогу тогда спокойно думать. Нет, лицом он совсем другой, да и глаза у Горы голубые. А вот у моего боевого товарища были карими и, от мамы, бурятки, слегка раскосыми.

— Ты будешь при мне, — с трудом выдавил я и.

Вновь, как и во время похорон отца, на меня накатила грусть. Тут, в новой жизни, уже случилось немало, и всё казалось, что нет времени для рефлексий и ностальгии. Видимо, для воспоминаний время всегда найдётся.

Вместе с Горой за полтора часа я обошёл весь юго-восточный участок кремлёвской стены. Наблюдал за тем, как бунтовщики готовятся к штурму.

Во-первых, они обложили крепостные стены так, что теперь, нам прорываться к усадьбам, дабы пытаться сберечь боярское добро, можно только с большой кровью. Причём с двух сторон. Тут и телеги стоят, и где-то раздобыли небольшие мортирки, бить из которых по кавалерии — самое то. И стрельцы, наконец, выглядели организованными. Не замечал ни пьяных, ни праздно шатающихся.

Во-вторых, было видно, что некоторые дальние деревянные строения разбираются и перевоплощаются в какие-то конструкции. Скорее всего, в лестницы, шиты.

Ну и в целом витало какое-то в воздухе напряжение. Если ещё утром и у меня, да и у других командиров преобладал азарт, то сейчас почти все лица были суровыми и хмурыми.

Точно не сегодня будет штурм. Но вот завтра — весьма возможно. Да и дата завтра… Годовщина убийства, ну или смерти по неосторожности, царевича Димитрия Иоанновича. Того самого, именем которого прикрывались лжедмитрии во времена Смуты. Очень символично. Возможно, бунтовщики используют дату в своей пропаганде.

Забавно — пока Гора маячил у меня за спиной, и приказы доходили быстрее. До этого мне нужно было всё произносить строгим голосом, хмурить брови да требовать. А сейчас я говорил со всеми сотниками и десятниками спокойно, без надрыва. Примечаю, как уважительно и, порой, со страхом смотрят все на Гору. Немало было тех, кто его узнавал.

— Утомился шукать тебя! — с претензией сказал тот монах, что ночью отведал моего «кунг-фу».

— На одном месте сидеть не буду, когда такие дела. Что же надо? — спросил я.

Архип посмотрел на моё сопровождение и весь как-то скуксился. Может быть, думал, что получится со мной поквитаться? А рядом с Горой и смотреть-то страшно на меня лишний раз охально, не то что вступать в бой.

— Владыко ждать тебя будет. Бояр позвал. Испытывать станет, — сказал Архип.

Я уловил какую-то надежду в голосе боевого монаха. Видно, ожидает, что я провалю свой экзамен. Уверен, что такие надежды питает и патриарх. Да и не только он. О своих намерениях стать наставником для государя я заявлял и в присутствии бояр, того же Матвеева. Так что легкого экзамена не будет.

— Добре, уже иду! — сказал я и направился в сторону красного крыльца.

От автора:

Попаданец в 19 век от Дмитрия Иванова

Ещё сегодня ты обычный комерс в Российской глубинке, а завтра ты дворянин, владелец деревни, земель и крепостных, одним словом барин

https://author.today/work/421381

Глава 11

Москва. Кремль

14 мая 1682 года

Высокая комиссия встречала меня в той же комнате, где раньше находил себе приют так называемый Антикризисный штаб. Правда только лишь мной называемый и то в мыслях, но Антикризисный же. Теперь я считаю, что часть полномочий антикризисного комитета переместилась в другое место. А именно — в соседнюю с моей спальной комнату.

Здесь присутствовали многие. Была царица, Матвеев, Языков — наверное, как один из весьма образованных людей, который в том числе и языками владел. Присутствовал также старик, дед Петра Алексеевича. Ну и куда же без патриарха и его помощника, отца Иннокентия. Ну и еще один человек присутствовал. Нынешний учитель Петра, Никита Зотов.

Все смотрели на меня, как на недоразумение. Как на человека, который, и без того получив многое и не по чину, хочет ещё больше. Словно та старуха в сказке Александра Сергеевича Пушкина про золотую рыбку, что желала стать владычицей морской.

— Чему научать государя думаешь? — первым вопрос задал Артамон Сергеевич Матвеев.

Он не стал подчёркивать словами, что я слишком юн, но по нарочито вопросительной интонации это было вполне заметно. Да и вовсе настрой у присутствующих был таков, что нужно быстрее с меня посмеяться, ну и разойтись по своим делам.

— Арифметика, геометрия, история, география, немецкий и английский языки, русская словесность… — спокойно перечислял я предметы. — Военная тактика и стратегия, наука о податях и сборах…

Пока шёл, успел сообразить, как мне назвать экономику, чтобы было понятно.

— Будет тебе! За кого принимаешь нас? Не можно одному отроку всё сказанное ведать. А что взаправду затеял-то? — ударив кулаком по столешнице и грозно посмотрев на меня, спрашивал Матвеев. — Пошто мы здесь?

Да, со стороны всё это выглядело как бахвальство. Может, и не стоило называть такое множество предметов? Но ведь мы о правителе говорим, неужели я должен быть ограничиться таблицей умножения и падежами? Хотя и они нужны.

Было у меня и ещё одно предположение относительно образовательного процесса юного Петра. Точнее, почему он не был должным образом организован. И не нужно пинать только лишь на гиперактивность Петра Алексеевича, на его неусидчивость.

В знакомой мне реальности по всем фронтам победила Софья Алексеевна. Уверен, что если бы даже и озаботилась старшая сводная сестрица образованием Петра Алексеевича, то лишь так, поверхностно.

И вправду, зачем победившей в небольшой гражданской войне Софье Алексеевне умный младший брат, который имеет право царствовать намного больше, чем она? Вот и выходило, что учили государя от случая к случаю, без какого-либо серьёзного присмотра за этим процессом.

Нынче же Пётр Алексеевич остаётся у власти, скорее всего. И вряд ли станет достойным государем, если его обучает только лишь Никита Зотов. Тем более, что этот самый Зотов — уже почти пропойца. Ну или будет в будущем олицетворением алкоголизма.

— Я правду сказал. Не верите? Испытывайте! — резко сказал я, когда не только Матвеев высказался в пользу того, что время зря на меня тратят.

Как-будто бы заняты чем-то важным. Насколько я знаю, это только еще Матвеев работает, изучает нынешние законы. А вот что делают Нарышкины, не понять. Спят, с умным видом сидят в своих палатах. Или может заняты еще каким важным делом? Например… едят?

— С чего почнём? — спросил Матвеев, оглядывая присутствующих.

— «Символ веры» и «Отче наш» читай! — потребовал патриарх.

Ну, эти молитвы я знал. Вообще невозможно считать себя христианином, если не знаешь «Символ веры» и «Отче наш». Знал я и некоторые другие молитвы, хотя до эксперта теологии мне далеко.

Неужто патриарх решил задушить меня знаниями в области религии?

— Отче наш, Иже еси… — читал я молитву «Отче наш».

«Символ веры» прозвучал первой молитвой.

— О чём молвил Иисус Христос в Нагорной проповеди? — последовал следующий вопрос Патриарха.

И этот момент я также знал. Потому спокойно и рассудительно отвечал патриарху. Может быть, я недооцениваю свои знания по религии? Вот пока, что ни спросят — знаю. Да и уровень образования священников желает быть лучше.

Ну выучили батюшки наизусть порядок проведения службы и молитвы. Вот только больше половины священников — это необразованные люди, которые не умеют ни читать, ни писать. Естественно, у этих людей крайне узкий кругозор, замкнутый как раз выученными наизусть словами из Евангелия и различного рода житий.

У меня же было образование, прежде всего, классическое. В Высшую школу КГБ я попал не сразу, уже успев и отслужить, и проучиться три года на историческом факультете. Так что, может быть, и знаю кое-что. И могу отличить даже в исламе суннита от шиита. А патриарх может?

— Верно! — с явным недовольством сказал патриарх. — А вот в чём…

— Владыко, — перебил патриарха Матвеев. — Об ином спрашивать такоже нужно.

Патриарх проявил удивительное согласие с мнением боярина Матвеева. Договорились они, что ли, промеж собой? Получается, что два, если не врага, то явных противника сейчас объединяются против меня. Но такой бой я рассчитываю выиграть с самыми минимальными потерями.

— А скажи, в чём кроется обида данов и свеев? — спросил Матвеев.

— Из последнего что меж ними случилось? Швеция была в составе Дании, уния была разорвана… — и на этот вопрос я знал ответ.

Мне даже подумалось, что тут главное — правильно понять сам вопрос (как вот, например, кто такие «свеи»), а уж ответить я смогу. Более того, я даже упомянул про Стокгольмскую кровавую баню — массовое убийство датчанами сторонников шведского короля.

— Опосля такоже убийства были. Свеи завладели землями, кои своими считают даны… — показывал я свои знания истории.

В какой-то момент и сам Матвеев увлёкся, задавая мне всё новые и новые вопросы. В основном это касалось истории. Я ответил, кто такие крымские татары, что они считают себя наследниками Великой Орды. Возможно, даже и просветил сидящих напротив людей, рассказав про историю Крыма — кто жил там испокон веков и какие народы сменяли друг друга на этой земле.

Последовали вопросы про Речь Посполитую. Пытались подловить меня на вопросе о Китае. Но в итоге сами заслушались этой занимательной политологией.

— Где же научился ты немецкому языку? — спрашивал меня боярин Языков.

И это был уже который вопрос на немецком же наречии. Языков сам так себе владел языком, но, как видно, считался знатоком.

— Многое из того, что я знаю, — отвечал я на немецком же, — это знания моего отца. Он мне передавал их, я сам читал книги. Учителей из Англии и Голландии нанимал мне. Вот и какой есть, такой учёностью и обладаю.

Ну а на кого мне еще указывать? На отца. И могли бы, конечно, проверить, так ли это. Но зачем? Не двадцатый век с его шпионскими играми.

— Ну то ладно, — не унимался Матвеев, который, видимо, поставил перед собой цель заткнуть меня, выскочку, и для того готов был выспрашивать хоть до рассвета. — А что это ты говорил про сборы и подати?

— Ведаю я пути, яко казну почать наполнять. И что потребно сделать, кабы порядок был в казначействе, — позволив себе даже немного высокомерности, сказал я.

— И как же? — Артамон Сергеевич начал ухмыляться, развёл руками, показывая на всех присутствующих. — Мы вот тут не ведаем, яко сие сладить. А ты, стало быть, ведаешь?

— Всего не расскажу, бояре досточтимые, но, опять же, многое можно было бы взять из стран европейских. Там лихие умы много думали, как собрать побольше серебра с людей; иное я и сам придумал. Вот пример вам…

Я быстро рассказал про идею с Гербовым сбором. Самое минимальное в гербовом налоге — это бумага с гербом. И если положить писать челобитные или вести внутренний документооборот только на такой бумаге, продавать которую будет как раз казначейство, — это принесёт очень серьёзные прибыли. Так было в иной реальности, почему бы рабочий инструментарий не перенести и на современность.

— Хитро! — первым оценил задумку Кирилл Полиектович.

В зале в ответ послышались недовольные вздохи остальных. Мол, как может этот предлагать такие решения. Ничего, все осознают. Уверен гербовая печать уже очень скоро появится в документообороте.

— Что ещё? — потребовал Матвеев.

Не хватало только, чтобы он достал блокнот и стал бы записывать. Не сделал это, наверное, только потому, что и блокнотов нет, да и писать неудобно. А так, на ум мотает, явно.

— Немало, боярин, есть что рассказать. Вести разговор не одну седмицу можно. А в чём ещё испытать меня желаете? — говорил я, почувствовав, что превосходство в этом экзамене теперь на моей стороне.

Да, это ощущение опасно, может, даже и преступно. Однако когда видишь перед собой людей, чьи знания ниже твоих собственных, невольно начинаешь себя ощущать повыше их. Тем более — в отместку, когда эти недоучки только что вели себя демонстративно высокомерно.

Конечно, Матвеев вовсе не был необразованным, как приятно было бы думать. Просто я учился в то время, когда наука далеко шагнула вперёд, когда те знания, которые сейчас кажутся откровением или даже фантастикой, становились уже отпечатками истории.

— Добро, расскажу о бюджете… — сказал я, когда всё-таки продолжили мои экзаменаторы спрашивать, что же ещё такого можно придумать, чтобы казну пополнить.

Слово «бюджет» вызвало недоумение. Ну, а у меня не было времени придумать какое-нибудь иное слово, которое бы подходило. План — не то, смета — звучит ничуть не лучше…

— И выходит, что каждый приказ получает в год на свои нужды деньги. Отчитывается перед казначейством за все траты… — начался урок.

Ведь выходило, что я учитель. Что поменялись мы ролями. И в какой-то момент я хотел прекратить эти разговоры, вновь прикинуться слегка туговатым на ум человеком, чтобы не демонстрировать столь явное превосходство в знаниях.

Однако посчитал, что если понятие о бюджете уже в какой-то мере будет внедрено в России, пускай даже и с большими прорехами и несогласованностью, то это будет шаг вперёд для всей страны. Получалось, что я прямо сейчас совершал попытку ускорить прогресс.

Ведь использование бюджета — это про порядок буквально во всём. В первый раз то или иное ведомство выйдет за рамки бюджета — разворуют, посидят без работы. Второй раз они так же поступят. Ну, а в третий раз придётся принимать меры, считать, анализировать, снимать с должностей нерадивых чиновников.

Дальше посыпались вопросы по географии, по военной тактике.

Что? Испанская терция? Отлично. Но тогда было бы неплохо обратить внимание на греческую и македонскую фаланги. Современный линейный бой? Так и тут ответ найдется.

И я отвечал и отвечал. Даже потерял счёт времени. И всё это должно было закончиться, видимо, не тем, что бояре, царица и патриарх признают, что я могу быть наставником у Петра Алексеевича, а, скорее, когда кто-нибудь из нас — я или экзаменаторы — устанет настолько, что упадёт да уснет прямо на месте.

— Будет вам, — в какой-то момент сказал владыка. — Коли что буде не так, то Егора, Иванова сына, завсегда от Петра Алексеевича убрать можно.

Сказав так, патриарх бросил на меня мимолётный взгляд. Намекал, что выполняет наши с ним договорённости. Ага, как бы не так.

Если бы я сейчас провалил экзамен, то никакой защиты или поддержки со стороны патриарха не получил бы. Мол, он и готов был бы мне помочь, но, видишь ли, я слишком переоценил свои возможности и знания.

А тут вышла даже некоторая недооценка.

— Скоро бунтовщики пойдут на приступ. И отражать его не должно полковнику из худородных, — произнёс Кирилл Полиектович.

Мимо меня не прошло, что и патриарх, и Матвеев теперь с плохо скрываемой радостью отнеслись к словам старика. Я же старался быть невозмутимым.

— И кого надо мной и над моими стрельцами ставить будете? — спокойно спросил я, делая некоторый акцент на слове «моими».

Вроде бы и не стал артачиться я, но и показал, что недоволен. Говорить напрямую, что, если меня будут пробовать оттирать от командования, я просто уйду, — неправильно. Хотя намёк об этом должен прозвучать.

— А вот сына моего, Льва али Мартемьяна, и можно поставить, — сказал Кирилл Полиектович.

— Не бывать тому! — вдруг взревел Матвеев.

Ага, вот и хорошо. Я уже было дело подумал, что они обо всём договорились и выдвинули какую-то кандидатуру. Но нет, это не так. Вон, смотрят теперь друг на друга, словно два барана.

— Я и рад был бы отдать командование. Токмо стрельцы меня слушают. А придёт кто иной, так и не ведаю, может так статься, что и не подчинятся. Дозвольте, бояре, кабы я отразил приступ. Ну, а после… кого скажете — того и назову над собой головою, — сказал я.

Было очевидно, что Матвеев особо не горит желанием встать во главе стрельцов. Хотел бы — уже бы сделал. Языков тоже не рвётся делать себе военную карьеру. Он всё же больше дипломат или какой другой чиновник. Оставался лишь Ромодановский, ну это если не брать в расчёт и вовсе глупые предложения про Нарышкиных.

Однако, насколько я знаю, Григорий Григорьевич Ромодановский в данный момент решает свои семейные вопросы. Ромодановских вызвали, делят они что-то там со своим родственником Юрием Ивановичем. Так что если и захотел бы Григорий Григорьевич стать во главе обороны Кремля, то для того, чтобы вообще вникнуть в расстановку, ему бы понадобилось время.

Да и любому из них понадобилось бы время, чтобы вникнуть в систему обороны, которую я выстраиваю. А время это сейчас терять нельзя. Ну и, конечно же, вопросы подчинения. И у тех стрельцов, которые пошли за мной, также сложилось своеобразное отношение к боярам. Царь — хороший, бояре — плохие.

И ничего менять в этом отношении я не собираюсь. Потому как идеологически считаю это верным для текущего момента. Ведь и те стрельцы, которые нам противостоят, имеют очень похожую позицию. Разница только в абсолютно несущественном. И это уже даёт плоды, так как только за один день защитников в Кремле прибавилось почти на четыре сотни. А это мы не открываем ворота всем тем, в чьей лояльности не уверены. Было бы, наверняка, ещё больше.

— Завтра будет приступ? — неожиданно впервые заговорила царица.

— Почти в том уверен. Ничего не остаётся. Они уже проиграли. И коли в ближайшие дни Кремль не возьмут, так не возьмут уже его никогда. И самим бежать придётся. Через седмицу праздновать можем, — поклонившись царице, докладывал ей я.

Вот пускай сколько хотят бояре пыжатся и надувают щёки, но мать для десятилетнего ребёнка — это всё ещё существенный авторитет. Да и не хотелось мне грубить этой симпатичной женщине. В голове промелькнула шальная мысль, которая, несмотря на то, что промчалась со сверхзвуковой скоростью, заставила меня улыбнуться. Я тут же убрал улыбку со своего лица.

Но мысль вернулась: а что если бы я стал для Петра Алексеевича не только что наставником, а отчимом?

Глупость, конечно. Но вот был бы я телом постарше лет так на пятнадцать, то мог бы даже рассмотреть эту шальную мыслью чуть более детально. Прикинуть, так сказать, возможности. Но не сейчас. И странное дело. Наталья Кирилловна — очень молодая женщина для меня, человека из прошлой жизни. Но прямо сейчас я её начинаю воспринимать как пожилую.

Выйдя из зала, ставшего экзаменационным классом, и махнув рукой Горе следовать за мной, я поплёлся в гостевой терем.

На вечер назначено совещание, куда я пригласил Матвеева и Ромодановского, чтобы они убедились в готовности защищать Кремль всеми силами. И это тоже будет мой своеобразный экзамен.

— Спать будешь здесь! — сказал я Горе, когда мы уже были в гостевом тереме.

— Полковник, я подчинился тебе во всём. Не лишай меня стрельцов, что под руку мою пошли! — попросил Гора.

Я ответил не сразу. Уж больно понравилось мне, как оно всё выходит, когда этот большой человек стоит у меня за спиной. И самому мне с таким бодигардом спокойнее.

— Добро. Будешь со своими стрельцами. Но недалече от меня, — принял я половинчатое решение.

Подходя к своей комнате, я не сразу услышал громкий шёпот. Тот самый, когда человек не хочет, чтобы его слышали, но при этом эмоции переполняют, и шёпот становится порой громче, чем можно было бы кричать.

— Стервь, дрянь, — уже отчётливо была слышна брань.

И голос я узнал. И тут же догадался, что там может происходить. У дверей стоял уже не только я, но и другие стрельцы. И я было решил их прогнать, но… появилась кое-какая мысль.

Решительно войдя в свою спальню, я увидел очень нелицеприятную картину. Настасья — та полная девчонка, которая, вроде как, проявляла инициативу и хотела со мной задружиться, — оказалась в моей комнате вместе с Анной. На пухлую руку Настасьи были намотаны чёрные волосы Анны.

А возле щеки моей служанки был нож.

Увидев меня, Настя тотчас отпустила Анну и швырнула нож под кровать, пытаясь принять вид невинной овечки. Как будто я не успел рассмотреть всё в деталях.

— Что ж ты, добрый молодец, служанку мою пользуешь? Нехорошо сие, — пышка принялась меня «воспитывать».

— Аннушка, сходи… — я осмотрел свою комнату, выискивая, чем же озадачить Анну. — Ещё воды принеси.

Она посмотрела на меня, зло зыркнула на Настасью. Причём смотрела на свою обидчицу так, что у меня закрадывалась мысль, почему же она не дала отпор. Но об этом поговорим потом.

— А ну, при мне останься! — потребовала Анастасия.

— Иди, иди, Анна, — махнул я в сторону двери. — Нам же потребно поговорить с тобой, Настасья?

Только что метавшая глазами молнии, Анастасия теперь покраснела, зарумянилась…

Эх, есть захотелось… Сейчас бы румяного поросёнка, да прямо из печи.

Некоторое время мы помолчали. Могло показаться, что я не знаю, с чего начинать интимный разговор. Ну или прямо-таки свататься. Но это было не так. Паузу я выдерживал, чтобы выиграть немного времени. А потом жёстко, решительно сказал:

— Там, за дверьми, стоят стрельцы. Не токмо они. Нынче же я выйду и скажу, что уста твои сладкие, а сарафан лёгкий.

Настасья поняла, что попала в ловушку. Ведь как бы она ни оправдывалась, она осталась наедине с мужчиной при закрытых дверях. А это уже очень серьёзный проступок, накладывающий тень на девичью честь.

— Батюшка-то мой меня любит. Коли скажу — что бы супротив тебя ни выдумал, то и сбудется, — проявляя детскую обиду, пугала меня Настасья.

Больше-то ей и нечем отговориться, кроме как батюшку поминать. Может быть, молодой стрелец и охолонул бы. Я же не сбавил тона ни на грамм:

— Ты сделаешь так, чтоб про Анну все позабыли, и чтоб была она моей служанкой. А коли узнаю, что мелешь худое на неё, тут же расскажу про то, яко ты сама лобызала уста мои.

И, насладившись моментом полной растерянности Настасьи, я резким жестом указал ей на дверь.

В один миг мелькнул и исчез её яркий сарафан.

Оставшись один в своей комнате, я улыбнулся. Как же всё-таки хорошо возвращаться домой! Именно так — домой. Вот и каша в котелке дымилась на столе, краюха свежего хлеба, казалось, также издавала дымок. И как прибрано, уютно. Дома.

От автора:

На словах он Лев Толстой, а на деле… тоже.

Так получилось.

Писать книги он не будет. Нет. Просто добрым словом и револьвером начнет менять мир. Потому что может. https://author.today/work/454557

Глава 12

Москва

14 мая 1682 года

В доме Ивана Михайловича Милославского царило уныние. Особенно хмурыми, чуть ли и не рыдая в голос, сидели сам хозяин усадьбы и его племянник Пётр Толстой. Старший из Милославских и вовсе считал, что всё кончено, что нужно сдаваться на милость Нарышкиным. А Пётр горевал по разорённой усадьбе. Он был бы не против сдаться, но только если вернут ему его благосостояние, его сундуки с серебром.

Ну не раздал в полной мере Петр Андреевич Толстой долги стрельцам, есть такой грешок. Тем более, что никакой премии не получили те из стрельцов, которые решили вступиться за Нарышкиных. И эти деньги осели в сундуках Толстого. А теперь… ни серебра сворованного, ни собственного, ничего.

Ч самого утра стрельцы, обороняющие Кремль, совершили вылазку и разграбили усадьбу одного из главарей бунтовщиков. Петра Толстого на месте не было. А и был бы он — так ничего бы не сделал, может быть, только сам бы пострадал.

На собрание мужчин, прежде всего своих родственников, с презрением взирала Софья Алексеевна. Она была полна решимости, она еще не чувствовала себя проигравшей.

— Что молчите, мужи многомудрые? — не без сарказма спросила Софья Алексеевна.

— А я своё слово сказал, — прорычал Иван Хованский.

Он был единственный, ну может еще в какой-то степени Василий Голицын, кто не окончательно растерял боевой дух. Правда была разница: Голицын думал умом, а Хованской только лишь чувствовал сердцем. Старик-воевода решил спеть свою лебединую песню и сдаваться никак не желал.

— Желаешь кровью залить Красную площадь? — повышенным тоном спросил Василий Голицын.

— А иного и не дано, — зловеще усмехаясь, отвечал Хованский.

— Тут иначе нужно. В Измайлово скакать, подымать поместных. Подкупать рейтарские полки. Хоть бы и всю казну на то тратить. Они могут перекрыть все потуги кремлевских сидельцев. А еще, потребно пускать в Кремль все больше людишек. Разоружать и пускать. Снеди там на седмицу, не больше. И буде много людей, через две седмицы завоют, — предлагал очень здравое решение Голицын.

— Еще кто скажет? — спросила царевна.

Кроме Голицына и Хованского, остальные вжали головы в плечи. Софья вновь с презрением посмотрела на собравшихся мужчин. Никто ничего толкового не предлагал. Да и сама Софья Алексеевна прекрасно понимала, что бунт был хорош только до тех пор, пока не установилось шаткое равновесие сил.

Если бы удалось с ходу прорваться в Кремль — то и можно было бы думать о победе и установлении своих порядков. Теперь же приходится идти на попятную. Ну или действовать. Два варианта были предложены. И, конечно же, Софья склонялась к тому, что предлагал ее любимый. Но прекрасно видела, что Хованский своего уже не отдаст.

Да и подкупить поместных, как и рейтаров, сложно, если возможно. Уж кого-кого, а конных стрелков, рейтаров, в России холили и лелеяли, лучшее давали. Это еще блажь покойного царя Алексея Михайловича. Так что эти воины кусать руку, которая их кормила, не станут, им ненавидеть трон не за что. Да и немало среди рейтаров дворян, которые прекрасно понимают, что происходит.

— Призываю тебя, князь Хованский, сложить оружие и просить милости у государя нашего, — неожиданно для многих жёстко и решительно сказала Софья.

Она сделала попытку урезонить буйного воеводу. Однако, Иван Андреевич Хованский посмотрел ненавидящим взглядом в сторону царевны. Он просто не мог сложить оружие. Это было бы уро́ном чести, да и чем ещё такая сдача увенчается, как не казнью его?

Именно он больше всех измарался в крови. Это он вдохновлял бунтовщиков, сыпал обещаниями. Он уверял мятежников и клялся, что впереди лишь только победа. Что получится взять Кремль, а уж тогда все, кто эту победу завоюет, могут забирать себе из Кремля всё, на что только глаз ляжет. И без того прозвище Тараруй приклеилось, еще одно не выполненное обещание от Хованского, и все — с него смеяться будут в лицо.

После таких слов Хованского, после таких действий, даже если последует помилование от государя, Хованского всенепременно казнят. А если обещанного многажды штурма не будет, так сами же бунтовщики скинут его на копья.

— Не бывать тому! — прорычал теперь Хованский, извлекая саблю. — Ружье свое не отдам никому. Сгину, а не отдам!

Пятеро монахов, состоявших в свите Софьи Алексеевны, даже не понять как именно, но успели прежде извлечь свои клинки. Рясы у этих монахов были сшиты на специальный манер, чтобы не мешать тому. И теперь монахи-воины четко следили за каждым движением воеводы, готовясь атаковать.

Хованский рычал, как зверь. Он смотрел на Петра Андреевича Толстого, ожидая, что и тот взбунтуется. Ведь Пётр также призывал к бунту, стоял перед стрельцами. И все знают, что он — один из зачинщиков.

А вот другие — глава клана Милославских, Софья, Василий Голицын, Шакловитый — все они стояли в стороне. И, если что, могут попробовать оправдать себя. Да и сделают это, если все вины получится свалить на воеводу.

