Дино Буццати

Барнабо с Гор

Dino Buzzati

Bàrnabo delle montagne

© Dino Buzzati Estate, 1933

© Перевод. О. Поляк, 2025

© Издание на русском языке AST Publishers, 2025

* * *

1

Никто уже не помнит, когда был построен дом лесничих возле Сан-Никола в долине Делле Граве, прозванный Домом Марденов. Отсюда расходились пять троп, и каждая из них вела в глубь леса. Первая тропа спускалась через долину в сторону Сан-Никола и, приближаясь к поселку, превращалась в настоящую дорогу. Остальные четыре шли вверх, петляя среди деревьев и становясь все тоньше и неприметнее, пока в конце концов не оставался один только лес – с иссохшим сухостоем и всем тем, что старше самой старины. Еще выше, к северу, белели ярусы ледников.

Солнце восходит над горными вершинами, прокатывается над Домом Марденов и садится за Зеленый хребет. Дует вечерний ветер, смахивая с земли еще один день. Дель Колле, главный лесничий, сегодня в славном расположении духа и охотно рассказывает длинные истории, какие помнит лишь он один. Но понадобится целая ночь, чтобы поведать их все, а потом еще утро, и все равно сказаниям не будет конца.

Вот рассказ об Эрмеде, богаче из Сан-Никола: «Шел он как-то раз из Валлонги вместе с тремя спутниками. И возле Голой вершины их накрыл туман. Эрмеда заплутал, подался вверх через расщелину и оказался у большой скалы чуть пониже Пагоссы. Сейчас, ночью, ту скалу не разглядеть, но я покажу вам ее завтра при свете дня. Как раз там Эрмеда и пропал, и никто уже не обнаружил его, хотя искали под скалами не один месяц. Давно это было».

Потом Дель Колле рассказывал о пороховом складе: однажды замыслили проложить дорогу, которая соединила бы Сан-Никола с Валлонгой. Власти возражать не стали. Руководить делом взялся старый Беттони. Дорога должна была подниматься через долину Делле Граве, затем сворачивать влево и идти вдоль скал Палаццо до горной цепи Пагоссы, а оттуда – прямиком до Голой вершины. Прокладывать путь начали из Сан-Никола. Делали все с размахом. Из Бассы приехали рабочие. Им предстояло взорвать часть горного массива. Они закупили вдоволь пороха и устроили склад под одной из скал Палаццо.

Но, когда они преодолели первое ущелье и собрались было взрывать породу, работа сорвалась. Ночью кто-то украл взрывное устройство. Внизу, в долине, поговаривали, что строительство дороги – затея безумная, лишь деньги на ветер. Нельзя нарушать покой гор. В Сан-Никола стали бить в колокола, чтобы прогнать злых духов.

Как-то ночью один из приезжих рабочих обворовал дом. Местные сложили вину на Беттони: он не следит за вверенными ему строителями. А между тем его соперник, который хотел возглавлять дорожные работы, но не получил этого назначения, решил подлить масла в огонь и пустил слух, что пороховой склад сговорились взорвать.

И вот тогда возле хребта, чуть ниже намеченной траектории дороги, местные находят грот и переносят туда запасы пороха, заваливают вход камнями и поручают лесничим охранять этот новый склад. Строительство дороги на зиму прекращается, ну а потом, когда решают возобновить работы, выясняется, что недостает денег. Успели проложить лишь небольшую часть дороги – она сохранилась по сей день и доходит до Палаццо, а дальше вьется тропинка, которая ведет к пороховому складу.

Позже в эти края явились чиновники с ревизией и увидели склад: надежное место, скрытое от посторонних глаз, и вдобавок неподалеку от границы. И смекнули, что нужно бы использовать его по назначению. Итак, они прячут в гроте еще взрывчатку и оружие. Лесничим по-прежнему велено охранять все это. Вот уже много лет они несут стражу. И сегодня тоже можно увидеть караульного с ружьем, который следит за входом в каменный грот. Каждый вечер дежурный отряд идет из Дома Марденов через лес – а это два часа пути, – и поднимается к гроту, рядом с которым ютится маленькая хижина. Пороховой склад лесничие охраняют по трое.

Дель Колле также рассказывал историю про Даррио, лесничего. «Где-то в горах скрываются воры, – все твердил Даррио. – Эти негодяи сбегают из тюрем и находят убежище среди скал. А потом настает день, и они спускаются в долину на промысел. Нужно бы разведать, где они рыщут». Утром Даррио отправлялся через лес к могучим ледникам, и одному только Богу известно, как он умудрялся карабкаться по отвесным ледяным склонам. «Там воры», – говорил он, но, может статься, сам не верил в свои слова. Он пропадал на целый день, все бродил над обрывами. И однажды этот отчаянный смельчак не вернулся. Его ждали, прочесывали лес, искали возле скал, трубили в рог, всполошив горы. Кажется, это Бертон, спускаясь от порохового склада уже через неделю, заметил дюжину воронов, которые кружили над высоким пиком? Как раз под Королевским Посохом. Кости Даррио и сейчас еще там, под узким выступом. Но ведь он сам шел навстречу смерти.

Двенадцать лесничих в зеленых шляпах, в которые кто-то воткнул по тонкому белому перу. На куртках вышит местный герб. Отрядом командует седоусый Антонио Дель Колле, преклонных лет, но по-прежнему ловко взбирающийся в гору, носит на спине тяжелый рюкзак, и никто вовек не видел, чтобы он промахнулся из ружья. Свое английское охотничье ружье Дель Колле хранит в кожаном футляре. На рукояти вырезана змея, свернувшаяся кольцами. Впрочем, он чаще носит с собой другое ружье, попроще и не такое увесистое, которое когда-то взял из родного дома. Ростом Дель Колле невысок; еще издалека его можно узнать по походке вразвалку; он то и дело останавливается, чтобы осмотреться вокруг. В горах он старожил. Умеет распознавать больные ели, знает голоса всех птиц, помнит все тропы, даже самые неприметные, как ниточки. Чует заранее, когда надвигается непогода. И видит насквозь своих товарищей: Джованни Мардена – верного помощника, а также его брата Паоло, и Джованни Бертона, и Пьетро Моло, и Франческо Франце, а еще Берто Дуранте, Анджело Монтани, Примо и Баттисту Форниои, Джузеппе Коллинета, Энрико Пьери и Барнабо, которого все зовут только по имени, однако потом он станет Барнабо с Гор.

Трудно сказать наверняка, откуда пришли все эти люди. Некоторые из них были сыновьями лесничих. Другие родились среди горцев, в патриархальных семьях. А иных принесло сюда издалека, из долины. Правда, потом они позабыли ее пыльные, бесконечные дороги, выбеленные солнцем. Там, внизу, не укрыться в тени, не почувствовать ветра, да и родников совсем мало. Все время бредешь вперед по прямой, и где-то далеко – тенистая крона дерева, сделай-ка еще последний рывок. Ноги налились свинцом, соберись с силами, ведь мы уже почти на месте.

2

Раньше этот дом принадлежал семье Марден, а потом в нем стали жить лесничие. Теперь он обветшал. Балки прогнили, ставни толком не закрываются. Как-то ночью Дуранте проснулся от холода. Встал и зажег свечу. Часть крыши сдуло ветром – вот так, беззвучно.

А в прежние времена этот дом был опрятным и ладным, под стать покоям новобрачных: на подоконниках горшки с цветами, все выкрашено яркими, сочными красками.

Беленые стены первого этажа облупились, почернели доски, которыми обит второй этаж. Год за годом крыша вела счет дождям, пререкалась с ветром и в конце концов устала, износилась, покрылась заусенцами, тес поредел, но никто не придавал этому значения. Со дня на день крыша могла обвалиться – достаточно было пустяка.

– Форниои, ты ведь плотник, взял бы да укрепил потолочную балку, – говорил Дель Колле. – Она скрипит по ночам, и не ровен час переломится.

«Начнем латать дыры завтра. Солнце засветит ярко, и работа будет спориться. А между тем время шагает своей поступью сегодня, – думал Дель Колле. – Завтрашний день еще не настал».

Дом Марденов старел, разваливался прямо на глазах, притом почти незаметно. А когда Дуранте обнаружил, что ветер снес кусок крыши, лесничие устроили совет.

– Пора перебираться в другое место, – говорил кто-то из них, – слишком далеко от порохового склада мы живем. Вдобавок тут, посреди леса, чересчур влажно. Все в доме отсырело, доски сгнили, нужно строить крепкий дом из свежих.

Эти толки были не по душе Дель Колле. Однако кухня вся почернела от дыма и копоти, и столько странных испарений пропитало стены.

«Вот незадача, – думал он. – Я живу тут двадцать с лишним лет. До сих пор помню день, когда я пришел сюда. Это было летом, шел дождь. Сказать, что вся моя жизнь протекла здесь, – все равно что ничего не сказать. Сейчас я по-прежнему тут, ружье висит на стене над кроватью, а меня совсем не тянет наживать богатство и селиться среди людей в долине. Их жизнь – пустышка. Правда, когда-то давно бывало, что в этом доме я сходил с ума и мне невыносимо хотелось спуститься с гор. Находились и те, кто в самом деле сбегал отсюда. Но осенью, когда Эрмеда открывал сезон охоты, здесь было раздолье. Жили припеваючи: сытные, изобильные ужины, старик Да Рин наяривал на скрипке. Потом приходили зимы, их сменяло лето, а затем снова все заносило снегом, и вот я уже старик, и настало время перебираться под другой кров».

Он вспомнил еще кое-что.

Спустя несколько месяцев после смерти Даррио Дель Колле срочно вызвали в Сан-Никола. Он спустился в долину к вечеру; небо заволокли тучи. В кабинете инспектора, которому подчинялись все окрестные лесничие, сидела худая женщина с четками в руках, она плакала, а рядом был совсем поникший, крошечный мужчина. Родители Даррио. Они хотели любой ценой отнять у гор тело сына. Втолковывать им, что это задача невыполнимая, было бесполезно. Отец хотел собственными глазами увидеть тело Даррио и то место, где он погиб.

Мать осталась в Сан-Никола. А крошечный господин с Дель Колле отправились на рассвете в путь, шли молча. У отца Даррио не было подходящей для гор обуви, и все же он упрямо и решительно карабкался вверх, стараясь не оступиться. Всю ночь шел дождь, трава была мокрой. Черные силуэты гор утыкались в завесу облаков. Спутники миновали ущелье, прошли сквозь лес, ни разу не остановившись передохнуть.

– Поднимемся так высоко, как только сможем, – настаивал старый отец Даррио, и Дель Колле повел его через ледники – туда, где вырастали отвесные скалы. Наверху, под узким выступом, который обрывался в пустоту на четыре сотни метров, были кости Даррио, переломанные и разметавшиеся по камням.

Спутники стали взбираться еще выше, цепляясь за выступы на стенах невероятно узкого прохода, который прошил скалы возле могучей вершины. И там, где ложбина сужалась, переходя в отвесную вертикаль, а со всех сторон высились неприступные скалы, они наконец остановились. Сверху, изнутри черного утеса, бил хрустальный ключ; рядом темнела влажная пещера, стиснутая мощными плитами. Останки Даррио виднелись где-то еще выше; их омыло дождем, и они медленно испаряли влагу обратно в воздух. Отец застыл в оцепенении, словно заколдованный, и все смотрел на скалы. А вода продолжала бить из расщелины и реветь, мягко плыли облака.

– Не вернуться ли нам, синьор? Сами же видите, добраться туда никак нельзя.

Старик не отвечал, а лишь смотрел не отрываясь на громады хребтов, набегавших друг на друга в небе. Дель Колле взглянул на часы: пора спускаться, до долины еще час, полтора, два часа пути, и опять начинается дождь. Уже поползли вечерние тени, а отец Даррио двинулся в обратный путь, только когда пришли лесничие и, взяв его под руку, втолковали, что уже смеркается. Он еще раз посмотрел на вершину. И стал спускаться без единого слова.

3

Новый дом для лесничих построили на склоне, сбегавшем в долину, с другой ее стороны, противоположной Дому Марденов. Эта постройка в общем и целом походила на старую. Зато все доски – свежие, а крыша обита цинковым листом. Как нельзя кстати было то, что новый дом стоял гораздо выше прежнего и ближе к пороховому складу, красуясь на просторном лугу, окаймленном лесом. Настал день новоселья.

По тропе, проложенной как раз для этого случая и проходимой даже для мулов, тянется вереница гостей. Воскресный июльский день, до краев полный солнца. На мужчинах праздничная одежда, женщины в ярких платьях. Лесничие с аккуратно подстриженными бородами щеголяют в новых форменных куртках. Дель Колле сидит на широкой скамье перед домом и рассказывает о тех временах, когда Эрмеда был еще жив и собирал по праздникам музыкантов.

– А потом его не стало – погиб в горах, вот музыканты и разбрелись кто куда. Нынче никто и не знает толк в музыке. Старый барабан канул в реку; его утопили возле рыночной площади; теперь у берега ржавеет лишь обод от него.

На лугу расстелился полдень, вокруг покой; лес что-то бормочет, четко просматриваются все основные хребты. Сегодня они белы, и легкие облака касаются их тенями: вот три вершины Сан-Никола, хребет Марденов, Королевский Посох, а правее, все в том же массиве, с запада на восток тянется Палаццо, рядом высится Пороховой пик, дальше – силуэт Пагоссы. Над всеми этими громадами царят Высокая гора и Срединный хребет с вершинами, похожими на четыре стройные колокольни.

Тем временем начинается праздник. Двое местных – из тех, которые прокладывали тропу к дому лесничих, – уже раздувают мехи аккордеонов, пусть гости пляшут. Все в сборе; пришли и мэр, и инспектор; звенит веселый смех. Переезд в новый дом – все равно что начало новой жизни.

До чего же лихо отплясывает Моло, кружа в танце дочь мэра. Выступает вперед и Бертон, раз-два-три, раз-два-три – смотрите-ка, он тоже умеет вальсировать: пожалуй, даже лучше остальных. Но почему Барнабо, такой молодой, стоит в стороне? Но вот и он подает руку девушке, и пара разделяет общее веселье. Внезапно аккордеоны смолкают.

Дель Колле сейчас сыграет что-то старинное, песню минувших лет, которых ему не забыть. Он взял аккордеон. Полуденный покой, в лучах солнца пестреют праздничные гирлянды; торжество только началось, впереди еще целый вечер.

Дель Колле начинает играть, все притихли и чутко слушают. Джованни Марден стоит рядом с Дель Колле, он улыбается и смотрит на пальцы своего капитана, которые встречаются с клавишами и движутся медленно, совсем медленно, но до чего прекрасную музыку пробуждают! Флажки на гирляндах перестали трепетать от ветра – он стих, потому что все молчат, когда льются старинные мелодии.

Браво, Дель Колле! Сколько у него пыла и задора. Ему пятьдесят шесть, это верно, но вы только послушайте, как он играет; и никогда не промахнется, стреляя со ста метров в бутылку. Аккордеон смолк, аплодисменты, восторженные возгласы. Солнце тем временем слегка склонилось к западу, но никто не заметил этого. Давайте спустимся в долину? Мэр и инспектор обещают угостить вином. Кто-то уже весело шагает вниз по дороге. И вот двинулись все. Погодите, а почему Дель Колле не пошел?

– Ступайте, ступайте, – отвечает он, – я догоню вас, только схожу в Дом Марденов за картами. Встретимся в Сан-Никола.

– Карты можно забрать и завтра. Давай с нами!

– Неужто вы и часу не можете подождать? Я ведь все равно приду. Это всем праздникам праздник.

Гости и лесничие ушли. Осталась лишь тишина, обнявшая все вокруг. Возвратился ветер и снова наполнил лес шорохами. «Чу… чу… чу…» – слышится вдалеке. Сейчас Дель Колле отправится в Дом Марденов. Дорога идет вниз, и это примерно час пути. Он запер новую дверь, выкрашенную зеленой краской. Осмотрелся вокруг, не спеша зашагал через луг. И у кромки леса постепенно растворился среди деревьев. Теперь в новом доме никого.

В глубине леса, где хозяева – ели и лиственницы, солнце робеет; еще немного, и оно закатится за Зеленую гору. С течением лет горы стали другими. В прежние времена в лесах жили крошечные существа вроде духов. Дель Колле видел их собственными глазами. Тонкие, невесомые, изумрудно-зеленые, точно луговые травы, – может быть, это они помешали строительству дороги? Ясно одно: ружейные выстрелы – сегодня один да завтра еще один, – суета рабочих, грохот орудий потревожили лесных духов, и те попрятались непонятно куда.

Дель Колле между тем пришел в старый дом; лес уже пропитался сумраком, густо-черным в переплетении ветвей. Дель Колле достает из кармана губную гармошку. Когда-то она славно делала свою работу. Духам нравились старинные мелодии, и когда опускался вечер, стоило только немного поиграть, как они показывались среди деревьев.

Дель Колле все играет, играет; село солнце. Слышится хруст – обломилась и упала ветка, коснувшись сухих, совсем истончившихся листьев, которые ковром устилают землю. Шорох. Неужто вернулись духи – те самые, невесомые, точно воздух, зеленолицые, не способные обидеть ни одно существо? Дель Колле чувствует, что в эти мгновения все совсем как во времена его юности. Дом Марденов в темноте кажется крепким и ладным, лес спокоен, раскрываются вечерние ароматы. Правда, тогда у Дель Колле не было ни бороды, ни вздувшихся вен, ни такого тяжелого дыхания. Он носил вышитую куртку, и у него, как у остальных, была любимая девушка – там, внизу, в Сан-Никола. На деревенских праздниках они пели вместе и, счастливые, ночь напролет бродили по долине.

Ветер качнул макушки елей, над поляной пронеслось едва уловимое бормотание. Что, если духи и правда испугались и покинули эти края? Навалилась тяжелая, грузная тишина, какую Дель Колле никогда еще не слышал в лесу. Насторожившись, он чует вдалеке шаги, вместе с которыми доносятся людские голоса. Лучше, пожалуй, спрятаться за деревом и затаиться. Сквозь плотный мрак старый лесничий видит, как из ельника появляются двое, у них ружья. Между ними какой-то разговор, но слов не различить. Один из незнакомцев подходит к дому и пробует открыть дверь. Значит, вот они, проклятые.

Дверь заперта, и он пытается выбить ее ногой. «Сейчас ты у меня попляшешь», – думает про себя Дель Колле, сердце у него гулко стучит. Он выходит из-за дерева и бесшумно крадется по траве. Один из проходимцев замечает его и, метнувшись в сторону чащи, кричит своему сообщнику:

– Берегись, нас накрыли!

Но Дель Колле уже схватил того за плечи, повалил на землю и придавил шею.

– Попался, жалкий вор! – произносит он, тяжело дыша, однако держит неприятеля по-прежнему крепко.

Ружейный выстрел. Между деревьями вспыхнула и погасла искра; эхо летит далеко, пахнет порохом. Дель Колле ранен в плечо; он падает. В горле клокочет кровь. Грабитель, чувствуя, что хватка лесничего ослабла, вскакивает, бежит прочь и исчезает в чаще. Дель Колле понимает, что кричать бесполезно: никто не услышит. Плечо горит от боли; лежа с открытыми глазами на сырой траве, он сознает, что в горле кипит кровь.

Убийцы скрылись. Дель Колле слышит, как лес снова забормотал и ветер – спокойный, мерный – наполнил собой пространство тишины. Где-то далеко внизу, в долине, его товарищи танцуют в широких конусах фонарного света; они танцуют, позабыв о Дель Колле. Впрочем, он уже стар, и его место среди стариков – лиственниц и гор. Он ранен подло, бесчестно, и теперь его кровь поит землю.

