Пресвитерианцы. Четвертый берег

Пролог

Вопли продавцов, споры торгующихся мещанок, скрип колес и гомон многочисленной живности, сплетаясь в омерзительную какофонию, все-таки проникли в уши спящего. Мужчина гадливо поморщился, перевернулся на другой бок — паскудные звуки никуда не делись. Тогда с недовольной гримасой он приоткрыл левый глаз. В окно (закрытое на диво прозрачным стеклом) под высоким углом влетали солнечные лучи. Опять он проспал…

Соседство со Старым Рынком, конечно, имело немало минусов. И главный из них — шум. Но уж больно дом Рюбе хорош. В Бове у него таких окон не было. Хотя, вот постель была получше, и одеяло не такое колючее.

— С добрым утром, Ваше Преосвященство, — почти неслышно прошептал он сам себе. А в голове мысленно поменял фразу «с добрым утром, Ваше ВЫСОКО-Преосвященство»…

Истомился он уже! Но ничего: Руанское архиепископство у него практически в кармане. Еретичке практически конец. Вчера, при виде костра, что по его приказу сложили на кладбище аббатства, она всё-таки дала слабину. Пьер Кошон не иначе, как божественным провидением понял — надо давить! Но давить тонко — эта арманьякская дрянь легко обретала твердость камня. Поэтому епископ Бове, наоборот, пообещал ей смягчение положения. Камеру покомфортнее и заточение вместо костра, сжигающего живую плоть. А всего-то и нужно — сделать лишь то, что пристало любой добропорядочной католичке: признать власть Матери нашей Церкви и обрядиться в подобающее ее полу женское платье. Ловкач Эстиве давно уже состряпал признание. Тупая деревенская корова, не умеющая читать, подписалась под собственным чистосердечным признанием, думая, что речь в документе идет лишь о том, что сказал ей епископ…

Пьер Кошон сел в постели и перекрестился. Видит Бог — совесть его чиста! Ради торжества справедливости можно пойти на всё! Эта тварь должна получить своё! Он всё перепробовал, но сам дьявол помогал этой ведьме выпутываться из любых ловушек! О, дьявол силен. Даже умы вполне достойных мужей ему удалось смутить: де ла Фонтен перестал ходить на заседания, усомнившись в святой цели суда; слабак Леметр тоже… А еще инквизитор.

«И без вас справлюсь! — мысленно прорычал епископ. — Уже справляюсь…».

И заорал, почесывая голое бедро под рубашкой:

— Мишель!.. Мишель, сукин ты сын!

Когда слуги обрядили епископа и сопроводили его в столовую, тот сразу спросил:

— Эстиве еще не появлялся?

— Явился, Ваше Преосвященство! Ждет…

— Да что ж ты мне сразу не сказал, олух? Проси!

Жан Эстиве, героически взявший на себя в суде роль прокурора, оставался единственным верным Кошону человеком. Служба в Бове сблизила их… Приятно, что, хотя бы, на него в эти смутные времена можно положиться. Каноник Эстиве, как и всегда, выглядел излишне ухоженным для священнослужителя. Но епископ готов был закрыть глаза на мелкие прегрешения, ежели в главном — в продвижении дела Христова — человек идет до конца.

Выгнав слуг, Пьер Кошон пригласил прокурора за стол и негромко спросил:

— Ну? Есть ли какие-нибудь новости?

— Конечно, Ваше Преосвященство, — улыбнулся Эстиве. — Как ворота открылись, в город набежали людишки с низовий. Всюду разносят слухи, что возле Арфлёра видели какие-то вражеские корабли. Может, кастильцы?

— Жан, не несите чушь! Кастильцы — в устье Сены? Им до Ла-Рошели добраться — подвиг. А тут… Тьфу! — епископ в сердцах перекрестился. — Да о чем вы вообще⁈ Вы же прекрасно понимаете, о каких новостях я вас спрашиваю!

Эстиве умудрился покаянно поклониться, не вставая со стула.

— Вы про шлюху, Ваше Преосвященство? Что ж, тут тоже новости имеются, — он с гадким скрипом придвинул стул поближе и зашептал доверительно. — Ночью мой человек в страже проник в… покои Жанны и забрал женское платье, которое ей выдали накануне. Вместо него подложил мужскую одежду. Шлюхе ничего не останется, как обрядиться в дублет и шоссы.

Эстиве почти сладострастно улыбался, описывая свои деяния.

— Не слишком ли сложно, господин прокурор? — с сильным сомнением в голосе, спросил епископ. — К чему эти танцы, если она и так отдала себя в руки очищающему огню? Сама подписала признание.

— Крестиком! — фыркнул Эстиве.

— Какая разница? — вспылил Кошон. — Она сделала это прилюдно, при куче свидетелей!

— Прилюдно она подписалась под покорством Церкви и признании ее власти над ней. А в тексте совсем другое. Вы не боитесь, Ваше Преосвященство, что шлюха опять взбрыкнёт, начнет орать о своей правоте и нашей лжи? И какой-нибудь де ла Фонтен или кто-нибудь из заседателей ей потакать начнут. А тут всё налицо: поклялась не носить мужское, но вновь напялила! Стало быть, что? Повторно отреклась от своих клятв! Закостенелая еретичка! И главное — она сама это будет осознавать. А эта деревенская дура очень любит своей правды придерживаться.

Епископ невольно поморщился. Со слов каноника получалось, что они как раз этой правды не придерживаются… Но, хотя, придумал Эстиве всё очень ладно. Подписанный документ станет доказательством для короля и для Церкви. Он докажет, что отверженного дофина короновала преступница пред Церковью и Господом. А вот для того, чтобы эту дрянь на костер возвести, трюк Эстиве очень даже пригодится.

— Ладно, — снисходительным тоном согласился епископ. — Пусть так и будет.

Ближе к обеду он велел закладывать карету. Сегодня допросы не были запланированы, но Пьер Кошон всё равно захотел съездить в замок. Потому что… Да, хотя бы, чтобы карета не простаивала без дела! Экипаж с лошадьми и конюх обходились ему недешево, а своих доходов у него не имелось. Чертов дофин Карл уже второй год, как крепко вцепился и в Бове, и в Реймс, так что Кошон остался епископом без собственного диоцеза. Всё, что у него было — это содержание от короля. Английского, разумеется. Генрих VI (а точнее, герцог Бедфорд) понимали значимость и полезность Пьера Кошона и выдавали ему в год 1000 ливров. 500 из них он получал из английской казны — а из-за Пролива деньги порой шли с задержками; еще 500 платила нормандская казна… А в Руане Кошона не особо любили. И из мелочной мстительности задерживали выплаты, как могли.

«Ну, это пока, — хмыкнул епископ, задергивая шторки на окнах кареты. — Вот получу Руанскую кафедру — тогда посмотрим…».

Шторки, кстати, можно уже и не задергивать. В последние пару месяцев в Руане стало заметно тише. А особенно тихо — в замке, откуда уехали и его малолетнее величество Генрих VI, и герцог Бедфорд, и вся их огромная свита, и войско. Тишина даже немного пугающая.

Короля везли в Париж на коронацию. Это его светлость Бедфорд удумал, еще в Англии. Утереть нос мятежному дофину и доказать, кто тут настоящий и законный король Франции. Кошон, пользуясь правом королевского советника, указал Бедфорду, что коронация в Париже многих может только рассмешить.

«Ваша Светлость, необходимо отбивать Реймс, — мягко, но настойчиво пояснил епископ наместнику во Франции. — Все правители короновались именно там. И даже Карл умудрился это сделать. Парижская церемония будет выглядеть… не столь убедительно».

Джон Ланкастер тогда вспылил.

«Займитесь своим делом, Ваше Преосвященство! — рыкнул он. — Тем более, что оно как раз столь важно для нас. Докажите всему миру, что эта деревенская выскочка Жанна — ведьма, еретичка… Да хоть дочь Дьявола! Вот тогда коронация в Реймсе сразу станет нелегитимной. А Генрих даже в Париже станет более истинным королем Франции».

А как раз тогда процесс инквизиции шел… не очень хорошо. Мерзкая дрянь с дьявольской ловкостью уходила от всех провокаций, не давала юридического повода выдвинуть обвинение в ереси. Ведь всё очевидно и налицо — ведьма выдает беседы с Отцом Лжи за божественные откровения! А поди докажи.

Где-то очень далеко загудели трубы, однако, погруженный в свои грёзы епископ пропустил это мимо ушей. Но трубный глас не угасал, а только нарастал, к нему внезапно добавился колокольный набат с аббатства Сент-Уэна, затрубили рога из совсем близкого замка. Удивленный епископ дернул шторки и высунул голову наружу. Прямо на его глазах ворота замка (который уже был виден впереди) спешно запирали. По мосту (который уже давно перестал быть подъемным) скакал отряд всадников, вышедший из щели сходящихся створок. Когда латная свита приблизилась, Пьер Кошон узнал на вымпелах сигны графа Уорика. А после рассмотрел и самого капитана Руанского гарнизона.

— Сэр Ришар! Сэр Ришар! — закричал он, пожалуй, излишне нервно. — Ради Господа, скажите, что происходит?

— Нападение! — граф практически не сбавил хода. — На город напали!

— Что? — епископ обомлел. — Кто⁈

— Знаю не больше вашего, — это капитан бросил уже через плечо, устремляясь куда-то в северную часть города.

«Какое-то сумасшествие, — Кошон откинулся на спинку сидения. — Мы находимся в глубоком тылу. Кто вообще может напасть на такой огромный город? Что за безумие!».

Он снова высунулся из окна.

— Следуй за рыцарями! — рявкнул он кучеру.

…На северной городской стене царила страшная суета. На епископа косились, но ничего не говорили. Он брел вдоль стены, запинаясь о корзины со стрелами, мотки тросов, какие-то ведра, обходил чадящие котлы. Воины немилосердно пихали его, но епископ не стал требовать их наказания. Вокруг все были слишком нервными — надежнее промолчать и стерпеть. Увидев штандарт начальника гарнизона, на соседней башне, Кошон вошел в дверь и поднялся по лестнице на открытую площадку. Граф Уовик стоял у проёма меж зубцов, положив закованные в железо руки на тёсаный камень.

— Сэр Ришар! Я хотел бы узнать от вас: что всё-таки происходит? Какое ещё нападение!

Капитан вместо ответа просто протянул руку вперёд. Кошон, впрочем, и сам уже успел заметить: в предместьях, буквально, в одном лье от городских стен, копошилась многотысячная толпа, почти неслышная с такого расстояния. Забыв о графе Уорике, епископ прильнул к зубцам, пытаясь разобраться: кто же решился напасть на столицу Нормандии!

Непонятные неведомые отряды, цвета и знаки отличия которых невозможно определить, еще плавно выходили из-за широкого рва, который надежно защищал Руан с запада. Массы поблескивающих металлом «мурашей» двигались хаотично, но, при этом стремительно меняя ландшафт вокруг себя. Дальние занимали крестьянские домишки, на лысом взгорке активно окапывались (видимо, там будет лагерь), а на передке чужаки уже спешно сколачивали мантилеты… кажется, из бревен и досок, на которые разбирались крестьянские постройки. Прямо напротив северных ворот активно вырубались редкие деревья и (о ужас!) многолетний виноградник!

— Сир, они не пытаются взять в осаду весь город, — негромко обратился к капитану один из рыцарей, но епископ его прекрасно расслышал.

— Да, они даже не пытаются скрыть свои намерения. Скукожились все в одном месте… Что ж, тогда и мы можем собрать на этой стене почти все наши силы…

— Капитан, разве вы не собираетесь совершить вылазку против наглецов? — Кошон был полон возмущения. — Они только подходят, заняты обустройством лагеря — а значит, беззащитны…

— Беззащитны… — граф Уорик покатал слово на языке, словно, раздумывая, куда бы сплюнуть нечто кислое. — Пока я соберу своих людей, пока выведу их за ворота, построю и нанесу удар — они пять раз соберутся и перестроятся. Не знаю, что видите вы, Ваше Преосвященство, но мне очевидно, что перед нами крайне организованное войско! И оно минимум вдвое больше того, что есть у меня! А мы не знаем, сколько их еще не подошло. Конечно, перед укреплениями Руана чужаки бессильны, но выводить в поле своих людей я не стану. Уж точно не посреди дня и у всех на виду…

— Значит, надо послать за помощью! — Пьер Кошон не унимался, хамство капитана гарнизона уже вышло за пределы обычного. — В Арфлёре стоит сильный гарнизон, и, как мне теперь видится, гораздо более решительный капитан! Попросите помощи у графа Дорсета…

— Арфлёр⁈ — сэр Ричард начал багроветь. — Вы что, не видите, откуда идет это войско⁈ А вчера вы не слышали вопли беженцев о чужих кораблях в устье Сены? Ну? Сложили два факта? В лучшем случае, Арфлёр сейчас тоже находится в осаде, монсеньор! Но я сильно подозреваю, что город уже пал — и перед нами те, кто его захватил!

Вот тут Кошон не нашелся, что ответить. Арфлёр пал? Там же почти две тысячи латников и лучников. Там английская эскадра, что доставила короля… Нет, это невозможно! Граф Уорик просто его пугает. Епископ вновь повернулся к капитану, но сразу понял по его лицу, что графу и дела нет до того, чтобы пугать какого-то клирика. Он уже и забыл о нем и хмуро вглядывался в копошню неведомых врагов. Все его помыслы были только о них. Стало быть, лгать ему было совершенно незачем.

— Сэр Ришар, но, может быть, тогда стоит обратиться в другие города… Где у нас есть люди? В Лизьё, Эврё… может быть, в Кане?

— Ваше Преосвященство, может быть, хватит лезть не в свои дела? Конечно, я отправил гонцов, куда смог! Идите уже в храм и помолитесь…

— Сир! — тот же офицер, только еще более громко и тревожно. — Кажется, я вижу у них пушки…

— Что? — капитан снова напрочь забыл о епископе. — Где? Много?

— У той насыпи, что они возводят… Кажется, много, но я…

Пьер Кошон чуть не вывалился между крепостных зубцов. До насыпи чужаков было не меньше тысячи шагов, а то и поболее. Конечно, ничего толком с такого расстояния он не мог рассмотреть, только подозрительный металлический блеск от чего-то крупного…

— Вот же расторопные дьяволята! — граф Уорик выругался, пренебрегая присутствием священника. — Теперь я склонен думать, что Арфлёр все-таки пал…. Ах, Бернетт-Бернетт! — он повернулся к рыцарю. — Пушки — это очень и очень плохо! Даже такие махонькие. Если пороха у этих тварей хватит — они нам стены раскурочат… Вот, что, Бернетт. Отправьте… Нет, сходите сами! Сходите сами и потребуйте прислать на северную стену три бомбарды.

Руан мог по праву гордиться своей артиллерией. Даже после того, как герцог Бедфорский забрал с собой большую часть войск, чтобы сопровождать Его Величество в Париж, в Рауне оставалось девять орудий, некоторые из которых имели вполне впечатляющие размеры! Стояли они все, разумеется, в замке.

— Если за сегодня вы их дотащите, то завтра мы поднимем их на башню. А когда эти дьяволята решатся на обстрел, то мы, используя выгоду в высоте, подавим…

Капитан Руанского гарнизона не успел договорить. Сэра Ричарда Уорика беспардонно перебили. В иной раз Пьер Кошон этому и обрадовался бы, но не сейчас. Ибо прервал его грохот, подобный Гневу Господнему! Все вздрогнули, кто-то даже вжал голову в плечи — и обернулись на грохот. Вражеская насыпь была полностью окутана дымом.

«В кого это они из такой дали стреляют?» — озадачился епископ, мелькнула даже мысль о вылазке англичан… но в следующий миг она сама собой исчезла. Потому что башня вдруг содрогнулась.

— Какого черта⁈ — капитан покачнулся, но устоял. Пушки палили по башне слева от воротной. Кошон не верил своим глазам. Пушки палили по башне ОТТУДА!

— Они что, могут добить до стен с той позиции? — граф Уорик был в высшей степени возмущен. Голос графа Уорика не скрывал почти детскую обиду: это несправедливо! так быть не должно! Еще бы, ведь это на корню разрушает его хитрый план. Мало того, что чужаки не стали ждать завтра или послезавтра, так еще теперь стало ясно, что руанские бомбарды даже с высоты башни ни за что не добьют до насыпи чужаков.

Епископ Бовесский не слушал крики капитана. Он с легким ужасом пытался пересчитать пушистые облачка, что стремительно развеивались над позициями врагов. Точно счесть не выходило, но, кажется, не меньше трех десятков. Скорее всего, еще больше, но не меньше — почти наверняка.

«Господи сохрани!».

— Бернетт! Приказ отменяю, — капитан стоял злой, как собака. — Бегом на пострадавшую башню. Оцените ущерб от первого залпа. Важно понять: продержится ли она до подхода подкреплений из-за Сены.

Исполнительный рыцарь поклонился и кинулся исполнять приказ. Но он еще топотал кованными сапогами по лестницам в недрах воротной башни, как Пьер Кошон (как и все вокруг) испытал новое потрясение.

…Пушки чужаков дали второй залп.

«Господи, за что испытываешь нас! — не выдержал и взмолился епископ. — Это же невозможно! Или у них там стоят другие пушки?».

Последняя мысль, хоть, что-то и объясняла, но казалась еще более пугающей. Ведь она означала, что у врагов, по меньшей мере, 60–70 орудий! И не каких-нибудь старинных «ваз» или рибальд; не мелких кулеврин, а настоящих пушек.

— Вам бы и впрямь помолиться, святой отец, — уже без издевательства пробормотал граф Уорик. — Если они стреляют так часто — нам конец. Никакая помощь к нам не подоспеет.

— Так всё плохо? — у епископа тоже не осталось сил для колкостей.

— Не то слово. Я слыхал, что бургундскому герцогу от батюшки досталась бомбарда весом в 7000 фунтов. Так они — бургундцы, то есть — уверяют, что за 15–20 выстрелов она проломит любую стену. На это у бомбарды может уйти дня три. А эти дьяволята уже выпустили по нам в три раза больше ядер! Ядра, конечно, дрянь, но ведь еще и получаса не прошло! Мне кажется, они к вечеру управятся.

О таких стремительных осадах Пьер Кошон не слышал.

«Сэр Ришар, конечно же, ошибается!» — убеждал он сам себя… и в какой-то степени оказался прав.

Сэр Ричард ошибся. Рыцарь Бернетт еще не добрался до левой башни, как с полевых укреплений чужаков раздался третий залп. Маленькие злобные ядра у третий раз вгрызлись в основание башни (теперь уже ясно видно, куда целят чужаки). По ее и так уже измученному фасаду пошли трещины… И вдруг внешняя сторона ее с грохотом осыпалась! Туча пыли поднялась в воздух… И не успела та осесть, как верхушка пострадавшего укрепления, потеряв равновесие, накренилась — и ухнула внутрь города!

Остатки башни проглядывали сквозь тучи пыли, как свежесломанный гнилой зуб.

— Всем уйти с башни! — уверенно, но мрачно прорычал капитан. — Сейчас они за воротную примутся!

Пролог 2

И снова граф Уорик ошибся. По непонятной причине неведомые враги не стали разрушать воротную башню. Зато до темноты они обрушили еще одну башню на северной стороне, и сделали два пролома в стенах. Пока их чудовищно скорострельные пушки делали свою ужасную работу, чужаки поднесли более полусотни мантелетов почти до вала. Понятно, что они планировали штурмовать провалы, но почему-то в сумерках это делать не стали. Наоборот, остановились и перестали стрелять.

Правда, сам Пьер Кошон узнал всё это гораздо позже. Сразу после приказа капитана, забыв о приличиях, он в ужасе бросился в недра воротной башни. Нёсся по скрипучим ступеням, задрав подол сутаны, потом, в толчее мечущихся мещан, бегущих куда-то солдат, с трудом нашел свою карету и погнал ее к дому.

В городе царил ужас. Сплетни разносились, одна другой ужаснее. Оказывается, Руан все-таки окружили: на Сене видели много лодок, полных «лютых сарацин». Сарацины — это еще удивительнее кастильцев, но епископ Бовесский такого насмотрелся, что готов был поверить во что угодно. В любом случае, бегство невозможно. Не на карете же нестись в неизвестность?

Ворвавшись в дом, распихав слуг, он быстро собрал всё самое важное, набил этим карету и помчался в замок. У старого неподъемного моста уже густела толпа, но, по счастью, стражники его заметили и впустили. Как-никак — королевский советник. В замке царил бардак и хаос, солдаты гоняли всех без разбора. Это потом уже епископ догадался, что английские наемники пытались затащить на башни бомбарды. Дело это было непростое, а ведь нужно еще и порох поднять, и ядра — хотя бы, по десятку на ствол.

Поздним вечером весь свет собрался в покоях Анны Бургундской. Супруга герцога Бедфорда и сестра герцога Филиппа Доброго — она, несомненно, стала высшим нобилем в замке.

— Нам несказанно повезло, Ваша Светлость, — отчитывался капитан гарнизона. — Что враги испугались темноты и не решились на штурм сегодня. Но поверьте, завтра они это попробуют сделать. И тогда мы посмотрим, чего они стоят в честной рубке!

Граф Уорик был страшно зол. Видно, что он сам лично жаждет достать меч и пустить кровь неведомому врагу.

— А вы не опасаетесь, что ночью они все-таки нападут? — это какой-то бургундец из свиты герцогини.

Сэр Ричард только скосился на выскочку, и Пьер Кошон понял, что с ним на башне граф еще мягко обходился.

— У каждого пролома лагерем встал отряд латников, на стенах размещены лучники. Все отряды готовы прийти на помощь друг другу. Как и гарнизон в замке. Я вскрыл арсенал, вооружил слуг и несколько сотен горожан, что не боятся крови.

Последнее Кошону не очень понравилось: давать оружие руанцам — не лучшая мысль. Еще вопрос: на кого они его поднимут? Хотя… Кто же встанет на сторону совсем неведомых чужаков. Которые непонятно чего захотят от города и горожан.

— Вы хоть выяснили, кто они и чего от нас хотят? — испуганным эхом повторила Анна Бургундская мысли Кошона.

— Нет, Ваша Светлость. Они не высылали к нам парламентеров, не выдвигали требований. Обстрел они начали почти сразу, так что и я не смог отправить парламентеров к ним. Уже вечером, когда обстрел прекратился, я послал к чужакам гонцов. Но они пока не вернулись.

Холодок пробежался по покоям герцогини. У каждого в голове всплыли страшилки о каких-нибудь Гогах и Магогах, которые придут и будут молча уничтожать… Но даже древние Магоги-Монголы вели переговоры.

— Скажите, граф, — голос герцогини дрогнул. — Это… это могут быть сарацины, как болтают в городе?

Сэр Ричард на миг утратил выдержку и закатил глаза. Всего на миг, но заметили все. И зароптали негромко, даже о страхе позабыв.

— Мне неведомы случаи, когда бы неверные водили свои суда из Средиземного моря севернее Джабаль Тарика, Ваша Светлость. А это самый юг Пиренеев… Давайте дождемся утра. Уж там-то я непременно рассмотрю рожи этих дьяволят — и по возможности сообщу вам об их происхождении.

Рассказывали, что граф Уорик носился по замку до поздней ночи, укрепляя силы обороняющихся. Он надеялся вывести к проломам заметно усиленный гарнизон, но его планам снова не суждено было воплотиться.

Утром чужаки взяли внешние укрепления быстро и без потерь. Едва засерело небо, вдруг выяснилось, что за ночь враги подтащили все свои пушки к мантелетам. То есть, практически к валу. Они укрепили позиции насыпями, корзинами с землей, так что их было невозможно обстрелять не только из луков, но и из кулеврин и даже небольших бомбард. А вот их пушки внезапно открыли огонь… прямо по верхним краям стен. И били они не ядрами, а множеством злых железных шариков — буквально, сметая лучников! Еще выяснилось, что небольшая группа противника ночью забралась на почти пустую стену на северо-востоке города — и прямо сейчас шла по верху…

Граф отдал приказ оставить стены. Хотя, для многих было уже поздно.

Пока шел обстрел, враги построились внизу в две колонны и ринулись в проломы на груды кирпичей и камней. Пьер Кошон не раз слышал, как англичане потом заявляли, что пехота-то у чужаков похлипче будет. И защитой обделена, и сами они какие-то плюгавые. Но проявить себя латники графа Уорика не смогли. Так как среди атакующих было много лучников, арбалетчиков, которые ловко укрывались за щитами передних рядов и выводили защитников из строя. А после появились и вовсе странные бойцы с железными шарами в руках. И то были не ядра. Дымящиеся шары летели в ряды англичан, взрывались и ранили их во множестве!

Латники отступили, тогда как чужаки подошли изнутри к нетронутой ими воротной башне, отперли северные ворота, куда спокойно вошло всё их войско.

Сам епископ успел увидеть лишь, как остатки гарнизона Руана втягивались в узкие ворота замка по старому мосту. Было их, наверное, сотен шесть, многие с ранами. В замке находилось еще пара сотен, да вооруженной знати — английской, нормандской, бургундской — около сотни. Вооруженную челядь Пьер Кошон считать даже не хотел.

— Этого более чем достаточно для долгой обороны! — бил кулаком по столу граф Уорик, убеждая герцогиню продолжать схватку.

— Но долго ли простоят стены замка под их пушками, сэр Ришар? — влез Кошон, пытаясь всех образумить. — Они же не особо прочнее городских.

— Подольше, святоша! — рявкнул капитан. — Здесь вокруг город, им негде будет поставить десятки пушек. Лишь несколько — вдоль улиц. А тут их наши орудия собьют.

Он пояснил, что замку надо продержаться хотя бы неделю, пока не подойдут гарнизоны из-за Сены. Сэр Ричард уверял, что в рукопашной схватке чужаки слабоваты и, в случае внезапной атаки, обречены.

…До полудня неведомое войско полностью окружило замок. Лучники постреливали, выцеливая зазевавшихся «сарацинов», но те, в свою очередь, вели себя осторожно и особо не высовывались. На улице, что вела к мосту и воротам, они установили большие мантелеты и начали потихоньку подводить их к стенам. Большая бомбарда, которую заранее установили на башне и зарядили, рявкнула в сторону наглецов! Огромное каменное ядро смело бревенчатую стенку, побив и покалечив какое-то количество людей. Орудийная обслуга кинулась к железной туше, начала медленно и натужно оттягивать ее назад. Чтобы продувать ствол, потом чистить его, забивать новый заряд и новое ядро.

Пьер Кошон с тоской подумал: следующий свой выстрел бомбарда сможет совершить чуть ли не через час. Что они делают не так? Что знают «сарацины»?

А те снова неприятно удивили обороняющихся. Их маленькие пушки так и не появились на улицах, но всё равно чуткое ухо епископа услышало далекий грохот. Где? Откуда? Вражеских пушек нигде не видно. Но тут, с низким гулом большое ядро свалилось прямо с небес — на внутренний двор замка!

И это было совсем не то ядро, какими палили вчера. Нет, кажется, оно раз в десять больше. Тут же раздался новый грохот — и второе ядро влетело в сарай, разметав его на доски. А потом еще! И еще! Кошон не понимал, что происходит. Почему ядра летят так часто? Неужели у чужаков есть пушка, которая перезаряжается через каждые десять вдохов? Или просто много таких пушек… Невероятных пушек, которые палят с небес.

Люди с воплями носились по замку, даже солдаты. Едва раздавался очередной звук выстрела — каждый начинал бояться, что упадет именно на него. Постепенно, по звуку епископ понял, что стрельба ведется с восточной стороны. Кажется, бьют из-за домов. Но как? Ядро взлетает вверх, а потом падает вниз? Точно туда, куда загадали канониры?

— Мы сдаемся! — в истерике голосила Анна Бургундская, брошенная почти всеми придворными дамами. — Скажите уже им, что мы сдаемся!

Как ни удивительно, но обстрел прекратился (Пьер Кошон даже перекрестился). За стеной послышались призывные звуки труб. Граф Уорик, герцогиня и еще ряд нобилей устремились на башню у ворот.

На мосту стояли двое: пленный английский рыцарь (весь побитый, с запекшейся на лице кровью) и… Пьеру Кошону трудно было описать страшного коротышку одной фразой. Тот был весь покрыт странными доспехами, состоящими сплошь из отдельных железок. Зловещий шлем с широкими ниспадающими полями его был заброшен за спину, и всем оказалась видна его удивительная рожа. Широкое, почти квадратное лицо, смуглая по-сарацински кожа и глаза… Несмотря на расстояние, они врезались в самую душу епископа: словно кто-то туго натянул кожу и разрезал ее легким извивающимся движением. Из разрезов на мир смотрела чернота. Всё лицо чужака было каким-то плоским, невыразительным, мелкий нос практически не выступал (что было совсем не по-сарацински). На плече у коротышки лежала слегка изогнутая сабля невероятных размеров — такой и коня разрубить можно. И почему-то епископу показалось, что этот совершенно чуждый миру человечек вполне может разрубить коня…

Чужак легонько толкнул рыцаря, и тот закричал:

— Господа! Вам всем предлагают сдаться. В этом случае, генерал Армии Старого Владыки гарантирует всем сохранение жизни.

Пленник смолк, а на башне поднялся гул. Только что кричавшие «сдаемся!» нобили, уже не готовы были доверить свои жизни какому-то генералу.

— Кому они служат? — крикнул в ответ капитан Уорик. — Мы готовы сдать замок, если нас всех отпустят с оружием и личным имуществом!

Ответа не было. Коротышка посмотрел на пленника, разочарованно поцокал, сказал что-то вроде «прохо-прохо»… а потом почти незаметно дернул плечом. Тяжеленная сабля на миг зависла в воздухе, чужак моментально стиснул ее своими ручонками, по-змеиному изогнулся — и клинок пролетел прямо сквозь рыцаря. Тело того начало медленно заваливаться направо, а идеально срезанная голова покатилась по плечу налево.

Анна Бургундская закричала от ужаса и потеряла сознание.

Коротышка обернулся за спину и махнул рукой. К нему направили нового пленника — Пьер Кошон узнал рыцаря Бернетта, который так и не успел оценить прочность городской башни.

— Они говорят, что мы не можем торговаться! — мертвым голосом выкрикнул рыцарь. — Если сдадимся сейчас — будем жить. Если продолжим сражаться — умрем. Всех англичан ждет плен. Французов могут отпустить.

«Французов? — изумился Кошон. — Каких французов? Тут есть нормандцы, которых еще можно счесть завоеванными, хотя, все они с радостью служат Генриху Английскому. А бургундцы — искренние союзники Англии. Я же вообще из Шампани…».

Несмотря на рычание и выкрики графа Уорика, замок был сдан. Ворота открыли — во внутренний двор хлынула толпа… самых невероятных людей. Кошон виден скуластые безволосые лица кирпичного цвета, смуглых курчавых бородачей, желтые лица с мелкими чертами и столь же удивительными глазами, как у кровожадного коротышки. Он готов был поклясться, что среди латных копейщиков рассмотрел даже черных, как ночь, воинов!

«Сарацины» (гораздо более удивительные и пугающие) деловито занимали все входы, лестницы, спокойно разоружали англичан и местных. Людей они сгоняли на открытое пространство, причем, обычных вояк и слуг уводили куда-то в другое место. Здесь собирали тех, кто повыше.

Наконец, к выстроившимся людям неспешно, через ворота подъехали два всадника. Чуть впереди на вороном коне в рыцарском седле ехал статный воин лет 35–40. Несмотря, на родную глазу епископа латную кирасу, сегментные плечи, створчатые поножи, этот воин (как и прочие) имел диковинное лицо со странным вырезом глаз, гладко выбритые щеки, и длинные, черные, аккуратно уложенные волосы. Он прочно укоренился в седле и мягко правил поводьями, оглядывая пленников, и давая оглядеть себя. А чуть позади — его молодой спутник, долговязый, поджарый. В странном седле, с высокими стременами — он восседал на чахлой лошадке, словно, хищный ястреб. Грудь его покрывал пластинчатый доспех, вроде, бригантного, только все стальные пластинки торчали наружу, а не были скрыты кожей или материей. Черная грива его волос была спутана, частично увязана в узел на затылке, но отдельные пряди разметал свежий майский ветерок.

Старший воин уперся на переднюю луку седла и привстал на стременах.

— Доброго всем дня! Я рад, что вы сделали разумный выбор… Меня зовут Луи Чжонму, я генерал этой Армии, что взяла на копье Руан. И вот почему.

Конь неспокойно зашагал под генералом, и тот унял животное твердой рукой, нагнув поводом голову.

— Далеко на Востоке, в удивительных азиатских землях живет Старый Владыка — пресвитер Иоанн. Благость его известна широко, и многие народы почитают христианского святого. Недавно пресвитер Иоанн услышал страшную новость: нечестивые бургундцы и англичане посягнули на святую Деву Жанну, которой доверена божественная миссия — спасти Францию. Скорбь пала на лик пресвитера Иоанна, от чего на Востоке угасла, не начавшись, весна. Святой обратился ко всем, кто любит его и чтит, и попросил спасти Орлеанскую Деву из жестокого и несправедливого плена.

Пьер Кошон невольно стиснул распятие на груди. Древние сказки оживали на его глазах. Царство пресвитера Иоанна? Неведомые азиатские орды с дивным оружием? И это — ради Орлеанской ведьмы⁈

— Двенадцать народов вызвались восстановить справедливость. Я собрал непобедимое воинство, оснастил корабли, кои не с чем сравнить в этом мире — и вот мы здесь. В Арфлёре слова Иоанна подтвердились: я узнал, что вы и впрямь подло пленили Деву Жанну, держите ее в темнице и собираетесь казнить! Радуйтесь, ибо страшный грех вы собрались принять на свои души. Можно сказать, я вас от него спас. Но Руан пал, войска ваши будут разбиты и рассеяны, а все враги Франции — изгнаны за ее пределы. И это — за то, что вы посмели поднять руку на возлюбленную дочь Господа!

«Возлюбленная дочь Господа⁈ Что он говорит такое?» — Пьер Кошон чувствовал, что ноги его вот-вот отнимутся.

Никогда! Никогда он не воспринимал веру столь буквально. Концепция Чуда Божьего была для него лишь набором историй из древних книг и Священного Писания. Он не видел этому места в своем мире. Потому-то и в Жанну д’Арк он не поверил ни на единый миг. А она творила чудеса. Не только история с мечом или узнавание дофина — это всё могли выдумать. Но были и реальные чудеса — она наполняла силой сердца тех, кто верил в нее. 15 лет арманьяки и люди дофина Карла проигрывали англичанам все битвы. Совершенно все! А с Орлеанской Девой они перестали знать поражения!

«Что это, как ни колдовство?» — спрашивал себя епископ Бовесский. И ответ казался очевидным.

А теперь?

«Господи, во что мне верить теперь?».

Вот же оно — чудо! Прямо перед ним. Взявшаяся из ниоткуда Армия Пресвитерианцев. Людей дивных и пугающих, вооруженных невероятным оружием. Вот Генерал Луи, лично видевший самого пресвитера Иоанна! И как не поверить, при всей невозможности происходящего…

— Мне нужен Пьер Кошон! — грозно рявкнул Генерал Луи.

Епископ невольно охнул, осел; краска сошла с его лица. Глаза невольно забегали по сторонам, и, к счастью, он заметил священника-нотариуса из канцелярии архиепископства. Мелкий писарь, по дивному стечению обстоятельств, был полным тезкой епископа Бовесского. Его тоже звали Пьер Кошон. И он тоже подвизался на процессе над шлю… Девой Жанной.

Перепуганный нотариус тоже смотрел на епископа. Тот грозно зыркнул на него: иди, мол. Секретарь громко сглотнул и вышел.

— Ты еще кто?

— Пьер Кошон, — проблеял тот. — Нотариус…

— Что за чушь⁈ — взревел Генерал Луи. — Мне нужен епископ Кошон. Подать его немедленно!

«Я сейчас умру» — сказал сам себе Кошон. Но ватные ноги вывели его на открытое место.

— Я хочу, чтобы ты лично отвел меня к ней, — Генерал Луи склонился к епископу и негромко добавил на своем странном еле понятном лангедойле. — Чтобы лично снял с нее оковы и вывел на свободу.

И они пошли: Пьер Кошон, воин постарше, воин помоложе и еще два десятка дивных (и вооруженных до зубов) Пресвитерианцев. Вошли в полумрак башни Боревуар, поднялись наверх, туда, где уже заканчивались изысканные покои.

Вот та самая дверь. Стражник покорно отдал ключи, епископ лично отпер двери и вошел в комнату.

Темно. Окно теперь прочно заколочено. Рослая крепкая девка с короткими до неприличия темными волосами. Волосы грязные, что делает ее еще более отталкивающей. Девка медленно приподнимается с постели, сложенной прямо на полу. В глазах — полное понимание и готовность принять свою судьбу. Конечно, она всё понимает. Вон на ней мужские шоссы и потертый дублет. Больше Жанне не во что было одеться. А значит — отреклась от клятвы. Значит, еретичка! И это ей сейчас сообщат.

«А я бы и сообщил! — почти стонет Кошон. — И сжег бы ее, благо, костер уже давно стоит у кладбища…».

Жанна смотрела на него предельно спокойно. Она не боялась. Он почти поймал ее страх в глазах — там, возле костра — но сегодня его нет. Жанна д’Арк встала с постели, чтобы умереть жуткой, мучительной смертью. Умереть за…

«За что?».

Хотелось заорать на нее, проклясть, придушить собственными руками.

Но, кажется, не сегодня.

Сильная рука небрежно пихнула епископа в сторону.

— Демуазель, — Генерал Луи совершил какой-то странный поклон. — Я пришел сообщить вам, что вы свободны. Англичане повержены, нечестивые судьи пленены. Руан теперь ваш и вам же будет служить непобедимая армия пресвитера Иоанна. Вы нужны Франции!

Измученная пленница переводила мало что понимающий взгляд с одного на другого. Потом вдруг издала странный звук: то ли застонала, то ли засмеялась… И начала оседать вдоль стенки, закатывая глаза.

Молодой воин кинулся ее поддержать, а старший бросил своим Пресвитерианцам:

— Уведите епископа. В нем нужды больше нет.

Глава 1

Как же прекрасна Франция! Конечно, страна 1431 года сильно отличалась от Франции конца XVIII века, которую он знал. Но всё равно это была она. Заканчивался май, а вокруг царила такая свежесть! В большом зале главной башни Наполеон даже специально сел поближе к сдвоенным стрельчатым окнам без стекол. Правда, оттуда лились далеко не ароматы цветущих деревьев, а всё больше непрошибаемая вонь города Руана…

Но зато это была Франция! Душа Наполеона пела. Все-таки он добрался! И самое главное — он успел! Жанну д’Арк должны были сжечь 30 мая 1431 года, а он с войском подошел к городу 25-го числа. Целые сутки ушли на захват… генерал страшно боялся, что Жанну за это время убьют. Но, по счастью, никто не связал его появление с Орлеанской Девой.

«Я спас легенду, — в очередной раз говорил себе Наполеон, прихлебывая подогретое вино и закрыв глаза. — Я не дал убить Жанну д’Арк»

Он до сих пор не мог в это поверить. Всё казалось таким волшебным и сказочным. Но он сам строил это волшебство. 12 лет… Чертовых 12 лет!

Конечно, с первого дня в новом мире ему хотелось как-то добраться до родины. Однако, увидев вокруг себя исключительно азиатские лица, он понял, что оказался где-то на бескрайних просторах Дальнего Востока. А капитан Французской Республиканской армии (зачитывавшийся историями о Цезаре и Александре Македонском) совершенно ничего не знал об истории Востока! У него месяцы ушли на то, чтобы понять, что империя Мин — это Китай, а Ниппон — Япония. Чосон, это, по-видимому, Корея (но тут генерал до сих пор не был до конца уверен). Поскольку никто в его окружении о европейцах не слышал, Наполеон решил, что очутился глубоко в Тёмных веках.

«Есть ли вообще в этом мире Франция?» — задумался юноша, попавший в тело дряхлого старика… и занялся другими вопросами. Ему требовалось безопасное пространство, где он сам бы всё контролировал. В Ниппоне создавать его оказалось нецелесообразно, а вот в Сингапуре… там, всё вышло очень хорошо! Вырисовывались перспективы — но тут появился Никколо Конти. Венецианец пролил свет на главный нерешенный вопрос: в «когда» попал Наполеон.

1426 год. Генерал в тот день испытал невероятную бурю чувств. Он не просто узнал время своего пребывания. Он понял, что оказался в самом критическом времени для Франции!

Столетняя война с вечным врагом — Англией. Проклятой Англией, которая и в его время не давала жить стране. Тот же Тулон захватила британская эскадра… Ладно, не об этом речь. Просто именно сейчас война находилась в своей самой ужасной стадии!

На самом-то деле, Столетняя война вполне могла бы называться Пятидесятилетней. Или Шестидесятилетней. Король Карл V, не зря прозванный Мудрым, смог укрепить свой трон, отобрать для короны многие владения, остановил нашествие англичан… Даже после его смерти дела какое-то время шли хорошо. В 1389 году было заключено перемирие, которое длилось 26 лет. Четверть той самой вековой войны. Целое поколение выросло за это время. Отличная возможность, чтобы поднять страну. Сплотить и укрепить.

Вместо этого Франция скатывалась в самое дно выгребной ямы. Еще до перемирия наметилась будущая кровавая феодальная война между арманьяками и бургиньонами. Разгорелась она, когда новый король Карл VI сошел с ума. И ведь не какие-то местные феодалы уничтожали королевство, а собственная королевская семья! Наполеон, когда изучал в юные годы эту историю, был в шоке. Герцоги Анжуйский и Бургундский были родными братьями Карла V, герцог Орлеанский — его младшим сыном. И они вцепились в глотку друг другу, пока на троне сидел сначала малолетний, а потом сумасшедший король.

В 1404 году был убит Филипп Смелый Бургундский. Его сын Жан Бесстрашный сразу же повел войска на Париж, а потом приказал убить Людовика Орлеанского. Своего кузена и родного брата короля (тоже кузена Жана). Сына Людовика взрастил граф Арманьяк. Взрастил в ненависти к бургундцам — и пошла полоса непрерывных стычек арманьяков с бургиньонами. Попеременно они захватывали Париж, захватывали контроль над королем Карлом VI. Разоряли страну… и все буквально умоляли англичан помочь им, чтобы свалить соперника!

«Они сами — сами! — звали этих волков на наши пастбища, — с тоской вспоминал о тех событиях Наполеон. — Если бы у британцев в то время не хватало своих проблем, то они напали гораздо раньше. Уничтожив Францию полностью».

Решился только новый король — Генрих V из династии Ланкастеров. Видимо, тяжело смотреть на девку, которая уже сама ноги раздвинула — и ничего не предпринимать. В 1415 году англичане вторгаются в Нормандию — и французские войска терпят страшнейшее поражение под Азенкуром. Это был удар не только по армии, но и по экономике. Сотни рыцарей взяли в плен, и за них собирали огромные выкупы по всей стране.

Генрих, кажется, тогда сам не ожидал такой легкой победы, так что уже осенью отступил на свой остров. Но в 1417 году снова пришел в Нормандию и два года завоевывал ее.

Но и в это тяжелое время арманьяки самозабвенно продолжали резаться с бургиньонами. Что те, что эти были чумой для страны. Париж даже восставал против арманьяков и открывал ворота города их соперникам… а потом выл от произвола бургиньонов.

Очередной точкой падения стало убийство второго бургундского герцога — Жана Бесстрашного. Причем, на переговорах. Причем, в убийстве был замешан сын и наследник короля — дофин Карл.

«Это был тот самый год, когда я оказался во главе чосонской армии на Цусиме, — после недолгих подсчетов понял Наполеон. — Ну, вот почему я тогда оказался не в Париже, а на другой половине мира?..».

Неизвестно, смог бы он как-то изменить ситуацию… Тогда казалось, ничто не способно было остановить кровавую бойню. Убийство Жана Бесстрашного тоже не смогло. Каждый новый бургундский герцог становился лишь более яростным и непримиримым. Вот и сын Жана Филипп Добрый пошел уже на открытый союз с Англией. Вместе с Генрихом V они установили полный контроль над безумным королем. Вынудили его отречься от сына Карла; бедняге пришлось бежать на юг и искать помощи у тещи Иоланды и лангедокской знати. А безумный король отдал за Генриха V родную дочь и признал английского короля своим наследником.

Всё! Конец Франции.

Ну, почти.

Через два года, в 1422 году в Париже от малярии умирает безумный король. Но! За два месяца до этого в Лондоне умирает король английский! Кто же должен занять французский престол?

Началось полное безумие. Англичане уверены, что малолетний Генрих VI — сын умершего монарха — должен править обоими королевствами. Они уже владеют почти всем севером: Нормандией, частью Мена и Шампани. В их власти Париж и Реймс. Но южнее Луары сидит дофин Карл, который уверяет, что королем должен быть он. Да, отец официально отрекся от него. Но он и был сумасшедшим! А кровь всё равно остается кровью. По праву крови наследник — он и только он. К тому же, английский королевич должен был получить французскую корону от отца. А Генрих V не усел вступить в наследство.

В общем, у всех есть аргументы, ни у кого нет реальных стопроцентных прав. Так что Франция окончательно рассыпается на кучу владений, хозяева которых кидаются то туда, то сюда — в поисках наилучшей выгоды. Тот же герцог Бретани за два десятилетия менял сторону пять или шесть раз.

Страна исчезала. Она уничтожала сама себя, а англичане лишь помогали.

Тут-то и появилась Орлеанская Дева.

Если честно, давным-давно, еще в годы учебы в Бриенне, у Наполеона как-то зашел разговор с однокашниками про Жанну д’Арк. В те годы вольтерьянство было еще в моде, так что даже среди будущих офицеров короны имелось немало циничных скептиков, отрицавших божественное участие в делах людских.

«Всё это очень похоже на сговор, — с наивной глубокомысленностью изрекал аристократичный юноша всей собравшейся компании. — Порой не требуются фактические доказательства, ежели события расположены так… неслучайно. Появление Жанны случилось ровно тогда, как в нем была нужда. Раньше — нет смысла, после — было бы уже поздно. Именно здесь должен был появиться человек, который предоставил бы новые основания для высшей власти. Любой из королей недостаточно законен? Так вот вам святая… или блаженная, которая передает слова Бога: королем должен стать дофин Карл! Затем немного решительности — и вот у нас уже и Карл VII…».

Наполеон тогда морщился от апломба аристократишки, но в чем-то был согласен с ним. Орлеанская Дева появилась невероятно вовремя. Даже подозрительно вовремя. Но она была не просто блаженной, которую заставили говорить, что Бог за Карла. На самом деле, Жанна д’Арк принесла во Францию совершенно новую идею. Поразительную идею, которая буйным деревом разрослась только при жизни самого Наполеона. Да, она использовала приемы из Темных веков: пророчества, чудеса, божьи откровения. Но говорила она о совершенно новом: есть Франция; во Франции живет французский народ; и у него должен быть свой французский король.

Когда старые феодальные правила и принципы начинают закапывать сами себя… Когда неясно, кто кому и почему должен подчиняться… Когда один феодал мог быть вассалом сразу нескольких монархов из-за разных ленов (или один совершенно независимый монарх, имея лен в чужом государстве, являлся вассалом другого монарха или… кучу странностей породили Темные века!)… В общем, когда вся эта система идей ведет к краху королевства, на первый план выходит новая идея.