— Трусы! Яко же вы трусливы! — рычал Хованский.

Князь отступал к дверям, воинственные монахи словно выдавливали его из комнаты.

— Ступай, князь! Чинить преграды тебе не станем! — милостиво позволила Софья Алексеевна, и голос её звенел.

Резко развернувшись, быстрым шагом Иван Хованский пошёл на выход из дома Ивана Милославского. Ему действительно никто не чинил преград. Те стрельцы и вооружённые дворовые люди, что находились в усадьбе, даже расступались перед Иваном Андреевичем Хованским.

А он шел, зло и с презрением смотрел на всех окружающих. Прекрасно понял князь, что его подставляют. Но игра, как он был уверен, еще не закончилась. Он будет штурмовать Кремль. И когда лично начнет рубить Нарышкиных, Софья сама прибежит, милости простить станет.

Уже скоро Иван Андреевич Хованский, вскочив в седло, словно и не был в годах, помчался прочь.

— Ну? А вы сумневались? — ухмыляясь, спросила Софья.

Пётр Толстой и Иван Милославский не поняли, о чём именно говорит царевна. Выпученными глазами они смотрели то на Софью, то на Голицына, не понимая, что сейчас произошло. Другие так же хлопали ресницами, не догадываясь, почему Софья Алексеевна весела.

— Мы пойдём в Кремль и скажем, что Хованский — всему зачинщик. Что это он не давал нам приехать в Кремль, осаждая Новодевичий монастырь, — принялась разъяснять свою интригу Софья Алексеевна.

Даже в таких сложных условиях царевна искала выгодный для неё, как и для её сподвижников, выход. Она прекрасно понимала, что Хованский теперь не остановится ни перед чем. Обязательно случится приступ Кремля. Недаром Хованский вовсю к нему готовится.

И тогда-то и выйдет, что Софья Алексеевна отговаривала Хованского от преступных действий. И она вовсе ни при чём. А там можно будет договориться даже хоть с самим Матвеевым. Тем более, что имеется ряд доказательств участия в бунте патриарха. И владыко обязательно станет на сторону Софьи Алексеевны.

— Вот как нынче же… Кожный из нас и отговаривал воеводу. Со слезьми просили его. А он шаблю обнажил, да угрожал мне, девице, — объясняла Софья.

— И откуда все взялось у бабы? — не сдержался и высказался Иван Милославский, восхищаясь своей племянницей.

— Когда ж едем в Кремль? — спросил Василий Васильевич Голицын.

— А после первого приступа и пойдем. Извещу патриарха, кабы он готовил новый крестный ход, а мы после присоединимся к владыке и войдём с ним в Кремль, — сказала Софья.

Даже и своему любимому, Василию Васильевичу Голицыну, Софья Алексеевна до конца не раскрывала суть своей интриги. Хованский мог по-разному себя повести. А от этого решение и зависело. Голицын же думал, что прямо сейчас стоит рвануть в Кремль и прикинуться, что он, как и Софья Алексеевна, и Милославский — жертва бунта Хованского.

— Ежели сейчас мы в Кремль поедем, то и приступа никакого не случится. Бунташные стрельцы могут не решиться пойти в сечу, — продолжала разъяснять Софья Алексеевна.

Они смотрели на неё в удивлении, но без всякого следа недоверия. Оставалось только поражаться коварству и находчивости царевны. Из такой оказии, когда поражение близко, она всё равно старается вытянуть победу. Или, по крайней мере, свести противостояние вничью. А это в данном случае, уже превеликая победа.

— Готовьте воззвания до бунташных стрельцов. От моего имени, что призываю их сложить оружие. Подмётные письма сии держать при себе, никому не давать читать. Но токмо же будет понятно, что приступ провалился — в сей же час подмётные письма повсеместно распространить, — приказывала Софья Алексеевна.

Она предполагала, что подобные листовки смогут сделать из царевны Софьи Алексеевны главного примирителя. И тогда, если она и не станет править Россией, то, по крайней мере, политический вес при себе будет иметь. Она же примеряла! А там… ещё можно бороться. И не было ещё на свете бессмертных людей. Мало ли, и Пётр умрёт от какой хвори?

Нарышкиным свара не нужна. А ещё Нарышкины не должны пойти на углубление конфликта. Ведь у Милославских хватает сторонников ещё и в среде поместных дворян и бояр. Так что примирение неизбежно. Да и какое примирение, ежели не ссорились? Хованский — вот первопричина всех бед и бунта. Ну, а что до Толстых… С ними нужно кончать, хоть и родственнички. Их лица слишком часто мелькали на сборищах стрельцов.

* * *

Сотники и другие командиры отрядов нависли над большой картой укреплений Кремля. Были тут и стрельцы моего полка, стремянные, командиры отрядов боевых людей бояр, командиры немецкого ополчения из Кукуйской слободы.

Два подростка, один десятилетний, другой пятнадцатилетний, также стояли здесь, у стола. Причём, если другие теснились, толкаясь плечами, то царь Пётр Алексеевич и возможный второй царь Иван Алексеевич — тесного соседства не имели и занимали целую грань стола, как четыре взрослых мужа.

А нет — ещё Григорий Григорьевич Ромодановский ни с кем не толкался плечами. Кто ж его, князя, толкать будет! Но пришёл же Григорий Григорьевич, делегировали его от Малой Боярской думы.

Впрочем, к присутствию Ромодановского я отношусь, скорее, положительно. Ведь речь идёт не о том, чтобы мне самоутверждаться или тешить своё самолюбие. Вопрос о главном сражении «кремлёвского сидения».

— Всем ли понятно, где чьё место? — спросил я.

Кто смолчал, а кто кивнул, вот и весь ответ.

— Что скажешь, боярин? — обратился я к Ромодановскому. — Ты, яко мудрый воевода, подскажешь чего?

Умные люди от дельных советов не бегают. Я действительно искал ошибки и прорехи в своём плане обороны Кремля. И считал, что если многоопытный Ромодановский увидит какую-то оплошность, то лучше пусть её произнесёт, так сказать, мокнёт меня носом. Зато вовремя недочёты все исправим.

Ведь я человек, конечно, опытный. Вопрос только, какой это опыт. Можно даже сказать, что я оборонял крепости или что-то похожее на них. Но в моём распоряжении были крупнокалиберные пулемёты, миномёты, снайперы и автоматы с оптикой. Были там дроны, которые показывали все передвижения противника. Это, конечно, другая специфика, немного имеющая общества с современностью.

— Твои быстрые сотни — зело мудрёно… — после долгой паузы неспешно стал говорить Ромодановский, расчёсывая пальцами свою бороду. — Токмо вылазка — зело опасное дело. В ином же и не скажу ничего дурного али сомнительного. Но я буду стоять недалече. И коли что не так… То мне брать под свою руку всех стрельцов.

После этих слов я даже удостоил Ромодановского поклоном. Я-то подозревал, что он захочет критиковать меня. Причём, если на «экзамене» я не страшился почти никаких вопросов, то здесь, где присутствует государь, всё-таки есть мне разница, что выслушивать, критики опасался больше всего.

Ведь учитель для своего ученика должен быть авторитетом непререкаемым. И подобная, пусть скупо выраженная, похвала от Ромодановского многого стоит.

Впрочем, я для него тоже уже сделал немало. Как минимум, Григорий Григорьевич меня поблагодарил за то, что я стал виновником примирения его с двоюродным братом. Они нашли общий язык и поделили спорные земли. Ну а я, стало быть, спас нынче горячо любимого родственника. И по всем здешним понятиям Ромодановские мне должны.

Признаться, я бы не отказался и от небольшой доли того, что они там делили со своим братом. Правильно говорят, что аппетит приходит во время еды. И той почти тысячи рублей, огромнейших денег, которые мне достались в качестве доли за разграбленные, ну или спасённые усадьбы, уже и мало кажется…

— Проверим, яко все выучили знаки! — сказал я, подходя в угол комнаты, где лежали флаги.

— Красный! — сказал я, беря в руки красный флаг.

Указал рукой на сотника Алексея Матвеевича, командира боевого отряда Юрия Ивановича Ромодановского. Ему в подчинение я добавил ещё сотню боевых людей, не состоящих в стрелецких полках, но прибывших на помощь Кремлю.

— Зело трудно дело, потребна подмога, — верно ответил Алексей Дробатый.

Был ещё зелёный флаг — это обозначение, что участок не подвергается опасности. Жёлтый флаг означал, что противник намеревается атаковать данный участок стены. Были и другие цвета.

Найдя подзорную трубу, я намеревался находиться на Спасских воротах и оттуда командовать боем. Но с этим современным с оптическим прибором было бы не понять, что происходит на том или другом участке обороны. Ну, а с флагами более-менее всё ясно.

Флаги были все-то тряпицами. И не было ни времени, ни рациональной причины, чтобы что-то написать на материи, или же придать тряпицам правильные формы. Вот только царица, по всему видать, и не только она, лишиться одного-двух платьев. С кремлевских запасов тканей брали тряпицы.

Или бояре трусы цветные носят? И я лишил Матвеева трусов? Тьфу!

— Сотник Волкович, — обратился я к одному из командиров группы быстрого реагирования. — Какая цифра твоя?

— Другая! — ответил сотник.

Меня больше устроил бы ответ: «два». Но главное, что тот запомнил.

Всего было четыре группы быстрого реагирования, по сотне пеших бойцов и сотни стремянных, или чуть больше, в каждом оперативном резерве. И располагались эти группы, которые Ромодановский назвал почему-то «быстрыми сотнями», на стыке участков обороны. Они должны были усиливать либо же сменять обороняющихся при необходимости.

Я посчитал, что выставить всех на стены — это нецелесообразно и, возможно, даже будет больше мешать, чем помогать в деле обороны.

— Ваше Величество, — обратился я теперь к Петру Алексеевичу. — Будут ли у вас замечания?

Юный царь, с одной стороны, вспыхнул и возрадовался, что у него спрашивают о серьёзных делах, но, между тем, и растерялся. Что мне не понравилось, так это то, что он стал смотреть в сторону Ромодановского, ища у того ответа.

Понятно, что царь молод ещё, пока не избавился от привычки к опеке над собой. Ну ничего, будем это исправлять.

— А где я буду стоять и командовать войском? — озадачил меня вопросом государь.

— То у матушки своей спросите, Ваше Величество! — сказал я.

Нехорошо, конечно же, перекладывать со здоровой головы на больную проблему желания царя участвовать в военных делах. Однако, если здесь Пётр Алексеевич ещё к месту, пускай наблюдает, как принимаются решения, то допускать его к сражению никак пока нельзя.

А если шальная пуля прилетит? Да и юный государь станет мешать мне принимать решения. Задавать вопросы, из-за которых я упущу момент или, того хуже, засомневаюсь. И то, и другое в бою смерти подобно.

Однако первый контакт с Петром Алексеевичем у меня состоялся. И обучение царя началось. Не камерное, не с принуждением, а с тем, что действительно нравится ребёнку. Государь был причастен к большому делу. Он слушал, что говорили военные, он смотрел на меня и видел, что я лидер.

Ещё бы побольше придумать методик и различных игр, чтобы обучение вроде бы и скучным наукам проходило интересно и задорно.

— Ваше Величество, прошу пройти на урок, — сказал я царю, когда все частности Военного Совета были обсуждены.

Ребёнок насупился, нахмурил брови. Однако государь ничего не высказал в присутствии многих. Посмотрел на князя Ромодановского. Тот пожал плечами, мол, нужно.

Пётр Алексеевич быстрым решительным шагом направился из штабной комнаты. Сейчас его вид и поведение оказались даже где-то комичными. Но я как представил, что что-то подобное изобразит уже взрослый человек… Брр…

— Если враг решится идти на приступ, я буду в царских палатах, — предупредил я командиров.

А это было уже адресовано всем командирам. Пусть видят, что моя власть реальная. Что самого царя учить иду. Уверен, что если кто и будет сомневаться, колебаться, чью сторону принять, вспомнит этот эпизод.

Выходя из комнаты, ещё раз посмотрел в сторону Ивана Алексеевича. Он продолжал стоять у карты и поразительно чётко словно вычерчивал линии. Ровно, словно под линейку проводил перпендикулярные кремлёвской стене линии. Мне кажется, или у этого парня есть склонность к рисованию?

Я приметил, что и на иконы он смотрит словно не на лики святых, а как будто оценивает рисунок. Тут же вспомнилось, что аутисты бывают разные. И некоторые могут быть очень даже талантливыми в какой-либо сфере.

Сейчас — точно нет. Мне ещё нужно наладить доверительные отношения с Петром Алексеевичем. А вот после я бы попробовал позаниматься и с Иваном Алексеевичем.

Я не психиатр и не психолог, но в жизни своей видел немало людей с нарушениями психики, в том числе и врождёнными. Иван Алексеевич — не слабоумный, не больной какой-то конкретной физической болезнью, которая должна была бы свести его в ближайшее время в могилу. Он просто немного не такой: заторможенный, с пустым взглядом, однозначными и всегда медлительными ответами. Самый что ни на есть аутист.

Так может, он способен быть великим математиком? Вон, какие чёткие линии рисует своим неухоженным пальцем, геометрия четкая. Или художником? Как минимум, нужно будет проверить на возможные таланты Ивана Алексеевича. И наверняка делать это придется мне, или никому больше не будет интереса.

А то, что Иван выглядит неухоженным — факт. Ногти не стрижены, с грязью. Сам чумазый, волосы нечёсаные. Уверен, что если бы стрельцы такого сына царя Алексея Михайловича увидели бы издали, не пообщавшись с ним, то сказали бы, что Нарышкины издеваются над подростком.

— А почему ты меня, полковник, величеством кричишь, да ещё и словно меня двое? — как только мы вышли из гостевого терема, спросил Пётр Алексеевич. — А почему этот великан за нами идёт? А почему…

— Ваше Величество, предлагаю нам чередовать вопросы, — обрисовывал я ученику последовательность урока.

— То как? Череду давать? — не унимался царь.

— Ты вопрошаешь — я отвечаю. Опосля вопрошаю я, и ты отвечаешь, — сказал я.

— Вот… и снова ты кличешь меня величеством, а после не кричишь величеством, на «ты» говариваешь.

— Величеством кличут государей иных держав, европейских. И то, как тебе больше понравится, так и буду называть, — спокойно, участливым тоном говорил я.

Из терема в царские палаты сразу со мной шёл Гора. И в этот раз он не канючил, что ему приходится быть чем-то вроде пугала. Он ушёл следом за государем! А вот это такая превеликая честь, что далеко не каждому дано. Благодарить должен меня Гора.

Так что я в данном случае решаю две задачи. С одной стороны, у государя появился такой охранник, что от одного вида становится страшно. С другой стороны, я закрепляю свои служебные отношения с Горой. Но не могу я допустить, чтобы в моей команде не было такого большого человека.

На самом деле, Горе даже не надо драться или как-то проявлять себя. Очень многие вопросы можно решать только потому, что Гора будет стоять за моей спиной. Или же это какие-то фантомные боли из прошлого? А если и так — так не вижу ничего плохого.

— Итак, Ваше Величество, давайте попробуем с вами позаниматься, — сказал я, когда мы вошли в класс.

Конечно, в ближайшее время я в обязательном порядке обустрою здесь всё так, чтобы можно было, действительно, интересно учиться. Как говорили в будущем, собираюсь использовать лайфхаки. Вот, например, чтобы выучить политическую или физическую карту мира, достаточно просто повесить её в туалете. Что-то похожее будет и у государя.

— Итак, Ваше Величество, давайте попробуем с вами рассчитать, сколько чего нужно для того, дабы прокормить один древний римский легион… Мы с вами вместе сосчитаем, после запишем, сколь нужно куриц, сколь овец, какое оружие, сколь оно стоит, во сколь серебра обойдутся люди, которые будут учить рекрутов… Всё-всё…

Именно такими педагогическими приёмами я и хотел увлекать Петра Алексеевича. Уже понятно, что он всё больше склоняется к военной службе. Будем отталкиваться от желаний подростка, чтобы развивать в нём в том числе и понимание государственной деятельности.

Сколько обходился древнему Риму легион, сколько нужно крестьян, чтобы прокормить такое количество военных. Таким образом мы подучим историю, арифметику, всё это запишем, то есть немного и письменами займёмся.

— Сие мне по нраву… Но сколь же многое потребно сделать, кабы легион воевал, — примерно через полтора часа непрерывных занятий с усталостью, но с горящими глазами говорил Пётр Алексеевич.

— Ещё, Ваше Величество, мы поговорим о том, как тот легион могут пользовать лихие люди. И что сделать, кабы он оставался верен присяге, клятвам своим.

— Вот! Так это же яко наши бунтовщики! — государь был рад своей догадке.

— Всё так, Ваше Величество. И коли мы будем ведать добре историю, меньше ошибаться станем. Ибо всё то, что нынче происходит, пусть и в ином виде, но уже было раньше с нашими предками, — я улыбнулся. — На сим урок наш кончился.

Задались вопросы, на которые я отвечал однозначно, явно интригуя своего ученика на будущее занятие.

— Сие мы пройдем после… А про иное я вам такое расскажу… нет, опосля, — отбивался я от начинающего нервничать мальчугана.

Вот еще урок! Нужно постараться сделать так, чтобы государь меньше нервничал, вернее умел себя сдерживать.

Надеюсь, что я взял правильную линию поведения с государем. Его нельзя учить, усаживая на учебную скамью. Он должен сам делать выводы, решать реальные задачи, с примерами из настоящего. И много-много дискуссий, давать молодому человеку высказываться, даже если он говорит явные глупости. Ведь без этого никогда не начнёшь говорить умные вещи.

Возвращался я домой в приподнятом настроении. Всё получается. Или почти всё. И очень много ещё впереди. Но я — наставник государя. Надолго ли? Может, начнутся вскорости козни, интриги, и меня обязательно попробуют оттащить от юного царя.

Но пока я здесь, пока я нужен боярам, пока у меня есть компромат на Патриарха нужно максимально использовать свои преимущества, пристрастить государя к нашим занятиям. И пусть потом попробуют отказать Петру Алексеевичу!

— Утомились? — в комнате меня встречала Анна.

— Утомился, а просыпаться придётся в ночи, — ответил я.

— Буде приступ? — проявила догадливость Анна.

— То мужеские дела! А за снедь — спаси тебя Христос, — сказал я, глядя на заставленный едой стол.

Что-то мясное дурманило ароматом из котелка. Душистый хлеб так и манил. А ещё лучок свеженький, зелёненький. Где только взяла? Мы же вроде бы как в осаде.

Но все вопросы лишние, когда поистине голоден. Я уминал жаркое, как говорят, за обе щёки. Запивал кваском и был поистине счастлив. Порой, человеку нужно очень малое для того, чтобы он ощутил то самое счастье.

— Прости меня, барин, укусила я тебя… — рядом стояла Анна, понурив голову. — Коли изнову лобызать уста станешь… кусать не буду.

Сказав это, девушка зарделась, глаза словно уронила на пол, отвернулась.

— Садись рядом, поешь! — сказал я, стараясь не рассмеяться.

Какие нынче лобызания? В полночь вставать надо, чтобы к утру готовиться отражать штурм. Так что поем и хоть сколько посплю. А уже меньше чем через пять часов, если верить внутренним ощущениям, при отсутствии часов, нужно будет вставать. А про лобызание — уже потом, после победы!

✅ Продолжение самой популярной серии о попаданце в Афганистан и Сирию. История о мужестве, отваге и доблести человека, верного своему долгу.

✅ Главный герой выполняет рисковые и опасные задания.

✅ На весь цикл действуют СКИДКИ https://author.today/work/371727

Глава 13

Москва

14 мая 1682 года

— А скажи, по нраву ли я тебе? — спросил я Анну после долгих раздумий.

Девушка опустила глаза, снова покраснев как маков цвет, но всё же кивнула. Она стояла, словно обречённая, и тяжело дышала. Явно ожидала, что я сейчас на неё накинусь.

Эх, не хотелось всё-таки портить девочке жизнь, но, видимо, придётся. Нет, я не о том, что она сейчас ляжет со мной, и я уйму свою похоть, а уж потом стану придумывать, куда её пристроить. Нет, не об этом сейчас мои мысли. Или не только об этом.

— Знаешь ли ты кого-нибудь в Кремле, кто мог бы говорить мне о происходящем вокруг? — осторожно спрашивал я.

Это что? Разочарование ли я вижу в глазах девчонки? Она боялась, но одновременно и хотела совершенно другого? Ох уж эти дамы! Две жизни проживи, и всё равно не поймёшь, чего именно они желают.

— А ты не будешь… со мной? — явно волнуясь, спросила Анна.

— Буду, — буднично отвечал я. — Но после. Пока у меня дела великие. И ты на мой вопрос не ответила.

— Не сразумела я, чего желаешь, — с явными нотками обиды отвечала девчонка.

Я встал из-за стола, подошёл к Анне.

— Иди ко мне! — сказал я и стал целовать красавицу.

Изрядно мне пришлось проявить силы воли, чтобы не пойти дальше поцелуев. И поцелуи, которые я посчитал нужными для дела, сейчас нужны для тела. Но человек отличается от животного тем, что «дело должно быть превыше тела».

Утолив самую горячую жажду, я отстранился от красавицы. Анна же стояла, улыбалась и не смела открыть глаза. А потом коснулась своих губ пальцами, будто не веря собственным ощущениям.

Использую да… Но и помогаю же. И девица не прочь. А теперь она ответит на мой вопрос и поможет… Женщины для тех мужчин, кто им нравится готовы такие горы свернуть, что Гималаям пришлось бы понервничать, что из выровняют, если только женщины захотят этого.

— Так есть тот, кто сможет рассказать мне? Али ты чего подслушает? — чуть перефразировал я вопрос. — Знакома ли ты с тем… шутом, скоморохам, что вхож во все двери?

Мило прикусив нижнюю губу, девушка задумалась. Я не мешал. Самому было о чём подумать. Вот то, что я собираюсь использовать Анну — это насколько этично? Наверное, не очень красиво. С другой стороны, я ведь уже давно ищу, как бы подслушать, что обо мне говорят другие. И это нужно для дела.

Уверен, что Матвеев и другие бояре обязательно перемывают мне кости. Может так быть, что у них уже готов сговор против меня. А предупреждён — значит вооружён.

Ещё прошлая жизнь научила меня не доверять тишине и не расслабляться на волне успеха, когда многое получается. Да, относительная тишина нынче сложилась, это если говорить об взаимоотношениях с боярами. Но и получилось у меня, действительно, уже многое. И простят ли подобное?

На месте бояр я бы сильно задумался, стоит ли мне давать возможность влиять на молодого государя. Зотов, не уволенный также с должности наставника Петра, — фигура слабая, запойная. Ему не до интриг, и его никто не боится. А вот в отношении меня могут быть опасения.

— То тебе потребно с Кульгавым говорить. Он середь шутов первым будет. И дядька он мне, завсегда жалел, — подумав, сказала Анна.

— Расскажи про него! — попросил я.

— Нечестно ты со мной поступаешь. Вижу я, что дразнишь меня, девку слабую, — добавив ещё больше обиды в голос, говорила Анна.

Смышлёная. Поняла, что я её намереваюсь использовать. Но она сама должна принять решение.

Я же, по сути, не о многом её прошу. Более того, уверен, что могу и приказать. А если есть возможность у Анны, которая с самого детства живёт в Кремле, помочь мне что-нибудь разузнать, то этим нужно пользоваться.

— Я помогу тебе. Ты помог мне, а я тебе. Но скажи нынче ясно… целуешь меня, полковник, ты токмо лишь, как бы дела свои ладить?

— Да нет же. Зело пригожая ты. По нраву мне, — признался я и тут же добавил: — И ты права: помог я тебе.

Что-то я девчонку сильно жалею. Ведь не требую с неё, чтобы легла под кого-то, чтобы выведать информацию. Только лишь спрашиваю, к кому я могу обратиться и уже за звонкую монету попросить слегка для меня пошпионить. А могу поступать иначе… В жизни были прецеденты.

Возможно, я стал относиться к Анне, по местным понятиям, слишком хорошо. Явно как к кому-то, кто значит для меня больше, чем простая служанка. Это возбудило фантазию у девушки. И она частично права, вопрос только в другом, что дело сейчас превыше всего.

— Пойти мне тогда до этого дядьки Игнатки? — как-то обречённо сказала Анна.

Она ещё остановилась у двери, видимо, ожидая, что я её верну. Но нет. Сильно я загорелся желанием узнать больше разного сокрытого.

Так или иначе, но со штурмом Кремля всё не закончится. Или мы победим, и тогда бунтовщики явно рассеются и можно будет идти в контратаку. Или проиграем, во что я не верю, но подобный исход дела также нельзя отклонять. А после разбирательства начнуться внутри победившей группировки.

И я тут, как корове седло. Вот только я не корова, а бык, раз уж такие образы использовать. И седло на мне смотреться будет неправильно, но потому, что катать никого не собираюсь.

Минут через сорок, когда я уже решил готовиться ко сну, в дверь постучали. На пороге появился мужичок невысокого роста, явно в годах. Он сильно горбился, словно горбатым был. Но горбуна из Собора Парижской Богоматери из него не выходило. Прозвище «Кульгавый» подтвердилось. Даже просто входя ко мне, он сильно припадал на левую ногу.

— Так вот який ты, полковник, о ком все судачат! — сказал шут-скоморох и без приглашения сел за стол.

Он стал, не чинясь, доедать то, что осталось от моего ужина. И делал это так, что хотелось улыбнуться. А вот строго спросить за поведение желания не возникало. Шут, что с него возьмёшь! Тут каждое движение заточено на юмор.

— Сама стряпала еду? Али бабка Макариха допомогла? Уж больно укусно вышло, — спросил Анну Игнат.

Девушка зарделась. Раскусили её хитрость.

— И сама так умею. Токмо печи тут нет! — пробурчала Анна.

Я улыбнулся. А вот Игнатка, которого так я называть никак не мог… Игнат посерьёзнел.

— Поди, девка, погуляй! — строго сказал шут.

— Тут моя воля! — не стерпел я.

— Так я что? Я ничто, я никто, и звать меня не треба! — отреагировал Игнат, кривляясь. — Поснедал, да и пойду, побегаю, яко жеребчик.

Но быстро вновь сменил личину и стал серьёзен. Усмехнулся и обратился ко мне:

— Ну негоже, чтобы Аннушка разговор наш услышала, — сказал шут.

— Иди, Анна! — подумав, сказал я.

Игнат дождался пока девушка уйдет, и несразу начал разговор.

— Прошу тебя, мил человек, не забижай девку! Натерпелась она. Ты первый муж, к кому она сама подошла. А до того… — Игнат не договорил, махнул рукой.

Да я уже и догадывался, что такую красавицу, да ещё бесправную, всенепременно обижали. Это было видно по поведению Анны, когда я её целовал — и в первый раз, и во второй. Отзыв на мой поцелуй от девушки был отнюдь не невинным. И смотрела она на меня таким взглядом, как будто точно знала, что я сейчас могу сделать. Знала и боялась.

Раньше это не было столь очевидным, но теперь, после слов шута Игната, всё стало на свои места. Безусловно, жалко девку. То, что может приносить радость, а, порой, и счастье, для неё стало угрозой и мукой. Но, может быть, это можно ещё изменить.

— Ну? Ты же кликал меня не праздно? — Игнат тем временем перешёл к делу.

— Расскажи, что знаешь, а коли не ведаешь, так узнай, что обо мне молвят бояре, — сказал я.

И остановил на Кульгавом свой взгляд, изучая реакцию мужика.

Порой даже очень большое дело может зависеть от того, получится ли распознать эмоции собеседника в самом начале разговора. И я видел сейчас — старый шут не смутился. Даже слегка ухмыльнулся. И это вполне может означать, что не только я попросил Игната об услуге.