4

Они все ищут и ищут его; найти Дель Колле нужно непременно. Он сказал, что пойдет в Дом Марденов. Они обнаружат его утром на солнечном лугу уже мертвого. Барнабо пришел туда первым и, еще не успев приблизиться, понял, что капитан умер. Именно такую смерть и должен был встретить Дель Колле – здесь, возле дома; вместе с ним ушли все его рассказы и истории, пестрые, разноликие. Барнабо с щемящим сердцем смотрит на худую крышу старого дома, на почерневшие балки – долгим был его век; он смотрит на своего капитана, лежащего на изумрудной траве, а солнце между тем пробивается сквозь кроны. И вдруг Барнабо с удивлением понимает, что совсем не чувствует скорби. Но ведь умер же его командир, славный человек, добрая душа.

Дель Колле уснул, и наверное, в свою последнюю ночь он думал о том, сколько всего случилось на его веку и сколько верных друзей уже переступили порог жизни. Вот так он лежал, блуждая мыслями, и его жизнь утекала. Хорошая смерть на самом-то деле; но людям вряд ли понять это.

– Он умер! – крикнул Барнабо, заслышав шаги лесничих.

Впереди шел Джованни Марден, следом за ним остальные. А потом они все стояли возле тела Дель Колле, словно растерявшись. Чуть погодя они заметили на траве черное пятно. Куртка капитана тоже была в крови.

По макушкам высоких гор наверняка гулял ветер, в долине звенела река, а на опушке леса кто-то пел. Но там, на лугу, царила тишина. Отважный Дель Колле убит. Взгляды его товарищей бродили по горам вокруг, устремлялись к облакам, бескрайнему морю деревьев и возвращались к дому. Но разве со смертью Дель Колле что-то переменится?

– Как-то вечером, еще несколько месяцев назад (вы все разбрелись кто куда), – сказал Джованни Марден, – когда мы с Дель Колле завели речь о новом доме, он стал толковать о своей смерти. «За дочь я, по крайней мере, спокоен, – говорил тогда Дель Колле, – она замужем за достойным человеком. – И прибавил: – Ну а мне недолго осталось. Я покажу тебе место, где вы похороните меня, если, конечно, это не слишком хлопотно». А потом он рассказал, как они с отцом Даррио поднимались в горы, и поведал про ущелье, где они тогда стояли. «Наверху, в ледниках, – объяснил он, – на правой стене расщелины есть грот. Приметив его, я подумал: вот оно, твое место, Дель Колле: здесь ты упокоишься с миром». Так что теперь, братья, – обратился к лесничим Джованни Марден, – мы сколотим для него гроб – вернее, это твоя работа, Форниои, – и отнесем его к ледникам. Туда с час пути.

Итак, гроб готов, осталось лишь забить гвоздями крышку. Однако он получился тесным, стенки сдавливают плечи Дель Колле. Подняв гроб на плечи, лесничие несут своего капитана к ледникам; небо заполонили тучи, которые выше горных вершин. А что, если за этой процессией кто-то наблюдает? Притаился у кромки леса и подглядывает, опасаясь выдать себя? Нет, никто сейчас не видит лесничих. Вот они вошли в глубокое, глухое ущелье с отвесными стенами, стиснутое громадами скал. Сверху, стуча по уступам, скатываются камни; лесничие идут молча. Гроб стал гораздо тяжелее. Еще несколько метров, и они снимут с плеч ношу. С правой стороны расщелины и в самом деле есть грот, гроб как раз войдет туда. Зев грота сторожит большой валун.

Барнабо заметил, что Бертон куда-то направился, но он не решается окликнуть товарища и расколоть тишину. Бертон карабкается по крутому склону до самого верха ущелья. Чуть погодя его уже видят все: он взобрался на острые, рваные уступы к ледяной шапке. Лишь бы не случилась еще одна беда. Лесничие переглядываются, а Бертон между тем балансирует на вершине, с которой вот-вот сорвутся камни. У него в руке старая шляпа Дель Колле. Бертон протыкает шляпу гвоздем и загоняет его в трещину на самой макушке ледника. У подножия – тело Дель Колле, под небесами – его шляпа с пером. Именно такую гробницу он заслужил.

5

Весть о смерти Дель Колле облетела все окрестные долины. «В горах преступники, – стали поговаривать люди. – Чего же мы ждем? Их нужно найти и схватить». Местные думают, что убийцы Дель Колле пробрались со стороны Высокой горы, наверняка это контрабандисты, которые промышляют кражами. По ночам улицы Сан-Никола пустынны, и недавно рядом с часовней промелькнул чей-то силуэт. Иные из жителей снимают со стены свои ружья, смахивают с них пыль и запасаются патронами. Под гвоздями, на которых висели ружья, темнеют длинные пятна. Впрочем, хозяевам кажется, будто они стреляли из своих ружей только вчера. Но ствол внутри весь ржавый. Да, кажется, словно лишь один день пролетел, и все же на стене проступило это темное пятно – не спеша, крадучись. Именно так проходит время.

– Легко сказать: «Найдем их», – возражает инспектор. Дело идет к ночи, кафе на площади Сан-Никола почти опустело. – Не один месяц понадобится, чтобы прочесать все окрестные леса, да и кто отважится взбираться на хребты, где даже нет троп?

Сидя под скупым светом электрической лампочки, его собеседники молчат. Время от времени с мостовой доносятся шаги. Где-то стучит входная дверь. Тикают часы. В общем-то все вечера одинаковы: кофе, лица, которые каждый знает наизусть, и разговоры тоже одни и те же.

Площадь тускло освещают восемь фонарей, а дальше – темнота. На улицах, где не видно ни души, мрак хоть глаз выколи. В вышине, среди елей и лиственниц, носится ветер, и кто-то шагает по Пороховой долине, раз-два, раз-два, – путник идет всю ночь. Может быть, из облаков покажется луна, и тогда часовой насторожится, уловив – если ему не померещилось – за большим валуном какое-то движение. А луна плещет светом на новый дом лесничих, на поляну перед ним, на траву и на все каменистые тропы. Впрочем, никто не видит лунного блеска, ведь под небом только часовой, у которого едва не выпрыгивает из груди сердце (ночью его стук слышен особенно отчетливо).

Пороховой склад находится в устье долины, зажатый между Палаццо и Пороховой горой, над острым выступом, торчащим из ледника, отходящим от его правой стенки. Еще выше – отвесные скалы, они взбегают к небу на сотни метров. В кромешной глубине ночей то и дело бормочут падающие камни, что-то хрустит – и по ущельям прокатывается эхо.

– Бертон, – окликает Барнабо товарища, с которым он сегодня дежурит в сторожевой хижине. Бертон дремлет на соседней кровати; сквозь окно течет лунный свет и ложится пятном на пол. – Ты слышал? Шум какой-то был.

– А, так ты тоже не спишь? Наверное, камни сорвались вниз. Вряд ли те проходимцы умеют лазать по отвесным скалам. Да вдобавок ночью.

Тишина. Доносятся шаги Моло: он сейчас на часах.

– Слушай, – продолжает Бертон, – вот бы подняться на самую макушку ледника и посмотреть сверху на весь этот простор. Как тебе? Интересно же, что видно оттуда.

– Да ну тебя, – отмахивается Барнабо, – скажешь тоже. Безумная затея. Взбрело ведь тебе такое в голову. Погоди, ну-ка тише.

Но все будто бы спокойно. Только шелестят шаги Моло.

– Ты чего? Услышал что-то?

– Нет. Ничего. Померещилось.

6

Дождь. Вот напасть. Уже третий день не выйти из дома. Да и кому, в конце концов, захочется бродить среди мокрых деревьев, стряхивающих холодные капли, и шагать по сырым лугам? Горы укутаны белесой дымкой.

Вечер спускается незаметно, застигает врасплох. Лесничие все на первом этаже. Дела есть всегда: нужно смазать ружье, в доме прибраться, почитать книгу; в том углу, где полумрак, кто-то тихо напевает.

– Лампу бы зажечь, Коллинет, – говорит Джованни Марден, когда становится так темно, что ничего не разглядеть.

Коллинет зажигает керосиновую лампу, и лес за окном кажется теперь совсем черным.

– Есть вести с порохового склада? – спрашивает Пьетро Форниои.

– Скоро наши спустятся оттуда.

Или уже спустились? Хлопает входная дверь.

А, это свои. Моло вернулся из Сан-Никола, где покупал еду. Весь вымок под дождем.

– Проклятая погода, – говорит он. – Ниже по дороге, что ведет в долину, рядом с мостом, скатилась глыба, и если бы я не отскочил вовремя, она раздавила бы меня. Кстати, видел в кафе инспектора и местных, они по-прежнему толкуют о Дель Колле. Я сказал им, что нужно делать.

– Ну надо же: сказал, что делать.

– А ты думал. Между прочим, они ответили, что согласны со мной и поступят именно так. Завтра же утром они начнут поиски в Валлонге и одновременно обследуют другую сторону долины, вплоть до Крестового плато.

– И что они намерены искать? Что здесь вообще можно искать в этой-то глуши? – поддевает его Марден.

– Они проверят все хижины. Преступники наверняка прячутся в заброшенных домах. Загвоздка, по-моему, в том, что никто просто не хочет заниматься поисками. Дель Колле убит, а вы тут греетесь у камина.

– Что вообще, по-твоему, значит – обыскивать лес? – вмешался Барнабо. – На вершинах уже кое-кто побывал. И это обернулось бедой, разве не так? А между тем дело нечисто именно здесь, внизу.

– Ты что же, хочешь сам заняться поисками? – съехидничал Моло.

– Я этого не говорил.

– Разве не достаточно смерти Даррио? Ты намерен лезть туда же? И потом, где ты видел…

– В горах всего две дороги, – вмешался Форниои-старший. – Одна ведет наверх, другая – вниз. Сперва ты поднимаешься, после – спускаешься. Ну а затем пишешь: почтенный синьор инспектор, мы исполнили поручение…

– Да прекратите же балаган! – осекает его Марден, в то время как все смеются. – Завтра утром Моло и Дуранте отправятся на Голую вершину и обследуют те места – вплоть до Валлонги. А вы, Анджело и Примо Форниои, обыщите лес со стороны Крестового плато.

– Ступай-ка, Барнабо, на Высокую гору и запаси вдоволь камней, – говорит Моло, подойдя к Барнабо, и хлопает его по плечу.

Барнабо, разозлившись, оборачивается и хватает его за рукав.

– Затевать с тобой драку мне совсем не хочется, – говорит Барнабо. – Ты не знаешь, на что я способен, дружище.

Моло багровеет. Барнабо встает, товарищи прикрикивают на них:

– Хватит пререкаться, ссоры нам тут ни к чему! Лишь бы уколоть друг друга!

Но Моло уже накидывается на Барнабо; он сильнее, и Барнабо приходится несладко. «Когда Дель Колле играл на аккордеоне, все собирались вокруг, – думает Барнабо; в итоге ему удается схватить соперника за шею и сжать пальцы покрепче. – Конечно, ты сильнее, но сейчас я тебя повалю».

Барнабо начинает одолевать Моло: его рот скривился от боли. Вот это позор. На глазах у всех уступить юнцу. Барнабо понимает, что товарищу в самом деле больно, и делает вид, будто его руки соскользнули с шеи соперника, разжимает пальцы и отступает. Моло, пыхтя, поднимается на ноги. Он раздосадован и сердит.

– Ну что, ясно тебе теперь, что напрасно тягаешься со мной? – ворчит Моло.

Барнабо выходит на крыльцо. В темноте шелестит дождь. Из окон сочится свет, доносятся голоса лесничих, и смех тоже.

Ранним утром дом оживился. Погода наладилась? Пока непонятно, плотный туман лишь начал слегка редеть.

Моло, Дуранте, Монтани и Форниои собираются на разведку. Остальные пока не встали и дремлют под теплыми одеялами, прислушиваясь к шорохам дома и голосам на кухне, где варится кофе. Приглушенный шум шагов, звяканье посуды, потом снова тишина. Наконец четверо товарищей готовы в путь, снова доносятся их голоса, стучат сапоги по каменистой дорожке. И опять они перебрасываются словами, но что говорят – не разобрать. Голоса удаляются в сторону леса вместе с отзвуками шагов, увесистых и гулких.

Однако поиски ни к чему не привели. Три дня кряду четверо лесничих ходили по горам. Они обследовали почти всю цепочку хребтов, но следов преступников не обнаружили. Они не заметили подозрительной нитки дыма, не уловили ничьих голосов – разве что кукушек, воронов и ветра. Случалось, с седых отвесных склонов, нависших над лесом, скатывался камень. Никто не видел его; он сообщал о себе лишь раскатистым бормотанием, долетавшим издалека.

Целый день Дуранте шел по верхнему краю леса, то и дело паля в воздух дважды: один выстрел он выпускал из ружья, другой из револьвера – мол, пусть думают, что он вдвоем с товарищем. Тем временем Моло, слыша эти выстрелы, подкарауливал убийц на просеке рядом со старой хижиной, поскольку думал, что стреляют они и наверняка скоро спустятся сюда. Но никто не показывался. Ветра в тот день не было, и ухо различало даже самые дальние звуки.

Моло и Дуранте вернулись домой первыми, унылые и голодные. На следующий день незадолго до полудня пришли Монтани с Форниои. Неужели они напали на след?

– Вот и вся наша охота, – сказал Форниои, доставая из сумки подбитую птицу, большую окоченевшую ворону.

– Ворона? Ты ведь не собираешься есть ее?

– Отчего же? Сварим суп. Дичь как-никак.

7

В конце концов забыли и про Дель Колле. Его прославленное английское охотничье ружье с резным прикладом, солидное оружие, повидавшее немало на своем веку, перешло к Джованни Мардену вместе с обязанностью возглавлять отряд лесничих.

А время между тем продолжает идти, хотя никто толком не обращает на него внимания. Близится осень, и о многом уже позабыто. Те, кто снял со стены свои ружья, чтобы отправиться на ночной обход леса, в один прекрасный день бросают эту затею и остаются дома, повесив ружье на тот же гвоздь и прикрыв белесое пятно на стене, проеденное временем. Пока солнце описывает дугу по небу, наступает миг, когда лучи пробиваются сквозь окно и падают на стальной ствол: он словно вспыхивает. Все покрывается пылью. Сперва ее нет, но проходит несколько недель, и оказывается, что она запорошила все в доме: старые книги, карнизы, мебель, проникла внутрь часов с четырьмя циферблатами, что на вершине колокольни Сан-Никола. По ночам звонарь, бывает, прислушивается; ему кажется, что часы то и дело вздыхают. От их боя вздрагивает вся башня. А потом отголоски этого боя тают в воздухе, ветер уносит их вдаль.

Жизнь в Новом доме течет плавно; здесь все ладится, и у каждого лесничего есть даже своя стойка, чтобы упражняться в стрельбе, и латунные мишени. Но, говоря по правде, никто пока не обжился тут. И это понятно: дом новый, мебель из свежего дерева, на кроватях пружинящие сетки, в то время как на прежних койках под матрасами были только доски. В каждой комнате керосиновая лампа, пахнет только что обструганной елью, тикают часы. И есть еще что-то неуловимое – никто не смог бы объяснить, что это.

– Здесь явно не хватает Дель Колле, – сказал однажды вечером кто-то из лесничих.

Впрочем, нет, дело вовсе не в Дель Колле, а в том, что обитателей дома не покидает ощущение, будто с минуты на минуту кто-то должен явиться. Речь не о вторжении неприятелей, а о приходе незнакомца. Каков он, сложно сказать. То и дело лесничие бросают взгляды на гордые серые вершины, над которыми плывут тучи, тоже серые и одинаковые.

Через каждые три-четыре дня настает черед каждого дежурить у порохового склада. Смена караула обычно происходит в четыре часа пополудни перед входом в грот, расположенный на правом склоне громадного ледника, который зажат между Палаццо и Пороховой горой. Гарнизон из трех человек, передавший дежурство, уходит прочь по сыпучему каменистому спуску и вскоре исчезает из виду.

Пороховой склад: затеи глупее и вообразить нельзя. Склад забросили, когда строительство дороги заглохло. Пока шли работы, было понятно, зачем он нужен. Но есть ли смысл охранять его теперь, тем более что на складе совсем мало припасов?

– Лучше уж нести караул, – все повторяет Марден, – ведь если бы не пороховой склад, нам вверили бы какое-нибудь совсем уж бестолковое дело.

Метрах в пятидесяти от склада, над соседней скалой, торчащей в массиве ледников, угнездился домик для стражи. Тишина тех мест обычно очень глубока. Из домика сквозь узкое окно можно разглядеть часового, который вышагивает с ружьем у грота; перед самим складом и ниже, среди камней, видны остатки колючей проволоки, ржавые консервные банки и погнутый каркас порохового бочонка. Лесничие, дежуря, месяц за месяцем разглядывали все это и теперь знают наизусть каждую деталь пейзажа.

Барнабо любит коротать вечера в сторожевом домике, особенно когда с ним на дежурстве Бертон, ведь это значит, что можно часами напролет разговаривать в темноте.

– А представляешь, если они заявятся сюда сегодня ночью? – говорит Бертон со своей кровати; Барнабо лежит напротив. – Мы вовремя засечем их и прокрадемся из сторожки вон к той скале, за которой и спрячемся. Бам! Бам! Руки вверх! Преступники пойманы. Ну и удивятся же все!

– Дай-ка спички, хочу посмотреть, который час, – говорит Барнабо. Бертон ищет на своей кровати. Потом слышится постукивание спичек о стенки коробка. Барнабо зажигает одну: половина одиннадцатого. Спичка догорает и гаснет. Снаружи доносится посвистывание Монтани, который караулит вход в грот.

– Скажи честно, Бертон: когда ты дежуришь здесь не со мной, а с другими из наших, вы сменяете караул даже ночью, как положено?

– Ты же сам все знаешь, а? Вообще-то я не доверяю Монтани. Он не доносчик, нет. Но молчун. Редко обронит слово. Вот и гадай, что у него на уме.

– Он нас всех презирает, вот что у него на уме. Ясно же, что ему не по душе жить среди нас.

– А ты замечал, что…

– На днях я подошел к нему и спросил, нравится ли ему в Новом доме. «С чего ты взял, что он должен мне нравиться или, наоборот, не нравиться?» – ответил Монтани и отвернулся.

– Да я вот о чем: ты замечал, как он рад постоять на часах у склада?

– То еще словечко – «рад».

Бертон приподнялся и сел, кровать скрипнула.

– Эти проклятые одеяла совсем истрепались, – говорит он, расправляет одеяло, сопя, закутывается в него и замолкает.

– У Монтани, кажется, родственники в Сан-Никола? – продолжает Барнабо. – Ты знаешь кого-нибудь из них?

– Он не из местных. Это у Коллинета здесь родня.

– Тогда я ничего не понимаю. Есть ведь столько отличных людей – ребят хоть куда, и славных притом. Это же надо было среди всех них выбрать именно Монтани с его вечно хмурой физиономией. Он надежный и крепкий, тут нечего возразить, и всегда держится со старшими почтительно – даже слишком, пожалуй. Взять хоть Паолье: тот попросился в лесничие целых два года назад. И он молодчина, по-прежнему не сдается и ждет своей удачи. Но ты попробуй втолкуй ему, что ждать-то бесполезно. Он тебе ответит по-философски. «Нынче дождь, а завтра выйдет солнце» – вот его извечная присказка. Однако назначения он так и не получил. Его все кормят обещаниями: завтра, завтра.

Барнабо умолкает, заметив, что Бертон уснул. Значит, он говорил в пустоту. Словно с покойником. Что тут еще можно прибавить?

Полночь. Барнабо вскакивает с постели и берет ружье. Идет на цыпочках к двери и неслышно открывает ее. Снаружи зябко, небо затянуто тучами.

– Монтани, – тихо окликает он. – Поспал бы немного, а?