Нация. И ее интересы, которые превыше всего.

«Конечно, Жанна так не формулировала, — улыбнулся Наполеон. — Но вся её недолгая деятельность свидетельствовала именно об этом!».

И ведь как Франция оказалась готова к этому! Почти сто лет войны и внутрифеодальной грызни выработали в людях потребность в объединяющей идее. Сразу нашлась куча сторонников биться за нею. И, казалось бы, это в то время, когда все занимаются тем, что хотят урвать кусок пожирнее. Да, наверное, Орлеанская Дева сама по себе была невероятно убедительной и заразительной. Но важны и идеи. Идеи, которые еще не осознавались, но их ждали. Потому что дальше…

Пятнадцать лет — с самого злосчастного Азенкура — Франция проигрывала все битвы. Все! Даже, имея численное преимущество, даже находясь в выгодной позиции, даже вместе с союзниками-шотландцами. Словно, проклял кто Францию. Поражения были трагические и позорные. Англичане казались какими-то супервоинами. Это даже не спишешь на особые преимущества в военном искусстве. Или на талант британских генералов.

Потому что, как только появилась Жанна д’Арк за несколько месяцев был деблокирован Орлеан. Затем — взяты ряд крепостей в долине Луары, разбито в поле английское войско, освобожден Реймс (где и короновали Карла VII). Едва Париж не отбили! За полгода Жанна сделала больше, чем все французские коннетабли за 15 лет.

А вот через год всё выглядело так, словно, она стала не нужной. Орлеанская Дева посеяла идею. Полезную, но в чем-то опасную и для самого Карла VII. Было полное ощущение, что в 1430 году он от нее избавился. Жанну взял в плен вассал бургундцев Жан Люксембург и… затребовал банальный выкуп. Карл, конечно, формально поторговался, но не сошелся в цене. Словно, какую-то лежалую треску хотел купить. А Люксембург просил-то всего 10 тысяч ливров. Некоторые полководцы могли стоить и сотню. И не ливров, а золотых экю! Но у человека, который получил законную корону из рук Орлеанской Девы, денег не нашлось…

Тут-то и появился небезызвестный Пьер Кошон. Епископ, жаждавший громкого процесса и карьерного роста, организовал сделку, пленницу выкупили англичане и отдали на суд инквизиции. Потом плен в Руане, судилище, длившееся полгода. И костер.

«Наверное, со своей колокольни Карл VII был прав, — Наполеон пригубил уже остывшее вино. — Корону он удержал, Франция в конце концов стала независимой. А потенциально опасные идеи не получили своего развития. Но это еще 20 лет тяжелой войны! И ведь Франция в ней не победила, а только отбилась. Она упустила возможность получить первенство в Европе. Вечный ее враг сохранился и остался полон сил!».

Генерал был уверен, что всё могло пойти иначе, останься Орлеанская Дева живой. Если она будет живым символом всенародной войны, то за несколько лет Англия получит сокрушительное поражение. А из войны Франция выйдет сильным и единым государством.

Нужно лишь маленькое чудо.

Наполеон решил, что сможет это чудо организовать!

Как доставить из Сингапура в Руан 10 000 человек? Да почти никак! Даже тысячу. Такую ораву в пути не прокормить, да и корабли не выдержат столь долгий путь. По счастью, у Наполеона имелось время. Ему нужно попасть во Францию в небольшой промежуток между победами Жанны и ее казнью. То есть, не раньше 1429–1430 года.

Он решил двигаться поэтапно, начал строить океанские фрегаты и вообще вкладывать львиную долю сингапурских доходов в будущую экспедицию. По счастью, ему повезло с Золотым Флотом, он смог заметно ускорить отплытие… так что на Цейлоне не побоялся слегка задержаться. Только Чжэн Хэ знал, что индийский остров — всего лишь пауза в длинной дороге. Самому Наполеону Цейлон нужен был для отдыха, укрепления армии и флота. Нужны были богатства Индии, рекруты и новые мастера. Пока он решал эту задачу, Чжэн Хэ и Гванук отправились на Мадагаскар — строить базу для будущего переезда. Это произошло как раз в то время, когда англичане начали осаду Орлеана. А через восемь месяцев, когда Жанна д’Арк сняла эту осаду, Гванук вернулся — и на южный остров отправились 9000 солдат, 5000 моряков и 1500 мастеров. К баочуаням присоединились пять новых недофрегатов, заметно лучше своего первого прототипа. И на каждом — по 12 короткоствольных морских пушек.

На Мадагаскаре тоже пришлось задержаться. Гванук сумел создать терпимые отношения с местным племенем мерина, которое имело свое варварское царство Аласура. Аласуре угрожал торговый султанат Килва с восточного побережья Африки. Чтобы укрепить добрые отношения и еще больше обезопасить колонию Ваннаров, всё лето 1429 года Золотой флот топил корабли султаната, грабил города Софала и Килва. Хотя, главная причина задержки была другой: капитанам и штурманам требовалось освоиться со звездами южного полушария, изучить течения.

Дождавшись зимы 1430 года (которая там как раз являлась летом), накопив ресурсы, убедившись, что моряки уже готовы к дальним плаваниям в южных морях, Наполеон и Чжэн Хэ двинулись по самому большому отрезку пути. Жанна д’Арк только-только попала в плен, времени еще с запасом, но генерал начинал немного нервничать.

Движение вокруг Африки заняло у них больше полугода. Приходилось делать долгие остановки, выдерживать сильные шторма. За это время Золотой Флот потерял шесть кораблей, включая, один из недофрегатов. Самой трагичной стала утрата водоналивного судна. Теперь пополнение запасов воды для 15 000 человек на диких берегах Африки превратилось в настоящую проблему.

И все-таки они добрались до следующей точки отдыха: Канарских островов. Флоту требовался серьезный ремонт, а войску — пропитание. Здесь им никто склады зерном заранее не забивал. Однако, кое-что на островках нашлось. Помимо диких племен с невероятной для Африки светлой кожей, здесь обнаружились и первые европейцы. Канары своим владением считала Кастилия. Но, к великому изумлению Наполеона, хозяйничали тут французы. Они контролировали два острова: на Лансароте стоял каменный замок Рубикон, а на Фуэртевентуре — замок Ришрок. Владел ими некий Масио де Бетанкур. Измученный вином и субтропической жарой юнец вопил, что эти земли честно захватил его дядя Жан (кстати, нормандец!). И еще вопил, что его отец является мажордомом герцога Бургундского. Только это и спасло ему жизнь: несчастный Масио поступил в ведение Полукровки и подробно рассказывал о делах Франции и Бургундии, кто там кем кому приходится, да как идет война. Знал он мало, но «помогал», чем мог.

А между тем, Армия Старого Владыки сильно нуждалась в провианте. Дикие бимбаче, гуанчи, ауриты и прочие местные жители за сущие безделушки делились всем, что у них есть, но было у них немного. Генерал начал торговать с побережьем. Только околопустынные земли оказались еще беднее, а местные берберы — гораздо более жадными. Прознав, что на островках осело целое войско, кочевники предложили поучаствовать в набеге на юг — на империю Мали. Наполеон задумался: Жанна уже в плену, правда, пока еще у бургундцев. До казни осталось меньше года… Но и до Франции уже рукой подать! И рискнул. О Мали он многое слышал — это была империя золота.

Экспедиционный корпус под командованием Гото Ариты и Гванука высадили сильно южнее, чтобы не пришлось идти по пескам. Полковник и бригадир действовали умело. Наученные генералом, быстро нашли недовольных — сонгайский город Гао — заключили союз и знатно пограбили владения местного «императора». Да, они привезли немало запасов продовольствия, больше ста даней (пяти тонн — прим. автора) золота. Но по срокам не рассчитали. Началась весна 1431 года! Уже вовсю шел судебный процесс над Орлеанской Девой. Наполеона бросало в холод от одной мысли, что он лишится цели ради какой-то брюквы и пригоршни золота. Но он не мог оставить в Африке самую боеспособную часть Армии.

Поэтому на север Золотой Флот нёсся на всех парусах. В устье Сены им попался город Арфлёр (Гавра еще не существовало). Баочуани еще топили у берега английские корабли, первые пушки еще только начали ломать стены городка, а Наполеон уже высаживал Армию на берег и подготавливал ее к маршу. В тылу он оставил Хван Сана с его бригадой и частью пушек, а всё остальное потащил по правому берегу Сены — к Руану. Счет шел на дни!

Около сотни ли (80–90 километров — прим. автора) они прошли за рекордные два дня! По дороге им постоянно попадались вражеские укрепления. В одной Нормандии было более трех десятков городков со стенами и многие сотни замков. Их все легко взять: пара часов обстрела силами двух батарей и быстрый штурм. Но у Наполеона не имелось на это времени. Он оставлял у каждого препятствия отряд и двигался дальше. К Руану с ним вышло четыре тысячи солдат при 28 орудиях.

Но он успел.

«Я пришел к Руану за пять дней до казни. Я освободил Жанну д’Арк за четыре дня до ее смерти».

Наполеон насладился этой мыслью снова.

— Я освободил Жанну д’Арк, — негромко сказал он, не открывая глаз. Ему очень хотелось услышать эту фразу. Попробовать ее на вкус.

Глава 2

Как же отвратительна Франция! По словам местных, уже почти лето, но Гванук невольно жался к огромному камину, где полыхали толстенные сучья. Ему не нравилось здесь всё: мрачный темный замок с прокопченными стенами, мерзкая вонь дерьма и грязи на улицах Руана. Не нравились люди, бледные от нехватки солнца и с какими-то гротескными чертами лица. Не нравилось, как они коверкали тайный язык. Не нравилась их страсть заматываться в десять слоев одежды. Что у мужчин, что у женщин. Нет, конечно, в родном Чосоне тоже одевались с избытком… Но Гванук вдруг понял, что почти полжизни провел в совсем иных землях. И, если честно, ему больше нравилась манера одеваться в Сингапуре или на Цейлоне.

Здесь же не нравилось всё. Особенно, женщины. Вообще, последние интересные женщины бригадиру О попадались только на Цейлоне. Искусные выдумщицы. На Мадагаскаре ни одна из местных девок так и не научилась смотреть на Гванука без мистического страха. Черные женщины Африки сочны, но ленивы. Ну, а здесь… Французы и англичане оказались на диво странными и некрасивыми. Их женщины прятали свое естество под многими слоями одежды. Глазу упасть совершенно не на что. Нечему зажечь сердце.

Стоило ли пересекать полмира (про полмира говорил сиятельный, а он, кажется, в этом понимает больше других), так вот, стоило ли пересекать полмира, чтобы попасть СЮДА? Даже после Цейлона Гванук видел четыре моря и четыре разных берега: первый — Мадагаскар, второй — страна черных людей Африка, третий — острова светлых дикарей… И вот четвертый — Франция, Нормандия.

Четвертый берег.

Самый худший из всех берегов. Хотя, плыть вдоль Африки ему тоже не нравилось. Долгое, бесконечно долгое плавание. Месяц за месяцем. Люди изнывали от тоски, начинали ненавидеть и соседей и весь свой корабль. Даже от Сингапура до Цейлона доплыть было непросто, а тут… А еще грязь, зараза, болезни. Генерал Ли требовал следить за чистотой, сам регулярно инспектировал корабли, но помогало мало. Портилась вода, портилась еда, люди болели, выблевывали внутренности, умирали.

— Нет ничего паскуднее, чем умирать вот так, — пробурчал Гванук и поднял вверх руку с тяжелым серебряным кубком грубой работы — за тех, кому не повезло погибнуть в честном и славном сражении.

Скривился. Это пойло местные называют вином… Как же здесь всё плохо!

Хотя, не всё. Несмотря на общую дикость, европейцы (Гванук уже знал, что всех местных — французов, англичан, кастильцев и ряд других — можно называть европейцами) знают толк в военном деле. Они, кажется, помешаны на войне. Крепости и замки понатыканы всюду и сделаны они с умом. Видно, что такие решения породил опыт многих войн. Увы, эти укрепления были не рассчитаны на массовую артиллерию… Да, у них тоже есть артиллерия! Франция с Англией находятся бесконечно далеко от империи Мин, но Гванук нигде не видел столь развитого пушкарского дела. Хотя, рядом с орудиями Пса Чахуна местные поделки смотрелись убого и уродливо.

Гванук за остаток дня успел рассмотреть парочку. Единственное их достоинство — они здоровенные. Но во-первых, железные. Кажется, здешние литейщики еще не способны лить большие объемы бронзы (про чугун и говорить нечего). Пушки (бомбарды, по-местному) собраны из полос железа, сваренных и стянутых обручами. Каналы стволов… Нет, если Чахун в них заглянет, то либо обоссытся от смеха, либо умрет от остановки сердца. Ни о какой точности стенок каналов и речи нет! Прилегание ядра крайне плохое, сила пороха выходит в щели. А еще у них и порох не гранулированный! Они стреляют мякотью. Потому их ядра летают недалеко и неточно. Пушки лежат на колодах — никаких колесных рам, никаких приспособлений для наводки. Кажется, их просто невозможно использовать в полевом сражении. В лучшем случае, для осады. Положить колоду в сторону крепости — и долбить в одну точку. Хотя, с такими стволами в одну точку не получится.

Зато холодное оружие… Тут Гванук невольно развел руками. Здесь европейцы — одни из лучших. Доспехи… они бывают разные. Но способны защитить практически всё тело! Вплоть до пальцев ноги — бригадир О сам такое видел. Конечно, в Сингапуре или на Цейлоне в таком за 40 вдохов сваришься… Но здесь-то холодно, как в царстве смерти! Вот он плюс холода!

Оружие тоже хорошее: мечи, топоры, сложные наконечники на древках — длинных и не очень; булавы самых изощренных форм, шипастые шары на цепях… всего не перечислить! С фантазией тут люди к оружию относятся, ничего не скажешь. Да и пользоваться умеют. Вчера вечером полковник Торо Минэ был крайне неудовлетворен итогами боя и тем, что меч его остался чист. Пошел к пленникам и взял троих, которые являются местными благородными воителями — рыцарями. Так вот ни с кем у него не вышло легкой победы. Третий — кажется, его зовут Бернетт — даже заставил побегать Коротышку. Пока все-таки не получил рану. Но Торо так впечатлился, что оставил его в живых.

— То, что они хорошо воюют — это единственный их плюс, — улыбнулся Гванук. — И как раз этот плюс — лишний повод ехать куда угодно, но только не сюда.

Конечно, он не боялся. Европейцы всё равно выглядели бесконечно слабее Армии Старого Владыки. Но зачем они сюда ехали? Только для того, чтобы доказать, что они сильнее всех в этом мире?

Во время изнуряющего пути вдоль Африки Гванук спрашивал уже не себя, а самого сиятельного. Ли Чжонму долгое время отмалчивался, уходил от разговора, но в один прекрасный день усадил настырного бригадира перед собой и рассказал такое:

«Ты много раз спрашивал меня, О, про волшебную страну. Ты, конечно, сам ее выдумал, но невероятным образом угадал самую суть… Есть в неведомых местах сокрытое место. Называется оно Царство пресвитера Иоанна. И этот Иоанн — святой человек. Он стоит к Богу близко настолько, насколько вообще может быть Рожденный, а не Созданный. К тому самому Богу, о котором вам так много говорит Токеток…И вот именно Иоанн явился ко мне и повелел создать самую сильную армию на Земле».

Вот откуда это всё! У Гванука аж глаза загорелись. Теперь ясно, откуда взялось удивительное оружие, понятным стало еще более дивное омоложение генерала Ли. Святой старец научил и омолодил. Хотя… дело-то не только в этом. Гванук призадумался. Ли Чжонму побеждал не только оружием. Допустим, управлять войсками он умел и до этого. Но уметь управлять новым войском? По-новому вооруженным, по-новому организованным! Гванук уже очень хорошо понимал радикальную разницу между Армией Старого Владыки и… любым другим войском этого мира!

«Этому тоже старец тебя научил, мой генерал?» — не тушуясь, спросил юноша.

Ли Чжонму недовольно скривился. Помолчал и добавил: «Наверное».

«Так и появилась наша Армия Старого Владыки, — продолжил он. — Ты никогда не задумывался об этом названии? Его ведь не я придумал, оно само собой появилось. Это ли не знак? Я же гадал не один год: а для чего нужна такая великая сила? И, наконец, мне стало ясно».

Генерал Ли замолчал.

«Далеко. Мы все живем… жили на восточном краю великого континента. А вот на западной его оконечности — на другой стороне земли — есть королевство Франция. Хорошее королевство… Не идеальное, как и все мы. Но хорошее. И уже давно напал на это королевство его сосед — Англия. Нападает, грабит, жжет села, убивает людей…».

«Я правильно понимаю, что во Франции верят в того же Бога, что и Токеток, и… пресвитер Иоанн?» — с прищуром спросил Гванук.

«Я тебя, наверное, удивлю, — улыбнулся тогда сиятельный. — Но в обоих королевствах ревностно служат одному Богу».

«Почему же тогда хорошая — это Франция?».

Генерал Ли нахмурился.

«Ну, хотя бы, потому что напали на нее. Все долгие десятилетия она защищается. И бог на ее стороне!»

От последней фразы бровь у Гванука дернулась. Это было так непохоже на генерала.

«А это точно, сиятельный?».

«К этому я и веду. Появилась во Франции дева по имени Жанна, которая говорила, что слышит божественные откровения. О том, что Франция должна быть единой и свободной от англичан. Что править в ней должен свой французский король. Она пришла к принцу и узнала его, хотя, тот не выдавал себя. Нашла древний священный меч».

Гванук ухмыльнулся. Сколько красивых легенд о богоизбранных он слышал! Да раньше Ли Чжонму сам над подобным посмеивался.

«Это больше похоже на слова о чудесах, чем на сами чудеса» — по возможности тактично заметил он.

«Верно, мой мальчик, — на этот раз генерал проявил выдержку. — Словам верить нельзя. Но эта дева возглавила войско и сразу сняла осаду большого города. Потом разбила англичан в поле, заняла их замки. Провела принца в священный город, давно захваченный врагами — и помогла его короновать».

«Наверное, она великая воительница?» — Гванук слышал, что такие бывают.

«Она надевала доспехи. И опоясывалась мечом. Но ни разу не доставала его в бою. Она вела своих воинов к победе только словом и сердцем».

Только словом и сердцем. Гванук по привычке криво усмехнулся… но неожиданно сам устыдился своей реакции.

«Ее предали. Враги взяли ее в плен. И сейчас священники пытаются доказать, что дева Жанна — не божья посланница, а ведьма, колдунья, еретичка. У них ничего не выходит, О. Когда в сердце истина — такое сердце не запутать и не запугать. Но они не отпустят ее. Так или иначе англичане ее уничтожат».

Ли Чжонму выглядел спокойным, но Гванук чувствовал незнакомое волнение в голосе генерала.

«Мы должны спасти ее, О. Ее и Францию».

«А она точно еще жива?» — Гвануку не хотелось бы совершать столь долгий и тяжелый переход впустую.

«Жива. Я ее чувствую».

И они двинулись спасать неведомую божественную деву. Генерал Ли рассказал эту историю всему высшему офицерству. День за днем он рассказывал всё, что знал о Франции, Англии и всей далекой стране Европе (а знал он немало). Описывал, как воюют тамошние воины — и штаб продумывал планы военной кампании. Выходило, что победить европейцев будет не так уж и сложно.

Потом были маленькие острова, где Флот и Армия встали на отдых. Ну, хорошо. Месяц-полтора — это понятно. Однако, генерал зачем-то ввязался в местные африканские склоки между пустынными кочевниками и черными жителями речной страны.

«Мой генерал, а твоя дева точно еще жива?».

«Жива. Я чувствую».

«Успеем ли мы ей помочь?».

«Конечно! Нам осталось всего-то пять тысяч ли».

Всего-то.

А потом они неслись по морю, как угорелые. Потом была совершенно неосторожная высадка в устье местной речки Сены. Генерал напрочь изменил себе, своей грамотности и осторожности. Бросил войско вперед, в неизвестность; гнал его; рассеивал между бесконечными замками Нормандии. Виду, опять же, не подавал. Но Гванук понимал — сиятельному не по себе.

«Она точно еще жива?».

«Да не каркай ты под руку!» — только рявкнул в ответ генерал Ли.

Он даже хотел повести войско на штурм в ночь. На незнакомый город! Не зная сил защитников! По счастью, бригадиры и полковники не допустили этого, остановили главнокомандующего, заверив, что уже на рассвете стены будут заняты. В итоге, Руан взяли грамотно, почти без потерь. Хотя, местные воины многих успели впечатлить.

А потом — мрачная башня, темная винтовая лестница, грязная камера.

И она.

Гванук так много думал о божественной деве, что разочарованно фыркнул. Рослая грязная баба с грубыми европейскими чертами лица. Одета в дурацкую мужскую одежду: отдельные штанины подвязаны к поясу, короткая куртка даже толком не прикрывает зад. Удивительно, но мужская одежда у французов лучше показывает фигуру, нежели женская. Из последних сил измученная дева встала — и Гванук остро почувствовал, что она встала, чтобы умереть.

«Дай бог каждому встретить свою смерть так» — подумал он.

Она не просто не боялась. Она вставала, чтобы вступить со смертью в бой. Бессмысленный, обреченный — но Жанна и не думала из-за этого отступать. Бригадир О поймал ее взгляд — и в тот же миг осознал слова сиятельного «она вела к победе только словом и сердцем». Раньше для Гванука это были лишь громкие слова, но теперь…

В это время генерал рассказал деве, что они пришли ее спасти — и та вдруг обессиленно поползла вниз по стене. Жанна была готова к последнему бою, но не к спасению. Гванук, не раздумывая кинулся к ней. Эта женщина не должна быть слабой! Он хотел поддержать ее, дать ей своей силы — только бы божественная дева стала прежней.

…Гванук, находясь под впечатлением от свежих воспоминаний, жадно глотнул из кубка. Резко вспомнил, какой гадостью его здесь поят — выплюнул, не сдержавшись… И ненароком попал в местного священника в рясе.

— Черт… Извини, парень… А я ж тебя знаю!

Щуплый молоденький жрец с выбритой макушкой, окруженной пушком на диво светлых волос — это был тот самый Пьер Кошон. Не злыдня епископ, судивший Жанну, а его полный тезка (бывают же совпадения), служивший писарем. Этот Пьер был одним из немногих, кто пал на колени, когда во двор замка вывели обессиленную деву Жанну. Генерал Ли приказал освободить этих людей и принять на службу Орлеанской Деве. Сразу еще десятка три бухнулись на колени… но их всё равно отвели в темницу.

— Что вы, Ваша Светлость! — испуганно улыбнулся Пьер. — Какие могут быть извинения…

— Светлость? — усмехнулся Гванук. — Посмотри на нас. Это ты — светлость.

Понимали они друг друга с трудом. Удивительное дело: тайный язык Армии оказался тем самым языком, на котором говорят французы — лангедойлем. Только каждое слово они говорят немного неправильно. Но Гванук точно расслышал что-то про «светлое». Сравнил свои волосы и кожу с пьеровыми — будто, выстиранными сто лишних раз. И пошутил. А тот перепугался!

— О нет! — замахал руками жречёнок. — Я простой слуга Господа. А вы — по меньшей мере, герцог. Я видел — вы ближайший соратник Генерала Луи.

Про герцогов и прочие местные чины Гванук знал. Сиятельный в дороге подробно объяснял. Бригадир О улыбнулся себе — маленькому мальчишке в обносках, нанятому палубным служкой.

— Я родился слугой, Пьер Кошон. Нищим слугой. Сыном слуг, внуком слуг.

И юноша пристально присмотрелся к французику. Он помнил, как менялось выражение лиц цейлонских раджей. Помнил, как трудно было перенести это разочарование и брезгливость в их глазах. Но тощенький жрец его удивил. Его физиономия совершенно искренне выдала зависть и восхищение. Жреца не сильно волновало прошлое бригадира О. Он оценил, чего смог добиться вчерашний слуга.

«Что ж, эта Европа не совсем ужасна».

— Ваша Светлость! — Пьер всё равно решил считать Гванука герцогом. — Не могли бы вы рассказать мне о стране Пресвитерианцев? Насколько она близка к Царству Иоанна?

— Страна? — «герцог» зашелся в смехе. В Армии Старого Владыки были представители десятков народов. Чосонцы, ниппонцы и жители империи Мин; пуюма, пайвань, сирайя и другие племена Тайваня; акинавцы, лусонцы (но этих совсем мало); оранг лауты, мелайю и разнообразные оранг асли — с сингапурских времен; тамилы Цейлона, марена Мадагаскара. Даже из недавнего набега на Мали к Армии прибились две сотни черных, как просмоленное днище корабля, жителей Нигера. Последние еще совсем дикие, тайный язык толком не выучили, дисциплиной прониклись еле-еле.

Зато остальные… Это единая машина из тысяч идеально обработанных деталей, которые собирались более десяти лет, ради…

«Ради того, чтобы спасти деву Жанну» — Гванук изумленно вскинул брови, подивившись итогу собственных мыслей. Неужели всё!.. Вся его настоящая жизнь (и тысячи других!) — для этого?

— Лучше расскажи мне, Пьер, про Орлеанскую Деву.

— Она, — священник вскинулся живо, но осекся, задумавшись. И прошептал, по привычке оглядываясь. — Она — святая. Чудом было ее явление. Всё погрузилось в хаос. Англичане были непобедимы. Как не служить таким? Да нас и не спрашивали. А потом вдруг пошли слухи, истории. Англичан бьют! Снова, снова! Потом дофина короновали. И всё она. До нее — глухая ночь, а с ней — рассвет…

— Недолгий вышел рассвет, — перебил Кошона Гванук.

— Да, — голосок писаря потух. — Вы можете не поверить мне, Ваша Светлость, но мне так жалко было Жанну д’Арк! Уж столько она натерпелась! Пытать ее не пытали, но… Я, знаете ли, вожу дружбу с братом Гильомом Маншоном, а тот протоколы заседаний вел. Так он право слезы лил, мне всё пересказывая. Как мучили ее, морили голодом и жаждой. Как унижали, обманывали, как хотели подлостью подвести ее под обвинение. Она одна против всех… Да не против всех! Многие, даже среди заседателей, ей сопереживали. Я пару раз там был: слепому видно, как чиста эта дева, как благодатны ее слова и мысли. Но епископ Кошон с Эстиве уж больно хотели ее казнить. Эстиве ее прямо на заседании шлюхой обзывал! Даже граф Уорик не вынес такого и выговорил прокурору. Маншон мне говорил, что еще чуть-чуть — и врезал бы тому…. Господи прости! А рука у графа…

— Не надо про графа.

— Да, конечно. Мучали Жанну, изводили несколько месяцев. А она… Она, словно Божьей любовью питается… Никогда не сдавалась. На любые выпады отвечала. До последнего. Прямо им сказала, что плена терпеть не станет и имеет право добиваться свободы любым путем. Не поверите, Ваша Светлость — выпрыгнула из башни Боревуар, где ее держали. Упала во двор, только Господним проведением не разбилась. Эстиве-подлец кричал, что от страха, что это грех самоубийства. А я уверен, что это была ее битва. Жанна д’Арк просто не могла не сражаться. И терпеть узилища не могла.

Пьера Кошона уже слегка лихорадило от собственного рассказа. Глаза горят, уже давно забыл, что лучше о таком говорить тихо…

— Любишь ее? — резко спросил Гванук священника.

Тот сбился на полуслове, глаза опустил — сразу понял, о какой любви его «герцог» спрашивает. Смотрит в сторону, а щеки горят.

— Что вы, Ваша Светлость!.. Какая любовь…

И быстро-быстро засуетился — мол, дела у него — засыпал бригадира извинениями и исчез. Гванук долго задумчиво глядел в камин на яростно переплетающиеся языки пламени. Машинально глотнул вина, снова скривился от омерзения — и в ярости швырнул кубок в камин.

Глава 3

Площадь Старого Рынка бурлила и кипела от собравшегося народа. В западной части ее стоял помост, еще попахивающий смолой, вокруг — несколько рядов разнаряженной роты личной стражи, а дальше — тысячеголовое море руанцев и окрестных жителей, сбежавшихся на лицезрение чуда. Наполеон в рыцарских латах (их он подобрал себе еще под Арфлёром, чтобы выглядеть для французов не столь… чужим) взял под руку Жанну д’Арк и под ликующие вопли вывел ее на «авансцену».

— Пресвитер Иоанн волею Господа прознал о бедах, свалившихся на Францию. Он обратился к почитающим его восточным народам и призвал нас выручить деву Жанну, которая должна спасти Францию от англичан! Мы прибыли. И вот смотрите, жители Руана — ваша Жанна д’Арк, ваша Орлеанская Дева свободна!

Ор поднялся страшный! Люди вскидывали вверх свои шапки, махали руками, плакали. Наполеон старался не думать о том, что примерно эта же толпа, может быть, с чуть меньшей, но тоже радостью смотрела бы, как Жанну сжигают за ересь.

Толпа. Слава богу, сегодня она ликует по светлому поводу.

И тут Жанна заговорила. Генерал уже начал привыкать к ее речи, но всё равно от легкого волнения у него запершило в горле. Дева всегда говорила на удивление спокойно. Она не проявляла настойчивость в убеждении, не терялась в неуверенности — просто излагала свои мысли. Которые шли из самой глубины ровным уверенным потоком. Слова ложились на положенные им места строго в положенные моменты. Как кладка крепостной стены. И от этой ровной гладкой незыблемости и сама мысль казалась такой же неоспоримой и неразрушаемой твердыней.

— Добрые люди, — не форсируя голос, сказала Дева. Словно, мягкий, но сильный порыв ветра, задувающий трепетный свечи, ее первые же слова загасили гомон народа.

— Добрые люди! — уже громче воззвала Жанна д’Арк. — Милостью Господа нашего обрела я путь. Снизошел он ко мне, сделав гласом своим и послав к королю нашему Карлу, ради спасения и освобождения нашей страны. И за то не уставала я благодарить Бога! Денно и нощно! Даже сидя в узилище, даже унижаемая неправедными судьями — я молилась и благодарила Бога! За что? За то, позволил мне жить и умереть ради Франции.

Толпа ахнула. Наполеон поежился. Непонятно, куда ведет эта женщина. Как-то повлиять на ее слова (даже узнать, о чем она собирается говорить) у него не было никакой возможности. Орлеанская Дева не терпела даже малейшее давление на себя. Генерал захотел было вклиниться в затянувшуюся паузу. Сказать что-то вроде «но теперь-то Жанне не надо умирать, теперь мы вместе…» — и спазм сжал его горло. Он моментально почувствовал, как наигранно, фальшиво будут выглядеть его слова на фоне речи Девы.

«Только испорчу всё» — одернул он сам себя. По счастью, Жанна д’Арк продолжила.

— Я не просила. Я даже помыслить не могла, что Господь проявит ко мне, непутевой, столько милости. Спасет меня от костра. Пришлет в помощь сильнейшее войско Пресвитерианцев.

Жанна развела руки, указывая на стройные ряды гвардейцев Наполеона. Странные доспехи, непривычные азиатские лица. Конечно, обыватели поглядывали на них со страхом. Но теперь! Когда сама Орлеанская Дева благодарит этих чужаков за спасение. Теперь Пресвитерианцы станут просто экзотикой. Но со знаком плюс.

Наполеон стиснул, спрятал довольную улыбку — Жанна еще продолжала.

— Пресвитерианцы освободили меня и освободили всех вас от власти англичан. Теперь мы снова имеем возможность бороться за свободу нашей страны!

Она воздела вверх руки.

— Все, кто любит меня — за мной!

Наполеон в сердцах прикусил губу. Как бы сейчас были уместны доспехи на Орлеанской Деве! Но он сам убедил ее одеться в женское. Мол, чтобы не смущать консервативные умы простолюдинов. Жанна хмурилась, но потом приняла это решение. Важно: не согласилась с ним, а сама приняла такое же решение. Зато наотрез отказалась рядиться в расшитое шелком одеяние герцогини (Наполеон выгреб почти весь гардероб жены герцога Бедфорда). Поэтому сейчас стояла в простом бюргерском платье, разве что добротный суконный плащ придавал хоть какое-то внешнее величие…

«Ничего, зато внутреннего с избытком».

Люди тянули к Деве руки, они светлели лицами. Наполеон почти физически чувствовал обмен энергией, который происходил между Девой и толпой.

«Если так пойдет, то с Жанной вместо флага я пройду торжественным маршем через всю Францию» — генерал тоже посветлел лицом. Посветлел еще и потому, что Орлеанская Дева не знала, что именно сейчас началась ее вторая жизнь: именно сегодня и почти на этом месте ее сожгли на костре.

Не то, чтобы он специально так подгадал момент для выхода к народу. Просто на пару дней девушка слегка. Видимо, так старательно держалась перед врагами, так напрягала все силы, что, расслабившись, напрочь их лишилась. Наполеон окружил ее заботой: служанками из местных, лекарями (тоже из местных, ибо свои — китайские и цейлонские целители — большей частью оставались с Золотым Флотом). А сам окунулся в дела, коих было выше крыши.

Первым делом: потери и приобретения. Слава богу, первых было мало — захват Руана его офицеры провели чисто, да и защитников оказалось не очень много. Но второго — тоже не хватало. Добычи — мало. Внушительной казны в столице герцогства Нормандия не нашлось. Приличных запасов продовольствия — тоже. Разве что оружия в избытке: с пленных и из арсенала замка. Ну, и пленные — знатных отобрали в первый же вечер, и с утра Мэй Полукровка и его люди начали тянуть из них информацию.

«Нам нужно знать всё: от недавней переписки герцога с королем, до того, откуда поступают продукты на замковую кухню» — напутствовал генерал своего начальника тайной службы. А также одобрил вербовку агентов из местных.

С утра же были очищены темницы замка. Причем, вышло оттуда не только отребье, но и вполне себе уважаемые люди. Которые, едва узнав о случившемся, с радостью изъявляли желание служить Жанне д’Арк. Среди таких, оказался, например, декан руанского капитула Жиль Дешан. Его в узилище засадил канцлер Нормандии как раз за профранцузские мысли и речи. Священник был уже весьма плох, но старался выглядеть бодрым и веселым. Наполеон уже знал, что во всём герцогстве большая часть епископов — итальянцы, которые, впрочем, даже не появлялись в своих диоцезах (вот так проявилась дружба английской короны с римским папой, дружба, которая позволила устроить омерзительное судилище над Жанной д’Арк), а архиепископа вообще не было.

«Не желаете занять кафедру в Руане?» — прямо предложил ему Наполеон.

«Что вы? Это невозможно! — бледный толстячок перепугался так, что стал еще бледнее. — Без соизволения Папы, не спрося короля…».

«Ну да, ну да… — генерал скривился, словно, дернуло зуб. — Может, вы сами чего-то желаете?».

«Хотел бы приступить к службе в Сент-Уэнском аббатстве» — благостно улыбнулся тот.

…Были и более полезные люди. Вообще, во Франции XIV века с образованными людьми туго. Если задуматься, сейчас процент умеющих читать и писать в Армии Старого Владыки гораздо выше. Но это в среднем. А Руан все-таки столица Нормандии. Более того, он — центр всех северных завоеваний англичан. Поэтому здесь был просто концентрат всяких административных учреждений. Представительские Нормандские штаты (англичане их, кстати, возродили), Совет Нормандии, Канцелярия, Суд Шахматной доски, Счетная палата, Архиепископство (да, архиепископа не было, а его администрация исправно работала). И в каждой службе имелись свои писари, нотариусы, делопроизводители. И французы, и англичане питали настоящую страсть к ведению документации. Так что Наполеон быстро взял под стражу все архивы, собрал в одном зале всех грамотных служек и заставил их работать.

«Я вам задаю вопросы — вы ищите мне ответы, — пояснил он щуплому священнику Пьеру Кошону, которого по рекомендации Гванука поставил старшим. — Всё кратко и ёмко записываете — и быстро доставляете мне».

Вопросов у него был миллиард. Какие в Нормандии есть графства, баронства и прочие мелкие фьефы. Где хозяева англичане, а где — французы? Сколько у первых земли, доходов, вооруженных людей? Кто из вторых дал оммаж английскому королю, а кто нет? Что стало с последними (тут обычно было три варианта: либо умерли, либо сбежали к Карлу VII либо всё еще томятся в плену, не в силах собрать деньги на выкуп). Вопросы у генерала рождались непрерывно, он быстро записывал их на какую-нибудь бумажку и отсылал к канцелярским крысам Кошона.

Постепенно у него начала складываться общая картина: Англия уже более десяти лет владеет всей Нормандией, северными частями Шампани, Мена и Анжу. Париж тоже в руках британцев, причем, парижский парламент — активно их поддерживает. С запада захватчиков подпирает один союзник — Бретань (союзник гнилой и ненадежный, но сильный), а с востока — Пикардия, Фландрия и Люксембург; земли, принадлежащие герцогу Бургундии (а вот это союзник и надежный, и невероятно сильный).

И своим ударом Армия Старого Владыки как бы рассекла всю эту территорию надвое. Захватив главный центр всех территорий.

«Что дальше?».

Первым делом надо закрепиться. Поскольку Арфлёр и Руан находятся на правом берегу Сены, Наполеон решил создавать плацдарм тоже на правом, чтобы река стала защитным рубежом. Взять под контроль все укрепления, навести переправы и надежно их защитить.

Шаг второй тоже очевидный: найти вражескую армию и уничтожить. Но, чем больше генерал изучал «сводки военных действий», которые ему составляли писари, тем всё сильнее разочаровывался. Недаром ему с учебы в Бриенне не запомнилось ни одно сражение финальной части Столетней войны, кроме Азенкура. Просто их практически и не было. Что англичане, что французы, в основном, действовали не очень крупными отрядами (5000–6000 — уже большая редкость). Отряды вели позиционную борьбу: взять город/замок там, взять тут. «Прифронтовая зона» предстала запутанной чересполосицей, где толком неясно, на чьей стороне та или иная земля. Хозяева «замков» периодически менялись, владетели их так же периодически меняли сторону.

«Это очень плохо, — хмурился Наполеон. — Нам бы разбить англичан в генеральном сражении, чтобы после вся Нормандия пала к нашим ногам. Но, если придется распыляться на десятки задач… Либо Армия рассеется, либо захват всех городов и замков займёт годы…».

Мысль неприятным морозом отдалась во всём его теле. Нет, об этом надо старательно подумать. Со всеми бригадирами и полковниками. Но раньше следует заняться еще одной задачей: скорейшим развёртыванием промышленной базы. И Наполеон понимал, что даже в Руане это сделать крайне трудно. Безумно тесно, неудобно — европейские города сильно отличались от того, с чем он сталкивался в Азии. Скорее всего, придется строить с нуля большой промышленный блок… в чистом поле. Наверное, это будет одновременно и военный лагерь.

Где?

Надо подумать — место должно быть стратегическое… и удобное для размещения водяных двигателей. Строить есть на что — всё-таки сто с лишним даней золота — этого на первое время хватит с избытком. И Армию содержать, и большую стройку оплатить. Правда, надо вести себя осторожно: как бы резкое вливание золота не обесценило этот металл. У Испании нечто подобное уже было… Вернее, еще будет.

«А еще надо бы помнить, что золото нельзя есть! — сам себя одернул генерал. — Не забывай, что ты не в современном XVIII веке. Тут Средние века, торговля развита слабо, некоторые товары получить трудно или вообще невозможно».

А ведь еще и май: традиционно самое голодное время в году. Все запасы подъедены, а он тут притащил 15 тысяч новых ртов. По счастью, местные уже знакомы с огнестрельным оружием, так что, хотя бы, ингредиенты для пороха имеются. Правда, теперь их потребуется много, очень много! А также и железа, и бронзы (или ее компонентов). А еще сукно нужно! Это здорово, что они во Франции почти летом оказались. Уже тепло. Но за лето необходимо пошить всем хорошие теплые шинели. Иначе к октябрю его солдаты-южане околеют.

Наполеон вырвал листок и крупными буквами записал: «Кардаку — связаться со всеми местными купцами и договориться о поставках».

Возможно, сто даней золота — это не так уж и много… Необходимо искать новые источники обогащения. Но какие? Тут вам не Сингапур. Бедная страна. Торговля слабая, ремесло исключительно кустарное.

Наполеон вдруг сильно затосковал по толстяку Ивате.

…На третий день с низовий прибыли вестники от Хван Сана. Арфлёр взят. Правда, на этот раз не обошлось без жертв, тамошний гарнизон — почти две тысячи англичан — не сдавался до последнего. Наполеон подумал и решил, что корпус в низовьях займется укреплением тылов. Во-первых, надо обезопасить себя с моря, ведь Арфлёр — не единственный порт Нормандии.

«Бригадир Хван Сан, — начал набрасывать он диспозицию. — Приказываю собрать всё трофейное оружие и обозом отправить в Руан. С ним отправить один полк Шао во главе с бригадиром Хун Бао. Этот полк должен помочь захватить все замки вдоль Сены, которые еще не захвачены. Адмиралу Чжэн Хэ следует взять все пушечные корабли и двинуться на запад, к Шартру (я пришлю местных людей, которые знают этот порт). Гавань максимально разрушить, все корабли потопить или пленить. Лично вы с Дубовой бригадой, вторым полком Шао и приданной вам артиллерией двинетесь вдоль побережья на восток. Ваша задача: занять городки Фекан и Дьепп. Постарайтесь избегать долгих осад, если получится договориться — это станет лучшим исходом. Главное — изгнать оттуда английские гарнизоны».

Далее Наполеон распорядился поставить лагерь с земляными укреплениями напротив разрушенной северной стены, а выше Руана — наплавной мост через Сену. Выше — это чтобы любые корабли со стороны Парижа на него наткнулись и не могли подойти к городу.

И уже после всех этих трех дней, полных дел и забот, он все-таки увиделся с Жанной д’Арк. Увиделся не без робости, ибо всё еще не понимал, кто же она? А вдруг — полубезумная религиозная фанатичка? Или все-таки — тайная интриганка, которую «придумали» для коронации Карла? И в том и в этом случае, манипулировать Девой будет трудно. Или вообще невозможно.

Наполеон планировал сначала хорошенько изучить ее, чтобы сделать выводы, а потом…

Не вышло…

— Кто вы? — прозвучало не с подозрением, не с угрозой, но твердо: Жанна не успокоится, пока не получит ответ.

«Вот это благодарность за спасение» — вздохнул Наполеон.

— Демуазель, — Наполеон поклонился со всей возможной грацией. — Я вам говорил, но, вероятно, в силу слабости вы запамятовали. Мы — войско пресвитера…

— Я помню, — кивнула Дева. — И поверьте, ничего более невероятного я еще не слышала…

— Гхм… — Наполеон не сдержался и хрюкнул. Не девушке, слышащей голоса святых и архангелов, упрекать его.

И тут Жанна д’Арк улыбнулась. Очень живой и человеческой улыбкой.

— Согласна. Уели… Но мои видения кажутся мне столь естественными. А вы… В царство пресвитера Иоанна уже давно и верить перестали.

— И тем не менее, оно есть.

— И вы собрали это невероятное войско и прибыли из невероятных далей за полгода, пока меня судили?

— Вас взяли в плен год назад.

— Вы очень хорошо осведомлены!

— О да, мне ведомо хоть и не всё, но многое, — Наполеон отразил шпильку Девы своей. — Но вы правы. Это войско по воле пресвитера Иоанна я собирал много лет. Если быть точным — двенадцать. Но раньше я не ведал цели. И лишь не так давно мне открылась истина. Мы должны были вас спасти.

— Вы меня спасли… — очень тихо сказала очевидное Орлеанская Дева. В ее голосе невероятным образом читались и искренняя благодарность, и вопрос. — На этом ваша миссия закончена?

«Кто из нас кого проверяет?» — изумился Наполеон.

— Нет. Моя Армия — слишком большая сила, чтобы просто так взять и уйти. Я хочу предложить вам свою помощь.

— Хотите служить мне?

— Хочу предложить помощь, — настойчиво повторил генерал. — В деле освобождения Франции.

— Вы хотите поддержать его величество Карла? — глаза Жанны подозрительно заблестели.

«Безумная…».

— Я хочу, чтобы Франция стала единой и независимой. И, если Карл VII — ее законный правитель — то я готов поддержать его.

— То есть, вы готовы признать его своим сюзереном?

«Интриганка…».

— Простите, демуазель, но у меня есть сюзерен, и он располагается выше вашего короля, — Наполеон уже был счастлив, что выдумал в дороге эту легенду о пресвитере Иоанне. Уж больно удачно она всё объясняла. — Мой господин повелел мне спасти вас. Я готов помогать вам в деле спасения Франции. Я… Моя Армия могла бы и в одиночку изгнать англичан. Но я думаю так: будут ли достойны французы своей страны, если сами не приложат усилий для ее спасения? Поэтому я предлагаю вам, Жанна д’Арк: поднимите народ на борьбу! Начните с Руана, а потом и дальше. Мы вам поможем. Мы обучим ваши отряды, дадим им нужный опыт для побед, мы будем сражаться рядом с вами, пока англичане не взмолятся о мире. Если вы считаете, что новой Францией должен править Карл — пусть будет Карл.

Наполеон встал перед сидящей в постели девушкой.

— Поможем ли мы друг другу? — и он протянул ей руку.

Глава 4

Не говоря ни слова, Жанна д’Арк вложила его ладонь свою и совершенно по-мужски пожала. А у Наполеона в тот вечер не исчезало ощущение, что это не он использовал Деву, а она его. Он ей рассказал почти всё о своих намерениях, а она — почти ничего. Нет, конечно, и он многое скрыл о своих будущих планах на Францию… но лишь потому, что эта средневековая девушка не знала, что именно спрашивать.

Потом они долго препирались о том, как им действовать дальше. Генерал (зачем-то?) долго убеждал свою новую союзницу явиться перед народом в женском платье. Потом пытался «научить», о чем говорить… Пока не понял, что она его совершенно не слушает.

И вот они на помосте. Вроде бы, всё неплохо. Жанна д’Арк — просто невероятна. Народ — счастлив и, кажется, довольно искренне. Мысли? Ну… мысли более-менее правильные. Со временем подкорректируем! Главное — Пресвитерианцы принародно «легитимизированы». Теперь не какой-то узкоглазый чужак заявил, что его «бог послал»; теперь сама Орлеанская Дева объявила Генерала Луи и его Армию посланцами святого человека. Да, они диковинные, да — пугающие, да — язычники. Но служат божьему делу! А значит, дела с ними иметь можно.

Наполеон совершенно не собирался завоевывать Францию. Он жаждал ее освободить. Первое — легко, второе — невероятно сложно. Потому-то Жанна д’Арк так важна для его планов.

Меж тем, на помосте уже появился декан Жиль Дешан. Благостный толстячок-сиделец уже улыбался, румянец слегка вернулся на его пухлые, но обвисшие в темнице щеки. Пара иноков на всякий случай поддерживали его, однако каноник сам вышел на авансцену, благословил Деву, а потом принялся щедрыми взмахами крестить толпу, что-то слабенько напевая. Иноки поддерживали его молитву. Кажется, Наполеон узнал «Радуйся, Мария».

А потом…

Представление же должно продолжаться? Да! Причем, наращивать эмоции!