— Что, я не первый? — взаимно усмехнулся я.

— Прозорливый! Не гляди, что её нет! — сказал Игнат.

— Так добрая мысль редко лишь к одному приходит, — высказался я с претензией на мудрость.

— Добрая ли то мысль? — задумчиво произнес шут.

Да-а, надо было провентилировать вопрос собственной осведомлённости ещё раньше. И шут этот ведь мелькал ранее перед глазами. Но всё был других одеждах, без колпака шутовского — я и не признал.

А ведь из истории я знаю, что шуты при дворе Алексея Михайловича имели особый статус. Да и раньше что-то похожее бывало. Они могли говорить всё, что вздумается, ходить там, где заблагорассудится. И, что важно, этих людей никто не воспринимал всерьез. Ну, или почти никто, если учитывать, что идея обратиться к шуту возникла не только у меня.

— Сколь же серебра хочешь за слова свои? — напрямую спросил я.

— От тебя много не возьмёшь, — будто разочарованно говорил Игнат.

— Верно ли знаешь? — сделал я очередной намёк.

— Неужто столь много с усадеб ограбленных взял? — мужик явно показывал мне: про дела, мол, твои знаю, и не только про ратные.

Цену набивал. Но, что-то кажется мне, что он не столько о серебре говорит, сколько о чём-то спросить или попросить хочет взамен своих услуг.

— Ну? Говори, чего хочешь! — потребовал я.

— Аннушку до себя примешь. Коли сам ожениться на ней не пожелаешь, то я понимаю. Но справишь ей мужа доброго. Об том, кабы девицу тебе отдали, у царя али у царицы просить надо. И серебра мне потребно боле, можешь верить. Сам должником тебе буду, — сказал старик.

— Лучше было бы серебром… — задумчиво сказал я.

Стоит ли просить у тех, кто сильнее тебя? Как гласит известная мудрость: нужно подождать, пока сами дадут. Можно было догадаться, что как только приближусь к царю, сразу же пойдут различные просьбы. А я не собирался хоть кому угождать, если только не для собственной и не для державной выгоды. Лишний раз о чем-то просить государя — это обесценивать себя.

— Иначе нельзя? — спросил я.

— Она раба государя! Более того скажу — Анну думали Петру Алексеевичу предложить, кабы он с девками наловчился быть. Уж больно справная и пригожая. А мне она, как дочь родная, — сказал Игнат и резко погрустнел.

Час от часу не легче. И когда это должны были Анну вот так даровать царю? Ведь молод же ещё, сущий ребёнок. Ну и нравы! Или я не замечал нравы из будущего? А сильно ли большая разница?

— Обещать не стану, но сделаю, что смогу, — ответил тогда я, чтобы развеять его грусть.

Я ещё, наверное, с минуту смотрел на дверь, в которую только что вышел очень странный персонаж. Шут Игнат больше всего напоминал мне знаменитого по романам Александра Дюма французского королевского шута.

Шико также был мудрецом с колпаком на голове — и с языком, что помело. И французский шут, и его нынешний коллега из России примечают многое, умеют анализировать и делать выводы. Они — такая база данных, что, наверняка, любой боярин позавидовал бы их осведомлённости.

По крайней мере, то, о чём мне поведал Игнат, было не просто важно — архиважно. За такие сведения — это именно я его должник, а не наоборот. И такому человеку из тумана долги нужно обязательно отдавать.

— Что, полковник, по молодости своей не разумеешь, что ты боярам потребен, токмо лишь пока оборону держишь, — только лишь минут десять назад говорил мне Игнат.

— Кабы сие не разумел, не искал бы встречи с тобой, — отвечал я старику.

— Так и я по очам твоим вижу, что не прост ты. Токмо то, что я скажу, штука острая — и меня убить может.

Старик посмотрел на меня пытливым взором. Словно прозвучал вопрос, и можно было ждать ответа.

— Мне незачем тебя выдавать, — ответил я.

— Не токмо сие услышать желал я. Ещё и о том, что буде на то воля Господня, и ты останешься серед бояр, землю получишь… — старик вновь давал мне возможность самому додумать, чего он хочет.

Мне было несложно.

— Я смогу дать тебе работу. На земле, — догадался я, к чему клонит Игнат, видимо, уставший от тяжести шутовского колпака с бубенцом.

— Вижу, умён… Так слухай…

Я сидел и думал. Что же можно сделать в свете открывшихся обстоятельств?

Ведь меня уже завтра могли бы скинуть с пьедестала. Причём сложно успеть подстелить перину при этом — как бы не в навозную кучу нырнуть.

Переоценил я систему сдержек и противовесов. Видно, своей активностью и тем, как быстро взял столь немало власти, побудил даже противников объединиться против меня.

Хорошее это дело — согласие боярского триумвирата, ну или временное перемирие с Нарышкиными. Плохо, что это я оказался катализатором их примирения.

Дело в том, что несколько выпали из виду полки иноземного строя. Да, перед самым бунтом их, волей воеводы Хованского, отправили… да просто отправили. Сказали, мол, идите в Коломну или ещё куда-нибудь, да и всё. Ну, чтобы там учение производить или харчеваться.

Но, видимо, Матвеев или кто-то другой из бояр подсуетился, и уже с самого начала бунта, или даже перед ним, части полков пришёл другой приказ — возвращаться.

На данный момент в России более десяти полков рейтаров. Эти доспешные конные стрелки всё ещё представляли немалую угрозу для любой армии мира. И они могли считаться одной из опор престола. Цари кормили рейтаров и соединения других воинов, обеспечивали всем необходимым, выделяли земли, различного рода довольствие. И делали это, как правило, без особых задержек.

И теперь сразу три таких полка стоят и ждут приказа войти в Москву. Игнат не знал точно, почему именно этого приказа ещё не последовало. Об этом он не услышал в разговорах бояр.

Ну, несложно догадаться, учитывая то, что всё-таки стало известно шуту. Все ждали первого штурма Кремля и рассчитывали на то, что именно во время этого штурма и войдут рейтарские полки в Москву. И тогда бунтовщики явно начнут колебаться. А скорее всего, так и вовсе грянет повальное бегство.

Чем же плохо? Для кремлёвского гарнизона, казалось бы, и вовсе козырь. Вот только заход рейтаров оказывался ещё и противодействием мне.

Бояре небезосновательно посчитали, что такая сила перекрывает все мои возможности. Значит, меня можно отстранять — если повезёт, то с выдачей благодарностей. А скорее всего, выдадут мне разве что не заложенное природой отверстие в теле.

И что тогда делать? Как сказал бы мой дед: «Что делать? Снимать трусы и бегать!» Он так всем говорил, и даже соседке. Хотя я по малолетству не сразу понял, что дед не извращенец, и на самом деле не хочет видеть гигантские телеса бабы Фени. Что это — приказка.

Но вот въелось же в память! Впрочем, я заметил, что сейчас всплывают такие знания и воспоминания, которые и не думал, что имеются. Словно база данных прокручивает файлы. И это порой мешает сконцентрироваться.

— Патриарх… Обещался? Вот пусть и поможет мне, — принял я решение, как можно попробовать обойти интригу бояр с рейтарами.

Придётся отдать одно из писем владыке за это. Жалко, но тогда он поймёт, что, оказывая те или иные услуги, может вернуть себе преступный архив. Авось, станет более энергично станет помогать. А там и втянется, что за уши не оттащишь.

Так что поспать мне было не суждено. Ничего, должен же когда-то закончиться этот цейтнот. Потом отоспимся. Иногда нет никакого смысла ложиться спать, когда уже время явно перевалило за полночь. Я пошёл на свой наблюдательный пункт.

Как минимум, чтобы своими глазами увидеть, как боевой монах, посланный патриархом, удаляется прочь — туда, где, по всем данным, должны находиться рейтарские полки.

Монах-то был с моим посланием. С пламенной речью, которую я бы должен был сам произнести перед рейтарами. Но даже если они просто прочитают те слова, то должны проникнуться.

Нас утро встречало рассветом… А еще и штурмом. Кульминация бунта была близка.

— Бабах! — уже в который раз прозвучал выстрел из пушки, установленной напротив Боровицких ворот Кремля.

— Бам! — ударила та ядром по самим воротам.

А вот это нам уже было не нужно. Восемь выстрелов до того или пришлись по стене, или вовсе вспахивали брусчатку возле ворот. А сейчас бунтовщики попали. Значит, не стоит исключать, что попадут и в следующий раз. Пристрелялись, паразиты.

— Всеми пушками — пали! — отдал я приказ.

«Всеми»? Это я лихо обозначил всего лишь две пушки, что были в нашем распоряжении на этих воротах.

— Бабах! — почти одновременно выстрелили орудия.

С первого же залпа мы накрываем одну из осадных пушек противника. Долго же мы терпели эти обстрелы! Полчаса громыхала эта пушка и ещё соседняя. Мы не отвечали. Так, только могли изредка выстрелить из ружья.

И бунтовщики поверили, что здесь им ничего не угрожает — и можно подтянуть оружие поближе, чтобы бить практически вплотную. По сути, этого мы и ждали. А две крепостные пушки были пристреляны, ещё когда осуществлялись дерзкие вылазки для ограбления усадеб.

— Любо! — прорычал стоящий рядом со мной Гора.

Действительно, получилось очень неплохо. И теперь противник вновь в замешательстве, где же ему совершать основной удар. Возле Спасских ворот атаковать Кремль неудобно. Там рядом собор Василия Блаженного. И он в значительной степени затрудняет возможные штурмовые действия.

Так что наилучшим вариантом были Боровицкие ворота. Сюда бунтовщики и подтянули орудия. А гляди-ка, и здесь им никто красную дорожку не стелет.

— Пойдём! — сказал я Горе, а после, будто бы вспомнив, отдал ещё приказ сотнику Алексею Драбатому: — Пушки нынче же оттащите на середину от Спасских ворот.

— Будет сделано, полковник, — с улыбкой радости на устах сказал Алексей Матвеевич.

Все радовались, как будто бы уже победили. А я не разделял всеобщего ликования. Причём мои мысли поглощало не то, чем закончится вяло идущий штурм, а чем закончится вся эта история для меня. Да и противник был настроен явно серьезно. Бой будет трудным, во всему видно. Да и чуйка моя…

Глава 14

Москва

14 мая 1682 года

Перед самым началом штурма посланный патриархом человек вернулся. Полковники рейтарских полков, сказал он, поцеловали крест и даже написали свои имена на бумаге. Они соглашались подчиниться некому полковнику Стрельчину, наставнику государя.

Будем надеяться, что в этом времени крестоцелование, особенно по личной просьбе Патриарха, ещё что-то да значит. По крайней мере, уговор был таким, что как только в воздух взметнутся стрелы с разноцветными ленточками, рейтары начинают входить в город.

Более того, в той бумаге, что я передавал полковникам, отдельно написал: дескать, бунтовщики — ещё те хитрованы и могут от чьего-нибудь лица попробовать отдать приказ рейтарам.

Так что конным стрелкам стоило бы обращать внимание именно на те сигналы, что исходят из Кремля. Отрядить людей, которые смогут даже без подзорной трубы в затаённом месте наблюдать за Кремлём, не представляется сложным.

Уж не знаю, переиграл ли я бояр, но то, что у них гладко задуманное не пройдёт, — уже факт. Да и не думаю, что полковники рейтар так уж заинтересованы меня скинуть. Да они и вовсе не знают, кто я такой. Может быть, думают, что кто-то из ставленников боярских. Но раз крест поцеловали, клятвы дали… Да и не преступник я, чтобы меня арестовывать.

А когда будет победа в наших руках, так и вовсе будет очень опасно возводить напраслину на меня.

— Как мыслишь, отчего бунтовщики столь медленно идут? — спросил меня Григорий Григорьевич Ромодановский.

— Только единое: у них был расчёт на то, что ворота проломят, — отвечал я воеводе.

Не то чтобы Ромодановский ходил за мной хвостиком. Но оказывался почти всегда там, где был и я. И нет, меня это нисколько не раздражало, напротив. Видел я тут и Языкова, и Матвеева — на стене.

Однако получалось так, что я по сию пору словно бы прикрывался авторитетом военачальника Ромодановского. А он, словно своего ученика, постоянно тестировал меня, то и дело задавал вопросы. Но стоит отдать ему должное, в неуместное время Григорий Григорьевич ко мне не лез.

— Отбей сей приступ, и я буду на твоей стороне! — сказал тихо, почти что прошептал Ромодановский.

Он похлопал меня по плечу. Я и это стерпел. Не очень приятно такое панибратское отношение. Между тем я же видел, что Григорий Григорьевич решил сделать ставку на меня. Можно и простить его за отношение как с подчинённым.

Не сильно ли я всё-таки берега путаю? Подчинённый ведь я и есть. Правда, всё равно хотелось бы в ответ похлопать. Хорошенько так приложиться к мощному плечу воеводы. Ну ничего, всё будет.

— Идут! С лестницами идут! — закричали рядом, со стены.

Я тут же взял подзорную трубу, отчего-то единственную в Кремле, и взглянул в сторону Китай-города. Так и есть. Китайгородские ворота открылись, и оттуда посыпались бунтовщики.

Они пока не шли на приступ — они выстраивались вдоль стены. И не было ещё ясно, где будет нанесён главный удар. Или же я неправильно оценил силы противника, и они решили штурмовать Кремль со всех сторон, где это только можно.

— Всем молчать! — приказал я.

Приказа послушались все. Даже Матвеев, который стоял чуть в стороне и со снисходительным видом взирал на всё происходящее. Не только мне было интересно, что же там сейчас будет выкрикивать бунтовщикам главарь всей этой кодлы — и хотелось прислушаться.

Перед выстраивающимися для приступа стрельцами гарцевал конь Хованского. Уже другой конь — прежнего-то я подстрелил.

— Не воны, а вы с правдой идёте. Сего дня некогда злостно убили царевича Димитрия… — дальше было плохо разобрать, бунтовщики стали волноваться.

— Не допустим! — среди общего гомона отчётливо слышались возгласы.

— Там богатства, они — ваши! — подняв руку и этим жестом удивительно быстро успокоив толпу, выкрикнул Хованский.

— Язык вырву ему, собаке сутулой! — прорычал Ромодановский.

А не так чтобы сильно глупо стелил Иван Андреевич Хованский. Уповал на две главные болевые точки стрельцов. С одной стороны, доказывал им, что правда на стороне бунтовщиков. С другой стороны, обещал несметное богатство. Чем же не мотивация для боя?

Было видно, как Хованский махнул рукой в сторону Кремля, и бунтовщики побежали.

Метров семьсот нас разделяли. И была бы у меня снайперская винтовка — я бы уже начал «отрабатывать» по противнику. Но чего нет, того нет. А вот по Хованскому можно было бы попробовать ударить из нарезного ружья современного. Он выкрикивал свою пламенную речь метрах в пятистах от кремлёвской стены. Из пушки — долетит. Но вот попасть в такую мишень сложно. И таким выстрелом на удачу демаскировать наличие орудий именно на этом участке обороны было бы ошибкой.

— Первая линия, готовься! — отмашки начали подавать сотники.

Уже скоро взвились сигнальные флаги. Атаковали в том числе и возле Боровицких ворот. Бунтовщики явно рассчитывали залезть на стены. Видимо, посчитали, что каждые из ворот имеют пушки.

— Зело верно ты поступил! — похвалил меня Ромодановский. — Своечасно пушки повелел отвести.

Я пока что не отвечал на похвалу, но принимал её к сведению. Теперь меня полностью захлестнуло разворачивающееся сражение.

— Пали! — закричал сотник Волкович, бывший за главного на этом участке обороны.

— Бах-бах-бах! — раздались выстрелы из пищалей и фузей.

— Рано! — прорычал я, но не стал пока вмешиваться.

Заметил, что Григорий Григорьевич Ромодановский также со мной соглашался. Было видно, что этот залп не может нанести серьёзного ущерба врагу. Расстояние было больше ста пятидесяти метров.

— Бабах! — ещё не успел развеяться дым от первого залпа, как раздался второй.

Стрельцы стреляли не в цель, а по направлению. Из-за облака от сгоревшего пороха не было видно, где находится противник. Нам бы чуть посильнее ветерок!

Начали раздаваться выстрелы повсеместно. Взмылся сигнальный стяг со стороны Тайницких ворот. Значит, бунтовщики решили ещё попробовать форсировать Москву-реку. Уверен, что это лишь отвлекающий манёвр. Штурмовать Кремль с той стороны — сущее самоубийство.

— Прекратить палить! — всё же скомандовал я.

Ещё секунд десять понадобилось, чтобы облако дыма начало относить в сторону. Я чертыхнулся и срочно отдал новый приказ.

— Пушки — пали! — не своим голосом заорал я.

Бунтовщики в дыму бежали так быстро, что мы чуть было не упустили момент, когда нужно было бить пушками. Как раз противник находился на том расстоянии, где ещё раньше краской я прочертил линию.

— Ба-ба-бах! — прогремели выстрелы двух орудий.

Картечь вырвалась из стволов и устремилась в сторону противника. Я смог даже рассмотреть, как железные шарики прошивали стрелецкие тела. Как тут же, словно бы сама смерть поработала косой, были проделаны просеки, устланные лишь человеческими телами. Один железный шарик брал, порой, по две жизни сразу.

Если бы у нас было хотя бы шесть орудий на этом участке, то можно было бы буквально сокрушить порыв бунтовщиков, сломить их дух — и вся эта смута вмиг закончилась бы.

По крайней мере, так думалось, когда мне видны стали последствия всего лишь двух выстрелов.

— Алексей, разверни немного пушки по сторонам! — приказал я.

Между тем становилось понятным, что сражения на стенах нам не избежать. Я посмотрел в подзорную трубу — нет ли красных стягов по линии обороны. Таковых не обнаружилось. Тогда можно отдавать приказы, чтобы к нам подходил один из отрядов быстрого реагирования.

— Ну что, Гора, рубиться готов? — спросил я.

— Готов! — было мне ответом.

Правда, ответил он хмуро — но не из-за назревающей битвы. Этот большой человек недоволен был тем, что я выбрал ему новое прозвище. Старое, Волот, ему явно нравилось больше. Я же и хотел бы переселить себя — но то и дело в голове всплывал образ из прошлого.

— Бах-бах-бах! — раздался новый залп.

— Бердыши и сабли наголо! — скомандовал я. — Баграми скидывайте лестницы!

Высота стен Кремля не столь велика, что можно рассчитывать на неприступность. Вот если бы был ров, заполненный водой, вал, несколько выдвинутых вперёд бастионов… Да и ушли уже в прошлое крепости прямоугольные.

— Бояре, Бога ради, идите под защиту стен! — не выдержал я и прикрикнул.

Хотелось добавить: и не мешайте нам вас защищать.

Встав вместе со своими свитами на стенах и в лестничных проходах, бояре действительно мешали воинам передвигаться. И без того особой дисциплины и порядка не наблюдалось, а тут ещё и мешают. И не обойдёшь, не оттолкнёшь так просто богато одетого надменного человека — а кто-то при них и бежать куда нужно стеснялся.

— Ух! Ух! — уже следовали пистолетные выстрелы.

Первые стрелецкие бунташные головы стали подниматься на стену. Их кололи и рубили, просто сталкивали вниз. Но на смену одному приходили уже двое.

— Стройся! — командовал я, практически за руку подтягивая одного стрельца к другому.

Примерно то же самое, но метрах в ста подальше, делал и сотник Алексей Матвеевич. Пока ещё кипит бой, пока ещё противник не закрепился на стене, нужно организовать второй этап обороны.

Даже если сейчас враг начнёт захватывать метр за метром пространства на стене, мы уже будем готовы к тому, чтобы это пространство сужать. В плотном построении, организованно будем с Алексеем двигаться друг другу навстречу.

Такую тактику мы заранее оговаривали. И недаром на каждом участке обороны находятся от трёх до пяти десятков пикинёров. Я был необычайно удивлён, когда узнал, что в русской армии, в то время когда в других армиях Европы от них уже отказываются, было немало иноземцев-пикинёров.

Ну, а здесь люди с пиками нам будут в помощь.

— Бабах! — всё-таки успевают выстрелить наши пушки.

Я даже не смотрю, какой урон они могут нанести штурмовикам. Явно, что немалый. Но сейчас эти две пушки становятся серьёзным препятствием для нашей же обороны. Они физически мешают.

Но не сбрасывать же их вниз!

Клещи, чтобы замкнуть прорвавшегося врага, были готовы. Ещё кипел бой, ещё бунтовщики не захватили и пяти метров стены, но было ясно, что пикинёрам и стрелкам в плотных построениях сегодня придётся поработать.

Краем зрения я видел, как Ромодановский пошёл вниз, где стояли Нарышкины, Долгоруков, другие товарищи. Наверное, Матвеев улучил момент и сейчас находится вместе с царём и царицей в палатах — возможно, какое-то внушение делает Наталье Кирилловне. А вот остальные здесь.

Я, на самом деле, безмерно благодарен Григорию Григорьевичу Ромодановскому за то, что он взял на себя роль успокоителя боярского возмущения. Но явно князь Ромодановский в подробностях не донёс до бояр суть плана обороны Кремля.

И потому бояр должно было беспокоить, что бунтовщикам удалось уже взять даже не пять, а как бы не десять метров пространства на кремлёвской стене.

— Отход! — кричал я всем бойцам, которые ещё сражались и совершали попытки не допустить бунтовщиков на стену.

Часть плана заключалась в том, чтобы сконцентрировать удар бунтовщиков на одном участке. Пусть наши силы и позволяли более или менее насытить оборону по всему периметру кремлёвских стен, но это лишь «более или менее», а не полностью и уж тем более не с избытком. И если сражение будет развиваться на одном участке, то здесь мы уже можем иметь преимущество.

Небольшая военная хитрость. Мы отдаём врагу яблоко, чтобы, пока он его с довольным видом жуёт, качественно ударить в челюсть.

Я уже наблюдал, как с других участков толпы бунтовщиков хлынули именно сюда, к нам. Не прорвавшись больше нигде на стены, они рассчитывали развивать успех на участке обороны между Боровицкими и Спасскими воротами.

— Мортирки готовь! — командовал я с улыбкой.

На стене уже было не менее ста пятидесяти врагов. Другие ещё лезли и лезли на стену. Они мешали друг другу, у них не хватало организованности, чтобы разделиться на группы. У стрельцов мало опыта брать крепости. Да я и не припомню, чтобы в последнее время русское войско брало крепость, а не защищало её.

Так что явная суета царила среди противника. А ещё у них была такая скученность, что если бы я решил использовать не маленькие мортирки, стреляющие дробом из пяти–десяти железных шариков, а полноценные пушки, то это могло бы иметь абсолютно ошеломляющий эффект.

Однако я опасался, что перекрёстный огонь почти в упор, когда союзников разделяют разве что каких-то сто метров, мог бы оказаться убийственным и для защитников.

Встав на небольшую скамью, чтобы возвышаться и видеть более полную картину, я с удовлетворением отметил, что и со стороны Алексея Дробатого также вперёд выдвинулись бойцы с мортирами в руках.

Древнее оружие, которое использовалось ещё сто лет назад, сейчас могло нам здорово помочь при обороне.

Стоя всё на той же скамейке, посмотрел и на то, что происходит за стенами Кремля.

Как мы и ожидали, противник стал перебрасывать на наш участок всё новые и новые силы. И теперь внизу столпилось не менее чем с тысячу бунтовщиков, которые ждали своей очереди, чтобы подняться на стену. Подняться и торжествовать хотели они. Ещё больше вражеских бойцов спешно приближались к нашему участку.

— Сигнал рейтарам! — приказал я Прохору.

Побитый, с опухшим лицом, но не утративший силу духа, Прошка тут же отправился к группе лучников. И уже через полминуты в воздух одна за одной стали отправляться стрелы с красочными лентами. Со стороны, наверное, можно было подумать, что это такой странный и несвоевременный салют.

Однако ж это на деле начинался третий этап обороны Кремля. Ещё немного выжидаем, когда на стене будет явно больше двух сотен противников, и начинаем уже активно действовать.

Да и сейчас не дремлем. Вражеские бойцы то и дело натыкаются на пики и получают пистолетные выстрелы.

— Мортиры, пали! — выкрикнул я, не сходя со скамьи и подавая сигналы Алексею.

— Бабах! — раздались оглушительные выстрелы.

Сейчас не один десяток моих бойцов получил лёгкую контузию. Но я знал, что это не заставит их кинуть оружие. Те, кто мог, схватились за уши, раздались крики то ли боли, то ли возмущения. Строй слегка поколебался, но действительно быстро пришёл в равновесие.

— Шаг! — командовал я. — Да ступайте уже!

Не настолько ровно, как хотелось бы, но пикинёры сделали один шаг вперёд. Это было не так легко: часть из наших бойцов, которые всё ещё бежали под защиту пик, мешались в строю.

И да, немного, но единицы союзников попали под наш так называемый «дружеский» огонь. Кто-то всё-таки не сумел выйти из боя. Можете меня и обвинять в том, что погибли свои. Но все разбирательства — после боя.

— Шаг! — командовали уже сотники.

Облачко дыма унесло вверх, и открылась ужасающая картина. Десятки бойцов противника были ранены либо убиты. Множество вражеских тел были, едва ли не под ногами пикинёров.

Бойцы, что держали мортиры, почти все после выстрела уронили своё оружие. Они спешно поднимали мортирки, опять же мешая построению. Но всё же шаг за шагом мы сжимали пространство на кремлёвской стене.

Тут не было лестниц, ведущих вниз. И выходило, что противник, думая ворваться и победить, оказывался в ловушке. Те, кто ещё лез вверх по лестницам, кто ждал своей очереди, не до конца понимали, что они превратились в дичь.

И что охотник очень зол.

— Шаг! Шаг! — кричали сотники.

— Бах-бах-бах! — разрядили пистолеты стрельцы первого стрелецкого приказа.

Ещё раньше я потребовал от сотников, прежде всего от дядьки Никанора, чтобы проработали возможность стрелять в условиях плотного построения. Это могло бы показаться нелепым, но на поверку оказывалось вполне эффективным. Один «плечник» подхватывал другого стрельца, приподнимал его, чтобы тот смог выстрелить в сторону врага, не задевая союзников.

Словно бы на концерте, когда парни водружают девиц на плечи, чтобы они видели любимого артиста. Только в нашем случае девиц нет, а артисты так себе, воинственные.

Жаль, что подобный фокус с пищалями не провернешь. Но и пистолетные выстрелы явно не доставляли врагу приятных ощущений.

Нам отвечали: редко, но всё-таки звучали выстрелы в направлении пикинёров. С десяток раненых среди них точно был. И не представлялось возможности их оттянуть в сторону и оказывать первую медицинскую помощь. Другие бойцы пока что просто переступали через раненых, совершая шаг за шагом.

— Есть! Есть стрела с лентой! — прокричал Прохор, задача которого была смотреть на север в ожидании сигнала от рейтаров.

— Передать сигнал на Боровицкие ворота! — отдал я очередной приказ.

Теперь и мы готовы начать вылазку. На Боровицких воротах должно было сейчас скопиться не менее семи сотен защитников Кремля. В основном, это стремянные стрельцы, усиленные отрядами боярских боевых людей. Правда, последних немного.

— Шаг, шаг! — продолжали изрекать приказы сотники.

Наши силы надвигались. Пространство на кремлёвских стенах для противников неумолимо сжималось. Бунтовщики отчаянно мешали друг другу. Было видно, что некоторые из них, не дождавшись триумфа, уже пытаются спрятаться за спинами товарищей. Но там была уже такая давка, что неизвестно, чего опасаться: то ли наших длинных копий и пистолетных выстрелов, то ли давки, в которой можно и задохнуться, и затоптанным быть невзначай.