Барнабо подходит к пороховому складу и садится на камень. Монтани стоит чуть поодаль и, похоже, не собирается идти в сторожку.

– Что, не будешь спать?

– Не хочется совсем. А ты не зря пришел: две пары глаз зорче, чем одна.

Вот как, Монтани не доверяет ему. И наверняка думает о нем неизвестно что. А на самом деле лишь притворяется, будто ему охота стоять на посту; мнит себя лучше остальных. Барнабо так и подмывает бросить ружье и уйти обратно в сторожку. Ну уж нет, он ни за что не поддастся на уловки Монтани и не ответит, что пойдет вздремнуть. Поступи он так, Монтани поймает его на слове и отдежурит восемь часов кряду. Этот чертов спесивец не доверяет ему, как пить дать.

На камне долго не усидишь: слишком уж холодно. Барнабо принимается шагать взад-вперед. О, настанет день, и враги все-таки придут, как ни крути. Сейчас Палаццо и Пороховая вершина в облаках, погода дождливая. Но однажды все эти горы, все эти суровые скалы и гордые пики увидят тех людей. Они объявятся, когда солнце будет жечь, не жалея своих лучей, и это окажется особенный день.

Впрочем, Барнабо знает: все это выдумки. Жизнь будет идти своим чередом – так, как шла всегда, год покатится за годом, даже глазом не успеешь моргнуть. Между тем Монтани спустился к сторожке – медленно, словно нехотя. «Ага, его тоже сморил сон, – думает Барнабо. – Отчего он не ушел спать раньше? Ясное дело: он не успокоился бы, если б не поиздевался вдоволь над кем-нибудь».

Припустил дождь. Монтани сейчас уснет, а у Барнабо ком застрял в горле. Он устало снимает шляпу. Прислушивается к шуршанию дождя по корке ледника и по цинковой крыше сторожки. Барнабо один. Перевернув ружье дулом вниз, чтобы в ствол не попала вода, он снова принимается шагать. Вот бы спеть что-нибудь. Дождь течет по лицу, тонкими струйками сбегает по щекам в рот: на вкус он горький.

8

В Сан-Никола праздник. Солнце расцвечивает яркие гирлянды, натянутые поперек улиц. Утро с холодком, звонари, не жалея сил, бьют в колокола. На площадь стягиваются торговцы, музыканты со своими аккордеонами, флейтами и гитарами, сквозь толпу ползут щегольские повозки, каких никто здесь еще не видел. В церкви поет хор, служат торжественную мессу, и солнечные лучи прошивают клубы ладана.

В долину спустились и лесничие, кроме тех троих, что дежурят у порохового склада, и Бертона – он остался сторожить дом. Барнабо с радостным сердцем спешил в Сан-Никола этим свежим ранним утром. Что же, он молод, и ему хочется повеселиться в такой погожий день. «Сделаем вот это, сходим туда-то». – У лесничих большие планы, праздник есть праздник. А в итоге (Барнабо знал это наверняка) они завернут в остерию и просидят там до позднего вечера. Однако сам он, Барнабо, отправится в тир, где по праздникам вместо стрельбы устраивают танцы.

И вот в два часа пополудни он – в новых башмаках и в шляпе с пером – шагает к тиру, лавируя по узким боковым улочкам, где так задорно плещется солнце и не встретишь ни души. Но вдруг на углу, затушеванном тенью, Барнабо видит старушку; у ее ног ничком лежит собака, жалкая на вид дворняга, которая, похоже, умирает: она выпростала лапы, и по ее телу пробегают судороги. Барнабо останавливается.

– Ну же, Моро, вставай, будь молодцом, – мягко говорит псу старушка. – Давай, еще пару шагов, и мы дома.

Пес перестает вздрагивать, медленно поднимается и бредет по улице, пошатываясь, словно пьяный. Шаг, еще шаг; старушка идет следом. Тень заканчивается, собака входит в солнечный свет, а потом сворачивает в тесный переулок. Старушка тоже исчезает из виду. Барнабо обводит взглядом пустынную улицу. И продолжает свой путь. Скоро до Барнабо доносятся приглушенные звуки далекой музыки.

На площадке тира, обнесенной оградой, толпится народ. На помосте молодые музыканты с гитарами и аккордеонами, а у одного в руках мандолина. Лица все незнакомые. «Наверняка чуть погодя встречу кого-нибудь из приятелей, – думает Барнабо и садится на скамью. – До чего же хочется потанцевать, вот бы попалась свободная девушка». Но все-таки он понимает, что лесничим здесь не место. Вокруг горожане при деньгах, важные. И ясно, что никому нет до него дела.

Старый добрый вальс теперь не узнать. Раньше он звучал иначе. Много лет назад в далеком отсюда городе вальс играли скрипки. А потом он добрался до гор, но слишком устал, преодолев такой нелегкий путь: неудивительно, что он спотыкается, прихрамывает и совсем не весел.

Барнабо уже не заглядывается на девушек. Он смотрит, как ветер плавно качает зеленые ветви деревьев за оградой тира; сквозь листву белеют в лучах солнца горные хребты. Где-то там, на вершине, – неразличимая крапинка, шляпа Дель Колле, которую Бертон прибил к скале. Перо еще держится на тонкой нитке, и ветер треплет его. Но скоро оно оторвется, имейте в виду. Оторвется.

9

Бертон остался один в Новом доме. Растянувшись на солнечной поляне, он смотрит на горы.

Туда, на самые высокие пики, никто никогда не забирался и, возможно, не вскарабкается вовек. Но до чего же славно смотреть на них, просто смотреть – хоть часами напролет. Вон она, Пагосса, с длинными уступами, обращенными к востоку.

Сан-Никола появился сотни лет назад. Колокольня там совсем старинная, а иные дома обветшали настолько, что со дня на день обрушатся. Жители города построили мосты и проложили улицы, поднимаясь все выше в горы, в глубь лесов – за древесиной. Но на границе ледников им пришлось отступить. Так что никому из местных не довелось слушать ветер, который носится среди вершин. Те, кто живет в Сан-Никола, с детства видят горы и даже выучили их имена, но никто не дерзнет лезть туда, где в летнюю пору клубятся белые облака. Да и что там можно обнаружить?

Бертон все смотрит на хребты. За вершину Пагоссы зацепилось облачко, оно радо бы задержаться, но ветер гонит его дальше. На макушке горы остается лишь клочок тумана, похожий на дым и такой изумительно белый на фоне лазури. Это легкое кружево долго не рассыпается, хотя облачко, от которого оно оторвалось, уже далеко.

Солнце медленно ползет к горизонту, Бертон чувствует, как приближается вечер. Скоро должен прийти кто-то из товарищей, чтобы сменить дежурного на пороховом складе. Бертон мысленно спускается со склона, минует Сан-Никола, идет вперед, к равнине. Теперь он уже далеко от лесничества и стоит перед своим домом. Его отец, плотник, сидит отдыхает на кухне. Сестра Мария – в комнате за шитьем. После того как он покинул дом, здесь все замерло и затихло. Но впереди еще целая жизнь. Может быть, он вернется когда-нибудь в родные края, как знать.

Между тем, пока Бертон мечтает, на вершине большой скалы, похожей на развалины башни, левее Срединного хребта, вьется еле приметная ниточка дыма. Это не туман, но серый дым, который поднимается в небо так ровно, словно ветер совсем стих.

Бертон в изумлении вскакивает. Сейчас нет никакого проку кричать, трубить в рог или палить из ружья. Среди скал кто-то есть – именно там, куда никто еще не решался вскарабкаться. Вероятно, разбойники или убийцы. Надо же, залезли-таки туда, на эту башню-твердыню.

Лес пропитывается сумраком, близится ночь, по скалам растекся багрянец заката. В Сан-Никола лесничие поднимают бокалы и танцуют, позабыв про Дель Колле. Хотя нет, они же обследовали вдоль и поперек весь лес, стреляли вхолостую из ружей, прочесывали окрестности несколько месяцев кряду. А оказалось, те, кого они искали, взмыли выше воронов и никому не поймать их.

Тени пролегли в лесу и всползли на ледники, в небе тают вечерние тучи. Долины накрыты темнотой, и ночные ветры запевают свои песни. Волнуются кроны деревьев. Даже травы перешептываются, готовясь ко сну. Смолкли птицы.

Бертон не спеша идет по лугу в направлении дальней скалы. Вершины гор – сказочные, как облачные замки, – еще касаются лучей уходящего солнца.

Бертон чувствует, как бьется его сердце. Скорее бы настала ночь, чтобы товарищи не разглядели нитку дыма над скалой. Тем, кто стережет сейчас пороховой склад, со стороны грота ничего не видно. О задуманной Бертоном вылазке никто не должен знать; разве что Барнабо, ведь он друг, и Бертон, может быть, потом расскажет ему обо всем. Дель Колле лежит в холодной пещере, и стенки тесного гроба сдавливают ему плечи. Кости Даррио только что были свидетелями заката. Но ему, Бертону, еще отмерена жизнь. Вот именно, отмерена доля. И товарищи убедятся в этом, когда наутро не обнаружат его дома. «Куда запропастился Бертон?» – станут недоумевать они. Может быть, он сторожит пороховой склад? Однако его нет ни там, ни в лесу, где он мог совершать обход, да и в Сан-Никола тоже. На войне как на войне, так зачем же напрасно ждать и терять время?

Решено: они вдвоем с Барнабо тронутся в путь рано поутру и растворятся среди гор. Вот товарищи уже ищут их, трубят в рог снова и снова, но все впустую. Солнце шествует по небу в тишине полудня, шагая среди облаков, и закатывается за Зеленый хребет, но двое друзей как в воду канули. Уже стемнело, в доме зажгли лампы, и только тогда Бертон с Барнабо показываются из леса. До чего они усталые и измученные. И несут на плечах что-то тяжелое. Что это?

«Ружья, – ответят они. – Все, какие были у преступников».

Опускается ночь, Бертон все мечтает. В ельнике холодный ветер. Наконец доносятся голоса лесничих: они возвращаются из Сан-Никола. Все как всегда: обычные разговоры, знакомый смех.

10

Похоже, настал день, которого Барнабо так ждал и о котором думал в тот вечер на дежурстве у порохового склада – в темноте, под дождем. Но теперь ему страшно. Утром он встал первым, чтобы дать понять Бертону: на дело он идет охотно. Барнабо сразу высунулся на крыльцо, надеясь, что погода портится. Плотный туман, еще не рассеявшийся с ночи, обволакивал лес и луг.

– Мне в самом деле страшно, – признался он Бертону, когда тот вышел на порог. – Оттого что погода подведет нас. Такой туман – к дождю.

– С утра всегда так. Выйдет солнце, туман рассеется. На самой вышине небо ясно.

– Да ты что, правда собираешься лезть на скалы в такую погоду?

– По крайней мере, подойдем к скалам вплотную, туман не помешает. Идти-то недалеко. Давай собирайся.

Они уходят в утреннюю мглу. Мокрые лапы елей; ветер гоняет между деревьями лоскуты тумана. Бертон с мотком веревки на плече шагает по тропе первым. Он так спокоен, словно идет к мессе; наверное, справился бы и в одиночку. Барнабо смотрит на каменистую тропу, ведущую к пороховому складу. И она кажется ему не такой, как всегда. И эти ели вокруг – он будто видит их впервые.

Никто не заметил, как они ушли, и никому не ведомо, куда они направляются. Теперь попробуй отыщи двух друзей. Тропа забирает все круче. Душно. Барнабо расстегивает куртку, снимает с себя ружье, которое висело наперевес, и закидывает его за плечо. Они находятся на верхней кромке леса: скоро чаща поредеет и начнутся скалы.

– Ну вот, здесь нужно взять правее и обойти Пороховую гору, – говорит Бертон.

Вскоре они выходят из леса; на ледниках туман уже расступается. Пороховая гора высится черной громадой на фоне сияющего восточного небосклона, из нее торчат скадистые уступы, желтые и влажные. Гора строга, стройна и молчалива, от нее веет стужей. Первые прожилки солнца. Значит, днем распогодится.

Теперь нечего и думать о том, чтобы повернуть обратно. Барнабо не терпится добраться до скал, изведать, какова на вкус эта безумная затея. Под пологом юного утра они все идут вверх, преодолевают сыпучие склоны. То и дело поглядывают на вершины. В небо взмывают обрывистые скалы с рваными уступами, длинные сумрачные расщелины выдыхают холод. Оба друга примолкли.

Они вышли к большому амфитеатру. Слева – Пороховая вершина, справа – Пагосса; в глубине, над крутыми ступенчатыми склонами, различимы Срединный хребет и край башни, над которой Бертон заметил дым. Теперь нужно продвигаться строго вперед, пробираясь сквозь скалистое ущелье – не спеша, короткими бросками, цепляясь руками за выступы. Башня все ближе, но оказывается, это скорее нагромождение разрозненных глыб, чем цельная горная порода; издалека она выглядела ладной, статной, крепким монолитом, а когда приближаешься, становится ясно, что она вся в разломах и трещинах. Нет, просто невозможно, чтобы она была настолько неприступной. Но скоро взойдет солнце.

Теперь они на сыпучей площадке перед отвесной стеной. Вершина пропала из виду; взгляду открыты только первые острые уступы, а дальше – небо. Дует ледяной ветер, вытягивая из сердца храбрость. Между тем на дальние скалы упали первые лучи солнца. Барнабо наконец видит горы. По правде говоря, они не похожи ни на башни, ни на замки, ни на руины собора. Горы похожи только на самих себя, в них заключена их горная суть – с белыми оползнями, расщелинами, трещинами и разломами, сыпучими склонами, длинными ребрами, которые торчат наружу, прокалывая пустоту.

Бертон лезет вверх, хватаясь руками за выступы. Скатываются камни; приклад ружья сухо стучит о скалу. Барнабо, оцепенев, пытается собраться с духом. Стоит ли рисковать жизнью? Но все-таки он тоже начинает подниматься и медленно карабкается вверх. Соскользнула нога. Однако он удержался, вцепившись в острый зубец; сердце колотится. «Ничего у меня не выйдет, это безнадежное, гиблое дело. Так я и знал».

Да, он сейчас скажет Бертону, что ему нехорошо или что они взяли неверный курс, но признаться в том, что он, Барнабо, трусит, – невозможно. По ногам пробегает дрожь, совсем рядом летят вниз, в пустоту, крупные скальные обломки – их падение долгое и молчаливое, а потом они разбиваются со стуком где-то внизу. Пахнет порохом и стрельбой.

Бертон и Барнабо взобрались на плоский уступ, в который бьет солнце. Над ними нависает громадная растрескавшаяся плита, а еще выше – скальный отросток, похожий на каминную трубу, которая выросла над обрывом.

– Послушай, Бертон, мы ведь сбились с пути и лезем совсем не туда. Пожалуй, лучше вернуться.

– Ерунда, отсюда до вершины рукой подать. Ты возьми да сними башмаки, тогда ноги перестанут соскальзывать. Ну а те негодяи не видят нас сверху. Тревожиться не о чем.

Бертон поднимается спокойно и сосредоточенно, осторожно нащупывая опору. Но даже у него через несколько метров подъема начинают дрожать руки. Впрочем, он почти преодолел огромную плиту. А вот она и позади.

– Давай же, не мешкай. Самую трудную часть пути мы прошли, – кричит он сверху.

Впрочем, примерно через час друзья стоят на узком карнизе у красной отвесной стены. Что тут сказать. Карабкаться вверх немыслимо, а спускаться – сущее безумство. Отсюда, с коварного карниза, будто подвешенного в небе, даже не разглядеть толком, что там дальше, наверху.

– Говорил же я тебе, Бертон. Теперь мы в ловушке.

Бертон присаживается на корточки и молчит, глядя на сыпучий склон, по которому они пробирались сюда, – теперь он далеко внизу. Солнце высоко, а они даже не заметили, как оно поднялось. Легкие волны ветра. Вокруг покой. То и дело скатываются вниз, шурша, мелкие камешки. Прямо впереди ощетинились зубцами неприступные башни Срединного хребта. Над обрывом порхает белая бабочка, садится на скалу, а потом снова начинает кружиться.

Из глубины поднимается страх. Сейчас у порохового склада дежурит часовой, ходит взад и вперед под солнцем. Там, внизу, между каменистыми склонами, – безмятежность, жизнь легка, тиха и благодатна. Там и думать не думают о преодолении трудностей, об опасности, какой грозит столкновение лицом к лицу с преступниками, о перестрелке и граде камней, пущенных руками бандитов. Барнабо все твердит про себя: это конец. Их с Бертоном ждет та же участь, какая постигла Даррио и Эрмеду. Подушка и одеяло на его кровати в Новом доме лежат в точности так, как он оставил их перед уходом. Завалившийся набок свечной огарок на полке – он отлично помнит его – и четыре пустые гильзы рядом. И курительная трубка, подвешенная на шнурке.

Но Бертон вдруг принимается весело насвистывать какую-то любовную песню. Ну же, Бертон, не унывай и соберись с духом, пора возвращаться домой. Бертон оглядывает соседние скалы, потом обвязывает себя веревкой, дает конец Барнабо, чтобы тот держал покрепче, и, проворно соскользнув с карниза, зависает в пустоте, а затем проседает на несколько метров, болтаясь над пропастью.

– Смотри не упусти веревку, Барнабо. Стравливай, я буду спускаться.

Он хватается за какой-то выступ, которого с карниза видно не было, и прижимается к нему всем телом. Веревка трется о зазубрину, скрипит и дрожит, треплется, теряя жесткие волокна, которые ветер уносит прочь.

«Всё, сейчас он сорвется, не иначе, – думает Барнабо. – Слабеет рука, разжимаются пальцы, тело опрокидывается в пустоту, летит, и воздух распорот страшным криком, который впивается мне в мозг. Мертвецы: они там, внизу, где заканчиваются ребра гор».

Странно, но теперь Барнабо уже не боится. Он в гуще сражения. Веревка натягивается сильнее и стонет, Бертон исчез из виду, он висит где-то под карнизом. Но погодите: кроме опасности, есть ведь еще лес, такой красивый и мирный в солнечные дни. И есть безлюдная дорога, что спускается в Сан-Никола, и вечера на дежурстве у порохового склада. Это все не пустые слова – в жизни осталось еще столько всего прекрасного, так почему же нужно умирать? Веревка вдруг перестает натягиваться и свободно провисает, болтаясь вдоль каменных плит и задевая мелкие камни, которые летят вниз. Похоже, Бертон добрался до надежного выступа. Барнабо слышит его радостный голос:

– Всё, хватит травить! У меня получилось.

Теперь настал черед Барнабо спускаться. Одно неверное движение, и он полетит вверх тормашками, никакая веревка не удержит. Вот он осторожно сползает с карниза, ищет ногами опору, не видя выступов – совсем крошечных. В ушах у него легкие дуновения ветра и гулкий стук сердца.

Уже стемнело, когда они наконец твердо стали ногами на землю: в горы пришел ясный, просторный вечер. На руках ссадины, одежда порвана. Бертон мчится вниз по склону широкими прыжками; на подходе к лесу Барнабо то и дело замирает и оглядывается назад. Над макушками елей он видит воронов – сбившись стаей, они летят к скалам.

В черноте леса слышится выстрел. Потом чащу накрывает тишина. Доносится далекое эхо, отраженное громадами скал. «Наверное, стрелял Бертон или еще кто-то из наших, – думает Барнабо. – Они ведь любят палить из ружья почем зря, просто забавы ради». Однако сердце у него заколотилось.

Одна из ворон в стае вдруг принимается тревожно каркать и отстает от сородичей, хотя машет крыльями очень быстро. Вот, значит, куда угодила пуля. Стая удаляется, а раненая ворона зигзагами летит к горе. То и дело кажется, что она падает, но после отчаянной борьбы птица снова набирает высоту и удерживается в воздухе. Теперь она прямо над головой Барнабо и все так же протяжно кричит. А чуть погодя, превратившись в крошечную точку, теряется в небе. Слышны только ее жалостливые крики, которые доносятся со стороны порохового склада.