Слева, со стороны замка, началось какое-то массовое движение. Толпа на севере площади закипела, недовольно загудела… потом испуганно замельтешила, расступилась, освобождая дорогу воинам. Плотная группа солдат Армии уверенно двигалась прямо к помосту, и вел ее Нешаман. Дойдя до цели, Токеток плюхнулся на колени и закричал на тайном языке, понятном всем в Руане:

— Сиятельная Дева! Сиятельный служитель Бога! В далеких восточных землях открылось мне Слово Божье, и понял я, что не хочу иметь над собой иного небесного властителя, кроме него. По мере сил своих изучал я Священное Писание, делился знанием с другими. Генерал Ли объяснил мне, что приобщиться к этому Богу можно только через Крещение и провести его может только священник. Сиятельный служитель! Крести меня! Крести всех нас! Спаси наши души!

Воины волной опускались на колени, ряд за рядом, а вокруг разливался восторг: дикие язычники узрели свет истинной веры! Наполеон насчитал почти три сотни решивших охристианиться. Наверное, половина из них это были выходцы из Цейлона — там проповеди Токетока имели наибольший успех. Генерал вчера обсудил этот шаг с Токетоком, и они сразу договорились, что никакого насильного крещения (или неискреннего) не будет. Лишь те, кто действительно хотят стать христианами. Теперь Наполеон с удивлением смотрел на коленопреклоненных солдат. Он не ожидал, что их будет столько. А это ведь только из той части Армии, что находится в Рауне. А есть еще корпус Хван Сана, есть флот.

«Я недооценил влияние Токетока…».

Растроганный Жиль Дешан воздал хвалу Господу и повел солдат к роскошной громаде аббатства Сент-Уэна. Церковь и впрямь выглядела величественно и красиво. Хотя, она еще строилась (Наполеон знал, что здание возводят уже около ста лет, и, кажется, впереди еще столько же лет стройки).

— Жанна, — негромко обратился Наполеон к девушке, пока общее внимание толпы отвлеклось на «спасение языческих душ». — Теперь к вам начнут приходить люди. Нужно сразу отобрать тех, кто в дальнейшем сможет привечать и распределять добровольцев. Мы выделим им место в городе, где они смогут продуктивно работать.

Жанна д’Арк смотрела на него удивленно, не очень понимая: что и для чего он ей предлагает. Если бы он не опасался оскорбить святость Девы, то сказал бы, что та выглядит пьяной. Опьяневшей от экстаза, в которую Жанну вогнала ее же речь. И отклик народа.

— Я уверен, придут к вам и воины, — всё-таки продолжил Наполеон. — Мы поможем вам создать настоящую армию: вооружим, обучим. Но первым делом вам нужна личная гвардия. И я очень прошу вас, демуазель…

— Генерал! — нахмурилась Дева.

Она еще вчера попросила не называть ее так. Честно призналась, что дворянское обращение ее смущает. Даже несмотря на дарованный Карлом VII титул. «После нашего рукопожатия зовите меня Жанной, Луи» — с простой открытой улыбкой заявила она.

— Простите, Жанна, — склонил голову генерал. — Так вот, я очень прошу вас: примите в гвардию нескольких моих воинов. Если хотите, они принесут вам какие угодно клятвы, я же их прилюдно отпущу со службы. Они будут служить только вам… Я просто хочу обеспечить вашу безопасность.

— Свою безопасность я вверила Богу, Луи, — резко посерьезнев, ответила Дева. — Только Он решает, сколько еще отмерено мне.

Потом долго изучала недовольное лицо Наполеона. И смилостивилась.

— Хорошо, мой друг. Я возьму семерых, коли таковые найдутся. Но лишь среди тех, кто сегодня крестится в Сент-Уэне.

— Но я хотел вам дать самых лучших воинов!..

— Ищите! — уже лукаво улыбнулась Жанна. — Там их под три сотни.

— Да будет так, — смирился генерал (так часто он не смирялся за все двенадцать предыдущих лет!). — И еще. Нам нужно, как можно скорее пройти в замок. Есть срочное дело.

…Писарь Пьер Кошон трепетал, как лист, когда объект его восхищения уселась возле конторки. Жанна умостилась на стуле с… неприятной небрежностью. Наполеон в очередной раз подумал, что мужское одеяние и тут подошло бы ей больше.

— Ты слышал речь Жанны д’Арк на площади? — священник часто-часто закивал. — Сейчас вы вместе с Девой восстановите ее. Слово в слово. Ты запишешь его, а потом соберешь весь свой писарский цех. Я отменяю все задания, которые дал вам; сидите хоть до самого рассвета — но к утру мне нужно пять сотен копий этого воззвания! Можно даже больше.

— Генерал Луи! — чуть более официально, чем на помосте, обратилась к нему девушка. — Я бы также хотела надиктовать письмо моему сюзерену — королю Карлу. Необходимо сообщить ему, что я свободна и готова ему служить.

Наполеон постарался не выдать своего недовольства. Конечно, с королем надо будет связаться. Все-таки он легитимный правитель и без него единую сильную Францию не построить. Но он хотел это сделать позже. Когда уже хорошенечко укрепится на севере, когда основательно надает англичанам. А деятельность Жанны д’Арк поднимет народ. Чтобы хитрый Карл (а генерал не без оснований считал нынешнего короля большим хитрецом) даже не пытался свернуть все начатые перемены.

Но, видимо, не судьба.

— Хорошо, — тщательно скрывая эмоции, сразу же согласился Наполеон. — Пьер! Как только запишите воззвание и передадите текст остальным, запишите письмо нашей Девы королю. Вечером я зайду за ним и уже утром отправлю Его Величеству.

«Может, не дойдет, — с надеждой думал он. — Все-таки война, а между нами и Карлом — вражеские территории».

Вечером генерал пришел в писарскую. Но не только за письмом королю.

— Вот еще текст, Пьер, — протянул он священнику сложенный листок бумаги. — Когда закончите с воззванием Орлеанской Девы, отбери пяток писарей, кто работает быстрее всех и усади их за этот текст. Пусть переписывают только его.

— Сколько надо копий, Ваша Светлость?

— Больше на одну, чем имеется, — улыбнулся Наполеон. — Пусть переписывают, пока я не скажу «хватит». И пока есть бумага.

Это было уже его воззвание. Наполеон написал более конкретный текст. О том, что святую французскую землю топчет кованый английский сапог, о том, что Жанна д’Арк на свободе, а значит, борьба с врагом продолжается! Каждый француз обязан принять участие в этой борьбе! Кто уклоняется от неё — достоин позора; кто служит англичанам — достоин смерти. Наполеон кратко, сухо и ёмко расписал, как можно поучаствовать в деле спасения Франции — чтобы это было по силам каждому. Добавил, что Руан — новый центр борьбы с иноземными захватчиками. Всех истинных сынов Франции здесь ждут Жанна д’Арк и Армия Пресвитерианцев.

«Вместе мы победим!»

Пьер, шевеля губами, прочел текст. Бумага почти незаметно дрожала в его руках.

— Странно, — невольно вырвалось у него. Кошон испуганно захлопнул рот и покосился на генерала.

— Что странно?

— Ну… Простите… Но вы не пишете письма нобилям. Графам или баронам. Даже рыцарям не пишите, а просто людям! Даже Орлеанская дева написала королю…

— Графов — десятки, рыцарей — сотни. А простых людей — сотни тысяч! Смекаешь? — генерал с улыбкой постучал пальцем по лбу. — Математика, Пьер!

— Что они могут, простолюдины… — с сомнением протянул писарь.

— Ты просто не знаешь мою Армию, парень! — отмахнулся Наполеон. — У меня…

— Знаю! — неожиданно пылко оборвал генерала Кошон. — У вас есть бригадир О. Его Светлость Гванук снизошел до беседы со мной и поведал, что он… происходит из обычных слуг.

— Верно, — тепло улыбнулся генерал. — И ты, видимо, думаешь, что он такой один уникальный? Так знай, Пьер, что две трети Пресвитерианцев — это крестьяне, слуги, прачки, мастеровые, дикие охотники и прочий незнатный люд.

Оставив Кошона с отвисшей челюстью, он повернулся было к выходу, но замер.

— Но Гванук… Он все-таки уникальный, — и вышел из писарского цеха.

Прогуливаясь по темным коридорам замковой башни, Наполеон вспоминал согбенные спины писарей. Окруженные лампадками и свечами, они всё равно оставались во мраке. Священники, нотариусы и прочие стряпчие старались изо всех сил (ведь самым быстрым и грамотным была обещана награда), но всё равно писали так медленно.

Наполеон остановился.

«Так… Кажется, я знаю, что еще мне нужно „вытянуть“ из загадочной тайной страны, — улыбнулся он. — Похоже, Францию я завоюю новым неведомым здесь оружием».

И поспешил в свои покои — сочинять дальнейшие планы.

Люди повалили к Орлеанской Деве валом! И, конечно, она брала к себе воинов, беседовала с клириками, но до остальных людей дела ей было мало. А Наполеон с большим удовольствием подбирал себе этих остальных. Он поговорил с негоциантом Раулем Пезаном, который очень хотел помочь Деве, но не был готов проливать кровь лично. Жанна это не оценила, а вот генерал перспективы обнаружил сразу.

«Поскольку вы первым добровольно высказали свою симпатию делу Франции, — вкрадчиво начал он. — Я с радостью именно вам хочу предложить взаимовыгодное сотрудничество. Нам необходимо продавать многие трофеи, чтобы у Девы появились средства для ведения борьбы с захватчиками. Коли вы пришли к нам первым, то я предлагаю вам 10-процентную скидку на всё».

После такого мсье Пезан проникся еще большим воодушевлением в деле патриотизма. Он пригласил Наполеона в ратушу, где пообещал встречу со всем «светом города». Тот пообещал прийти. Толстосумы ему нужны. Во-первых, нужно срочно налаживать поставки самых важных ресурсов: железа, угля, пороха (или его компонентов), сукна, бумаги… Да море всего. Надо будет их свести с Кардаком, оформить некое товарищество по поставкам.

Им он тоже предложит скупку трофеев, но уже с 5-процентной скидкой. Чтобы знали, как выгодно к Пресвитерианцам бежать первыми…

«А потом, когда они уже прочно сядут на крючок, я предложу им создать фонд помощи делу Франции. Ведь содержать войско Девы и Армию Пресвитерианцев недешево… Ох, не понравится им это. Но терять уже практически свои барыши неохота. Смирятся! И тот, кто первый смирится, узнает от меня, как можно из этого фонда незаметно изъять себе небольшой процент. Или прокрутить определенную сумму, пока она лежит без дела».

Наполеон усмехнулся. Все должны понять, что надо бежать к Пресвитерианцам первыми. И соглашаться первыми.

Это сулит выгоду.

Среди необычных добровольцев обнаружился некий Александр де Берневаль. Выглядевший совершенно, как и его имя: высокий, сухой, словно веточка сакуры, полная изысканности и хрупкости. Представить такого с какой-нибудь гвизармой в руке — практически невозможно. Вдвойне невозможно, если знать род деятельности этого благородного мужа. А он был текущим главным архитектором великого долгостроя Руана — церкви аббатства Сент-Уэн. Такое кому попало не доверят.

«Вы действительно хотите сражаться против англичан?» — изумился Наполеон.

«Куда мне сражаться? — хмыкнул зодчий. — Я себе цену знаю. Но я мог бы помочь. Вот в Руане стены попорчены — я бы занялся починкой».

«Я с радостью воспользуюсь вышей помощью. Но разве вы не заняты более важным делом?».

Де Берневаль только махнул рукой.

«С 29-го года не дают денег на работы. Строительство храма стоит. У меня даже слишком много свободного времени…».

Наполеон задержал у себя архитектора на целый час. Во-первых, он предложил ему поискать хорошее место для крепости. На правом берегу Сены, к западу от Руана. Причем, пояснил, что крепость ему нужна не совсем обычная… И дальше генерал, как смог, посвятил Берневаля в фортификационную систему Вобана. Всё, что помнил сам со времен учебы. Какие-то элементы этой системы он уже апробировал в Японии и Сингапуре, но в полной мере бастионные укрепления им еще не создавались. Генерал объяснил архитектору, что с приходом артиллерии высокие стены теряют свое значение. Банальная земляная насыпь теперь надежнее десятиметровой каменной (а тем более, кирпичной) кладки. Ставку надо делать не на высоту, а непробиваемость. Он описал концепцию пятистенного бастиона с фасами, фланками и горже. На листке бумаги показал, его преимущество перед квадратной или круглой башней. Новое укрепление было полностью лишено слепых зон и отлично простреливалось пушками, ружьями… да хоть луками!

«Мне нужна именно такая крепость, — подытожил он. — Большая, на пять-шесть тысяч воинов и столько же — мирного населения. С казармами, складами, мастерскими. Пока ищите место с хорошим ландшафтом, а через несколько дней сюда прибудут наши мастера. Вы друг друга сможете многому научить».

К сожалению, раньше мастеров и (что еще печальнее) раньше корпуса Хван Сана, к Руану подошли враги. Монгол явился без доклада и буднично сообщил:

— За Сеной войско идет. К нам.

— Далеко? Сколько? — сухо спросил Наполеон.

— Как мне передали — в десяти ли от города были. А сколько — неясно. Видели их на лесистой дороге, как сосчитать? Но несколько тысяч — это точно. Всё есть: и пехота латная, и лучники, и те, о ком ты предупреждал нас, сиятельный — рыцари.

Да, о рыцарях Наполеон разговаривал отдельно. Еще на Канарских островах. Как с ними бороться — об этом офицеры думали долго и тщательно.

— А кто командует? — влезла в беседу Жанна д’Арк. — Это точно англичане?

— Как я мог узнать командующего? — изумился Чхве Сук.

— По гербам, разумеется, — изумилась в ответ Дева. Ну да, для нее это очевидно…

Послали новую разведку, уже с местными специалистами по геральдике. Но ждать их не стали — враг совсем близко. Наполеон решил встретить врага в поле. Как всегда, в начале местным нужно показать уровень могущества Армии Стар… Армии Пресвитерианцев. Чтобы и друзья, и враги поняли, с кем имеют дело. К сожалению, сил в Руане было мало: бригада Звезды, Конный полк Ариты, недавно подошедший второй полк Шао, ну и разведка Монгола с несколькими сотнями Псов-артиллеристов. Очень не хватало мушкетеров… Ну да, ничего! Справятся и так.

— Я иду с вами! — категорично заявила Жанна. — У меня уже почти триста бойцов.

Перспектива потерять свой главный козырь Наполеону совсем не улыбалась. Опять же, не скажешь ведь Орлеанской Деве в лицо, что она со своими тремя сотнями в бою даром не сдалась. Отряд ее не обучен и не слажен, а воодушевление Жанны Пресвитерианцам не требуется.

Они привыкли побеждать просто по приказу.

По итогу, он препирался с ней дольше, чем 4000 солдат вооружились и вышли за стены Руана. Триста воинов Девы остались оберегать город. С ними также остались две роты Шао и больше половины артиллеристов (двадцать пушек разместили на башнях крепости, так что снимать их не было времени).

«Нам бы хоть за реку успеть переправиться» — волновался Наполеон.

Глава 5

Видя, как волнуется генерал Ли, Гванук горло сорвал на переправе, подгоняя лентяев. А потом успокоился. Всё равно ведь мост через Сену один. Тот и так непрерывно качался и потрескивал, чудом выдерживая весь навалившийся на него вес. Но пропускная способность его не вырастет: хоть как тут кричи. Чтобы ускорить переправу, из города подогнали лодки, некоторые лихие самураи Гото Ариты вообще загоняли коней в воду и переплавлялись вплавь.

«Бррр! — бригадира О передергивало от одного вида вымокших солдат. — Сиятельный, конечно, уверяет, что здесь уже лето. Начало июня… Но я в эту воду не полезу».

Войско быстро двигалось на юг, даже пушки не стали ждать. Сена, которая, как казалось Гвануку, вообще не умеет течь ровно, здесь своим руслом делала особо изысканный вензель: сначала текла на запад, потом резко загибалась на север и восток. Потом снова на север, на запад (именно здесь к берегу и пристроился Руан) и даже на юг! Вот в этой петле и шли сейчас Пресвитерианцы, приближаясь к южной петле. Их плотно зажало между речным берегом и довольно густым лесом.

— Проклятье! — хмурился бригадир. — Здесь и подраться негде!

В пути они наткнулись на свою же возвращающуюся разведку — Гванук отвел ее к генералу. Местные — нормандцы — сообщили, что войско «уже вот-вот»… а командует им, судя по знаменам, граф Арундел.

— Кто это такой? — спросил генерал Ли.

Оказалось, тоже генерал. Вернее, здесь они говорят: генеральный лейтенант. Джон Фуцалан, граф Арундел, служивший при герцоге Бедфорде (а тот является английским хозяином всей Нормандии). И говорят, что, несмотря на свои юные 23 года, уже опытный командир. В это Гванук легко верил.

— Но Арундел вместе Бедфордом и королем… — нормандский осведомитель сбился. — С английским королем… Уже месяц назад, как ушел из Руана в Париж. На коронацию…

— Значит, это войско короля и Бедфорда? — оживился Ли Чжонму. — Может быть, и король тоже там?

Стало видно, что, почуяв возможность покончить с войной одним ударом, генерала прям в жар бросило. Но увы: ему быстро объяснили, что будь при войске малолетний Генрих — повсюду багровели бы знамена с золотыми львами.

— Значит, Бедфорд в Париже узнал о захвате Руана и послал графа Арундела навести порядок… — вздохнул главнокомандующий

— Сейчас мы ему наведем! — криво усмехнулся Гванук и двинулся к своей бригаде — снова подгонять лентяев.

Именно его воины (Женихи, разумеется, шли в авангарде войска) первыми и увидели врага. Вывернули за глубокую излучину Сены, обрадовались было, обнаружив широкие поля — но там уже выстраивались люди графа Арундела! Гванук, как только об этом узнал, сразу кинулся к авангарду: разбить егерей на плутонги, рассеять, чтобы прикрыли основное войско. Армия Пресвитерианцев на марше сильно растянулась, пушки вообще отстали. Возможно, придется отходить. На месте английского графа Гванук бы сразу в спину ударил…

Но все егеря ему докладывали: враг стоит. Ждет чего-то. Бригадир тут же направил новых вестников к генералу: за указаниями. А тот, в ответ, прислал полк Ариты. Конные самураи тоже рассыпались густой цепью поперек полей, чтобы, в крайнем случае, сдержать удар.

Удара не последовало.

Удивленный Гванук вышел к самым передовым плутонгам Женихов, чтобы понять, что за противник перед ним: благородный дурак или высокомерный дурак?

Полностью готовые к бою англичане и их местные союзники почему-то (!) позволяли Пресвитерианцам изготовиться к бою.

«Вам же хуже» — улыбнулся бригадир О.

Было их не так уж и много — вряд ли, более пяти тысяч. Гванук уже различал среди врагов явную гарнизонную пехоту (вероятно, пособирали, кого смогли из окрестных городков и замков). А вот в центре строя ярким пятном слепила глаза рыцарская конница. Юноша не мог не засмотреться на это пестрое воинство: яркие гербовые одеяния воинов, расписные чепраки у лошадей, щиты с гербами, плюмажи из ярких перьев. Всё это было непривычно ярко для такой серой и тусклой страны, как Франция.

Рыцарей (точнее, всех всадников, среди которых рыцарями были далеко не все) насчитывалось чуть больше тысячи. Но они разбрелись по полю непозволительно широко. Ни о каком подобие строя не было и речи; каждый отряд («копье», по-местному) держался особняком. Кто-то периодически выезжал вперед, что-то кричал.

— Кажется, они вызывают нас на поединки! — хохотнул Гванук.

Какой дурак станет устраивать их перед битвой? Когда важно выполнить задачу, поставленную командиром. Бригадир О кисло посмотрел на врага и пожал плечами. За спиной послышался усиливающийся топот. Обернувшись, Гванук увидел, как конный полк Самураев разворачивается поротно и неспешно строится в центре позиции. Заприметив Гото Ариту, он припустил к нему.

— Вас ставят против рыцарей?

— Да, — широко улыбнулся самурай. Он давно мечтал о конных сражениях, но с отъезда из Ниппона, его полк ни разу не мог сесть на лошадей в полном составе. — Генерал сказал: «Вы еще не можете атаковать, но принимать удар рыцарей вам уже пора учиться».

Арита передразнил голос Ли Чжонму почти до неприличия; рядом хохотнули несколько всадников.

— Не расслабляйся, полковник, — полушутя пожурил друга О. — Помнишь, какие ужасы рассказывал сиятельный об их копейном ударе?

— Помню, — кивнул Гото Арита. — Мы много раз об этом говорили. Мои воины готовы. Только бы лошади не подвели, многие из них в моем полку всего неделю… Да! Убирай Женихов из центра. Против пехоты пусть стоят, а здесь не надо — это генерала приказ.

Гванук кивнул и подозвал ротовачан, чтобы перестроить егерей.

У врага все-таки кончилось терпение. Еще немного — и даже Псы с пушками подтянулись бы на поле боя. Но не сегодня. На южной стороне равнины заревели трубы, затрещали барабаны — и пестрое воинство медленно двинулось вперед.

Гванук с Головорезами занимал левый фланг, неполный полк Шао — правый. Оба отряда спереди прикрывали рассеянные Женихи. Ну, а в центре встали конники. Гванук смотрел на непривычный глубокий строй: каждая рота встала в две линии, сначала — стрелки, потом — копейщики. Между рядами большие интервалы. Видимо, полк Ариты хотел растянуться, как можно шире, чтобы встретить всю англо-французскую конницу.

— Триста шагов, бригадир! — крикнули наблюдатели из первых рядов.

— Стоим!..

— Двести шагов!

— Готовьтесь!

Сиятельный Ли Чжонму готовил Пресвитерианцев не только ко встрече с рыцарями. Предупреждал он и об английских лучниках.

«Луки у них простые. Сильные, но простые. Главное — лучники у них профессионалы. И этого стоит опасаться».

Если честно, после Ниппона, Армия Старого Владыки с сильными стрелковыми армиями не сталкивалась. Поэтому Дуболомы и Псы всегда перестреливали вражеских стрелков. Но Гванук помнил, что хороший лучник бьет гораздо дальше мушкетера. Бьет точнее мушкетера. И чаще. Только вот от пули мушкетера спасет лишь стена, а от стрелы простой щит более-менее защитит. Кое-какие щиты имелись в полку Шао, у егерей; Головорезы частично тоже с ними ходили. Но этого мало.

Бригадир О еще до боя приказал всем своим ротам встать в рассеянном порядке — чтобы врагу было сложнее попасть. Когда с двухсот шагов с небес посыпались первые стрелы, они, в основном, втыкались в землю. Вздетые вверх щиты, а также шлемы и доспехи легко останавливали их полет, так как пробивная сила стрел была невысокой. Но английские лучники приближались всё ближе.

— Сто шагов, бригадир!

— Поднимайте!

…Всё гениальное — просто. Кажется, так говорит генерал Ли. Гванук вспомнил опыт своей юности — войну в Ниппоне. Ниппон практически не знал щитов. Зато использовал в бою и при обороне… доски. Крайне громоздко и неудобно. Зато от массового обстрела — отличная защита! Бригадир приказал наломать досок в Руане и взять их с собой. Немного нашли — несколько сотен — но прикрыть первую линию хватит. Хотя бы, частично.

Со ста шагов английские лучники бьют уже не навесом, а настильно. Теперь их стрелы опасны даже для доспешного воина. Но не для доски. Над головой ее держать неудобно. Зато от стрельбы в упор — отличная защита. Просто подопри палкой или даже придерживай рукой.

Длинные, пышнопёрые стрелы быстро начали превращать доски в гигантские щётки. Конечно, те не стали абсолютной защитой; некоторые жала находили своих жертв. Но лишь немногие из них. Да и те летели неточно, теряли убойную силу.

Гванук видел, как падают его люди. Хотя, чаще всё-таки со злой руганью опускались на колени и отходили (или отползали) в тыл.

«Надо выдержать, — мысленно подбадривал он Головорезов. — Если обстрел нанесет критический урон, нам останется либо атаковать, либо бежать. И то, и другое приведет к поражению. А мы должны ИХ заставить идти вперед».

И они пошли. Кажется, граф Арундел сначала хотел заставить Пресвитерианцев обратиться в бегство от стрел. Но, поскольку стрелы врага в бегство не обратили, вражеский предводитель решил воспользоваться главным козырем — атакой рыцарей. Заревели рога, огромные европейские кони двинулись шагом, потом перешли на рысь — и вся огромная яркая масса кавалерии Арундела стала накатывать на позиции Пресвитерианцев. Радость и ликование чувствовались в их величественной атаке!

«Величественной, но непутевой, — покачал головой Гванук. — Строя нет, каждый несется вперед, как ему хочется… Конечно, я их понимаю: кавалерия Ариты не выглядит особо опасной. Маленькие люди, мало доспехов, а уж лошади какие маленькие! Вернее, это их кони — просто чудовища… Особенно, украшенные попонами, некоторые даже в собственных доспехах».

Не хотел бы он сейчас стоять перед этой лавиной.

А та брала разгон. До строя Пресвитерианцев оставалось шагов 70–80 — и рыцари начали переходить в галоп. Без того нестройная линия поломалась еще сильнее, кто-то вырвался вперед на полтора-два корпуса. И тут по ним ударило!

Первая линия всадников вынула из кожаных ольстров по паре пистолетов и разрядила их в налетающего врага. Развернулась и легкой рысью двинулась по междурядью в тыл. Солдаты второй линии тоже выстрелили по рыцарям и развернулись вслед первым. Затем третья линия…

Это была караколь. Гванук раньше видел, как это делают Дуболомы, но вот люди Ариты исполняли такой прием впервые. Еще бы. Пистолетами в полном объеме их снабдили только на Цейлоне, а уж кони у всех даже на Канарах не появились, последних брали под седло здесь, в Нормандии. Но тренировались Самураи постоянно. Причем, Гванук знал: если бы перед ними оказалась пехота, то всадники стреляли бы снова и снова, перезаряжая пистолеты в тылу. Если пехотинцы приблизятся — конница отъедет и продолжит стрельбу. Пока не кончится порох… или враги. Но тут конница неслась на них с огромной скоростью; на всё про всё — не больше пятнадцати вдохов. А потом…

Бригадир О тоже пробовал стрелять из пистолетов. Как-никак частично ими были вооружены его Женихи. Ему не понравилось: бьет недалеко, точность — еще хуже, чем у ружья. Опять же, дым, грохот, мучительно долгая перезарядка. Но когда зараз на полсотню шагов летят три сотни пуль; а потом еще и еще — это дает эффект. Крошечные ядрышки попадали в людей и лошадей (тут уже не прицелишься), их плохо останавливали доспехи и даже щиты. И без того неровная первая линия рыцарей начала разваливаться, кони сбивались, падали, на некоторых воины болтались безвольными чучелами, сползали, тормозя движение. А на передних натыкались следующие.

Между тем, перед рыцарями — после того, как три роты стрелков ушли в тыл — возник стройный частокол копий второй, четвертой и шестой рот (копейщики конного полка носили чётные номера). По команде вторая рота слитно склонила копья и подстегнула лошадей. Те были заметно легче европейских и сразу перешли рысь. Тонкая, зато ровная линия «рыцарей Ариты» со всей отчаянной силой ударила по буксующим всадникам графа Арундела. Копья вколачивали в латников на полном сказу; те ломались, вылетали из рук — такой силы были эти удары. Самураи тут же хватались за мечи и булавы. А в этот миг в просветы между лошадьми первой линии ударила четвертая рота. Шестой уже почти некуда было воткнуться. В центре образовалась страшная каша. Пресвитерианцы оказались легче и подвижнее, но рыцарей так трудно пробить.

На помощь рыцарям спешила наемная латная пехота, но тут уже фланги Армии Пресвитерианцев не оплошали. Поскольку обстрел из луков прекратился, Гванук велел отбросить доски и повел свой корпус вперед: впереди щитоносцы, следом гренадеры. Конная свалка произошла гораздо ближе к их линии строя, так что бригада Звезды добралась до нее раньше. Пешие латники графа Арундела, как раз набегали с яростными криками, когда в них полетели первые гранаты. Взрывы раскидывали врагов, а еще больше пугали. До строя щитов добежали лишь самые отчаянные… где и полегли. Остальные сотни начали спешно отходить назад. Вторая партия гранат обратила их в бегство; передние отряды наткнулись на задних — и Гванук отдал короткий приказ:

— Атака!

Вся бригада двинулась на деморализованных наемников. Кроме первой роты. Гванук оставил любимцев при себе и, перестроив, повел их на помощь Гото Арите. Там взаимное истребление грозило затянуться надолго. Головорезы хищными зверями кинулись в самую гущу свалки. Бригадир О дважды окрасил хвандо вражеской кровью, но это были уже спешенные противники и, кажется, не из рыцарей. А вот третий сидел на коне и сверкал просто невероятными латами.

Тела павших людей и животных зажали его, всадник не мог вырваться на свободный простор. Он периодически поднимал коня на дыбы, отгоняя пеших убийственного вида копытами. Кто-то из Головорезов все-таки исхитрился повиснуть на поводе. Бойца мотыляло из стороны в сторону (удивительная силища у этих рыцарских коняг!), но снова встать на задние ноги это чудовище уже не имело сил. Гванук немедленно кинулся к всаднику, подскочил к нему сбоку и тут же откуда-то из небес получил сокрушительный удар мечом. Подставленный хвандо удержать не удалось, клинок клацнул о шлем, но удар в итоге удалось ослабить. Взбешенный бригадир, не дожидаясь нового замаха, резко развернул меч и рубанул по бедру рыцаря.

Звяк!

Под накидкой на бедре тоже была железная защита! Даже там! Гванук снова вскинул над головой оружие, понимая, что сейчас ему опять прилетит; сам же свободной рукой ухватил врага за сапог и потянул вверх.

— Черт! Какой же ты тяжелый! — прорычал он.

Перепуганный рыцарь лупил сверху часто, но уже невпопад. Брыкался, что тот же конь, но Гванук все-таки поднял его ногу — и под весом доспехов противник перевалился на другую сторону. Упал он крайне неудачно: вторая нога осталась в стремени, так что торчала вверх. Рыцарь силился встать, но ничего у него не выходило. К тому же, конь-чудовище тоже спокойно не стоял (хотя, на нем уже трое повисли) — и упавшего мотало по зазеленевшей земле.

Гванук споро обошел лошадь и кинулся к барахтающемуся врагу. Пару раз долбанул хвандо по крепкому шлему, после чего рыцарь все-таки обмяк. Бригадир выдохнул.

«Фуф… Хорошо дерутся, черти! На одного рыцаря четыре-пять наших требуется. И то прибить не выходит…».

— Сдаюсь! Сдаюсь… — глухо прозвучало из-под забрала.

— Да на черта ты мне сдался⁈ — тяжелая драка разгорячила кровь Гванука.

— Выкуп! — слегка удивленно пояснил пленник.

Бригадир О огляделся. Головорезы вместе с Самураями Ариты уверенно добивали рыцарей. Слева и справа слышалась дробная трескотня — это конные стрелки, перезарядив пистолеты, неслись на помощь пехоте обоих флангов. Сунув огнестрел в ольстры, они выхватывали клинки и начинали рубить бегущую пехоту.

— Бери, бригадир, не думай! Бой и без тебя закончат, — усмехнулся дядюшка Тен, поглаживая морду коня, чтобы его успокоить. — Ты смотри, какая зверюга знатная. Дракон! Наверное, и с всадника выкуп хороший получишь.

Дядюшке Тену, наверное, уже перевалило за 50 лет. Удивительным образом этот старик прошел через все испытания. С самой Цусимы, где впервые и возник полк (тогда еще полк) Головорезов. И все 12 лет почти непрерывных войн дядюшка Тен постоянно умудрялся оказываться где-то неподалеку от Гванука. Какое-то время явно опекал глупого мальчишку, потом (когда мальчишка расправил крылья) сделался незаметным. Но всегда находился где-то неподалеку. «Мальчишка» это видел. И ценил.

— Хорошо, дядюшка, — бригадир повернулся ко всё еще валяющемуся рыцарю. — Твой меч!.. А теперь назови своё имя.

— Гастон I де Фуа-Грайли, — пленник произносил свое имя с пафосом, который плохо сочетался с его неуклюжим положением и торчащей в стремени ногой. — Капталь де Бюш, граф Лонгвиль.

Глава 6

Наполеон испытывал чувство острого стыда. Едва увидев утыканное яркими перьями рыцарское войско, увидев это гордое пренебрежение к врагу, пафосные вызовы на поединки — он внезапно понял, кого они все ему напоминают.

Индейцев.

Рыцарская история — история подвига и героизма — это едва ли не главный предмет для гордости каждого француза. И для офранцуженного корсиканца Наполеона Буонопартэ — это тоже стало гордостью… Но сегодня, увидев рыцарство живьем, Наполеон не мог отделаться от мысли, что смотрит на дикарей.

В прошлой жизни он немало слышал о стычках европейцев с аборигенами Нового света. Они точно также любят рядиться в яркое, пестрое. Также презирают порядок и дисциплину. У них культ героического, они мечтают о поединках, дерутся ради славы, а не победы. И потому бездарно проигрывают и испанцам, и англичанам, и французам.

Сегодня англо-французские «дикари» по этой же причине проиграли азиатам из Армии Пресвитерианцев. Армия, без мушкетеров и (так уж вышло) без артиллерии — разгромила рыцарей. Хотя… Хотя, даже такие неорганизованные конные латники вполне могли бы растоптать Армию. Рыцари опасны.

«Посмотрим, чего они будут стоить против Дубовых полков!» — возразил он сам себе с усмешкой.

Битва заканчивалась. Наполеон заранее приказал бригадирам и полковникам долго врага не преследовать. Разгромить, убедиться, что они вновь не соберутся — и возвращаться. Должны остаться люди, которые повсюду сообщат о силе Армии Пресвитерианцев.

Офицеры собирали свои подразделения, подсчитывали потери и мчались с докладом к генералу. В силу наличия лошади одним из первых явился Гото Арита. За один бой он потерял едва ли не треть людей. Слава богу, многие из них ранены и смогут вернуться в строй.

— Тяжело с рыцарями было? — понимающе спросил Наполеон.

Арита на удивление долго молчал. Не злился; какой самурай станет злиться на смерть в бою. Просто, как будто, не знал, с чего начать.

— Ты расслабил нас, мой генерал. Мы… Все мы так привыкли выходить против вдвое-втрое превосходящего противника — и обращать его в бегство с минимальными потерями. А тут. Почти один на один, но мы… нас могли опрокинуть, сиятельный. Если бы их первый таранный натиск не был сбит пистолетами…

— Понимаю. Но не могу утешить, полковник. Нам предстоит теперь сражаться именно с таким войском. И тебе в этой борьбе отведена большая роль. Полк Самураев надо усилить, чтобы он ни в чем не уступал рыцарям. Твои люди уже владеют копейным ударом, у вас есть пистолеты. Теперь тебе предстоит пересадить копейщиков на этих гигантов: все пленные лошади — добыча только твоего полка. А потом мы займемся закупкой новых дестриэ, создадим свой конный завод. Вообще, готовься. Теперь именно твой полк ждут самые большие перемены; большинство рекрутов тоже пойдут к тебе.

Самурай незаметно для себя светлел лицом. Его полк всё время был на вторых ролях; большую часть их долгого пути от Ниппона до Канар, две трети Самураев даже не имели лошадей; когда другие полки разворачивались в бригады, его подразделение так и не увеличили.

Но теперь всё меняется. По крайней мере, непременно надо разделять кавалерию на легкую и тяжелую.

…Большинство офицеров уже отчитались о потерях и успехах, когда, наконец, до командного пункта добрался Гванук. Причина задержки была видна издалека: хромающий, громыхающий железом пленник. Нет, серьезно, такого количества доспехов на одном человеке Наполеон еще не видел! Гванук, видимо, сорвал с рыцаря гербовый коттдарм, так что все латы прекрасно видны. Из-под неполных латных рук и тассетов на подоле выглядывал еще и нижний кольчужный слой.

— Мой генерал! — радостно выкрикнул самый юный бригадир. — Я тебе целого графа в подарок веду!

— Арундела⁈ — вскинулся Наполеон.

— Нет, — улыбка чуть сникла на лице О. Так всегда бывает: идешь в гости с хорошим подарком, а именинник вдруг проговаривается, что мечтал о другом. — Арундела тоже, кстати, нашли. Пленники опознали… Но тот теперь мало на что годен. Убила паренька шальная пуля. А этот почти цел, сиятельный!

— Как звать его хоть?

— Граф… — Гванук набрал полную грудь воздуха для длинной тирады… но сбился, нахмурился и выпустил всё впустую. Потом пихнул пленника в плечо (породив новую волну металлического скрежета). — Ну-ка, назови себя еще раз!

— С вашего позволения, Гастон де Фуа-Грайли, — кажется, тот даже начал было кланяться, но вовремя спохватился. — Капталь де Бюш, граф де Лонгвиль. К вашим услугам…

«Ну да, к услугам, — улыбнулся генерал. — Смотрит так, что дай ему хоть кинжал, прирежет, не морщась».

— Француз? — нахмурился Арита. Наполеон заставлял офицеров учить географию Франции еще в море. — Лонгвиль — это же в Нормандии. А Бюш? Может, Англия?

— Нет, — Наполеон, знавший юг страны лучше севера, помнил о такой земле. — Бюш — это в Гаскони. Тоже Франция. Предатель.

— Врёшь, ублюдок! Я не предатель! Наш род уже сто лет верно служит нашим сеньорам — королям Англии.

Пленник ругался на лангедоке, напрочь забыв северную речь. Истинный гасконец. Понять его северянам было также непросто, как и Пресвитерианцев с их французским языкомконца XVIII века.

— Ну да… Гасконь же подчинена английским королям. А как же ты лонгвильским графом стал?

— Его Величество Генрих V пожаловал мне графство, оставшееся без хозяина…

— Убили хозяина? — усмехнулся Гванук. — А потом его хозяйство по кусочкам растащили? Ну, конечно, не предатели!

Горячий корсиканец вновь разразился малопонятной лагнедокской бранью. Наполеон же подумал, что эту карту надо будет как-нибудь разыграть в Руане. Местные пока еще больше мыслят себя нормандцами, анжуйцами, гасконцами, нежели французами. А надо их от этого отучать.

— Кажется, ты что-то говорил про выкуп? — спросил он, устав слушать ругань графа.

— Да, — тут же перестроил манеру речи гасконец. — Я был пленен в бою… И хотя, способ моего пленения был низок, я готов выкупить свою свободу. Мы с графом Арунделом были в свите герцога Бедфорда, который сопровождает Его Величество в Париж на коронацию. Так что, если вы отправите мое письмо в Борнель, то я уверен, что герцог…

— Погоди! — сердце у Наполеона замерло. — Куда? В Борнель? Разве мелкий король не в Париже?

— Что⁈ — вспылил было Гастон, но сам успокоился. — Нет, король со свитой отклонился от прямого пути. Он посетил Бове, где гостил неделю. Там и застали нас новости о вашем нападении. Джона Арундела послали собрать войско и усми…

— Понятно! — Наполеон резко заткнул графа; манящие мысли-мечты снова заполонили его голову. — Этого связать — и в руанскую тюрьму. Отдельно!

Господи! Так Генрих еще не в Париже! Генерал-то был уверен, что раз герцог Бэдфорд с мальчишкой-королем уехали из Руана месяц назад, то они давно уже в столице Франции, которая весьма искренне поддерживает английскую сторону. Сколько тут ехать-то! А они всё еще в пути.

«В пути… И войск при них сейчас практически не осталось! — озарило вдруг его. — Бедфорд наверняка отдал Арунделу большую часть сопровождения…».

— Арита! — заорал генерал требовательно, не заметив, что полковник Самураев всё еще стоит рядом; мечты застили его взор. — Сколько у тебя людей, готовых к бою и на конях?

— Сотен шесть… — прикинул в голове полковник. И нехорошее предчувствие промелькнуло в его холодном взгляде. — Но мне еще надо собрать раненых, отвезти их в Руан…

— Надо поймать английского короля, друг! — жарко заговорил Наполеон.

Невольно получилось, что он не приказал своему офицеру, а просил его! Потому что, конечно, по всем законам войны надо дать время, чтобы привести полк в порядок… Только время внезапно стало таким ценным!

— Их мальчишка-король еще не в столице, Арита. Его везут туда, чтобы короновать правителем Франции. Чтобы местные нобили усомнились в своем истинном короле… Чтобы усилить междоусобицу. И у него сейчас почти нет охраны — мы перебили ее здесь, на этом поле! Понимаешь, Арита?

Самурай понимал далеко не всё. Наполеон сам виноват, ведь никому не говорил всей правды до конца. Многое можно объяснить своим людям, но только не знание будущего — это опасный шаг. Всё начнется с вопросов «когда я умру, сиятельный?», а закончится страхом…

В общем, Арита не понимал, но уже готов был кивнуть. Готов отдать приказ — и уцелевшие, измученные боем всадники сядут в сёдла и помчатся…

«Куда?.. Господи, куда я собрался их послать!» — чуть не схватился за голову генерал.

— Отставить, полковник! Сегодня до вечера занимайся полковыми делами. Важная дополнительная задача: соберите всех целых лошадей на поле боя. До заката сообщи мне, сколько есть лишних животных, пригодных для дальнего перехода. Мианг! — крикнул он одного из адъютантов. — Пиши приказ: всем бригадирам и полковникам: до вечера составить список бойцов, умеющих ездить верхом и имеющих опыт верхового боя. Хоть какой-то. Кардаку: до утра собрать фураж на тысячу лошадей, еду на тысячу человек, две тысячи пистолетных зарядов.

Он снова обернулся к самураю.

— Арита, утром выступишь вместе с людьми из других полков по числу добытых тобой лошадей. К тебе присоединятся проводники из местных — я попрошу Деву найти таких. Ваша задача: догнать короля Генриха VI и герцога Бедфорда. Предположительно, их можно найти между Бове и Борнелем (карту я тебе тоже дам). Если убьешь этих людей — хорошо. Если возьмешь в плен — это будет наилучший из выходов. Ты одним ударом закончишь войну! Но очень важно: не дай погубить отряд. Оцени обстановку: если враг сильнее или он недоступен — не губи бойцов в бесплодных атаках. Будь осторожен и не дай себя заманить в засаду.

— Всё понял, мой генерал! — поднял руку полковник и помчался к полку. У него сегодня много дел.

…Сводный конный отряд вышел еще до рассвета. Более восьмисот здоровых воинов, почти тысяча лошадей. За восемь-десять дней они должны обернуться. Наполеон успел найти Буцефалия и внедрить в отряд несколько тайных убийц. Может быть, они «помогут»…

Больше всего хотелось каким-нибудь чудесным образом выключиться на эти дни из реальности и вернуться в нее в тот миг, когда уже станет ясно, чем закончится операция Ариты. Ибо ожидание выедало генерала изнутри. Не было ни сил, ни желания заниматься чем-то еще.

И поэтому он с удвоенной энергией взялся за кучу незаконченных дел! Первым делом — за будущее войско Жанны д’Арк. Три сотни пехотинцев и всадников расположились отдельным лагерем за восточной стеной Руана. Куча разномастных шатров раскинулись в хаотичном порядке, палисад возвели только возле дорог. Воины были отлично вооружены из трофейных запасов, но не делали ничего! Наполеон лично видел это, когда Армия возвращалась с поля битвы.

Жанна не бросала их на произвол судьбы, она проводила со своим «войском» немалую часть дня. Но… какой толк⁈

— Демуазель! — генерал вошел в апартаменты Орлеанской Девы в городе (она не захотела оставаться в замке) с суровым лицом; в нем невольно проклюнулся прежний официоз. — Подскажите, кто командует вашими людьми?

— Я назначила троих сотников, генерал, — Жанна почувствовала чуждость в голосе своего спасителя и сама моментально покрылась иглами.

— Только троих?

— Конечно, у меня ведь три сотни воинов.

— А кто командует сотниками?

— Я. Я же правильно понимаю, что это МОЁ войско?

— Истинно так, — чуть поклонился Наполеон. — Но позволите ли вы дать вам несколько предложений? Из моего скромного опыта.

— Да уж извольте, — вежливость Жанны была ледяна, как январская колодезная вода.

— Вы ведь не собираетесь останавливаться на трех сотнях? Потому вам необходимы не три, а, хотя бы, десять сотников. Чтобы набирались опытом командования уже сейчас. Пусть состоящие при них два-три десятка сплачиваются в единые отряды. А новобранцы будут вливаться в эти уже готовые сотни. Это проще, чем создавать отряды из случайных людей. Далее, в лагере всегда должен быть единоначалие. Иначе там сформируется разброд и шатание. Так что: строгая дисциплина и командир, подчиненный лично вам. А командиру (и вам) нужен штаб.

— Штаб?

— Кто занимается кормлением и снабжением вашего войска?

— Добрые люди Руана щедро делятся с нами всем необходимым.

— А как вы считаете, будут ли они столь же щедры, если в вашем лагере будет не триста, а три тысячи воинов? Вам (и вашему командиру) нужен человек, который знает, сколько еды, питья и фуража требуется войску в день, в неделю, в месяц. Сколько из этого есть, где брать остальное. Он должен следить за полковой казной…

— Казной? У меня ее нет. Разве это дело войска?

— Я могу ошибаться, Жанна, но мой опыт подсказывает: кто армию кормит, тот и есть ее настоящий хозяин.

Орлеанская Дева впервые не стала отвечать сразу, оставив в колчане стрелы своей ледяной вежливости.

— Это всё непривычно мне, Луи, — задумчиво произнесла она. — Мне, действительно, есть над чем поразмыслить.

«Оказывается, она умеет слушать даже то, что ей неприятно» — Наполеон был почти счастлив.

— Еще одно, Жанна, — смягчился он. — На днях в Руан подойдет остальная Армия Пресвитерианцев. Я смогу выделить вашим сотням наставников для обучения. Воины должны тренироваться ежедневно — только так они научатся побеждать. Праздность убивает армию.

Покинув Деву, генерал сразу набросился на остальные дела. Прежде всего, в замке развернули лазарет, выделив под него сразу несколько зданий — всё-таки в битве раны получили более полутысячи человек. Большинство китайских лекарей тоже еще шли с корпусом Хван Сана (как и ремесленники), но спасать солдат надо уже сегодня. Затем вместе с Кардаком занялся трофеями. Минувшая битва оказалась весьма доходной: удалось и казну пополнить,и провиантом запастись в это голодное время начала лета.

Наутро к генералу явился архитектор де Бернаваль, уверявший, что нашел идеальное место для новой крепости. Наполеон определил текущие задачи штабу и офицерам, затем собрал людей Монгола и выехал на запад. Место находилось в шестидесяти ли от Руана (примерно в 27 километрах — прим. автора) — высокий и плоский взгорок на правом берегу Сены между двух глубоких распадков. Он густо порос лесом, тогда как в низинах находились довольно крупные деревни.

Место Наполеону понравилось. И не только стратегически. В обоих овражках к западу и к востоку от взгорка протекали весьма полноводные ручьи.

«Здесь можно будет поставить плотины… со временем даже каскад плотин, и разместить водяные двигатели, — озарило его. — Часть производства поставим внутри крепости, но кое-что придется оставить за стенами…».

— Мне нравится. Завтра же начинаем вырубку и расчистку территории. А вы, Александр, готовьте проект. Подскажите, где в округе есть подходящие каменоломни: мои отряды возьмут их под контроль, чтобы все ресурсы шли на крепость.