Внизу противник стал суетиться. Поняли, что все места на кремлёвской стене заняты согласно купленным билетам в ад. Толпа мятежных стрельцов внизу тоже была внушительной и крайне плотной, но всё же не как здесь.

— Гренады! — выкрикнул я.

Нашлось и такое оружие на кремлёвских складах. Причём, на удивление, в немалом количестве. И объяснение тому было простое: этого оружия боялись сами стрельцы.

Мне удалось найти всего лишь три десятка стрельцов, которые имели дело с гранатами и не бежали бы от них, яко от кары небесной. Причём последнее как бы не важнее первого. Если руки дрожат и ты боишься оружия, то это оружие почти наверняка сработает против тебя.

И эти три десятка стрельцов теперь были распределены так, чтобы являться первым или вторым рядом со стороны внешнего периметра.

Строй начал распадаться. Метатели гранат останавливались, им требовалось время, чтобы поджечь трут.

— Всем стоять! — крикнул я резко и громко.

Ещё немного — и у нас тоже начнётся давка. К счастью, ряды меня услышали и дали возможность метателям гранат зажечь фитили и начать скидывать «кругляши» вниз.

— Бу-у-ух! — глухими, но громкими звуками разрывались гранаты внизу.

Целиться, куда метать гранату, не приходилось. Под стенами скопилось такое количество врагов, что куда ни кинь — всё будет «в яблочко». Вот и тот самый удар в челюсть жующему яблоко противнику.

Теперь мы не двигались. Бойцы ждали команды, а гренадеры работали без приказа. Но, к сожалению, у них запас не безграничен — только лишь по четыре гранаты. Не такие и легкие эти изделия, даже чтобы носить в суме.

Между тем взрывы внизу спровоцировали хаотичный обстрел кремлевской стены. И были потери и среди метателей гранат. Но это война… Они-то своими действиями выкосили как бы не пару сотен бунтовщиков. А главное, что заставили их сомневаться. Что-то я не вижу среди бунташных рьяного желания продолжать бой. Уже и на стену не лезут.

Впрочем, на стене-то как раз места нет никому. Если моя сторона остановилась и отрабатывала по противнику гранатами, стреляли из пистолетов, то Алексей приближался. Уже не более двадцати метров оставалось у противника свободного пространства.

— Стремянные выходят! — выкрикнул Прошка.

И как он своими подбитыми глазами все успевает замечать? Я вновь встал на скамью, чтобы иметь возможность рассмотреть за спинами своих бойцов, что же происходит за стенами Кремля. Информация Прохора подтвердилась. Стремянные смогли выйти из Боровицких ворот и сейчас растекались по Красной площади.

Взять разгон для лихой кавалерийской атаки у стремянных не получалось. Брусчатка, видно, всё-таки не располагает к таким действиям. Но вот выстрелы стремянных стрельцов делали свое дело. Попадали они или нет — как ни странно, это уже дело десятое. Важнее иное — противник растерялся.

Было видно, что некоторые бунтовщики уже и бежать намылились. Хованский, видя это, предпринял свои меры и установил что-то вроде заградительного отряда. Его немногочисленная конница занималась тем, что отлавливала бегунов, направляла обратно. Пока что справлялись холуи князя Хованского при помощи плетей. Но это пока… Скоро придется либо стрелять и рубить, либо…

— Да разбегайтесь же вы уже! — прошипел я, когда увидел, как часть стрельцов пытается быстрее выстроиться в линию, чтобы стрелять по стремянным.

Причем адресовался мой посыл и к бунтовщикам, и к стремянным — тем не нужно было пробиваться дальше, пора было уходить. Разрядили карабины? Все — прочь! На соединение с рейтарами.

Но нет… Не то забылся приказ, не то захватил их огонь схватки — но одна конная фигура за другой прорубалась всё глубже, теряя пути отхода.

— Сотник Собакин! Сотник Волкович! Готовить вылазку! — кричал я.

Придется стремянных спасать. Хоть как отвлекать на себя бунтовщиков. Вижу, что уже окружают союзных конных стрельцов. Не оказалось среди стремянных доброго командира, не выполнили они установку на бой.

— Готов, Гора? — спросил я, когда уже спускался со стены.

Тут все в порядке, осталось немного — и вытесним бунтовщиков. А вот стремянные, если не пойти им на выручку, полягут. Уже первая линия мятежников выстрелила в сторону конных стрельцов.

Ну и где рейтары, черт их побери⁈

Глава 15

Москва

15 мая 1682 года

Будет должен мне Никита Данилович Глебов, полковник Стремянного полка, что я, рискуя собой и своими стрельцами, иду на выручку его конным. Впрочем, был бы он здесь, а не направлен в Измайлово для контроля, как собирается поместное войско, то того бардака с его полком и не случилось бы. Скорее всего.

А теперь часть стремянных ввязалось в бой, иные окружены, другие ушли к рейтарам, как и предполагалось ранее. Нужно дать возможность уйти и другим. А для этого, распылить внимание противника, увлечь его на себя.

Да и в целом очень полезно раздергивать врага по время сражения. Как минимум, это изматывает солдат. Особым физическими данными стрельцы не блещут. Побегают по Красной площади несколько километров, да еще и по полной выкладке, устанут до предела.

— Всё готово! — доложил вестовой от сотника Собакина.

Я ещё раз встал на скамейку, оглядел всё происходящее за пределами Кремля в подзорную трубу. Посмотрел и на предмет наличия тревожных сигналов с других участков обороны. А потом обратился к князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому.

— Примешь, боярин, на себя командование? — спросил я.

— А ты что ж, сгинуть собираешься? — спросил воевода. — Справно у тебя выходит. И не чаял, что так сподобишься. Мне чужой хвалы и славы не потребно. Мне и своей досыть.

— Желаю поговорить о том, когда победа случится, — сказал я и выкрикнул во всеуслышание: — Покуда меня нет, али сгину, то во всём вам голова князь Ромодановский!

Сказав это, я спешно направился к лестнице, чтобы возглавить вылазку, ведь лишний раз Ромодановского сотникам представлять не надо было. Это меня, скорее, нужно было до недавнего времени представлять. А воеводу знали многие и авторитет у него не меньше был до бунта, чем у Хованского, если не больший.

Именно Григорий Григорьевич не проиграл османам во время Чигиринских походах. Но был стал Ромодановский, уже очень стал. Восьмой десяток лет пошел. Так что командовать воевода не мог уже потому, что и голова соображает не быстро, да и старость…

Внизу же сосредоточенные хмурые мужики стояли, как изваяния, ожидая приказа на вылазку. В их лицах читалась суровая обречённость. Они явно готовы были встретиться со смертью. Ну, а я хотел бы эту встречу для всех бойцов — и для себя тоже — отсрочить.

— Выдвигай пушки! — приказал я.

Два орудия выкатили к воротам довольно споро. И вот последовал приказ открыть ворота.

— Пали! — выкрикнул я, когда и ворота-то не были открыты полностью.

Как обычно, сразу же открыл рот и закрыл уши. Выглядело это наверняка забавно, но зато всегда помогало.

— Бабах! — в сторону бегущих к воротам бунтовщиков полетела картечь.

Подумалось, что теперь у нас есть время закрыть ворота, чтобы потом их вновь открыть и снова ударить из пушек. Неплохое было бы тактическое решение. Тем более, что бунтовщики словно разум потеряли, начинали вести себя хаотично. Как-будто часть их командиров ушли куда-то. Вначале штурма порядка в стане врага было куда как больше.

Вот только времени не оставалось. Ни на то, чтобы ждать саморазложения вражеской армии, ни для того, чтобы закрывать и вновь открывать ворота. Если ещё есть шанс спасти хоть сколько-нибудь завязших в бою стремянных стрельцов, то это нужно сделать.

— Выходим! — прозвучала моя следующая команда.

Стрельцы выбегали и тут же по командам десятников и сотников начинали выстраиваться в линии. Делали это удивительно быстро. Но недостаточно все же, чтобы успеть.

— Пали! — приказал я.

Прозвучал неслаженные выстрелы, палила часть стрельцов первой линии. Мы ещё не успели выстроиться, как стали спешно приближаться бунтовщики. И теперь часть из них не способна бегать. Некоторые потеряли эту способность навсегда.

— Вторая линия готовься. По моей команде! — кричал я.

— Бах! Ты-дыщ! Бах! — со стены в направлении бунтовщиков, которые не оставили надежды успешно атаковать нашу вылазку, стреляли все.

Пистолетные выстрелы вряд ли могли на такой дистанции причинить хоть какой-то вред противнику. Да и гладкоствольные ружья не особо в этом преуспевали. Но этот дружный треск и несколько упавших тел несколько охладили пыл бунтовщиков. Ещё один ушат холодной воды вылился на мятежные головы. Когда же протрезвеют?

— Вторая линия — готов! — выкрикнул сотник Собакин.

— Третья линия — готов! — тут же последовал отчёт и от сотника Волковича.

В этот раз я не спешил отдавать приказ стрелять. Но вот другой приказ последовал:

— Шаг! — командовал я.

Как бы сейчас пригодились штыки! И не только они, но и такие ружья, что можно было бы спокойно нести в руках. Большинство же пищалей, коими были вооружены мои стрельцы, оказывались чрезмерно тяжёлыми, чтобы держать их на весу без рогатин вот так долго.

Но я посчитал, что бойцы выдержат. Ну, а уж потом обязательно будем им давать упражнения на силу. Вот сразу после победы и начну тренировки. Это с одной стороны. А с другой, нужно облегчать ружья. Хоть на полтора килограмма, и то хлеб. Совсем иное оружие получится, могущее штыком отрабатывать.

И сейчас в стрелецкое войско начинают проникать ружья-фузеи. Вот к ним нужны штыки уже «вчера». Причем, лучше, чтобы игольчатые штыки, длинные. А я бы стал обучать, как правильно работать штыком. Русская школа штыкового боя в будущем была лучшей. Кое-что помню, учил, читал.

— Шаг! — был следующий мой приказ.

Три линии стрельцов нестройно шагнули вперёд, ближе к бунтовщикам. Враги все же выставляли свои пищали на сошки. Делали это впопыхах. Видимо, бунтовщики ожидали, что мы встанем и будем стоять, ожидать. И тогда преимущество в количестве окажется за бунтовщиками.

— Пали! — выкрикнул я, когда мы приблизились на достаточное расстояние для уверенного поражения противника.

— Бах-бах-бах! — на опережение выстрелили бунтовщики.

У них не хватило выдержки. Стрельба получилась хаотичной, пули летели часто или вверх, или в брусчатку. Было очевидным, что противник нервничает. Возможно, что и их командиры уже понимают — сражение проиграно. А может, для кого-то единственной причиной не сбежать остаётся лишь тот заградительный отряд, который устроил Хованский.

И я вижу то, что хочу увидеть, или на самом деле, нет ни сотников ни полковников среди мятежных стрельцов. На совещание ушли, не иначе. Ага! А самый разгар сражения, накануне своего поражения, отправились совещаться. Верст так за двадцать от Москвы, чтобы выстрелы не мешали тяжкие думы думать.

Шучу, но ведь действительно нет среди бунтовщиков сотников и полковников, хотя последних и ранее было мало, большинство стрельцы убили во время начала бунта.

— Первая линия, пали! — выкрикнул я погромче.

Раздались уже наши выстрелы. Более слаженные и кучные. Если бы стрельцы умели ещё стрелять сразу двумя линиями, где первые стреляют сидя…

— Вторая линия, пали! — следовал один мой приказ за другим.

Теперь вопрос стоял только в том, кто быстрее будет перезаряжать. Ну или у наших противников не выдержат нервы, и они попрут в атаку с бердышами.

Я лишился возможностью видеть всю картину боя, следить за сигналами с участков. Но очень рассчитывал, что многим стремянным удаётся прямо сейчас вырваться из боя, пока внимание бунтовщиков обращено на Спасские ворота и на мой отряд.

— Сотникам командовать шаг назад! — приказывал я.

Уверен, что мы свою задачу выполнили. Минут десять, если не пятнадцать мы стремянным подарили. А это очень много. И кто не смог вырваться и сбежать на соединение с рейтарами, ну что ж… Глупость и нерешительность на мой взгляд хуже безумия и отваги.

Кроме того, мы ещё больше раздёргали противника. Они же бегают теперь с одного конца Красной площади в другой, то к стремянным, то к нам. Мешают друг другу, мельтешат. А поводырей, сотников, не хватает, чтобы порядок навести.

Так что я предполагал шаг за шагом подходить ближе к своим. По крайней мере, стать на том расстоянии от стены, чтобы союзники могли, если что, поддержать нас огнём.

— Пали! — строго скомандовал я и сразу же приказал сделать ещё и ещё один шаг назад.

Теперь получалось вполне слаженно. Одна линия расстреливалась, уходила за спину другой, те делали ещё шаг назад. И таким вот образом мы достаточно быстро приближались к стене. Бунтовщики нас не преследовали, лишь сделали ещё несколько выстрелов, без особого успеха.

— Стремянные возвращаются! С ними рейтары! — закричали со стены.

Я улыбнулся. Ну все… Чего там, сделал, что должен. А еще волновался я, переживал дядька Никанор, что пристрелить меня могут. Живее всех живых. Только нешта в боку побаливает. Там, где у меня порез.

— Победа! — улыбнулся я и собрался объявлять отход.

— Бах! — неожиданно один из моих стрельцов выстрелил из пистолета.

Меня крутануло от попадания пули. Помню только, что падаю. Боль… Тишина…

* * *

Само появление рейтаров, а вместе с ними и тех стремянных стрельцов, которые ещё раньше вышли из боя и присоединились к другим конным стрелкам, оказалось переломным моментом. Но, скорее, это был переломный момент именно в головах бунтовщиков. Если они ещё сомневались, колебались, их пугали те конные отряды Хованского, которые преграждали путь для бегства, то теперь все сомнения мигом испарились.

Рейтарам оставалось лишь только разгонять толпу, но не сражаться. Многие бунтовщики просто кидали своё оружие под ноги, чтобы иметь возможность быстрее убраться с Красной площади. Площадь же становилась красной не только потому, что красивая и парадная, но и потому, что на ней всё больше появлялось кровавых пятен и луж.

Жалость, понимание того, что перед победителями их собратья, улетучивались так же быстро, как облочки от сгоревшего пороха уносил ветер. Нет собратья впереди. Есть враг — бунтовщики. И никак иначе. Иначе — настолько сложно, что нельзя допускать сомнений и преступления клятвы.

Более того, и стрельцы, и некоторые из благородных рейтаров уже не гнушались спешиться и проверить карманы и сумки бунташных десятников и сотников. И это у них в полках много благородных дворян?

И побежали, еще недавно считавшие себя хозяевами Москвы, бунтовщики. Не все, некоторые еще пытались организоваться. Но тщетно. Даже лидер всего этого безумия, не мог ничего поделать и с теми стрельцами, что были возле него.

— Стоять, стоя-а-а-ать, уды моржовые! — орал Хованский, размахивая плетью.

Он награждал ударами тех, кто бежал мимо. Но бывший воевода уже и сам понимал, что это крах. Что как ни грози, всё бесполезно. Вот только иных мыслей, кроме того, чтобы криком и плетью останавливать панику, не появлялось. Напротив, Хованского самого еще чуть, и накроет паника.

Иван Андреевич Хованский посмотрел на повальное бегство стрельцов, ещё недавно подвластных ему, и сокрушённо сплюнул — вышло красным, словно кафтан ненавистного Первого стрелецкого приказа. Воевода… бывший воевода, прокусил себе губу и даже не заметил этого.

Все планы рушились. Теперь Хованский, сжав зубы и сворачивая окровавленную плеть в кольцо, а потом снова отпуская её змеёй, начинал подумывать, чтобы взять всех верных ему людей и отправиться в Речь Посполитую. Мира с той властью, что нынче оборонила Кремль и смогла удержаться, у этого человека не будет.

От того, чтобы прямо сейчас не сорваться и не направиться по Смоленской дороге в сторону Польши, бывшего боярина, нынче первого бунтовщика, останавливало лишь одно: уж больно много у него получилось награбить и свезти в свою усадьбу. Почему-то даже мысль забрать вместе с собой семейство пришла позже.

— Кто верен мне! Все, кто верен мне — уходим к моей усадьбе! — прокричал Хованский.

Он зло, сильно, стеганул своего коня. Скакун встал на дыбы. Хованский был отличным наездником, но всё ещё продолжал держать в правой руке плеть. А левая рука у него слегка замлела. Еще бы конь был его, тот, которого Хованский потерял в бою против Первого стрелецкого приказа. А этот жеребец хорош всем, но не успел привыкнуть к хозяину.

Ещё миг — и ярый вдохновитель бунта, совершив странный кувырок назад через седло, рухнул на брусчатку Красной площади.

Заметив это, бунтовщики побежали в ту сторону, где только что их подельникам отвешивали удары плетью. Толпа ринулась прочь, многие наступали на руки Хованского, который пытался встать, но был придавлен сразу двумя упавшими на него стрельцами.

Он кричал, негодовал, но никто больше не слушал его. Людьми завладел страх, абсолютный, всепоглощающий, когда человек превращается в бегущее животное. Это бежали даже не люди, это животные, которых обуял страх. Большая часть бегущих стрельцов даже не понимали, что делают.

Скоро основной поток толпы схлынул. Хованский лежал с открытыми глазами, но не мог двигаться. На нём уже не было стрельцов — те всё-таки умудрились подняться и, шаркая, хромая, устремились прочь от места, где их убивали.

— Что с ним? — спросил один из подручных Хованского с тёмным, усталым лицом.

— Кажись, помёр! — ответил другой всадник, рыская взглядом по недвижной фигуре бывшего воеводы.

Этот боец хорошо видел, что его хозяин ещё жив. Вот только прекрасно понимал, что если сейчас поднять Хованского, то он обязательно прикажет сражаться, умирать, но не посрамить свою честь. А вот чего не хотелось, так умирать ни за грош.

У бывшего воеводы Ивана Андреевича Хованского было своё понятие о чести, несколько разнившееся с тем, что привыкли называть этим словом. Ну а вот у того бойца, что сейчас смотрел на своего хозяина, понятия чести не было вовсе.

— Айда в усадьбу Хованского! Там много добра. Успеем взять и на Дон податься, — произнёс тот самый бесчестный человек.

Наступила пауза. Остальные семь всадников, что гарцевали на своих конях рядом с предводителем, не разделяли помыслы предателя.

— Бах! Бах! — прозвучали выстрелы буквально в пятидесяти шагах.

И тут даже те, из бывших сподвижников Хованского, кто сомневался, пришпорили своих коней и стали уходить прочь. Рейтары были уже совсем близко. И ни у кого из завадаторов-бунтовщиков не возникло мысли, что они могли бы обелить своё имя и избежать казни.

* * *

— Поспешайте! — требовала Софья Алексеевна.

Даже старый Иван Милославский, и тот суетился, будто бы его годы ему нипочём. Лично подгонял слугу, чтобы тот переодевал Милославского в ризу монаха.

Царевна вышла из небольшого дома, посмотрела на Москву-реку. Там уже суетились ее люди, подготавливали лодки. Софья Алексеевна тяжело вздохнула. Грудь еще молодой женщины чуть натянула женское облачение, что носят монахини. Она подумала, что не хотела бы быть постоянно облаченной в это бесформенное платье. А ведь именно это весьма возможный итог всех политических игр Софьи Алексеевны.

Царевна зашла в дом и спешно подошла к, казалось бы, скучавшему посланнику от патриарха.

— Отче, что говорили обо мне в Кремле? — обратилась царевна Софья к отцу Иннокентию. — Сколь сильно бранились?

Тот разглаживал бороду и отвечал не сразу — не торопился всё наилучшим образом доложить Софье, как раньше случалось. Пропал у патриарха пиетет перед царевной, так и Иннокентий стал вторить своему учителю.

— Что не молвишь? Может, мне приказать тебя вздёрнуть? — в сердцах выпалила Софья.

— А и прикажи, царевна! Сделай себе ещё горше! — надменно отвечал Иннокентий.

Софья Алексеевна уставила гневный взгляд на священника. Но быстро взяла себя в руки.

— Ну, будет! Говори уже… Не хочешь же ты, чтобы первой говорила я перед Нарышкиными? А сказать мне много чего есть!

— А ты не пугай, не из пужливых! Я сам через бунташных людей прошел до тебя, не убоясь смерти, — Иннокентий вновь разгладил бороду. — Молвить? Скажу… Нет среди Нарышкиных и иных бояр согласия. И кровь царскую лить не станут они. Но все единое, ты в монастырь пойдёшь, нежели не сумеешь чего предложить…

— А чего мне бояться, коли я до бунта непричастна? — выпалила Софья Алексеевна.

— Ой ли! Ну а о том, ведаю я, патриарх ведает… Толстые ликами своими светили средь бунтовщиков, — заговорщицким тоном говорил отец Иннокентий.

Софья не стала рассказывать посланнику от патриарха, что Толстых, родственников своих, она уже как минут десять назад приказала убить. Нелёгкое это решение, но она пошла на него. Иначе у победителей было бы слишком много доказательств участия Софьи Алексеевны в бунте. Ну и спасала она таким вот образом остальных своих сподвижников. Прежде всего Василия Голицына.

Если бы Софья Алексеевна только видела хоть какую-то надежду для сопротивления! Если бы в её подчинении оставались хотя бы десять полков боеспособных, то она продолжила бы свою борьбу.

А сейчас лишь оставалось идти на поклон к ненавистным Нарышкиным.

— Патриарху передашь, что сделаю для него всё, что он попросит, если только поможет мне, — сказала Софья.

— Владыка понимает это, — сухо и с некоторым превосходством сказал Иннокентий.

Софья и некоторые её сподвижники ждали результата приступа Кремля в небольшом доме напротив Тайницких ворот, за рекой. И с самого начала штурма, царевна тут же решила реализовать план, словно она исть миротворец.

Первоначально предполагалось, что Софья Алексеевна войдёт в Спасские ворота. Что будет крестный ход патриарха, и она сразу же себя подаст как та, что одна лишь убедила бунтовщиков отступить.

И всё шло именно к этому. Два полковника и семь сотников согласились сложить оружие. И это произошло ещё до того момента, как появились рейтары. Долго шли переговоры. Немало подразделений бунтовщиков в один момент остались без своих командиров.

Неглупые люди, пришедшие к царевне видели, что Кремль не взять. Пытались, даже, вроде бы, что-то стало получаться. Но, как оказалось, на одном из участков кремлёвской стены их ждала не победа, а ловушка.

И вот когда ловушка захлопнулась, Пётр Толстой, нынче кормящий собой рыб в Москве-реке, привёл большую часть командиров на поклон к Софье.

И Софья пела соловьём. Она обещала прощение бунтовщикам, но только тем, что сложат оружие, и не в Кремле, а придут на поклон к царевне Софье Алексеевне. И командиры, что слушали сладкие речи мудрой женщины, уже были готовы бежать к своим полкам и сотням, чтобы убеждать всех сложить оружие.

И пока раздавались заверения и обещания, защитники Кремля стали действовать более активно. Сперва они совершили вылазку. Наглым образом прямо из Спасских ворот вышли.

Причём вылазка имела ошеломительный успех. Бунтовщики явно растерялись. А когда стрельцы, ведомые неизвестным ранее Софье полковником, Егором Ивановичем Стрельчиным, под прикрытием стрелков со стен стали уничтожать толпы мятежников…

Все тщательно продуманные разговоры с лидерами бунтовщиков оказались бесполезными. А может, слишком она их хорошо продумала? Заговорилась, увлеклась — и упустила момент? Софья не стала прекрасной и сильной усмирительницей бунташных войск.

Кто бы такую обвинял, если все получилось бы? Тут, напротив, нужно было бы Софье Алексеевне предоставить больше возможностей, чем было раньше. Ну а как добиться для себя признания в качестве главного миротворца, Софья знала.

И помощники у неё были многомудрые. Увяли, угасли бы обвинения Нарышкиных. Смолкли бы.

— Мы готовы, Софья Алексеевна, — сообщил царевне Василий Васильевич Голицын.

Он с угрюмым видом подошел к царевне и словно бы не замечал рядом с ней отца Иннокентия.

— Всё ли сделано, о чём ранее я говорила? — с явным намёком спрашивала Софья.

Голицын скривился. Роль палача ему крайне не понравилась. Конечно, он сам не убивал ни Петра, ни Ивана Толстых. Однако всё видел — пришлось проконтролировать. Ведь нужно было не только убить тех, кто уже известен как зачинщик. Надо было это ещё сделать так, чтобы убийство не приписали Софье. А значит — и верёвку найти, и камушек подвязать, и постараться незаметно в воду скинуть тела.

Победные возгласы раздались со стороны Кремля. Софья Алексеевна поморщилась. Наблюдатели из верных людей сообщали, что на Красной площади появилась ещё одна непредвиденная сила.

Именно приход рейтаров и рушил все планы Софьи выступить миротворцем. И теперь свежие силы нещадно вели охоту на бунтовщиков. Ситуация менялась столь решительно, что пора было поспешать.

— Поплыли! — скомандовал отец Иннокентий, когда он и ещё полтора десятка людей, включая Софью Алексеевну и её самых близких соратников, разместились на лодках.

На Тайницких воротах должен был находиться человек патриарха — Архип. Он и должен открыть ворота.

Не станут ли бить приближающимся лодкам? Но впереди стоял отец Иннокентий, в его руках был деревянный крест. Нет, православные не посмеют.

В Кремль направлялась побежденная, но не сломленная женщина.

Глава 16

Москва.

15 мая 1682 год

Григорий Григорьевич Ромодановский стоял на Спасской башне и наблюдал за тем разгромом, что теперь учинился на Красной площади. Впервые он пожалел бунтовщиков. Или не столько их, сколько всю державу.

Сейчас погибали те, кто должен был участвовать в настоящих сражениях, а не в том побоище, что вышло сегодня. Отсюда, с башни, было видно, как рейтарские полки заходят в атаку. И если до их прихода бунтовщики наивно еще могли на что-то надеяться, то сейчас… нет.

Там, вдали, было видно, как бунтовщики бегут. Сбиваясь с ног, они падают на брусчатку, разбивают себе носы. Но отнюдь не это было самое страшное для воров. Их сбивали конями, топтали. Рейтары и стремянные стрельцы действовали не так, как им положено: они разряжали свои пистолеты, а после врубались в толпу бунтовщиков, избивали их, топтали и шли дальше.

Запутавшиеся, но всё одно преступники, мятежные стрельцы уже бросали свои ружья, оставляли бердыши, лишь бы быстрее вырваться из побоища. Страх, который обуял этих людей, можно было прочувствовать, едва ли не руками пощупать.

— Бах! Бах! Бах! — ударили стрельцы полковника Стрельчина.

Ромодановский посмотрел вниз и в очередной раз удивился прыти молодого парня. Многое у того получалось. Стрельцы необычайным образом, может быть, только с Божьей помощью, слушались Егора Стрельчина. Вот и сейчас воины быстро выстроились, как и на учениях не получится. И уже стреляли, когда враг не мог и предположить, что кремлевские стрельцы готовы открыть огонь.

— А ну-ка, братцы, попужайте бунтарей. Да помогите полковнику! — скомандовал Ромодановский.

Удивительным образом, но уточнять, что именно нужно делать, тоже не пришлось. Десятники и сотники тут же стали раздавать нужные приказы. И скоро прогремели выстрелы со стены.

— Вот так! — произнёс довольный Ромодановский и потер одну ладонь о другую.