Ступив в лес, Барнабо замечает Бертона: тот насторожился, притаившись в густом сплетении ветвей. Стрелял не он. Вокруг плотная тишина. Друзья всматриваются в чащу, потом переводят взгляд на склоны, светлые в темноте.

– Бестолковый ты, – говорит Бертон. – Если бы ты спрятался и не расхаживал тут и там, мы наверняка схватили бы его.

– Кого?

– Да не глупи. Того, кто стрелял. Это, скорее всего, один из них – негодяев, убивших Дель Колле. А теперь поди знай, куда он скрылся.

– Здесь и сотня человек не отловили бы его. Что ты задумал? Да и вдобавок с чего ты взял, что стрелял чужой, а не один из наших?

– Сам посуди, в такой час…

– Это вполне мог быть Монтани, он часто бродит тут. По его словам, здесь…

– Теперь уж он точно далеко, не догнать. Однако погоди. Таких вещей никогда ведь нельзя знать наверняка.

Они перешептываются совсем тихо, а потом ложатся на землю, сжав в руках ружья. Ничто не шелохнется, словно в засаде. Но внезапно вершины елей стал ворошить ветер; над глухим лесом пронесся шорох. Ветер забавляется, только и всего; он прилетел издалека, и ему недосуг замереть на мгновение и посмотреть, кто там внизу, у подножия елей. По пути ему попался дым от выстрела, и он прихватил его с собой, взвил в вышину, а потом рассеял среди замыкающих цепь хребтов, как всегда одиноких.

11

Солнце щедро струит лучи сквозь окошки больших амбаров, притихших в долине, и желтыми всполохами пышут охапки подсолнухов. С Пороховой горы спускается Барнабо, и скоро он уже на границе леса. Отрадная, чудесная усталость. Его друг Бертон сбегает с сыпучего склона и тащит вслед за собой лавины камней.

Бертон и Барнабо снова делали вылазку к скалам, чтобы выследить врагов. Пару дней назад над вершиной Пороховой горы опять поднимался дым. Нет, не думайте, что это был туман: друзья отчетливо видели нитку дыма. Это тот подлый стрелок жег костер, не иначе. Наутро после дежурства у склада, который как раз находился на пути к Пороховой вершине, Бертон и Барнабо отправились на разведку.

– Пойдем по хребту, – сказал Бертон, – так они не смогут забросать нас сверху камнями.

Они застали в скалах величайшую тишину. Обойдя Пороховую гору у подножия, они добрались до восточного склона и выбрали очень крутой подъем, который подводил почти к самому пику. Дальше начинались испытания. Никому из лесничих не доводилось забираться так высоко, это точно.

«Неужели есть путь вперед? Может быть, лучше вернуться?» – в смятении думал Барнабо всякий раз, когда Бертон исчезал из виду, вскарабкавшись на острый выступ.

Так, преодолевая метр за метром, они оказались на крайнем хребте, иссеченном ветрами, с трещинами и шаткими камнями. Замерев на узких площадках, они стояли под солнцем не шелохнувшись несколько долгих, в самом деле долгих, минут над невидимой пропастью и пытались разглядеть следы незнакомцев, прислушивались, не раздастся ли чей-то голос. Но никаких примет, которые указывали бы на присутствие людей, не было.

И наконец почти у самой вершины, в похожем на грот скальном углублении, где никто не мог увидеть их, Бертон крикнул во весь голос, и этот крик прокатился по горам. Ответа не было. Лишь ветер, один только ветер, свистел среди каменистых склонов.

Чуть погодя они добрались до самой верхней точки. Что ж, отлично: столько усилий, и хоть бы едва приметный след врага. Но все-таки Барнабо с Бертоном довольны, ведь здесь, на макушке горы, они неуязвимы для всего и для всех. Сан-Никола, лесничие и все остальное теперь бесконечно далеко.

Где-то внизу темная крапинка – крыша сторожки возле порохового склада, но трудно даже поверить, что все это на самом деле существует.

Последние отголоски страха исчезли, стоило лишь друзьям ступить на знакомый каменистый склон, за которым начинался лес.

– Бертон! – окликнул Барнабо товарища, успевшего уйти далеко вперед. – Иди к пороховому складу без меня. И забери оттуда мои вещи, ладно? Я вернусь прямиком домой – чуть позже.

Зачем мчаться вниз так быстро? У Барнабо пересохло во рту, на большом пальце левой руки кровоточит царапина. В расщелине жарко, как в печи: раскаленный каменный коридор. Но Барнабо с удовольствием (впервые в жизни – с удовольствием) идет сквозь него. В ослепительной белизне неба высится Пороховая гора. Вскоре начинает смеркаться. Теперь слишком поздно идти к пороховому складу. Бертон наверняка уже ушел оттуда, стража сменилась.

Почти миновав ущелье, Барнабо вдруг услышал крик, который раньше уже долетал до него. Где он мог слышать этот плач? Именно так кричала на днях раненая ворона. И Барнабо увидел ее, почти издохшую, на выступе; крыло распластано вдоль стенки ущелья. Птица вздрагивала, словно рыдая. Еще немного, и она испустит дух.

Барнабо остановился. При виде умирающей птицы вся его радость исчезла. Взобравшись на выступ, он взял ворону в ладони. На крыле была кровь, птица трепетала.

Неужели он боится прервать жизнь птицы? Это он-то, сумевший взобраться на самую вершину горы. Барнабо застыл с вороной в руках, задумчиво оглядывая стены расщелины. Он чувствует, что нечто важное ускользает от его понимания и он не может ухватить это. Перед ним Пороховой пик, точь-в-точь такой, каким он видел его во все остальные вечера, – те же тени и светлеющие склоны. Барнабо был на его высшей точке. Но что с того? Что он унес с собой оттуда? Там, где несколько часов назад звучал его голос, сейчас носится лишь одинокий ветер.

Тишина необъятна – настолько, что сквозь нее слышен далекий рокот неведомых долин. Ворона перестала трепетать. Наверное, умирает. Положив ее в глубокий карман куртки, Барнабо продолжает спуск. Впрочем, он поступит не так, как задумал вначале: вместо того чтобы идти домой, он вернется к пороховому складу. Час еще не поздний, и если лесничие заметят, что он ушел с дежурства, жди неприятностей.

Сейчас около половины пятого вечера. Барнабо, петляя, огибает последний участок склона и скоро подойдет к пороховому складу. Воздух распарывает резкий выстрел – то ли из ружья, то ли из револьвера. Может быть, это Бертон? Что за нелепое предположение. Дальше события разворачиваются за считаные секунды.

Обогнув ребро склона, Барнабо видит четверых мужчин с ружьями – они крадутся к складу. У порохового грота – Франце, он притаился за камнем и держит наготове ружье, однако Бертона незаметно. Франце стреляет, но никого не задевает; раздаются три сухих ответных выстрела, и эхо уносит их вдаль, а потом еще дальше.

Барнабо спешит на место событий; внезапно у него перехватывает дыхание. Прямо над ним, метрах в пятидесяти выше по склону, появляется незнакомец и наводит на него ружье.

– Ни с места, и даже дышать не вздумай, иначе…

Ноги дрожат и становятся ватными. Язык немеет. Барнабо пятится к валуну и прячется за ним. Он чувствует, как страх сковывает его, и ясно осознает это; совсем рядом частят выстрелы.

У Франце закончились патроны. Четверо преступников уже у грота. Двое из них держат Франце на прицеле, наставив дула ружей. Двое других пытаются проломить дверь склада большим камнем. Пальба прекратилась, и в бескрайней тишине разлетается глухой стук булыжника о деревянную дверь вперемежку с голосами врагов. В конце концов преступникам удается проникнуть внутрь склада; вскоре они выходят оттуда, торопливо рассовывая по карманам добычу.

Откуда-то со стороны Палаццо летит боевой клич. Это Бертон: он спешит на подмогу. Непонятно, почему он вообще покинул место дежурства. Спотыкаясь, он бежит по сыпучему склону.

– А ну стоять! – кричит он ворам.

Но теперь уже поздно. Прежде чем он добегает до грота, незнакомцы успевают взобраться выше по откосу и снова начинают стрелять.

– Огонь! Бей по ним, Бертон, чего ты ждешь? – гремит гневный голос Франце.

Но вступать в перестрелку теперь нет смысла: сражение проиграно. Преследуя воров, Бертон получил пулю в ногу. Он падает. Отзвуки выстрелов тают в воздухе, остаются только путаные, смутные голоса. Враги уже далеко. Они исчезают среди скал.

Барнабо, оцепенев, по-прежнему сидит за валуном. Он чувствует, как дрожь мечется по всему телу. Опасность миновала, но у него не хватает смелости выйти из укрытия. Трус, вот ты кто. Трус. Наконец он медленно выползает из-за валуна – так, чтобы товарищи не заметили, и крадучись и неслышно проделывает обратный путь: сейчас он спустится к дому лесничих и даст всем понять, что не был на месте перестрелки. И никто не узнает о его предательстве.

Несколько часов кряду он ходит по лесу, на душе скребут кошки, его мучают мысли о случившемся. Барнабо недоумевает, почему он так испугался, и никак не возьмет в толк. Наконец он подходит к дому (наступил вечер). Из окон доносятся голоса. Ясно различим голос инспектора; значит, лесничие вызвали его. Барнабо осторожно открывает дверь: «Боже правый, что стряслось?»

– Глядите-ка, а вот и он! – негодует Франце. – Где ты пропадал?

Все столпились вокруг Барнабо. Только двое не сдвинулись с места: инспектор, который стоял, прислонившись к стене, и Бертон – со своей перебинтованной ногой он остался сидеть на стуле.

– Доблестный защитник, нечего сказать, – произносит Марден, вне себя от гнева. – Почет тебе и слава…

Барнабо пятится, чувствуя, как пылают его щеки, и бормочет что-то вязкое.

– Удрал, да? Струсил? – сухо спрашивает инспектор.

Товарищи ждут, что он ответит.

– Но я же говорил вам, – вмешивается Бертон, – говорил же, что не было его там. Разве вы не поняли, что мы поднимались в горы?..

– Помолчи-ка, не встревай, коли речь не о тебе. Пусть он сам все расскажет. Ну что, Барнабо, расскажешь, как было дело?

– Да что он может рассказать, если его там не было? – не унимается Бертон. – Ну как еще втолковать вам? Что вы пристали к нему?

От этих слов товарища Барнабо приободряется, и чувство стыда отступает. Значит, никто не видел, как он удирал, и никто не может выставить обвинений. Барнабо делает вид, будто не понимает, что происходит.

– Да что случилось-то? Объясните.

– На него никакого терпения не хватит, – говорит инспектор, оборачиваясь к Джованни Мардену. – Даже слов не стоит тратить!.. Эх, но разобраться-то все равно надо. Нельзя вот так на все махнуть рукой!

Инспектор направляется к двери, Джованни Марден следом за ним. Инспектор уходит в ночь.

Итак, самого скверного поворота событий удалось избежать. Правду не знает никто. То есть никому не известно о трусости и предательстве Барнабо. Все думают, что во время нападения на пороховой склад он был далеко – охотился или вроде того. Значит, его не заклеймят позором. Хотя не исключено, что последует наказание за уход со сторожевого поста. Товарищи дадут ему это понять без лишних разъяснений: Барнабо просто исключат из отряда лесничих.

12

В доме все уснули: ночь как ночь. В окна пробиваются тусклые отблески. Один только Барнабо не смыкает глаз. Плохи его дела. Обманывать самого себя ни к чему. Возможно, если бы он проявил упорство и убедил Мардена в том, что ушел с дежурства ради розыска врагов, то его наверняка простили бы. Но стыд отнимает у него всякую решимость и волю к действию. В итоге Барнабо лишь вязнет в собственных мыслях, недоумевая, почему он так испугался. О, вот бы тогда, у порохового склада, ему хватило смелости поднять ружье, открыть огонь и убить одного из врагов. Но какой толк от пустых фантазий? Теперь Барнабо придется хранить свою унизительную тайну и терпеть угрызения совести. И вдруг закрадывается опасение: что, если вор, с которым он столкнулся на склоне, откроет всем правду и пустит ее гулять по свету? Что, если этот негодяй, попав в тюрьму, расскажет о его предательстве? У Барнабо перехватывает дыхание, на грудь наваливается невыносимая тяжесть. Лучше покончить с этой историей раз и навсегда и уйти подальше от здешних мест.

Итак, утром его исключат из отряда лесничих. Сунут в руку конверт с жалованьем. И он останется один на один со своей судьбой. Выходит, сейчас он коротает свою последнюю ночь в этом доме. Истекают его часы в краю гор. По большому счету, товарищам это безразлично. Будут разговоры, толки, пересуды, прокатится смех, и потом Барнабо уйдет, пристыженный, как пес, а они все продолжат спать спокойно. Его ружье перейдет неизвестно к кому.

Он ворочается в кровати, надеясь все-таки уснуть. Нужно отдохнуть хотя бы немного. Саднит палец, пораненный на скалах. И острая боль прошивает грудь. Франце пошевелился. Может быть, он сейчас проснется и скажет что-нибудь Барнабо. Но нет, он крепко спит; наверное, просто отмахивался от сновидений.

Глаза Барнабо привыкли к темноте, и он различает еловые половицы, стул, на котором лежит одежда Франце, и еще какой-то непонятный ящик на полу. Его куртка висит на крючке и отбрасывает тень – длинную, тревожную. Слышатся тонкие, невесомые шорохи, какие обычно населяют ночью всякий дом. Скрежет и поскрипывание за порогом. Стук открытой оконной рамы. Размытый и настойчивый шум ветра в лесу. Мышиный топот и дыхание спящих товарищей – сегодня ночью оно особенно тяжеловесное.

Значит, ему больше не увидеть порохового склада. Вообще-то он может отправиться туда сам, по своему почину, но это будет лживый маневр, горький обман самого себя.

Напрасно ждать, что сон придет. Хорошо бы сейчас зажечь свечу, так он хоть немного воспрянет духом. Впрочем, не стоит. Свет только разбудит товарищей.

Внезапно сквозь тишину прорывается протяжный стон.

Барнабо вспоминает про ворону и понимает, что та еще не умерла. Он тихо встает с кровати и идет к своей куртке, которая висит на крючке. Опустив руку в карман, он чувствует ладонью тепло. Птица жива.

Это она во всем виновата. Если бы Барнабо не замешкался в ущелье, когда увидел ее, то наверняка успел бы вернуться к пороховому складу еще до нападения бандитов и встретил бы опасность вместе с товарищами, ведь когда ты не один, приходит храбрость. Но Барнабо отбросил эти мысли: сейчас он пытается представить себе тот далекий мир, куда скоро отправится. Ему видится широкая улица с высокими белеными домами, по которой снуют повозки и экипажи. В воздух, накаленный солнцем, поднимается желтая пыль и не дает дышать.

Ясное, хрустальное утро; облака белыми барашками бегут по небу. Товарищи уже ушли на обход леса. Барнабо сидит на скамейке возле дома и ждет капитана, который объявит ему наказание. Вскоре из леса и правда кто-то выходит. Это Марден, он шагает по лугу, то и дело поглядывая на дом. У Барнабо не хватает смелости встать и пойти ему навстречу. Марден мрачнее тучи.

– Образумишься ты когда-нибудь или нет?

– Клянусь, – говорит Барнабо с самой искренней улыбкой, однако лицо его вспыхивает. – Вот увидите, я буду очень стараться.

– Стараться тебе придется, ясное дело, не здесь. Я предупреждал, – холодно отвечает Марден. – Надеюсь, ты не питаешь иллюзий на этот счет. Отправишься в другие края, начнешь все с чистого листа. Вот твое жалованье. Да благословит тебя Бог.

Марден уже идет в дом, но вдруг оборачивается:

– Ружье останется тут, как ты понимаешь. А одежду можешь взять себе, пригодится; только, конечно, нашивки сорви.

Вот и весь незатейливый разговор.

Барнабо один в комнате. Он собирает вещи. А ворона все-таки ожила; устроившись на деревянной приступке, она замерла и наблюдает за ним. Какой-то незнакомец ранил ее, она стала просить о помощи, и Барнабо пришел на выручку.

Два года миновало с тех пор, как Барнабо в последний раз доставал свой рюкзак. Два года назад он брал его с собой, когда ходил с лесничими до самого Крестового плато. Это было долгое путешествие. И вот он достал пыльный рюкзак со шкафа. В пустой комнате шаги Барнабо звучат странно – так, как никогда раньше не звучали.

Он кладет в рюкзак белье и поношенный вельветовый костюм, почти пожелтевший от старости, – в нем он и пришел в Сан-Никола три года назад; тряпичные туфли, образ Богоматери в рамке под стеклом, взятый еще из дома, расческу, мыло и охотничий костюм, который был куплен всего несколькими месяцами ранее. Через полчаса в узком шкафчике лесничего Барнабо почти ничего не остается – разве что пара ветхих лоскутов, потертая и обтрепавшаяся колода карт, свечной огарок и ствол от бывалого револьвера. Все это – его воспоминания.

Барнабо не спеша обвязывает рюкзак бечевкой. Облака, набежавшие вереницей, то и дело гасят солнечные лучи, которые лежат на полу и на стенах комнаты. Облака спешат к горам: вполне может быть, что погода испортится.

Оглядываясь на приметы своего пребывания в доме лесничих, Барнабо хочет оставить все так, словно тем же вечером он непременно вернется сюда. Кровать аккуратно заправлена. На тумбочке у изголовья – свеча. Все точно так же, как у товарищей, которые возвратятся на ночлег.

Вот и все. Сборы окончены, можно уходить. Барнабо чувствует горечь во рту. Но унывать в такой ясный день – занятие пустое. Он закидывает рюкзак за плечи.

Ах да, все-таки забыл кое-что. Свои выходные ботинки, которые дремлют под кроватью. Значит, есть еще чем заняться и можно немного потянуть время перед уходом. Нашелся повод побыть в доме лишних несколько минут. Барнабо открывает окно: пусть комната проветрится, иначе сегодня ночью никто не сомкнет глаз. Влетает вольный, мягчайший ветер. Солнце в зените и борется с облаками. Доносится отголосок песни, такой далекий, что кажется ненастоящим. У Барнабо щиплет в горле, а на губах едва заметный контур улыбки. Рядом кружит муха. Все как надо, все спокойно. Пора уходить.

Прежде чем спуститься по лестнице, Барнабо снова оглядывается. Ровные ряды кроватей, квадраты солнца на полу – вот оно, счастье, чего еще пожелать.

Хорошо бы попрощаться с товарищами, но они все разошлись. Понятное дело – обязанности, долг службы; и все же хоть кто-то из них мог бы задержаться дома ради Барнабо. Пусть катятся к черту. Попрощаемся в другой раз.

Навалилась усталость, Барнабо присел в гостиной. Упершись локтями в стол, он смотрит прямо перед собой и даже не замечает, что ворона, о которой он совсем позабыл, бесшумно спорхнула в гостиную и села к нему на плечо.

С поляны доносится оклик: «Барнабо! Барнабо!» Вернулся Бертон, его друг. Вот он, на пороге, в рамке дверного проема, через который льется солнце. Раненный в ногу, Бертон хромает.

– Прощай, Барнабо, – говорит он, а потом улыбается.

Барнабо встает и, не находя слов в ответ, протягивает Бертону руку.

– Как твоя рана?

В гостиной тишина; на солнце набегают облака.

– Пустяки все это, – отмахивается Бертон; и через несколько минут добавляет: – Куда думаешь отправиться?