На расчистку отправили часть солдат и горожан-добровольцев. А, когда на следующий день к Руану приблизилась огромная колонна под командованием Хван Сана, генерал приказал разбивать лагерь прямо возле будущей крепости. В Руане остались лишь гвардейцы, люди Монгола, большая часть Псов и первый полк Головорезов. Добрых шесть тысяч солдат засучили рукава и резко ускорили работы по подготовке строительной площадки.

Срубленный лес сразу отправляли в сушилки, топившиеся ветками, сучьями и прочим хламом. Он пойдет на постройку казарм и самих укреплений. Поначалу Наполеон планировал возвести земляную крепость, которую постепенно заменят на каменную. Кузнецы Тадаши уже развернули походные кузни и сразу получили заказ на добрую тысячу лопат. Земля здесь будет перерыта основательно.

— Верно сделали, — задумчиво похвалил Наполеон довольного кузнечного старшину. — Хотя… Хотя, теперь всем вам предстоит работать по-другому. Давайте-ка соберем всё руководство — разговор есть.

Специально для генерала посреди огромного лагеря поставили роскошный трофейный шатер. Наполеон созвал туда всех старшин, и разговор затянулся на целый день.

Глава 7

— Мы не первый раз обживаемся на новом месте, — начал Наполеон свою речь. — И, как всегда, первое время вы будете работать без оплаты. Армия обеспечит вас необходимым, но прибыльным делом ваша работа станет лишь после того, как мы основательно обустроимся.

Ремесленники понимающе вздыхали. Уже несколько раз им приходилось создавать производство с нуля. И только они начинали работать широко — этот генерал срывался с места и увозил всех в новые неведомые дали. Но старшины уже настолько привыкли считать себя частью Армии, что терпели.

— Есть еще одна проблема. В этих землях торговля развита плохо. Если что-то не производится в самой Нормандии или ее окрестностях — значит, скорее всего, это почти невозможно купить. Более того, земли эти довольно бедны, здесь мало что производится с излишком. Так что берегите запасы материалов, которые мы привезли на кораблях.

Народ загудел.

— Все вы знаете Кардака, — Наполеон указал на казначея, который с несколькими помощниками стоял рядом. — Он будет обеспечивать вас всеми необходимыми ресурсами. Но! Все работы мы поделим на первоочередные, второочередные и третьеочередные. Мастера второй и третьей очереди не получат ничего, пока мы не обеспечим стратегическое производство. А, как я уже сказал, страна эта ресурсами небогата.

Старшины начали переговариваться, даже не скрывая своего возмущения.

— Вы, наверное, хотите меня спросить: а есть ли хоть какая-нибудь хорошая новость? — улыбнулся генерал. — Есть. Если всё пойдет хорошо, то это место станет для нас последним. Больше никуда не надо будет ехать. Обживайтесь здесь не как во временном лагере, а навсегда. Планируйте производство на многие годы!

— Тогда получается, все новости хорошие! — рассмеялся Тадаши Гэ.

— Это почему?

— Ты же сам сказал, сиятельный, что эта страна бедная. Сказал, что торговля тут не развита. А у нас уже давно отлажены и отработаны линии. Мы делаем множество товаров, которые не делают почти нигде. Раз нет торговли, то нет и конкурентов. Значит, мы скоро озолотимся! Сначала здесь, а потом и в соседних землях.

— Надеюсь, так и будет. Но сначала придется поработать бесплатно. И снабдить Армию всем необходимым.

Народ в шатре согласно закивал. Старшины собрались в кружок, и все вместе принялись распределять работы на перво- и второстепенные. Прикидывали, что должно за чем идти, чтобы при ограниченных ресурсах не возникло простоев. Разумеется, сразу начались споры, ругань.

— В самую первую очередь мне нужны пороховые мельницы, — перечислял Наполеон. — И работы должны идти сразу на всех этапах. Пока уголь и селитра заготавливаются, сразу нужно запускать и дробилки. Дело в том, что во Франции порох делают, причем, довольно активно. Кардак его уже закупает. Но здесь делают только пыль. Вам необходимо ее гранулировать… Кстати! Местным об этой операции не распространяйтесь. Подольше сохраним преимущество. Второе по важности: ремонтные мастерские. И для огнестрела, и для холодного оружия с доспехами. Производство самого оружия начнем позже (когда наладим добычу железа), а вот старое портить мы уже начали…

Наполеон порадовал некоторых мастеров, которые раньше находились в «арьегарде» производственных потребностей. Например, кожевников.

— Сразу ставьте большие мастерские. Здесь скот разводится активно, так что сырья хватит. А нам скоро понадобится много конской упряжи — это будет первая задача. Но дальше — больше! Нанимайте местных мастеров — своих рук вам не хватит. Кстати! Изучите их опыт — в седлах и сбруе здесь знают толк.

Заприметив мастера по бумаге, Наполеон оживился.

— Нагири! Твоя мастерская пойдет также в первую очередь. Мне понадобится много, очень много бумаги!

Густо обросший и совершенно седой, как камень соли, Нагири почтительно поклонился, но поднял руку, прося слово:

— Сиятельный, я думал над этим вопросом еще в портовом городке Ара-фио-ре. Во-первых, мне нужно изучить свойства клеев, которые изготовляют в этих землях. Но главная проблема: я узнал, что в этой Франции практически невозможно найти хлопок или даже хлопковую одежду. Люди ходят в одежде из шерсти или льна. Шерсть мне не годится совершенно… Боюсь, нехватка сырья станет препятствием для твоих планов.

Генерал задумался.

— В хлопок одета вся наша Армия, Нагири. Думаю, мы начнем менять их старые одежды на новые шерстяные — и старьё отдавать тебе. Но это, конечно, полумеры… Найди местных бумагоделателей, кажется, под Руаном есть бумажные мельницы. Узнай, из чего делают бумагу они. Подумай: может быть, можно что-то еще использовать?

— Я точно знаю, что хлопок лучше всего, мой господин, — скорбно вздохнул мастер. — Но я поищу. Помнится, древние мастера в Мин использовали кору тутового дерева. Растет здесь такое?

— Вряд ли. Но кора имеется у любого дерева. Экспериментируй!

…Каждая поставленная задача порождала вопросы. А поиск их решения — новые вопросы. Наполеону очень нужны были и крепость, и производственные линии. Чуть ли, не завтра. Но ком задач нарастал, неизбежно отодвигая заветную цель.

С литейщиком Ваном Чжоли он поговорил отдельно, чтобы не слышали лишние уши. Потому что его мастерам придется делать нечто совершенно новое. И, если порох или бумага стоят в первой очереди, но литейщики войдут в нулевую.

— Пока новые пушки делать не будем, мой друг. Но не расслабляйся, у меня к тебе две важные задачи. Отбери мне дважды по десятку лучших мастеров. Первый десяток — самые надежные и доверенные. Их я отвезу в Руан, и они, под строгим контролем Кардака начнут чеканить золотую монету. Потребуется сделать формы и наладить производство.

Денежная система Франции Наполеону не нравилась. 3 денье составляли один лиард, четыре лиарда — один су, 20 су — один ливр. Крупная монета — экю — вообще была разная. По весу, составу и, соответственно, стоимости. Генерал решил начать чеканку экю, равного пяти ливрам. Или ровно сотне су. Причем, свои су он тоже планировал делать — но после того, как появится собственное серебро. Наполеон уже нашел в Руане еврейского менялу, который обещал помочь подобрать идеальные сплавы для обеспечения точной стоимости будущих монет. Чеканка собственных денег нужна не только для удобства расчета, но и для пропаганды. Это будут деньги не региона, не короля — а деньги Франции. Цельной и единой.

— А вторая бригада? — поинтересовался невозмутимый Ван.

— О! Тут еще интереснее, — Наполеон даже потер ладони. — Нужно наладить отливку металлических брусочков. Крохотных, но абсолютно одинаковых. И на торце каждого брусочка должна быть буква. Но в зеркальном отражении. Каждой буквы мне потребуется по несколько сотен. Разрешаю тратить на это все запасы металлов, что есть у тебя. Подумай, из чего лучше всего их делать? Медь точно не пойдет — сильно мягкая. Попробуй бронзу. Кажется, у тебя и латунь есть? Или олово? Важно, чтобы усадка была минимальной — дабы форма не искажалась.

— Я лучше пойму, если ты объяснишь мне, для чего они, — спросил литейщик.

— Хорошо, — и Наполеон выдал Вану краткий обзор наборного книгопечатания.

К его удивлению, оказалось, что нечто подобное в Китае уже существовало, и Ван Чжоли, в общих чертах, знаком с принципом. Но описанная генералом конструкция даже китайца поразила своей завершенностью.

«Гутенберг, кажется, уже живет тут недалеко — в Германии, — размышлял Наполеон. — И скоро он построит свой первый печатный станок… Построил бы! Но мы сделаем раньше и гораздо лучше. А еще в огромном объеме!.. Может быть, я даже этого Гутенберга найму к себе».

Книгопечатание — вот каким новым оружием генерал собрался покорить Францию. Для Англии ему и пушек с ружьями хватит.

…Беседы то с одним, то с другим мастером затянулись почти до заката, но Наполеон не хотел ночевать в необустроенном лагере и заспешил в Руан. Тем более, что наутро у него были запланированы новые встречи. Генерал не забыл о необходимости тепло одеть своих воинов к осени. Только вот собственные мастера в этом вопросе ему не могли помочь. При Армии было немало портных, но тот же Нагири верно заметил: французы носят шерсть. И в новом деле ему больше подойдут местные ремесленники. Тем более, что Руан славился своими суконщиками. Торговец Пезан пообещал свести главнокомандующего с «лучшим портным» Руана.

Гийом Клеман был огромен. Ростом выше даже многих французов, с широкой спиной, круглым пузом, он еще и одежду носил с невероятным обилием складок, призванных показать, что достаток у него есть, и на материю он не скупится. Зато от подобных одеяний портной казался еще огромнее. Когда Клеман зашел в кабинет генерала, то занял в нем всё свободное пространство. Казалось, его масса даже свет выдавила обратно в окно. При этом мастер портной оказался не медлительным увальнем, а очень живым, подвижным и болтливым.

— Можете сшить такое?

Наполеон выложил перед ним несколько набросков зимней одежды. Один вариант — традиционная армейская шинель из его времени — длинное пальто прямого покроя с двумя рядами пуговиц. Такое могло пойти малоодоспешенным солдатам: Дуболомам, Псам, Женихам. Морякам еще. Но для латников — Головорезов, Самураев, китайцев — он разработал широкий запашной плащ с прорезями для рук и большой пелериной, которую можно накидывать на голову.

— Это… — Гийом Клеман на миг запнулся и перестал болтать. — Что это, Ваша Светлость? Святой Претекстат! Зачем вам это убожество? Ваша Светлость, позвольте, я лично сошью для вас прекрасный пурпуэн! Поверьте, я лучший в этом, и к королю на прием не стыдно пойти! У меня как раз имеется отрез с золотым шитьем — берёг для исключительного случая! Так вот, для вас ничего…

— Мне нужны именно такие одеяния. Сможете?

— Смогу, конечно… — Гийом всем своим видом демонстрировал, как это его унижает. — Но зачем вам эта ужасная одежда?

— Разве должно это вас волновать?

— Простите, Ваша Све…

— Возьметесь за мой заказ? — Наполеон уже приловчился пресекать поток слов из нутра необъятного портного на самом старте.

— Как можно отказать спасителю Орлеанской Девы! — замахал ручищами Клеман. — Дозвольте измерить…

— Стоп. Вы не поняли, Гийом. Это не мне, а для моих солдат. И шить надо не по фигуре, а несколько разных вариантов по размеру. Такие… усредненные.

— Для солдат? — Клеман даже не пытался скрыть разочарование. — И сколько?

— Порядка двенадцати тысяч изделий, — увидев, как мастер начал жадно хватать ртом воздух. — Гийом, успокойтесь! Это заказ на многие месяцы.

— Ваша Светлость, вы не понимаете. Я могу над одним платьем неделю заниматься. Даже две!

— Но вы же видите, как тут всё просто. Можно делать гораздо быстрее. Работать по одинаковым лекалам — на поток…

— Ваша Светлость! — Клеман выкрикнул с упрёком. — Я мастер! Я уважаемый портной Руана. Много лет мне пришлось достигать своего мастерства. Разве можно стать хуже себя?

— Но можно же найти решение, — Наполеон уже начинал злиться. Этому балбесу искать бы возможности, ведь такой большой заказ обеспечит его работой надолго; он же кочевряжится. — Вы получите от нас внушительный аванс: наймите людей, расширьте производство…

— Расширьте? Сударь, — потрясенный портной даже забыл про «светлость». — Вы прибыли издалека и не ведаете, как положено жить… — он внезапно оборвал фразу. — Все мастерские нашего цеха связаны статутом. Эти правила вносят справедливость в наши отношения. Никто не делает плохую одежду, никто не задирает цены, никто не пытается отнять у других работу. Цех запрещает нанимать подмастерьев или вводить оборудование сверх положенного. Это просто невозможно. И это… оскорбительно.

Наполеон уронил руки на стол. Получалось, в условиях города вообще ничего невозможно сделать?

— А если я выйду на весь ваш цех? Предложу всем мастерски одинаковый заказ. И все мастера выполнят равную долю работы. Это ведь не помешает… справедливости?

— Всем делать… это? — Клеман брезгливо покосился на эскизы шинелей. — Ваша Светлость, я вам от чистого сердца скажу: любой другой заказ нашим мастерам покажется привлекательнее этого. А коль уж вы вознамеритесь загрузить работой весь цех, то портные будут стараться избежать этого всеми силами. Сторонние заказы вырастут в цене, значит, те, кто будут шить для вас, окажутся еще и в проигрыше.

Каждой фразой портняжка-здоровяк бил Наполеона, словно, пудовым молотом.

— Скажите, а сырье на пошив этого… этой одежды у вас есть?

— Я намерен заказать его у городских сукноделов… — к концу фразы генерал уже почувствовал, где подвох.

— Вы ведь говорите о 12 тысячах костюмов. Представляете, сколько кусков сукна потребуется на это? Я помню, когда сам еще был зеленым подмастерьем, в те славные времена в Руане делали до 4–5 тысяч отрезов сукна в год! Но потом началась война, и король Генрих (отец нынешнего) пришел в Нормандию. Потом Бургундский герцог перешел на сторону Англии — и английское сукно широким потоком потекло в его владения: Фландрию, Брабант, Голландию. Грустно признавать, но самое дешевое и весьма неплохое сукно теперь делают там. Мы же, кроме местной шерсти, закупаем сырье в Кастилии. Что до войны было не так трудно, теперь же… В общем, не смогут наши сукноделы сделать ткань на 12 тысяч. Даже за год. Но и то, что они делают — они делают для КОГО-ТО. Это сукно уже кому-то обещано или даже продано заранее. Понимаете, Ваша Светлость? Вы хотите, чтобы мастера сделали дополнительно 30–35 тысяч туазов ткани! Да еще и одинаковой! Чтобы потом клеветники говорили, что руанцы разучились делать изысканное и разнообразное сукно!

Это был до ужаса неприятный разговор. Наполеон-то думал, что зимнее обмундирование станет всего лишь вопросом денег. А теперь ему требуется найти сырье, найти ткань, найти портных… Он снова вызвал к себе торгаша Пезана. Тот понял всё по лицу главы Пресвитерианцев.

— Мастера невыносимы, Ваша Светлость? Эх… Вы не представляете, как нашему брату с ними бывает тяжело! Сколько выгоды из-за них упущено. Твердолобые люди. Захватили контроль над производством и сидят сычами… А жизнь-то идет! Жизнь меняется!

— Рауль, мне, правда, некогда предаваться нашим общим горестям. Я ищу решение. Можете помочь?

— Генерал Луи, ради вас я готов на всё! С сукном помочь совсем просто. Поскольку цеха в городах (а особенно, в Руане) стоят стеной на пути развития, то оно — развитие, то есть — уходит за стены. В сёла. Вот взять, например, деревеньку Монтвилье, что недалеко от Арфлёра. Сто лет назад была неприметна и бедна, а сегодня — процветает. Надо лишь привезти им шесть, а они уже ее оприходуют. Всё в домах: в одних пряжу готовят, в других нить прядут, в-третьих — ее же красят, а наилучшие в мастерстве на станках ткани делают. Триста мастеров и мастериц там уже! Потом надо лишь собрать товар и оплатить работу.

— А скупаете в Монтвилье вы, как я понимаю?

— От вас ничего не утаить! — растянул улыбку Пезан.

— Сколько вы сможете поставить сукна?

— До конца лета — пять или шесть тысяч туазов. Но, если сойдемся в цене, я откажусь от некоторых покупателей в вашу пользу.

Наполеон дал понять, что над ценой еще подумает. Со слов купца он понял, что подобные рассеянные мануфактуры есть не в одном Монтвилье, и решил, что сам поищет новых крестьян-сукноделов.

— Принимайте заказ на пять тысяч туазов. Но сукно потребно одного качества: крепкое, плотное, теплое.

Рауль Пезан раскланялся: мол, всё понял, всё сделаю.

— А с пошивом как быть?

— Тут сложнее. Единственное, что я могу посоветовать: найти подмастерьев. Среди них полно истинных специалистов в своем деле, только вот цеховая верхушка житья им не дает. За право открыть свою мастерскую дерут втридорога, а средств этим ребятам взять негде, так как работают за сущие денье!.. Знаете, двух-трех готовых на всё подмастерьев я сам вам найду. А остальных — они уже сами. Но тут есть трудности и опасности. Трудности: это оборудование. У подмастерьев, хорошо, если свои иголки найдутся. Для них нужно будет оборудовать новую мастерскую. А, если о таком прознает цех… Они будут предельно недовольны. Возможны даже нападения и погромы… Но вам-то, Ваша Светлость, это не страшно.

Наполеону было нестрашно. Страшнее, если его Армия замерзнет зимой. Либо просидит всю зиму на квартирах, носа в поле не показывая. И за эту зиму враг может всякого натворить. Он уже решил, что в новой крепости появится также мануфактура по шитью обмундирования. Собранная из местных подмастерьев. После это тоже может превратиться в прибыльный бизнес… который к чертям разорит эти треклятые цеха, которые не желают меняться.

Голова кипела от наваливающихся задач. Настолько, что, когда к Руану выехала конница Ариты, Наполеон уже забыл, что куда-то и зачем-то ее посылал.

Зачем-то? За английским королём!

Глава 8

— Английский король Генрих и герцог Бедфорд со свитой укрылись в Париже.

Гото Арита повествовал о своей неудаче на удивление спокойно. Впрочем (одернул сам себя Гванук) ничего удивительного. Самурай ведь уже рассказывал об этом Ли Чжонму, когда вернулся из похода. Вот тогда и отволновался. А сейчас, на заседании штаба Армии, уже просто информирует всех собравшихся.

«Наконец-то собрались, действительно все!» — невольно улыбнулся бригадир О. Из своего похода успел вернуться и Хван Сан, которого послали вдоль побережья. Он с потерями, но взял Дьепп, так что Дуболомы привезли в Руан немало трофеев. Оружия здесь теперь столько — хоть, десять тысяч вооружай! Он сообщил также, что Чжэн Хэ и Ри Чинъён совершили рейд в Шербур на западе и полностью спалили тамошнюю гавань. Несколько английских кораблей были захвачены и доставлены в Арфлёр. Эти радостные новости Хван сообщил первым делом, чтобы заседание штаба началось с позитива.

— Ну, хоть, не пролили королевскую кровь, — перекрестилась Жанна д’Арк и посмотрела на собравшихся. — Вы же знаете, что Генрих VI по матери — родной племянник Его Величества Карла VII?

— Нет, мы этого не знали, — мрачно ответил за всех Гванук тоном «а какая разница?». Ему было плевать на кровные узы местных враждующих владык. Всё просто: если Генрих — враг, то его надо пленить или убить.

Да. Странная женщина, одетая теперь в местные мужские одежды, тоже присутствовала на заседании штаба. И не одна. Дева, наконец, прислушалась к совету генерала Ли и завела своего собственного… полковника.

Именно этот полковник и злил бригадира О. Высокий (как почти все местные), плечистый, явный рубака — он появился в Руане буквально вчера. С отрядом в пару сотен рыцарей и простых всадников он примчался к воротам на полном скаку и потребовал пустить его к Жанне. Увидев Деву, рухнул на колени и принялся в голос благодарить Господа — их бога. Звали вельможу почти также, как дивную женщину — Жаном. Еще он носил кучу титулов: граф де Мортен, граф де Порсьен, граф де Гин… Смешно… Гванук специально узнавал: все эти владения сейчас захвачены либо англичанами, либо бургундцами. То бишь, врагами. Так что этот Жан — граф пустого места!

«Прекрати, О, — Гванук снова осадил сам себя. — Не тебе над ним смеяться».

Это точно. По рассказам местных руанцев, этот Жан — сын могучего французского князя. Герцога Орлеанского. Выходило даже, что он внук одного французского короля, племянник — второго и двоюродный брат — нынешнего короля Карла. Только беда в том, что он — незаконный. Пьер Кошон поведал Гвануку, что его за глаза так и зовут «Орлеанский Бастард».

(Это всё — человек, которого мы знаем, как Жан де Дюнуа — великий и верный соратник Жанны; просто титул графа Дюнуа он получит еще через 8 лет — прим. автора)

Монашек Кошон вообще на удивление много знал об этом Жане. Что в детстве рос с законными братьями, а в юные лета даже воспитывался вместе с дофином Карлом. Он был одним из немногих, кто одерживал хоть какие-то победы в те годы, когда французы постоянно проигрывали. И потом именно он всегда был рядом с Девой, фактически они побеждали вместе.

Просто какой-то безупречный рыцарь. Едва получив первые слухи об освобождении Жанны д’Арк, он тут же устремился в Руан. Забрать с собой все подчиненные ему войска он не имел права, так что Бастард оставил командование, взял лишь полсотни собственных орлеанских рыцарей и их слуг — и рванул в самую глубь вражеских территорий. Маленький отряд не раз рисковал, но все-таки прорвался к Руану. Жан-Бастард, не думая, оставил службу у своего кузена-короля, лишь бы быть рядом с Девой.

«Какое удивительное сочетание: Орлеанская Дева и Орлеанский Бастард» — скривился Гванук.

Он прямо сейчас видел этот взгляд, полный обожания — и его едва не выворачивало. Как можно любить столь унизительно? Ну, ладно — слабый и жалкий писарь-монашек. Но этот-то! Явно сильный воин, командир, член герцогского рода — почему он так стелется перед Жанной?

— … В Борнеле мы уже вышли на их следы, — бригадир О с досадой понял, что всё это время Арита продолжал отчитываться, а он даже не слышал. — Я гнал коней изо всех сил… Сиятельный, не нужны нам эти рыцарские дестриэ! Они и часа быстро ехать не могут! Постоянно приходилось переходить на шаг… Конечно, мы не догнали чертовых короля с герцогом. Дошли до укрепленного города… очень большого города. Люди Орлеанской Девы пояснили мне, что это Париж. Я побоялся залезать вглубь предместий, да и пушек у меня не было.

— А были бы пушки — залез? — сиятельный Ли Чжонму неумело скрывал улыбку. — Напал бы на Париж с неполным полком?

Арита гордо молчал, чувствуя в вопросе генерала подвох. Потом завершил доклад:

— Против нас вышел конный отряд, несколько сотен. Они нас атаковали, но не дошло даже до рукопашной: стрелки били по ним из пистолетов и отходили. Постепенно их рыцари оказались зажаты между копейными ротами — и мы сжали клещи. После этого из-за стен никто больше не выходил. По нам били из луков, но мы не подходили близко. Я забрал пленных и привел отряд сюда… Кстати! Вот связанных рыцарей тащить — для такой работы эти здоровые монстры отлично подходят! Могут хоть целый день тащить сразу двух… Но только шагом.

— Дестриэ нужны для короткой атаки, а не для долгих переходов, — кивнул Ли Чжонму. — Но это мы еще обсудим, Арита. Сейчас у нас другая повестка.

Он встал и принялся медленно расхаживать вдоль карты, расстеленной на огромном дубовом столе. Члены штаба (И Жанна с Жаном-Бастардом) пристально следили за главнокомандующим.

— Что ж, легкой победы не вышло, — Ли Чжонму замер и повернулся к офицерам. — Ну, и хорошо! Ибо легкий путь — удел слабых. А это точно не мы!

Над столом пронесся легкий бриз улыбок и смешков. Французы слегка удивленно переглянулись.

— Давайте смотреть: что у нас есть? Главный враг — Англия — находится на севере, за морем. Ее король и главный полководец — в Париже. С минимальными силами. Они уже частично отрезаны от своей базы — мы контролируем Руан и движение по Сене. Вся наша Армия, наконец, воссоединилась, и мы можем бить врага.

— Простите, генерал, — вмешалась Жанна. — Вся ваша Армия — это семь тысяч?

— Восемь с половиной, демуазель, — поклонился сиятельный. — Но половина полка Шао — в Арфлёре. И, конечно, имеются потери. Мы все-таки выиграли четыре сражения.

Жан-Бастард чуть заметно засопел.

— Увы, нас эти победы не должны расслаблять. Арита уже понял, как непросто воевать с рыцарями. Гванук, наверное, уже всем рассказал, чего стоят английские лучники. Враг силен и может дать по зубам… — Ли Чжонму снова принялся выхаживать, заложив руки ща спину. — Париж, конечно, брать нельзя — у нас просто не хватит людей, чтобы организовать правильную осаду. Все-таки это самый большой город Европы. Разрушить стены и войти в город легко…

Жан-Бастард демонстративно фыркнул, но Дева предупреждающие положила ему ладонь на руку и едва заметно качнула головой: они, мол, могут… Гванук едва не расхохотался, глядя как этот граф несуществующих графств поплыл от одного прикосновения Жанны… Генерал Ли кашлянул, возвращая всех к теме разговора.

— Войти легко, — с нажимом повторил он. — А вот занять и удержать — очень трудно. В Париже не только английские, но и бургундские отряды. Более того, сам город сейчас, скорее, на стороне бургундцев. Спасибо арманьякам за их жестокость и безумства… А воевать против города я не хочу. К тому же, это чистое самоубийство. Париж ведь раз в пять больше Руана.

Чахун присвистнул.

— У нас нет столько пороха, мой генерал, — пошутил он и сам первый рассмеялся.

— Поэтому нам нужно сделать следующее: усугубить изоляцию короля от его базы. Арфлёр и Дьепп взяты, в Шербуре разрушена гавань. Нужно занять все иные возможные порты на побережье. Далее: Чжэн Хэ и Ри Чинъён получат приказ выходить на север и захватывать все английские суда. Заодно, капитаны путь изучают лоции Ла-Манша; возможно, позже мы сможем напасть уже на английские гавани типа Дувра. Мианг! Оформи это в приказ.

— Сроки? — уточнил невысокий адъютант.

— Пока без сроков. Я не знаю, в какой сейчас готовности Золотой флот. Напиши: при первой же возможности. Далее! Мы ведем Армию к Парижу! Перекрываем северное направление, ловим отдельные отряды, мешаем торговле и следим, чтобы король не выскользнул из этой гигантской мышеловки. Наша задача максимум: заставить англо-бургундские силы так разозлиться на нас, что они выйдут в поле и дадут нам бой! А что? Досточтимая Дева уже высказала свой скепсис по поводу нашей малой численности. Возможно, и Его Величество с Его Светлостью тоже проявят недальновидное презрение к Пресвитерианцам — и совершат роковую ошибку.

Снова смешки и улыбки — полковники и бригадиры жаждали настоящего боя. Последние серьезные битвы были аж на Цейлоне.

— Если таковое сражение случится — то уже после него спокойно принимаем сдачу Парижа. Если нет — держим врага взаперти, следим и потихоньку укрепляем Армию. Здесь — в Руане и новой крепости — останутся части каждой бригады, которые будут готовить новые подразделения.

Генерал Ли измерил шагами стол еще раз.

— Два момента смущают меня в этом плане. Первое: мы по-прежнему ничего не знаем о третьей силе. О бургундцах. Где их основные войска? В самой Бургундии или Бургундских Нидерландах? Или вообще вышли в поход в какой-нибудь иной регион? Пока Полукровка не принес мне достоверной информации.

Второе — это вопрос командования. Мне нужно руководить осадой Парижа, но я не могу сейчас покинуть эти места. Столько дел начато, но они еще требуют контроля… Эх, не думал я, что дела пойдут так быстро! Я-то хотел за два-три месяца сформировать крепкую базу в Нормандии, а потом уже начать бить англичан с предателями.

Еще один проход вдоль стола. Еще.

— Все-таки я останусь здесь. Тут меня некому заменить, а вот для битвы я вырастил уже многих, — улыбнулся Ли Чжонму. — Сводный корпус на Париж поведет бригадир О!

Гванук посмотрел на генерала, кивнул и невольно расправил плечи. Раньше он не очень любил, когда ему в подчинение ставили равных. Груз ответственности начинал давить, уже нельзя кидаться в лихие атаки… Но сейчас назначение почему-то наполнило грудь малознакомой теплотой.

Приятная гордость.

— Ты получишь 30 полевых пушек, все мортиры и почти весь запас ядер, картечи и пороха. С тобой отправляются все бригады и отдельные полки. Но в Руане и новой крепости останутся твой щитоносный полк, Дубовый полк, остатки первого полка Шао, копейная рота Самураев, рота егерей. Ну, и остальная артиллерия. Это: для обучения новобранцев и на случай появления бургундцев в тылу — все-таки Бургундскеи Нидерланды совсем под боком… Ты о них тоже не забывай, мой мальчик! Так что разведка — прежде всего! Кстати, половина людей Монгола тоже идет с тобой.

— Генерал Луи! — вклинилась в разговор Жанна д’Арк. — Я бы хотела обсудить своё участие в походе на Париж.

— Нет, — машинально бросил главнокомандующий, привыкший, что даже такое «нет» все воспринимают, как приказ. Но Дева к этим всем точно не относилась.

— Да, — спокойно сказала она, вставая во весь свой немалый рост. — Как я понимаю, ваш командир поведет к Парижу всего пять или шесть тысяч. У меня же под рукой уже почти тысяча воинов, среди которых есть весьма опытные рыцари. Вам не кажется, что дополнительная тысяча может заметно усилить это маленькое войско?

Наполеон глубоко вдохнул и какое-то время ничего не говорил. Потом медленно выдохнул и произнес с неискренней медоточивостью:

— Жанна, конечно, нам пригодится ваше славное войско. Обсудите это с вашим полковником Жаном… эээ…

— Можете называть меня Бастардом, — усмехнулся с места рыцарь, видя заминку генерала.

— Ваш полковник обговорит практические вопросы с бригадиром О и, конечно, сможет, присоединиться к походу со своим отрядом.

— Луи, вы не поняли! Или не желаете понять… С моим войском должна идти я. Я вела людей в бой с самого начала. Мое место всегда среди моих людей.

Дева говорила спокойно, глядя прямо в глаза сиятельному. А вот Ли Чжонму удавалось держать себя в руках всё хуже и хуже.

— Жанна, это слишком большой риск. Армия будет оторвана от базы и резервов. Рядом — огромный Париж. Неведомо где — полные сил бургундцы. Неужели вы не понимаете, как вы важны для нашей грядущей победы?

— Конечно, понимаю! — тут уже и она повысила тон. — Потому-то я и должна быть там! С воинами! Со знаменем в руках!

— Это крайне опасно! Я просто не могу так рисковать! Кто заменит вас?

Перепалка набирала обороты. Гванук почувствовал острую неловкость. Ему казалось, что все вокруг видят: Ли Чжонму чего-то не договаривает. А вот Жанна д’Арк — чиста и прозрачна, как родниковая вода.

— Мой генерал! — рот раскрылся быстрее, чем он подумал. — Отпусти ее. Посмотри: ты же видишь, что это для нее сама жизнь. Я понимаю, она всего лишь женщина. Но я слышал, что она была очень даже небесполезна в битвах.

Он сам не понял, зачем влез. Какое ему дело до этих споров?

Ли Чжонму посмотрел на своего помощника взглядом, полным отчаяния и даже обиды, но сказать ничего не успел.

— Генерал Луи, — рослый Жан-Бастард не встал со своего кресла, но одной фразой весь как будто навис над столом. — Не знал я, что на вашем совещании какие-то мальчишки имеют право на оскорбительные обращения в адрес боевых командиров.

«Мальчишка? — Гванук распустился в своей знаменитой кривой усмешке. — Ты меня старше всего на пару лет!».

— «Мальчишку» на заседании штаба называют бригадир О, — негромко отчеканил он. — Потому что я уже несколько лет командую тремя полками бригады Звезды. А вот о воинском звании Орлеанской Девы мне ничего не сообщали. Потому женщину я называю женщиной, и никак иначе.

Юноша почувствовал на себе взгляд Жанны. Она… смеялась? Нет, лицо серьезное, а вот глаза… Веселые глаза человека, знающего себе цену. Который не переживает из-за жалких попыток какого-то заезжего чосонца принизить его (ее) достоинство.

А вот Жан-Бастард был совсем невесел.

— Бригадир О… — выдавил он без малейшего уважения. — Я рекомендую вам немедленно извиниться перед Жанной.

И выразительно положил руку на длинную рукоять своего меча. Руки Гванука оставались на столе. На Тиндэе он слишком хорошо изучил этот язык жестов, чтобы попусту хвататься за оружие. Юноша смотрел прямо в глаза безродному кузену короля и криво улыбался.

«Ну, давай, дылда, — говорили угольки его глаз. — Вызови меня, как тут у вас принято. Думаешь, если на голову меня выше, то у тебя будет шанс на победу? Меня мелкого учил сражаться сам Угиль Звезда, который был на три головы выше… Уж у него я научился валить здоровяков».

На миг Гванук затосковал по тигромедведю, которого не было рядом уже слишком много лет… Но злость быстро вернула его в реальность.

— Ваше Сиятельство, — напряженную, словно натянутый лук, тишину накрыл негромкий женский голос. Жанна обращалась к незаконнорожденному тёзке. — Я прошу вас успокоиться. Как еще этот Пресвитерианец должен обращаться к ПРОСТОЙ КРЕСТЬЯНКЕ?

Это было очень странно сказано. Особенно, последние слова. Самое удивительное, что Бастард после этого еще сильнее нахмурился, но руку с оружия убрал.

«Ну-ну, — злое боевое веселье еще не отпустило Гванука. — Арита бы не позволил тебе вот так просто убрать пальцы с меча. И я не…».

Он почувствовал ладонь на плече. Хван Сан незаметно приблизился к коллеге-бригадиру и помог опомниться.

— Сиятельный Жан! — с глубоким церемониальным поклоном обратился к французскому полковнику Хван (Хван! Наверное, единственный настоящий аристократ за этим столом… не считая генерала). — Мы все выросли в слишком разных местах. И учились разному. Обычные слова для одних людей могут стать оскорбительными для других. Мы, например, бывали в землях, где рассуждения о вкусе говядины являются смертельным оскорблением. Прошу вас, примите это к сведению, и простите нас за нашу непохожесть. Но самое главное: обратите внимание не на форму, а на суть. Ведь бригадир О оказался первым за этим столом, кто ВСТУПИЛСЯ за Орлеанскую Деву.

Он еще раз поклонился, давая Бастарду необходимое для обдумывания время.

— А я же стану вторым, — теперь глава Дуболомов повернулся к Ли Чжонму. — Мой генерал, тебе следует отпустить Жанну. Она — героиня для местных, и люди идут под ее знамена. Но, я думаю, за пару недель все, кто хотел воевать за Францию из этой округи — уже пришли. Поток добровольцев снижается. А на новом месте появятся новые. Тем более, если там крупнейший город — то и людей придет больше.

— Прости, мой генерал, — подал голос Гото Арита. — Но я стану третьим. В Руане и вокруг него к нам… к Пресвитерианцам уже неплохо относятся. И мы все знаем, что это благодаря Орлеанской Деве. А вот под Парижем нас никто не знает. Я сам столкнулся с тем, что в нас видят чужаков и захватчиков. Поэтому я думаю, что Гвануку там очень понадобится Жанна д’Арк.

«Ну, это мы еще посмотрим: кто кому нужен!» — Гванук не удержался, но фыркнул. Поймав (проклятье!) еще один смешливый взгляд Девы.

— Да и черт с вами! — вспыхнул в этот момент генерал Ли. — Пусть едет.

Глава 9

Больше всего казалось, что Пьеру Кошону хочется перекрестить странный агрегат. Или даже окропить мудрёную конструкцию святой водой.

— Оно будет делать книги?

— Верно.

— И каким же образом?.. Ваша Светлость! — опомнился монашек-писарь.

— Вот эти рамки имитируют страницу. А вот в этих ящичках лежат литеры: специальные отлитые бронзовые буквы. А также точки, запятые и прочие знаки… даже пробелы. Специальный человек, следуя тексту, выкладывает буквы в рамку. Смотри, как получается: ряды ровные, интервалы все одинаковые — загляденье! А потом с такой рамки делают оттиск на бумаге — так и получается страница.

— А зачем это всё? — нахмурился писарь.

— Как зачем? Для скорости!

— А скорость зачем?

— Можно сделать много книг. Или посланий. Вдруг это что-то важное — но информацию узнают лишь немногие. А благодаря вот такому печатному станку — узнают все грамотные люди!

Пьер Кошон вежливо промолчал, и молчание его говорило, что достойного ответа он так и не услышал, но не станет спорить с сильным мира сего.

— Сдается мне, работа эта больно сложна. И хороший писарь сделает быстрее и лучше. С душой.

— А вот этого я ждал! — улыбнулся Наполеон. — Чтобы тебя окончательно убедить, мы устроим состязание. Ты же привел своего лучшего писаря?

Кошон кивнул.

— Вот. Заодно увидишь, как работает станок. Да, перекрести уже, чтобы никакой Сатана тебе там не мерещился!

Монашек покраснел, но сдержался. В отличие от второго писаря, который троекратно обмахнул жуткий агрегат с тяжелой станиной, массивным винтом и кучей других непонятных ему штук.

— Я дам моим литейщикам и твоему мастеру одинаковый текст. Как раз на страницу. Посмотрим, кто за сегодня сделает больше.

— «Пресвитер Иоанн спасет Францию» — не без запинок прочитал Пьер, застревая на непривычной орфографии и пунктуации языка Пресвитерианцев.

Этот текст Наполеон продумывал почти месяц, но набросал за один вечер, плотно сдобренный неприятным вином XV века. В тексте сначала описывались красота и изысканность «Царства Иоанна», списанные почти целиком с империи Мин. С добавлением обязательных христианских атрибутов. Затем — яркая сцена явления Иоанну ангелов, живописание бед французов под властью англичан, надругательство суда изменников над Орлеанской Девой. Наконец, «славный рыцарь генерал Луи» воздел меч — и все народы Востока устремились в Руан, чтобы восстановить попранную справедливость. Красочно и с преувеличениями показаны уже свершенные победы Армии Пресвитерианцев, чудесное спасение Жанны, трусливое бегство жалкого английского королька со свитой в Париж. Так что. Брошюра имела и новостную ценность.

Текст старательно изобиловал словами «Франция», «француз», «французский» — и только в положительном ключе. Всё французское Бог, конечно же, любит. И переживает за Францию. Прямых лозунгов «В единстве — сила!», «Сплотим нацию!» и тому подобного, конечно, не было, но эти идеи подразумевались. Король же фигурировал где-то на дальней периферии.

Текст вышел небольшой: Наполеон запланировал издать его в формате «карманной» 16-тистраничной тетради. Причем, половина листов — это будут гравюры (резчики уже почти завершили семь сюжетных картин на бронзовых пластинах). Зрелищная и несложная книжица, которую приятно смотреть, легко читать и нетрудно передавать по рукам. Тираж в пару тысяч экземпляров казался генералу вполне подъемным даже для одного станка и ограниченного набора литер. Зато на «Пресвитере Иоанне» начинающие печатники набьют руку; появится новое оборудование — и можно будет начать печать больших текстов. Хоть Библии!

— Готовы посоревноваться? — улыбнулся Наполеон. — Только помните: это не скоропись, а книга. Каллиграфия прежде всего!

— Я 14 лет переписываю книги, господин, — заявил монах-«конкурсант», совершенно позабыв о должном смирении. — У меня вы не найдете ни одной помарки, а каждая строчка будет идти идеально ровно.

— Пусть твоя работа тебя хвалит, чернец, — осадил Наполеон писаря, понимая, что вот этот точно примет книгопечатание в штыки. Но такие ему и не нужны.

Схватка началась. Монах уселся за конторку, положил образец — и, действительно, на диво скоро и гладко принялся выводить слово за словом. Наборщики сразу начали отставать. Их было двое — и были это те самые мастера Вана, что собрали станок по смутным описаниям «сиятельного». Вернее, те, кто еще и грамотой хорошо владел. Неспешно, они собирали строчку за строчкой, сверяясь с образцом. Несколько раз перекладывали (видимо, допускали ошибки). Монах уверенно завершал страницу, а литеры заполнили рамку только наполовину.

— У нас первая! — радостно помахал исписанным листом Кошон. Он, конечно, болел за своего. Хвастливый монах, расслабился и уже неспешно положил перед собой следующий.

Наполеон только усмехнулся.

— Смотри, Пьер! — поманил он главу писарской бригады к станку.

Набор как раз закончился. Старший наборщик взял валик, макнул его в непривычно густые чернила, выровнял слой краски парой круговых движений, а потом жестко провел валиком по литерам: рраз! два! три! Второй мастер накрыл текст листом бумаги и опустил сверху плоскую доску. Станину на катках пододвинули под пресс, повернули ручку. Буквально, четверть круга — и винт опустил пресс на станину (ручка соединялась с винтом зубчатой передачей, которая увеличивала вращательный момент). Рабочие для верности приложили усилие (чтобы сильнее прижало), а потом вернули всё в исходное состояние. Второй рабочий достал лист с оттиском….

Это был печатный текст! В нескольких местах краска, конечно, поползла. Надо еще поработать над составом чернил и чистотой нанесения. Но это первая страница книги!

Пока Наполеон изучал образец, рабочие о нем уже и думать забыли, взяли свежий лист — и повторили операцию. Потом еще… Когда у монаха была готова вторая страница, печатники сделали уже четыре оттиска. Когда он завершил третью — оттисков было уже больше двадцати. Парни только набирали скорость, тогда как писец работал всё медленнее. Хотя, последний старался изо всех сил.

— Думаю, достаточно, — объявил Наполеон, показывая на гирлянды бумажек, висевших на натянутой бечёвке. — Пьер, я хочу, чтобы ты занялся управлением нашей первой типографии. Отбери из своего секретарского цеха дюжину писарей пограмотнее. И без особых амбиций. Эти мастера обучат их работать со станком. Думаю, благодаря своим знаниям, они с набором литер справятся получше. Пока это самый трудоемкий этап работы… Ну, а с тобой буду заниматься я. Надо научить тебя макетированию книги. Это, дружище, самый ответственный этап… Но только давай завтра!

Завтра он время найдет. А сегодня у него заседание Совета Нормандии. Причем, очень важное. Разумеется, это был не тот Совет, который существовал при герцоге Бедфорде. Тот вообще на треть состоял из англичан, а остальные, хоть, и местные, были верными союзниками британцев. Но Нормандия привыкла к этому органу, так что Наполеон решил не менять название. Однако не состав и функции. За пару недель удалось набрать пяток местных церковных иерархов, несколько нормандских баронов, принявших смену власти — чтобы хоть кем-то наполнить Совет. Однако, если раньше в него входило полтора десятка представителей местной элиты, то теперь генерал увеличил состав почти до сорока! Просто добавив в него влиятельных горожан. Для XV века это нонсенс, но сейчас Нормандия не готова к роптанию. Третье сословие скромно присело подле нобилей, однако уже через пару дней бурно включилась в работу Совета.

Пока новый орган занимался базовыми юридическими вопросами (кому и по каким законам служить), Наполеон пытался разобраться в административном устройстве герцогства. Нормандия делилась на бальяжи — судебные округа, подчиненные разным бальи; на виконтства — что-то вроде административно-полицейских округов. Они нередко могли не совпадать в границах и даже расходились по общему числу. Но это не всё! Внутри герцогства находилось несколько графств и куча мелких баронств, которые существовали на особых правах. Причем, какие-то феодалы были вассалами герцога, какие-то — напрямую короля… А поскольку, существовала еще и путаница с королями, это давало нобилям широкий простор для «выбора». Всё это только усугубляло ситуацию. Не стоит забывать, что за 12 лет владычества Англии сюда активно проникло еще и островное законодательство…

Дичь выходила знатная. Наполеон невольно с восхищением вспомнил реформу департаментов, которую ввело революционное правительство в его родном времени. Как это было бы удобно сейчас! Разделить Нормандию на 15–20 департаментов. В каждом сидит свой виконт, подчиненный Совету; бальи, работающий на суд Шахматной Доски; какой-нибудь фискал, представляющий Счётную палату. И всё это замыкается на условном «герцоге».

Но нет. Это просто невозможно сделать. Поднимется такой вой, что Армии придется воевать уже с Нормандией.

А воевать не хотелось. Все-таки за эти несколько недель (после разгрома в Шербуре) многие бальи, виконты уже либо написали письма с выражением полного принятия власти французского короля, либо даже сами явились. Все, как один уверяли, что были самыми активными участниками несостоявшегося в 1429 году восстания против англичан. Наполеон «верил» всем, благодаря чему практически вся Правобережная Нормандия (кроме графства Э), Эврё, Лизьё, Кан с Левобережья — были уже под контролем новой власти. И всё-таки Мэй-Полукровка тщательно собирал сведения о каждом чиновнике.

Управление провинцией налаживалось неспешно. Гораздо активнее строилась крепость к западу от Руана, куда вливались все силы и средства. Внезапно здесь новообращенные Пресвитерианцы-христиане вознамерились строить церковь. Дело в том, что их «крестителя» — декана Жиля Дешана — из аббатства Сент-Уэн… «попросили». Вакансий не было, а делиться доходами никто не хотел. Вот для него неистовый Токеток со своей братией начал возводить новый храм — за пределами стен, между Сеной и будущей крпостью. Наполеон видел задел — кажется, это будет самый экзотический христианский храм на Земле.

Мастерские тоже работали. Производился порох, бумага, началось шитье обмундирования. Золотой Флот так славно грабил англичан в Ла-Манше, что запасов шерсти у Армии теперь было в избытке. Мастера Монтвилье и других деревень делали толстое шинельное сукно, а в крепости уже почти достроили большую швейную мастерскую. Работники туда тоже нашлись: нищие подмастерья с радостью бросали своих хозяев и уходили из Руана.

Из Парижа тоже шли спокойные и почти приятные новости.

'Мой генерал, — тщательно и явно неспешно выводя буквы, писал ему Гванук. — Под Парижем мы страдаем от скуки и безделья. Я разрушил несколько участков стены, но, помня твой приказ, в город не вхожу. С удивлением обнаружил обилие бомбард и кулеврин на их башнях. Эти убогие пукалки, конечно, не спасут парижан, но шкуру попортить могут.

Увы, англичане и бургундцы не выходят наружу, чтобы нас покарать; так что эта часть плана полностью провалена. Я до сих пор имею слабые представления об их силах; предполагается, что с парижским ополчением там гораздо более десяти тысяч вооружённых людей.