Выпущенные со стены, пули немного нанесли урона противнику. И будь бунтовщики более решительными, так и вовсе не обратили бы внимания на то, что по ним стреляют ещё и со стен, издалека. Вот только мятежные стрельцы подрастеряли свою прыть, поникли. Будто в их рядах не хватало сотников и десятников, чтобы навести порядок.

— Боярин, выбили ворога со стены! — подбежал к Ромодановскому один из десятников.

Григорий Григорьевич посмотрел на этого молодого командира. Что-то общее было у него с полковником Стрельчиным. Может, молодость.

Пожалуй, что она и есть. А кроме безбородой молодости — и ничего-то в них общего не наблюдалось. У Стрельчина и глаза умнее. А ещё полковник не заискивал, не смотрел на Ромодановского, как на икону. Вел себя, будто бы ровня.

Верно. Вот что главное в полковнике: у него нет абсолютных авторитетов. Что боярин, что, не приведи Господь, царь. И когда Ромодановский это понял, то Егор Иванович Стрельчин показался ему не столь уж правильным или хитроумным командиром. Получается, что он — как бы не главный бунтарь.

Тот бунтарь, что среди них.

Но всё равно Ромодановский знал — он хотел, чтобы у него был такой сын. Сильный, решительный, смелый, удачливый.

— Бабах! Бах! — стрелял отряд Стрельчина.

— Зело мудрёно, — вслух сказал Ромодановский, комментируя действия отряда на вылазке.

— Так и есть, боярин, словно бы они и отходят, а будто бы наступают, поражая ворога, — высказался всё тот же десятник, который стоял рядом и не уходил.

— Ступай себе! — сказал Ромодановский и повелительно указал рукой в сторону.

Вот этот десятник ему уже не понравился. Прилипчивый, что репейник. А ещё неподобающе ведёт себя. Кто ж позволял ему с боярином говорить?

В другой момент Григорий Григорьевич обязательно сделал бы выволочку стрельцу. Но сейчас был сильно увлечён тем, что происходило под Спасскими воротами.

«А ведь это он победил!» — подумал Ромодановский и нахмурился. — «Не рейтары или кто иной. Это все он!»

Григорий Григорьевич думал ещё и о том, что этому отроку, взлетевшему до полковника, теперь жизни не дадут. Тут каким бы разумником ни быть, всё одно, он словно кость в горле у бояр. Причём даже не важно, кто бы был у власти. Таких бояре не любят. Был Ордин-Нащекин, так сколько его клевали да интриг строили?

Вон как Нарышкины, особенно Афанасий Кириллович, слюной брызжут. Уже и придумали, как бы полковника отстранить с помощью рейтаров. Это их идея, но поддержанная Матвеевым.

Ну, да с Афанасием Кирилловичем всё понятно, крутя ус, думал Григорий Григорьевич. Этот из Нарышкиных уж так падок до серебра, что будет ненавидеть любого, кто в один момент заработал хоть тысячу рублей, да как бы не больше.

А полковник Стрельчин оказался не токмо что умным, а и ушлым. И службу по своему крестопоцелованию исполнил, остался верен царю. А ещё и заработал денег столько, что если не боярин, то какой дворянин точно обзавидуется. Хотя, получается, что и боярин один — Афанасий Кириллович — впал в зависть.

— Боярин! Воевода! — кричали снизу. — Ворота отчинять, али как?

— А ну открывай, сучье племя! — сердито, яро выкрикнул Ромодановский.

Нашёлся ещё один угождатель, готовый даже ворота не открыть полковнику и тем воинам, которые вышли на вылазку. Лишь бы только войти в доверие к Ромадановскому.

Вот так оно во всём и происходит. Если кто взлетел высоко, то это ещё не всё дело. Нужно иметь статус, чин, землю, деньги. Наверняка среди стрельцов уже есть такие, что думают: звезда полковника, дескать, начнёт катиться вниз, как бы и не стремительно падать. И теперь Стрельчин боярам и не нужен. Зачем же терпеть выскочку!

Как же это было знакомо Григорию Григорьевичу — так и кололо в могучую грудь узнавание. Ведь когда он вполне успешно воевал под Чигирином, то нужен был и царю, и боярам иным. А после, когда возвратился, так плести интриги начали супротив удачливого воеводы.

Воевода потер ладони. Нет, они не чесались. Это была старая привычка. После таких движений Ромодановский обычно брал в руки саблю и…

— Убили! Полковника убили! — закричали со стены.

Как? Почему? Ромодановский лишь на минуту отвлёкся от происходящего внизу, а тут — такие новости.

Несмотря на свой уже почти преклонный возраст, Григорий Григорьевич чуть ли не сбежал вниз, к Спасским воротам. Там стрельцы уже рвали на лоскуты того убийцу, что, повернувшись, из пистолета выстрелил в полковника перед самым входом в Спасские ворота.

— А ну, оставьте его! — взревел запыхавшийся от бега Ромодановский.

Не сразу, неохотно стрельцы расступились. Убийца ещё был жив. И Ромодановский решил непременно узнать, кто же послал этого татя.

Правда, сделать это теперь будет сложно. Григорий Григорьевич выдохнул так, что усы задрожали. Убийца лежал почти не двигаясь. Лицо разбито в кровь, рука неестественно болталась, явно переломана. А сколько ещё этому стрельцу нанесли ударов ногами по животу — стоило только догадываться. Так и помереть может.

— В холодную его! — приказал Ромодановский. — И ни перстом не трогать. Помрет — и вы следом, сучье племя!

Сам же Григорий Григорьевич подошел ближе к лежащему без движения Стрельчину.

— Что с полковником? — спросил князь.

— Затащили в ворота. Вона он — лежит, не шевельнется. Кажись, помер. Зараз лекаря позовём, пущай пользует, — сказал, сглотнув, десятник, назначенный сотником, Никанор.

Ромодановский чертыхнулся. Убили, значит, Стрельчина.

На месте повернувшись, воевода направился, почти что и полетел, в сторону Красного крыльца. Именно там должны находиться все бояре, что укрылись в Кремле. Ромодановский шел твёрдым, резким шагом, только что сабли не хватало в руках. С таким видом и с такой решимостью сабля смотрелась бы правильно. Но пока только руки князя были сжаты в кулаки.

Когда Стрельчин попросил бояр удалиться и не мешать вести бой, они, конечно же, этого не сделали. Только увещеваниями самого Ромодановского бояре не стали мешать сражению.

— Что, бояре, кто приказал убить полковника? — не проговорил, а прогремел Ромодановский, как только приблизился к сидящим на скамьях за столом бояр.

— Какого ж это полковника? — спросил Артамон Сергеевич Матвеев.

— Стрельчина, наставника государя! — ответил Григорий Григорьевич.

Матвеев покачал головой. И даже шапку снял.

— Жаль его. Знатный полковник то был, — сказал Матвеев.

Тон Артамона Сергеевича был грустным, но без удивления — всё же сражение, бой, война. Казалось, что он даже расстроился. Вот только все знали, что Матвеев таков, что способен и показывать, чего на самом деле не чувствует.

— А с чего его жалеть? Дело сделал своё, неча по царским палатам шастать! — зло выплюнул, тряся длинной бородой, Афанасий Кириллович. — Тать он! Награбил добра… не лучше воров бунташных.

— Не вор он! — выкрикнул Пётр Алексеевич.

Царь стоял на Красном крыльце, на самом верху. Государь грозно смотрел на тех дворян полка иноземного строя, которые были ему представлены для охраны. Старательно опуская глаза в пол, воины всё равно не пускали Петра Алексеевича.

— Руки поотрубаю, коли продолжите держать меня! — грозился царственный мальчишка.

— И двух дней не минуло, а государь уже грудью встаёт на защиту полковника того, — покачал головой Кирилл Полиэктович Нарышкин.

Артамон Сергеевич Матвеев смотрел на бояр, но больше всех на Григория Григорьевича Ромодановского. Странное дело… Князь, воевода, словно девица, поддался на чары полковника Стрельчина.

Почему-то Матвеев не воспринимал новости о смерти наставника государя. Было нечто, что мешало Артамону Сергеевичу поверить. А ведь могло быть так, что звезда полковника резко загорелась, чтобы ещё более неожиданно потухнуть и упасть.

Неужели сработал примитивный, наивный и неподготовленный план ликвидации полковника?

— А убеждён ли ты, Григорий Григорьевич, что полковник Стрельчин убит? — с задумчивым видом спросил Матвеев.

* * *

— Ну, будет тебе! Вставай ужо! — говорил дядька Никанор.

— И выспаться не дадут человеку честному! — бурчал я, приподнимаясь и усаживаясь на лавку.

Рёбра побаливали. По ощущениям — так и разрезанный, и не успевший окончательно зажить бок саднил кровью. А ещё — это разбитое состояние, когда поспал не более получаса, а до этого чуть ли не сутки на ногах, и ни минуты покоя.

— Спаси Христос, дядька Никанор, что убедил меня кирасу под кафтан надеть! — сказал я, привстал, хоть и чувствовал себя неважно, но поклон Никанору всё ж отвесил должный.

И пусть это я сам вслух рассуждал перед боем, нужна ли мне кираса, тяжёлая нагрудная пластина, и между комфортом и безопасностью склонялся всё-таки ко второму, но именно дядька в тот же миг принялся так рьяно настаивать, что уж никуда было не деться.

Кираса была польской, отлично выделанной и относительно лёгкой. Не так чтобы сильно она сковывала мои движения. Но взопрел, пряча её под кафтаном, это да.

— Так кто ж в меня стрелял? — спросил я, ощупывая свой затылок.

Вот даже и не сразу вспомнил, что именно из-за того, что ударился головой о камень, я и отключился. Шишка теперь была знатная.

Был бы я женатым человеком, точно мог бы подумать, что, пока я воюю, жена мне изменяет. Уж больно эта самая шишка напоминала прорывающийся из черепа рог. Или я превращаюсь в единорога?

Приложился я нехило, если такие мысли приходят в голову, даже в виде шутки. Но череп на ощупь цел, и это радует. А вот то, что подташнивает и кружится голова — огорчает. Сотрясение мозга — опасная штука.

— А ты, дядька Никанор, скор на ум и решения! — похвалил я крёстного отца.

И вправду восхитился тем, как быстро он принял очень нестандартное, но правильное решение.

Когда я только очнулся, надо мной уже нависал Никанор. Он выступал в роли человека, от которого ждали освидетельствования и подтверждения моей смерти.

— Не шевелись! — прошептал мне дядька.

А я-то и не думал даже не о том, чтобы шевелиться, дайте глаза открыть — голова не соображала от слова совсем. Но намёк его понял и стон сдержал. А уж сколько-то полежав, после того, как меня перенесли в какое-то помещение, я понял, насколько же грамотно и хитро поступил Никанор.

Нечто похожее я мог бы и сам провернуть. И говорил дядьке, когда мы встретились за пару часов до начала сражения, что в моём случае необходимо поступать нелинейно, неожиданно.

— Где тот стрелок? — спросил я, размышляя о том, не противопоказаны ли мне квас да мясо при сотрясении мозга.

Но пить захотелось так сильно, что ковыряться в голове, выискивая оттуда медицинские знания, я уже и не стал.

— А убийцу приказал князь Ромодановский в холодную закрыть. А ещё сдаётся мне, что самого воеводу Ромодановского в расчёт, кто проплатил твоё забойство, брать не стоит, — и едва я вопрошающе посмотрел на дядьку, тот объяснил: — Уж как опечалился князь по тебе, то поверил я в его печаль. А вот Матвееву ни на грош не поверил. Да и другим веры у меня нет.

Дядька Никанор смотрел на меня с каким-то отцовским чувством. С неподдельной теплотой. Недаром, что отец он мне крёстный.

— Больше же других смерти твоей возрадовались Нарышкины. Государь — тот печалиться изволил, — закончил дядька.

— Ах ты. То не есть добре, что государь прознал. Лучше было бы, ежели б он сперва узнал, что я живой, а уже после — что мог быть мёртвым, — покачал я головой.

Когда меня принесли в небольшое помещение, что-то вроде времянки для отдыха кремлёвских стражников, нужно было в обязательном порядке «проиграть» мою якобы смерть.

Мне пришлось долго объяснять крёстному отцу, что люди обязательно будут говорить обо мне, если только я умру. И людей этих обязательно нужно слушать. Не могло такого быть, чтобы у злорадников не проступала желчь.

Важно было определить, кто и сколь много эту желчь выделяет. Особенно это касалось бояр. Я уже знал, что сражение закончилось, что пришли рейтары, что возвратились стремянные стрельцы и вновь ударили по бунтовщикам.

Знал я даже и то, что избитого, искалеченного Хованского принесли в Кремль. А потом и Прошка, посвящённый в дело, прибегал да сообщал мне, что происходит.

— Всё, не могу я больше! Пора явить себя миру! — сказал я.

— Не скоро ли? Что, коли патриарх бесовским объявит? — вновь высказал сомнения Никанор.

Я не отвечал на этот вопрос, ведь это мы с ним уже обсуждали. Конечно, владыка может объявить меня каким-нибудь еретиком или прислужником дьявола. Ведь получалось, что я, вроде бы как, был мертв, а стал жив. А это было доступно лишь только Иисусу Христу. И пока там объяснишь, что на самом деле ошиблись, и что я дышал, но через спрятанную под кафтаном кирасу это было не видно, уже и поздно станет объяснять.

Я встал, снял подкафтанник, кираса уже давно была с меня снята и стояла поодаль. Остался в одной рубахе. В штанах ещё, конечно.

Рубаха была в крови, что не только не огорчало, но даже и порадовало. Нет, я не из тех, которые получают удовольствие, если делают себе больно. Но это — свидетельство, что я живой человек и был ранен.

Расшнуровав сверху рубаху так, чтобы был виден вросший в моё тело серебряный крест, я вышел из небольшой избы.

Тут же ворвались многочисленные звуки и крики. Голова закружилась, я пошатнулся, но устоял. Удивительная, оказывается, звукоизоляция у той времянки. Если там должны отдыхать стражники Кремля, то даже если начнётся штурм — не факт, что они услышат через эти стены.

И тут повсеместно, словно бы пошла взрывная волна, а я — эпицентр взрыва, люди стали замолкать. Неизменно удивлённые, как бы шокированные лица уставились в мою сторону.

Не спеша, делая тяжёлые мучительные шаги, так что какой-либо надобности раненым притвориться и не было, я шёл в сторону Красного крыльца. Не сразу, через минуту, из той избы, где я приходил в себя перед этим выходом «в люди», вышел Никанор. Он держал в руках мой кафтан, мою шпагу, пояс и шапку, отороченную соболиным мехом.

Я же ступал и одной рукой держался за грудь. Но так, чтобы не закрывать крест, при этом как бы указывая на него всем тем, кто сейчас, не моргая, глазел на меня.

— Полковник воскресе! — прокричал какой-то дурак.

Вот же мразота! Одним своим выкриком ставит меня в крайне неудобное положение относительно церкви.

— Токмо лишь Господу нашему Иисусу Христу сие было подвластным. Я ж в беспамятстве провалялся, и Господь не допустил гибели моей! — пришлось ранее запланированного оправдываться.

Зная эффективность «сарафанного радио», нужно было поспешить предоставить официальную версию случившегося, чтобы предотвратить серьёзнейший взрыв.

Ведь ситуация явно ещё накалена. И я бы не сказал, что власть окончательно устоялась. Был бы государь самостоятельной фигурой — так к нему и примкнули б разом все.

Однако, как это часто и бывает, когда победу одерживает коалиция, внутри неё обязательно появляются размолвки, которые вполне способны привести к следующему конфликту. А тут ещё и религиозные вопросы. Нет, увольте масло подливать.

Я еле волочил ноги, за мною же ступал, приглядывая, чтобы не упал, Прохор. Хотелось бы на это посмотреть со стороны. Ведь и сам-то Прошка выглядит так, что «краше в гроб кладут». Какой же тогда видок у меня!

Я направлялся к большому пиршественному столу, который был поставлен в самом низу Красного крыльца. На подходе к нему я уже заметил, что там вовсю празднуют, гуляют, бражничают.

С серебряным кубком, украшенным каменьями, стоял Артамон Сергеевич Матвеев. Он одним из первых меня увидел.

Вопреки моим ожиданиям, Матвеев кубка из пальцев не ронял — только лишь ухмылялся, как будто бы знал заранее, что я живой. И мне даже показалось, что он нисколько не разочаровался, увидев меня — пусть и шаркающим, но на двух ногах.

Я же глянул на Григория Григорьевича Ромодановского, сидевшего за столом. И верно — этот расцвёл в улыбке. Такое не сыграть, если только не быть великим актёром.

В полном молчании я прошёл через кордон из стражников, которые не посмели меня остановить. Большинство из них и вовсе неглубоко, но поклонились. Скорее, это была дань уважения, чем обязательный в сословном обществе ритуал.

— Живой! — выкрикнул первым Пётр Алексеевич.

Царь сидел во главе стола, но складывалось такое ощущение, будто бы его главенство было лишь номинальным. Рядом с ним не стояли бутылки вина, скорее всего, рейнского. Лишь только графин, или даже что-то вроде вазы — из тех, что я помню из Советского Союза, хрустальная, прозрачная — стояло подле государя. Наверное, Пётр Алексеевич пил хлебный квас.

— Ваше величество, позвольте доложить! — я собрался с силой, выпрямил спину.

Он же посмотрел на бояр, на свою матушку, которая и кивнула ему, позволяя принять доклад.

— Государь, твоя воля — отбить приступ бунтовщиков — исполнена мной. Будут ли иные указания, государь? — сказал я.

Словно лишь я один обращаюсь к царю должно и показываю, что служу именно ему, а не кому-то другому. Недоумевали бояре, растерялся царь.

Да, он молод, даже юн. Вот-вот исполнится десять лет будущему императору. И этот возраст, как в будущем, так и в настоящем, считался ещё недееспособным.

Но я решил подчеркнуть, что приказ это именно его. Прекрасно понимаю, что это мальчику понравится. А ещё таким образом я делал попытку отойти в сторону от любых боярских интриг. Вряд ли, конечно, получится. Но попытаться всё же стоило.

Пётр Алексеевич уже было хотел что-то сказать, но тут недалеко, от оцепления стражниками подхода к Красному крыльцу, прокричали:

— Царевна Софья Алексеевна идёт! А с нею — полковники бунташные. Все — в монашеских ризах!

Вот же сучка эта Софья Алексеевна, — такой мне спектакль прервала!

Конечно, тут же всё внимание переместилось в сторону того, что делать с царевной. Один из Нарышкиных, вроде бы, Афанасий Кириллович, остался единственным, кто не утратил ко мне интерес, причем нездоровый.

Он буравил взглядом, рассматривал, уставил свой взор в мой бок, набагравшийся от крови. Ромодановский тоже то и дело посматривал на меня, но он был занят в бурной дискуссии, что делать с Софьей Алексеевной и с теми, кого она ведёт.

Похоже, что всё-таки главного интересанта, чтобы меня не стало, я вычислил. И всего-то? А искал-то я более глубокую и закрученную интригу. Предполагал даже, что Григорий Григорьевич может быть причастен к покушению.

Всегда надо смотреть, кому дело выгодно. И все мысли сходились на том, что больше других я дорогу должен был перейти именно Ромодановскому.

Ведь это он, воевода, должен был руководить всеми войсками при отражении приступа бунтовщиков. И, скорее всего, Ромодановский не стал забирать у меня командование лишь только потому, что предположил, — и правильно сделал, — что пойдут стрельцы за мной… Только лишь за мной. За моими обещаниями, за моими словами, за моими поступками. А не случись меня — то могли бы и на другую сторону противостояния встать.

И я-то точно знаю, что если бы не я, то перевес был бы на стороне стрельцов. Такой перевес, что у государя и вовсе не оставалось бы защитников. Как же распирало меня рассказать об этом боярам и самому государю. Знай они современную мне историю — наверняка бы прониклись всем тем, что я сделал для сохранения власти Петра Алексеевича.

— Пойди до лекарей, — оторвавшись от бурной дискуссии, ко мне подошёл Ромодановский. — Нынче же ни за что не беспокойся, Егор Иванович. Как бы ни было, я на твоей стороне. И придёт в себя тот убивец — так лично с него спрошу. Если кто-то не ведает, не уразумел, сколь великое дело ты сотворил, то я сие понял.

Он кивнул мне ободряюще, явно опасаясь хлопать раненого по плечу, глянул на дежурившего неподалеку Прошку — мол, береги как зеницу ока — и вернулся к столу и к обсуждению.

Я ещё с полминуты постоял, словно истукан, статуя, которую никто не замечает. Ещё больше разозлился на Софью Алексеевну, которая резко и бесповоротно перебила всю информационную повестку.

Может, и не всю. В тех войсках, что ныне ликуют от победы, наверняка будут больше говорить обо мне, чем о Софье Алексеевне.

На самом деле стрельцы не столь и заинтересованы в политике, как это может показаться, раз затеяли бунт или же противостоят ему. Скорее, пошли они за выгодой да от растерянности.

А уж то, что там будет с Софьей Алексеевной, посадят ли на кол Василия Васильевича Голицына, четвертуют ли братьев Толстых… Это всё вторично. Скорее всего, тем стрельцам да рейтарам, воинам полков иноземного строя, уж тем более немецкому ополчению или боевым боярским холопам, внутрибоярские и внутрисемейные царские разборки день за днём всё более постылы.

Ведь ясно, что Пётр Алексеевич остаётся у власти. Понятно, что кровь царская пролиться не должна, а значит, Софью Алексеевну казнить не будут. Ну а кто таков для них Василий Голицын?

Так что, когда я шёл в Гостиный терем, за мной выстраивалась целая процессия из десятников да сотников. Словно собрались похоронную процессию, да вот только я не умер.

Но я выкинул из головы тёмные мысли, давая возможность появиться мыслям другим. Это же триумф! Тот самый, наподобие древнеримских. И он стихийный, оттого искренний.

— Что рейтары? Право моё приказывать не оспаривают? — спросил я у Никанора.

Дядька чего-то посмотрел мне за спину. Там, грозно ступая и крутя головой в разные стороны, был Гора.

— Признали они твоё право. Как есть, на некий час, но признали. Тут уже, как дело пойдёт, — серьёзно, хорошо подумав, отвечал мне Никанор.

Я взошёл на небольшое крыльцо Гостиного терема. Развернулся к людям. Понятно, что должен был что-то им сказать. Не столько пафосное, сколько… человеческое.

— Спаси вас всех Христос! — сказал я и поклонился молчавшим и взиравшим на меня людям. — Впереди у нас много свершений. И коли строгими будем к себе, к своей вере, а своему царю и отечеству верными, то воздастся нам и величием России, и прибытком — в наших кошелях и в наших семьях.

Полное молчание. Нет, они не недоумевали — они ждали, что ещё я скажу Такой благодарной аудитории я ещё в своей жизни не встречал. Между тем, мне было не так легко и говорить, да и речей долгих разводить не хотелось. И всё же я решил чуть продолжить:

— Как сложится всё далее, я не ведаю. Ведать о грядущем — то лишь только Господу Богу дано. Но буду молиться за вас, буду просить за вас перед боярами, кабы открыли они сундуки да тремя десятью рублями пожаловали вас за службу верную и за кровь пролитую.

И я ведь говорил из самого сердца. Но зашумели да затопали все, радуясь, тогда, когда я упомянул выплаты.

А с другой стороны, может, и не в деньгах честь и счастье — но только ими можно оплатить и стол, и дом, и тужурку.

Ещё раз поклонившись, я развернулся и пошёл в свою комнату. День, может быть, два, но нужно отлежаться. Великое дело сделано. Бунт подавлен. И, возможно, именно для этого какие-то неведомые силы меня послали в 1682 год.

Понятно мне и другое — понятно, хотя и удивительно. У меня словно была чётко рассчитанная «квота» силы. И расчёт этот был на подавление бунта.

Я до сей поры будто бы и не замечал, что ношу рану, что рёбра побаливают, а сейчас ещё и новая убыль — сотрясение головы. И уж только теперь необычайная, жуткая усталость навалилась.

Зайдя в свою спальню, я увидел зарёванную, с краснющими глазами Анну. Слёзы катились по её щекам, но она улыбалась, глядя на меня.

— Аннушка, я спать! Не будить! При пожаре выносить первым, как главную ценность!

Не поняв моего шутливого тона, девушка со всей серьёзностью и решительностью кивала головой.

От автора:

✅ Очнулся в Смуту. Немцы, татары, поляки и прочие лиходеи бьются за трон.

Все хотят своего царя. А какой нужен Родине? Ответ знаю только я. Мне и решать!

✅ 1-й том со скидкой: https://author.today/reader/464355/4328843

Глава 17

Москва

15 мая 1682 года

— Не верю! Как есть не верю! — кричала царица Наталья Кирилловна, словно бы меча молнии из глаз в сторону Софьи Алексеевны.

Царевна Софья отвечала не менее жёстким взглядом. Впервые на Руси за долгое время бранились женщины, а мужчины молчали в растерянности. И так вышло, что Наталья Кирилловна эмоционально, как недоступно для собравшихся мужчин, выражала общую позицию.

— Казнить! Голову с плеч, и поделом! — мальчишеским голосом взвизгнул Пётр Алексеевич.

Бояре дружно посмотрели в сторону царя. А потом большинство из них заметили одобрительную ухмылку от царицы Натальи Кирилловны и поняли, что к чему. По всему видно, что мать подучила своего сына, и он теперь говорит словами Натальи Кирилловны. Звоночек не в пользу матери царя. Так могут подумать, что она слишком на себя берет.

— Следует учинить следствие, — минут десять молчавший и наблюдавший спектакль, Матвеев решился встрять в разговор двух грозных женщин.

— Всех Милославских под нож! — поддержал свою сестру Афанасий Кириллович Нарышкин.

Многие скривились. Афанасий Нарышкин брал точно ношу не по себе. Начинал выступать там, где и бояре опасались говорить.

— Хватит кровь проливать! Особливо царскую кровь не дозволю пускать! — прорычал патриарх.

— Бум! — это владыка ударил своим массивным посохом о пол.

— Отчего, царевна, ты одна пришла? Где дядька твой Иван Милославский? — болезненно проскрипел Кирилл Полиэктович Нарышкин.

У старшего по возрасту из Нарышкиных во время штурма разболелось сердце, многие болезни терзали его тело. Сейчас и в груди жгло, и ноги свинцом наливались, ещё и живот разболелся. Но он решил, что должен присутствовать на собрании, где участь Софьи Алексеевны будет решаться.

На вопрос о том, где Иван Андреевич Милославский, Софья Алексеевна не ответила. Её дядька прикинулся смертельно больным. Тут, когда они только подошли к столу, Иван Милославский словно бы без памяти упал. Его оттащили, но не в холодную, где ему и место, а в царские палаты.

Царевна прекрасно понимала: дядька окончательно струсил. Он только лишь прикинулся больным, чтобы не держать ответ. Наверное, посчитал, что к смертельно больному человеку найдётся снисхождение. Зря… Здоровый еще может за себя постоять перед зверем, а хворого все едино сожрут.

А всех присутствующих Софья Алексеевна считала зверьем. Кого даже злым медведем, как Григория Ромодановского, кого хитрым тигром, как Матвеева. Наталья Кирилловна — эта волчица. А вот, к примеру, Афанасий Нарышкин — этот… крыса.

Оглядев всех своим грозным, с хмурыми бровями, взглядом, царевна начала говорить:

— Когда всё началось, я пребывала в Новодевичьем монастыре! Разве ж вы не видели те подмётные письма, кои бросали мы бунтовщикам? — оправдывалась Софья. — И я собрала сотенных и полковников из бунтовщиков и говорила с ними, дабы сложили они ружья свои. И согласные были они. И пошли за мной. Но токмо на Красной площади уже было пролито много крови.