– Не знаю. Правда не знаю. На Пороховую вершину…

Оба улыбаются. Вот они выходят из дома, но сразу останавливаются. Еще недавно дверь была выкрашена свежей зеленой краской. Теперь она облупилась. И кто-то вырезал ножом: «Сан-Никола». Внизу следы от тяжелых кованых сапог: лесничие, возвращаясь домой, толкали дверь ногами. Каменные ступени за считаные месяцы истерлись; по ним ползают муравьи. Барнабо, слегка склонив голову, внимательно разглядывает все это.

Они с Бертоном вместе идут через луг; по скалам ползут размашистые тени. Друзья шагают медленно, глядя на землю. Ни тот ни другой не замечает, что ворона следует за ними, с трудом передвигаясь короткими прыжками. Они пересекают луг, направляясь не к дороге, что ведет в Сан-Никола, а к Дому Марденов. Бертон нарочно выбрал этот путь, чтобы друг не подумал, будто он решил проводить его до самой границы знакомого горного края. Барнабо, впрочем, совсем не размышляет об этом.

– Надолго они тебя разжаловали? – спрашивает Бертон своим чистым голосом.

– На три года. Разве не помнишь? И похоже, что… – Барнабо вздыхает.

Они на опушке леса. Слова не идут. Барнабо лишь кивает с задумчивой улыбкой в сторону высокой скалы, такой царственной под ослепительными лучами солнца. И обнимает Бертона. А потом шагает прочь.

13

Итак, Барнабо покинул Новый дом лесничих и, пройдя под пологом деревьев, сел на поляне. Он долго не отводил взгляда от горной цепи; надвинулись плотные, тяжелые тучи. Барнабо обступили вершины – недвижные, суровые, грозовые.

Он снова закинул рюкзак за плечи. Посмотрел на скалы, помрачневшие перед грозой, на безбрежные леса и на дымку, что стлалась над долинами далеко внизу. Впереди расходились две тропы: одна вела к старому Дому Марденов, другая спускалась по склону и упиралась в недостроенную дорогу, о которой в свое время столько толковали.

Поразмыслив, Барнабо выбрал вторую. Над горами столпились тучи, но ниже, над лесом, небо оставалось ясным. Шаг и еще один. Барнабо шел не спеша. Только теперь он вспомнил о вороне и обернулся посмотреть, летит ли она за ним. Нет, не видать. Значит, птица тоже не стала покидать горы, и это понятно. Барнабо прибавил шагу.

Незаконченная дорога вымощена булыжником: камни, все как на подбор, уложены ровно, края гладко обтесаны и ладно пригнаны друг к другу, по обочинам невысокая насыпь для укрепления; работа сделана на совесть. Правда, между булыжниками уже проросла трава и на многих участках камни расшатались и стали крошиться.

Хотя Барнабо шел вниз, все равно было жарко. С рюкзаком на плечах он вспотел. Заведя правую руку за плечо, чтобы поправить ружье, – по старой привычке, – он коснулся пустоты.

Сан-Никола он, ясное дело, обошел стороной, иначе местные стали бы докучать ему напрасными вопросами. Вечером Барнабо завернул в остерию, которая стояла в ельнике у моста. Внутри никого не оказалось. Он вышел и сел на скамейку перед крыльцом. Отсюда были видны только Три вершины, которые возвышались над Сан-Никола; они напоминали причудливые башни, парившие над лесом. Путь до них неблизкий – несколько часов до подножия.

Подъехала повозка, груженная еловыми бревнами. С нее слезли осанистый здоровяк и еще двое ростом пониже, в одних рубашках, – наверное, дровосеки. Сев за стол в остерии, они принялись громко разговаривать. То и дело до Барнабо долетали обрывки фраз. Эти трое ссорились из-за денег. А потом вдруг рассмеялись. А повозка так и стояла посреди дороги.

– Эти американские пилы пустили в ход два года назад, – говорил один из рабочих. – Ну да, два, не больше. Триста лир стоят. Бьюсь об заклад, они ничем не лучше наших.

– Что, даже по прочности?

– Какая там прочность, не смеши. Разницы никакой. Уж я-то знаю.

Зубчатые скалы черны под грузными тучами. Слышны отголоски грома: он катится из самых дальних далей.

Шлеп, шлеп. В пыль падают дождевые капли, дорога становится пестрой. Барнабо встает со скамейки, берет свой рюкзак и заходит внутрь остерии. Один из лесорубов, сперва не заметивший его у крыльца, узнает форменную куртку лесничего и говорит: «Добрый вечер».

Добрый вечер. Барнабо поднимается по деревянной лестнице на второй этаж. Он не голоден и сразу ложится на кровать. С нижнего этажа доносятся голоса, в окне мерцают переливы грозового неба, ветер качает занавески. Наверху, над пороховым складом, тот еще ливень будет. Барнабо смотрит на свой рюкзак, который лежит на комоде. Он в точности такой, каким он собрал его три или четыре часа назад в Новом доме, хотя кажется, что с тех пор прошло гораздо больше времени. Всего несколько часов пути через лес отрезали Барнабо от его прежней жизни лесничего. Что осталось от этой жизни? Рюкзак, куртка да еще немного вещей. А кроме того, крупицы земли и мелкие камешки, застрявшие в подошвах ботинок. Это частицы гор и устремленных ввысь скал.

Отчаянно, с изматывающей тоской Барнабо ищет приметы и детали, которые напомнили бы ему об улетевшем времени и хранили бы дух величественных гор. Даже пораненный палец теперь вызывает в нем теплые чувства, ведь это острые выступы скал оставили на нем отметину. Барнабо внимательно разглядывает рану, уже сухую, с запекшимися краями. Жаль будет, если этот след прошлой жизни исчезнет слишком быстро. Он раздвигает края раны и ждет, пока набухнут капли крови. Боль все та же, какая была пару дней назад, когда они с Бертоном карабкались на гордую Пороховую вершину. Снова почувствовав укол этой боли, Барнабо словно отмотал время назад, вернулся в прошлое, когда он был совсем другим – тем Барнабо, который покорил неизведанную гору. Дождь колотит по оцинкованной крыше. Вот бы сюда Бертона, хоть словом бы перемолвились. Барнабо сел на кровати и стал дожидаться сумерек.

Наутро, когда он проснулся, грозовые тучи, опустошенные бурей, уже рассеялись. Сквозь занавески Барнабо увидел солнце, озарившее лес. Он наскоро оделся и взял рюкзак, на пороге комнаты оглянулся – не забыл ли чего. До Арбои около пятнадцати километров. Оттуда он доедет на поезде до долины, где живет его родственник Джованни Белла.

Едва отойдя от остерии и ступив на тропинку, которая углублялась в лес, Барнабо заметил краем глаза тень, мелькнувшую у него за спиной. Вот она, ворона. Накануне она летела вслед за ним до остерии, хотя Барнабо не видел птицу, махавшую раненым крылом, и всю ночь ждала его под грозой на ветке дерева. Ворона вымокла, перья напитались дождем, и от влаги рана снова воспалилась.

Барнабо усадил ее себе на плечо. Эта искалеченная птица напоминала ему о горах. Она тоже знала, что такое скалы и взмывающие вверх каменистые склоны. Жаль только, говорить она не умеет.

Дорога, стелющаяся по долине; клубы пыли; деревья уже стоят желтые. А вот и дом Джованни Беллы, родственника Барнабо. Рядом на обочине остерия. Позади нее хлев, амбар, маленькая пекарня, дальше – поля. До пологого холма рукой подать, в ясную погоду за ним просматриваются лесистые склоны гор.

Над дверью остерии прибита железная табличка с номером 846 и надписью «Трактир “Мишень”». Джованни Белла сидит за столом с двумя крестьянами. По дороге идет человек. Это Барнабо, он устал. Здесь и начинается его новая жизнь.

14

Жизнь крестьянина. Июльским днем Барнабо, стоя в тени грецкого ореха, отбивает молотком косу. Стальной стук разлетается далеко вокруг. На востоке пухлое белое облако, и это значит, что много воды утекло с тех пор, как он покинул лесничество.

Поначалу он ходил унылый. Часами бродил один по окрестностям и ни с кем не разговаривал. Но потом попривык, освоился, хотя все-таки рассчитывал вернуться в Сан-Никола. Барнабо часто представлял себе, как однажды утром они с Бертоном отправятся высоко в горы и дадут бой негодяям. Он снова научился смеяться, работал целыми днями, и воспоминания выгорали на солнце.

По ночам ворона устраивалась на вбитом в стену колышке возле окна. Когда в комнату входила луна, тень птицы ложилась на кровать Барнабо. Тогда вороне становилось неспокойно, и если окно было приоткрыто, она садилась на карниз и смотрела на поля.

В один из первых дней после приезда Барнабо его родственник Джованни сказал:

– Да что ты, в самом деле, нахохлился? Такое со всяким может приключиться. Я тоже однажды струсил, когда служил в армии. Злиться и отчаиваться напрасно, иначе совсем можно упасть духом.

– Струсил? О чем это ты толкуешь? – встрепенулся Барнабо.

Неужели история о его бегстве с порохового склада дошла до этих мест и родня прознала про его позор? После этих слов Джованни он весь день злился и хотел было уехать, чтобы проверить, жив ли в нем еще страх. Ну а потом никто даже не намекал на эту историю. Джованни не раз говорил ему, что охотно взял бы его к себе на ферму: там не хватало рабочих рук. С тех пор прошло два года. Лесничих словно никогда и не существовало. Барнабо упустил время, когда можно было вернуться к ним.

Сперва он пытался ухватиться за все, что напоминало бы о горах. Он вглядывался в каменные стены домов, ища в них сходство с отвесными скалами. Подбирал с земли камни и подолгу стоял, рассматривая их: он мысленно увеличивал их в размере, воображал, что это горы с крутыми тропами, по которым нужно дерзнуть подняться. В деревне не было ни скал, ни глубоких расщелин и пропастей. Только небольшая ложбина, заросшая кустарником и бурьяном.

Как-то раз, когда уже вечерело, он зашел вместе с Джованни в лавку, где торговали табаком и специями. Там было нестерпимо жарко; Барнабо увидел на стене цветную гравюру с горной деревушкой. Изобразить горы вот так мог разве что человек, никогда в жизни их не видавший. На гравюре был совсем другой мир, да и, по сути, сама табачная лавка и деревня с фермой Джованни – все это чужой мир, так непохожий на край гор. Что-то сильно сдавило грудь Барнабо, он задыхался. Выйдя на улицу, он понял, что потерял нечто важное, но не мог вспомнить, что именно. Он чувствовал пустоту в своей ладони, и это приводило его в отчаяние. Лишь вернувшись на ферму, он осознал, как много времени прошло с того дня, когда он в последний раз держал в руке ружье.

И тогда Барнабо принялся усердно копить деньги, откладывая от жалованья, чтобы купить себе ружье. Наконец после всех этих усилий у него за плечом висит ладная казнозарядная одностволка с внешним курком. День катится за днем, и порой Барнабо даже кажется, что он доволен жизнью.

Время бежит быстро: прошло уже четыре года. Однажды вечером, усталый после работы, Барнабо идет к себе в комнату отдохнуть. Весна начинает вступать в свои права; в небе первая четверть луны под тонким покровом облаков. В эту пору года всегда так: кажется, будто тебе до смерти хочется спать, а потом, когда ляжешь, не можешь сомкнуть глаз. Барнабо беспокойно ворочается с боку на бок. В робком свете оконного проема он видит силуэт своей вороны. Она дремлет, спрятав голову под крыло, и Барнабо, глядя на нее, понимает, что птица сама на себя не похожа. Быть может, она так нахохлилась, потому что спит; впрочем, раньше ворона никогда такой не была. В окно влетают клочки далекого ветра и душистый весенний воздух. Слышится лягушачье соло. Вглядываясь в свою ворону, Барнабо тоже засыпает.

Непонятно, чего наелась эта птица. На следующий день она оставалась такой же раздутой, движения ее были тяжелы. Сидя на плече у Барнабо, пока он работает в поле, ворона то и дело долбит его клювом, словно хочет сказать что-то.

А потом она ничего не ест двое суток кряду. Ее раздуло еще сильнее, и перья – обычно блестящие и черные – теперь тусклые и взъерошенные. Утром, когда Барнабо отправился в поле, у вороны даже не хватило сил лететь за ним следом. Грузно спустившись с приступки, она осела на пол и тихо забормотала.

Возвратившись вечером, Барнабо застает птицу на подоконнике. Она притихла. Приглядевшись внимательнее, он замечает, что она мелко дрожит и дрожь не отпускает ее ни на мгновение. Едва Барнабо вошел в комнату, ворона повернула голову к нему и приоткрыла клюв. Теперь дрожь стала сильнее. За окном умиротворенное небо с прядями заката.

Тихий, прозрачный вечер. Барнабо озадачен. Он размышляет.

Вдруг ворона отталкивается от подоконника и перелетает на ветку грушевого дерева. Если смотреть в ту сторону, то на севере открывается гряда предгорий, над которыми пенятся пышные облака, взбитые вечерним часом. Обратившись к ним, ворона принимается протяжно каркать. Это то же карканье, которое прокатилось над лесом четыре года назад после того странного ружейного выстрела и еще долго металось среди неприступных скал, отражаясь эхом от эха. Может быть, сейчас ворону влечет какой-то исконный, древний инстинкт и она повинуется призыву могучих гор, далеких лесов и утраченных сородичей. Вокруг – зеленые поля долины, раскинувшейся во всю свою ширь. Барнабо видит, как ворона встрепенулась и, будто приноравливаясь к полету, поднялась в воздух; постепенно она набирает высоту и улетает все дальше. Устремляется к гряде облаков, что высится на севере. Ворона превращается в едва различимую точку, а потом сливается с горизонтом. Но еще несколько мгновений слышны отголоски ее жалостливого крика.

Барнабо сидит за столом на первом этаже при свете керосиновой лампы; все в доме спят. Это одна из тех ночей, когда кажется, что ты слышишь поступь времени. На стене вытянулось длинное пятно, проеденное сыростью; может быть, прямо сейчас оно незаметно расползается, становясь все больше. На скамье лежит шляпа Джованни Беллы. Мотыльки бьются о колбу керосиновой лампы. Слышен несмолкаемый стрекот цикад, и воспоминания водоворотом закручивают Барнабо. Он сгорел бы со стыда, случись кому-нибудь проникнуть в эту минуту к нему в сердце, ведь даже женщина не вздумала бы тосковать по улетевшей вороне. Барнабо словно прирос к стулу; здесь, посреди долины, в затихшем доме, он понимает, что совсем один и отделен от всех и от всего. Немудрено: ворона прилетела вслед за ним с гор и была единственной связующей нитью с той, прежней жизнью. Барнабо думает о старой дороге, ведущей вверх, к скалам: наверняка она вся заросла травой. У дороги громоздятся величественные склоны, по которым с загадочным рокотом сбегают оползни. Впрочем, об этом лучше подумать в белизне солнечного утра, омытого дивным покоем. Непонятно, почему задрожало пламя в лампе. Барнабо, точно окаменев, все ворошит прошлое, а за окном распевают цикады, и они будут петь ночь напролет.

15

Однажды, срезая ивовые ветки на берегу реки, Барнабо услышал, как кто-то зовет его. И почувствовал, что сердце забилось в груди сильнее; он бросил нож на землю. «Чей это голос?» – недоумевал он. А потом побежал вверх по течению, по скользкой илистой тропинке. Миновав рощу, он оказался на поляне и увидел Бертона: тот ждал его.

Барнабо обнял старого друга и молчал, не находя верных слов. Бертон совсем не изменился: все такой же спокойный и c радостным сердцем. Он тоже покинул Сан-Никола и отправился в другие края к своему родственнику. И на нем тоже, как на Барнабо четыре года назад, форменная куртка лесничего. Итак, Бертон расстался с горами. Но это решение он принял сам и поступил так по своей воле; товарищи устроили ему проводы, как и положено.

Барнабо привел его в дом к Джованни.

– Я среза́л ивовые прутья там, у реки, – объяснил он, не обнаружив в себе прежнего теплого чувства к Бертону. А ведь это был его лучший друг, они вместе карабкались на Пороховую вершину; вдобавок Бертон встал тогда на защиту Барнабо, пытаясь оправдать его перед инспектором. Но теперь сказать друг другу было нечего, словно они расстались лишь накануне вечером. Бертон тоже сперва не находил слов. Барнабо привел его в свою комнату, тихую и простую; небо было слегка задернуто вечерними облаками, пахло кукурузой и старой мебелью. Барнабо показал Бертону свое новое охотничье ружье и, пока тот рассматривал его, стал стелить другу постель.

Час был уже поздний, все в доме спали. Горела керосиновая лампа. Барнабо сидел на скамье, а Бертон, уперев локти в стол, на котором стоял бокал вина, рассказывал другу, что произошло после его ухода.

Четыре года назад, после того как Барнабо покинул дом лесничих, они пытались поймать негодяев, которые убили Дель Колле и разграбили пороховой склад, но поиски оказались напрасными. Все лесничие, а заодно с ними и жандармы, прибывшие из Сан-Никола, впервые поднялись на неприступные скалы, пройдя через Пороховое ущелье до самого Срединного хребта, а затем обогнув три могучие вершины, которые возвышались над Сан-Никола, – так они достигли Крестового плато; нужно расправиться с разбойниками даже ценой собственных жизней, говорили они. В те осенние дни плыли туманы, среди скал рокотали оползни и доносился чей-то едва уловимый зов. Но лесничие и жандармы так никого и не обнаружили и не услышали никаких подозрительных звуков. А потом небо загромоздили облака и выпал первый снег.

И тут Монтани предположил: что, если преступники обжились в Доме Марденов? Может быть, они рыскали целыми днями по лесу, а ночевать приходили туда? Ведь никто, кроме них, не отважился бы ступить ночью в заброшенный ветхий дом.

Однако Монтани учел не все. Несколько недель кряду, даже когда в горах выпадал снег, он уходил каждый день на закате в старую хижину и караулил там разбойников. Запершись изнутри на засов и не зажигая света, он курил и ждал.

«Ясное дело, – размышлял Монтани, – вот так сразу они не приплывут в руки, нужно запастись терпением». И вот однажды, когда перевалило за десять часов вечера и Монтани дремал на охапке сена, прижав к себе ружье, в дверь стали колотить. Да так сильно, что она чуть не разлетелась на щепки. Монтани улыбнулся в темноте. Настал его час.

Притаившись у двери и затаив дыхание, он ждет. Снаружи доносится голос:

– Черт подери, неужто я все напутал?

Монтани стоит не шелохнувшись. Выждав еще несколько мгновений, он спрашивает:

– Кто там?

– Значит, тут кто-то есть, вот и отлично. Скажи-ка, разве это не дом лесничих?

– Имей в виду, со мной шутки плохи. Затеешь неладное, так тут наготове заряженное ружье.

– Да ладно тебе, открывай. Я вымок до нитки.

И правда, по траве шелестит дождь, капли барабанят по крыше. Монтани отворяет дверь.

Перед ним бородатый незнакомец лет тридцати. Говорит, что пришел сюда из Арбои, хочет продать лесничим ружье. Он садится на сено напротив Монтани, который из осмотрительности держит свое ружье на коленях. Дождь все не унимается. Разговор этих двоих отлетает эхом от стен пустого дома. Пламя в керосиновой лампе постепенно меркнет.

– Вот оно, ружье. Старое уже, с виду неказистое, но служит на славу, сейчас таких не найти. Стреляет без промаха, наводка точная, так и просится в руки меткого стрелка.

Монтани, не оставляя своего ружья, молча подходит к гостю, чтобы рассмотреть оружие поближе. Приблизившись, он внимательно вглядывается в незнакомца. Дрожит рыжее пламя лампы. Вот он, подходящий момент. Монтани наводит дуло на лицо гостя.

– Сдавай оружие, – приказывает он. – Руки вверх. Думал, на простака напал?