Блокада у нас выходит отвратительная. По-настоящему мы контролируем только пять ворот на севере и северо-западе: от Сент-Оноре до дю Тампля. Восток изредка патрулируем, а всё, что за рекой — даже не пытаемся. Армия бездействует и потихоньку разлагается. Я — тоже. Дева злится и ругает меня.

Да! Вот кто здесь полон жизни, так это Жанна д’Арк. Я поражен тому, сколько в этом теле собрано силы и энергии. А еще больше — тому, как эти французы легко подчиняются женщине. Даже с радостью. Хотя, не все! Парижане отчего-то не любят Деву и ее войско и не спешат перебегать на нашу сторону. Неоднократно я слышал, как со стен ее обзывают ведьмой. Жанна только улыбается в ответ. Хотя, в ней чувствуется некая боль.

Сдается мне, мой генерал, парижане как-то не особо спешат почувствовать себя французами…

Тем не менее, за минувшие дни Жанна увеличила свои силы почти вдвое — у нее уже полторы тысячи воинов. Больше трети — всадники. Арита проводит с ними всё свое время, изучая местную конную войну.

А мне учиться не у кого'.

Каждое свое письмо бригадир О завершал каким-нибудь подобным нытьем и просьбой разрешить ему сравнять Париж с землёй.

«Ничего, потерпит, — усмехнулся Наполеон. — Зато на юге всё спокойно, и есть время окончательно укрепить север. Мы всё-таки начнем здесь строить Новую Францию… Посадим семечко».

И семечко это он посеет в небольшом графстве Лонгвиль, что к северу от Руана. Наполеону очень требовалась какая-нибудь бесхозная земля для эксперимента. Из-за которой никто не обидится, не разозлится. Или разозлится — да Пресвитерианцам на то будет плевать.

Вот Лонгвиль такой землёй и оказался. Еще прошлый английский король — Генрих V — после завоевания Нормандии, в 1421 году пожаловал графство своему гасконскому вассалу Гастону де Фуа-Грайли. И в том же году, словно, в отместку Карл (тогда еще дофин) пожаловал титул графа де Лонгвиль некоему Арчибальду Дугласу. Шотландцу, который в те годы активно воевал на стороне арманьяков.

Возникла забавная зеркальная ситуация: графом от короля Англии стал француз, а графом от короля Франции — британец. Зеркальность усиливается еще и тем, что шотландцы — это не англичане; но и гасконцы (наравне с бретонцами) — не совсем французы.

Бедняга Арчибальд был графом исключительно на бумажке и свой фьеф даже в глаза не видел. Он уже много лет как вернулся в Шотландию и сейчас боролся за свободу своего короля Якова. Наверное, гордый скотт не будет в обиде, если у него «оттяпают» графство.

А вот второй граф находится совсем недалеко — в Руанской темнице. Гастона пленил лично Гванук в недавней битве за Сеной.И вот Гастон-то, конечно, сильно расстроится. Только… если всё выйдет по задуманному — это станет малой частью его бед.

…Наполеон вошел в полутемный зал Совета Нормандии (окна узкие, света дают мало, а свечи дороги). Все встали.

— Ваша Светлость! — председатель Совета барон Ито распахнул вычурную папку (он подсмотрел их у адъютантов Наполеона и сделал такую же, только роскошную). — Сегодня на повестке дня у Совета…

— Да простит меня Совет, но сегодня у нас на повестке одно дело. Дело об измене Франции! Введите обвиняемого!

Гвардейцы генерала (новые, набранные уже из местных) ввели в зал Гастона де Фуа-Грайли. Узилище пошло на пользу гасконцу — спесь с него слегка спала. Наполеон решил не затягивать.

— Я, генерал Луи, лидер Пресвитерианцев, обвиняю вас в измене Франции, измене королю!

— Какого черта! Я и все мои предки приносили оммаж королям Англии! — зарычал гасконец. — Мы — вернейшие вассалы, никогда не предававшие клятвы. И этот чужак не смеет обвинять меня в подобном!

— В самом деле, ваша светлость, — смутился барон Ито. — Клятва сюзерену этим пленником не была нарушена…

— При чем здесь сюзерен? — Наполеон начал старательно разгонять в себе притворную ярость. — Гасконь — это Франция. Не говоря уже о том, что Нормандия с графством Лонгвиль — тоже Франция. И любой человек — от крестьянина до герцога — может и должен служить только французскому королю! Кто-то не согласен?

Трибуны Совета загудели. Простолюдины довольно кивали, но немногие дворяне пребывали в смущении

— Хорошо. Вот есть у нас графство Э. Кто его граф?

— Разумеется, Шарль д’Артуа! — воскликнул барон, служивший под его началом.

— А вот и нет, господин Ито! — улыбнулся генерал. — Графом Э является некий англичанин Генри Буршье!

Зал пришел уже в окончательное смущение. Разве этот Пресвитерианец не за французского короля?

— Ну, смотрите: графство Э подчинил английский король. И тот, кто ему клянется в вассальной верности — тот и есть истинный граф! Это ведь ваша логика⁈ Главное — не нарушать клятву господину⁈

Он уже орал. А Совет прикинулся сборищем мышей.

— Графство Э — это Франция! И хозяин этой земли может служить только Франции! Именно поэтому Шарль д’Артуа ныне томится а английском плену, а не приносит оммаж новому хозяину — королю Англии! Именно поэтому его братья и прочие члены семьи доблестно служат в войске Его Величества Карла VII! Заметьте, не имея никаких доходов со своих земель. А когда французский дворянин на французской земле приносит клятву верности чужеземному королю, как это называется?

— Предательство, — неуверенно ответил барон Ито.

— Совершенно верно! Прошу Совет проголосовать.

В полном составе Совет Нормандии приговорил гасконца к смерти.

Прецедент создан. Верность стране важнее верности конкретному сюзерену. И вскоре по Нормандии разойдется карманная брошюра об этом суде… Но это только начало.

Все владения предателя конфисковались. Немногие аристократы, услышав о последнем, улыбнулись: бесхозные лены всегда кому-то дарятся, ибо без хозяина земля не дает дохода.

Однако Наполеон вывалил перед собой толстую пачку бумаг.

— Дабы жизнь в провинции не приостанавливалась, в графстве Лонгвиль с сегодняшнего дня и до окончания войны временно вводится особый временный режим управления! Графство становится Департаментом!

Глава 10

Лонгвиль не тянул на город. Замок да небольшой посад вокруг — максимум на пару тысяч человек. Но ради чистоты эксперимента Наполеон решил торжественно объявить это поселение городом. И город получил «временный» Городской Кодекс. В нем — с небольшими поправками на местные реалии — находились самые базовые хозяйственные правила, которые начали разрабатываться в ниппонской Хакате, потом применялись в Сингапуре, на Цейлоне — и везде показали свою эффективность. Свобода предпринимательства, равные возможности, честная конкуренция (на которую здешние цеха должны шипеть, как бесы — на святую воду). Защита законом частной собственности, причем, для ЛЮБОГО СОСЛОВИЯ. И, конечно, налоговая реформа.

Налогов во Франции было в избытке. В связи с войной прибавилась масса нерегулярных, но весомых сборов. А где нет системы и прозрачности — там царит мздоимство и мошенничество. Кодекс всю эту мишуру отменял и вводил единый (немаленький, но фиксированный!) подоходный налог. И больше с людей ничего брать нельзя.

Налог — это самое важное. В Кодексе его даже вынесли во второй раздел, сразу после «Самоуправления». Старшины Лонгвиля уже на первой странице испытали немалое удовольствие от открывающихся перспектив, а налог вообще сделал их счастливейшими из людей.

Свежеслепленный город принял генерала «Луи» и две роты гвардейцев с распростертыми объятьями. Графский замок тоже передавался городу в совместное пользование избираемым бургомистром, назначаемыми виконтом, бальи и агентом Счетной палаты. Границы графства стали административными границами для всех ветвей управления. И всё это вместе теперь называлось странным словом Департамент.

Укрепившись в центре графства, Наполеон провозгласил, что все дворяне, давшие оммаж изменнику, лишаются своих фьефов. Все их земли и угодья «временно» переходят государству, все живущие в графстве крестьяне становятся лично свободными. Серваж ликвидируется, имеющиеся долги прощаются! Конечно, сервов было совсем мало (особенно, в Нормандии), но Наполеон сочинял эту реформу с прицелом и на другие провинции. Барская запашка полностью ликвидировалась и распределялась в равных долях между работавшими на ней крестьянами. А дальше, как и с горожанами: собрать в кучу все эти бесчисленные тальи, шиважи, шампары, чинши, формарьяжи и прочее — и выкинуть! Заменив одним фиксированным налогом. С крестьян брали, конечно, немного побольше, но и это тоже было заметным послаблением.

Жители Лонгвиля сами донесли вести до крестьян графства, после чего ни один рыцарь удержать свой лен был уже не в состоянии. Да и имелось тех рыцарей не больше плутонга. Остальные на войне.

Первый Департамент потихоньку начал работать. Конечно, налоговая реформа была популистской: на такие доходы нынешнее Французское королевство прожить не могло (а тем более содержать Армию). И конфликт интересов рано или поздно возникнет. Именно поэтому Наполеон везде раз за разом повторял, что все эти меры — «временные». Только на период войны. И только там, где в силу изменничества не имелось хозяина. Генерал уже знал, что под такое описание попадает еще не меньше двух графств.

«Там мы тоже введем новые Департаменты. А насколько они будут временными… Как раз время и покажет».

Он мысленно представлял себе две параллельные Франции: одна живет по старым законам, а другая — по комфортным Кодексам Пресвитерианцев. И понимал, во что это непременно выльется.

…Обратно Наполеон велел ехать через строящуюся крепость. Великую стройку он старался проверять, как можно чаще. Конечно, после того, как Гванук увел большую часть «рабочих рук» под Париж, работы слегка замедлились. Но, с другой стороны, самые тяжелые и грубые задачи уже выполнены, теперь дело за мастерами. А их — в избытке. И своих, и местных. Крепость (пока земляная) обретала свои контуры, хотя, работы еще полно. Зато храм практически завершен. Наполеон с улыбкой смотрел на рогатые деревянные синтоистские ворота, выложенные кирпичом ванночки для омовения ног, заботливо посыпанные песочком дорожки с бордюрами из камня… Само здание тоже впитало в себя немало чуждых Франции архитектурных черт, а прямо сейчас несколько цейлонских последователей Токетока где-то раздобыли дорогую тут краску и расписывали в яркие цвета декоративные элементы здания.

«Это вызовет разговоры» — покачал головой генерал, но с улыбкой. Вмешательство в ход Столетней войны поворачивается неожиданной стороной.

В самой крепости его ждала целая депутация. Дюжина офицеров — а это практически все из тех, кто оставался на стройке и в Руане. Несмотря на то, что высшим офицером являлся Хун Бао — единственный бригадир, не ушедший к Парижу — во главе депутации стоял всё тот же неугомонный Токеток. Он, кстати, с недавнего времени окончательно сменил военное одеяние на мирное, и сейчас щеголял в рясе (надо признать, что европейская мода Пресвитерианцам категорически не нравилась, и единственной удобной одеждой они считали как раз длиннополое облачение священников).

— Генерал, — поклонился Нешаман, и его восточный поклон в рясе смотрелся особенно странно. — Твоя мечта обретает плоть в этой земле. Новый город вот-вот станет реальностью. Размышлял ли ты о том, как он будет называться?

Наполеон с изумлением осознал, что даже не задумывался об этом. В чем и признался перед офицерами.

— В таком случае, мы хотели бы обратиться к тебе с просьбой. Назови наш город Сингапуром…

Генерал застыл на месте. А потом по-новому взглянул на своих солдат. Неожиданно он заметил то, чего упорно не видел раньше: ностальгическую тоску. Не все, но многие помнили счастливые времена на маленьком, зато богатом острове. Годы эти воспоминания только приукрасили. Забылся первый голодный год, забылась подлая осада. Или жуткая жара пополам с духотой, которая сопровождает жизнь на этом острове почти круглый год.

Нет, они все помнили лишь яркое солнце, теплое море, спокойную жизнь в фортах при большом жалованье. И яркие победы над жалкими врагами.

«Они хотят привнести флёр этого прошлого в свою настоящую жизнь, — с теплой печалью посмотрел генерал на своих солдат. — Нельзя, конечно, в этом отказывать… Но и делать так тоже не стоит. Нельзя, чтобы город, который должен стать символом новой жизни, ежедневно напоминал им о старой…».

Наполеон задумался.

— Да, друзья, — улыбнулся он, наконец. — Понимаю. С тем маленьким островком у многих из нас связаны яркие воспоминания. Мы все были моложе, кровь наша кипела сильнее, а жизнь казалась яркой и безоблачной. Но разве все из нас, Токеток, помнят это? Сколько людей присоединилось к нам уже на Цейлоне? А ведь это основа твоей паствы! А есть еще мерина с Мадагаскара, бимбаче, гуанчи с Канар… Опять же: раньше тоже были веселые деньки! На Формозе, на Тиндее… Знаете, я никогда не задумывался над тем, что это всё объединяет. А сейчас мне пришло в голову: это всё острова! С самых первых дней на далекой Цусиме мы жили, строили, сражались и побеждали на островах. Много было этих островов, и каждый из нас помнит что-то своё…

Офицеры мягко улыбались. Теперь уже каждому было что вспомнить.

— Давайте назовем наш город — Остров. Каждый вспомнит свой остров: кто-то Сингапур, кто-то Тиндэй, кто-то Формозу. А в итоге новый город станет нашим общим островом.

Так и порешили: город будет зваться Иль. Пока неофициально, ну, а как построится, да как вернутся из похода остальные Пресвитерианцы — тогда и освятят город с помпой и раздачей подарков.

А уже на пути в Руан Наполеона со свитой встретила еще одна небольшая делегация. Впереди — Мэй на дестриэ (ему страшно понравились эти кони-чудовища, и он выпросил себе одну кобылу). Вокруг него — всего пара десятков человек, но генерал на миг встревожился: а вдруг в зарослях засада? Ушлый Полукровка чего-то испугался или успел найти здесь щедрых покровителей…

«Да нет, чушь! — осадил он сам себя. — Мы все тут еще чужаки, и Мэй такой же. Пока… По крайней мере, пока нам всем выгоднее держаться вместе. Да и Буцефалий мне ничего не сообщал. Только очередные финансовые махинации нашего жадного контрразведчика».

Скорее всего, соглядатаи Полукровки со стройки сообщили, что Ли Чжонму появился там. И, видимо, у Мэя имелись какие-то очень важные дела, что он поспешил навстречу.

Угадал, да не совсем.

— Сиятельный! — поклонился глава тайной службы, с трудом сползши с великанского коня. — О встрече с тобой просят несколько человек. Мне кажется, эта встреча будет для тебя небезынтересной.

— Прекрасно, — с облегчением улыбнулся генерал. — Поспешим же в замок!

— Эти люди не там, господин. По определенным причинам они не решаются войти в Руан.

«Послы от английского короля?» — вскинулся генерал. Но это он, конечно, размечтался. Чутьё сегодня его подводило с неприятной регулярностью.

…Крепкий низенький домик стоял глубоко в западном предместье Руана. Стоял наособицу, возле самой Сены, а за домом начинались малопролазные заросли. Еще не лес, но что-то похожее. Люди Полукровки полностью окружили дом, а Наполеону предложили войти внутрь. Он кликнул пятерку личной охраны и первым шагнул в темноту дверного проема, требовавшего кланяться — настолько тот был низок. Даже для азиатов.

По дальнюю сторону длинного дощатого стола сидели трое. Слева — гигант. Нет, «гигант» — слишком слабое слово для этого человекоподобного монстра. Даже сидя, он сутулился, потому что, казалось, занял всё пространство своего угла. Нельзя сказать, что его батюшка согрешил с медведицей. Нет, было полное ощущение, что грех из раза в раз совершали все его предки последние пять поколений.

Незнакомец справа в росте левому уступал немного, зато был на редкость худощав. Даже щеки ввалились, а глаза глядели из темных провалов. Зато плечи невероятно широкие (причем, правое заметно более развитее левого), руки длинные (развалились на весь стол), а ладони с пальцами — словно рубленые узловатые доски.

Между этими диковинами сидел самый невзрачный человек. Ростом не выше самого генерала, сутулый, с небольшим обвислым брюшком. Он единственный из троицы, кто брил бороду, правда, давно и очень плохо, так что его серое лицо было покрыто такой же серой разноразмерной щетиной. А еще — на лице места живого не было от бугристых, плохо заживших шрамов. Шрамы — короткие и длинные, они уходили на шею и под грязные свалявшиеся волосы. Верх левого уха также срезан и покрыт отвратительной коркой.

Именно этот самый невзрачный тип выглядел самым опасным. От него веяло ужасом, хотя, тот даже не пытался кого-либо пугать. Наполеон запоздало подумал, что пять стражников — слишком мало.

— Ваша Светлость! — шрамоносец с хрустом в коленях поднялся на ноги и неумело изобразил поклон. Голос его ожидаемо оказался сиплым, хриплым и пилящим воздух. — Всем сердцем рады… эээ, счастью нашего знакомства! Позвольте представиться. Я — Робер Драный Шаперон, этот одаренный мясом и жиром юноша — Кроха Гийом, а жертва вечного поноса слева от меня — Элиах Простак.

— Кто вы такие? — генерал быстро пресёк странное красноречие Драного.

— Мы — борцы с… как бишь, сказано в ваших листках? С английскими поработителями, Ваша Светлость! Как есть, борцы. Боремся много лет…

— Их тут называют бриганды, — шепнул Мэй Полукровка.

И Наполеон вспомнил. Наемники. Разбойники. Все, кто не прижился на военной службе, кто ушел с нее сам или был вышвырнут на обочину — все они уходили в леса Франции и дальше выживали, как могли. Бриганды кормились на многих дорогах этой многострадальной страны, но в Нормандии их было особо много. Несомненно, они сталкивались с англичанами (ведь именно англичане представляли власть в этом герцогстве), но основой их деятельности был банальный грабеж.

— Борцы, значит?

— Истинно так, Ваша Светлость, — Робер Драный Шаперон приложил руку к сердцу и улыбнулся так, что у главнокомандующего мороз по коже прошелся. — Я в этом… в этой борьбе уже восемь лет, а мои храбрые товарищи — немногим меньше. Уж пустили мы английской кровушки!..

В глазах бриганда впервые проявилось что-то живое и человечное — и Наполеону сразу захотелось отсесть подальше.

— Что же вас привело ко мне?

— Ваша Светлость, разве мы не делаем общее дело? Как узнали мы, что чудное войско Пресвитерианцев бьет англичан на суше и на море — так сразу и возникла у нас мысль: надо делать это совместно… Договориться нам надо.

«Надо» он сказал так, что Наполеон вмиг прочел всё неозвученное: «это тебе надо… иначе, сам понимаешь, что будет». Причем, бандит явно не специально так сказал. Он иначе не умел.

Даже наивный младенец и на миг не поверил бы в желание этих головорезов дружить. Да они не особо скрывали свои желания. «Договориться нам надо» — этим всё сказано.

«Но зачем? — не понимал генерал. — На кой черт им надо вылезать из своих берлог и менять разбойную жизнь на… а чего они вообще хотят?».

— Я рад таким славным союзникам, — кивнул Наполеон. — Но не понимаю, от имени многих ли вы трое говорите?

— Ваша Светлость, нас в лесах Нормандии знают многие, — лицо Робера треснуло от беззубой улыбки. — Мы с Элиахом обитаем за Сеной, к нам прислушиваются от Лизье до самого Кана. Уж простите за нескромность, но Драный Шаперон — это не пустое имечко для всей Верхней Нормандии. Ну, а нашему Крошке никто слова поперек не скажет во всех Землях Ко.

— Это что?

— Это, считай, всё побережье от Арфлёра до Дьепа, Ваша Светлость.

Наполеон насторожился.

— А скажи-ка мне, Робер: как у вас вообще родилась мысль… договориться?

— Так сразу же и родилась, Ваша Светлость! — обрадовался Драный Шаперон. — Как только всё про вас прознали, как услышали, что вы людей Бедфорда бьете — так и поняли, что нам вместе надобно!

— А первый кто такое придумал? Не твой ли товарищ Гийом?

Робер звучно хлопнул в ладоши, а потом пихнул локтем Кроху. С тем же успехом можно было пихать валун.

— Малыш, ты слыхал⁈ Вот это прозорливый генерал! Ничего от него не утаишь — в корень смотрит! Да, Ваша Светлость! Пришел до нас Кроха Гийом и сказал: надо бы всем вместе бороться с поработителями.

Наполеон наклонился к Полукровке и сказал на чосонском:

— Срочно найди кого-нибудь из людей Хван Сана и узнай: были ли у него в походе на Дьепп схватки с разбойниками. В деталях всё узнай — и сразу ко мне.

Полукровка тут же рванул к двери, но генерал поймал его за рукав.

— Если такое было, спроси: какого черта это не указано отчетах?

И поворотился к бригандам. Драный Шаперон сидел с приклеенной на лице щербатой улыбкой, но глаза его переполнились холодной настороженностью. Словно, оценивал: хвататься ли за тесак и резать всех вокруг? Или подождать?

— Как я понимаю, речь идет о сотнях опытных в бою людях? — Наполеон спокойным деловым тоном попытался загасить эту тревогу.

— Верно, Ваша Светлость. О многих сотнях, — многозначительно добавил Драный.

— Что ж, это прекрасно! — улыбнулся генерал. — Для такой армии бравых бойцов у меня точно найдется дело. Предлагаю проехать в замок Руана. Я вас славно угощу, а за ужином обсудим будущее сотрудничество.

Тут вдруг все трое нервно заёрзали. Теперь каждый из них оценивал: хвататься ему за оружие или нет.

— Ну, или оставайтесь здесь до утра, а я завтра приеду. У меня срочные дела в Руане, которые нельзя отложить.

Он вернулся утром. Вернулся вооруженный, как дополнительной ротой Головорезов, так и новыми знаниями. Оказывается, стычки корпуса Хван Сана с местными работниками с большой дороги имели место. Плутонг мушкетеров, посланных с фуражирскими целями по окрестностям речушки Бетюн, какая-то банда сочла своей добычей. Оружия мало, доспехов мало, коней вообще нет. Только две телеги, заваленные снедью. Увы, лихие ребята выбрали неверную тактику. Им бы внезапно напасть на Дуболомов, но бриганды решили просто запугать «зеленую солдатню» и изъять всё без потерь. Пока находчивый плуточана затягивал торги с бандитским предводителем, его отряд зарядил ружья и первым же залпом проредил банду вдвое. Шок был столь велик, что мушкетеры успели засадить в стволы по второй пуле, разрядить ее и уже потом пошли в штыковую.

Виктория вышла полнейшая, немногие выжившие сдали все явки и пароли. А командир плутонга Ран (он был из мадагаскарских мерина, и его имя состояло из четырнадцати слогов, но все звали воина просто Ран) теперь ходит в ротавачанах, ибо его командир погиб при осаде Дьеппа.

Кстати, пока шла осада, Хван Сан разослал по всей округе «объявления». Так, мол, и так, куплю любую ценную информацию о местных бандитах. Расстроило Хвана наглое нападение на его людей. После сдачи портового города, он накрыл логово большой банды в заброшенном Бетюнском монастыре, а по дороге домой потрепал еще несколько бригандских кодл.

«Вот поэтому они и здесь, — улыбался Наполеон. — Пресвитерианцы просто мимо шли и так их прижали, что стало боязно, что будет, если всерьез займутся».

…Трое бригандов сидели на тех же местах, но смотрели друг на друга, как волки. Видно, что минувшей ночью немало словесных копий было сломано. Возможно, не только словесных. Наполеон пригляделся и понял, что победителем в «дискуссии» явно вышел Драный Шаперон.

«Только вот за что он боролся?».

— Договориться я предлагаю так, — генерал сразу начал с дела. — Я возьму вас на службу. Всех боеспособных. Что вы за это хотите?

— Деньги! — огромная ряха Крохи Гийома расплывалась в счастливой и немного детской улыбке. А вот Робер покосился на него с неодобрением.

— Замечательно! Я принимаю всех и буду платить по высшему разряду. Но каждый новобранец пройдет через процедуру расследования. Мелкие преступления против французов я, так и быть, прощу. Но за убийства мирных жителей, изнасилования, преступлений против Церкви и прочее — каторга или виселица.

— Мы передумали! И хотим помилование, — Драный Шаперон одним жестом остановил обоих своих подельников. — За всё прошлое — во имя светлого будущего, Ваша Светлость.

— Так тоже можно, — кивнул Наполеон. — Каждый, кто вступит в Армию Пресвитерианцев, получит нотариально заверенное помилование. Вы будете служить, как все. Получите оружие, вам назначат командиров, вас будут учить. Плата тоже будет, но, как у всех. Зато станете героями Франции.

Кроха хмыкнул.

— А те, кто раздумают — тому первый вариант: каторга или виселица. И поверьте: этот вариант найдет всех, кто останется в лесах.

— Пожалуй, мы согласны, — без всякий заискиваний и велеречивости ответил Робер.

Элиах Простак выразительно кашлянул.

— Ах да, — спохватился Шаперон. — Ваша Светлость, среди нас волею судеб оказалось немало честных английских ребят… Что не стали смиряться с порядками своих командиров…

Так вот почему Простак всё время молчал! Вот откуда у него ярко выраженное телосложение лучника. Английский йомен. И наверняка в лесах Нормандии таких немало. Кто отказался возвращаться на остров и продолжил грабить местное население уже без прикрытия короны.

«Английские бриганды, конечно, ничем не хуже французских. При должной муштре из них так же легко выбивается дурь и вколачиваются нужные навыки. Но, если такой отряд окажется напротив английского войска…».

Тут было о чем подумать.

«Но ведь есть же еще бургундцы!».

— Мы что-нибудь придумаем! — уверенно кивнул Наполеон.

Глава 11

Головорез в остервенении отбросил от себя недошитую куртку. Еще и плюнул вслед. И только потом обнаружил, на него смотрит начальство. Здесь, под Парижем — наивысшее начальство. Парень побагровел, но не потянулся за стеганкой, а даже как-то набычился слегка.

— Что, солдат? — криво усмехнулся Гванук. — Отлыниваешь от службы? Ты не несешь караул, не занимаешься на плацу. Неужели стегать куртку — это такая тяжелая работа?

— Сиятельный! — гренадер вскочил на ноги и отдал честь. — Братва не даст соврать, я не отлыниваю от службы. Я не трусил в бою. Но это…

Он брезгливо махнул рукой на стеганку.

— Зачем нам это?

— Запомни, парень: у врага надо перенимать всё самое ценное. Так его и победишь. И французы, и англичане такое повсеместно носят. А я уже убедился, что в этой стране воевать любят и умеют…

— Это — полезное? — фыркнул солдат, но, одумавшись, вытянулся в струну. — Виноват, господин бригадир! Но я видел эти стеганки у англичан. Грязные, вонючие, стесняют движение. Зачем они нам?

— И я видел, солдат. И сначала спросил, прежде, чем умничать и делать выводы. Потом померил сам. Да, неудобно двигаться. Но доспех лежит на теле заметно лучше, чем просто с рубахой. А видел ты, что у некоторых англичан, кроме курток вообще нет доспеха? Так вот, они сами по себе защищают неплохо. Латы, как у тутошних рыцарей, без таких стёганок вообще носить невозможно.

Головорез оставался неубежденным. Но у Гванука имелся в запасе еще один аргумент. Именно он для бригадира стал решающим для того, чтобы отдать всей бригаде приказ: в свободное время шить поддоспешники (или перешивать трофейные под себя).

— В этих куртках тепло.

— Тепло не то слово, господин бригадир! — поддакнул солдат. — Жара в них смертная! Вечерком в карауле — еще ладно. А полчаса мечом помашешь — и весь пылаешь!

— Поверь мне, скоро ты будешь жалеть, что у тебя всего одна стеганка, — улыбнулся Гванук. — Ты когда-нибудь слышал про снег? Или лед?

Тот удивленно помахал головой. Ну да. Судя по крупному носу и кудряхам на голове, Головорез был с Цейлона. Откуда ему? А вот О в детстве снег даже в руках держал. Лёд — тот был только в горах. Но всё равно представление о нем имелось.

— Зимой здесь будет так холодно, что дожди превратятся в твердую белую крупу. Через полгода здесь всё станет белым. Снег засыплет поля, леса, города и не будет таять до весны. Реки станут твердыми, и по ним сможет пройти хоть целое войско. Это лёд.

Солдат слушал бригадира с выпученными глазами. Недоверчиво, словно, бабкины сказки.

— Будет очень холодно, парень. Так что шей, да потолще.

«Ай да, молодец! — иронично похвалил себя Гванук. — Столько пользы принес Армии. Убедил целого солдата делать поддоспешник. Что угодно, лишь бы не идти в Разброд».

Разбродом офицеры Пресвитерианцев называли лагерь Орлеанской Девы. И идти туда, действительно, не хотелось. Французов было втрое меньше, чем Пресвитерианцев, но территорию они занимали чуть ли не большую. Всё больше знатных рыцарей присоединялось к Жанне д’Арк, и у них было очень странное представление о том, как надо жить во время боевого похода. Вернее, каждый понимал это ровно в меру своих возможностей. Некоторые нобили окружали свои шатры целым минилагерем из слуг, придворных, шлюх, мастеров. Всё это варево жило бурно: пьянки, дуэли, охоты и тому подобное. Простолюдины стремились не отставать, разве, что на меньшие деньги.

Французы задирали и Пресвитерианцев. Не по злобе, а из своей странной гордости и лихости. Самое печальное: Пресвитерианцы видели, как живут союзники, и это не могло не вызывать у них зависти. Зависти к нехорошему.

Гванук уже не раз намекал союзникам, что Армия не должна так жить. По крайней мере, на войне. Но толку от намеков не было. Это злило. Как злила вся эта непутевая осада Парижа, которая ни к чему не вела. Огромное войско (около пяти тысяч Пресвитерианцев и более полутора тысяч французов) прожирало ежедневно кучу денег и не приносило никакой пользы.

Сегодня утром Гванук проснулся настолько злым, что решил поговорить с Жанной четко и предметно. На заседании штаба этого делать не хотелось — французы слишком щепетильны и из-за оскорбленной гордости могут отреагировать совершенно неадекватно.

Но не Жанна. Эта женщина на удивление разумна и спокойна. Она могла быть яростной и полной боевого огня (бригадир О уже успел столкнуться с этим), но совершенно спокойной, если кто-то пытался ее уязвить. Он даже как-то спросил у Девы, откуда у нее столько терпения. Та грустно улыбнулась:

«Вам надо просто перенести инквизиторский трибунал, мой друг…».

И Гванук отстал.

Увы, терпение было только у Девы. Окружающие ее дворяне пыжились, как павлины, меряясь размерами своих хвостов. Они кичились чистотой крови, а не совершенными победами. Единственным исключением был Орлеанский Бастард. За плечами Жана побед имелось немало… но почему-то Гванук злился на него больше, чем на остальных.

…Стражники возле командирского шатра (пожалуй, одни из немногих знакомые с понятием дисциплины в его верном значении) прекрасно знали командующего Армии. Один быстро юркнул внутрь — предупредить; а остальные с поклоном пропустили офицера со странным для них званием «бригадир». Гванук шагнул под полог, прикрыв глаза, чтобы те быстрее привыкли к полумраку шатра. Разогнулся. Всмотрелся. Вокруг легкого переносного стола стояли сама Жанна, неизменный Жан-Бастард и еще несколько рыцарей, которых вошедший только в лицо помнил.

«А, нет, — пригляделся он. — Вот этого воина я не знаю».

Незнакомый воин привлекал взгляд сразу. В отличие от прочих дворян — ярких и блестящих — был он вообще без плаща и коттдарма. Доспехи — грязные и мятые, левый наплечник вообще косо висит (явно, ремни порвались или были разрезаны). Непохоже, что воитель только что вышел из боя, но битву он точно прошел. Не так давно. И не одну из тех мелких стычек, что происходят порой под стенами Парижа.

Глаза уже совсем привыкли к сумраку, и Гванук рассмотрел яркие следы тревоги на всех лицах. У Жанны… У Жанны вообще глаза блестели от слез.

— Что-то случилось? — спросил он, позабыв о приветствии.

— У вас, бригадир, прямо чутье, — выдохнул главнокомандующий Девы. Выдохнул с непонятной интонацией: то ли издевается, то ли признает неприятный факт.

— Гванук, — голос явно подводил Жанну д’Арк. — Они захватили Рене…

— Кого? — искренне не понял чосонец, но Дева только махнула рукой и осела на лавку.

— Герцог де Бар, — пришел на выручку своей даме Бастард. — Средний сын Людовика Анжуйского.

Гванук напряг свои знания местной географии. Герцогство Бар — это где-то на востоке Франции. Анжу же, скорее, на западе, возле самой Бретани.

«Хотя… У них тут у всех так странно расположены владения».

— Герцог Рене хотел вступить во владение Лотарингией, но одни изменники спелись с другими изменниками и нанесли ему поражение. И кажется, взяли в плен.

Гванук машинально кивал, усваивая малопонятные слова, но вдруг дернулся:

— Разве Лотарингия — это не земля Империи?

Было в Европе странное государство, именовавшееся Империей, где, по словам генерала, шла вечная внутренняя грызня между князьями (хотя, где она не велась?). И она — Империя — в сваре между Францией и Англией не участвовала. Неужели этот герцог втравит в войну еще одно государство?

— Чего вы испугались, О? — хмыкнул Жан-Бастард. — Рене получил новое герцогство по праву наследования через жену. Он в своем праве. Многие владеют ленами в разных монархиях. У бургундского герцога большая часть владений находится именно в Империи. У старшего брата Рене есть владения Неаполитанского королевства.

— Может, тогда объясните мне сицтуацию с самого начала?

И они объяснили. Жан де Мортен пояснил, что Анжуйский дом — это еще одна ветвь королевской семьи Валуа. Как бургундская, орлеанская или алансонская.

«И все они получили немалые владения от отцов-королей, — вздохнул Гванук. — Если призадуматься, то до войны с англичанами французские короли владели большей частью своей страны. А потом пораздавали — и каждый сынок-внучок начал под себя грести. При прошлом короле эти двоюродные-троюродные братья настоящую бойню между собой устроили. Англичан в страну снова впустили. Нда…».

Выяснилось, что несчастный Рене не только дальний родич короля, но и его шурин: Карл VII женат на сестре герцога Марии. Брак этот устроила мать — герцогиня Иоланда.

— Великая женщина. Она очень сильно помогла Карлу, от которого отреклись собственные родители, — Жанна уже немного успокоилась и присоединилась к рассказу. — Дом Анжу стал его вернейшей опорой. Старший сын Луи правит в Анжу и Мэне, а также контролирует неаполитанский Прованс…

— Неаполитанский? Разве Прованс — это не Франция? — неуверенно возразил Гванук.

— Надеюсь, что так и будет, — улыбнулся Бастард. — Но формально это графство принадлежит Неаполитанской короне.

— Так вот, у Рене своего лена не было, — вклинилась Жанна д’Арк. — Он ведь совсем юный… Господи, он ведь был так добр ко мне при дворе дофина! Поверил, поддержал… Конечно, полководческого опыта Рене не имел, но он так старался нам помочь во время кампании на Луаре. Помнишь, Жан?

Бастард хмуро кивнул.

— Так как он герцогом стал? — Гванук тоже нахмурился.

— Это ему матушка помогла! — с легкой грустью улыбнулся Жан. — Одной женитьбой сделала наследником двух герцогств. Иоланда нашла невесту еще совсем маленькому Рене — дочку Лотарингского герцога. В прошлом году… Жанна уже в плен попала… Так вот, в прошлом году помер герцог де Бар — кардинал Людовик. Понятное дело, бездетный. Кардинал со своей семьей на ножах был, так что завещал весь Бар Рене с его женой. А этой зимой и герцог Лотарингии Карл преставился. Вот и стал наш малыш дважды герцогом. За два года силы Карла заметно укрепились!

Во время этой речи Гванук нашел на столе карты, развернул ее и стал яснее представлять то, что ему рассказали.

«Ладно, король! — присвистнул он. — А как укрепился Анжуйский дом! Два брата владеют огромными территориями. И старые герцоги подозрительно дружно умирают… Ничему местных королей жизнь не учит: нет, чтобы собирать земли в кулак; они их снова и снова разбазаривают. Между верными, конечно. Но что с этой верностью станет через поколение?».

И всё-таки Бастард прав: новые земли усиливали позиции Карла VII. Он не только закрепился за Луарой и отбил часть Шампани. Теперь владения герцога Рене практически рассекали на две части лены Бургундского дома. Удобная позиция.

«Но что-то пошло не так»…

— Так Рене не стал герцогом Лотарингии? — уточнил Гванук.

Жанна вместо ответа протянула руку к потрепанному рыцарю с кривым наплечником.

— Бригадир О, это — сеньор Робер де Бодрикур, капитан Бара, принесший нам грустные вести…

— А еще я — счастливчик, одним из первых услышавший пророческие речи будущей Орлеанской Девы, — с печальной улыбкой добавил рыцарь. — Помню, как выделил этой девушке воинов для сопровождения, которые доставили ее к дофину Карлу…

Ах, как этот Робер смотрел на Жанну!.. Да, впрочем, как и все мужики вокруг! Правда, сейчас у Гванука голова шла кругом от другого. Дева объявилась впервые в герцогстве Бар. Местный капитан помог ей добраться до короля. Еще дофина. Который в то время жил в окружении Анжуйцев. Деву приняла и признала чистой герцогиня Иоланда. Ее сын Рене стал близким другом, защитником и помощником Девы. А через год он становится герцогом этого самого Бара! А тот самый капитан — вот он, с помятым доспехом стоит…

«Проклятье… Нити переплетаются в прочнейший клубок! Но потянуть не за что! Ничего не понятно».

— Я вам поведаю, господин О, о судьбе моего сюзерена, — печально стал вещать Робер. — У старого герцога Лотарингии Карла имеется племянник Антуан. Владения его невелики, но он хозяин очень крепкого замка Водемон. Мерзкий Антуан вознамерился забрать Лотарингию себе. Но его притязания отвергли, как в самой Лотарингии, так и в Империи. Мой господин Рене неоднократно увещевал Антуана, призывал его дать вассальные клятвы, но Водемонский граф уперся, как баран… Прошу прощения!

Робер откашлялся.

— Весной герцог Рене решил укрепить свои права. Он созвал целую коалицию, дабы поставить графа на место. И откликнулись многие суверенные нобили. К его знаменам присоединились маркграф Баденский, пфальцграфы Гейдельбергский и Рейнский, графы де Сальм, де Сааверден, де Линьянж, даже епископ Меца. А сколько рыцарей и мелких баронов! Это было славное воинство, господа! Кроме верных лотарингцев, германцев имелось и крепкий отряд Бара. Я лично привел 300 копий из Вокулёра — жандармов, экюйе, валетов. И даже Его Величество прислал ему помощь — 400 рыцарей и стрелков…

— Не такая уж и большая помощь… — буркнул Гванук.

— Вы мало что понимаете, О, — с видом превосходства улыбнулся Орлеанский Бастард. — Важно не число воинов, а кто их вел! К Рене послали самого Барбазана!

Гванук не стал притворяться, будто, ему знакомо это имя. Зато все вокруг в восхищении закатили глаза.

— Мой друг! — улыбнулась Жанна бригадиру. — Это легендарный рыцарь. Ему перевалило за 70 лет, он сражался больше лет, чем любой из нас живет!

«Хм… Сказать ей, что генералу… Луи тоже перевалило за 70? Только кто в нем это сейчас заподозрит?».

О решил промолчать. Тем более, что вокруг не переставали вслух восхищаться неким Барбазаном.

— Он удерживал замок Мелен от всей армии английского короля, а потом десять лет провел в заточении!

— Ла Гир лично освободил его, помнишь, Жанна?

— Он в свои 70 может ехать в полном доспехе и сражаться!..

— Так что же Рене? — вопрос Гванука заглушил общий гомон и погас в полной тишине. Все снова погрузились в уныние.

— В мае герцог собрал более семи тысяч воинов, — грустно продолжил Робер. — Причем, подавляющее большинство — всадники. Конечно, истинные рыцари — далеко не все, но всё же!.. Его Светлость Рене в самом начале лета подошел к Водемону и осадил его. Только вот самого графа там не было. Как позже стало ясно, нашелся тот, кто поддержал Антуана де Водемона. Один-единственный человек, но его хватило с избытком. Герцог Бургундии Филипп Добрый. Он велел своему маршалу Туланжону помочь де Водемону. Выделил деньги для найма солдат в Пикардии, Шампани, Бургундии. Но сил у них всё равно было мало — вряд ли больше четырех тысяч, и они вместо честного боя принялись грабить земли Бара. Узнав об этом, герцог Рене оставил осаду Водемона и поспешил в своё герцогство. Возле Бульневиля мы и обнаружили изменников.

Трусы опять не решились на честный бой! Заняли высоты. Маршал Туланжон, взяв за пример англичан, велел коннице спешиться и смешаться с пехотой, чтобы укрепить ее… Они позволили нам первым нанести удар…

— Так же было при Креси! — ахнул Жан-Бастард. — Тогда рыцари короля Карла атаковали и…

— Всё верно, — вздохнул капитан Робер. — Получилось маленькое Креси…

— Ничего себе маленькое! — вскрикнул Гванук. — Семь тысяч! Получается, враг встал в укрепленную позицию, вы атаковали в лоб и были разбиты? А когда враг повторил то же самое — вы атаковали снова?

— Пресвитерианец, ты не понимаешь! — вспылил Бастард. — Они сами уступили право первой атаки! А конная атака копьями по стоящему врагу — это всегда верный успех! На любом турнире тот, кто раньше идет в атаку — тот, скорее всего, и выбьет врага…

— Какой турнир? Какой успех? Вас несколько раз бьют одним и тем же способом! — Гванук уперся кулаками в стол. — Ну, ладно, в первый раз! Не всегда легко распознать ловушку. Но что мешало подумать во второй?

Рыцари недовольно загудели. Но сам вестник Робер де Бодрикур неожиданно согласился с Гвануком.

— Вы правы, господин О. Увидев позиции, Гийом де Барбазан посоветовал не атаковать врага. Да еще и вверх по склону. Но…

Робер не удержался и сел на лавку.

— Его Светлость так юн… И окружил себе такой же горячей молодежью. Эти рыцари кричали, что враг боится и побежит от первого удара. Робер Саарбрюкен вообще заявил, что бургундцев меньше, чем пажей в войске Рене и надо атаковать. К великому сожалению и маршал Лотарингии Жан д’Оссонвиль тоже поддержал это мнение.

Капитан без спросу взял чей-то кубок со стола и сделал несколько глотков.

— И мы атаковали. Собрались в три баталии: Барбазан повел авангард, сам Рене — центр, д’Оссонвиль с молодежью — арьергард. Из-за склона многим нашим рыцарям тоже пришлось спешиться. Войска только развертывались для атаки, как на нас полились стрелы пикардийцев и немногих англичан. А потом ударили пушки.

— Пушки⁈ — Гванук резко сделал стойку. — Бургундцы умеют использовать пушки в полевом сражении?

Он точно знал, что Европа еще не дозрела до орудий на колесной станине. Да и вообще, местные пушки для поля малопригодны: те, которые можно передвигать по полю, имеют слишком маленький калибр; а орудия с большим калибром никакие колеса не выдержат.

«Неужели они уже успели перенять наш опыт?».

Оказывается, он сказал это вслух.

— Что вы, бригадир! — Робер улыбнулся. — В землях Империи про Пресвитерианцев еще мало кто слышал. Зато там уже много лет чешские еретики возят пушки на повозках и так уничтожают крестоносное рыцарство. Одно за другим.

Он снова погрустнел.

— Это был полнейший разгром. Меньше чем за полчаса войско перестало существовать. А когда бургундцы и рыцари де Водемона сели на коней и ударили сверху — все, кто уцелел, обратились в бегство. Я шел в центральной баталии, но превратности боя вынесли меня налево — к арьергарду лотарингцев и имперцев. Эти бежали первыми. Я слышал крики о том, что убит Барбазан, лично видел гибель графа де Сальма. Уже потом слышал, что предатели захватили в плен более ста благородных пленников. Говорили о епископе Меца, графе де Ла Туре…и о Его Светлости Рене.

Капитан замолчал. Никто не решился нарушить тишину.

— Я поспешил к королю Карлу, чтобы сообщить ему о беде, — глядя куда-то в пол, глухо продолжил Робер. — А в Вертю внезапно узнал о событиях в Нормандии. О том, что Жанна свободна, а ваше войско под Парижем…

— А как ты узнал? — насторожился Гванук.

Робер вместо ответа расстегнул поясную сумку и вынул оттуда… Гванук принял измочаленные листы знакомой бумаги (здесь, в Европе такую делать не умели) и прочитал крупные готические буквы:

«Пресвитер Иоанн спасет Францию».

Печатная книжица генерала разлетелась уже так далеко?

— В кабаке, в который я попал, она ходила по рукам, — пояснил Робер. — Ее даже читали вслух тем, кто не знает грамоты… Мне не хотели ее отдавать, но… я настоял.

— Мы идем за Рене, — Жанна последние фразы уже не слушала, погруженная в себя. Сейчас она подняла голову, и бригадир О вздрогнул, погрузившись в глаза Девы, полные боли и… непреодолимой силы.

Дева собралась идти до конца — до победы или до смерти.

Бастард и прочие только сдержанно кивнули. Но Гванук все-таки сбросил наваждение.

— Жанна, послушай…

— Нет, О! Прости, но я не желаю слушать, — неожиданно быстро заговорила Орлеанская Дева. — Верю, ты скажешь мне кучу умных и правильных слов. Но мне они не нужны. Рене — мой друг, он поддерживал меня всегда, поддерживал всей душой! Мы пойдем!

— Жанна…

— Нет! Стой здесь и дальше, в надежде заполучить этого венценосного мальчишку. Вы — Пресвитерианцы, видимо, таков ваш путь. А я пойду за Ре…

— Да умолкни же ты, хоть на минуту! — рявкнул Гванук. — Мы пойдем вместе.

И Дева растерянно умолкла.

Командующий Армией всегда должен быть прав и безупречен. Он отвечает за солдат. Отвечает перед генералом Ли. И Гванук старался изо всех сил. Поэтому, откуда ей было знать, что бригадиру О осточертела эта бессмысленная осада. Каждый день он ненавидел это стояние под Парижем, которое ни к чему не вело. А тут…

— Ты пойдешь со мной? — даже с какой-то робостью уточнила Жанна д’Арк.

— Да.

Почему-то от сказанного стало на редкость тепло и приятно. Приятно было видеть, как изменились глаза Девы. Как в них поселилось тепло весны.

И добавил:

— Не могу же я допустить, чтобы твои рыцари бессмысленно полегли. Нам победить необходимо.

Жанна улыбнулась. И тогда он добавил еще:

— Но…

Глава 12

— Так-так, и что ты ей сказал? — Наполеон улыбался, хотя, радоваться было совершенно нечему. Гванук чувствовал настроение своего командира, но продолжил твердо.

— Я сказал Орлеанской Деве, что сначала мы должны сообщить о перемене планов главнокомандующему… Тебе, мой генерал.