Эти аргументы являлись главной опорой в деле защиты и оправдания Софьи Алексеевны. Однако не только на это надеялась царевна.

Трое главных бояр, из тех, которые чуть было не получили полноту власти во время бунта, — Матвеев, Языков и Ромодановский, — морщились едва ли не от любых слов, какие бы ни произносили Нарышкины. Так что нет, уж верно нет, единства в стане победителей.

И теперь Софья Алексеевна, поглядывая на происходящее и, чувствуя некую брезгливость по отношению к Нарышкиным от всех присутствующих, подумала, что при подготовке к бунту она плохо сработала. Ставить на Хованского и Толстых было опрометчиво. А родственники Милославские только в начале бунта проявляли себя. А как почуяли, что дело пахнет их же жаренными телами, кто куда, но подальше от Москвы подались.

А можно было пробовать переманить на свою сторону Ромодановского, следом за ним пошёл бы обязательно и Языков. Матвеев, конечно, под вопросом. Да его и не было, когда бунт готовился. Но даже такая мощная фигура, как Артамон Сергеевич Матвеев, вряд ли бы смогла что-то изменить. Ведь Нарышкины — не бойцы.

— Вот и следствие учиним, — сказала Софья Алексеевна, акцентируя на последнем слове.

Матвеев рассмеялся.

— Чего, тебя, царевна, да ещё и бабу, до следствия привлекать? Как ты, али же твои полюбовники, следствие вести станут, коли сами замешаны в том деле? — сказал Матвеев.

Знал он, что хоть так, хоть эдак, а Нарышкиных нужно от власти двигать подальше. Это пока что они ещё были союзниками. А сейчас, как видел Матвеев, может быть, кроме самой царевны, ещё помнящей добро Матвеева, иные Нарышкины стали изрядно строптивыми.

Однако кто же может? Не хватает… очень не хватает того человека, который бы смог провести следствие. Кого нельзя однозначно назвать ни человеком Матвеева, ни человеком Ромодановского, и уж тем более Софьи Алексеевны.

Того, кто по-над глянет, орлиным взором.

— А что, коли доверить следствие полковнику Стрельчину? — задумчиво сказал Матвеев.

— Безродному татю? Его и вовсе гнать с Кремля повинно! — выкрикнул Афанасий Кириллович.

Ромодановский же переглянулся с Матвеевым. Артамон Сергеевич всем своим видом показывал, что недоволен этим ярым выкриком самого богатого из Нарышкиных. Скорее всего, и самого вороватого. Чем больше кричать будет, тем крепче сцепка окажется у других бояр.

Ещё до начала разбирательств с Софьей Алексеевной триумвират бояр по инициативе Матвеева всё-таки собрался и быстро договорился об общей стратегии поведения. Матвеев даже без намёков, прямо и решительно заявлял, что с Нарышкиными нужно что-то решать. Оставлять их у власти в том виде, что сейчас, после победы над бунтовщиками, нельзя.

И пусть на той короткой встрече и не прозвучало, что всего лишь двух из Нарышкиных если убрать, так и остальные присмиреют, и тех можно приставить к каким-нибудь должностям, и не дёргать. Прямо говорить об убийстве не мог даже входящий в силу Матвеев.

Эти двое — старик Кирилл Нарышкин и один из его сыновей, Афанасий. Ну а Наталья Кирилловна вполне лояльна и к Матвееву. А ещё она сильно во власть не рвётся. Ругается сейчас с Софьей Алексеевной только потому, что сына своего защищает.

И как именно избавиться от этих двух людей, да чтобы сильно не запятнать себя, Матвеев уже знал. Мало того, Кирилл Полиектович Нарышкин уже получил небольшую дозу мышьяка. Не смертельную, но могущую сильно подорвать и без того шаткое здоровье старого человека.

А вот Афанасия Кирилловича…

— Я тако жe за то, кабы полковник Стрельчин следствие учинил, — искренне, без долгих о том раздумий поддержал Матвеева Григорий Григорьевич Ромодановский.

Тут же высказался Языков:

— И я за то!

Посмотрев в сторону своего родственника, болезненным, чуть ли не умирающим голосом прохрипел Иван Юрьевич Ромодановский:

— И я.

Посыпались и другие ответы. Кирилл Полиэктович Нарышкин кивнул своим сыновьям, и те также согласились. Воздержался лишь Афанасий Кириллович.

У Ромодановских была своя причина проголосовать за полковника Стрельчина. Что такое честь и достоинство — для двух этих людей было понятно. Иван Юрьевич должен был благодарен быть полковнику Первого стрелецкого приказа уже даже за спасение своей жизни. И оба родственника были благодарны за то, что смогли решить сложную задачу раздела спорного имущества.

А храбрый и мудрый Григорий Григорьевич Ромодановский воспылал словно бы отцовской любовью к Стрельчину. Своих двух сыновей он мог одарить лишь прохладной благосклонностью. Не видел Григорий Григорьевич в них того стержня, характера, который есть у полковника. Да и пристроенные они, и от отца несколько отдалились, занимаясь службами своими.

— И… я за то! — последним сказал своё слово патриарх.

Нехотя сказал. Он-то хотел продвинуть свою кандидатуру на главного следователя. Однако владыка Иоаким понимал и то, что, кроме Иннокентия, у него не так много верных людей. А чтобы быть верным, рядом, видеть, как бунт развивался, да ещё и при этом умным… кроме как Иннокентия, и предложить на должность главного расследователя никого нельзя было.

А было бы, по мнению патриарха, очень даже хорошо, чтобы следствие вёл представитель церкви. Тогда и крови не было бы, и казней не случилось бы. Разошлись бы всем миром — в это верил владыка.

Деятельный ум его уже был занят такими мыслями: Егор Иванович Стрельчин — договороспособный малый. Вон как договорился с самим патриархом!

— И покуда следствие буде, тебе, Софья Алексеевна, как и людям твоим али Милославским, надлежит оставаться в Кремле, — сказал Матвеев.

— А ты кто таков, кабы указывать мне? — зашипела Софья Алексеевна.

— А тут есть ещё, кто считает иначе? — сказал Матвеев, обведя рукой всех присутствующих.

Таковых не нашлось.

И всё-таки Софья Алексеевна многое рассчитала правильно. Как минимум у неё есть отсрочка. Следствие в России — это процесс долгий. Особенно такого дела, как бунты, практически переросшие в гражданскую войну.

Такой процесс может и год занять, и два, и всю жизнь.

Знать бы ещё царевне, остался ли в живых Иван Андреевич Хованский. Он единственный, кто будет петь песни соловьём, даже и без пыток. Однако пришли к царевне слухи, что усадьба Хованского разграблена, его домочадцы убиты, как и некоторые слуги.

Скорее всего, это сделали сами бунтовщики, из тех, что вырвались из Москвы и сейчас небольшими группами двигаются кто на восток, а кто и на юг, к казакам.

Все уставились на Петра Алексеевича. То затыкали рот ему во время обсуждения, теперь же должна прозвучать воля государя. Юному Петру не нравилось то, что его воля — это ровно то же, что решение Боярского собрания. Ещё не Дума, её состав он должен утвердить в ближайшее время. Но всё равно слова государя нужны только лишь для подтверждения уже принятого другими решения.

Пётр дождался позволительного кивка от матери.

— Так тому и быть! — постарался насколько мог грозно сказать царь. — И я лично о том расповедаю полковнику Стрельчину. Наставнику моему.

* * *

Сколько проспал, я не знаю. Ответ Анны, что, мол, долго, вряд ли можно считать сколько-нибудь точным определением. Из цветного витражного окна скудно проникал в комнату свет. Но понять время суток было нелегко.

— Утро нынче, али уж день? — спросил я у девушки.

— Так заутренняя уже давно прошла, — отвечала Анна.

Будем считать, что сейчас, условно, уже день. Получается, что проспал я сутки или больше того.

Приподнялся с кровати — закружилась голова. Усталость словно бы никуда не исчезла. Неужели вправду Господом Богом или какими иными силами мне было дано сил ровно столько, дабы предотвратить бунт? И теперь как? Я превратился в немощного отрока? Словно бы в старика? Так и в конце своей первой жизни немощным не был.

Будем не только надеяться, что это не так, но и прилагать усилия, чтобы меньше уставать. А для этого мне нужен крепкий и сильный организм и тело. Позже. Начинать тренировки в таком состоянии — это не только не помочь себе, это верный способ усугубить ситуацию. Пока что нужно есть, беречь себя и слушать организм, когда он позволит себя укреплять систематично.

— Что же нынче происходит? Кто спрашивал обо мне? — отставив попытки встать, я лишь поудобнее присел в кровати и старался не поворачивать голову, чтобы не кружилась.

— Так многое… Разбили, значит, супостата. Царевна Софья Алексеевна то ли мирилась с царём, то ли она и вовсе не ссорилась, а лишь вернулась в Кремль… — начала рассказывать мне даже не события, а свою интерпретацию Анна.

Девушку, надо признаться, было приятно слушать. Её звонкий голосок не отдавался эхом в моей голове. Напротив, будто бы имел чудодейственные свойства. Голова шуметь и кружиться постепенно переставала. Или голос тут ни при чём? Но я подумал, что лучше не рисковать и не останавливать девушку. Пусть говорит!

Поддавшись порыву, я взял Анну за руку и нежно погладил её ладонь. Она было попробовала выдернуть ручку, но одумалась, позволила мне проявить такую нежность. Посмотрел в ее карие глаза, как в омут окунулся. Глубокий взгляд, манящий. А тело…

И почему она не дочка какого боярина, или представителя сильного дворянского рода? Мне нужна поддержка, опора. Я же как тот товар, хочу себя продать в хорошие руки. Или не так… Хочу купить добрый товар, чтобы уже потом своими руками… Нет не так, не столько руками, сколько… Куда-то меня несет!

Что я там обещал Игнату-шуту? Что не обижу его воспитанницу? Ну так и не собираюсь этого делать. Хотя и замуж не зову — сложно в этом времени как-то с амурными делами. Слишком часто думать нужно, что и как делать. А любые эмоции, связанные с симпатией или любовью, — это не про думать, это прочувствовать.

Но вот смотрю на красавицу, и думаю: а так уж мне важно, чтобы жена была из сильного рода. Не получится ли, что новоиспеченные родственнички попробую меря, как зверька какого, приручить? Сделать своим питомцем? Но… хватит, утону.

Я отвернулся и вернул свою руку на место. Иначе она уже выходила из моего подчинения.

— Государь спрашивал… Приходили от него… — после небольшой паузы выпалила Анна.

— Так с чего ж с этого ты не начинала говорить? — сказал я и вновь сделал попытку встать с кровати.

Опять неудачную.

Информации от Анны было мало. Мне нужно знать, на каком я сейчас свете, кто я сейчас. Могут же и чина полковника лишить. Вполне допускаю, что найдутся те, кто захочет изъять у меня прибыток, полученный от бунта.

Однако я успокоил себя: если бы были какие-то серьёзные подвижки по отношению ко мне, то дядька Никанор или кто иной давно стучался бы сюда.

— Покличь ко мне сотника Никанора! — повелел я.

— Дядьку? Да то ж быстро! Он же рядом! — сказала Анна и упорхнула за дверь.

И почему-то именно с её уходом на меня обрушился такой звериный голод, что мог бы, кажется прокусить и ту девичью ладонь, которую только что поглаживал. Наверное, эмоции, что я испытываю рядом с Анной сильнее голода. Как бы не влюбиться.

Посмотрел в сторону стола… И какой-то окорок там, и колбаса, и горшочки с чем-то стоят, большой кругляш хлеба. Что-то дымит. А аромат-то какой!

Вот и лежи! Облизывайся! А мог бы спрашивать девку и при этом жевать. Или не спрашивать и быть уже с девкой.

Через две минуты в комнате появился дядька Никанор. Что меня удивило — он в сопровождении Игната пришёл.

Я посмотрел на двух дядек и тут же нашёл в них много общего. И даже не во внешности. Игнат-то был с коротко стриженной бородой и с привлекающими взоры завитыми усами, словно бы как у Сальвадора Дали в будущем. Ну ему для образа нужно было что-то такое носить на лице.

Но вот глаза… Они оба смотрели добрыми и участливыми глазами. И пусть Игнат больше наблюдал за Анной, а Никанор осматривал меня, но у обоих был добрый взгляд, отеческий.

— Поздорову ли? — спросил Никанор.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — изрёк я мудрость. — Отлежусь чутка, да всё будет добре.

— Ну, да Господь милостив! — сказал Игнат.

— Кто приказал в меня стрелять? — тут же перешёл я к делу.

Дядьки перекинулись взглядами. Никанор тяжело вздохнул.

— Выздоровел бы, а после уже и думать о том стал бы. А ещё лучше… забыл бы ты о том. И без того Господь к тебе благоволит. Пошто волю Его сокрушать? — сказал Никанор.

Насколько был способен, я посмотрел на него грозными очами. Кто бы ни был замешан в покушении на меня, ответ должен быть таким, чтобы другим повадно не было. Да и кто сказал, что следующей попытки не будет, если всё оставить без ответа?

— Кто стрелял? — повышая голос, ещё раз спросил я.

— Кто-то из Нарышкиных. Паршивец, который стрелял в тебя… Его родичи… Они должны много серебра Афанасию Кирилловичу Нарышкину. И хотели тебя убить, — явно нехотя, но всё же сообщил мне Игнат.

Старик посмотрел на меня вопрошающими глазами. Словно бы просил о чём-то.

— Говори, дядька Игнат! Что на душе и о чём просить хочешь? — сказал я. — Помогаешь ты мне. Отплатить тем же хочу.

— Государь благоволит тебе. И пусть ты словно середь огней многих меж бояр, яко собака в стае волков, но уже вес имеешь, — Игнат замялся. — Проси за меня и Анну, кабы отпустили. Коли всё сладится, яко я мыслю, то земля будет у тебя. Давно землицы, хоть бы и каких пять-десять десятин, желаю для себя.

Так… Я тут думаю, что меня резать скоро придут, а тут ещё и землёй могут наградить. Хотя образное сравнение, что я волкодав среди волков, может показаться и обидным, если только не думать о том, что Игнат, скорее всего, прав.

— Попрошу за тебя и за Анну, — решительно сказал я.

Посмотрел в сторону девушки. Аннушка закрыла ладонями глаза, села на лавку и принялась рыдать. Всё же, скорее всего, от радости, чем от огорчения, потому и слова поддержки были не нужны.

Молодой организм откликнулся от мысли, как именно может меня Анна отблагодарить. Но сознание пожившего человека вновь победило. Всегда ли сознание над инстинктами будет преобладать? Не уверен.

— А вести для тебя такие… — стал говорить Игнат.

Я слушал и поражался. Неужели Софья Алексеевна смогла в такой ситуации выкрутиться? Ведь очевидно, что рыльце в пушку, если только можно так назвать столь миловидное личико. Не видел я царевну, не могу утверждать, насколько художник Васнецов был прав, изображая её толстой и некрасивой бабой, но молва шла о ней иная. Может и не красавицей ее считали, но приятной и справной.

То, что сообщил Игнат, следовало ещё обдумать.

Меня, выходит, назначают главным исследователем, ну или главой некой чрезвычайной комиссии. Другой мог бы порадоваться такому стечению обстоятельств. Однако я понимал, какие игры могут развернуться вокруг следствия. И внутри этого эпицентра теперь, покуда спал, был поставлен я.

Но это и хорошо, что я оказываюсь такой фигурой, которая ни нашим, ни вашим. Хотя и понятно, что если я уже остаюсь рядом с властью, то мне необходимы союзники и поддержка. Как бы я ни хорохорился, как бы ни уповал на своё послезнание и личные навыки, но один в поле не воин.

— И что первым сделать? Собрать сотников и полковников — али же идти до Петра Алексеевича? — задумчиво спрашивал я.

Спрашивал, скорее всего, у самого себя. Но и мнение умудрённых мужиков, стоящих возле моей кровати, также учитывалось.

— Куды ж тебе? Отлежись, хворобы прогони свои! — советовал Никанор.

Я задумался. Действительно, как-то забыл о том, что я ещё пока не трудоспособен. Вот только нельзя упускать бразды управления войсками из своих рук. Пусть полковники и сотники услышат от меня те указы и приказы, которые ещё им не успели довести бояре.

Кто там управлять стрельцами должен? Князь Долгоруков. Но он-то за время бунта явно дискредитировал себя. В царских палатах теперь будет решаться вопрос о том, кто должен сменить Долгорукова. А это дело непростое. Лично я, например, хотел бы видеть на посту головы всех стрелецких приказов Григория Григорьевича Ромодановского.

Вот и первое дело.

— Пошлите кого до воеводы Ромодановского Григория Григорьевича, до государя… и до боярина Матвеева. Поведайте им, что я жив и здоров, но прихворал, — повелел я скорее Никанору, чем Игнату.

Никого я не буду звать, но пускай все знают, что жив и к разговору способен. Если я нужен — ко мне сами придут. И ведь придут… обязательно. Наверняка считают, что следствие — оно как дышло: куда повернёшь, туда и вышло. Считают да высчитывают.

Ну а я постараюсь расследовать всё досконально. И пусть мне небезразличны справедливость и правосудие, но важнейшим является полезность для державы.

Вот как мне принять решение о казни, или даже ссылке, Василия Васильевича Голицына, пока он ещё не купил у поляков Киев? А что, если кроме него ни у кого не получится и цену скинуть, и вообще договориться о покупке «матери городов русских», как некогда сказал Олег Вещий?

Но если узнаю, что на руках Василия Васильевича кровь честных людей, тех, кто не хотел идти на сторону бунтовщиков, то и ему несдобровать.

Да-а-а. Не выходит у меня отдохнуть. Уже пора и включаться в работу. Дал бы только Господь ещё и тех сил, которыми я подпитывался последние три дня!

— Аннушка, подай поснедать мне, да дядькам нашим! — сказал я.

Черновласка резко встала, сарафан чуть приподнялся, стройные ножки оголились… И тут же мое тело отреагировало. Если так организм будет реагировать на Анну, а на других девиц нет… А справная жена будет. И благодарная и вроде бы характер имеется. Нет… Вот сейчас, точно — прием пищи!

От автора:

Новинка от Ника Перумова и Валерия Гурова! Архимаг в теле вора, Петербург охвачен заговорами, князья делят власть, а безликие убийцы вышли на охоту.

https://author.today/reader/482616

Глава 18

Москва. Кремль

16 мая 1682 года

Переговорив с Никанором и Игнатом, я стал ждать. Очень было интересно, кто же, узнав о том, что я жив, но несколько нездоров, придет первым навестить. И это не праздное любопытство. По тому, кто вообще придет, можно будет сделать некоторые выводы.

Бунт закончился. Послали конные отряды нагонять бывших бунтовщиков, а ныне беглецов. Я знал, что по Москве начались облавы, три стрелецких усадьбы сейчас превратились в пункты сбора подследственных. Туда приводят всех стрельцов, кто только не был на нашей стороне.

Удивительно, но из того, что мне докладывал сотник Собакин, понятно — стрельцов-бунтовщиков в городе не так и много осталось. Придется, наверное, еще сколько времени отлавливать их по лесам. Разведется же разбойников! Но это не нынешнего дня тревоги. Или не мои. Найдется кому подчищать за бунтом.

А я ждал… Ну, кто же придет? Или вовсе позабыли и позабросили, и мне стоит думать о том, что придется чего-то лишаться. Наставничества, или даже командования полком?

И каково же было мое изумление…

— Поздорову ли? — спросил меня государь.

— Молитва к Господу Богу исцеляет, — сказал я.

Петр Алексеевич не дал мне много времени на раздумья. Считай, что через минут десять после того, как я отправил Никанора с Игнатом, и явился.

Государь был рад меня увидеть, это отчетливо читалось по поведению мальчишки. Но был он не один. Никита Моисеевич Зотов проявлял явное недовольство ни поведением государя, ни всей ситуацией.

Рассчитываю на то, что нервозность Зотова, как и проявление недружелюбия ко мне, связаны скорее с ревностью. Ну как же! Он воспитывал и обучал государя в течении уже пяти лет. А теперь являюсь я, и государь явно тянется к некоему полковнику, словно появившегося из неоткуда. Но только чтобы это не было очередным проявлением политической борьбы.

Нужно будет уделить внимание Никите Зотову, поговорить с ним. Попробовать из него сделать если не своего союзника, то делового партнера. Нам же вместе воспитывать и учить государя. Вот пусть Никита Моисеевич учит псалтирь и евангелие. А у меня свои науки будут.

— Слышал я о том, что крест произрастает у тебя с груди, — сказал юный царь и посмотрел на мою рубаху.

Мне было крайне неловко. В присутствии государя я был одет лишь только в ночную рубаху. А ведь мог бы и кафтан накинуть. Никто не предупредил, что Пётр Алексеевич ко мне идёт. И не подорваться, не в присутствии государя одеваться.

Я развязал верхние завязки на рубахе, предоставляя будущему императору возможность рассмотреть вросший в кожу в районе сердца крест.

— Чудо, не иначе! Яко же это чудо! — воскликнул Пётр Алексеевич. — Никита Моисеевич, ты смотри диво какое!

Ближе Петр не подходил, но шею вытянул заметно. А вот Зотов, нехотя, словно я сейчас дурю царя, а Никита видит плутовство, пришел разоблачать. Посмотрел он с недоверием, но после смешно выпучил глаза и три раза перекрестился. Не верил, Моисеевич? Интересно, а он еврей-выкрест, или уже в каком поколении православный?

— Ваше Величество, а желаете, я вам лишь по великой тайне скажу, что сие есть? — полушепотом спрашивал я.

— Желаю, — подавшись чуть ближе ко мне, также, будто заговорщик, отвечал царь.

Хотелось улыбнуться. Уж больно Пётр Алексеевич выглядел по-детски наивно. Вёл себя, как любой мальчишка.

Я прекрасно понимал, что маленькие тайны, откровения способствуют контакту, дружескому отношению. Так что и рассказал. Разочаровал мальчишку, что вросший крест — не чудо небесное, а следствие попадания пули. И что христианский символ уже по тому, что серебро — чистый металл, способен и воду очищать.

— Не след, ваше величество, принимать многое, что не поддается разуму, за божественное. Господь совершает чудеса, сие так. Да и человеку следует думать… Многое можно объяснить разумением и наукой, — наставничал я.

Было видно, как государь разочаровался. Но его лицо быстро вновь засияло, так как Пётр Алексеевич сделал для себя научное открытие:

— А не потому ль освещённая в храме вода долго стоит и не тухнет? Серебро вжилось в телеса твои, яко же и вода священна, — ученик задумался. — Серебро — божественный металл!

Впервые порадовался за своего ученика. В логике ему не откажешь. Перемудрил он немного, но все равно очень даже умно.

— И пущай сие будет ещё одной превеликой тайной, кою ведать будем только мы с тобой, — сказал я. — Однако разве и не чудо то, как сей крест меня спас?

— И я! — вдруг сказал Никита Зотов.

— И ты, Никита Моисеевич! Не предашь жа? Не выдашь нас с его величеством? — усмехнувшись спросил я.

— Свят! Яко же государя выдать? — удивился Зотов.

Я усмехнулся. А сколько же было радости на лице мальчишки! Наверное, не меньше, чем у учёного, который всю жизнь идёт к какому-то открытию и, наконец-таки, формулирует важный закон физики.

— Проси, чего желаешь! — повелительным тоном сказал Пётр Алексеевич. — Служба твоя по сердцу мне. От бунта спас Отечество.

Если бы только от него всё зависело! Наверное, попросил бы я о многом. Впрочем, для меня, полковника, ещё недавно бывшего десятником, то, что попрошу, тоже немало.

— Прошу, Ваше Величество, сколь-нибудь земли. А ещё челом бью Вашему Величеству, кабы дозволили мне забрать с собой скомороха Игната и девицу Анну, — сказал я, усилием воли останавливаясь.

А ведь хотелось ещё просить и денег, и разрешения разрабатывать Уральские руды, на что опять же средства требуются. Но и меру нужно знать.

— Отчего ты не просишь чин дворянский? Полковнику быть без роду без племени? — спрашивал государь. — Али удумал чего? Со службы не отпущу! И твоего стрельца, ну того, большого, при мне оставляй, завсегда.

А главное — это-то я и забыл. На самом деле нельзя мне никак оставаться в мещанах, во стрельцах. Без какого-либо дворянского титула продвижение дальше заказано. Да и не почину мне быть наставником государя, если не дворянин. Ну а что касается Горы, так это он не хочет быть всегда рядом с царем. Именно что всегда.

Мол, у него, у Горы, и хозяйство есть, лавка своя, какое-то там ремесло, связанное с поделками из кожи. И все это оставлять не может. Получалось, что хочет Гора и рыбку съесть и… при этом красиво выглядеть. Так не бывает. Но и выбора нет у исполина.

— Так что? Чин дворянский нужен? — уточнял царь.

— В том уповаю на волю вашу, Ваше Величество, — сказал я тогда, кланяясь.

— Хм, — раздался звук из угла моей спальни.

Я посмотрел туда. Никита Зотов, уже немолодой мужчина, хмурился да хмыкал. Явно показывал своё недовольство. Мол, я попрошайничаю. Никита Моисеевич читался для меня, как открытая книжка. Он не сдерживался, ярко проявлял свои эмоции.

— А ну, Никитка, помалкивай! — приструнил невысказанное недовольство Зотова государь. — Не ведаю я, кто больше сделал полезного мне и царствию моему. Почитай, что два раза жизнь мою спас полковник Стрельчин. А чем я отблагодарил? В чём же воля моя царская, что дворянством да землями наградить не могу?

— Можешь, государь, ты всё можешь. Только у матушки испросить да с боярами совет держать потребно, — нравоучительно сказал Никита Зотов.

Если он так продолжит с Петром разговаривать, то рискует стать нелюбимым учителем. Но лично я не хотел ссориться с Зотовым.

Никита Зотов казался мне вполне управляемым человеком. И думается, что я достаточно быстро смогу наладить с ним отношения, даже сделать своим человеком. Ну или соглашение какое устное заключим. Джентельменский пакт раздел сфер влияния на царя, так как науки, коими обучать будем Петра и без того разделены.

— Без бояр никак. И матушку слушать надо, Ваше Величество, — подтвердил я и, наблюдая, как государь разочаровывается, поспешил добавить к своим словам: — Но и слово государево должно быть услышанным.

Зотов в отрицании замотал головой, явно не соглашаясь с моими утверждениями.

— Земли много обещать не могу. Тут многие шибко падки до земли. А тех людишек, за коих ты просил, забирай. Игнат — старый, не веселит меня. А про ту девку и слышать я не слыхивал. Забирай. А жену присмотришь себе, так в том со мной совет держи! Наставников своих я сам женить буду!

Ага! С твоими похождениями по бабам только и советовать жену. Как жениться да быть прилежным семьянином! Ну, конечно же, я сказал, что без воли государя жениться не буду.

Вообще приход государя был, скорее всего, незапланированным и несанкционированным. И, конечно же, об этом узнают и бояре, и царица. Но с другой стороны, это государь проявил инициативу. И я тут не причем. И пусть еще подумают и посмотрят, что царь ко мне тянется. Нет… мальчишка все же.

В этот момент дверь в мою комнату распахнулась, и на пороге появился… Нет, ну проходной двор какой-то. А я-то переживал, чтобы кто-то пришел и тем самым пролился свет на моем будущем.

— Рад видеть тебя в полном здравии, боярин Артамон Сергеевич, — сказал я и обозначил поклон.

Лишь обозначил. Понимаю, что живу в сословном обществе. Но вот… допустим, спину у меня прихватило, чтобы её гнуть лишний раз. И пусть Петр Алексеевич видит, что ему-то я кланялся полноценно. В этом времени такие вещи примечаются.