Незнакомец вскакивает, растерянно улыбаясь, и поднимает руки.

– Да что на тебя нашло? Ты спятил? – в недоумении говорит он.

– Спятил я или нет, ты никуда отсюда не денешься до утра, ну а там пойдешь со мной к лесничим. Марш вон в тот угол.

Монтани выхватил у него ружье. Воздух напитан сыростью. Теперь Монтани хозяин положения. Незнакомец, сидя в углу, говорит:

– Ты что же, решил, будто я спустился с гор? Думаешь, я из шайки бандитов? Ты в своем уме?

Монтани лишь улыбнулся. Из полумрака незнакомец продолжает сокрушенно:

– Да неужели ж я сунулся бы сюда, будь я контрабандистом? Видно, совсем не знаешь ты их нрав и не понимаешь, что это за люди. Ты что, возомнил, будто я мог так легко угодить в ловушку?

Монтани не отвечает. Чуть погодя незнакомец добавляет:

– Похоже, ты собрался отправить меня за решетку. Да ты просто подлец, вот ты кто. – Голос у него был теперь совсем другой; словно насмехается. Лампа почти погасла.

– Недели полторы назад я наткнулся на одного из ваших. Но какой прок толковать с тобой, раз ты такой болван… – Он внезапно смолкает. Огонь в лампе тускло мигнул, и комнату накрыл мрак.

Монтани кричит:

– Ни с места! Так и знай, при первом же шорохе ты получишь пулю.

Из угла доносится все тот же голос:

– Да ты послушай. Мне однажды пришла в голову вот какая мысль. Допустим, вы с другом идете по дороге и на вас нападают. Это ведь справедливо – выстрелить во врага? Что молчишь?

Тишина. Монтани охотно зажег бы свечу, но не решается отойти от пленника. А тут еще этот проклятый ветер: хлещет и хлещет по двери. Вдруг Монтани не на шутку перепугался. Страх сковал его от одного-единственного слова.

– Монтани, – послышался голос из угла. – Выслушай меня, Монтани.

Откуда этому мошеннику известно его имя? Дождь набирает силу и нещадно обрушивается на крышу. Дверь ходит ходуном, скрипит и стонет.

– Монтани, – протяжно упрашивает незнакомец, – отпусти ты меня. Пора мне дальше в путь. И пуля твоя теперь меня не настигнет. Я уже не в том углу, куда ты усадил меня. И вдобавок я вижу тебя в лучине света, что пробивается из дверной щели. Ты у меня на прицеле: мой револьвер заряжен.

Тон его голоса переменился. Монтани захлестывает ярость. Э, нет, он не позволит обвести себя вокруг пальца. Вспышка выстрела, грохот, запах пороха; холодный смех откуда-то из угла.

– Ты промахнулся, я же предупреждал тебя. Теперь ты в ловушке. И не пытайся перезарядить ружье. При первом же шорохе я стреляю.

Монтани понимает, что попался. Но подставить себя под пулю столь глупым образом – нет, ни за что. Негодяй улизнет, ну и пусть. Монтани настигнет его на перевале. Зажглась лампа. Это разбойник поднес огонь к фитилю, по-прежнему держа Монтани на прицеле. Но тот успел пробраться к двери, выскочить из дома и с треском запереть преступника внутри. Лампа снова погасла.

До самого утра Монтани – с заряженным ружьем наготове – ждал под осенним дождем, что бандит наконец выйдет. Но тот не появлялся. Занялась заря. Первые лучи рассвета ложились на Дом Марденов – черный, точно головешка. Монтани не отрывал взгляда от двери, которая болталась на петлях, раскачиваясь под ветром. Сквозь щели было видно, что внутри кромешная темнота. А потом, когда совсем рассвело, Монтани вошел в дом, но никого там не обнаружил.

Этот же странный незнакомец повстречался Монтани несколько недель спустя, когда ущелья и склоны укрыл снег. В этой белизне молчание гор казалось еще более глубоким. Стоял лютый холод, и Монтани охотно отложил бы свою месть до весенней поры, если бы однажды утром на возвышенности Пороховой долины лесничие не обнаружили следы башмаков.

Никому не сказав ни слова, Монтани запасся патронами. Поднялся сквозь лес выше в горы, миновал пороховой склад, вскарабкался, выбившись из сил, на вершину, прошел по седловине и спустился по другому склону в широкую долину, в глубине которой просматривалась Высокая гора. Следы незнакомца продолжались здесь.

Внезапно через тишину пронесся ружейный выстрел. Высоко, на выступе острой скалы, появились двое и принялись стрелять – возможно, они целились в серн.

Монтани даже не надеялся на такую удачу. Очень осторожно, чтобы не быть замеченным, он поднялся по расщелине; руки у него совсем заледенели. В небе кружили вороны, издавая странные, пронзительные крики, а к звуку ружейных выстрелов прибавился рокот падающих камней.

Когда Монтани наконец достиг той же высоты, на какой находились двое незнакомцев, ему удалось разглядеть их. Он сразу узнал своего недавнего гостя. Его сообщник, который стоял на опасном карнизе, казался еще более решительным. Три или четыре раза выстрелив куда-то вниз, он начал – непонятно зачем – метать со своего карниза крупные камни: ударяясь о скалу, они вызывали обвалы, которые сопровождались оглушительным грохотом. Однако он не заметил, как приблизился лесничий.

Монтани хотел подобраться поближе, и, чтобы одолеть крутой склон, ему пришлось подниматься по заваленной снегом расщелине. Но едва он углубился в нее, как сверху сошел оползень и преградил путь. Уйдет не меньше часа, чтобы перебраться через завал. Это препятствие не остановило Монтани, но стоило ему хоть немного продвинуться вперед по расщелине, как с высоты обрушивались камни и сыпался снег, словно их нарочно сбрасывал какой-то злоумышленник. В конце концов двое негодяев исчезли. Монтани стоял на выступе отвесного заледеневшего склона, который то и дело накрывали загадочные обвалы. Лишь к ночи ему удалось вернуться на седловину, через которую он пробирался в долину: силы его иссякли, и он околел от холода. Горы глухо рокотали, спуская вниз оползни, которые преследовали Монтани, словно войско неприятеля.

Неужто вернулись те времена, когда легенды и сказания о горах в окрестностях возле Сан-Никола вплетались в реальную жизнь? После предпринятой Монтани вылазки бандитов и след простыл. Может быть, они решили скрыться от зимы в чужих долинах? Так или иначе, Монтани их больше не видел, хотя еще трижды наведывался туда, где обнаружил врагов. Лишь следующей зимой бандиты заявили о себе. В ущелье снова были замечены следы. Лесничие зорко оглядывали склоны. В Новом доме, и в Сан-Никола тоже, и в хижинах, разбросанных по долине, люди рассказывали диковинные истории – особенно по вечерам, – совсем как после гибели Эрмеды. В иные дни тучи обхватывали вершины тугими кольцами, а когда небо было ясным, там над скалами белели росчерки перистых облаков. Местные жители часами напролет вглядывались в горы, а по ночам у чащи несли стражу лесные духи – похоже, они вернулись в эти края.

Обо всем этом рассказал Бертон своему старому другу. Когда он смолк, Барнабо встал со скамьи и зажег свечу.

– Так поднимемся же туда, – сказал он.

Керосиновая лампа потухла. Комнату залил мрак; на лестнице зашелестели шаги и проследовали в комнату. Послышались голоса: скупой, усталый разговор двух друзей; мало-помалу угас и он.

– Ну, прощай, Барнабо.

Бертон, тихо одевшись, собрался в дорогу и перед уходом разбудил Барнабо, чтобы попрощаться.

– Ты что же, уходишь? Не мог разбудить меня раньше?

– Ни к чему это. У меня впереди дальняя дорога. Зачем напрасно тормошить тебя? Наверное, мне вообще не стоило тебя будить и лучше было просто молча уйти. Надеюсь, мы еще увидимся.

Барнабо сидел на кровати, удивляясь тому, что прощаться с другом было совсем не горько. В окно пробивался рассвет, обещавший погожее летнее утро.

– Думаешь еще вернуться к лесничим?

– Как знать. Может быть, вернусь, когда мне стукнет восемьдесят. Прощай, Барнабо. Черкну тебе пару строк.

Бертон спустился по лестнице. Заскрежетал ключ в замке. Шаги вдоль улицы стали удаляться и вскоре затихли. В дом, где еще витал утренний сон, вернулась тишина; откуда-то издалека доносился странный призывный посвист.

16

Той осенью, где-то к концу сентября, было решено упразднить пороховой склад. Люди думали, что бандиты – воры или контрабандисты, которые, вероятно, явились в Вальфредда из ближайших окрестностей, – навсегда покинули горы Сан-Никола, но однажды в сумерках на пороховой склад снова совершили нападение. Незнакомцы – человек пять или шесть, сосчитать точно не удалось, – незаметно подкрались к складу, когда на страже стоял Энрико Пьери. Они наверняка взломали бы дверь, если бы Монтани, который вместе с Дуранте был в сторожевом домике, не заметил их и не поднял бы тревогу. Лесничие принялись палить из ружей, злоумышленники не стали вступать в перестрелку и удрали вверх по склону. С той стороны раздался отчаянный вопль, словно одного из них ранили, а потом – по крайней мере, так утверждал Дуранте – с громадного валуна под отвесным склоном Палаццо послышался крик: «Увидимся через год!» И вдогонку – еще какие-то слова, разобрать которые не удалось из-за шквалистого ветра.

Узнав о нападении на склад, капитан лесничих поднял все тот же старый вопрос: не глупость ли это – содержать склад с оружием в столь глухом месте, тем более что дорогу здесь никогда не проложат?

Эти бандиты – воры или контрабандисты – в самом деле могли вернуться, чтобы похитить из склада припасы, как они умудрились сделать в первый раз. Значит, прежде, чем наступит зима, нужно бы упразднить склад и переправить оттуда оружие в ближайшую воинскую часть, а затем в другие хранилища. Значит, тогда уже не будет нужды держать отряд лесничих в Новом доме; их отошлют в Сан-Никола, где на них не придется тратить столько денег, а пользы будет куда больше, ведь, пока лесничие живут в долине Граве, они могут следить только за лесной полосой и ближайшими дорогами. А если они переберутся в Сан-Никола, то начнут присматривать за более обширной территорией, главное – не спускать глаз с Зеленого хребта, где идет бессовестный незаконный сбор растений. Иными словами, не было никаких оснований держать отдельный отряд лесничих. Эти лесничие – по крайней мере, те из них, кто хотел и впредь заниматься своим делом, – вольются в состав муниципальной службы охраны, и их расквартируют в казармах.

Так было решено после долгих обсуждений. Однако, для того чтобы дать лесничим крышу над головой и разместить их в казармах муниципалитета, требовалось надстроить там дополнительный этаж; дело требовало времени, и лесничим пришлось коротать еще одну зиму среди высоких снегов. За провиантом они спускались по заметенным склонам в долину Граве, а потом поднимались обратно.

Настал день, когда, к общему удовлетворению, на дежурство у порохового склада караул вышел в последний раз. Паоло Марден, Моло и Баттиста Форниои двинулись через ущелье, чтобы сменить на посту Франце, Коллинета и Пьери. Это было в июне, небо заполонили клочковатые облака; на самом верху, среди скал, еще носился порывистый ветер.

Заступавшие на стражу лесничие несли, помимо своих ружей, большие мешки, чтобы сложить в них и перенести из сторожевого домика вниз те вещи, которые еще могли пригодиться; а пока что в одном из мешков покачивалась фляга с вином. В последний вечер на службе вполне можно добавить немного веселья.

Они пришли на дежурство раньше обычного. Все трое шагали молча, и вдобавок до смены караула оставалось еще около получаса, так что товарищи, сторожившие пороховой склад, не заметили их приближения. Франце, Коллинет и Пьери, совсем расслабившись, сидели перед сторожкой и курили. Только у Франце в руках было ружье.

– Давайте подшутим над ними, – вполголоса говорит Моло двум товарищам, когда они взбираются на отрог, где находится пороховой склад. – Вы стойте тут.

Моло, посмеиваясь, заряжает ружье, крадется к сторожке и тихо встает позади троих караульных – в десятке метров от них. И дает выстрел в воздух: «Ни с места, иначе всажу пулю в каждого!»

Франце и Коллинет вскакивают. Эхо от выстрела разбегается по долине. Только Пьери сразу смекнул, что это шутка; он с улыбкой оборачивается:

– Неужто?

– Что за грубый фарс! – возмущается Коллинет, побледнев.

– Скажи-ка честно, старый черт, ты ведь испугался, а? – Моло смеется и достает железным прутом гильзу из ружья.

– Значит, мы можем уходить, – говорит Пьери и направляется в сторожку. Показавшись вновь, добавляет: – Вот эти две кастрюли мы отнесем домой; одной, новой, вам хватит.

– Счастливо! – кричит Марден троим товарищам, которые передали им стражу. – Скажите там нашим, чтобы завтра принимались за дело с самого утра. Перетащить вниз запасы пороха и все остальное – это займет много времени. Если не взяться вовремя, увязнем и не справимся до вечера.

Слышен шелест шагов, торопливо сбегающих по сыпучему склону, бормотание камней – звуки отступают все дальше, как это обычно бывает. У склада остались трое: Моло, Марден и Форниои. В свой черед наступают сумерки, из-за поволоки туч они глубже. От скал отскакивает приглушенное эхо – непонятно почему; наверное, это отголосок ружейного выстрела, который дал Моло. Странным образом звук задержался в воздухе.

Мимо зубцов Палаццо скользят легкие облака.

– Погляди-ка на клык, что торчит вон там, – говорит Баттиста Форниои, указывая на горный шпиль, который внезапно открылся в просвете между облаками. – А ведь в прошлом году его не было. Невероятно, до чего сильно меняются горы.

– Меняются, говоришь? – смеется Моло. – Вот выдумщик! Горы – это тебе не рыхлая почва. Дело просто в том, что сейчас виден отвесный склон, который обычно не просматривается.

Сквозь тишину серых скал издалека приходит низкий басовый рокот: может быть, это катится гром, а может – ворочаются оползни. В окне сторожки зажигается свет. Марден растопил печку и готовит поленту.

– Сегодня скалы особенно темные. Того и гляди дождь начнется, – говорит Форниои. Он сидит рядом с Моло на камне перед пороховым складом.

– Будем надеяться, он прольется наверху и не придет сюда, по крайней мере до завтрашнего вечера.

Проклятый склад. Из-за него двух дней в неделю считай что нет. И отсюда даже не спустишься в Сан-Никола: все время глаз да глаз. Никакого житья. Но теперь со складом покончено, осталась последняя ночь дежурства.

– Вот всегда так случается, когда несешь службу, которая досаждает, как заноза, – говорит Форниои. – Чуть что, зовут меня. И сегодня тоже я на посту.

– Ладно тебе, не ворчи. С этим постылым дежурством покончено. Мы тут маемся в последний раз, представь только.

– Это еще неясно, – отвечает Форниои. – Помню, в тот день, когда закончилась моя служба в армии…

– А кстати, Бертон не собирается возвращаться? Он не говорил, что опять вступит в наш отряд?

Из сторожки доносится пение Мардена. Горы стали густо-черными, их очертания стираются, сливаясь с ночными облаками, которые еще озарены светом уходящего дня.

Форниои и Моло замолкают. Пение Мардена заполняет все пространство наступившей тишины; в окне колышутся отблески печного огня. Чуть погодя пение обрывается.

Проснулся ночной ветер, но Моло с Форниои по-прежнему сидят возле склада. Им слышно даже отсюда, как ветер подметает вершину Палаццо. Его рев в этот час всегда одинаков – вот уже много лет. Этот голос ветра знаком всем лесничим, и они перестали к нему прислушиваться, а между тем иногда он напоминает человеческие стоны. Но сегодня караульным нет дела до ветра, пусть себе бушует. Завтра никто уже не услышит его. Пройдет всего лишь день, и смолкнет пение у склона Пороховой горы, а в окне сторожки не затеплится свет. Со временем станет протекать крыша: сперва на пол упадет одна только капля дождя. Затем сгниют балки.

– Ужинать-то будете? Или еще посидите под небом? – окликает товарищей Марден с порога сторожки. Моло с Форниои встают и идут внутрь.

– Раз уж мы поели, – говорит Форниои после ужина, – нужно бы вернуться на дежурство. Глупо в последний вечер поступать опрометчиво.

– Пресвятая Дева! – восклицает Марден. – Ну что за нелепость. Сперва выпьем-ка вина. Мы дежурим в последний раз, и можно отметить это, повеселиться немного.

– Повеселиться? Это втроем-то? – недоумевает Форниои. – Здесь, наверху, не до веселья. Ну ладно, давай флягу, я подогрею.

Вино выпито, огонь в печи полыхает резво, ведь дров запасено много. Форниои вышел из сторожки. Моло с Марденом греются у очага. Марден молчит и улыбается: думает о чем-то своем. Моло разбивает кочергой прогоревшее полено, которое еще тлеет.

Можно сжечь еще много дров, но никто не подбрасывает их в печь, и пламя потихоньку сникает. Его больше не подкармливают. Скоро в очаге останутся только черные головешки, будет слышаться потрескивание и завьется нитка дыма, тонкая, молочная.

Им казалось, этот вечер должен быть по-особенному хорошим. Даже Форниои, сперва возражавший против вина, вышел из сторожки в добром расположении духа. Нужно было сказать ему: есть вещи, о которых можно поговорить лишь в этом безмолвии сторожевых ночей. И только в такие ночи ты можешь в одиночестве шагать туда и сюда перед дверью порохового склада, прислушиваясь к шуму оползней и думая о том, что все спят и это последнее дежурство: скоро забрезжит рассвет, и с бременем караула покончено. Но радости нет, и удовлетворения тоже. Моло лег, рассчитывая поспать, но лишь ворочается с боку на бок, сон не идет. Форниои тоже не по себе: он вышел сказать что-то Мардену, но не находит нужных слов.

– А знаешь, Марден, что они должны были сделать?

– Что?

– Дать нам всем отпуск на несколько дней. – Форниои пытается рассмеяться.

– Ну и куда ты денешь эти несколько дней?

Оба замолкают. Тишина безмерна.

– Ты слышал? – вдруг спрашивает Марден. – Только что был свист. Неужели кто-то из наших идет?

– Свист, говоришь? Да птица, наверное. Как она там называется?..

– Какая птица, черт возьми! Думаешь, я совсем бестолковый?

– Но зачем кому-то из наших подниматься сюда на ночь глядя? Уже почти десять.

– Понятия не имею. Однако ж свист я слышал.

Из ущелья налетает ледяной ветер, от которого стынет кровь.

– Только бы обойтись без сюрпризов! Пойду погашу в доме свет.

Ночные часы шествуют вереницей. Моло дремлет. Марден с Форниои зябнут возле склада, прислонившись к скале; все они уже махнули рукой на то, что можно дежурить по очереди, сменяя друг друга на посту. Первые, едва приметные отблески зари понемногу высвечивают неподвижные силуэты лесничих и стволы ружей.

– Эй, – говорит Марден, поеживаясь. – Ты тоже провалился в сон?

– Зря мы не пошли вздремнуть в сторожку. Считай что ночь пропала.

Они встают, дрожа от холода, и идут к домику.

– В общем, и эта тоже… – говорит Марден, глядя себе под ноги.

– О чем это ты?

– Э, да так просто. Неважно.

Вскоре из сторожки выходит Моло, он останавливается, открывает затвор ружья и чистит его веткой. С хмурого неба скользят вдоль скал влажные пряди тумана.