Плохо. Этот мальчик с самого начала — едва расправил крылья на Тиндэе — был своенравным, дерзким и рисковым. Но его верность, его чувство долга никогда не подвергались сомнению. А теперь… Имея четкую задачу, имея однозначный приказ, он вдруг решает всё поменять, и пойти в Священную Римскую империю! Местный дух дикого рыцарства плохо влияет на него.

— Жанна д’Арк заявила мне, что ты, мой генерал, можешь не прислушаться к словам гонца и просто запретишь наш поход. И я решил, что поеду сам. И смогу убедить тебя.

— Ты так ей и сказал?

— Да.

Твердо смотрит. Честно признается во всем, но виноватым себя не чувствует. О во всей своей красе.

— Мне это весьма и весьма не нравится.

— Понимаю.

Ну, вы посмотрите на него! Он всё понимает, но спроси его: повторил бы он это снова — не моргнув глазом заявит, что да.

— Ты понимаешь, что, как бригадир, подчиненный своему генералу, ты очень далеко шагнул за пределы своих полномочий?

Гванук открыл рот для ответа, но Наполеон остановил его нетерпеливым жестом руки.

— Ты понимаешь, что в иной ситуации, такое поведение можно было бы счесть, как неподчинение и даже измену? — генерал неспешно прохаживался вдоль штабного стола, мысленно загибая пальцы. — Но мы столько прошли вместе, и я, безусловно, доверяю тебе. Значит, выходит, что ты пользуешься моим особым к тебе отношением? Это ты тоже понимаешь, О?

На последней фразе Наполеон повысил голос. Наконец, парня слегка проняло — опустил глаза.

— Но ладно я. Плюнем и забудем про старого вредного старика. Но Жанна! Ведь именно из-за тебя мне пришлось отпустить ее из Руана, подвергнуть риску. Теперь ты заявился ко мне и фактически требуешь, чтобы я отпустил вас обоих вообще в самую гущу вражеских территорий! Под стрелы, под ядра! О, за что ты так со мной? Разве не говорил я тебе и другим, насколько это особенная женщина? И как важна она для успеха нашего дела здесь?

Тут малолетний бригадир поднял глаза.

— Ты прав, мой генерал. Это, действительно, особенная женщина. Прошлое ее туманно, и чем больше я узнаю, тем больше у меня вопросов. Но я насмотрелся на то, как она управляется с местными мужиками. Не хитрит, не вертит ими — она всегда пряма и предельно открыта. Она каждый раз идет до конца — и никто не может устоять перед этим стержнем. Только, мой генерал, в этом-то всё и дело. Она — Орлеанская Дева только тогда, когда живет и действует в полную силу. Запри ее в Руане — и Девы не станет. Будет простая девушка Жанна д’Арк — практически бесполезная для нашего дела. Более того, здесь, в Руане, она сама загнется и зачахнет. Твоя забота о ней немногим лучше тюремной клетки… Уж прости меня, сиятельный.

Вот это речь. Кажется, магия Орлеанской Девы действует не только на впечатлительных французских рыцарей, вскормленных трубадурами и мейстерзингерами.

«О, мой мальчик, ты ли это? Ведь я помню твои выходки на Формозе, в Сингапуре, на Цейлоне… Однако, хоть, и прискорбно признавать, но в чем-то он прав. Пряча Жанну под крылом, я приведу к тому, что в нее станут меньше верить… И сама Дева станет меньше верить в себя. Увы, я до сих пор не понимаю, во что именно верит Жанна д’Арк в своей голове, но верит — это факт. Это не циничная самозванка, созданная для того, чтобы короновать дофина Карла… Или не только она».

Тяжко вздохнув, Наполеон уперся руками в стол и принялся изучать карту. В своей прошлой жизни он ничего не помнил о битве при Бульневиле, а, судя по отчету Гванука, сражение было весьма крупным. Самое главное, войско Рене состояло на две третьих из прирейнских жителей. При удачном раскладе, эти графы могли бы стать союзниками короля Франции и увеличить его вооруженные силы тысяч на десять. А бургундцы, наоборот, лишились бы части своих сил.

«Нда… Знать бы всё заранее, то выгоднее было Армию использовать на полях Бульневиля, а не под Парижем. Город всё равно не взять, до малолетнего королька не добраться, а войско сидит там без толку. Но кто же знал?..».

Взгляд Наполеона блуждал по карте по привычке. Лотарингии тут не было — не влезла. Просто потому, что земли Священной Римской империи не входили в зону интересов генерала. Но ведь в его родном прошлом-будущем Лотарингия — это однозначная Франция! Даже сейчас здесь живут скорее французы, чем германцы — это и по именам видно. Так почему бы не ускорить процесс — и не дойти до левого берега Рейна? Особенно, если есть повод. Возможность освободить целую толпу прирейнских графов и баронов. Восстановить законность! (Ведь Рене Доброго признали Лотарингским герцогом все… кроме бургундцев). Кстати, заполучить Рене — особу приближенную к королю — в друзья и должники тоже весьма неплохо.

Выходило… Что душевный порыв Жанны — не такая уж и глупость.

«Надо только минимизировать риски и выжать из этого наибольшую выгоду… А ведь Лотарингия очень богата железом и каменным углем. Последний практически на поверхность выходит!».

Наполеон знал, что здесь и сейчас никто каменным углем не пользуется. В металлургии точно. Но в его время уже научились пережигать эти черные камни (точно также, как и дерево) в кокс. Жгли в ямах, закрыв доступ воздуха — и полученным коксом вполне себе пользовались.

«И дешевле, и не нужно губить леса, которые уже сейчас нещадно вырубают, — задумался Наполеон. — Думаю, за свою свободу Рене бесхозный уголь отдаст нам с радостью. Наверное, и насчет железа договоримся. А с такими ресурсами Чжоли и другие китайские мастера за полгода чугунное литье на поток поставят!».

Поход постепенно приобретал статус «необходимого»! Конечно, надо бы самому вести Армию, но времени на это уйдет больше месяца. А Наполеон сейчас никак не мог уезжать. Управление провинцией еще не устоялось. Хотя, прежде всего, требовался личный контроль за работой первого Департамента. Этот проект обязан стать идеальным, чтобы потом распространять его дальше. Плюс куча задач на постройке Иля, плюс новая верфь в Арфлёре…

Генерал видел, что Гванук пристально следит за ним. На лице — неприкрытая тревога. Расслаблять парня не надо — а то привыкнет!

— Ну, а что же король английский? Что с герцогом Бэдфордом, который хозяин всей Нормандии?.. Был хозяином. Просто бросите? Всё, что было сделано — впустую?

— Нет, мой генерал! — Гванук резко оживился. Видимо, готовился к этому вопросу. — Смотри, что я придумал. Парижане нас уже дней десять не тревожат. Пробовали. Поняли, что атаки на батареи бесполезны, а потери велики. Боятся, в общем. Так вот, я велел нашим из бревен делать муляжи пушек. Поставим их на брустверы, а всё войско уйдет ночью и тихо. В лагере оставим человек 400–500. Самых небоеспособных из бригады Девы и мою вторую гренадерскую роту. Эти отряды будут постоянно изображать активность в лагере, чтобы враг думал, что мы на месте. Если все-таки сделают вылазку — я оставлю Головорезам большую часть запаса гранат. Взрывов и грохота будет тьма! Надеюсь, загонят парижан обратно.

— Ну, а если догадаются? Или сообщит кто? — Наполеон крутил и вертел план бригадира О. Плохие планы ему не нужны.

— Отойдут. К северу стоит городок Сен-Дени. Сам-то он от войны почти вымер, но цитадель там неплохая. Мы ее давно заняли, там резервные склады Армии. В общем, оставленный отряд в случае неудачи отойдет туда, а уж в цитадели несколько сотен смогут хоть полгода сидеть. Но я надеюсь, что на несколько недель этого театра хватит.

— Пойдет, — после долгих раздумий кивнул Наполеон. План не ахти, но лучше в этой ситуации не придумать.

Гванук растянул улыбку — понял, шельмец, что раз генерал тут согласился, то он и остальную часть принял.

— Ты мне тут поулыбайся! — зло рыкнул главнокомандующий. — Вечно одни проблемы создаешь. Ладно! Сегодня отдыхай, а завтра получишь приказ и все нужные бумаги.

— Мой генерал! — О аж подскочил на месте. — Так зачем ждать лишний день? Я сегодня поеду — время же дорого.

— Куда-то спешишь? — склонил голову Наполеон. — Битва когда случилась?

— 2 июля.

— А вы о ней когда узнали?

— Девятого.

— А сегодня уже вообще 12-е число. Пока доберешься до Армии, потом почти две недели топать до Лотарингии — по горячим следам напасть уже не получится. Так что один день ничего не решит. А у меня для тебя будет подарок. Дам тебе в помощь целый полк! Почти. Третий полк Шао.

— Третий? — удивился Гванук.

…Наверное, очень скоро весь пустырь между берегом Сены и стенами Иля застроят. Больно место выгодное. Но сейчас вокруг свежевыкрашенного храма Пресвитерианцев огромный пустырь. Который с самого утра заполнила огромная толпа. Позади в полукруг дощатого помоста — несколько сотен крещеных жителей Иля — солдаты и мастера. А впереди, плотным строем — шесть почти полных рот третьего полка Шао.

Наполеон долго думал, куда лучше всего пристроить бригандов — и решил, что китайская бригада подойдет лучше всего. Из тяжелой пехоты сделать щитоносный строй; а вместо арбалетчиков с кочону — лучники с лонгбоу. Доверять вчерашним бандитам огнестрел — опасно. И переучивать долго. А у китайцев они лучше всего проявят свои боевые навыки. К тому же… Скажем честно, Шао была не лучшей частью Армии Пресвитерианцев. Единственное, в чем они превосходили любые другие подразделения — это в дисциплине.

И видит бог (!) третьему полку это было нужнее всего. Два дня, ругаясь с бригадиром Хун Бао, Наполеон отобрал пару сотен китайцев, которые смогут стать офицерами и инструкторами над бригандами. Тут требовались особые люди… грубо говоря, способные войти в клетку к тигру. И умеющие из нее потом самостоятельно выйти. Хун жалел своих, но генерал был непреклонен. Полковником стал молодой, но подающий надежды командир плутонга (даже не ротавачана!) Чо Татва. Выбор пал на него, потому что Чо был одним из немногих воинов Шао, кто мог конкурировать с французами в росте, комплекции и умении махать кулаками. Конечно, не с Крохой Гийомом, но Драного Шаперона китаец (правда, на самом деле, Чо не китаец, а из небольшого народа юэ на самом юге империи Мин) был выше на полголовы. И наверняка смог бы сбить его с ног одним ударом.

Хоть что-то.

Сейчас свежеиспеченный полковник стоял впереди своих подчиненных и смотрелся мрачнее тучи. Огромные габариты не лишили Чо Татву ума, и он прекрасно понял, какой тяжкий груз взвалили на его плечи. Полк позади тоже под стать своему начальнику. В смысле, смотрелся не ахти. Как-то единообразно вооружить его не удалось. Использовали трофейное оружие и доспехи, кое-что из собственных (азиатских) запасов, а также то, что имелось у бригандов.

Выглядело дико.

Но все-таки шесть достаточно ровных прямоугольников старались выглядеть грозно. Четыре роты щитоносцев (копья не у всех, часть воинов вооружены двуручными мечами, длинными топорами, гвизармами и прочим оружием для перерубания вражеских древков; у этих — самые надежные доспехи) и две роты лучников, в основном, английских. Последних — некомплект, не больше сотни стрелков на роту. Но в остальном — практически сформированный полк… который еще обучать и обучать, если по-хорошему.

Но проверить союзничков поневоле в бою — тоже нужное дело.

На помосте Жиль Дешан в изумрудно-зеленой казуле уже закончил молитву перед почти тысячей «прихожан» и со светлым (округлившимся уже!) лицом отошел чуть назад. Впереди оказался Токеток. В своей бурой шерстяной сутане он тоже казался похожим на священника, если бы не стянутая узлами грива волос.

— «Когда же Иисус перестал учить, сказал Симону: отплыви на глубину и закиньте сети свои для лова. Симон сказал Ему в ответ: Наставник! Мы трудились всю ночь и ничего не поймали, но я по слову Твоему закину сеть…».

Зычным голосом Нешаман пересказывал очередную притчу из Евангелия от Луки — своего самого любимого. Он знал текст практически наизусть, но сейчас демонстративно читал. Читал из небольшой пухлой книжицы, которая была создана при его непосредственном руководстве. Так уж вышло, что, когда был собран четвертый печатный станок, Токеток наложил на него лапы. Напечатать целую Библию всем показалось непосильной задачей. Даже весь Новый Завет. А вот одно Евангелие — уже можно. Токеток предоставил свой перевод на «тайный язык», наборщики формировали страницу за страницей, делая более ста копий. Из полученного собрали десять книжиц, а остальные отложили на потом — когда получится набрать весь Новый Завет.

Казалось бы, всего сотня экземпляров. Но во всем Руане столько нет. Причем, эти будут не на латыни. И даже не на лангедойле, а на французском языке будущего! ЧуднОм для местных, зато более богатом и развитом.

— «Симон Петр припал к коленям Иисуса и сказал: выйди от меня, Господи! потому что я человек грешный, — продолжал вещать Токеток, яростно вращая глазами и размахивая свободной рукой. — И сказал Симону Иисус: не бойся; отныне будешь ловить человеков».

Тут он бережно сложил книжицу и начал говорить от себя.

— Не надо бояться невозможного. Могли ли мы когда-то подумать, что пройдем через полмира, что освободим святую Деву и станем помогать неведомой нам Франции? Да никогда! Но нам было сказано, и мы пошли! Из больших городов и из диких лесных деревень. Мы даже вообразить себе такое не могли, но мы послушали и пошли! И вот мы здесь. Потому что главное: верить и не бояться!

Пресвитерианцы дружно подхватили последние слова Нешамана.

— Третий полк Шао! — заорал тот новичкам, багровея лицом и покрываясь узлами вен. — Вы пришли к нам. Пошли за Старым Владыкой и Орлеанской Девой. Вы! Вы можете стать одними из нас! Пресвитерианцами! Это кажется невозможным, но это будет! Что от вас требуется?

Бриганды смущенно зашумели.

— То же самое: верить и не бояться! Повторяйте! Верить и не бояться! Еще раз!

— Верить и не бояться! — заорал третий полк. Китайцы в рядах бригандов задавали ритм.

— Верно! Не отказывайтесь от шанса. Все мы грешны, как Симон-Петр. И Иисус учит нас этому, — Токеток торжественно воздел Евангелие. — Как и тому, что каждый имеет шанс на спасение. Каждый из нас может быть ловцом человеков! Любой! Ты! Ты! Или ты! Любой станет спасителем Франции! Любой! Надо просто верить в наше дело и не бояться!

Токеток смолк на пару вдохов, улыбнулся, как шкодливый мальчишка, и добавил:

— А еще быстро исполнять приказы своего командира!

Пресвитерианцы просто грохнули от смеха. Уж они-то этот священный закон Армии знали лучше любой молитвы. А вот вчерашние бандиты глубиной данной истины еще до конца не прониклись. Ну да ничего, дело наживное.

— Ну как? — Наполеон пихнул локтем в бок растерянного бригадира О. — Орлы! Восемь сотен орлов!

— Токеток — страшный человек, — то ли в шутку, то ли в серьез прошептал Гванук. — И сейчас эта свора и впрямь орлами выглядит. Но что будет после долгого перехода или в тяжелой битве?

— Это ты и проверишь. Испытай их хорошенько. Не щадя. Но постарайся дать им почувствовать себя героями. Иногда это работает лучше самой крепкой палки.

На пустыре перед храмом начиналось невероятное бурление.

— О, причастие. Пойдем-ка в Иль, последнее напутствие получишь.

Генеральский шатер стоял робко, среди недоделанных корпусов и строительных куч. Генерала с бригадиром здесь ждали Мэй Полукровка и какой-то субтильный француз.

— Это Рауль Жоливе из Авранша, — представил Наполеон незнакомца Гвануку. — Он доктор права. И повезет с собой наши предложения по сотрудничеству герцогу Лотарингии… Так что ты уж постарайся Рене спасти. Вот, кстати, копия — бери! Сам прочитай и Деве покажи — я не хочу, чтобы у нас были тайны.

Наполеон некоторое время помолчал.

— Наверное, всё. Бери полк и спеши к победе, мой мальчик. Береги себя, береги Деву. Но больше всего береги Армию. Она — наше всё.

Гванук по-восточному поклонился, но Наполеон отчего-то вдруг расчувствовался и обнял своего бригадира. А потом сам с улыбкой повернул к выходу и подтолкнул.

И подсел к Полукровке.

— Этот Рауль — верный человек?

— Мой генерал, два месяца! — воскликнул Мэй, разведя руками. — Откуда верные? Этот, хотя бы, специалист в своем деле. Переговоры проведет грамотно. А как со шпионажем справится — то мне неведомо.

— Вообще верных нет?

— Есть… надежные, — многозначительно покрутил зрачками начальник тайной службы.

— Много?

— Надежных всегда мало, мой генерал.

— Логично. Но вот, что я тебе скажу, Мэй: собирай надежных, ищи новых. Пришло время для большого дела.

— Париж? — понимающе улыбнулся Полукровка.

— А вот и нет. Север. Англичан в Нормандии мы прижали. Теперь настала очередь Бургундии. На юге им шею намылит О — я в парня верю. А мы займемся севером. Прежде всего, Пикардией и Фландрией. Все-таки королевские земли. Но не забывай и о Брабанте, Люксембурге, Голландии и так далее. Мне нужна полная и исчерпывающая информация. Кто где правит, кто правит на самом деле. Кто с кем дружит, кто с кем враждует. У кого есть зуб на бургундцев и англичан. Конечно, начинай с аристократии, но еще важнее лидеры городов. Там очень сильные города, Мэй. Ищи выходы на этих людей, ищи их слабости и грехи. В целом: всё как всегда.

— Сроки?

— Как ты там говорил? А! Времени всегда мало, Мэй. Первый доклад жду в конце этого месяца. Итоговый доклад — в конце лета.

— Слушаюсь, мой генерал.

Глава 13

Гонец яростно тянул поводья и слегка неловко болтался в седле. Все-таки к местным седлам и высоким сильным лошадям привыкнуть трудно. Но парень справлялся.

— Мой бригадир! Полковник Гото Арита передает: примерно в пяти ли впереди большая деревня. Там тысячи две наших на постой влезет.

Гванук задумался. Деревня в походе — это всегда хорошо. И лагерь получится быстрее поставить да свернуть; и Армию накормить; и обороняться, в случае чего, сподручнее. Это не говоря о комфорте!

Только вот солнце еще высоко — до заката можно восемь-девять ли пройти.

«А куда спешить? — задумался бригадир. — До Дижона далеко, враг о нас всё равно знает. И к Парижу возвращаться смысла уже нет».

С Парижем вышло грустнее всего. «Театр» был организован просто отлично! Гванук до сих пор в этом убежден. Армия из-под столицы ушла незаметно, осажденные ничего не прознали. Гонцы между Армией и «театральным» лагерем носились ежедневно и ряженые Головорезы отчитывались: всё спокойно, враг боится и трепещет. И они не врали. Отсутствие почти всей Армии парижане не заметили. Они заметили другое…

Осаждающие и раньше не очень крепко следили за всеми бесчисленными воротами Парижа, а тут вообще перестали. Особенно, теми. что за Сеной. И слишком поздно (да еще и почти случайно) удалось узнать, что хмурым, дождливым вечером через ворота Сен-Мишель на правом берегу вышло несколько сотен всадников.

Раньше они на это не решались. Все-таки разъезды Ариты бродили и за рекой. Вернее, отдельные всадники могли проскочить, а вот большие отряды нет. Последних быстро заметили бы и снарядили погоню. А еще послали быструю весть в Руан — и в Нормандии тоже начали бы ловить бегунов. Охота с двух сторон.

Но тут внушительный отряд вышел — и узнали чуть ли не через неделю! Уже после Водемона.

Да, сначала был Водемон.

Как и предсказал Ли Чжонму, волочиться до замка графа-изменника с тремя десятками пушек и внушительным обозом пришлось две недели. В герцогстве Бар к Пресвитерианцам с радостью прибилась почти тысяча недобитых рыцарей, жандармов и прочих людей герцога Рене. Совершенно неорганизованные, деморализованные. Гванук взял себе сотни полторы, чтобы разбавить ими роты третьего полка Шао. Очень уж спетыми были кодлы бригандов — О (как и полковнику Чо) это сильно не нравилось.

Остальных же (хотя бы с трёхпроцентной голубизной крови) бригадир О отдал Орлеанской Деве — рыцарями пусть сама занимается.

В итоге бедному графу Антуану де Водемон радость недавней победы омрачило явление аж десятитысячного войска под стенами его дивного замка. Гванук осаду решил не затягивать, но с наскоку кидаться на врага не стал. Все-таки Водемон смотрелся крепким орешком: стоял на самом кончике каменистого извилистого холма, имел для замка внушительные размеры — целое ли в длину и половину ли в ширину. Стены высокие и крепкие, людей внутри тоже немало. Конечно, далеко не все, кто был под Буленвилем — бургундцы уже ушли домой и наемников увели (или распустили). Но для обороны замка народу более чем достаточно.

Гванук уже знал, что недавняя победа графу Антуану особо не помогла. Нанси — столица герцогства — не спешила открыть ему свои ворота, клятву верности поспешили принести лишь пара мелких владетелей.

Лотарингия ждала и молчала. Может быть, надеялась, что начальство придет и разберется. Только вот в Империи толком не было начальства. Король Чешский Сигизмунд уже давно избран королем Германии (тут избирали королей!), но вот императором уже лет 20 не мог стать. Императором королей делал главный священник Европы — папа. Только вот долгое время в Европе было аж три папы. Даже когда собрали собор (при активном участи Сигизмунда) и выбрали, наконец, единого папу, тот за почти 15 лет так и не короновал Сигизмунда. Зимой этого года старый папа помер, но и новый — Евгениус — тоже не спешил делать Сигизмунда императором. Стоит добавить, что и своей родной Чехией Сигизмунд тоже не правил, ибо народ в ней взбунтовался. Гуситы (так называли себя бунтовщики) били и войска короля, и войска папы! Они трактовали веру по-своему и никого не желали слушаться.

Понятно, что такому правителю было немного не до Лотарингии.

— А тут и мы! — улыбнулся Гванук. — Сейчас быстренько вскроем Водемон, снимем оковы с рук Рене. Пока герцог тепленький — договоримся с ним о том, что там просит генерал, отвезем его в Нанси — и бегом до Парижа!

Бригадир О совершенно не желал затягивать эту войну. Зато вся французская сторона настаивала на грамотной осаде.

— В отличие от Парижа, для осады замка нас вполне достаточно, — разумно решил Жан-Бастард. — Окружим Водемон, большой гарнизон быстро подъест припасы, истощит колодцы — и им придется выйти в поле.

Гванук недоумевал: понятно, что лезть на стены этого замка никому не хочется; понятно, что защитники легко отобьют такой штурм; но он же видел под Парижем возможности артиллерии Пресвитерианцев! Неужели не понимает, что пушки Чахуна местные стены обрушат еще быстрее? Видимо, это косность мышления. Они тут привыкли, что пушки долбят стены месяцами.

— Штурм будет через три дня, — заявил он безапелляционно. — Сегодня по замку начнут бить наши мортиры. С юго-запада, недалеко от лагеря. В течение двух дней мы установим глухую осаду замка, как и предлагал граф Жан. Но помимо обычно палисада на востоке, там, где холм продолжается, мы незаметно оборудуем батарею полевых орудий. С утра третьего дня они начнут массированный обстрел стен. И как только те обрушатся — штурмовая колонна войдет в замок. При этом, со всех сторон остальные отряды будут имитировать штурм, дабы защитники не могли собрать все силы на защиту проломов.

Гванук выдержал паузу. И неожиданно поймал себя на мысли, что подражает генералу.

— Я планировал, что честь первой атаки достанется моей бригаде Звезды… Но, может быть, кто-то желает, чтобы я уступил эту честь?

Рыцари Орлеанской Девы молчали, так как Гванук лично до совета просил об этом Жанну. А вот полковник Чо Татва развернул свои плечи (что аж заскрипели ремни, стягивающие железные бляхи) и шагнул вперед.

— Мой бригадир, третий полк Шао с гордостью выполнит эту задачу! — и ударил себя кулаком по стальной груди.

Это был расширенный совет. В узком кругу стояли только бригадиры и полковники, а вот вокруг — все ротавачаны. За спиной Чо, помимо шести ротных расположились и несколько авторитетных бригандов. Гванук подошел к полковнику и пристально осмотрел его людей. Ротавачаны встречали взгляд командующего и твердо кивали. Бриганды слегка смущались, но один из них улыбнулся с фальшивой угодливостью и проскрипел:

— Ваша Светлость, всё исполним! В лучшем виде!

Драный Шаперон. Гванук забыл его имя, но прозвище запомнил. Чо Татва подробно описал ему местных лидеров, с которых генерал велел не спускать глаз. Этот и впрямь выглядел опасно. Особенно, когда улыбался.

«Ну, что ж, поулыбаемся» — и бригадир О ответил своей уже знаменитой кривой усмешкой.

— Слава богу, — он неспешно выдавливал из себя слово за словом. — В нашей Армии не требуется согласие простых солдат. На тебя, рядовой Шаперон, я посмотрел с одной мыслью. Я знаю, как воюют на ваших войнах. Знаю, что идущим первыми достается самая сочная добыча. Так вот, слушай: в Армии Пресвитерианцев любой, кто выйдет из боя раньше времени — умрет. А если он бросит своих товарищей ради грабежа — умрет мучительно. Пресвитерианец участвует в бою ровно до того момента, пока командир ему не скажет, что бой окончен. После этого он помогает пострадавшим товарищам. Наши воины получают долю в добыче — но они не грабят сами… Вот для чего я обратился к тебе, рядовой Шаперон. Чтобы ты понял всё сам и передал остальным.

Он подошел к бывшему бриганду.

— Понял ли ты меня?

Драный Шаперон смотрел уже без улыбочки. Но глаз не отводил. Пауза затягивалась.

— Понял, господин бригадир, — медленно ответил бриганд. Тоже медленно. Без прежней фальшивой послушности.

Штурм прошел без запинок. После двух дней обстрела люди графа де Водемона были деморализованы. Мощная канонада из трех десятков стволов на третий день заставила их испачкать подштанники. Третий полк без труда занял пролом, захватил две башни и начал зачищать стены. За ними шли Головорезы и люди Жанны — в первую голову лотарингцы и барцы, пытавшиеся склонить защитников в сдаче и искавшие казематы с пленниками.

Грабежи были. Гванук больше удивился, если бы их не было. Даже испугался: ведь это означает, что авторитет Драного Шаперона на наемников просто невероятен. Поздним вечером, перед строем повесили дюжину бригандов, чья вина в грабеже была неоспоримой. После всем новобранцам предложили сдать награбленное при условии прощения «на первый раз». Свои кошели вывернули человек сорок… причем, среди них оказалось даже несколько ветеранов-минцев.

То, что искушению, проистекающему от новобранцев-бригандов, поддаются надежные, казалось бы, солдаты, печалило. Но Гванук тут только рукой махнул, в голове его сидела более тяжкая печаль.

Герцога Рене в замке не оказалось.

Пресвитерианцы и бригада Девы спасли несколько десятков благородных пленников. Тут и местные прирейнские графы, бароны, рыцари; и немного французских пленников, даже людей короля Карла — типа де Родемака. Из узилищ выпустили маршала Лотарингии дю Шатле и епископа Меца Конрада. Последний, как узнал Гванук, был не просто священником высокого ранга, но и суверенным князем небольшого епископства. Последнее казалось бригадиру странным, хотя, он помнил, что нечто подобное в Чосоне и Ниппоне пытались провернуть буддистские монастыри.

Выпустили всех. Шустрый правовед Рауль Жоливе тут же подскакивал к каждому владетелю и предлагал ему заключить союз дружбы с Армией Пресвитерианцев против Бургундии и Англии. Понятно, что после заточения почти все охотно соглашались.

Но главной добычи не нашлось. Утекла добыча, о чем охотно сообщил плененный граф Антуан де Водемон уже после трех первых — разминочных ударов. Герцога Рене забрал с собой маршал Бургундии де Туланжон. Он оставил лотарингцу практически всех остальных, но забрал главного пленника.

«И получается, весь этот поход прошел впустую» — вздохнул командующий.

Что делать? Бегом возвращаться под Париж, не получив никаких выгод? Или идти дальше?

«А дальше — это уже Бургундия» — Гванук даже испугался. Лезть на такого сильного врага? Окончательно плюнуть на задуманный генералом план? А с другой стороны: нельзя забывать о том, что и Жанна в этот поход ввязалась ради Рене.

Гванук пребывал настолько в расстройстве, что велел повесить Антуана де Водемона и весь командный состав замка.

— Что⁈ Как можно! Это же благородный дворянин? Это вассал не короля, а императора? В конце концов, за него можно получить выкуп… — заголосили французские аристократы.

И Гванук не сдержался.

— Граф нарушил закон? — рыкнул он. — Он напал на французское войско? Причем, против любой справедливости! Он вступил в тайный сговор с врагами Франции?

Французы стихли.

— Граф де Водемон виновен во множестве преступлений. У нас в Армии преступников казнят. И честь на деньги мы не размениваем.

Простым воинам было предложено искупить вину службой в лотарингском отряде, который стал спешно собирать маршал дю Шатле. Три сотни «перешли на сторону добра» и заменили отряд из Бара, который оставили в замке в качестве гарнизона.

А утром как-то само собой было решено идти дальше. За пленным герцогом Рене. Догнавшее корпус известие о том, что король Генрих с Бедфордом сбежали из Парижа, только укрепили Гванука и Жанну в принятом решении. Если уж одна добыча упущена, нужно заполучить, хотя бы, вторую.

…Все-таки решили остановиться в деревне. Ночь прошла в комфорте и покое (Гванук еще нигде не видел, чтобы простолюдины жили в таких хороших домах). Выспавшееся войско долго, с ленцой вставало на дорогу, вернее, на две. Дороги шли параллельно друг другу, то сближаясь, то расходясь, виляя между горками и рощицами. Гванук решил использовать обе, чтобы сильно не растягивать почти десятитысячное войско. Вытянутое в одну линию, да еще с пушками и орудийными ящиками оно могло легко растянуться до 8–9 ли (примерно 4 километра — прим. автора).

Кто же знал, что это станет причиной беды.

Близился полдень. Левая колонна шла на юг по широкой ложбине, тогда как правая (вместе с дорогой) отклонилась к западу и шла почти по самому берегу мелкой речушки. Между дорогами вклинился жидкий, просвечивающийся насквозь перелесок. В целом, местность открытая и почти ровная. Лишь на востоке, чуть впереди, словно горб кита, вздымался седой, известковый кряж. Почти полностью голый. Разведчики Монгола (набранные уже из местных) разумеется, его осмотрели перед подходом основных сил и двинулись дальше вверх — куда задирались обе дороги.

«Голова» длинной змеи Армии (представленная полком Ариты) уже приближалась к подъему, тогда как хвоста ее даже видно не было. Справа, за деревьями, не столько видно, сколько слышно было вторую колонну — пушки всегда тащат с особым шумом.

И именно в этот момент случились две вещи: от Ариты к бригадиру примчался взволнованный гонец с криком: «За холмом разведчики увидели вражескую конницу!»; и в этот же момент Гванук заметил, как перевал холма, за который уходили обе дороги, начал прорастать щетиной рыцарских копий.

Совсем внезапных засад не бывает. На любую, самую внезапную атаку нужно время. Но неведомый враг рассчитал это время прекрасно. Его конница уже шла наверх, когда разведка ее заметила. Чужие рыцари первые оказались на седловине холма, они уже растягивались в шеренги и готовились атаковать вниз по склону.

— Арита, прикрой!

Проклятье! В левой колонне почти нет Пресвитерианцев. Лучшие части Гванук отправил правым путем, защищать пушки. Здесь же, кроме бригады Девы, были только всадники, и второй да третий полки Шао. Причем, второй шел в самом конце колонны и доберется сюда через полчаса, не раньше! (китайский/минский час вдвое больше европейского — прим. автора).

Бургундские (многие опознали их желто-синие косые полосы на знаменах) рыцари и жандармы уже начали разгон. Копейщики Ариты не успевали построиться. Не успевали! Кажется, они примут удар стоя на месте — и это будет ужасно.

«Пушки! — заорал сам у себя в голове бригадир О. — Ну, почему они справа? Не стрелять же им сквозь лес…».

Он отсылал приказ за приказом: правой колонне — послать мушкетеров сквозь лес; третьему полку Шао — развернуться и прикрыть широким строем конницу; второму полку… да просто спешите к месту битвы! Но всё двигалось крайне медленно! Медленно — у него. Тогда как первые шеренги бургундцев уже влетели в полк Ариты. Пистолетные залпы сделали этот удар не столь сокрушительным, но численное превосходство и выгода позиции не оставляли Самураям шанса.

А в это время вслед за рыцарями из-за холма повалили сотни и сотни латной тяжелой пехоты. Они мчались не за всадниками, а в сторону речки. К пушкам! К неготовым стрелять пушкам, которые остались почти без прикрытия, так как Дуболомы углубились в рощу!

«Мне нечем их остановить» — обомлел Гванук.

Но, по счастью, опасность видел не только он. Конница Орлеанской Девы — коей имелось уже больше тысячи — уже вовсю неслась к полю боя. Рыцари Жанны скакали медленно — по бездорожью — обходя колонну справа. И тоже увидели стекающую с холма пехоту.

Пехота! Которая не стоит, ощетинившись копьями и алебардами, а бежит, поломав строй — это же мечта для рыцаря. Расплываясь в подобие шеренг, кавалеристы Девы устремились на наемников. Уничтожение пехоты казалось неумолимым, но тут…

Линия рыцарей начала ломаться. Всадники исчезали из поля зрения, летели, кувыркаясь, по полю. Гванук сначала в суеверном ужасе сделал знак защиты от зла, но потом понял: ямы! Небольшие ямки, с колышками или без. Накопанные в большом числе они могут поломать любую конную атаку.

Рыцари валились на землю, мучительно пытались вынуть ноги из стремян, оглушенные ползали по полю — а к ним уже с жадными улыбками спешили пешие латники.

Можно ли в этом боевом грохоте услышать крик одной женщины? О был уверен, что он услышал. Повернулся — и точно! По полю, пустив коня в галоп, неслась Она. Короткие волосы мечутся черными языками пламени, рот открыт в крике боли. Дева птицей летела в самую кучу павших рыцарей, оставив далеко позади свою свиту. Безумная женщина, в латах, но безоружная — только знамя с золотыми лилиями в правой руке!

— Куда же ты, дура! — заорал Гванук и, забыв обо всем, ринулся ей наперерез.

Даже он, даже на неуставшей лошади — всё равно не успевал. Жанна д’Арк догадалась спрыгнуть с коня, но потом кинулась в самую свалку — СПАСАТЬ своих людей. Гванук был уже близко, его хвандо с ледяным свистом зло вылетел из ножен — и кинулся на защиту Девы. Вот какой-то бургундец жадно замахнулся алебардой, но в последний момент жало хвандо впилось в его горло. Вот Дева получила крепкий удар фальшионом в кирасу, но отрубленная рука уже не повторит удар.

— Назад, полоумная! — Гванук схватил ее за плечо, дернул на себя, тут же получил сильный удар окованным рантом щита. Покачнулся, выстоял, шагнул вперед, закрывая Деву. В это время к ним на помощь пришли Жан-Бастард и еще десяток рыцарей свиты. Павшие всадники стали сбиваться в единый кулак вокруг этой группы и начали давать достойный отпор пехоте.

Казалось, линия боя выравнивается…

— О, посмотри!

Жанна, опираясь на плечо Гванука, указывала на восток. На известняковый «горб кита». Там, на безумно удобной позиции строились сотни лучников. Длинные лонгбоу было видно даже отсюда.

Англичане.

Стрелки уже выпустили по первой стреле и натягивали луки повторно. Густая стая стрел летела красиво и совершенно бесшумно. А известняковый холм слева и справа обтекала новая свежая пехота. Попроще снаряженная и вооруженная, но свежая и многочисленная. Видимо, они с лучниками прятались очень далеко от дороги — раз разведка их не обнаружила. К месту боя пришли нескоро…

Но невероятно вовремя.

Жуткую картину приметила не только Орлеанская Дева. Третий полк Шао — который уже построился и практически пришел на помощь Самураям — вдруг смешался. А, получив пару порций стрел — оплыл и плавно потек. За холм, в лес, как можно дальше от этого побоища.

Бриганды.

— Это очень хорошая засада, — одними губами произнес Гванук.

Глава 14

Гванук, с повязкой на левой руке и опухшей правой половиной лица (такая вот асимметрия), махнул головой. Образина Робер Драный Шаперон, задрав подбородок и выпятив грудь, вышел из строя и двинулся к главнокомандующему. Он из всех сил пытался изобразить строевой шаг, но больше всего это походило на выступление клоуна, пародирующего солдата.

Наполеон сдержал гримасу недовольства.

— Мой генерал! — громко выкрикнул бригадир О, морщась от боли. — Я прошу наградить рядового Шаперона за проявленный героизм. Во время битвы с бургундцами, он самовольно возглавил атаку части третьего полка Шао. Был нарушен прямой приказ командира. Но! Благодаря этому маневру бойцы Шао опрокинули еще не построившуюся на левом фланге пехоту и поднялись на каменистый холм. После чего, из шести сотен английских лучников почти все перешли на нашу сторону. С их стрелковой поддержкой пехота левого фланга была окончательно опрокинута, а третий полк Шао начал заходить во фланг бургундским рыцарям. В это же время до центральных позиций дошли второй полк Шао и часть пехоты Орлеанской Девы. Они пришли на помощь Самураям… простите, Конному полку Армии. А конницу Девы выручили мушкетеры. Они также изменили маневр, вышли на шум боя… и перебили вражескую пехоту.

Уже позже мы узнали, что командующий бургундцев — маршал де Туланжон — пошел в первую атаку лично и уже не руководил боем. Поэтому резервы их армии подходили по первоначальному плану. Их мы встретили уже огневым боем: ружьями и даже несколькими пушками. Никто не ожидал, что мы можем так быстро привести пушки в боевое положение. Опять же, английские лучники помогли. Остатки врага бежали. Сил для преследования у нас не имелось — конница пострадала больше всего. Но мы захватили вражеский обоз. И весь описанный мной успех начался с нарушения приказа третьим полком Шао.

Наполеон уже ознакомился с ходом битвы из письменного донесения, но сейчас слушал максимально внимательно. Теперь всё делалось на публику — почти вся Армия выстроилась на площади возле Храма Пресвитера Иоанна.

— Как предлагаешь наградить героя? — громко спросил генерал.

— Поскольку рядовой проявил командирские качества прошу произвести его в плутовачаны и выдать 20 золотых экю!

— Что скажешь, Драный Шаперон? — Наполеон по-отечески улыбнулся недавнему бандиту.

— Рад служить Вашей Светлости! — с добрым смехом ответил тот. — Только просьба у меня: дайте деньги Элиаху Простаку. Это он первый заприметил своих старых сослуживцев — Джона и Тома. Осталось только добраться до них. Простак одной фразой убедил старых друзей, что за Пресвитерианцев воевать гораздо… это воевать за правое дело! А они командовали четырьмя сотнями из шести. Да и оставшиеся двести тоже долго не ломались.

Вот такой оказалась причина внезапной «смены флагов» англичанами. Лучники английской армии — те же наемники. Которые часто сами сбегали со службы (как и означенный Простак). А этих отдали бургундскому герцогу, потом вообще отправили в Лотарингию. За что было бороться простым ребятам, многие из которых вообще были родом из Уэльса?

И измена примерно полутысячи лучников стала решающим фактором. Без нее левую колонну полностью уничтожили бы. Оставшиеся без прикрытия Дуболомы могли порешить немало врагов, но тоже были обречены. А потом настала бы очередь тыловых частей. Наполеон изучал ход битвы сам и с Гвануком, и лучшее, что можно было сделать в той ситуации — увести хотя бы часть Армии. Правда, при таком раскладе врагу досталась бы вся артиллерия и оба командующих: Гванук и Жанна.

Очень хорошую засаду организовал бургундский маршал.

Антуан де Туланжон увел своё войско из-под Водемона буквально за неделю до прихода Пресвитерианцев. Узнал об этом в пути, развернулся. Но вскоре получил сообщение о падении замка… а после — что дерзкие Пресвитерианцы идут за ним! Маршал решил, что враг в ходе штурма был сильно потрепан, и решил дать бой. У него было целых три дня, чтобы выбрать место битвы, накопать ям в нужных местах, скрыть свои отряды.

И он выполнил всё прекрасно!

«Слава богу, что Туланжон погиб в бою! — невольно улыбался Наполеон. — Переманить его к себе шансов не было, а такой талантливый враг мне не к чему».

Победа у Скалы-Кита оказалась вполне себе Пиррова. Конница — французская и пресвитерианская — уполовинилась. Серьезные потери у мушкетеров, егерей и обоих полков Шао. По счастью, почти не пострадали артиллерия и гренадеры.

«В принципе, нам была открыта дорога на Бургундию, — виновато признавался Гванук. — Пленные сообщали, что на юге есть лишь небольшие гарнизоны. Было чем штурмовать их замки. Но я не решился. Очень большие потери, почти две тысячи раненых. Ну, и добыча…».

Наполеон кивнул: добычу они взяли знатную. Во-первых, то, что де Туланжон вез из Лотарингии. Плюс добыча с самих бургундцев! Армия сопровождала такой огромный обоз с трофеями и ранеными, что до Руана (к Парижу даже не заворачивали) они шли больше месяца. Лето уже было на исходе.

Конечно, самой ценной добычей оказалось не оружие, не кони, не драгоценности. В обозе бургундцев Гванук нашел живого и почти здорового герцога Рене Барского и Лотарингского.

И вот его крайне важно было как можно скорее привезти в Руан!

Наполеон помнил герцога по историческим книгам, как Рене Доброго. Хотя, так его прозовут гораздо позже. 22-хлетний герцог, несмотря, на широкую челюсть и внушительные габариты в целом, был не воином, а царедворцем. Он любил балы, хорошо знал поэзию (даже сам сочинял), охотно покровительствовал искусствам… Зато простую битву позорнейше проиграл. А всего-то надо было довериться опытному Барбазану.

После первой же беседы Рене и Наполеон прониклись симпатией. Кажется, и Жанну герцог любил совершенно искренне, а не из-за политических выгод.

«Жанну все любят искренне, — вздохнул генерал. — Разве что, кроме короля».

Договориться о недрах в Лотарингии с герцогом удалось на удивление легко. Рене (видимо, оправдывая будущее прозвище) сразу и легко отдал Армии Пресвитерианцев права на разработку любых залежей железа и каменного угля в Нанси, Бламоне, Водемоне, Саарбрюккене и ряде других владений. На три года — без любых податей! Главное: не затрагивать пашни, выпасы и охотничьи угодья общин и феодалов.

Едва оформив бумаги, Наполеон не удержался и сразу вызвал к себе мастера Тадаши Гэ. Несмотря на ночь на дворе.

«Тадаши, складывай все оружейные обязанности на молодежь! — генерал вывалил бумаги перед кузнецом. — Будешь строить железодельную империю! Возьми немного мастеров, рудознатцев, я еще дам тебе проводников из местных и целый дань золота для старта! Собирай караван, грузи инструменты — и в ближайшие дни отправляйся в Лотарингию… Охрану тоже выделю. Первым делом займись коксом — уголь местным не жалко (они им не пользуются), так что ты их против себя не настроишь. Отправляй его сюда, но, когда выйдешь на массовое производство — можешь излишки продавать и местным».

«А в Руан бесплатно отдавать?» — нахмурился старик Тадаши.

«Я тебе дань золота даю, постыдись! — улыбнулся Наполеон. — Хочешь, оформим, как выплату за кредит? В общем, не суть. Пусть рудознатцы попутно ищут не используемые залежи железа. Как только крепко встанешь на ноги, построишь надежную базу — займись и железом. С коксом можно даже настоящие плавильни ставить, он дает больший жар. Если что, я перешлю к тебе бригаду от Чжоли — чугун лить начнёте!».

Зная хватку Тадаши, можно допустить, что к зиме он уже развернётся. Главное, чтобы жители Лотарингии ничего эдакого не устроили. Но здесь придется изо всех сил прикрываться дружбой с герцогом. Если что, Пресвитерианцы лично помогут тому усмирять непокорных.

На следующий день генерал снова встретился с герцогом Рене. Уже по другому — не менее важному — вопросу.

— Ваша Светлость, мы в Нормандии уже третий месяц. Как только помогли Деве обрести свободу, она тут же написала письмо Его Величеству Карлу. Дважды. Но за все эти месяцы от него не получено ни одного сообщения. Возможно, письма затерялись… Хотя, тот же Жан де Мортен узнал о Жанне д’Арк и Пресвитерианцах еще в июне — и сразу прибыл в Руан. В общем, странная ситуация сложилась: мы воюем за Францию, освобождаем страну — а наши отношения с правителем… не прояснены.

— Ни слова больше! — пылко перебил его герцог. — Это недоразумение необходимо исправить. Сам Господь послал вас нашему королю, и он, конечно, должен принять вашу клятву верности.

Наполеон закусил губу: поступать на службу Карлу он как раз не собирался… Но детали потом!

— Я лично отправлюсь к моему королю и сам ему всё расскажу!.. Пути на юг уже свободны? — стушевался он вдруг.

— Думаю, что через Орлеан — вполне… Главное, Париж обойти. Да, я думаю, Жанна даст вам достойный эскорт из своих рыцарей.

Рене умчался на юг, а Наполеон занялся Армией. Ей, конечно, же нужен отдых. По счастью, в недостроенном Иле казармы уже готовы, так что все бригады и полки могли отдохнуть с комфортом. Огромные госпитали в Иле и Руане занимались лечением раненых. Погибших восполняли рекруты. Учебные роты работали под Руаном всё лето, сейчас же, после подвига третьего полка Шао, добровольцы пошли потоком. Если войско (или как говорили в Армии — бригаду) Девы пополняли, в основном, рыцари, то к Пресвитерианцам шли бриганды, городские люмпены, крестьяне, лишившиеся службы экюйе и кутилье. В полк Самураев вступали даже бродяги-рыцари, не имевшие своей земли.

«Ронины — улыбнулся генерал. — Полк Ариты в любой стране состоит из ронинов».

Прикинув темпы рекрутирования, на заседании штаба прикинули, что за месяц-полтора Армия восстановит (и даже несколько увеличит) свою численность и обучит новобранцев на минимальном уровне.

А значит, можно начинать новую кампанию!

«Только вот через полтора месяца здесь начнет заметно холодать» — подумал Наполеон. Если честно, ему казалось, что и август непривычно холоден для северной Франции… Пресвитерианцы же постоянно его спрашивали: а это уже зима?

«С зимой вам, друзья, еще предстоит познакомиться» — вздохнул главнокомандующий. Вслух он такое, конечно, не сказал

Пока Армия «набирала жирок», Мэй Полукровка тщательно изучал ситуацию вокруг, чтобы внезапная опасность не порушила мирный отдых в Иле. По всему выходило, что в Нормандии не осталось ни одного крупного отряда англичан. Где-то еще держались мелкие гарнизоны, по лесам и полям бродили банды. Но не более. Король с герцогом Бэдфордом, скорее всего, умудрился уплыть в Англию, так что морской фронт нельзя считать безопасным.