Матвеев же смотрел на меня и был явно недоволен тем, что я не выказал ему должного — не согнул спину в три погибели. Я глаз не отводил. Нет… отвел. Воевать мне сейчас не с руки. У меня не обеспечены тылы, не усилены фланги, нет бойцов, наконец и союзников.

А России сейчас нужны сильные лидеры возле государя. И Матвеев нужен России. Ненадолго. Пока не станет зарываться и не потеряет берега, что непременно случится. Но без сильных людей у трона не за горами новый бунт. А там и русский Юг начнёт показывать свои зубы.

Гляди, и казаки отобьются от рук окончательно. Не так чтобы сильно давно был бунт Степана Разина. А я знаю, что проблемы Юга не урегулированы и могут, если история пойдет по тому же сценарию, бунтовать и на Дону, и а Астрахани, калмыки и башкиры. Очень тяжело тогда пришлось России и Петру Великому. Если бы не восстания и не тяжелейшая война со Швецией, реформы могли бы еще больше позволить усилить экономику и в целом государство.

Так что нужен, очень нужен Матвеев. И, может, даже не сам он в своей физической оболочке, сколько имя его. Образ сильного и решительного боярина. Будут только Нарышкины рядом с Петром, многие посчитают, что можно пробовать клевать власть.

— Государь, ты пришёл к своему наставнику? — спрашивал Артамон Сергеевич, при этом строго посматривая на Никиту Зотова.

— Я изъявил волю свою царскую навестить полковника, коий сдобыл нам победу над смутьянами, — Пётр не стушевался.

Матвеев улыбнулся, но я-то видел, что улыбка эта была вымученная. Ох, чую я, что Петра от дел государственных будут держать подальше. Как бы не отправили, как и в иной истории, в Преображенское, да только по важным делам призывать в Москву.

Наверное, уже обо всём договорились, бояре, собаки сутулые? Распределили, с какой стороны кто будет стоять у кормушки государственной? Скорее всего, так оно и есть.

— Государь, кабы быть великим правителем земли русской, потребно тебе науки учить многие. Так вот иди, и пущай Никитка Зотов уму-разуму тебя научает. А полковнику Стрельчину нынче службу послужить потребно Отечеству и тебе, — говорил, причём строго и требовательно, Артамон Сергеевич Матвеев.

Почему-то мне этот боярин представлялся в будущем на псарне. Государь запомнит к себе такое отношение. Или я не дам забыть. И войдёт в силу Пётр Алексеевич — всем покажет. Дай Бог мне дожить в этом времени до этого момента, чтобы с удовольствием посмотреть на представление.

Впрочем, пока мне радоваться было нечему, ведь Пётр почти безропотно послушался. И, как мне кажется, тут уже влияние царевны Натальи Кирилловны. Вот может она сыну на уши сажать нужные нарративы. Сказала, чтобы Матвеева слушал Петр. Он это и делает. От матери отвадить невозможно.

— Ваше Величество! — достаточно низко поклонился теперь я.

И не столько я прощался с государем, сколько напоминал о своём существовании. Только что прозвучало немало приятных для меня слов, которые касались наград. И вот он — один из экзаменов Петра Алексеевича. Остаётся ли он верен своим словам даже под гнётом боярина Матвеева?

Государь замялся, так что стало очевидно, что он всё-таки ещё мальчишка. Тот мальчишка, что изрядно напуган бунтом. Но ведь не настолько, чтобы у него, как в иной реальности, случился приступ эпилепсии? Я рассчитывал, что приступов у государя не будет.

— Боярин, — нерешительно, но всё-таки обратился Пётр Алексеевич к Матвееву. — Дворянский чин и землицы сколь-нибудь нужно дать полковнику Стрельчину.

Матвеев ухмыльнулся, лукаво посмотрев в мою сторону. На его лице так и читалось: «Что, обработал мальчишку?»

— Подумаю я над тем, как можно справить, — сказал Артамон Сергеевич.

— То слово мое царское, — сказал Петр.

Под тихое проявление радости Никиты Зотова, государь покинул мою комнату.

Без приглашения присесть, боярин Матвеев занял стоящий в комнате стол. Так получилось, что я-то всё ещё стоял. И голова-то моя к этому ещё не была привычной — всё небогатое убранство помещения кружилось, словно это я смотрел в раёк. И приходилось даже дважды прикрыть глаза.

— Вижу, что хворый. Ты садись, — боярин указал на место рядом с собой.

А по-другому тут и не присядешь. Ладно, не стоит нагнетать ситуацию. Хотя я бы с большим удовольствием прилёг, даже и в присутствии этого человека.

— Ведаешь уже, что тебя решили головным дознавателем признать в следствии о бунте? — усмехнулся Матвеев и тут же, не давая мне возможности ответить, продолжил: — Коли от кого другого не прознал, то скоморох Игнатка рассказал.

Не рад я был слышать, что Матвеев в курсе моих отношений с Игнатом. Нужно будет тщательным образом смотреть за шутом. Не является ли он, скорее, человеком Артамона Сергеевича, чем моим? Хотя пока все, что сообщал Игнат, шло мне на пользу. И даже, если он и «стучит» Матвееву, но выгоден мне — пусть так и остается. Лишь аккуратнее следует быть с шутом.

— На то Богу хвалу вознёс, что есть возможность у меня служить на благо Отечеству, — ответил я.

По мнению Матвеева, я ответил явно неправильно. Было видно недовольство. Какому это Богу я должен возносить хвалу, если сидящий напротив меня человек с таким нетерпением ожидает к себе благодарности? Да и какому-такому Отечеству я служить должен, если дело только в одном — Матвеев решил моими руками повернуть следствие в нужную ему сторону?

Это понятно, что, взлетев наверх, находясь у приоткрытой двери в комнату, где вершатся дела государственные, я неизменно попадаю во множество интриг. И уж тем более, что меня, как следователя, со всех сторон будут продавливать.

Но… можно ещё от всего отказаться. На вырученные деньги от бунта выкупить какую-нибудь из усадеб. Полусгоревших или полуразрушенных хватает. Да и жить в ней со своей семьёй. С одним братом оружие создавать, другого брата учить оружейному мастерству. Самому учиться. Прогресс двигать семимильными шагами. Чем, на самом деле не миссия?

И ведь такая жизнь — не самая худшая. Вот только она не для меня. Прозябать — и это во второй-то жизни, дарованной? Быть никем? Я не смогу влиять на историю в той мере, как мог бы. Не смогу углы в петровских реформах сгладить. Не смогу помочь добиться России ещё большего величия, чем это было при Петре Алексеевиче в иной реальности. Крови избежать, которая реками лилась во время великого правления Великого человека.

Долго думать не требовалось.

— Я принимаю на себя эту честь и буду вести следствие беспристрастно. Никто и никоим образом давить и влиять на меня не станет, — включив на максималках режим слегка придурковатого исполнителя, говорил я.

Мол, не понимаю, к чему ты клонишь, Артамон Сергеевич. Ты же наверняка, такой правильный и честный боярин, будешь требовать с меня только лишь честности, как от самого себя!

Неприятно прятаться за подобные образы, но порой лучше схитрить, чем попереть буром и заиметь дополнительные проблемы.

— Хвала тебе за это, — спустя некоторые секунды говорил Матвеев. — Токмо с плеча рубить тут не следует. По-первому — мыслить о державе нашей. А уже после — о справедливости.

Удивительно. Я был полностью согласен с боярином. Вот только уверен, что у нас могут расходится мнения о том, что для державы добро, а что зло.

Для того, чтобы сразу же послать к чёрту Артамона Сергеевича с его попыткой уже сейчас влиять на следствие, ещё не начавшееся, важно знать позиции других политических игроков. И не просто знать, но и думать, как их сталкивать лбами. И делать это так, чтобы я был лишь сторонним наблюдателем. Задачка очень непростая. Но думаю, что именно такую стратегию мне и нужно выбирать.

— Что же справедливым тебе, боярин, кажется? — спросил я тоном, будто бы уже сейчас собираюсь писать итоговый протокол следствия.

— По-первому — Софью и всех её приспешников убрать. Нарышкины трусливы. Головы рубить забоятся. Вот и думай! Софью в Суздаль, иных в ссылку, — Матвеев уже давал прямо-таки чёткие указания, чем должно закончиться следствие.

— Имущество? Их добро? — уточнял я, словно бы и вправду готов был слушаться.

Матвеев задумался.

— Вот чего Нарышкино племя не простит, так это если с ними не делиться. Так что часть возьмёшь себе и тем, кто в следствии участвовать будет. Иное с Нарышкиными поделишь. Я же своё добро верну, — проявил необычайное благородство Матвеев.

Впрочем, скорее всего, он рассчитывает на то, что будет стоять у руля Российского государства. Рассчитал уже, что делёжка имущества Софьи Алексеевны, её ближайших соратников, в том числе и весьма небедного Василия Васильевича Голицына, — всё это напоказ, демонстрация перед людьми. А вот сам Матвеев будет свои серебряные ефимки складывать потаённо.

— Я услышал тебя, боярин! Понятны мне твои чаяния. Понятно мне и желание патриарха нашего. И что мыслят об сем иные бояре, князья Ромодановские. Буду думать, как вам всем угодить, — солгал я.

Никому я угождать не собираюсь. Возможно, лишь помыслы выслушать. И позицию патриарха нельзя назвать чёткой и понятной. Можно лишь сказать, что он всеми силами будет стараться не допустить кровопролития внутри царской семьи. Но видно же, что Софья Алексеевна ему не по нраву. Просто Нарышкины, наверное, ещё больше бесят владыку.

А что касается князей Ромодановских… их я сознательно сюда приплёл. По отдельности оба представителя знатного и сильного рода — фигуры большие, но не столь великие, чтобы всё-таки тягаться с Матвеевым. А вот в связке… вот тут пускай Артамон Сергеевич поразмышляет. Ведь там ещё и Языков. И Ромадановские и Языков должны иметь немалую клиентуру среди дворянства. А вот Матвеев многих расстерял, пока был в ссылке.

А начнут в скором времени в Москву приезжать иные бояре, которые сейчас состоят на службах, в том числе и дипломатических, или на юге русской державы. Конфигурация сил вовсе может смениться.

— Ведаешь ли ты, кто указал убить тебя? — уже вроде бы собираясь уходить, словно бы невзначай спросил Матвеев.

— Нет, — лишь частично солгал я.

Вполне уверенные подозрения у меня были.

Что-то не совсем складно все было в том покушении на меня, и говорило все о том, что меня заказал-таки Афанасий Кириллович Нарышкин.

Вот только этот хапуга и откровенный казнокрад — не тот человек, кому бы я дорогу перешёл. Он мог завидовать мне, что имею возможности даже во время бунта несколько улучшить своё благосостояние, да и только. Зато Афанасий Кириллович казался человеком внушаемым, восприимчивым.

Так что? Сейчас Матвеев и раскроется? Расскажет про злого Нарышкина?

— Так ты завистников найди. Самых падких на серебро, да тех, кто более остальных кричит о твоём низложении, — сказал Матвеев, встал и, будто бы что-то забыл, возможно, выключить утюг, устремился прочь.

Лишь намекнул. Но так, чтобы я точно догадался о Афанасии Кирилловиче.

Держась за стол, чтобы не упасть, а потом неспешными и чётко выверенными шагами я добрался до кровати. Прилёг, ну или полусел, учитывая, что кровать-то была тупым треугольником. Головокружение немного спало.

— Егор Иванович, удалось ли тебе? — только лишь минуты через три, после того как Матвеев ушёл, в комнату вошла Анна.

Что именно мне должно было удасться, догадаться было несложно. Вряд ли Аннушку заботят вопросы политических интриг вокруг престола Российской державы.

— Да, теперь ты моя! — борясь с туманом в голове, сказал я.

Девушка зарделась. А потом состроила какую-то гримасу. А потом…

— Почему ты разоблачаешься? И отчего делаешь это в моём присутствии? Желаешь, кабы во мне кобелиная натура вверх взяла? — спрашивал я.

Наверное, Анна не всё поняла из сказанного мной. Но раздеваться прекратила.

— Так сам же… сказал, что раба я нынче твоя, — произнесла Анна.

И вот не знаю: то ли туман в голове не позволяет мне правильно оценивать слова девушки, или же я слышу все интонации, которые хочу услышать. Но не было в словах про рабство обречённости и неприятия.

— Ты не раба. Прислужница моя — да. Сытно и вкусно кормить меня повинна, прибирать в горницах моих, ключницей быть. А в ином… венчаться на тебе я не могу. Пусть ты и лепа, и по нраву мне. Но мне породниться с сильными родами буде потребно. То ты и сама разумеешь, смекалкой не обделена. Коли же решишь стать мне полюбовницей и делить со мной ложе, но без венчания, то счастливым сделаешь. А нет, то более никогда я о том говорить с тобой не стану.

Может быть, желание, чтобы все убрались и дали мне поспать, вынудило меня вот так прямо расставить все точки над «i» в отношениях с Анной. Это, конечно, был призыв к греху, и об этом вовсе не принято было говорить вслух. Но красавица должна сама понять, как ей вести себя со мной.

Да, понимаю, что она уже не дева невинная. И кто-то другой посчитал бы это причиной, чтобы сделать из девушки сексуальную рабыню. Знал я и то, что насилию подвергали её. Вот поэтому сама она должна принять решение.

— Спаси Христос! — сказала только Анна.

— Три часа меня не беспокоить. Спать буду. А после лекаря, немца этого, покличь. Завтра мне на службу идти, а я всё ещё хвораю, — сказал я, закрывая глаза и моментально растворяясь в царстве Морфея.

И слышу я сквозь дрему разговоры. Голоса знакомые, родные. А понять-то и не могу, кому принадлежат.

— Ты, Никанор, пошто меня привез, а токмо запреты чинишь, с сыном разговор не даешь сладить? — сказал родной, отдающий теплом беззаботного детства голос.

— Хворый, порезанный он… Пущай поспит. А мы и взвару с тобой выпьем покуда, — отвечал успокаивающе Никанор.

Я открыл глаза…

— Матушка!

— Сын мой! — ответила женщина.

Глава 19

Москва

17 мая 1735 года

— Матушка, почему ты здесь? — спросонья удивлённо спросил я.

— Проснулся. Ну и на том слава Богу! — сказала мама и перекрестилась.

После она строгим взглядом посмотрела на Анну, стоявшую в уголке и теперь смущавшуюся больше, чем, наверное, если бы я сейчас её… Сильно, в общем, смущавшуюся.

— Поди прочь! — повелела Анне моя мама.

И кто сказал, что в России женщины забитые? Вот у меня с приходом матери вообще не складывается такое ощущение. Пришла, навела свои порядки, служанку мою выгнала. По-любому сейчас начнёт отчитывать меня.

— Сын! Ты зело много натворил, что негоже. Я смолчала, но нынче скажу все, — и вправду выпалила мама и тут же накинулась на меня.

Но потом. Она обняла меня, стала щеки целовать. Странное, конечно, поведение. Но мамы… Они такие. Бронятся и тут же жалеть начинают.

Я лежал с открытыми глазами и не понимал, что происходит. Готовился к полной выволочке, что меня сейчас ругать начнут, в чём-нибудь обвинять. А меня окатили такой горячей материнской любовью, что как бы ожогов не осталось.

Ко многому я был готов. Но не к этому. И всё же… приятно, чёрт побери!

— Выжил! Побил супостата! А ещё и в полковники выбился! — голос матушки дрожал, на ресницах дрожала слезинка восхищения. — Вот шла брать тебя, а нынче, как узрела… Мое дите ты!

Но в тот же миг настроение её сменилось. Вновь передо мной предстала строгая мама.

— За то зело серчаю на тебя, как мы батюшку нашего, отца твоего, схоронили. Без соборования… Сколь молили мы все в Троице, кабы Господь смилостивился над ним! — причитала матушка.

Тогда именно я настаивал на скорых похоронах. Семья была, наверное, в удивлении от того напора и решительности, что я демонстрировал. Для меня главным было предать близкого мне человека земле, не оставить его и своих родных на поругание бунтовщикам. А обстановка не терпела отлагательств — не до обрядов было, я спешил на службу.

Я попытался это объяснить своей матушке. Но куда там! Когда уже прямая опасность семье не грозит, когда пережили шок от потери кормильца, любые мои доводы нещадно разбивались о стену. Единственное, что она сказала логичного, что нужно было тело отца везти в Троицу. И уже там, по всем обрядам, хоронить.

— Что за девица тебе прислуживает? — вновь неожиданно резко матушка изменила тему разговора. — Не вздумай на какой прислужнице. Они тут в Кремле еще те…

— Сватали мне девицу одну… дочь кремлёвского стряпчего у крюка… — попытался я обстоятельно рассказать, как ко мне попала Анна.

— И как? Дочь такого человека потребно брать в жёны! Породниться со стряпчим у крюка — превеликое дело для нас, — перебивая меня, сказала матушка.

Я поднялся с кровати. В ночной рубашке без лишнего стеснения подошёл к ведру с водой и стал умываться.

Нехорошо всё же, что мать надо мной, как оказывается, такую власть имеет. И нужно попытаться разобраться, так ли это. Или же после смерти отца матушка примеряет на себя роль главы семьи?

Наконец, я вытерся чистым рушником и снова повернулся к ней.

— Жену выбирать себе стану сам, — вынужденно жёстко говорил я. — И уж лучше Анну возьму, чем дщерь стряпчего у крюка. Анна — сие та девица, что ты видела. И взял бы, если б не то, что нынче я дворянином стану. И смогу подбирать жену под стать себе.

Я говорил и замечал недоумение в глазах родной для меня женщины. Она молчала, слушала, то и дело, словно сама себе не веря, качала головой.

— И ведь передо мной сын мой… но нешто ты не тот Егорка, коего ведала я в седмицу назад. И говоришь ты… словно бы с украины какой прибыл, — задумчиво сказала матушка.

— Матушка, — сказал я, взял руку женщины и поцеловал. — Поверь, это я и есть. Токмо как батюшки не стало, мне быть головой рода нашего. Потому и меняюсь, взрослею. Не со мною ли ты?

Я видел, как она расстроена, и хотел её убедить, вот только в чём? Ведь право сердце её материнское.

Тем временем Стрельчина смахнула слезинку и твёрдо проговорила:

— Ты что накумекал? Что я откажусь от чада своего? Не бывать такому! Иной ты с того, что мужем стал. А ещё ты и голова роду нашему! В том твоя правда, — поспешила заверить меня мама.

Ох, какая свекровь кому-то достанется! Строгая, придирчивая! Матушка стала ходить по моей комнате, смотреть пыль, водить пальцем по сундукам, по столу. Стала смотреть, чем же меня кормят. Открывала уже остывшие горшки с едой, нюхала. С одного так и пробу сняла.

— Полковник и царский наставник жить должен лепше! — сделала заключение высокая инспекция.

Дверь в комнату приоткрылась. На пороге показался дядька Никанор. Этот многомудрый воин, несмотря на свои седины, показался мне сейчас растерявшимся мальчиком. Я таким его еще не видел.

Да неужели! Нет, и вправду, на самом деле! Мне захотелось смеяться. Никанор влюблён в мою мать? Я чего-то не знаю? Боюсь, что слишком многого.

Никанор тем временем неловко отбил поклон. И было не понять, кому вообще он кланяется. Если мне — так то впервые. А вот если матушке моей…

— Спаси Христос, Никанор, что сына мне сохранил. Вовек не забуду! — повернувшись к нему, сказала моя мама.

— Да я что, Аксинья Христофоровна… а как же иначе… — несвязно лепетал Никанор.

Странное чувство зародилось у меня внутри. Я вдруг стал смотреть на своего крёстного отца как на предателя. Ведь предал он память друга своего, моего отца. Вон как на маму зыркает, негодник.

А если судить не чувствами, а умом, то понимаю, что было бы даже неплохо, если бы через какое-то время моя мама и Никанор… Хороший он дядька. И действительно помогал мне и помогает очень много. Ну а мама — как бы в монастырь не ушла. Пускай бы и жила себе нормальной жизнью и была счастлива.

Понятно, что современные морально-этические установки не позволят быстро и безболезненно маме и Никанору сойтись. Но я может быть и повлияю на это дело. Понятно, что отец останется в сердце, но Никанор для нашей семьи будет серьезным приобретением. Род нужно развивать. Стрельчены еще стрельнут и в историю войдут!

Но об этом, конечно, говорить ещё очень рано. Пока что пусть себе переглядываются.

— Матушка, ты в Кремле остаёшься или как? — намекал я, что у меня много дел, кроме того, чтобы иметь счастье видеть маму.

— А дом на кого я оставлю? На ту мокрицу, сестру твою? Девке замуж пора, а она всё никак справной хозяйкой не станет. Так что ты тут разбирайся, и дома ждём мы тебя. Решать потребно, яко жить будем без батюшки нашего, — сказала мама, но вопреки сказанному никуда не пошла.

А я же видел, что Никанор пришёл с какими-то новостями. Так что пришлось в каком-то смысле попрать нормы этикета, оставить родную женщину в моей комнате, а с Никанором пойти в соседнюю.

— С чем пришёл? — спросил я.

— Живой он пока. Можно говорить, — сообщил мне Никанор.

Конечно же, я понял, о ком идёт речь. Есть у меня один козырь — Иван Андреевич Хованский. Этот гордый человек слишком тяжко ранен, с проломленной грудью, с переломанной ногой. Однако, на удивление, уже второй день, а не помрёт. Даже, видимо, в сознание пришёл.

— Печать его при нём? — спросил я. Никанор кивнул. — Тогда запишите все его показания. Печать приложите к ним. И так, чтобы он и Софью Алексеевну оговаривал… В ином письме — патриарха… В ином письме…

Вот тут я задумался. Был у меня ещё один товарищ в кавычках, с которым так или иначе, но мне придётся разбираться. Поверят ли, коли сказать, что он также был замешан в бунте?

— И ещё в одном письме Хованский должен написать, что имел сговор с Афанасием Кирилловичем Нарышкиным. Что тот заплатил бунтовщикам, дабы остаться в живых, — давал я наставления Никанору.

— Что обещать ему?

— Что… А кто из его родичей в живых остался?

— Так сын его, Петр Иванович в Курске воеводой, — сказал Никанор.

Срочно нужно входить в курс дела, изучать всех бояр и воевод. Вот и не знал, что сын Хованского воеводой служит. И ведь по-любому его задвинут.

— Обещай, что я договорюсь, дабы сына его не трогали, — сказал я, подумал и добавил: — и что сыновья его у меня в пыточной. Будет говорить, пытать не стану.

— Лжу молвить? И слово свое порушишь? Не добре сие, — нравоучал Никанор.

Я промолчал. Слово свое держать важно, согласен. Но прошлая жизнь научила несколько обходить это правило. Порой для службы нужно соврать. Нельзя такой инструмент не использовать при достижении цели. Ну не будет же Хованский говорить, тем более то, что нужно мне, если только не получит мотивацию к этому.

Ещё вчера, когда мне сообщили, что среди многих раненых в Китай-городе нашли и Хованского… Я, на самом деле, не поверил своей удаче. Но тот же Никанор меня убеждал, что спору тут нет и это сам Андрей Иванович Хованский по прозвище Тараруй.

Казалось бы, нужно срочно его вести в Кремль, сажать в холодную, а после — до того обязательно подлечить, а там начинать пытать. Но я прекрасно осознавал, что мне будет крайне сложно сохранить Хованского как одного из главных источников информации о подготовке и проведении бунта.

Софье Алексеевне Хованский живым никак не нужен. То, что он может сказать под пытками и без оных, закапывает царевну и её приближённых буквально в землю. Не нужен он и патриарху. Уже понятно, что Иоаким, как минимум, знал о подготовке к бунту. Так что соучастник, получается.

И для меня живой Хованский, который сейчас находится под охраной и лечением в усадьбе Третьего стрелецкого приказа, настолько важен, что я готов идти и на обман. По крайней мере, если он и будет дальше жизнь, явлю его обществу. Но не раньше, чем пройдут опросы. А еще… Живым он мне никак не нужен. Вдруг еще и показания изменять станет. Так что яд…

Все сыновья Хованского, за исключением Петра Ивановича, который сейчас должен находиться в Курске, убиты. Его жена погибла. Но Ивану Андреевичу будем мы говорить, что сыновья живы, но взяты под стражу. А вот о том, что жену убили, придётся сказать.

Ложь всегда воспринимается правдой, когда в ней присутствует хоть что-то правдивое. Я почти уверен, что Хованский, чтобы обелить себя, будет петь песни соловьём. Пойдёт, так сказать, на сделку со следствием.

— Понял тебя, Никанор. Что с усадьбой нашего полка? — спросил я.

Дядька только покачал головой. Жаль, что восстановлению там ничего не подлежит. Мы, конечно, самое ценное и дорогое вывезли. Но, к примеру, сено и овёс для коней остались. Мука и зерно — частично тоже.

Так что пока Первый стрелецкий приказ будет располагаться в усадьбе Третьего стрелецкого приказа, почти вчистую разгромленного в ходе бунта.

Надеюсь, что недолго вообще быть Первому стрелецкому приказу существовать. Нет, он будет, если получится мои задумки реализовать. Но большинства стрельцов менять придется. Нужно создавать новые подразделения. Русская армия должна быть уже в ближайшее время сильной. Как там еще сложится Великая Турецкая война. В иной истории по краешку же прошли. В самый последний момент польский король Ян Сабеский спас Вену. Турки почти взяли ее.

— Подле матушки моей будь. Но смотри же, дай ей погоревать сколько-нито месяцев, а уже после… — я не договорил.

Ведь хотел всё напрямую и решительно сказать, а вот не получается. Всё-таки я — не такой уж и я. Немалые изменения произошли в моём сознании. И с этим нужно будет поработать и разобраться.

— Ты за то, Егор Иванович, не беспокойся! Как на духу скажу… — начал было решительно говорить Никанор, но всё равно сделал паузу. — Тут ты пойми. Всю жизнь я матушку твою любил. И друга своего, отца твоего, почитал за брата. И впредь так будет. Обиды ей не будет, поддержка рода вашего — то нынче головное для меня.

— Спаси Христос, Никанор. И чтобы все было по чести, как голова рода, я не супротив, кабы ты матушкой моей был. Но токмо опосля траура, — сказал я.

Вон оно что! Оказывается, тут есть какая-то личная трагедия. Всю жизнь он любил мать. Я слышал, что была семья у Никанора. Сгорели они в одном из многочисленных московских пожаров. Но женился он поздно. Что ж, для меня и то хорошо, если б дал бы Никанор моей матери отходить траур хотя бы полгода, да и сошлись бы.

Тем более, что дядька мой, как и немалое число стрельцов, не только службой живёт. Есть у Никанора лавка торговая. А ещё, если можно так выразиться, под ним ходит одна немаленькая строительная артель. Так что дядька — бизнесмен ещё тот! Может в некотором смысле усилить наш род.

— А нынче давай поговорим о службе, — сказал я, завершая такое вот краткое, неловкое сватовство.

Я поручал Никанору связаться с боярами, прежде всего — с Матвеевым и Ромодановским. Понимаю, что мне не по чину собирать Боярскую думу. Но коли меня уже назначили главным следователем, то нужно согласовать порядок следствия. Сделать это без опоры на бояр я не могу.

Никанору нужно было не говорить с боярами, которые вряд ли слушали его. А только лишь передать бумаги с описанием полномочий Следственной комиссии, ну и моими личными. Своего рода — это ультиматум, чтобы я был головою. Хотят подставлять меня — пусть подписывают. Но ничего необычного и сверхъестественного я не просил.

Вернувшись в свою комнату, я узрел картину, где моя матушка инструктировала Анну. Стояла та, словно прилежная ученица перед преподавательницей. Нахмурив брови, Анна внимала всем указаниям, которые давала моя матушка.