17

С приездом Бертона прошлым летом над полями Берсальо пронесся дух гор. Барнабо – возможно, даже не отдавая себе в этом отчета – зашагал вспять по дороге времени. Возвратились страдания, которые не давали ему покоя в иные вечера. Он стал задерживать взгляд на путниках, которые в самую рань покидали Берсальо, направляясь на север. В сердце Барнабо ожил позабытый было стыд. Он уходил в поля изобильной долины и, наверное, убивал там время в напрасном ожидании. Встреча с Бертоном вдруг напомнила ему о том, сколько лет прошло после разлуки с горами. Барнабо, переполненный светлыми воспоминаниями, думал о возвращении в те края. А потом надежда вернуться стала меркнуть день ото дня, и покров забвения снова затянул горные хребты, пороховой склад и долину Граве, словно их никогда и не существовало.

Но радостный день все-таки настал. Спустя год, одним июльским днем, Барнабо получает письмо от Бертона. Друг, оказывается, не забыл его. Бертон пишет, что после разлуки с горами едет через три дня в Сан-Никола по делам. Около полудня его поезд сделает остановку в Вого, что неподалеку от Берсальо.

«Садись в мой поезд. Вернемся в Сан-Никола вместе. Прошло уже пять лет, и все быльем поросло. Ты воспрянешь духом, верно говорю».

Барнабо косил сено, когда ему принесли письмо от Бертона. Вместе с этим письмом над полями разлилось счастье. Значит, Бертон берет его с собой в Сан-Никола? Раз он так пишет, то Барнабо наверняка примут обратно в отряд лесничих и он заживет, как в былые времена, под солнцем гор.

Не сказав ни слова остальным косцам, Барнабо уходит домой. Никто не окликает его и не требует разъяснений – лишь краем глаза товарищи смотрят ему вслед, чертя в траве острые полукружия.

Солнце еще не село. В пустой кухне – зная, что хозяев нет дома, – мухи ведут оживленную беседу, мелодично жужжа. Со старой деревянной лестницы доносятся шаги Барнабо. Жужжание взмывает к потолку.

Поднявшись на сеновал, Барнабо ищет в сундуке свою зеленую форму лесничего, подкованные ботинки, рюкзак и остальные вещи, с которыми он спустился с гор пять лет назад. С того дня он ни разу не открывал рюкзак – нарочно, чтобы в один прекрасный день, когда он наконец возьмет его в руки, возникло ощущение, будто время стояло на месте. Но теперь, коснувшись покрытого пылью рюкзака и вдыхая запах рассохшегося, загрубевшего брезента, Барнабо чувствует пустоту, провал во времени, который устроили годы.

Штаны проедены молью. Барнабо не решается попросить ни одну из женщин в доме зашить их и пытается починить брюки сам: до поздней ночи он сидит при свече, с иголкой и ниткой. Прежде чем лечь спать, он готовится к отъезду, совсем как в доме лесничих накануне прощания.

Три дня спустя Барнабо в самом деле трогается в путь. Он берет с собой все сбережения, какие удалось сделать за это время, а также ружье с запасом патронов. Он одет в точности так, как пять лет назад: на нем светлая шляпа с пером и зеленый костюм, который, правда, слегка обветшал. Уже давно у Барнабо не было так хорошо на душе; его сердце полнится надеждой. Покидая утром Берсальо, он даже не оборачивается, чтобы взглянуть на мирные поля.

Поезд останавливается на полустанке Вого, грохот состава тонет в полуденном зное. Остаются только голоса пассажиров, рассеянные там и тут, словно в пустой комнате. В окошках рябят лица, высоко в небе покачивается белесое облачко; по земле стелется тень от ружейного ствола; Бертона пока не видно, стоянка поезда короткая, скоро он отправится. Несколько пассажиров, которые сошли в Вого, уходят прочь по солнечным улицам. Барнабо выкрикивает имя друга, но голос вырывается хриплый, плоский. Он проживает еще один день своей жизни – она продолжается, но Барнабо кажется, будто он разминулся с ней и бессмысленно скользит по поверхности. Однако возвращаться в Берсальо тоже нет смысла. Все равно ведь сейчас что-нибудь да случится. Барнабо входит в пустое купе. Духота немыслимая, воздух плотный и тяжелый, из глубины вагона доносится приглушенное пение.

Лязгнуло железо, локомотив свистит, перрон едет, скользят дома, столбы, и вот помчались деревья. Барнабо берет досада. Что он станет делать один в Сан-Никола? Неужели совесть еще недостаточно бичевала его? Но тут мысли обрываются. Повернувшись, он замечает в углу Бертона – тот спит.

– А, это ты! Здравствуй. Хорошо, что все-таки сел в поезд, хотя и не увидел меня сразу.

– Так ты давно разглядел меня?

– Разумеется, только… только вот зачем ты надел форму?

– Что значит – зачем? Я думал, что…

– Как это вообще пришло тебе в голову?

– Ты же сам сказал вроде бы.

Тогда Бертон объясняет, что произошло в Сан-Никола. Он говорит, там все теперь иначе, жизнь лесничих переменилась, они, наверное, уже покинули Новый дом и больше не охраняют пороховой склад. Так что не может быть и речи о том, что Барнабо снова возьмут в отряд.

Барнабо молчит. Ну и глупец же он; а впрочем, сам виноват. Заблуждался, как обычно. И угодил в очередную западню. Как он теперь покажется на глаза товарищам – в этом-то наряде? Не лучше ли вернуться? Сойти на следующей же станции и зажить спокойной жизнью среди полей Берсальо?

Но Барнабо едет дальше, сам не зная почему.

18

Лесничие Сан-Никола уже расстались с Новым домом и временно живут под крышей казарм муниципальной охраны. И однажды воскресным днем, сидя в столовой, они видят на пороге Бертона и Барнабо.

Лишь теперь Барнабо понимает, что лучше бы ему остаться в долине. Сейчас придется отвечать на нескончаемые вопросы, растолковывать, почему он возвратился и с какой стати надел форму. Но все оказывается очень просто. Товарищи рады ему. Это его друзья, и кажется, в самом-то деле они никогда не верили в ту историю о предательстве.

Марден (до чего же он постарел) приветствует Барнабо одним из первых:

– Вот это да! Откуда ты взялся?

Барнабо рассказывает, как он жил в последние несколько лет, и пытается выглядеть раскованным; товарищи встали вокруг него. То и дело Барнабо поглядывает в окно, где видны улица и маленький ельник под слепящим полуденным солнцем.

– Как это тебя угораздило надеть форму?

– Это я сказал ему, – приходит на выручку Бертон, чтобы друг не растерялся. – Мы думали подняться в горы, поохотиться. Когда идешь лесом и карабкаешься по склонам, старая одежда – самое то.

Разговорились об охоте. Барнабо уже не в центре внимания. Похоже, лесничие не придают слишком уж большого значения недавним переменам в своей жизни. Толкуют все о тех же вещах, что и раньше: у инспектора умерла жена, затеяли строить новую церковь, цены на мясо подскочили, в поселок приехали рабочие от компании, купившей большой участок леса. Лесничие прикидывают, сколько смогут заработать при таком повороте событий. Участок леса, который уступила коммуна, простирается почти до самого Нового дома. Барнабо как раз ждал подобной беседы; он хочет побольше узнать о новых правилах и распорядке жизни лесничих и уяснить для себя, можно ли снова вступить в отряд; но товарищи не должны угадать ход его мыслей. Он приободрился, видя, что его не подозревают в подлости и, возможно, тот случай на пороховом складе уже забыт. Вот бы узнать, останется ли кто-то из отряда в Новом доме.

– Так или иначе, – рассуждает Марден, – дому не годится пустовать.

– Вот и подвернулся для тебя удобный случай, – говорит Моло, повернувшись к Барнабо, и посмеивается.

– А что тут смешного? Я справлюсь, – отвечает Барнабо с натужной улыбкой.

– На словах-то всякий горазд, – замечает Моло. – Посмотрим, что ты скажешь, прожив там в одиночестве полгода. Я бы не согласился на такое даже за хорошую плату. Веселого-то мало, разве не понимаешь? В тех краях ни души.

– С чего ты взял, что в одиночестве? Вовсе нет, – возражает ему Марден. – Это только так кажется. Во-первых, он сможет иногда спускаться в долину – за провизией, например. Ну и потом, кто-то из наших то и дело наведывается в те места.

– Это по большому счету – в одиночестве… – поясняет Моло.

– Вдобавок в конце сентября нам все равно придется вернуться на пороховой склад, – вступает в разговор Франце. – Числа двадцать пятого или двадцать шестого, я уточнял. Нужно будет проверить, не объявились ли те бандиты из Вальфредда. Они ведь не знают, что склад теперь пуст.

– Снова ты завел шарманку. Без толку вспоминать сейчас про склад. Не знают они, что он пуст, и ладно.

Но теперь все вспомнили, чем закончилась та история. Прошлой осенью один из бандитов грозился, что они вернутся и нападут на пороховой склад, не так ли? «Увидимся через год», – сказал он тогда; то есть как раз в конце сентября.

– По мне, так лучше наведаться туда, – говорит Марден. – Даже если сходим вхолостую, не велика беда. А коли явятся разбойники, то мы их проучим. Поэтому… Впрочем, ты, Барнабо, уже бывал в подобных переделках.

Неужели Марден не мог попридержать язык? Барнабо чувствует, как все взгляды обратились на него, и не понимает, что у товарищей на уме. Ну и пусть себе смотрят, плевать. Какой смысл издеваться над ним, если он в любой момент может уйти отсюда?

Однако после заката, когда все выходят на улицу, Барнабо переполняет радость. Марден ведь не шутил, предлагая ему жить сторожем в Новом доме. Одиночество не страшит его ничуть. У Барнабо чуть кружится голова от выпитого вина, он смотрит на размытые очертания гор в глубине долины, столь прекрасные в блеске ночи. «А ведь я и вправду буду следить за домом», – бормочет он сам себе, и ему нестерпимо хочется петь.

Итак, жизнь Барнабо снова меняется. Ему доверили охранять Новый дом – по крайней мере до зимы. Марден вызвал его к себе в кабинет и по всем правилам отдал под его ответственность все, что находится в доме.

– Вот перечень вещей. Если хочешь, поднимемся в Новый дом вместе, и я лично передам тебе хозяйство. Можешь подписать эти бумаги, не читая, если доверяешь мне.

Барнабо и в самом деле хотелось бы, чтобы Марден поднялся в горы вместе с ним и составил ему компанию хотя бы в первый вечер. Но ему неловко признаться в этом. Вдобавок Марден может подумать, будто Барнабо не доверяет ему. Он берет ручку и подписывает документы.

– Вот ключи от входной двери. В ящике стола лежат ключи от комнат.

– А патроны вы дадите мне, Марден?

– На что тебе патроны? Охотиться вздумал? Ладно, иди сюда, держи…

Барнабо получает два десятка патронов. Марден провожает его до порога.

– Ну что же, счастливо, – прощается он с Барнабо, пожимая ему руку. – Дерзай, удачи. Увидимся в сентябре. Кажется, я ведь уже говорил это. Двадцать пятого числа. Хотя ты ведь будешь наведываться сюда, так?

Запасшись провизией, Барнабо (ранним утром) идет прощаться с Бертоном, который ночевал в доме одного из местных крестьян. Бертон еще в кровати, когда друг входит к нему в комнату.

– Ну я же говорил, что они примут тебя.

– Я пришел попрощаться перед дорогой.

– О, да мы еще увидимся. До ноября точно увидимся. Я приеду сюда по делам.

Барнабо понимает, что ему хочется сказать другу столько всего. Но сейчас не время. Он пожимает Бертону руку и кивает ему с легкой улыбкой.

19

Барнабо ничуть не изумлен, видя горы вблизи. Он цепко вглядывается в шершавые, выщербленные отвесные склоны, проводит ладонью по еловой коре, с наслаждением вслушивается в родные звуки. В сущности, ничего не изменилось.

Барнабо поднимается по заросшей тропе, уткнувшись взглядом под ноги, словно он привык проделывать этот путь изо дня в день. Ему кажется, он с незапамятных времен знает каждый уголок леса. Знает эти ветви, которые не спеша растут, коротая свой долгий век, а потом иссыхают и, отломившись, падают на лиственный ковер; он знает этих птиц, и их песни, и поступь человека, которого иногда можно здесь встретить. Под выбеленными скалами всегда так.

Вот и Дом Марденов. Он еще больше обветшал. Там, на поляне, когда-то давно они увидели утром Джованни Дель Колле, убитого из ружья. Его аккордеон оказался чуть поодаль, весь отсыревший от росы. Из ствола дерева еще торчит колышек, на который Барнабо повесил его шляпу в то утро.

Барнабо шагает по тропинке. Неожиданно лес заканчивается, и впереди вырастают гладкие каменистые склоны, которые, взяв разбег, устремляются ввысь. Потом открывается бурое ущелье возле Пороховой горы – в нем скопились жар и молчание солнца. Выше красуется черный венец горных вершин, окутанный дымкой; по отвесным стенам тянутся длинные борозды.

В Новом доме все спокойно. Барнабо пришел туда днем, когда солнце стояло еще высоко. В комнатах было душно. Барнабо открыл окна; солнечный свет, отвыкший наведываться в этот дом, неуклюже вошел внутрь и лег, раскидав по комнатам угловатые тени. Все на своих местах, но слишком уж пусто в комнатах. Спальня с кроватями без простыней выглядит уныло. Барнабо сделает, как ему велели: застелет три или четыре кровати, ведь вполне может случиться так, что лесничие заглянут в дом и останутся тут на ночь. Кстати, Барнабо отныне должен называть их именно «лесничими», а не товарищами. Он вышел на поляну; день славный, конечно. Доведись ему в прежние времена оказаться здесь, посреди леса, одному, он бы наверняка испугался. А теперь Барнабо спокоен и, видя, что лес совсем не переменился – даже в тех особенных уголках, так хорошо ему знакомых, – чувствует себя свободно.

Опустилась вечерняя прохлада. Барнабо вернулся в дом и пошел в обшитую тесом гостиную первого этажа. Набирая дров, чтобы разжечь камин, он смотрит в окно на цепь гор в лучах заката и чувствует, как ночь медленно просачивается в комнаты; о чем-то жалуется ветер; вдалеке кукует кукушка.

Барнабо сел у огня. Еще шагая через лес, он надеялся наконец обрести в этом доме покой и зажить, как раньше. Но сейчас ему тревожно: он по-прежнему ждет чего-то – в точности так, как ждал все эти годы. Двадцать пятого сентября он сможет доказать, что кое-чего да стоит.

Барнабо легко приспособился к одинокой жизни. Кстати, каждый день по утрам и вечерам мимо его дома проходит долговязый лесоруб, который живет чуть выше Сан-Никола. Ему лет сорок, он добрый малый, хотя и не слишком разговорчив, трудится весь день не покладая рук. Барнабо даже из дома слышно, как стучит его топор. Вечером, когда лесоруб проходит мимо, Барнабо угощает его граппой, и они перебрасываются парой слов.

Иногда, когда над лесом пролетают стаи ворон (обычно они спускаются с Голой вершины и направляются к Сан-Никола), Барнабо свистит – протяжно и с переливами, как свистел, подзывая свою ворону. Кто знает, может быть, она все-таки не умерла и кружит над здешними краями. Но всякий раз вороньи стаи продолжают свой размашистый, чинный полет над черным лесом, то и дело раскатисто каркая.

В горах все по-прежнему, однако Барнабо чувствует себя здесь совсем не так, как раньше. Как он ни старается, даже в самые погожие дни ему не удается ощутить красоту раннего утра, которая была у него на ладони в те дни, когда он служил лесничим.

Солнце встает над Пороховой горой и закатывается за Зеленым хребтом. Дни – один другому под стать. По совету лесоруба Барнабо начал вырезать из дерева ложки, а иногда и фигурки – забавы ради. Потом, купив в Сан-Никола краски, он расписывал их. Этим ремеслом можно было бы и денег заработать.

Как-то утром Барнабо подстриг бороду, начистил ботинки и отправился за водой на родник, что был неподалеку; вернувшись домой, он выстирал белье, развесил его сушиться и позавтракал. Теперь он пытается наигрывать что-то на аккордеоне; между тем со стороны Пагоссы, осажденной черными тучами, доносятся раскаты грома. Падают дождевые капли, гулко стуча по оцинкованной крыше. Вдруг с тропы, что ведет из долины, долетают голоса. Это идет Баттиста Форниои, а с ним охотник, получивший разрешение промышлять в этой части леса. Крепкий человек лет сорока. Похоже, ему нравится здесь.

– Чу́дные места, – говорит он, – в самом деле чу́дные. Когда-нибудь я тоже попробую обосноваться тут.

Охотник ставит свое двуствольное ружье в угол комнаты и кладет сумку на стол. Форниои, как обычно, скуп на слова.

– Не покормите ли нас? – спрашивает охотник у Барнабо. – Сытным бульоном, например, а? Только сварите побыстрее, не мешкайте, если можно.

Сперва Барнабо не ответил ему и даже слегка побледнел.

– Что? Бульон? Сытный бульон? – глухо переспрашивает он чуть погодя. И чувствует на себе взгляд Форниои, не дающий никакой подсказки. Сквозь дверной проем он видит еловую чащу, которая неуклонно чернеет; слышится извечный речитатив кукушки, рассеянный по долине. Барнабо разворачивается к гостю и, опустив глаза, достает кастрюли и разжигает огонь в печи; на его губах улыбка.

Утром Барнабо пришлось встать в пять часов, чтобы сварить «господину» кофе. Вскоре охотник с Форниои уходят, взяв курс на Голую вершину. После грозы, что пришла накануне вечером, лес еще хмурый, но небо расчистилось. Барнабо берет свое ружье, запирает дверь дома и поднимается к скалам.

Утро сегодня точь-в-точь такое, как в день их с Бертоном первой вылазки, когда они отправились к неизведанным вершинам в поисках бандитов. Сегодня все страхи Барнабо отступают, едва он подходит к подножию зубцов. Он чувствует, что стал другим, и недоумевает, как он мог тогда струсить и предать товарищей.

Углубившись в ущелье близ Пороховой горы, он видит дощатый сторожевой домик, совсем ветхий и посеревший, а рядом – заброшенный пороховой склад; с рокотом скатываются камни. Раньше у Барнабо задрожали бы колени, но теперь – ничего подобного.

Воздух сдавила гнетущая тишина, даже ветер молчит. Горные хребты кажутся застывшими слепками и словно бы ждут кого-то. Зачем Барнабо понадобилось подниматься сюда? Что, если он столкнется с преступниками из Вальфредда и те пристрелят его? Но никакие мысли не наводят на него страха.

Переломив стальную проволоку, Барнабо открывает дверь сторожки – толкает ее и распахивает со стуком, словно откидывая крышку пустого ящика. Съехавшие с оси петли удрученно скрипят. Сквозь щели в крыше и между покосившимися оконными ставнями внутрь прокрадывается белесый свет. Вот уже несколько недель, как лесничие покинули сторожку, и теперь здесь совсем пусто. Барнабо вспоминает те часы, которые он здесь провел: тишина, ни звука – даже тончайшего; утреннее солнце пробивается сквозь щели и не спеша раскладывает на полу лучи. Барнабо представляет, как ненастными ночами дождь колотит по оцинкованной крыше и в дверь бьется ветер.

Закинув за плечо ружье, Барнабо принимается шагать туда и сюда по ущелью, прошитому солнцем, перед дверью порохового склада, словно часовой. Затеяв эту игру, он пытается вернуться в прошлое и заново прожить его. На несколько мгновений он будто вычеркивает пробежавшие годы. Но вдруг ему начинает казаться, что скалы пристально следят за ним. И он продолжает свой путь через ущелье.