В Бургундии, Франш-Конте и Невере — тишина. Там спешно собирали наемную армию, но дело шло туго. Париж по-прежнему в руках врага. Но его гарнизон и ополчение способны только на оборону. А вот в Нидерландах находился сам герцог Филипп и основные бургундские силы. До сих пор они не подавали признаков жизни, но это единственная сила, которая могла испортить жизнь Пресвитерианцам. Размеры ее Полукровке были неведомы, но точно то, что войско это свежее, не битое и полное сил. Да и артиллерией бургундцы, оказывается, пользуются достаточно активно.

«Если будет поход, то туда, — прикидывал Наполеон. — В Пикардию, Фландрию и дальше».

Конечно, оставалась еще Бретань на западе, однако ее герцог менял сторону уже раз пять. А на юге — английская Гасконь. Но это очень далеко.

…Встреча с королем состоялась в середине сентября — Рене Добрый оказался очень инициативным посланником. Или Карл не мог сказать «нет» Анжуйской семье?

В любом случае, герольд, весь в золотых лилиях, приехал в Руан и пригасил «генерала Луи» с Орлеанской Девой на встречу с королем под Орлеаном. Наполеон собирался спешно: взял с собой три роты Самураев (две — копейных, воины которых всё больше напоминали местных рыцарей; и одну пистолетную — для экзотики), а Жанна отобрала около двухсот рыцарей. Именно яркие одеяния герольда вовремя натолкнули Наполеона на мысль о символике. Ехать на переговоры с лазорево-золотыми знаменами будет странно. Ведь желтые лилии на синем поле — это сейчас символ не столько Франции, сколько королевского дома. Нужно что-то иное.

Генерал уже многажды видел, что французы нередко воюют с белыми крестами. Их размещали на знаменах, на вымпелах: прямые белые кресты на лазоревом или червлёном поле. Но бывали кресты и на двуцветных полях. Вот в последних генералу и почудился морской флаг Франции, который республиканцы из его личного прошлого превратили во флаг государственный.

«Если крест сделать потолще…» — прикинул Наполеон… и так появился трёхцветный флаг Армии Пресвитерианцев. Через пару дней (пока отряды готовились к походу) для делегации изготовили с десяток штандартов и вдвое большее количество новых коттдармов.

Карл встретил гостей севернее Орлеана. Роскошный палаточный лагерь выжигал глаза яркими красками посреди поля. Король пригласил к себе «Луи» и Жанну. Но генерал встал в позу и разбил в паре тысяч шагов свой лагерь. На фоне королевского он выглядел нищенским… Зато свой. Им Наполеон непрозрачно намекнул, что требует равноправных переговоров. Король намек понял; уже через час на нейтральном пятачке вырос внушительный тент, под которым расторопные слуги расставили вычурную тяжелую мебель.

Король приглашал вежливо.

Знакомство Наполеона слегка разочаровало: Карл VIIне производил приятного впечатления. Но генерал не расстроился. Ведь и его экзотичное широкоскулое азиатское лицо тоже вряд ли вызвало восторг у европейского монарха. А самое главное: у Карла были основания стать неприятным человеком. Несмотря на высокий титул, судьба его была тяжелой. Родился он, когда его отец (тоже Карл) уже стал безумным. Он был пятым сыном и мог рассчитывать лишь на уютное герцогство, но череда смертей братьев превратила его в дофина — и цель охоты для грозных бургиньонов. Он буквально бегал от них! А потом оба родителя вообще отреклись от сына. Оставшись без опоры, Карл пришел к тем, кто не гнал. Анжуйская семья — мать Иоланда и ее сыновья — стали опорой дофина. Но еще больше он сам зависел от них: ведь бургиньоны жаждали его крови, а англичане — его короны. Анжуйская семья опутывала дофина мягкими, но липкими нитями своей паутины. Например, женой. Внезапное появление Девы тоже как-то связано с этой семьей. Наполеон пока не понял как, но мягких липких нитей нащупывалось слишком много…

В общем, Карл имел право быть подозрительным. Он много расспрашивал «генерала Луи» о его прошлом, о том, откуда явилась Армия. Конечно же (!) о сказочном пресвитере Иоанне. Наполеон почуял, что сейчас надо максимально дистанцироваться от Жанны. Поэтому он рассказал, что был послан спасти Францию и только Францию. А его Армия Пресвитерианцев будет воевать с любыми врагами королевства (король тут подразумевался, но прямо не назывался).

Жанна в присутствии короля лучилась и сияла. Она осыпала Карла благословлениями и комплиментами. То есть, если кто и подозревал монарха в том, что тот бросил Орлеанскую Деву на растерзание врагам — то только не сама Дева. И в ее поведении не было двуличия…

«Двуличие — это вообще не про Жанну» — признал Наполеон, косясь на эту выдающуюся во всех отношениях женщину.

А та не унималась!

— Мой Государь! Благодаря Божественному вмешательству я жива и полна сил! Я снова готова воевать за вас, стать острием вашего копья, разящим врагов Франции!

Наполеон обомлел. Куда она? Бросает его, бросает Армию, которая ее спасла⁈ Она еще очень нужна ему! Нельзя отпускать Деву.

Наполеон не нашелся сразу, что сказать, как Карл уже отвечал, милостиво улыбаясь:

— И вы это делаете, Святая Дева! Ваши успехи, победы ваших войск в Нормандии и Лотарингии красноречивее любых слов! Продолжайте в том же духе — и я не смогу желать от вас большего! Вы истинное спасение Франции!

Наполеон замер и даже забыл дышать. Король сам отвергает ее? Наговорил кучу комплиментов, за которыми нет ничего кроме: оставайся в своей Нормандии?

«Ох, неспроста это! — плавно выпустил воздух из груди генерал. — Как неспроста Дева и в плен к бургундцам попала… Но мне же лучше! Символ борьбы за Францию останется рядом со мной — теперь-то я ее точно не отпущу!».

Жанна тоже всё поняла. Сникла и почти полностью выпала из беседы. Зато диалог между королем и главнокомандующим стал более продуктивным.

Начался торг.

Карл VII действовал стандартно и желал отделаться… «одарить» нежданных спасителей каким-нибудь леном. Но Наполеону не нужна подачка в виде графства или герцогства, которая даже прокормить его Армию не сможет. Он прямо сказал, что против очередного витка дробления страны на полунезависимые владения.

— Франция должна стать цельной и неделимой! Вот залог ее будущего могущества!

Карл даже не скрывал, что эта мысль ему нравилась. Наполеон предложил отложить вопрос о «награде». Вот добьем всех врагов — и тогда… А пока они занялись стратегическими вопросами. Всю страну поделили диагональной кривой линией: Пресвитерианцы будут заниматься войной с Бургундией и Англией (на севере); Карлу же осталось усмирить мятежную Бретань и выбить англичан из Гаскони-Гиени. Париж же, решили монарх и генерал, сам откроет ворота, когда больше никого не останется.

Да, неравные по сложности кампании, но Армия Пресвитерианцев не нуждается в легких задачах. А большие успехи — это и большие выгоды.

В завершении беседы Наполеон намекнул, что вместо лена предпочел бы получил какую-нибудь должность при короле, с реальными полномочиями.

«Пусть думает, что я хочу именно этого» — улыбался главнокомандующий, уезжая с переговоров. Теперь Пресвитерианцы борются за Францию совершенно официально — все нужные печати и подписи в наличии. И Жанна д’Арк остается в Руане.

Возможностей всё больше и больше!

Глава 15

Кошон отставил кружку с вином и с нарочитой демонстративностью раскрыл исписанные листы.

«Не исписанные! Напечатанные!» — Гванук поправил сам себя, а потом махнул рукой и сделал большой глоток. Залил в глотку последние капли из кружки, крикнул «Еще вина!» и принялся ехидно рассматривать собутыльника. Пьеру Кошону явно было неудобно, он и от стола отодвинулся, и рукава рясы закатал повыше. Еще бы — печатные листы были раза в два больше самой огромной книги, которую бригадиру доводилось видеть.

И листов-то всего два! Один огромный разворот, забитый текстом до отказа. Что это вообще за штука? Листовка? Нет. Прокламация? А зачем такая здоровая?

Чертов нотариус добился своего: Гванука разобрало любопытство.

— Твои печатники чего-то перепутали, парень, — с ухмылкой бросил он Кошону, который важно оглядывал свое странное детище. — Страницы забыли разрезать, что ли? Или спьяну лишние литеры поставили на листовке?

Просиявший Пьер сразу важно отложил бумагу.

— Ничего ты не понимаешь! — с недавних пор они уже перешли на ты. — Это вовсе не листовка.

И замолчал, подлец. Ждет вопросов!

— Вижу, что не листовка. Судя по всему, рулон для упаковки свиного окорока.

Стрела угодила в цель — Пьер Кошон аж вскинулся.

— Да будет тебе известно, что это га-зе-та!

— Чего? — нахмурился Гванук. Слово было какое-то дурацкое и явно не тайноязычное… в смысле, не французское.

— А того! — Кошон явно услышал брезгливость в вопросе и обиделся уже всерьез. — Её Его Светлость генерал Луи так назвал. Эту газету, если хочешь знать, он и придумал!

— Да что это такое?

— Свежие новости! — первопечатник снова сложил га-зе-ту и положил перед бригадиром.

— Аmi de la France, — прочитал тот огромные буквы заголовка. «Друг Франции» — звучит неплохо.

— Наши писари узнают обо всех свежих и самых важных событиях — и пишут об этом заметки. Наборщики набирают четыре страницы — и уже через один-два дня Руан и Иль получают сотню копий! Раньше мы такое делали в летописях, которые хранились в архивах. И видели их единицы. Я, если хочешь знать, тоже вёл такую летопись. Мне передал ее мой наставник, а я продолжал… Вообще, мало надеясь, что ее прочтут.

(Нотариус Пьер Кошон действительно был одним из авторов «Нормандской хроники»; начал ее неизвестный автор, а с 1424 года продолжил уже Кошон — прим. автора)

Служанка принесла им свежее вино, и расчувствовавшийся Кошон приложился к свежей кружке, хотя, у него еще и в прошлой плескалось. Гванук не мог не поддержать приятеля.

— А теперь это всё для людей! Да еще Его Светлость велел всё писать с подробностями, чтобы интересно было!

Видно, что новинка генерала приросла бывшему нотариусу близко к сердцу. Га-зе-ту он уже любил всей душой.

«И что только люди не любят» — вздохнул Гванук и притянул здоровенный лист бумаги к себе.

— Так чего вы понаписали в своей га-зе-те?

На первой странице — большой текст про переговоры с королем Карлом. Его украшали три черно-белые миниатюры: слева — Карл, справа — генерал Ли, а по центру — Дева. Жанна вышла на бумаге слишком утонченной, слишком благопристойной. Непохожа. Но Гванук смотрел, не отрываясь. Он ясно видел, что незнакомый ему резчик делал форму для оттиска с любовью… Все! Все, черт побери, любят Жанну!

Сделав новый глоток, Гванук старательно вник в текст. Строка за строкой здесь лились непрерывные восторги Его Величества по поводу смелости и удали Пресвитерианцев. Король благодарил за верность добрых нормандцев, шампанцев, баррцев и дружественных лотарингцев. Снова и снова воздавал хвалу пресвитеру Иоанну и его посланникам, уверенно заявлял, что скоро враг будет разбит, а Франция — свободна. В заключении, приложив ладони к сердцу, Карл просил генерала Луи с его храбрым воинством взять под защиту весь север королевства и поручил им «подавить бургундский мятеж и окончательно изгнать захватчиков-англичан».

«Чушь! — мысленно воскликнул Гванук, подпитывая себя из кружки. — Вранье какое-то!».

Вернее, враньем это не было. Суть встречи и ее решения не искажены. Но подано всё так фальшиво! Ничего подобного король не говорил! Сам Гванук на переговоры не ездил (за «неудачную победу» в битве у Скалы-Кита его наказали, поставив временным комендантом Иля), но друзья в подробностях ему всё описали. Газета описывала всё радикально иначе!

«А ведь теперь сотни людей… точнее, тысячи будут убеждены, что переговоры прошли именно так» — Гванук даже слегка испуганно посмотрел на бумагу.

…Внизу страницы находился текст, написанный самим Ли Чжонму. Сухо, по-деловому, но в деталях, тот отчитался о военных успехах Армии Пресвитерианцев. Текст обрывался на самом интересном с припиской «продолжение на стр. 2».

— Да что ж такое! — разозлился Гванук и сразу перевернул. Кошон, видя это, глупо хихикнул.

Увы, дальше оказалось не столь интересно. Сиятельный в деталях расписывал территории Нормандии, севера Шампани и севера Мэна, которые перешли на сторону «правого дела». Поименно перечислял виконтов, бальи, бургомистров, которые поддержали Деву, Армию Пресвитерианцев и истинного короля.

«Хм, теперь-то этим людишкам трудно будет прыгнуть назад, — улыбнулся бригадир хитрости своего командира. — Вот! Их имена теперь всем известны».

Завершался текст призывами к народу: «Спасайте Францию! Вступайте в Армию Пресвитерианцев!». Всё — большими яркими буквами, а по бокам — еще две миниатюры. Слева — Дуболом с ружьем, а справа — плечистый Головорез с дымящейся гранатой.

Гванук довольно погладил рисунок. Головорезы достойны украсить любую газету!

…На третьей странице друг на друга лепилась целая горсть мелких текстов. Про казнь воров и душегубов с большой дороги; про начало работы новой верфи в Арфлёре, что будет делать фрегаты; про свежее заседание Совета Нормандии (с перечислением всех его членов)… И так далее. Внизу — красочный рассказ об удивительном звере с острова Цейлон — о слоне. Миниатюра прилагалась.

Гванук вздохнул, на пару вдохов окунувшись в воспоминания.

А последняя страница начиналась с текста, который написал Токеток (вернее, кто-то записал с его слов). Нешаман рассказывал библейскую историю об Иисусе, который изгнал бесов из тел людей, поместил их в тела свиней, но животные бросились с обрыва и погибли.

Текст Гвануку не понравился. Дело в том, что он слышал Токетока вживую — и вот это его впечатлило.

«Не надейтесь, люди, что эта история не про вас! Слышали текст Евангелия? Там бесы сами признаются, что имя им — Легион, потому что их много! Много! В любом из нас имеется свой бес, а то и не один! И, конечно, нам всем хотелось бы, чтобы Иисус сам пришел к каждому и вытащил их. Но увы… Не можем мы надеяться на Господа! Сами! Мы сами должны извлекать из себя бесов! Бороться с искушениями! Идти к свету! Гнать бесов поганой метлой! И тогда Иисус возлюбит нас!».

Красиво было сказано. Токеток говорил тогда гораздо дольше. Гванук до сих пор не крестился, но речь его проняла: хотелось тут же усмирять себя, подавлять слабости… Гнать прочь бесов, что грызли душу…

Увы, текст плохо передавал эмоции. А самое ужасное — что ниже на этой же странице размещалась целая пачка объявлений от разных ильских мастеров. Каждый нескромно расхваливал свои товары, рассказывал, как их можно применять. И все зазывали к себе покупателей! Зазывали…

— Омерзительно, — фыркнул Гванук, поднес кружку ко рту… Когда она успела опустеть?

— Вина! — излишне зло крикнул он. — А зачем вы ее такую огромную делаете? То ли дело раньше брошюрки у вас выходили: маленькие, удобные… А эту в руках не удержишь!

— Очень удобная! — возмущенно вскинулся Кошон, выхватил бумагу из рук бригадира и принялся с ней манипулировать. — Сложить вот так и этак… Видишь, текст колонками? Можно читать вот эту… статью. Потом перевернул — и эту читаешь. Газета легкая, мягкая. Сложил ее, скрутил — и можно в рукав сунуть… или за сапог. За пояс заткнуть!

И Пьер начал демонстративно пихать сложенную газету за крепкий кожаный ремень ильской работы, который недавно сменил монашескую толстую веревку.

— Дружище, оставь ее мне! — непроизвольно вырвалось у Гванука.

— Вообще-то газета продается за деньги…

— Пха! — неопределенно выкрикнул О; пьяным неловким движением сунул руку в кошель, зачерпнул, не считая, монеты и вывалил их на стол. — На, жмот! Не благодари!

Сказал без злобы, надеясь, что Пьер правильно поймет его грубость. Мог бы привыкнуть уже… Судя по улыбке нотариуса — привык. Ведь печатник добился своего: вызвал интерес к газете, даже желание ею обладать; он проверил, как работает содержимое даже на такого значимого человека — и был доволен. Но отдавал газету с легкой неохотой; заметно, что пареньку жалко. Очень уж прикипел он к новинке. Нотариус (семь лет пописывавший «Нормандские хроники») был просто счастлив, что теперь может делать нечто похожее, но для многих читателей. Даже неграмотные теперь узнают новости из газет! Кому-то читают, кому-то пересказывают.

«У сиятельного великий талант: находить идеальных исполнителей для своих замыслов, — улыбнулся в кружку бригадир О. — Даже для самых необычных».

Он расправил смятую газету, положил на стол перед собой — половиной первой страницы наверх. Всмотрелся. Снова схватился за кружку, запрокинул. Несколько капель пролились на бумагу. Гванук охнул и принялся спешно утирать пролитое рукавом.

— Ты много пьешь, бригадир О, — осторожно заметил Кошон. — Раньше так не было.

Конечно, печатник прямо не упрекал, но и между строк это читалось очень легко.

— Потому что вино хоть как-то помогает не замерзнуть в вашей холодной стране! — огрызнулся Гванук.

— Холодной? — изумился Пьер Кошон. — Ты чего? Хвала Господу, нынче невероятно теплая осень на улице! Я помню, по малолетству было так, что в эту пору уже снег шел! И так не один год. А ныне такой теплый сентябрь удался — на диво просто! Хоть, в одной шемизе ходи!

— Это, потому что вы холодные люди, — буркнул Гванук. — И ты, и… Вы все холодные, — запрокинул кружку, допивая последнее. — А мы жаркие.

Он пристально смотрел на газету. На благостный лик Орлеанской Девы… во всём непохожий на настоящую Жанну д’Арк. Во всем, кроме одного: на нее смотрел влюбленный художник. И это чувство легко заметить. Легко поверить в него.

— Знаешь, Пьер… (печатник резво вскинулся и слегка удивленно посмотрел на собутыльника) Я прошел через много битв. В таких удивительных странах, что тебе и не снились. Я был простым солдатом… Да чего лукавить, поначалу меня и солдатом нельзя было назвать! Потом стал командиром. Нередко я сам вел войны: на Мадагаскаре или в черной Африке. И все прошлые годы — спасибо нашему мудрому генералу — в основном, это были победы. Хотя, бывали и поражения…

Гванук сунул нос в кружку — она была до омерзения пуста. Кошон открыл было рот, но бригадир поднял руку, пресекая попытку.

— Да, и нас иногда били. И меня. Я терял людей: верных и близких людей… Тысяча христианских чертей, я слишком привык за эти годы терять людей! Привык. Я уже и многие лица не помню.

Он несколько раз обличающе ткнул пальцем в газету.

— Так вот: то, что случилось у Скалы-Кита… Такого никогда не было. Даже близко! Чтобы я вел в бой почти всю нашу Армию! И чтобы эта Армия оказалась на грани уничтожения. Нет, не так. Я видел и верил, что Армия погибает. Медленно и неотвратимо. Полчаса, не меньше, шло это умирание. Ты понимаешь, Пьер, что это значит? Откуда тебе! Величайшая Армия в этом мире, которая создавалась на твоих глазах, к созданию которой ты сам приложил немало сил, с которой связана вся твоя жизнь… И вот эта Армия прямо сейчас умирает! И ты — как командующий — в этом виноват! Ты! Виноват! И ничего не можешь сделать!.. Если бы мне сказали об этом заранее — я бы, не раздумывая, сам себе всадил кинжал в сердце. Только бы не допустить этого.

Нет, всё-таки вино необходимо. Гванук застучал кружкой по столу, требуя местного французского пойла. Когда, наконец, искомое принесли, он сразу залил в себя почти половину.

— Это был ужас. Стоять, видеть, понимать — быть совершенно бессильным… А знаешь, Пьер, что я в этот момент чувствовал? — печатник растерянно молчал, глупо хлопая ресницами. — Ну да, конечно, не знаешь.

Гванук собрался с духом и решительно выпалил.

— Я был счастлив! Слышишь, я бы на вершине счастья! Глядя, как гибнет моя Армия… Армия моего генерала Ли, я был рад от одной только мысли: я успел! Я успел добраться до Нее, прежде, чем Ей причинили вред. Всё вокруг рушится, всё гибнет — но я закрыл Её своей грудью, Она мягко трогает меня за плечо — и ни одна тварь не сможет причинить Ей боль. По крайней мере, пока меч держится в моей руке. До Неё доберутся, только перешагнув через меня… А там-то уже всё едино…

Тяжесть признания горячей волной обдала юношу. Он снова жадно присосался к кружке.

— Что это за женщина? Почему она такая? — быстро, сбивчиво заговорил Гванук. — Некрасивая. Грубая. Мужиковатая. Почему так приятно слушать ее? И так хочется с ней соглашаться. Поймал ее взгляд — и тепло на душе. А когда она рядом… Когда кладёт руку на плечо… Сквозь металл же прожигает!.. Признаю, я давненько не был с женщиной в постели. Здесь, в Иле, службы почти нет никакой — всё идёт своим чередом. Нашел я парочку — доступных и податливых. И вдруг понял: я не хочу быть с женщиной. Я с Ней хочу быть! В самом широком смысле… Девки те, в общем, не справились. Разозлился я было. Но, знаешь, даже руку на них не поднял. Внезапно понял: не в них дело вовсе, а во мне. Просто махнул рукой — идите, мол. Даже по золотому им дал. И всё! Сижу, жду — когда вернется Она с переговоров с королем.

Гванук опустил взгляд.

— Не живу. Жду. Жду Её, чтобы снова начать жить. Это выходит: живу только, когда Она рядом. Больно. Унизительно. Сладко.

Он с надеждой заглянул в кружку — пусто. Обидно. Значит, опять будет холодно.

Потрясенный Пьер Кошон еще какое-то время робко молчал, но, убедившись, что его собутыльник окончательно закончил свою странную речь, решился.

— Бригадир О… Ваша Светлость… Вы… Ты… Я хочу сказать, что я совершенно ничего не понял. Ты говорил на каком-то совершенно незнакомом языке.

Гванук поднял голову, вскинул брови, а потом пьяно улыбнулся.

— Да неужели? — перешел он, наконец, с чосонского на французский.

Глава 16

Кардак нерешительно и слегка нервно топтался у порога. Зачем-то снял шляпу с головы и заозирался, не зная куда ее деть. В одной руке шляпа, другая прижимает к боку толстую папку — комичное зрелище.

— Ну, проходи уже! — нетерпеливо махнул головой Наполеон, приглашая главного экономиста к столу. — Не тяни время — еще куча дел!

— Нет! — растерянность резко ушла в сторону, Кардак нахмурился и заговорил решительно, хлопнув папкой о столешницу. — Сиятельный, я специально просил о встрече один на один, я ждал три дня. И я рассчитываю на долгий разговор.

Наполеон с удивлением посмотрел на своего хозяйственника. Он привык относиться к нему, как к крепкой и надежной рабочей лошади. Задал корму, поставил задачу — и сиди, жди отчета. А теперь «лошадь» стоит перед ним и смотрит исподлобья с высоты своего не такого уж и великого роста, скрестив руки на груди.

— Ну… садись.

Они опустились в старые кресла из неизвестного в этих землях ротанга.

— Что скажешь, Кардак?

— Сиятельный… Мы разорены.

Вот это да! Наполеон нервно поелозил в кресле.

— Это какая-то метафора? (Кардак мрачно помотал головой) Тогда поясни.

Казначей раскрыл свою папку. Посмотрел на первый лист и тяжко вздохнул.

— Не знаю даже, с чего начать… Сиятельный, ты в курсе, сколько у нас осталось золота, привезенного из Мали?

Это был подлый вопрос. Вообще-то, летом, когда деньги вливались рекой в строительство Иля, Наполеон следил за тратами. Но он уже привык, что золотые запасы почти бесконечны, и решил, сдерживал свои траты только из опасения, что золото может резко подешеветь…

Судя по злому взгляду Кардака — он не так уж хорошо сдеривался. И не он один: все привыкли решать внезапные задачи с помощью африканского золота.

— Ну, сколько мы потратили… Мне кажется, должно остаться больше четверти запасов…

— Осталось шесть даней! Шесть из почти ста.

— Подожди!.. Да как же так? — растерялся генерал. — Не могло на постройку Иля столько уйти… Я же следил!

— На Город-Остров ушла треть запасов. А сколько ушло по мелочи? На закупку сырья для шинелей, на создание огромной мануфактуры и найм рабочих. На обустройство Первого Департамента. На третий полк Шао и иных новобранцев. Сколько ты отдал Мэю, сиятельный? А сколько — просто брал, не давая отчет? У меня всё записано, — Кардак похлопал по пачке листов. — Но из последнего — очень много ушло на верфь в Арфлёре. Мы ведь не только строим доки. Также начали возводить новый причал — для судов с глубокой осадкой. Закуплено большое количество корабельного леса. А его в этой стране в излишке нет — так что пришлось перекупать. Переплачивать…

Кардак пожал плечами.

— Вот и утекло золота. Продолжает утекать! Если темпы траты золота не снизятся — этих шести даней хватит на месяц. Если начнем экономить — на два-три. Как ты знаешь, притоков серебра для чеканки монет у нас нет. Я выяснил: серебро добывают в Англии, в Империи, даже в Кастилии. Но во Франции таких рудников практически не имеется. Драгоценные металл сюда исключительно ввозят.

Нда, идея создания собственных денег даёт сбой.

— Как я понимаю, это не всё?

— Совершенно верно, сиятельный. Это даже не самое главное. Просто я хочу, чтобы ты понимал, что надежной опоры в виде золота у нас практически нет.

Кардак зловеще перевернул страницу.

— Вот мой второй вопрос, сиятельный. Ты ведь знаешь, что во Франции приносит основной доход?

— Сельское хозяйство? — не очень уверенно ответил Наполеон, ибо в тоне казначея чувствовался какой-то подвох.

— Совершенно верно.

— Фуф! Так в чем тогда проблема? Мы контролируем Нормандию, король отдал нам Шампань. Это внушительные территории с богатыми землями…

— Всё верно, мой генерал. Мне тоже поначалу понравилась эта страна. Много очень хорошей земли, а главное — много воды. Ручьев и даже больших рек. Я смотрел, как работают местные крестьяне и был приятно удивлен. Они используют качественные орудия труда. Плуги, каких я даже на Цейлоне не видел. Они удобряют поля, причем, делят их на три части, дают отдых отдельным участкам… Это очень… прогрессивное земледелие.

— Ну, вот!

Кардак покачал головой. Наполеон насторожился: этот формозец сам вышел из крестьян и прекрасно разбирался в вопросах земледелия.

— Подожди, сиятельный. Ты не против, если я всё буду сравнивать с Сингапуром? Всё-таки там я практически создал земледелие и помню всё прекрасно…

«Смотри как глаза поволокло! — озлился генерал. — Опять сеанс ностальгии?».

— Здесь очень много земли. И я думал, что наш маленький остров в подметки не годится этой стране. Но! Когда началась уборочная страда, я объехал немало хозяйств и… Ты же знаешь, господин мой, что в этой стране рис не выращивают?

Наполеон нетерпеливо кивнул. Это он знал прекрасно.

— Так вот, вычисления мои пока примерные, но недалекие от истины. Урожайность ячменя здесь в полтора раза ниже, чем риса. Урожайность пшеницы — почти в два раза ниже; овса — в три раза, а проса — меньше, чем овса.

Кардак насладился эффектом. Но по лицу видно, что он только собирается ударить.

— Грустные цифры, но терпимые. При прочих равных. Раз земли у нас теперь гораздо больше, то как-нибудь наскребем на пропитание. Так думал я до недавнего времени.

— А что недавно случилось?

— Зима, — грустно улыбнулся казначей. — Да, я помню, ты нас предупреждал о холодных зимах. Но я… да нет, мы все не понимали, о чем ты говоришь. В моем понимании плохая зима — это период холодных дождей, — формозец взглянул в окно за спиной Наполеона. — У нас октябрь, а на полях уже лежит снег. Сиятельный, большую часть года эта земля ничего не родит! Я-то, дурак, смотрел, как местные крестьяне сеют озимые и думал, что это для второго урожая! А озимые просто всходят чуть раньше весной и дают чуть выше урожайность.

Он даже привстал, уперевшись руками в стол.

— Один урожай в год, мой генерал. А в Сингапуре на заливных полях было три урожая. К нашему отъезду я почти на всех суходольных участках тоже стал получать по три урожая. Пересчитай теперь урожайность риса и местных злаков: ячмень — в пять раз меньше, пшеница — в шесть, овес — в девять, просо — в десять.

— И это не всё?

— Не всё, сиятельный. Ты удивишься, но люди здесь заметно больше едят. Я это понял совсем недавно, когда осознал, какие во Франции зимы. Этим людям просто необходимо больше есть. Я не успел провести точные подсчеты, но женщины и дети тут едят примерно на четверть больше, а мужчины — чуть ли не вдвое. Более того, в Сингапуре любой человек мог пойти в лес и подкрепиться фруктами, орехами… а здесь на удивление бедные леса! Немного ягод и грибов… И то — лишь в короткий летний период! Больше полугода лес просто мертв.

— Конечно, — поспешно добавил Кардак. — Здесь намного активнее разводят животных. Козы, овцы, свиньи, коровы, лошади… много птицы домашней. В этом они опередили крестьян и Сингапура, и Цейлона. Но это не спасает ситуацию. Я прикинул наделы большинства крестьян и понял, что большую половину своих продуктов они проедают. А знаешь, куда уходит остальное?

Тут Наполеон отлично знал, куда клонит Кардак.

— Рыцари и прочие знатные сеньоры. Аббатства и монастыри. Остальное уходит им. И не только на проедание. Хозяевам земель нужно содержать замки. Рыцарям требуется их безумно дорогое вооружение и прожорливые кони, церквям — дорогое убранство. Крестьянские подати всё это с трудом покрывают. Из-за этого со всей Нормандии нормальный доход мы получили только с Первого Департамента. Но его не хватит даже на то, чтобы прокормить Армию зимой. Не говоря уже о прибылях.

«Тут ты трижды прав, парень, — кивал генерал. — Феодалы и Церковь съедают уйму ресурсов страны. Самое обидное, что раньше в рыцарях была нужда. Они кормились землей, но воевали за королевство. Сейчас они воюют против короля. Сейчас короли вынуждены создавать наемные войска… Мне же на наших землях они вообще не нужны! Для войны Армия есть. Причем, крайне дорогая Армия. И все эти бароны, графы, аббатства и епископства — лишнее звено в общей цепи… Но вырывать его боязно».

— Сиятельный, я имею слишком мало данных, но я всё же прикинул примерные доходы местного короля со всего его королевства — и вышли сущие крохи. Цейлонские раджи рассмеялись бы, глядя на это. Как я понял, главный доход его: не урожаи с полей, а служба людей. Но мы видим, как странно «служат» ему многие сеньоры. Получается, королевство работает в убыток.

Наполеон не сдержал смешок. Истинный казначей: королевство должно работать, как мануфактура.

— Но есть же еще города! — вспомнил он.

— Доля городов во Франции мала. Хотя, я мало изучил этот вопрос. Мне рассказывали о богатых городах Италии. Или на северных берегах Европы… Но мало информации для подсчетов. Здесь же… Хозяйство Руана я изучил неплохо. Знаешь, сиятельный, меня долгое время смущала местная цеховая система. Жесткие самоограничения, доведенные до абсолюта и исполняемые на уровне ритуала. Зачем горожане сами себе создают препятствия в работе? И, наконец, недавно начал понимать: а им не для чего развиваться. В силу бедности сельского хозяйства, в силу того, что хозяева земель изымают у крестьян почти весь излишек, здесь нет большого рынка. Нет массового покупателя. Городские мастера могут снабжать народ только какой-то мелочевкой, а всё ценное — только для верхушки. Которой совсем немного. Вот и возникла ярковыраженная конкуренция качества: он у меня купит, нет, у меня! Денег мало, торговые пути короткие и полны препятствий. Цехам нет необходимости наращивать производство. А значит, нет ни механизмов для этого, ни воли. С чем ты и столкнулся здесь, в Руане.

— Ты даешь понять, что и города нам казну сильно не пополнят? — хмыкнул Наполеон.

— Верно. Городов-то у нас тоже не особо много. Руан — крупный центр, но в Нормандии таких больше нет. И в той части Шампани, что мы можем контролировать — тоже. С Илем вообще всё плохо.

— Это еще почему? — за родное производство Наполеону было обидно.

— В Сингапуре наши мастера давали большую прибыль. Но мы поднимали производство несколько лет, и там имелся огромный, почти безграничный рынок для сбыта товаров. А здесь, всё лето, большая часть наших мастеров строила город. Никаких доходов — даже для себя, не то, что для Армии. Летом с полной отдачей работали только пороховые и бумажные мельницы — но это не для доходов, а для твоих нужд, сиятельный. Также с суконной мануфактурой. Ведь огромное производство получилось. Оно делает немногим меньше, чем весь Руан! Но летом они шили 10000 шинелей и прочую одежду. Верно? Сейчас работы завершаются. Можно было бы начать торговать, но…

Кардак вынул из-под кипы бумаги лист, на котором было крупно выведено «ЗИМА».

— И здесь зима виновата? — изумился Наполеон.

— Еще бы! Два ручья, что обрамляют город Иль, идеально подходят для механизации многих работ. Текут они в обрывистых руслах, и мы возвели целый каскад небольших плотин. Затем установили два десятка водяных колес, провели приводы. И к суконной мануфактуре, и к кузнечным, и к кожевенным… Потому-то их все и пришлось строить за стенами Иля. А теперь все колеса встанут — ведь скоро ручьи и реки покроются льдом. Встанут валы, остановятся водяные молоты. Даже обычная промывка шерсти превращается в сложную операцию. И так во всём.

— Не любишь ты зиму? — печально улыбнулся генерал.

— А чего ее любить… Тут не в любви дело, сиятельный. Стоимость жизни человека с местной зимой дорожает процентов на тридцать. А многие производства (особенно, земледелие) — чуть ли не в разы. Это сухие цифры, мой генерал.

— Это понятно. И я вам об этом говорил сразу… хоть, и не так предметно. Я же не хозяйственник!

Кардак изумился.

— Сиятельный, ты ведь сам многому учил нас. И господина Ивату, и меня.

Наполеон совсем смутился.

— Давай дальше разбираться. Неужели у нас нет иных источников доходов?

— Будем разбираться… — казначей зарылся в бумаги. — Я рассчитываю, что доходы от мастеров Иля с каждым месяцем все-таки начнут расти. Суконная, кожевенная мастерские, кузницы… Но из-за зимы — низкими темпами. И для нас недостаточными. Если честно, я не ожидал, что типография начнет приносить прибыль. Цена на газету постоянно растет. А скоро закончится набор Нового Завета… У Кошона уже длинный список заказов на печатное Священное Писание. Мне кажется, надо расширять эту мастерскую…

— Еще бы! — хохотнул генерал. — Ты не представляешь, насколько это перспективно!

— Возможно. Однако на фоне общих затрат — это крохи. Приятные, но крохи.

— А военная добыча?

— Ну, что… Она есть. Я просчитал поход Гванука в Лотарингию и Бургундию. Вроде бы сумма трофеев и велика, но, если посчитать затраты на содержание, восстановление оружия, лечение раненых, потраченный боезапас, вербовку и обучение новичков — война выходит нам слишком дорого. Её почти невозможно сделать прибыльным предприятием, мой генерал! Пора к этой мысли привыкнуть. К тому же, ладно, лошади или трофейные ценности — эта добыча легко монетизируется. Но доспехи и оружие — это балласт. На переплавку не пустишь — невыгодно. Продавать тоже накладно: кому попало нельзя. Склады забиты оружием, выгоды от него мало.

— А Чжэн Хэ? Он ведь беспрерывно рейдит по Ла-Маншу!

— Это да! — улыбнулся Кардак. — Его… «экспедиции» были высокодоходными. Особенно, когда он напал на Шербур. Но за лето он распугал всю английскую торговлю. Корабли почти не выходят в море — а значит, добычи нет. Сейчас Золотой Флот не окупает даже свое содержание.

Наполеон откинулся на спинку кресла и закатил глаза.

— Ладно, убедил. Мы банкроты.

— Не просто банкроты. Запасов зерна не хватит до весны. Мы привезли в Нормандию 15 тысяч лишних ртов. Как не было на них лишней шерсти, так теперь нет на них и лишнего хлеба. Учитывая, что пол лета шла война. Через три-четыре месяца нам нужно будет закупать продовольствие, но тогда у нас уже не будет денег.

— Я понял! — не выдержал Наполеон. Кардак душил его новыми и новыми данными, это было ужасно. — Что делать-то?

— Сейчас — практически нечего. Кроме одного: экономить.

И они принялись урезать расходы. Решено было в скором времени закрыть вербовку солдат в Армию. Ограничить строительство на верфи: три новых фрегата вместо пяти. Наполеон строил планы нанести удары по окраинам Англии. Он хотел послать флот с людьми и деньгами в Шотландию, чтобы склонить тамошнего короля Якова к войне с англичанами. Тот был активным союзником Франции и просто не решался сцепиться с Лондоном. Но если ему помочь… Вторая эскадра должна была отправиться в Ирландию. С оружием и инструкторами. Ирландские вожди уже и так почти освободили свой остров. Пейл (территория Англии) сократилась до прибрежной полосы в районе Дублина. Ирландцев нужно лишь организовать и научить брать города. Увы… Эти планы требовали слишком больших средств. Отложим до лучших времен.

Кардак намекал на разовую дополнительную пошлину, но тут Наполеон был непреклонен.

— Ищи другие способы.

— Я ищу, мой генерал. Но всё это — игра вдолгую.

— Например.

— Если доживем до весны, я хотел бы, чтобы ты передал мне участки земель, которые я выписал. Выкупить или как-то законно отнять… Не знаю. Но это всё пойменные земли, которые нетрудно затапливать. Хочу попробовать посеять там рис. Если получится — мы поднимем здесь сельское хозяйство.

Наполеон задумался. Он не был уверен, что рис приживется во Франции. Особенно, на севере. Но пусть Кардак попробует. Вдруг он чудо совершит.

— Далее надо распространить твой «Городской Кодекс» на все города Нормандии и Шампани. Это за несколько лет увеличит доходы в…

— Э, какой ты прыткий! — улыбнулся Наполеон. — Если бы я мог, еще летом так сделал. Нам не позволят полностью ломать этот уклад. Пока Кодекс работает только в Иле и Первом Департаменте. Я хочу, чтобы остальные города увидели успех Города-Острова и Лонгвиля — и сами захотели… Тогда возможно.

— Тогда о богатстве можно мечтать лет через десять.

— Надо раньше, Кардак. Нужен более «чудесный» способ.

— Есть такой, — задумался казначей. — Но он тоже нескорый. Нужно снарядить несколько кораблей, дать эскадре не меньше двух даней золота…

— Что? Ты же сказал, что их всего шесть!

— Дослушай, сиятельный! Тут они нас уже не спасут. А там… Я предлагаю отправить суда в Сингапур.

— Куда⁈

— Смотри: Франция… да и вся Европа — это край мира. Пряности из Нусантары тут стоят баснословные деньги. Я узнавал. На востоке стеной встали мусульманские народы: татары и османы. Они контролируют все потоки товаров, взвинчивая цены. Если наши корабли доберутся до Сингапура, возьмут у Иваты пряности на все деньги (а может господин Ивата еще нас поддержит и сделает скидку), то здесь прибыль перекроет расходы примерно в 30 раз…

Кардак замер.

— Подожди, сиятельный… Не так! Не трогаем золото. Мы берем хотя бы одну «Драгоценность», пару фрегатов, забиваем трюмы трофейным оружием — и плывем на Канары и в Мали. Связи с сонгаями у нас есть, меняем оружие (для сонгаев оно очень хорошее) на золото, и это золото везем в Сингапур. Там закупаем перец, гвоздику, мускат, корицу — и везем сюда. Я… Я даже не знаю, насколько большие это будут прибыли…

Наполеону передалось волнение казначея. Он помнил, что нечто похожее сделает Португалия. Но Пресвитерианцы смогут провернуть это еще лучше: пути их лоцманы знают. У них уже есть связи в Мали, на Мадагаскаре, на Шри-Ланке и в Сингапуре… Если Ивата с Ли Сунмоном удержали Сингапур.

«Разумеется, удержали!» — осёк генерал сам себя.

При таком раскладе торговая империя Пресвитерианцев станет намного прибыльнее португальской и голландской. Более того, те даже не возникнут! Золотой Флот им не даст появиться.

Завораживающе! Только… очень долго.

Последнюю мысль он озвучил.

— Это да. Первая экспедиция займет года два. Но затем мы можем договориться, чтобы нам пряности привозили на Мадагаскар. Цена вырастет и прибыли немного снизятся, зато торговый оборот сократится более чем в два раза!

Глаза Кардака горели.

— Со временем цены упадут. Но лет за 10–15 мы озолотимся! Нам станут доступны любые проекты! — он слегка погас. — Однако, всё это будет не раньше, чем через два года. А нам зиму надо пережить.

— Мы придумаем что-нибудь.

Глава 17

— Головорезы, на выход!!!

Возня, грохот, лязг железа, ругань. Полог ближайшего шатра распахнулся, и оттуда вывалился дородный гренадер (кажется, из цейлонцев). Резко запахнул шинель, заорал от холода, выпустив облако пара, и юркнул назад.

— Чёрт! Это бригадир орал! — раздалось из шатра через пару вдохов.

Матерчатое сооружение заколыхалось, и из прорехи горохом из стручка посыпались Головорезы, на ходу застегивая шинели, натягивая шапки, наматывая шарфы. Из недр шатра послышалось непонятное ритмическое позвякивание — словно, ложкой по котелку стучали.

«Какой-то тайный шифр» — улыбнулся Гванук. Полковой лагерь зашевелился — и гренадеры первого полка Звезды потекли к засыпанному снегом плацу.

«Вконец охамели» — хмыкнул бригадир О и решил, что сейчас этим ветеранам требуется не он, а злобный ротавачана.

— Вы чего, твари! — заорал Гванук, брызжа слюной. — Окончательно обнаглели! Когда сигнал прозвучал? Где вы уже должны быть? И в каком виде? Видел бы вас Звезда — сгорел бы со стыда…

Даже из ветеранов далеко не все лично знали Чу Угиля, павшего еще на Тиндее. Но великий образ создателя полка Головорезов передавался от старших младшим. Чтили его все.

Так что гренадеры расстроенно засопели.

— Холодно же, бригадир… — послышались редкие возгласы. — Да мы бы успели…

— Куда вы успели бы⁈ Жопы ленивые, а не солдаты! Вы чего меня перед другими позорите! — брызгая слюной, надсаживался командир. — Самураи уже строятся! Даже Бандиты из Третьего строятся! А вы еще ни в зуб ногой…

Он долго стыдил свой элитный полк, хотя, понимал, что слегка к нему несправедлив. Бандиты (Третий полк Шао уже никто так не называл; или просто Бандитским или Шапероновым) на ⅘ состояли из местных; конный полк Ариты, переваливший за тысячу всадников, уже наполовину был из французов и германцев. А в первом полку Звезды девять из десяти солдат пришли сюда на кораблях. С юга.

Головорезы страшно мерзли.

Да, ладно уж — Гванук и сам плохо переносил местные холода. А ведь говорят, что это еще не самая лютая зима.

Хвала предкам, что генерал Ли еще летом озаботился и вовремя пошил Пресвитерианцам зимнюю амуницию. Шинели да стёганые поддоспешники сейчас спасали его солдат от смерти. И это не громкие слова Одежду нынче берегли сильнее, чем оружие, ибо восполнить утрату нелегко — запасной формы нет. Но и шинелей для согревания не хватало. Первый полк Звезды (да и вся бригада Гванука) в походе обматывался многочисленным тряпьем, приобретая комичный вид.

Никакой грозности.

Хотя, бой покажет.

Сегодня решено было плюнуть на переговоры и брать замок Ливерден. В замке сидел епископ Тульский, который после прошлой встречи отказался выходить на какие-либо переговоры.

Вообще, конфликт разразился еще в ноябре. В округе города Туля люди мастера Тадаши нашли отличный пласт каменного угля, а неподалеку — неиспользуемые железорудные залежи. Тадаши Гэ быстро собрал пару бригад и отправил их осваивать залежи, но рабочих быстро оттуда вытурили люди епископа. Начались переписки, споры. Ниппонец размахивал разрешающими грамотами герцога Рене, а ему предлагали ими подтереться. И выяснилось: что географически епископство Туль является Лотарингией, но уже несколько веков три епископа — Тульский, Верденский и Мецский — являются хозяевами своих земель. Тульские земли находились аккурат между герцогствами Бара и Лотарингии, так что тамошние епископы прислушивались к воле светских феодалов. Рене Добрый, совместивший обе должности в своем крупном теле, пытался помочь Пресвитерианцам и мягко давил на духовное лицо: пусти, мол, наших спасителей. Однако, Анри де Виль, «божиею милостью епископ», проявил недюжинную силу воли (а вернее, жадность) и выдал: так пусть платят!

Переговоры зашли в тупик. Однако в декабре стало известно, что у де Виля возник конфликт с самим городом Тилем, который являлся вольным, но во многом зависел от епископа. Спор вышел острый, договорами не регламентированный — и тут герцог Рене сам предложил: давайте поможем городу… и введем войска. Генерал Ли, едва получил письмо, тут же собрал «летучий корпус»: конный полк и третий полк Шао (бригандов он старался посылать всюду, где нет англичан). Совсем без пушек, которые зимой страшно задерживали движение.

Вот тут Гванук (которому осточертела комендантская должность в Иле) и предложил добавить к корпусу гренадерский полк. Чтобы хоть какая-то замена пушкам была. И, конечно, вызвался вести его сам. Даже в подчинении Гото Ариты.

Быстрым маршем мёрзнущий «летучий корпус» промчался через Шампань, Бар и сходу ворвался в Туль, встреченный радостными горожанами. Епископ Анри (имевший свое маленькое, но войско) укрылся в одном из личных замков — Ливердене. «Летучий корпус», к которому присоединились сотни три горожан, осадил замок. Арите были даны чёткие установки: с церковным князем воевать мягко. И ниппонский самурай вызвал Анри де Виля на переговоры.

Разумеется, епископ накинулся на Пресвитерианцев, отмахивался от любых грамот, которыми те пытались его урезонить. Мысль его была такова: я хозяин земли, хотите пользоваться — платите. А за то, что Тиль поддержали — еще будете отступное платить.

Ему очень не повезло: С Гвануком и Головорезами в поход увязался Токеток. Неистовый лохматый бывший шаман в рясе, побагровел, слушая речи епископа, вылетел вперед и при всём скопище посланников с обеих сторон принялся обличать торгашескую сущность служителя Бога! И всё это — пересыпая цитатами из Нового Завета. И изгнание Христом торгашей из Храма вспомнил, и игольное ушко с верблюдом.