— Завсегда у Егора Ивановича повинно быть чистым исподнее… — менторским тоном вещала моя мама.

Я не стал встревать в разговор двух женщин о свежести моих трусов. Тут уж не поспоришь, что они должны быть чистыми. Поспорить можно было бы только в том, чтобы в иные моменты трусов вовсе не было.

Кстати, в определённом дискомфорте здешнему белью не откажешь. При первой же возможности закажу пошить с десяток семейных трусов. Ну, право слово, неудобно. А то даже в бою несколько мешало. То и дело вспоминал поговорку про танцора, которому что-то доставляет неудобство.

Через час, накормленный, одетый в чистое, с изрядной охапкой желтоватых плотных листов, я направился на разговор с боярами. Времени, чтобы прочитать мои требования, у бояр было предостаточно.

Встречали меня по-разному. Григорий Григорьевич Ромодановский почти что и не скрывал своей радости видеть меня в здравии, хотя о полном восстановлении здоровья ещё не приходилось говорить. Матвееву словно было и вовсе безразлично всё происходящее.

А мои глаза то и дело цеплялись за метавшего молнии из глаз в мою сторону Афанасия Кирилловича Нарышкина. Мне было уже понятно, что Артамон Сергеевич Матвеев хочет меня стравить с этим молодым, но рвущимся стать главой клана Нарышкиных человеком.

Удивительным образом, но тут у меня с боярином Матвеевым желания сходятся.

— Говори, коли пришел! — не вставая навстречу, первым подал голос Афанасий Кириллович. — Как же так выходит, что худородный серед нас сидит. Да мы еще, бояре московские, збираться по его воле повинны.

Это Нарышкин говорил, но то и дело его глаза косились на Матвеева. Что ж… Даже интересно. Явно Артамон Сергеевич подначивает этого хапугу. И все в пользу того, чтобы я схлестнулся с одним из Нарышкиных. Ну или тайно придумал, как того наказать. Почти что просчитал меня Матвеев. Небезосновательно считает, что я обиды прощать не стану.

Хочется… Очень хочется так наказать Афанасия Кирилловича, чтобы враз и до гробовой доски. До его, то есть, гробовины. И я бы это сделал. Причем и мысли были, как. Но нельзя.

Это ведь ловушка.

Что будет, если я убью Афанасия Кирилловича? Пусть бы и чужими руками, тайно, что и прикопаться будет сложно. Да все едино Матвеев поймет, кто это сделал. Тогда и шантажировать попробует. А еще этот боярин осознает, что я могу — и что мыслю нелинейно. А демонстрировать, что я не самый слабый игрок в этом змеином кубле, пока не стоит. Для врагов сюрпризом должно это оказаться.

— С позволения твоего, боярин Афанасий Кириллович, — сказал я с явным сарказмом, но поняли не все. — Первое, что мне потребно — это спрашивать с каждого. И с вас, бояре. Обвинения потребно составить. Сколь вас обидели, пограбили.

Уже не только Афанасий Кириллович решил возмутиться, но они были остановлены Матвеевым.

— Остыньте. А как жа следствие учинять, коли не спытывать у всех? — сказал он.

Я же, словно и не было ничего сказано, продолжил гнуть свою линию.

— Второе… мне нужна комиссия. Собрать треба людей, кои следить и за мной будут, помощниками и товарищами для меня станут. Вот мои предложения…

Я не хотел брать ответственность лишь только на себя. Понятно же, как Божий день, что меня подставляют и в этом. Ну что взять с полковника, ставшего таковым меньше недели назад? Если следствие пойдет по невыгодному для кого-то сценарию, можно осудить и меня самого. Обвинение в подкупе там, или во лжи, да хоть бы и в сатанизме, — это не представляется сложным. За мной же не стоит сильный клан.

Зато стрельцы стоят. Но это еще бабушка надвое сказала, насколько готовы служивые люди идти против власти, но за меня. Я и для большинства полковников кажусь выскочкой и самодуром. А зависть? Ведь наверняка и сотники, да и десятники судят да рядят — такой вот я, вознесся. И что главное, что не упал сразу после того, как бунт подавили.

Скажем так, люблю приятно удивляться, когда ошибаюсь.

— А что, сам не осилишь? Розума не хватит, али отваги? — спрашивал Матвеев.

— И того, и иного у меня вдосталь. Но как жа не уважить владыку? Али еще кого? И писари мне потребны. Оспросники кому писать. И кабы все было быстро, так спрашивать за день по десятку людей. То мне одному не под силу. И не на лето же растягивать следствие? — аргументированно объяснял я.

Даже был удивлен, что словно «комиссия» не вызвало отторжения и вопросов [латинское слово, пришло в Россию из Польши]. Кроме своих помощников, которых я могу привлекать, хоть и сотню, нужно было утвердить и постоянный состав. А предлагал я включить в следственную комиссию отца Иннокентия, полковника Никиту Даниловича Глебова, ну и… Пыжова. Да, именно его!

Последний член комиссии был, конечно, спорным. Однако я шел на это осознанно. Во-первых, Пыжов — человек явно Долгорукова. Во-вторых, Юрия Алексеевича оттерли от дел. Но он сидит среди бояр. Мне нужно было иметь еще один противовес Матвееву, хоть бы даже и того, кто в более близких отношениях с Нарышкиными. Уж больно много Артамон Матвеевич на себя берет.

Дошли до меня слухи, что Матвеев планирует подмять казначейство. И тут же приказ иностранных дел. Значит, я должен ему противодействовать в этом. Столько власти ему нельзя давать. Это же еще с тем, как он влияет на царицу Наталью Кирилловну.

Ну а Пыжова я всяко приструню. Если мне это удалось сделать, будучи десятником, то теперь и подавно. И пусть, с одной стороны, Пыжов мне чуть ли не враг, а значит, беспристрастный к моим решениям. Но с другой же стороны — он подпишет то, что я ему скажу.

— На том и моя воля! — сказал патриарх, бросив взгляд на меня.

Молодец! Словно бы поддержал меня. А ведь это легко делать, когда его интересы связаны с тем, чтобы влиять на следствие. Это я, на самом деле, услугу делаю патриарху. Большую услугу. И не важно, что при этом у меня свои интересы.

Удивительно быстро все организационные вопросы, связанные с созданием Следственной Комиссии, были согласованы. Все… Больше мне бояре не нужны. Мне бы с Петром Алексеевичем урок очередной провести.

— На том и решили! — сказал свое слово Долгоруков.

Было видно, что он немного, но все же воспрял духом. И хорошо.

Но какой же клубок змей! С ходу куча интриг и подстав. И большинство — против меня, как разменной монеты. Но нет… Если я и монета, то золотой рубль.

Через полчаса я был уже у государя.

— Наш новый урок, ваше величество. Сегодня мы с вами поговорим о колумбовом обмене, — начал говорить я.

— А что сие за зверь? — спросил государь.

— А это то, что может для державы вашей, ваше величество, великий прибыток иметь, да и с голодом бороться споро, — говорил я.

Петр Алексеевич с явным желанием пришел на урок. Никитка Зотов — снова с явным недоверием. Был в комнате еще один человек. Этот пришел с явной гордостью за то, что ходит рядом с государем. Гора возвышался над царем, как может возвышаться медведь над… Как-то неправильно сравнивать царя с зайцем. Но почему-то такие ассоциации были.

Нынче государь выразил свою волю: всегда и везде быть только с Горой. Нравилось ему быть под защитой исполина. И пусть, мне такое было вполне понятно. Может, Петр Алексеевич будет становится все более решительным, быстрее взрослея. Ну а у тех, с кем он разговаривает, решительности как раз и уменьшится. Присутствие Горы этому поспособствует.

Глава 20

Москва. Кремль.

18 мая 1682 года.

— Скажешь ли ты мне, Егор Иванович, отчего честь мне даровал в доследственной комиссии быть? — спрашивал человек, сидящий напротив.

Я не сразу ответил Потапке Пыжову. Воспитывал его, проверял на стрессоустойчивость. Ну или смотрел за тем, сколько можно на него давить, пока он не станет проявлять спесь и гонор.

И уже был доволен результатом. Я с ним эдак пренебрежительно, а с него — как с гуся вода. Или, как говорил когда-то мой дед из прошлой жизни: «Ссы в глаза — всё Божья роса!» Грубоват был мой дед, но что не скажет — не в глаз, так в бровь.

Вот такой пёс, как Пыжов, мне и нужен был. Возможно, я нашёл бы подобного человека и среди стрельцов. Однако стрельцы-стрельцами, а Потап — дворянин. И уж с теми, у кого нет соразмерной власти, этот человек ведёт себя высокомерно, словно бы тот боярин.

И тут ещё немаловажно у Пыжова есть богатая одежда, добрые сапоги, сабля, украшенная какими-то там камушками. Есть — да и носит он это всё отменно, с форсом, а это имеет значение. Так как в этом времени спрашивают, прежде всего, по одежде. И даже в Новодевичьем монастыре отвернулись бы и не стали говорить, например, с рядовым стрельцом.

Так что мне нужен Пыжов скорее, как собачка, что будет гавкать и которая станет определять статус моего человека. Например, если я пошлю допрашивать кого-нибудь Никанора. Ведь будут видеть, что щенки такого породистого кабыздоха стоит кучу денег. Значит и тот, кто держит на поводке песика право имеет.

— Вельми много работы у нас. Оттого не пытай меня более, с чего я сделал милость тебе такую. А службу служи свою на совесть, дабы не пожалел я о выборе своём, — сказал я.

— Что повелишь делать? — спросил Пыжов.

— Я скажу тебе позже. Али не я, то дядька Никанор, — сказал я.

Пыж скривился, конечно, но кивнул. Ну и ладно.

Местом расположения следственной комиссии был выбран Посольский терем. Это ещё одно здание в Кремле, неподалёку от царских палат. Нет, здесь не жил ни один иностранный посол. По крайней мере, долгосрочно.

Посольский терем — это место, где, если можно так выразиться, мурыжили иностранных послов. То есть, когда послов вызывали на встречу с русским государем, то оставляли здесь. И тут уже как государь решит. Можно было продержать посла в тереме всего-то несколько часов, выказывая тем самым величайшую честь. А можно было продержать здесь и неделю-другую. Уверен, что бывало и по месяцу, а потом и вовсе государь до встречи так и не снисходил.

И на моё удивление оказалось, что само здание и его планировка внутри очень хорошо подходили для всех нужд следственной комиссии. Была здесь и немалая столовая. А когда обед по расписанию, то можно увидеть всех и каждого в трапезной, что в некоторой степени дисциплинирует.

В тереме было и множество различных комнат. С богатым убранством, с зеркалами. Это должно было сильно отвлекать. И я очень надеялся, что отвлекаться будут как раз-таки те, кто обязан отвечать на вопросы, а не те, кто эти вопросы должен задавать.

Ну и пришлось освобождать нам Гостиный терем. Там сейчас проживали под условным домашним арестом Софья Алексеевна со товарищи. Белоснежка и семь гномов.

Я допил свой кофе, скривился. Никогда не предполагал, что кофе можно так испортить. Обязательно нужно выделить время и Аннушку научить нормально готовить кофе. А лучше — капучино, хотя это уже больше из разряда мечтаний. Или нет? Что там? Взбить молоко? И такой напиток в России, я в этом почти уверен, быстрее распространится.

Анна у меня что-то вроде секретарши. Правда, не ведёт никакое делопроизводство, но зато обслуживает. Ну и глаз радует своим присутствием. Порой как представлю, что она не в бесформенном сарафане, а в короткой юбке и в прозрачной блузке, так и слюна выделяется. Аннушка думает, что это я вновь поснедать решил. А я и ем, заедаю свои страсти.

Как-то очень быстро и даже опасно эта девушка стала усладой для моих глаз. Своего рода антидепрессантом: вот вижу её — и настроение даже улучшается.

— Зови отца Иннокентия, сотника Никанора, да и остальных! — повелел я Пыжову.

Потап тут же рванул с места, быстрым шагом направляясь за дверь. А как вальяжно ходил, когда по мою душу пришёл! И он ещё спрашивает, почему я его привлёк к следственной комиссии? Такого угодливого исполнителя ещё поискать нужно. Так стремится понравиться, что исполняет всё быстро и в срок.

Ему же хозяина менять нужно. Долгоруков, не проявивший себя серьезным образом во время бунта, ушел на второй план. Пыжову нужно нового хозяина искать.

Но сегодня все члены комиссии были в сборе с самого утра. Три дня понадобилось для внушений, строгих разговоров, чтобы, наконец, завелась хоть какая-то трудовая дисциплина.

Когда же первый раз я собирал членов комиссии, то пришлось потратить только на это три часа. Не на само собрание, а на то, чтоб всех отыскать и обязать прибыть. Стрельцов отправлял по местам жительства, чтобы кого приглашали, а с кого и требовали прибыть в Посольский терем.

А теперь, гляди-ка, ещё отремонтированные часы на Спасской башне и девяти утра не отбили, а мы уже в сборе и готовы работать.

За часы спасибо Петру Алексеевичу. Внушил я царю, что без времени Москва жить не может. Был у нас урок с ним по поводу того, как должна быть организована государственная служба. А как её организовывать, если люди элементарно не знают времени?

Будет такая возможность — выпишу хоть за какие дикие деньги из Европы часовщиков. Отсутствие часов перед глазами, то бишь на руках или в кармане — это большая проблема. Без телефона обойтись могу, но не без часов. Ну как же планировать свой день?

Отсюда и бестолковщина на государевой службы. Еще не успел начать работать, как обед и обязательный послеобеденный сон. Поспал, поработал сколько-то, да и темно уже, пора домой. А когда день длиннее, так и не досуг службу служить, посевная же или уборочная!

Если наладить службу, систематизировать делопроизводство — я в этом убежден — уже будет всем реформам реформа.

— Все ли поздорову? — спросил я у одиннадцати человек Следственной комиссии.

Не стройно, но ответил каждый. Присутствующие вели себя жеманно, косились друг на друга. Ну, дак и публика пёстрая собралась.

Получив почти полный карт-бланш на создание Следственной комиссии, я гораздо в меньшей степени смотрел за тем, чтобы были соблюдены все правила и условности сословного общества, чем кто-либо иной. Если мне, например, нужен был Игнат, тот самый шут, которому явно сам бог велел стать дознавателем, то я Игната привлёк.

Пригласил я и одного кремлёвского дьяка, Сергея Ивановича Стрельчинова. Да, сперва он привлёк меня своей фамилией. Подумал, конечно, уж не родственник ли нам, Стрельчиным? Ну, а потом увидел в молодом дьяке незаурядные способности к делопроизводству.

И теперь Сергей Иванович во многом и ведёт, и систематизирует, и хранит множество документов, связанных с расследованием. Множество, но далеко не все. Главные документы, как и допросные листы будут у меня на руках. Там политики столько, что иной и захлебнется. А мне деваться некуда, нужно лавировать и плыть дальше, обходя рифы, скалы, мели, даже минные заграждения.

Тут же и два человека от патриарха. Отец Иннокентий — условно говоря, мой заместитель. А вот Архип, тот самый боевой монах, здесь сегодня в первый день. Иннокентий за него просил. Ну что ж, для дела обиды можно и забыть. Да и отцу Иннокентию нужно было сопровождение и помощник, так как отсиживаться человеку от патриарха я не давал.

— Что у нас есть? Отец Иннокентий, листы дознания из Новодевичьего монастыря готовы? — спросил я.

— Ну откуда же так быстро? — спросил Иннокентий.

Я посерьёзнел, свёл брови. Вот с этим тоже приходится бороться. Если даже работа уже и сделана, то её результат откладывают в долгий ящик. Вчера закончилось дознание в Новодевичьем монастыре, а протоколов, листов дознания у меня на столе нет. Знаю, что они писались, сразу четыре дьяка привлекли, в том числе и монастырских. И нет допросных листов. Почему?

Нет, не из-за того, что там нарыли что-то эдакое. Да, была Софья, да — к ней приезжали. А вот иное… Иное есть у меня. Поддельное, с указаниями, о чем говорили у царевны и что делали. Я был уверен, что монахини, если что и было, то не сдадут свою благодетельницу.

Заканчивать надо с этим безобразием.

— Коли через три часа у меня не будет листов дознания из Новодевичьего монастыря, то не обессудь, отец Иннокентий, но более ты состоять в комиссии не будешь, — жёстко сказал я.

Дверь в мой кабинет распахнулась, на пороге показался Григорий Григорьевич Ромодановский. Он с удивлением осмотрел наше почтенное собрание. Наверное, рассчитывал или даже надеялся увидеть здесь одного только меня. А тут уже работа кипит, планёрка.

Я знаю, что все в шоке от того, как рьяно я принялся работать. Причем уверен, что за три дня сделано столько, как при иных обстоятельствах и без меня, было невозможным. Да месяц бы утверждали комиссию.

— Заждались, боярин, — поприветствовал я князя.

Да, прозвучало хоть и дружелюбным тоном, но с упрёком Григорию Григорьевичу. Если навести порядок среди своих подчинённых я ещё в каких-то силах, то вот повлиять на бояр, которых мне присылают, чтобы те следили за ходом следствия, я не могу.

Ну, а что касается некоторых других бояр, которые должны будут сменить Григория Григорьевича Ромодановского через неделю, так влиять на них я и вовсе не хочу. Пускай они приходят, когда соизволят. Главное уже будет сделано.

И не верю я, что будь какой боярин станет работать в таком режиме, как я того требую со своих подчиненных. А подстраиваться под сон и время принятия пищи любого боярина, я не стану.

Да, меня не оставили без надзора. И даже кажется, что не столько бояре хотят смотреть за ходом следствия (хотя его результаты обязательно заинтересуют всех и каждого), сколько будто бы недавно назначенная государем Боярская Дума контролирует, как расходуются те деньги, что выделены на следственную комиссию.

Кстати, и ведь это очень существенные деньги. Я был здорово удивлён, когда исполняющий обязанности государственного казначея Артамон Сергеевич Матвеев положил на следствие пять тысяч рублей на год.

Понятно, что предполагалось куда большее количество человек в этой самой комиссии. Как это и принято здесь, я мог привлекать и брата и свата, которые и не обязательно появлялись бы. Так делают все. Это же и поднятие статуса.

И, к тому же, никто не рассчитывал, что Следственная комиссия закончит свою работу раньше года. Но, тем не менее, деньги положены.

И нет, прикарманить себе… скажем так, неофициально… средства я не собираюсь. Но оклад положил себе серьёзный, по делам своим — пятьсот рублей в год. За время бунта я, конечно, заработал примерно втрое больше. Однако пятьсот рублей — это очень большие деньги.

И несмотря на то, что немалую часть полученных средств я собираюсь вложить в производство, по сути, передать деньги своему брату-оружейнику, но и усадьбу я уже присмотрел себе. И немалую.

Буду выкупать из казны усадьбу Хованского. Благо, что её вряд ли теперь продадут дороже семисот ефимок. Уж больно много там крови было много пролито, да и боярский дом почти что полностью выгорел. Правда, другие здания и сооружения богатой усадьбы, можно сказать, уцелели, хотя и пострадали.

Меня же привлекало место. Эта усадьба располагалась почти что у самой южной стены Китай-Города. Центр Москвы, чуть ли не Патриаршие из будущего.

— Отец Иннокентий, так что ж, когда будут у меня допросные листы? — когда Ромодановский занял своё место за большим столом, продолжил я.

Было видно, что Иннокентий жмётся. Его прямо-таки ломает, ведь нужно мало того что подчиниться мне, так и ещё в срочном порядке провести работу. Догадывался я, что ещё и другое его гложет.

Я уже прекрасно знал, что самые важные встречи заговорщиков перед началом бунта проходили именно в Новодевичьем монастыре. И эту информацию мне предоставили дядька Никанор и Игнат. Что и как происходило, кто приезжал к Софье Алексеевне — они не знали. Но сам факт…

И посылал я отца Иннокентия в Новодевичий монастырь с той целью, чтобы он, как наиболее лояльный к Софье Алексеевне и её окружению человек, не наломал дров. Не собираюсь я обелять и выгораживать царевну — но ко всему нужно подходить с умом и с пониманием важности для государства.

Совещание продолжилось. Я нарезал задач тому дьяку, что занимался опросом выживших стрелецких сотников. Потом мне предоставили допросные листы служащих розыскного приказа. Казалось, что именно они должны были заниматься следствием, но те поголовно были людьми Хованского. Так что опрашивать пришлось нам, а не им.

— Все ли поняли, что нужно за сегодня сделать? — спросил я, строго водя глазами по присутствующим.

Пыжов, Никанор и ряд других, меньше половины из присутствующих, лихо отрапортовали, что готовы к труду и обороне. А вот остальные шестеро уж очень тяжко вздохнули, но хоть не роптали — пошли исполнять свои обязанности.

Это как же так, каждый день ставятся задачи! Немыслимо!

— Пополудни всех желаю видеть в трапезной. А кроме — только тех, кому потребно на выезд, — сказал я, распуская совещание. — И да, не забывайте в книге написать, куда вы отправились.

— Кхе! Кхе! — закашлялся Григорий Григорьевич Ромодановский, когда закрылась дверь и мы остались вдвоём.

— Захворал ли, боярин? — спросил я.

— Да всё слава Богу, молюсь Господу и хворей не ведаю, — отвечал мне Ромодановский.

— Не желаешь ли пива? — спросил я.

— Пива? — удивился Григорий Григорьевич. — А я мыслил так, что бражничать ты не горазд.

— Так ведь всё дело в умеренности. Вона какая жара нынче! До вечера пиво скиснет, — сказал я, наливая из кувшина великолепный напиток.

С рассветом доставили это пиво из Кукуйской слободы. Мол, немцы знают и ведают, кто именно бунт подавил. Хотя я думаю, что в слободе живёт кто-то, кто решил, что моя звезда высоко взлетела — и можно было бы навести со мной контакт, пусть даже и через бочонок пива.

Да я не против с кем-либо контактировать, тем более, что пиво действительно мне очень понравилось. Пусть оно оказалось слегка тяжеловатым, даже грубым, по сравнению с тем, что приходилось мне пить в прошлой жизни. Но отчего-то очень даже хорошо тонизировало. Я позволил себе одну кружечку. Лишь одну…

Это, конечно, не лекарство, но голова до сих пор слегка шумела, а разлеживаться было некогда. И вот когда я эту кружечку пива выпил, так и шумы прошли, и какая-то ясность появилась. Тут главное — не пристраститься.

— Доброе пиво для тебя сварили, — поднимая немалую глиняную чашу напитка, сказал Ромодановский. — И кукуевские уже тебя обступают. Задабривают пивом. Гляди, они плуты еще те.

Я улыбнулся, показывая, что понял, о чём только что сказал Григорий Григорьевич.

— Я для чего-то нужен тебе? — вполне участливо спросил Ромодановский.

— Спаси Христос, Григорий Григорьевич. Должник я твой, — сказал я, явно удивляя своим откровением Ромодановского. — Не думаешь же ты, боярин, что не вижу, яко ты опекаешь меня?

— А знаешь, полковник, что о тебе говаривают? — спросил Ромодановский, ухмыляясь.

Я знал о слухах, что бродят вокруг моей личности. Но решил не разочаровывать боярина, а дать ему возможность поделиться.

— Что ты есть суть сын Алексея Михайловича, — усмехнулся боярин.

— Брешут, — усмехнулся я, но так, что можно было бы в этой гримасе рассмотреть что угодно.

Хоть не я такое сочинил, но мне были выгодны подобные слухи. А они распространялись всё более интенсивно. Наверное, людям нужно было как-то себе объяснить тот быстрый взлёт наверх, что у меня случился. И уж если у меня есть хоть какая-то толика царских кровей, то я, значит, должен быть каким-то особенным человеком, который с лёгкостью даже из грязи прорывается в князи.

— Видел я, когда к тебе шёл, что Софью Алексеевну привели? — уже, вроде бы, собираясь уходить, спросил Ромодановский.

— А ещё и Василия Васильевича Голицына. Сам дознания буду им учинять, — отвечал я.

— Остерегайся её! Лиса она, а не баба! — сказал Ромодановский, потом усмехнулся. — Но знай, я сего тебе не говорил.

Да, сегодня мне предстоит тяжёлый разговор. Причём даже Ромодановский не предполагает, насколько он будет тяжёлым и куда именно я хотел бы этот разговор завернуть.

И перво-наперво мне, конечно же, надо будет поговорить с Софьей Алексеевной. Ведь она всё ещё лидер. А вот договориться с Голицыным у меня не получится, если не будет хоть какого-то взаимопонимания с царевной.

И понимал я, что нужно набраться терпения и даже пропустить мимо ушей оскорбления, которые неизменно последуют, чтобы вывести меня из равновесия. Так что, может, ещё одну кружечку пива?

Ромодановский ушёл. А у меня по плану было ещё час поработать с допросными листами. А это не такая уж и лёгкая задача, учитывая то, как приучены писать некоторые члены комиссии или их писари. К каждому, даже к Никанору и Игнату, были приставлены писарчуки.

Я мог бы и не работать сейчас с бумагами, сразу принять Софью. Но я ее мурыжил. А еще важно, чтобы царевна ничего не поела. У меня для нее сюрпризы будут. Я же готовился к сложнейшему разговору. Может быть, к самому сложному из тех бесед, что у меня случились во второй жизни.

— Аннушка! — выкрикнул я.

Тут же, будто бы стояла прямо за дверью (может, так оно и было), Анна вошла в кабинет. Можно придумать какое иное одеяние, а не бесформенное? Сегодня Анна заплела такую косу, что я даже подумал, что ею можно рыбу глушить. Мощная коса.

— А принеси-ка, красавица ты моя, какаву и кренделей сахарных, испечь которые я просил тебя, — распорядился я.

Она уже развернулась, чтобы уходить. Толстая черная коса взметнулась, словно поспешая догнать хозяйку, чуть отстранился, дабы не получить удар в голову. А после резко подхватился, взял Анну за руку. Подтянул к себе и жарко впился в её губы. Ну что поделать, если от её присутствия дурею?

Девушка страстно отвечала на мой поцелуй. Мои руки было уже спустились чуть ниже талии. И даже немного закружилась голова, но не факт, что от недомогания. Резко я себя одёрнул.

Посмотрел в глубокие карие глаза и отвернулся. Тяжело мне становится быть рядом с Анной. Словно как лекарство, которое нужно неизменно принимать, чтобы оставаться здоровым. Или такое лекарство чаще путают с наркотиком? Пока даже не представляю, как я могу её отдать замуж за кого-то.

— Поди, а то до греха недалеко, — мягко сказал я.

Нехотя девушка развернулась и пошла на выход.

— А, может, я с тобой желаю всем сердцем, — тихо пробурчала Анна.

Но я-то слышал…

О том, что есть уже на Руси какой-то напиток, который когда-то привезли англичане, и который сильно нравится Наталье Кирилловне, мне сообщила Анна. После некоторых расспросов я понял, что имеется в виду какао.

Пока что это редкость даже в колониальных странах, не говоря уже о России. Но, как это часто бывало, большие деньги и положение решают любые вопросы доставки.

Через час, когда на столе стояло какао в такой посуде, что хотелось наречь её супницей, да ещё исходил дымок от свежих кренделей, посыпанных тростниковым сахаром.

И через еще две минуты ко мне привели её… Ту, кто волею моей, пусть и не знает того, не стала царицей. Я меняю историю и стоящая напротив меня женщина — тому доказательство. И я уже шагаю и топчу своих бабочек. Что ж… Путь далек, а бабочек еще много.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: https://author.today/work/490129

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Слуга Государев 2. Наставник

Content

Слуга Государев 2. Наставник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Nota bene