Постепенно привычный пейзаж размывается, и появляются могучие склоны – сперва покрытые щебнем, а потом совсем голые. Проворно взбираясь вверх, Барнабо замечает на узком уступе чье-то ружье. Вполне достойное, однако курок отлетел – скорее всего, откололся при падении, – и отбита часть приклада. Если не приглядываться, это ружье на фоне белого сыпучего склона вполне можно принять за палку, какие иногда встречаются высоко в горах, – странный посох, похожий на те, что Даррио часто приносил в Дом Марденов со своих прогулок. Видимо, ружье тут недавно: следов ржавчины нет. Сквозь покой и молчание скал прорастает что-то неведомое.

Чуть позже, в самый разгар этого красивейшего дня, Барнабо доходит до седловины, откуда видна Высокая гора, парящая над глубоким ущельем, заваленным камнями, – ее острая вершина устремлена в самое небо, а у западного склона с его рыжими складками и бороздами, освещенными солнцем, темнеет пропасть. По левую руку от Барнабо – громада Северного Палаццо, погруженного в тень. Чуть ниже – спуск, по которому Монтани шел, читая следы преступников на октябрьском снегу.

20

Иногда кажется, что время едва плетется и никак не может набрать ход, а потом вдруг летит, точно ветер. В горах Сан-Никола сентябрь почти на исходе. Дни стоят погожие, краски леса стали другими; вот уже несколько дней Барнабо не сводит глаз со склонов Палаццо и с Пороховой вершины. Завтра двадцать пятое сентября, а значит, должны вернуться бандиты из Вадьфредда. Они грозились снова напасть на склад, и назавтра все лесничие соберутся в Новом доме (скорее всего, но как знать) и поднимутся к пороховому складу, приготовившись дать отпор. Барнабо пойдет вместе с ними.

Утро; в небе легкие облака. Барнабо бродит по лесу, собирает грибы. Нужно приготовить сытный обед не только для лесничих, но и для отряда муниципальной охраны, который явится к вечеру. От уныния Барнабо не осталось и следа. Скоро его одиночество рассеется, он окажется среди людей и сможет доказать – точнее, возьмет и докажет – старым товарищам, на что он способен. Барнабо снова ворошит прошлое, и к нему возвращается стыд. Всякий раз, вспоминая эту историю, Барнабо мрачнеет и чувствует жжение в груди. Никто не видел, как он сбежал, бросив товарищей отбиваться от врагов, и никто никогда не узнает, как все было на самом деле, и все же Барнабо совестно смотреть друзьям в глаза. Однако завтра состоится великая битва, и он выступит в первых рядах.

Барнабо старательно накрывает на стол, натирает до блеска бутылки с вином, украшает гостиную еловыми ветками и разжигает огонь, чтобы сварить поленту. Сейчас четыре часа дня, долина замерла и примолкла. Над горами сгущаются тучи, становясь все темнее. Гости придут лишь вечером, к ужину.

Около пяти часов припускает дождь – пустяковый на первый взгляд, однако за считаные минуты он вымочил все. Через полчаса Барнабо, занятый приготовлениями к ужину, слышит, как со стороны леса кто-то окликает его.

Это не лесничие. Его зовет лесоруб, тот угрюмый человек, похожий на священника. Он сильно порезал руку и просит Барнабо перевязать рану. Барнабо чувствует, что в дом проникла сырость; горные склоны, на которые он то и дело поглядывает, помрачнели.

– Мне-то и дела нет до этой царапины, – говорит лесоруб, – но если дома увидят ее, начнут переживать.

– Дай-ка руку. Бинт я нашел, но сперва нужно промыть рану.

Барнабо помогает лесорубу очистить порез от всякого сора и перевязывает ему руку.

– Может, останешься на ужин? Гости будут, сам видишь.

– А я как раз хотел спросить, к чему ты затеял все эти хлопоты. Кому такая честь?

– Я жду лесничих. Кстати, хочу сказать тебе кое-что.

– Если нужно чем-нибудь помочь, рассчитывай на меня.

На миг повисла тишина. Дождь разошелся. В очаге потрескивают поленья.

– А впрочем, ладно, неважно, – говорит Барнабо. – Я передумал…

– Да говори же, чем тебе подсобить. Не ходи вокруг да около.

– Да нет же, правда, ничего не надо. Просто мысль одна пробежала. Так, значит, ты не хочешь остаться на ужин?

– Дружище, меня ждут дома. Вдобавок, – тут лесоруб улыбнулся, – вся эта роскошь не для меня. В другой раз, может, останусь. Спасибо, мне пора.

И лесоруб уходит в темноту. Дождь льет вовсю; явно зарядил надолго. Колокол в Сан-Никола уже пробил шесть. Барнабо ставит на огонь поленту. При свете керосиновой лампы оконные стекла кажутся кромешно-черными. Барнабо то и дело отходит от котелка с кашей, выглядывает за порог и раскатисто кричит – так, чтобы было слышно издалека, – но ему отвечает только дождь. Да что же они так припозднились? Ужин ведь простынет.

Стрелки часов на камине все идут и идут по кругу. Уже без четверти восемь. Дождь притих, но еще постукивает по оцинкованной крыше. Котелок с полентой, тонко дымясь, томится на столе. Барнабо сидит у камина, уставившись в пол; похоже, он по-прежнему весь в ожидании. И тут он наконец понимает, в чем дело. Ему становится ясно: над ним искусно подшутили. Он так и видит лесничих, собравшихся за ужином там, в Сан-Никола: они потешаются вовсю и смеются над ним, думая, что он здесь скован страхом. Да, это они славно придумали, нечего сказать. Барнабо чувствует – совсем как в тот давний дождливый вечер у порохового склада, – что ему на грудь давит тяжелый груз и в сердце сочится горечь. Вдруг он встрепенулся. Кто-то идет. Стукнула дверь.

Что за глупость – надеяться. Это всего лишь лесоруб, он забыл свою сумку и теперь пришел за ней.

– Совсем вылетело из головы, что завтра праздник, – говорит он, озираясь вокруг в поисках сумки. – А, вот она.

Взяв свои вещи, лесоруб собирается уходить, но у двери оборачивается, словно вспомнив что-то.

– Слушай, Барнабо, а они так и не пришли?

Барнабо смотрит ему прямо в глаза, все так же, чуть ссутулившись, сидя на стуле.

– А я ведь сделал все что мог, – тихо отвечает он. – Все что мог… – Голос у него обрывается. В горле встал ком. Но лесоруб не понимает, о чем речь. Улыбнувшись, он прощается с Барнабо:

– Ну, я пошел, час уже поздний… До понедельника.

И он уходит. С крыльца доносится стук его шагов, которые затем удаляются, хлюпая по мокрой траве. Пламя керосиновой лампы дрожит, в камине догорают поленья. Барнабо вдруг охватывает озноб; он вскакивает, бормоча невнятные слова, которые рассыпаются по пустой гостиной. Схватив каминные щипцы, Барнабо с силой ударяет ими по столу; тарелка разбивается надвое. Вот уже давно у него в душе копилась тоска, и теперь она обернулась гневом. Словно безумный, Барнабо бьет щипцами по стене и сбивает лампу. Он цепенеет и стоит, тяжело дыша.

Лампа упала и погасла. Вокруг темнота. Но нет, в комнату прокрался тусклый отблеск. За окном что-то слабо мерцает. Барнабо, окаменев, вглядывается в черную ночь и видит далекий огонек. Его пальцы медленно разжимаются, и каминные щипцы с глухим стуком падают на пол. Спотыкаясь в темноте, он бросается к двери и выбегает на поляну; где-то высоко на отвесных скалах Палаццо мигает огонь. Значит, преступники в самом деле вернулись и устроились на ночевку среди скал, чтобы потом, дождавшись рассвета, спуститься к пороховому складу? Лес вздрагивает от внезапного порыва ветра. Лесничие-то думали, что бандиты пошутили, однако те сдержали слово.

В дом проползла влажность. Барнабо возвращается в гостиную и чувствует покой, неведомый ему раньше. В голове крутится песня. Старый мотив, напоминание о славных былых временах. Он похож на марш, под который шагали строем давным-давно. Прислонившись к столу в темной комнате, Барнабо вполголоса напевает и насвистывает. В мелодии есть что-то щемящее и одновременно несокрушимое. «Завтра в путь, в дальний путь. Четверо уже в дороге – с первыми лучами солнца вышли за порог». Барнабо смотрит в окно, не отрывая взгляда от далекого огонька на скалах.

Чуть погодя эта странная искра на вершине Палаццо меркнет, теперь все утопает во мраке; а потом ночные тучи расступаются, открывая звездный лоскут неба. Прямо в одежде Барнабо ложится на кровать и закладывает руки за голову; он смотрит на гущу елей, чернеющих за окном, и как никогда остро чувствует близость гор с их дикими, безлюдными ущельями, сумрачными расселинами, внезапными обвалами камней, несметным числом старинных сказаний и еще многими другими вещами, которых никто никогда не сможет выразить словами. Началась осень, вслед за ней придет зима, выпадет снег. А потом жаркое весеннее солнце растопит его, и слепящие лучи прольются на лес, сытый ароматами. Опять запоют птицы, а по вечерам люди станут делиться друг с другом новыми надеждами. Охотники из Вальфредда потянутся в горы в поисках добычи. А под скалами, под бесконечной отвесной вертикалью, на тесном выступе лежат кости Даррио, шлифованные дождями; в глубине холодного ущелья – там, где шумит горный поток, – покоится тело Дель Колле вместе с пулей, которая принесла ему смерть. Внизу, в Сан-Никола, спят в своих кроватях лесничие.

Барнабо лежит не шелохнувшись; он так и не сомкнул глаз. Сложно сказать, о чем он думает. Слышно только его спокойное, ровное дыхание, словно он наконец освободился от всех тревог.

Наконец за Пороховой горой забрезжил рассвет. Вокруг тишь; тучи рассеялись, небо ясное, над лесом разносится долгое дыхание холодного ветра. Омытые бурей горы еще покоятся в ночном сумраке; сейчас они кажутся громадными и чистыми, как кристаллы. Не зажигая лампы, Барнабо встает с кровати и спускается на первый этаж дома. Он снимает со стойки ружье и кладет в карманы патроны.

Открыв дверь, он видит ели: под ветром они ходят волнами. Воздух необычайно легок. Барнабо запирает дверь, дважды провернув ключ в замке. Мгновение он стоит, прислушивается, не доносится ли из дома звуков; потом проверяет, не забыл ли чего, и поглядывает на горы.

У него осталось семь патронов, это значит – семь выстрелов. Барнабо достает из кармана патроны и рассматривает их у себя на ладони; тряхнув головой, он улыбается: семь так семь, неважно. Закинув за плечо ружье, он не спеша шагает по лугу в сторону порохового склада.

Прежде чем углубиться в лес, он оборачивается и смотрит на пустой дом, на скамью перед крыльцом, на прислоненную к стене лестницу и на все остальное – столь обычное и будничное, задремавшее в ожидании. «Сегодня вечером…» – вполголоса произносит Барнабо и снова улыбается; могучие вершины медленно светлеют под лучами солнца.

21

Рядом с седловиной, в верховьях Порохового ущелья, на отвесной скале есть карниз. На высоте этого карниза проходит тропа, по которой прокрадутся враги. Узкая каменистая тропа; идти по ней нужно осторожно.

Барнабо притаился на вершине горы, укрывшись за валунами; он встретит врагов в одиночку. Бандиты не увидят его, а тропа у него как на ладони, так что он сможет остановить их и не подпустить к складу. Утром, выходя из дома, Барнабо думал, что готов это сделать даже ценой собственной жизни. Но теперь он предчувствует победу и уверен, что дело обернется в его пользу. Сперва он даже не предполагал, что найдет такое выгодное и надежное укрытие. Лежа на камнях и подставив лицо солнцу, он слышит ход времени. Скоро они явятся, это несомненно.

Сверху Барнабо видит все Пороховое ущелье с распластанными по нему тенями от склонов; просматривается и Высокая гора с ее зубчатыми скалами, и багряный Южный хребет.

Тихо подул ветер, всколыхнув безмолвное ожидание.

В глубине каменистого ущелья бродят тени, Барнабо лежит за валунами с ружьем наготове. Никому не заметить его с тропы. На нее и нацелено дуло. Этой дорогой попытаются пройти бандиты, и он застрелит их.

Странно, но сердце у него не выпрыгивает из груди. Барнабо почти что удивлен своему спокойствию. За эти годы многое успело перемениться. Сейчас прямо к нему в руки может прийти удача, и ее нельзя упускать. В глубокой, сосредоточенной тишине его взгляд устремлен на строгие горные хребты. Взгляд скользит с одного уступа на другой, поднимается все выше, к лазурным бороздам, отвесным бурым скалам – до самых вершин, которые кажутся грезой, настолько они белы на фоне густо-синего неба.

С тонким жужжанием пролетела мошка. Солнце, подернутое матовой дымкой, уже не так ослепительно. Снова задул южный ветер. Возвращается непогода.

Вот здесь, рядом с пороховым складом, который Барнабо четко видит из своего укрытия, он тогда и поддался страху; и годами стыдился этого страха. Но совсем скоро – Барнабо это точно знает – тишина расколется от треска его первого выстрела.

Эти мысли ему навевают горы. Смерти опасаться нечего, Барнабо уверен. Напротив, его ждет победа: враги свалятся в ущелье, а он придет в поселок и удивит всех своим рассказом. Именно так: рассказом. Для Барнабо важно поведать обо всем товарищам; здесь и сейчас разворачивается самое главное, это ясно.

Он затеял все это лишь для того, чтобы сказать: я расправился с ними в одиночку. Ради того, чтобы возвратиться к лесничим. Они радостно встретят известие, похвалят Барнабо. А потом потянутся годы в муниципальной казарме – тоска, да и только. Без гор, среди пыльных улиц.

Из ущелья донесся тихий свист. За ним последовал шорох скатившихся камней. Ветер внезапно умолк, обнажив тишину. На узкой тропе слышатся шаги. Сомнений нет, это бандиты. Из-за выступа появляется человек.

Враги продвигаются медленно, тропа прямо над обрывом. Их четверо, и Барнабо видит всех отчетливо. Еще полминуты, и можно нажимать на спусковой крючок. Он застрелит всех; спрятаться им негде, и бежать тоже некуда.

В ярких лучах солнца Барнабо различает все детали: на бандитах поношенная одежда в лохмотьях, ружья у всех разные. Лица осунувшиеся и изможденные. Тому, который шагает первым, на вид около шестидесяти, спина сутулая. Вообще же они ничуть не похожи на злодеев.

Однако эти люди убили Дель Колле, а позже напали на пороховой склад. Впрочем, жители долины, кажется, успели о многом позабыть. Барнабо, сохраняя хладнокровие, представляет себе, как этот старик падает с обрыва и разбивает голову о камни. Его сообщники тоже убиты, их тела лежат среди скал, обмякшие и безобразные, как темные мешки.

Главное – рассказать об этом завтра, ликуя от победы. Самому-то Барнабо совсем не нужна эта месть. Его трусость и предательство – дело давно минувшее. С тех пор прошли годы, и лишь теперь Барнабо осознал, как это было давно. Если бы страх по-прежнему сидел в нем, то ружье дрожало бы сейчас у него в руках.

Барнабо навел дуло поточнее. Под прицелом оказалась голова старика. До цели не больше десяти метров, он не промахнется.

Старик остановился и, держась рукой за скальный выступ, смотрит вниз. Потом оборачивается к сообщнику и говорит: «Никого не видать!» Бандиты встали и присматриваются к пороховому складу, где действительно никого нет; они не замечают, что Барнабо наблюдает за ними сверху. Оказывается, склад без охраны, а значит, они запросто вынесут оттуда все.

Задача Барнабо – проще некуда. Он представляет, как враги, голодные и выбившиеся из сил, молча спускаются по узкой тропе обратно в Вальфредда. Он улыбается и, упираясь пальцем в спусковой крючок, чувствует холод металла.

Тишина. Жужжит мелкая муха – из тех, какие вьются в горах. Минуты замерли в ожидании выстрела.

Барнабо не боится, но что-то и вправду замерло, осталось за кадром вместе с бегом времени. В этом безмолвии Барнабо улыбается; дуло его ружья опускается, руки становятся мягкими. Среди гор, залитых солнцем, кружит радость. Долетают далекие ароматы леса. Четверо бандитов стоят точно вкопанные и будто ждут чего-то; неизвестно, они ли убили Дель Колле, и если это были они, то никто не знает как. Сейчас они пришли сюда в последний раз. Вечером эти люди навсегда исчезнут из здешних краев и возвратятся в долину Вальфредда. А хребты останутся сами по себе. Барнабо снова будет сторожить дом, укрытый среди черной чащи, и думать о великой победе, которая почти что далась ему в руки, но он позволил ей ускользнуть.

Время сотрет всё – его нелепый стыд, и ворону, и Берсальо, и прощание с Бертоном, и по утрам солнце будет расцвечивать горные склоны. Наступит осень, затем выпадет снег, а после лес огласят весенние напевы.

Всего в нескольких метрах от Барнабо стоят враги, которых он мог бы застрелить. Замерев за валунами, он думает о том, сколько напрасных страданий они принесли в его жизнь. Он думает и о Новом доме, сейчас совсем пустом, о том, как он ужинает там в тишине при свете керосиновой лампы и как дни катятся друг за другом. Барнабо даже кажется, что он слышит ветер, поющий в елях.

Бандиты повернули назад. Они ступают так же медленно и осторожно, как пришли. Барнабо дал им уйти. Вечереет, и все вокруг исполнено покоя.

Еще до наступления темноты небо нахмурилось. Новый дом погружен в дремоту. Поскрипывают деревянные перекрытия на крыше. Над поляной кружит шмель. Мягкие волны ветра гладят лес.

Где-то на опушке запела птица. В поселке – люди. Они играют в шары, прогуливаются по площади, болтают о том о сем. Иногда смеются.

Часы бьют пять. Гул колокола, ширясь, плывет над поселком, добирается до леса и, затихая, уходит в глубь чащи. К Новому дому он приближается уже усталым и запутывается в ветвях деревьев.

Возвращается Барнабо. Только что среди скал с него будто упало заклятие. Он ушел, а скалы остались в одиночестве, там больше нет ни бандитов, ни горных духов – история завершилась. Барнабо идет своим обычным шагом, не спеша пересекает поляну.

Стук его ботинок отскакивает от дощатого пола. В прихожей над дверью паук соткал паутину; кто-то, возможно, думал, что Барнабо не вернется, останется там, наверху, вместе с Дель Колле и Даррио, встретив смерть среди скал.

Барнабо распахивает окна, чтобы впустить угасающий свет, разряжает ружье, в котором лежал один патрон, и ставит его на подставку. Все как всегда. На самом-то деле ничего не произошло.

Чуть погодя, как и во все вечера, издалека можно заметить пляшущий в окнах огонек, что освещает дом. Барнабо устроился у камина. Его лица не разглядеть, оно скрыто полумраком.

Усталость, немного вина и длинная вереница мыслей: таков вечер двадцать пятого сентября. Хороший вечер, разве нет? Пламя танцует в камине, дрова потрескивают. Вполне может быть, что в горах начался снег – вьется плавными хороводами среди черных склонов; на острой вершине наверняка по-прежнему висит шляпа Дель Колле, прибитая гвоздем. Поля шляпы выбелит снег.

Барнабо так и не лег спать. Медленно шествует ночь. Скоро забрезжит рассвет и родится новый день. Жизнь не остановится, не иссякнет и продолжит свой ход во всех уголках земли.

Барнабо встрепенулся, будто бы прислушиваясь; это стучит его сердце или вышагивает часовой возле порохового склада? Не разобрать. Барнабо устал, его клонит ко сну. Но все же он, как в те далекие времена, берет ружье и идет к порогу. Снаружи тишь, по затянутому облаками небу разлит матовый свет. Горы укутаны темнотой, но Барнабо чувствует, что они здесь, совсем близко, утопленные в ночной дымке, неподвижные и одинокие.

Content

Дино Буццати
Барнабо с Гор

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21