«Покайся!» — громыхал Токеток, нависая над епископом (который был немалого даже для местных роста, но весь как-то съежился). А где-то позади (Гванук приметил краем глаза) какой-то писарь вовсю строчил пером по бумаге, записывая отповедь Нешамана. Как бы не появилась она в новом выпуске «Друга Франции»…

Епископ ушел в замок и отказывался вступать в дальнейшие переговоры.

«Ему же хуже» — объявил через два дня Гото Арита. В штабе все понимали, что затягивать эту маленькую войну нельзя. Все-таки Пресвитерианцы хозяйничали не во Франции, а в Империи. И Епископ и вольный город Тиль должны решать свои споры с императором. По счастью, по сведениям агентов Полукровки, император (а точнее, германский король) Сигизмунд, осенью ушел за Альпы и воюет в Италии. До весны он точно не вернется. Но есть же бургундцы! Эти близко и охотно влезают в любую местную свару. А три тысячи Пресвитерианцев — слишком много для маленького епископа, но слишком мало для герцога Филиппа Доброго. По крайней мере, без пушек и Дуболомов.

И вот, ради скорейшего завершения кампании, назначен штурм Ливердена, трубят трубы, строятся полки… А элитный полк Головорезов боится выйти на мороз!

— В тепленькие казармы Иля хотите⁈ — срывая глотку, орал Гванук. — Я вам устрою теплые казармы! Будете на плацу маршировать от рассвета и до заката! Печки вам только в мечтах являться будут!

Он орал ровно до тех пор, пока весь его полк не выстроился в полной боевой готовности. А потом коротко скомандовал:

— В атаку!

В принципе, гренадеры по плану и должны были идти первыми — подорвать ворота. Но бригадир так накрутил своих Головорезов, что те сходу ворвались в барбакан, заняли мостик, внутренние ворота, вошли уже в сам замок… Бандиты Третьего Шаперонова просто не поспевали за ними. В итоге всё епископское войско было размётано одним полком.

Замёрзшим и страшно злым.

Обомлевшему Анри де Вилю подсунули новые договоры: с Пресвитерианцами, с городом Тулем. И тот всё подписал. Канцлер Рене Доброго тоже находился рядом: от имени герцога он пообещал епископу в течение десяти лет выплатить все деньги за его землю, после чего у клирика останется лишь духовная власть над диоцезом. А весь лен (кроме вольного города) перейдет к Рене Доброму, который тем самым, соединит воедино два своих герцогства.

Все эти переговорные баталии Гвануку были мало интересны. Он пошептался с Аритой, и тот отпустил друга домой с одной ротой Головорезов. Малый отряд стал еще более летучим — и добрался до Иля всего за десять дней.

«Это место, действительно, можно назвать домом, — с улыбкой подумал Гванук, завидев вдали земляные укрепления, надежно укутанные снегом. — Здесь царят наши привычные порядки, почти нет вони и грязи местных городов. Здесь мы живем так, как нам нравится».

И это при том, что в 12-тысячном Иле уже почти половина населения — французы: работники, мастера, немногие слуги. И, конечно, солдаты.

По случаю безветрия, город-казарма утыкал тяжелые серые небеса черными копьями дымов из сотен печей. Особенно, старались мастерские и мануфактуры. Бригадир О слышал, что Ван Чжоли начал литье более крупных пушек. Которые не будут уступать по мощи местным здоровенным бомбардам, но, как и полевые пушки, сохранят подвижность, скорострельность и большую дальность стрельбы. Испытаний еще не было — а на них хотелось бы посмотреть.

В восточных воротах стража пропустила роту Головорезов без проволочек, лишь просили взволнованно: удачен ли поход? Успокоили. А в ответ узнали новость местную: со следующей недели порции продуктов урезаются на пятую часть.

«Придется на свои кровные докупать» — ворчали стражники.

Внутри города Гванук сразу отпустил солдат греться в казармы, а сам отправился домой. Увы, за две недели без обогрева там всё капитально вымерзло, так что бригадир оставил денщика возрождать помещение к жизни, а сам отправился в штаб. Всё равно ведь нужно отметиться в комендатуре; как-никак целый бригадир вернулся. Возле плаца у ничейной коновязи томились разнаряженные рыцарские кони — значит, из Руана пожаловали гости. Интересно, зачем?

Гванук спешно вбежал в теплое помещение и в адъютантском зале столкнулся с Полукровкой. Они особо не приятельствовали, но Мэй тут же засыпал бригадира О вопросами о результатах похода на жадного епископа. А потом предложил вместе пойти к генералу, пообещав «кое-что интересное».

Один из адъютантов вошел в кабинет генерала, вернулся и пригласил гостей пройти. Ли Чжонму сидел за столом с Жанной д’Арк (значит, это она приехала в Иль с рыцарским эскортом). На лицах обоих остывали явные следы тяжелого спора. Генерал чуть ли не кинулся к Мэю и Гвануку за помощью.

— Друзья! Ну, помогите же хоть вы мне! Орлеанская Дева снова явилась ко мне с пожеланием покинуть Нормандию! Оставить войско на своих командиров! Я уже битый час объясняю ей, как она важна для нашего дела! Как много может добра принести нашей любимой Франции!..

О посмотрел на Неё. Для всех не было секретом, что после встречи с королем Карлом, Жанна вернулась другой. Больше всего некогда неистовая Дева походила на брошенную жену. А зимнее сидение, почти без действий, окончательно подтачивало ее дух. Армия сформирована, пресвитераинские инструкторы (яростно воюя с командирами-аристократами) превращают ее в организованную силу. Иных дел нет.

Гванук подошел к Ней, с каждым шагом всё сильнее ощущая жар Девы. Даже такая, с глазами, переполненными тоской, она источала тепло. О сел совсем близко — можно взять за руку.

Не взял.

— Я понимаю тебя, Жанна. Слушай, это не просто слова. Поверь: понимаю. Ты Женщина-Огонь. Тебе нужно гореть; только так ты и живешь. Я вижу. Я… увидел это еще в тот день, когда вместе с генералом вошел в твою темницу.

Дева улыбнулась уголками губ. Тень улыбки. Но не вежливая, а искренняя.

— Я вижу — ты рвешься полыхать костром. А тебя… Ну, как будто, в лампу запихали. Тихо и уютно. Полезно. Но ты гаснешь от нехватки воздуха.

Она как-то странно посмотрела на Гванука. Очень серьезный взгляд, даже у Горы-Кита она так не смотрела.

— Я понимаю, как это тяжко. Но это нормально, Жанна. Эй, не мечи в меня молнии, Дева! — он решил улыбкой погасить ее внезапную злость. — Я знаю, что говорю. Ты допускаешь ту же ошибку, что и я когда-то. Надо просто понять: дело не в тебе. Ты — божье орудие, посланное ради спасения людей. Как и генерал Ли, и все мы. Правда, ты — главное орудие. Только люди еще главнее, Жанна. Не Франция для нас — а мы для Франции. Ты для Франции. И это надо помнить. Тебе плохо, но ты еще нужна Франции. Нам надо добить англичан и бургундцев, но даже это еще не конец. Эту страну надо еще превращать во Францию. Долго, мучительно и тяжело. И никто, кроме тебя, этого не сделает. Понимаешь?

Жанна кивнула.

— Я знаю, что поймешь. Ты должна победить себя. Сберечь свой огонь. Заниматься скучными мелочами, повседневной рутиной или даже просто сидеть и ждать. Разное выпадает на долю нашу. Главное, не забывать, что главные бои — всегда впереди. А когда вдруг станет очень жаль себя — тебе надо только вспомнить…

— Не Франция для меня, — Орлеанская Дева мягко перебила бригадира О… и положила руку на его ладонь. — А я для Франции.

Тоска в ее глазах угасала. Жанна улыбнулась, хотя, аромат грусти не сошел с ее губ. Встала. Твердым шагом двинулась к двери, но все-таки обернулась.

— Спасибо.

И, не прощаясь, ушла.

— Однако! — Ли Чжонму стоял, заложив обе руки за спину и с прищуром изучал своего бригадира. — И откуда ты этакой мудрости набрался, мальчик мой?

— Ты научил, мой генерал… Только мне ты про Армию говорил, — без улыбки ответил Гванук. Взгляд сиятельного жёг его, так что О попытался быстро сменить тему. — Мэй сказал, что у него для тебя что-то удивительное имеется.

Глава разведки, до того момента пытавшийся слиться со стеной, сразу ожил, мягким шагом подтёк к столу и с улыбкой заговорил:

— Сиятельный, я привез к тебе гостей. Долгожданных гостей! Уверен, твое настроение поднимется. Могу ли я их позвать?

— Конечно. Они уже в приемной?

— Нет, сиятельный. Они ждут моего сигнала во дворе. Подле конюшен. Вели пропустить их тайным ходом. Все люди мною лично проверены. Это совершенно безопасно.

Ли Чжонму долго разглядывал Полукровку, потом глянул на Гванука. Тот пожал плечами: хвандо находился при нём, чего бояться?

— Проси.

Их было восемь. Все одеты странно: в нарочито бедняцкие одеяния, хотя, пошитые очень добротно. Шапероны натянуты на головы и частично скрывают лица.

— Эти гости умоляют тебя, сиятельный, позволить им сохранить тайну их имен. Ты поймешь, почему. Позволь я представлю тебе их: мастер Кассель, мастер Берг, мастер Фюрн, мастер Ипр, мастер Куртре, мастер Сент-Омер, мастер Удербург, мастер Брюгге… и даже мастер Лилль.

— Лондонская ганза? — обрадовался генерал Ли. — Фландрия?

Только тут Гванук понял, что Мэй называл фламандские торговые города. Перед ними было тайное посольство!

— Истинно так, мой генерал, — гордо поклонился Мэй. — Причем, не только Фландрия. Из тех, кого я звал сюда, не пришел лишь мастер Гент.

Они расселись. Речь от гостей вёл практически один «мастер Брюгге». Он поведал, что Фландрия помнит, что издавна была частью великой Франции, и тяготится властью бургундских герцогов, которые себя этой частью уже явно не ощущают. Но он хочет, чтобы благородные Пресвитерианцы поняли: очень страшно в открытую перечить бургиньонам. А еще — очень много бедствий скатилось на долю фламандских городов. Им нужна помощь.

«Сейчас начнут торговаться» — усмехнулся Гванук.

«Мастер Брюгге» рассказал, как ухудшилась жизнь с войной. Города Фландии были богаты сукном, а основное сырье всегда везли из Англии. Из-за войны торговля уходит на север, прибыли перехватывают голландские города. После того, как англичане заняли Нормандию, стало полегче, но приход Пресвитерианцев и господство Золотого флота в Ла-Манше усугубили ситуацию.

— А зимой герцог Филипп объявил о новом налоге! И только для фламандских городов! — последняя фраза «мастера Брюгге» потонула в гуле возмущения.

После этой речи послы заняли выжидательную позицию. Тишина спрашивала: что вы нам заплатите за риск мятежа? Кажется, Ли Чжонму это застало слегка врасплох, и он задумался.

— Я не намерен вас подкупать деньгами, — наконец, заговорил он. — Или льготами на своей территории — это только разобщит нас. Но я могу дать вам большее.

В зале стало тихо.

— Когда мы прогоним бургиньонов, Фландрия не будет иметь над собой никаких сеньоров. Города и области вокруг них станут самоуправляемыми департаментами. Вы будете напрямую подчиняться Совету Нормандии… который, наверное, придется переименовать, — улыбнулся генерал. — Более того, ваши представители станут в нем заседать. Вы понимаете, какой толчок это может вам дать?

Послы многозначительно переглядывались.

— Вы наверняка знакомы с «Городским Кодексом», который я ввожу в городах Нормандии. И понимаете, какие выгоды тот несет торговле и производству. Таких налогов нет больше нигде. Вы тоже получите право жить и трудиться по этому Кодексу. Только… боюсь, ремесленные цеха могут этому воспротивиться…

— К дьяволу цеховиков! — рыкнул «мастер Ипр». — Они и так большую власть забрали в городе! С радостью избавлюсь от них и от их монополии. Даже уверен, что простые подмастерья нас поддержит…

На этот раз послы загудели противоречиво, но одобрения слышалось больше.

— Еще я предлагаю вам отправить на нашу верфь в Арфлёр своих корабельщиков. За полгода-год мы вас научим строить непотопляемые корабли! Такие, конечно, не войдут в ваши каналы, зато вы сможете возить свои товары по морю. Хоть, до Кастилии! Новые рынки откроются для вас.

Ли Чжонму выкладывал одно выгодное предложение за другим. «Мастера» кивали, но ждали чего-то еще.

— Мы бесконечно благодарны генералу Луи за его доброту, — наконец, осторожно начал «мастер Брюгге». — Но позвольте высказаться от имени всех… Мы будем в неоплатном долгу перед Пресвитерианцами, если вы позволите нам, как и ранее, закупать шерсть в Англии…

Генерал замер. Посмотрел на Полукровку. Лицо его медленно заливалось краской.

— Что? — спросил он глухо, и тут же резко перешел в крик. — Вы говорите мне о том, что вы Франция — и тут же просите о торговле с нашим главным врагом⁈ Да кто вы после этого⁈

Ли Чжонму вскочил, опрокинув в гневе кресло.

— Предатели! Английские прихлебатели! Я сровняю Фландрию с землей и построю на ней новую Францию!

Перепуганные послы вскочили, сбиваясь в кучку. Стражники, повинуясь неприметной команде генерала, подскочили к «мастерам» и начали их выпихивать из зала. Те, впрочем, и сами с радостью бежали прочь от беснующегося главы Пресвитерианцев.

Ли Чжонму с грохотом метнул серебряный кубок в закрывшуюся дверь, еще несколько вдохов демонстративно побушевал, расшвыривая тяжелые вещи… а потом наклонился к Полукровке и жарко начал ему шептать:

— Мэй, поговори с ними вечерком. С каждым по отдельности. Эти… «мастера» уже заглотили наживку. Слишком много я им пообещал. Скажи им, что постараешься уломать меня на разрешение закупки шерсти в Англии. И выжми из них за это серебра по максимуму. Как ты умеешь. И не жалей их! Они богатые, им будет нетрудно.

— Сиятельный, так ты не против торговли с врагом?

— Я? Да я обеими руками за то, чтобы Англия разводила овец и продавала нам сырье, а мы делали из него дорогое сукно и добротную одежду! Это будет лучшим исходом: скотоводческая Англия и промышленная Франция… Только фламандцам об этом знать не стоит.

Главнокомандующий повернулся к Гвануку.

— Чуешь, бригадир, куда подуют весенние ветра?

Бригадир криво и кровожадно улыбнулся. Он видел большой поход на север.

Глава 18

«Мы отлучаем от церкви и предаем анафеме во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, апостолов Петра и Павла и наше собственное, всё иноземное воинство, именующее себя Пресвитерианцами, и главу их Луи. Те чужеземцы, выдавая себя за святое воинство, принялись насаждать ересь, оскверняя храмы и само Слово Божие…».

Внушительный пергамент исписан убористым почерком. Практически донизу. Пресвитерианцы искажают обряды и молитвы. Оскверняют храмы Нормандии, Шампани и даже Лотарингии. Перевели с латыни на лангедойль Священное Писание, свершив тем самым виклифианское святотатство. Отнимают законные владения и имущество клириков и капитула. Отдельным пунктом стояло: низвержение богоданной королевской власти и защита приговоренных судом ведьм и еретиков. Последнее — явный намек малолетнего английского короля Генриха («низвергнутого» в Нормандии и окрест) и Жанну д’Арк. Никаких имен не названо, но при желании между строк легко можно прочитать, что Орлеанская Дева — ведьма и еретичка, а король Карл — узурпатор.

После длинного ряда обвинений шло: «Все означенные еретики объявляются вне закона, лишаются права на причастие, а равно лишаются всех прав на имущество. Всех же, связанных с ними клятвой верности, Мы объявляем освобожденными от клятвы и строжайшим образом запрещаем хранить им верность».

И ёмкая подпись в конце — Eugenius PP. IV.

Папа римский.

Наполеон с тяжким вздохом отбросил пергамент на стол и откинулся на спинку кресла. Он, конечно, понимал, что нечто подобное должно было случиться (и у него имелся некоторый план действий на этот случай), но генерал очень надеялся, что это (как и вероятный конфликт с королем Карлом) случится попозже.

Какие были планы на весну 1432 года! Фламандцы надавали Полукровке взяток серебром, которых хватило прокормиться зиму и даже отложить на военную кампанию. Осталось дождаться, когда станет потеплее, и рвануть отдохнувшей Армией на север, со всей своей силой! В Пикардию! Занять земли бургиньонов — Амьенуа, Артуа. В это же время Золотой флот блокирует главный порт англичан в Кале. Тут же (по плану) полыхнёт Фландрия! Пресвитерианцы займут ее города без штурмов. Если удастся навязать герцогу Филиппу генеральное сражение, то можно перенести войны в Бургундские Нидерланды: Голландию, Брабант, Люксембург.

Это уже имперские земли, но Полукровка уверял, что рискнуть можно. Германский король «недоимператор» Сигизмунд еще осенью ушел воевать в Италию, и до тепла точно не сможет провести войска через перевалы. Да и чего бояться Сигизмунда, которому уже более десяти лет не подчиняется собственное королевство. Мэй собрал много информации про Чехию, где религиозные фанатики гуситы год за годом бьют любое войско, которое пытается их усмирить. Сигизмунд с папой (этим самым Евгением) летом 31-го собрали целый крестовый поход против гуситов. В Чехию пришло войско под сто тысяч человек со всех германских земель (конечно, число нагло преувеличено, откуда столько у мелких князей!). Ужас в том, что оно просто разбежалось, узнав о приближении войска гуситов и услышав их боевые песни.

В общем, Империя оставалась почти без хозяина, и можно смело бить бургундцев даже на ее территории. Кампания могла стать решающей во всей войне… Но на исходе февраля 1432 года папа римский предал всех Пресвитерианцев анафеме.

«Планы придется менять…» — Наполеон со злобой смотрел на скрутившийся пергамент. Такие манифесты появились по всей Нормандии — Наполеону документ явно попал не в первую очередь. Священники уже вовсю объявляют волю понтифика, церкви закрываются, отказывая в окормлении паствы. Это непрозрачный намек Церкви — отвернитесь от еретиков.

Народ начинает потихоньку приходить в панику.

Но Его Святейшество все-таки сильно погорячился. Венецианец Евгений стал папой недавно — в 1431 году. Говорят, он первым делом разогнал родичей и сторонников прошлого папы, через что заполучил острую нелюбовь местных элит в Риме. А еще прошлым летом собрался собор в Базеле, который первым делом начал реанимировать старые решения. Например, о верховенстве воли вселенских соборов над решениями папы… Евгений тут же решил собор закрыть… но тот не закрылся. Многих епископов возмутил папский произвол, случившийся буквально в минувшем декабре… И с этими епископами надо бы связаться и… найти общие темы.

Если еще вспомнить, что крестовый поход, собранный Евгением против чешских еретиков гуситов, с позором провалился — то репутация и положение у папы сейчас весьма нетвердое. А он еще новых еретиков «создал». Даже не подозревая, каких проблем они смогут ему принести.

Но самое главное — всего лет 15 прошло со времени окончания Великой схизмы. Когда в разных городах Европы сидело аж три (а моментами четыре) папы. И все утверждали, что они настоящие. И каждый волен был слушаться того папу, который был более ему по нраву. И посылать прочих куда подальше.

А когда можно посылать одного-двух пап без последствий — тут недалеко и до посылания трех и четырех! То есть, всех.

«С этого и начнем».

Пьер Кошон прибыл по приказу генерала Луи сразу же. Под его началом находился уже настоящий типографский цех из шестнадцати станков. Объем производства был такой, что начались перебои с краской и бумагой. Наполеон протянул ему небольшую рукописную брошюру. На обложке жуликоватый тип крутил-вертел три перевернутых стакана, и на каждом было написано «папа римский».

Бывший епископский нотариус заметно побледнел. Открыл текст.

— Согласно «Диктату», никто не может изменить решения папы, — прочитал он вслух наугад. — Но может ли один папа отменить решение другого? И если да, то любой ли у любого? И если любой — то чего тогда стоят решения папы?

— Читай до конца, Пьер, — велел генерал. Этот текст он написал давно и берег как раз для такого случая.

Обличающая прокламация очень просто и доходчиво вытаскивала на свет божий все неприглядные факты папства. Нажива на индульгенциях, внутренняя вражда с интригами и прочее неприглядное белье. Особый упор делался на великую схизму — «троепапие». Которую все прекрасно помнили.

В тексте только задавались вопросы. Простые, даже немного наивные. Но они подводили читающего к простому выводу: власть папы не от Бога. Они просто присвоили себе эту власть.

Перепуганный Кошон прочёл всю брошюру.

— Если тебе тяжело это принять, Пьер, давай поручим это дело другому…

— Нет! — слегка испуганно вскрикнул печатник, полюбивший новую работу больше жизни. — Это… немного пугает. Но… кажется, я согласен с написанным.

— Мой друг, — проникновенно обратился к Кошону Наполеон. — Негодяй в папской тиаре обвиняет нас в грехах, которые мы не совершали. Он почти прямо называет Деву ведьмой и еретичкой. Мы должны бороться и доказать нашу правду.

Пьер взволнованно кивнул.

— На все станки! Сделай мне сотни и сотни этих прокламаций. А я найду людей, которые разнесут этот текст по всей Франции.

В тот же день он призвал к себе Токетока и настоятеля храма Пресвитера Иоанна Жиля Дешана.

— Святой отец, — обратился генерал к священнику, который после заточения пользовался большим уважением среди нормандцев, а также — среди крещеных Пресвитериан. — Вы наверняка читали эти мерзкие обвинения понтифика. Они провоняли ложью…

— Ну… Не все, Ваша Светлость, — замялся Дешан. — Все-таки переводить Библию с латыни на простые языки… Церковь это всегда строго осуждала.

— Отец Жиль, но почему же⁈ — ворвался в разговор Нешаман, потряхивая своим переводом Нового Завета. — Это же Слово Божие. Главный источник истинной веры! Цель любого — донести эту истину до людей. До всех людей, чтобы все души были спасены! Значит, Слобо Божие должно быть доступно! Переводы — это путь к спасению душ мирян. Так почему же Церковь стоит на пути нашей работы? По вине узкомыслия? Или они желают таким образом удержать власть над простыми людьми?

Дешан страшно смутился. Токетока он очень любил… а уж спорить с Нешаманом было гиблым делом для любого.

— Да, сын мой. Ты… ты, по-своему, конечно, прав.

— Я рад, святой отец, что вы тоже на стороне истины! — Наполеон решил не дать Дешану опомниться. — У нас очень много дел. Вы, наверное, знаете, что этой зимой Базельский собор вступил в острый спор с понтификом. Тот пытается его распустить, на что также не имеет права! Возможно, вы знакомы с кем-то из епископов, кто выступает за первенство собора над папой?

— Ну, не то, чтобы близко… — снова замялся Дешан.

— Отлично! Поможете мне завтра составить им письма. Но сейчас у нас более безотлагательное дело: храм аббатства Сент-Уэна в Руане со вчерашнего дня не работает. Жители города лишены возможности причащаться и исповедоваться. Не говоря уже о крещении и прочих таинствах. Считаю, что это недопустимо по отношению к добрым христианам. Мы должны вернуть веру людям!

Уже утром в Руан вошли Пресвитерианцы. Токеток отобрал особый отряд — только из крещеных воинов бригады Звезды. Захватили еще роту Третьего «Шаперонова» полка. Бывшие бриганды были людьми циничными, их закрытие церквей мало волновало. Но зато это были свои, французы и христиане. Им руанцы по умолчанию доверяли больше.

Два отряда подошли прямо к руанскому собору, вокруг которого толпились взволнованные горожане. Аббатство не подавало признаков жизни. Токеток поднялся на возвышение.

— Никто не вправе отлучить человека от Бога! — зычно крикнул, приглушая шум толпы. — Каждая душа от природы своей имеет право на спасение! Никто не сделает это за нее, никто не лишит ее этого права! Церкви будут работать! Все важные обряды будут проводиться!

После этого Бандиты выбили ворота и вошли внутрь. Весь капитул обнаружился внутри. Некоторые съежившиеся от страха служки и иноки тут же предложили свои услуги. Их отпустили, а «руководство» тихо увели из храма задними ходами. Пока Жиль Дешан торжественно объявлял утреннюю службу в церкви, пока счастливый народ валом валил в просторный зал — священников доставили в замок к генералу.

— Вы нарушили вашу главную и святую обязанность, — спокойно объявил Наполеон мрачному аббату и десятку его помощников. — Окормлять паству. Заботиться о душах своих прихожан. Видимо, вы с вашим венецианским понтификом решили, что вы не слуги Господа, а его хозяева… — От этой фразы все в комнате съёжились. — Завтра же я вас всех отпущу. Но уже сегодня аббатство лишается всех дарованных ему земель и прочих владений. Можете бежать и жаловаться своему папе, ради которого вы предали своих прихожан. Пусть теперь он вас кормит.

Нормандия — это, конечно, не Германия; владений у монастырей, аббатств, епископов здесь не очень много. Но если собрать всё это воедино… Мечта создать новые департаменты, начисто лишенные феодальной верхушки вновь замаячила на горизонте…

«Нельзя! — осёк он сам себя. — Если я вступаю в войну с одной головой — духовенством — то мне в этой борьбе надо опереться на другую — на нищающих графов, баронов и простых рыцарей. Если я начну раздавать отобранную землю им — светские феодалы наверняка поддержат нашу сторону».

В течение дня были организованы несколько «священных отрядов», которые начали «запускать» храмы в ближайшей округе. Потом крупные соединения двинулись в Арфлёр, Дьепп, Лонгвиль. Два отряда отправились за Руан, в ближайшие центры виконств — Эврё и Лизьё. Там было сложнее, в отдаленных районах Нормандии даже местная администрация, испуганная решением папы, поспешно отрекалась от данных клятв (что и разрешил папа-паскудник). Изменников Наполеон велел вешать на ближайших столбах, а духовенство физически не трогать: но все их земельные владения изымались; попам даже не предлагали покаяться и «вернуться к работе». Люди Кардака составляли опись освободившегося земельного фонда. Самые «мокрые» участки формозец оставлял себе под засев рисом, а остальное решили передать безземельным рыцарям из воинства Девы.

«Безработных» же священников пинками гнали на большую дорогу, и те быстрее любых официальных гонцов разносили страшную весть: Пресвитерианцы посягнули на самое святое — на богатства Церкви.

Еще со времен английской оккупации Нормандии почти все епископские кафедры провинции были переданы итальянцам. Последние здесь даже не появлялись, осуществляя власть через викариев, полностью от них зависимых. Возможно, поэтому Евгений и объявил анафему: англичане, раздавшие итальянцам такие жирные куски, потребовали помощи… И папский престол не смог отказать.

«Что ж, вам же хуже!» — усмехнулся Наполеон. Но просчитался. Он недооценил жажду богатства у духовенства. Из Кана, Алансона, Э, Байе, Мортена, Шербура, Кутанса стали поступать сообщения об открывающихся храмах, о возобновлении служб. «Священные отряды» дойти не успели, отнимать землю было уже не у кого. Викарии, аббаты легко предавали своих итальянских господ, лишь бы сберечь богатства.

Наполеон все-таки подпортил им жизнь. Поскольку не менее трехсот клириков провинции лишились своих приходов, аббатств и диоцезов, нужно было поставить кого-то на их места. Начались перестановки, священникам приказывали переходить с прикормленных мест в те, которые остались практически без доходов. И едва кто-то отказывался — у него сразу изымались земли. Священники поняли, что попали в мягкие, но неотвратимые жернова. Те, кто имел связи — спешно покидали Нормандию, надеясь пристроиться в других диоцезах. А вот некоторые молодые, лишенные связей, даже увидели в этом карьерные возможности. В конце концов, обдирать прихожан за проведение обрядов им никто не запрещал. И церковная десятина никуда не делась.

Кадровые вопросы требовали активного погружения, которое Наполеон позволить себе не мог. Поэтому он все-таки принудил Жиля Дешана занять должность архиепископа Руана. Разумеется, ни о каком согласии папы тут не могло идти и речи, но генерал пообещал, что привезет согласи короля (а такая практика во Франции уже имелась). Конечно, Дешан был слишком мягким для этой должности, но за его правым плечом серой тенью стоял Токеток, который мог любого заставить присесть в трепете. Одними словами.

Церковный кризис в Нормандии только-только начал утрясаться, когда из типографии Иля в мир полетели сотни антипапских прокламаций. И это был взрыв. Восьмистраничные книжки с провокационной обложкой читали в каждой таверне, в каждой церкви, в каждом богатом доме. Специальные гонцы-распространители повезли тяжелые сумки с кипами тетрадок на восток — в Шампань, на юг — в Анжу и Бретань, на север — в Пикардию. Куда уж там они дальше пойдут — это уже жизнь решит сама.

Печатник Кошон продолжал допечатывать тираж, но уже только на шести станках. А на других десяти набирали новые тексты. Наполеон лично попросил Нешамана изложить свои знаменитые проповеди на бумаге. О значимости Библии на родном языке, о равном значении любой души для Бога, о нестяжательстве духовенства и так далее. Но кратко, в виде тезисов. С отсылками к Священному Писанию. Это уже будут одностраничные листовки, которые можно приколотить на любую дверь (прежде всего, дверь церкви — да, генерал кое-что помнил из истории Реформации).

Новые листовки ударят уже не по верхушке, а по всей церковной организации. Наполеон намерен был подвести всех к мысли, что папская церковь нагло присвоила себе роль посредника с Богом. Причем, монопольного посредника. И предложить всем желающим эту монополию разрушить.

В этой тяжелой борьбе важно было как можно скорее «раскрыть объятья» рыцарству и объединиться с ним. В списке Кардака накопилось уже внушительное количество небольших фьефов, которые могли осчастливить несколько сотен рыцарей (или несколько десятков оставшихся без наследства баронетов). Да, не слишком много. Но тут важен пример. Важно, что тысячи обезземеливающихся феодалов увидят перспективу в войне с папством. Папством, которое так ужасно очернили в недавней прокламации. А герцоги и графы задумаются: тогда у крупных церковных владений можно отнять уже более доходные куски?

Правда, это уже не в Нормандии.

Так что, с Кардаковым списком фьефов Наполеон и направился к Жанне, которую не видел все эти кризисные недели.

Раз, и два, и три он просился к Деве на прием, но ему неизменно отвечали, что та принять не может. Наконец, взбесившись, генерал прорвался к ней силой, причем, рыцари (на диво) не оказывали генералу настоящего сопротивления. Они сами пребывали в какой-то растерянности. И вскоре Наполеон понял, почему.

Жанна д’Арк лежала на смятой постели в женской (!) и такой же измятой одежде. Женщина, почти не мигая, смотрела в потолок. Руки ее безвольно лежали на груди.

Не хватало только свечки.

— Уйдите, — глухо сказала она, не поворачивая головы. — Я прошу вас.

Глава 19

Разумеется, Наполеон Орлеанскую Деву не послушался. Наоборот, он даже воодушевился: никогда еще ему не довелось видеть Жанна д’Арк в таком… «разобранном» состоянии. Обычно, вокруг Девы сиял незримый непробиваемый щит. Даже тогда, когда он увидел ее впервые в темнице. Сейчас же душевная броня явно дала трещину. Значит, легче будет пробиться внутрь.

— Я вижу, вас сильно задели слова этого венецианского подлеца, — с нарочитой небрежностью бросил он.

— Прекратите! — не выкрикнула, а скорее простонала Жанна. Она убрала руки с груди и закрыла ими уши. — Пожалуйста, не мучьте меня своими речами!

— Вы меня пугаете, демуазель, — скатился генерал на официальный тон. — Неужто вы поверили в слова этого гаденыша о том, что моими устами говорит сам Сатана, и все мы тут сеем ересь…

— Не надо, умоляю!

— Жанна, — Наполеон сжалился над несчастной женщиной, у которой выбили почву из под ног. Он взял за спинку тяжелый дубовый стул и поволок его к постели. Жуткий скрежет пробьется в сколь угодно плотно зажатые уши. — Я не узнаю вас. Несколько месяцев вам в лицо бросали, что вы ведьма, что вы служите Сатане. И это тоже были официальные представители Церкви. Почему тогда вы не валялись с заплаканными глазами?

— Но это же папа… Наместник Петра. Глава Вселенской церкви…

— Вот! Ну, какая она вселенская? Просто напялили титул. Есть патриарх в Константинополе, есть христиане в далекой Абиссинии, знать не знающие вашего папу… Господи, да о чем я! Есть великий пресвитер Иоанн! Ваш папа (что нынешний, что все прошлые) просто избран конклавом таких же самозванцев в красных рясах. Вы были уже большой девочкой и наверняка слышали, что много лет правили сразу три понтифика. Всех равно избрали, все равно заявляли о своей истинной власти, все говорили от имени Вселенной… Ну, разве не смешно?

Жанне всё еще было не смешно. Но она, хотя бы, повернула лицо к Наполеону.

— Дорогая, вам в лицо бросили снова, что вы ведьма. Что говорит на это ваше сердце? Что говорит ваш разум?

— Он просто уничтожен, — прошептала Жанна. — Всё, во что я верила…

— Именно! Верили! Что важнее: ваш крестик на груди или ваша вера?

Жанна испуганно положила правую руку на грудь. Промолчала.

— Что важнее: церковь или вера? Папская булла или вера?

Дева смотрела на Наполеона тревожно. Глаза ее метались со страхом и надеждой.

— Да что вы всё молчите? — не выдержал генерал. — Всегда важнее вера. И только она. Она была и до папской буллы и до самого первого понтифика; до любых церквей и крестов! Был Бог, были первые люди — и была вера. Неужели в этом может быть сомнение?

— Нет, — тихо согласилась Дева.

— Вас привела на этот путь вера. Вы услышали зов своей душой, своим сердцем. Точно также и я ответил на зов человека, своей чистотой многократно превосходящего любого из ваших пап. Так разве может ЭТО отменить какая-то бумажка, накаляканная людьми, всего лишь захватившими право говорить от имени Бога⁈

Теперь он кричал в нее, старательно и убедительно изображая гнев. Вывести из равновесия, расшевелить раздавленный разум. Пробудить в ней веру в себя.

— То, что вы говорите о Церкви — страшно…

— Я понимаю, Жанна. И поверьте, я бы и дальше молчал, если бы чёртов Евгений не решился уничтожить наше дело. Мы — Пресвитерианцы — чужие в вашей земле. И я по опыту знаю, что ломать чужой местный уклад — дело неблагодарное. Вы привыкли так жить, вам кажется это нормой. А моим людям это странно видеть. Странно, что люди, наставляющие всех в доброте и бескорыстии — захватили себе самые большие богатства. Люди, говорящие «не убий», сами надевают доспехи и идут в бой, словно, они не пастыри душ, а обычные рыцари. А уж про ваших пап мы наслушались такого… Я верю, что среди вашего духовенства имеются по-настоящему святые люди. Взять, к примеру, хоть, нашего Жиля Дешана. Но я (и не я один) считаем, что свою святость, свое право учить вере каждый поп должен доказать! Лично! А у вас же кто-то заплатил папе — и стал кардиналом. Кто-то заплатил кардиналу и стал архиепископом. Архиепископу платят за епископский диоцез, тот уже стрижет аббатов — и так до мелких приходов. В итоге выстроилась целая система, где толпа грешников принуждает называть их святыми отцами. И заявляет, что только они могут учить вере. Они потому так и строги к любому свободомыслию, что боятся потерять место у сытного корыта!

Жанна уже сидела.

— Эти люди заявляют, что не они, а вы и я — грешники и еретики. Мы идем по пути чистой веры, но клеймят нас!

— Я… — Дева смешалась. — А как бы вы желали это… исправить?

— На самом деле, всё просто. Надо забрать у Церкви всё! Не ради наживы и обогащения. Забрать у нее то, что жаждут алчные и грешные — и тогда останутся лишь истинно верующие священники. Как раз те, кто имеет права говорить: не убий, не возжелай и возлюби ближнего своего.

Жанна покачала головой. Она сидела на краю постели, как птица: уперлась руками в край, задрала плечи до ушей, а ноги ее безвольно висели, не доставая до каменного пола. Великая воительница совершенно утратила магию своего образа и смотрела в пустоту. Будто, и не слыша слов главнокомандующего Пресвитерианцев.

— А что говорит Его Величество? — не поворачивая головы, спросила она.

Это был плохой вопрос. Потому что чертов король Карл не говорил ничего. Выжидал. Что было, в общем-то, очень даже в стиле этого французского монарха со сложной судьбой. Он привык выжидать. Только вот у Жанны, кажется, это последняя надежда; в короле она души не чаяла.

— Молчит Его Чёртово Величество, — неожиданно для себя самого зло бросил Наполеон. — Он снова бросил тебя, Жанна. Как и в 30-м году в Компьене. Не надейся на него.

Дева резко повернулась к нему — глаза полны слёз.

— Я не буду вам утирать сопли, демуазель, — генерал склонил голову в еле заметном поклоне. — Вы слишком сильны для этого, а я вас очень уважаю. Побудьте наедине с собой, подумайте. Ваше дело; дело, ниспосланное вам свыше, пытаются уничтожить. Негодяи бьют ножом в спину, а подлецы норовят отсидеться в тени. Как говорится, маски сброшены. Чем хороши подобные времена — они показывают людей. Кто чего стоит. Подумайте об этом. И не забывайте слова, что говорил вам мой бригадир: вы — для Франции. Сегодня вы нужны ей, как никогда.

Откланявшись, злой, как голодный пёс, Наполеон покинул покои Орлеанской Девы. Поскольку дело оставалось несделанным, он принялся искать помощников Жанны. Почему-то обговаривать меркантильные дела наделения рыцарей землей с Бастардом ему обсуждать не хотелось. По счастью, стража замка первым делом предложила проводить его к Бодрикуру. Капитан Робер де Бодрикур (отпросившись у своего сюзерена Рене Доброго) плотно обосновался в свите Орлеанской Девы. Собственных войск у него было мало: около сотни копий из Бара и Шампани, да несколько сот наёмной пехоты. Но советником Жанны д’Арк Робер был далеко не последним.

Наполеон разложил перед капитаном списки конфискованных земель, развернул карту с пометками — и идея Бодрикуру сразу понравилась. Он обещал обсудить ее с остальными командирами и попытаться достучаться до Жанны.

Наполеон решил не ждать, чем там закончится дело. Нужно было бить врага, пока он не опомнился. Весна уже начала потихоньку воевать с зимой — так что можно было устроить и небольшой поход. Тем более, цель имелась и совсем недалеко.

Епископство Бове располагалось на стыке Нормандии, Пикардии и Иль-де-Франса. Это было уже внушительное владение, вполне себе размером с неплохое графство (епископов Бове даже приравняли к графскому титулу), а главное — совершенно самостоятельное. Более того, бовэсские епископы входили в круг высшей аристократии, которые получили право официально участвовать в коронации правителей Франции.

Последним епископом Бове был Пьер Кошон, руководивший судом над Жанной д’Арк — так что повод продемонстрировать недовольство имелся. Поскольку этот негодяй по-прежнему томился в темнице Руана, то, кажется, он и продолжал занимать этот пост.

Поскольку земли Бове не считались владением Пресвитерианцев (хотя, по договоренности с королем Наполеон считал их своей зоной контроля), то в нём церкви не закрывали, а людей «благодати» не лишали. Так что теперь не пройдет вариант «возвращение храмов прихожанам». Нет, это будет прямой и жёсткий удар по одному из доходнейших владений Католической Церкви. Во Франции — так уж точно.

В поход собрали более четырех тысяч человек. Кроме неизменной кавалерии и гренадеров, размять косточки отправились Дуболомы — требовалось обкатать в бою новые мушкетерские роты. Также захватили новые пушки. Здесь, во Франции, Наполеон понял, что одних четырехфунтовых орудий уже маловато. И осенью его мастера разработали проект двенадцатифунтовки — самой крупной полевой пушки по системе Грибоваля.

Когда-то давно, еще на Цусиме, генерал сам научил китайских и корейских литейщиков делать настоящую артиллерию. Тогда он только-только попал в новый мир и мог легко по памяти изобразить точнейший чертеж. Тогда он, наверное, мог бы это сделать с закрытыми глазами — годы учебы дали свои плоды. Проблема имелась только одна — отсутствие точных измерительных приборов. Теперь же, 13 лет спустя, забылось многое. Зато мастера его приобрели уже такой опыт, что сами — по поставленной задаче и примерному описанию — разработали чертеж двенадцатифунтового орудия. Которое так, конечно, не называлось.

Большая полевая пушка имела почти пять локтей в длину и 25 даней отличной артиллерийской бронзы (длина ствола 2,3 м, вес — 986 кг, калибр — 151 мм — прим. автора). Такую тушу тащила уже четверка лошадей, еще пара — зарядный ящик к ней. Всего за зиму Ван Чжоли успел отлить и пристрелять восемь больших пушек. Жутко медленно волочились они по еще (слава богу!) не размокшей французской земле. Но, по счастью, идти недалеко.

Епископские гарнизоны, конечно же, не решились противостоять такому воинству. Даже несмотря на то, что Церковь явно готовилась к противостоянию, и, как могла, укрепила епископство, стоявшее на границе с Нормандией. Новые двенадцатифунтовки лупили по стенам с мощью, сравнимой с самыми крупными бомбардами, да еще с такого расстояния, что даже самые мощные луки не могли ответить.

После первых двух замков, взятых практически сходу, из остальных укреплений все гарнизоны сразу начали отводить в Бове. Где, видимо, сторонники епископа в отчаянии решили держать последний рубеж обороны. Наполеон тоже поспешил к столице, даже конницу Ариты выслал вперед (чтобы враг не успел сбежать куда подальше). А еще во всех замках и поместьях оставлял свои небольшие гарнизоны с обязательными активистами Токетока во главе. Аналогичные отряды рассылались по сторонам — всюду, где имелась хоть небольшая церковь.

Сам Токеток остался дома. Даже не в Иле, а в Руане. Нешаману генерал поручил приглядывать за Жанной д’Арк и потихоньку вливать ей в уши свои взгляды на христианство. Примерно с этой же целью там же был оставлен и Гванук. Неожиданно О весьма неплохо вправил Деве мозги, показав разницу между честолюбием и чувством долга. Парень, оказывается, неплохо понял натуру великой воительницы.

«Вот пусть оба и выводят Деву из ее личной драмы».

Бове, несмотря на солидный пояс укреплений, взяли за три дня. Почти тысяча защитников, которых удалось наскрести со всего епископства, не оказала сколько-нибудь серьезного сопротивления. Наемники начали повально сдаваться, едва Пресвитерианцы расковыряли стены и поникли внутрь. И вот тут Наполеон начал спектакль, который задумывал еще в Иле.

Все-таки, как ни крути, а захват Бове — это именно захват. Настоящее завоевание, да еще и церковных земель. Надо как-то показать себя… хорошо! И Пресвитериацны постарались на славу. За пару дней, все владения епископата были перерыты сверху донизу. Ранее разосланные по епархии отряды также везли с мест все найденные богатства. И всё это — всё до последнего су, да еще вдовесок с обилием предметов роскоши — Наполеон вывалил прямо на городской площади. На всеобщее обозрение.

А надо сказать, богатств этих нашлось в изобилии. Бовэсские епископы «чахли» над десятками сундуков с серебром и даже златом. И это — не говоря об утопающей в драгметаллах и драгкамнях церковной атрибутике. Последнее Наполеон, конечно, не стал вываливать на площади, но и без золотых крестов богатства местного клира поражали. В Нормандии с подобным еще не приходилось сталкиваться.

А рядом стояли захваченные в плен местные иерархи — викарий, коадъютор, прелаты, аббаты и прочие — в максимально роскошных далматиках, орнатах; увешанные драгоценными крестами, цепями, перстнями и прочим. Они стояли на помосте большую часть дня, и практически всё это время их отчитывал рослый монах Одоранн. Брат Одоранн обвинял их во всех семи грехах, читал наставления о бессребреничестве, кроткости, любви к простым людям. Три раза в день клириков кормили — простой водой и черствым хлебом — и на это зрелище народ сбегался смотреть не меньше, чем на сундуки с серебром.

Одоранн был из особой категории духовенства. Когда сытую верхушку почти по всей Нормандии изгнали прочь, наверх полезли не только молодые амбиционные карьеристы без связей, но и искренне верующие. Такие в Церкви тоже были всегда. Но всегда эти наивные моралисты оставались в самом низу иерархии. Теперь же на землях Пресвитерианцев стали открыто вещать то, во что они верили. И такие люди стали активно приходить к Токетоку. Брат Одоранн был как раз из искренних. Почти 10 лет он провел в бенедиктинском монастыре. Орден, конечно, не нищенствующий, но аскетизм там вполне приветствовался. К тому же, бенедиктинцы не имеют строгой иерархии и издавна избирали свое руководство. С папами тоже сильно не дружили, те больше делали ставку на францисканцев и доминиканцев.

Именно Одоранну предстоит заняться выстраиванием новой церковной организации в епархии. Конечно, при поддержке трёх рот Конного полка Ариты. Выстраивать на тех самых бенедиктинских принципах децентрализации; главное, чтобы священники служили не ради обогащения, а ради людей.

…После двухдневного первого акта спектакля, начался второй. Наполеон собрал горожан вместе со всем руководством из ратуши. Брат Одоранн в красках описал, сколько и чего было найдено в кладовых епископства, и как, при этом живет народ в Бове (истории о нуждающихся, которым Церковь не оказала помощь, также два дня старательно собирались). И тут вперед выступил сам генерал и на глазах у пленных клириков принялся раздавать деньги!

Тут, конечно, было бы красиво кидать серебро в толпу — и дешевле, и эффектнее. Но Наполеон по-прежнему оставался скаредным и терпеть не мог пустых трат. Поэтому деньги выделялись адресно и целенаправленно. Ратуша получила, наверное, тысячу ливров на различные благотворительные и строительные нужды. Еще большую помощь оказывали простым горожанам, а также был составлен подробный список с поселениями епархии, куда также отправляли небольшие суммы.

Создавалось полное ощущение, что Пресвитерианцы (а точнее, «генерал Луи» своей рукой) раздал народу епархии всё, что захапали себе епископы Бове. Это, конечно, не совсем правда. Немало ценностей (в товарах, в ювелирных изделиях) отправятся в Иль — война должна приносить доход! Но знать об этом всем не следует.

В завершении представления все пленные священники были переодеты в простые и грубые рясы, опоясаны толстыми веревками. Каждому дали по котомке с черствым хлебом и по ослику. Усадили верхом и вежливо, но настойчиво выпроводили из Бове. Отправили прямиком к нечестивому папе, чтобы в пути очистились и приобщились к истинному аскетичному христианству.

Один из помощников Кошона-печатника всё увиденное подробно записал — и Наполеон в тот же день отправил его с надежным эскортом в Иль. Нужно, чтобы как можно скорее в типографии вышел новый выпуск «Друга Франции», полностью посвященный Бове. Рассказ о героическом штурме — только ради изюминки. Потом долгое и сочное описание богатств епископов, которые те копили в подвалах, вместо того, чтобы заботиться о народе. В колонке — несколько ярких историй страданий простых людей. В конце — красочный рассказ о раздаче богатств Пресвитерианцами и смешное описание «исправления» папских прихвостней. Пусть все видят, как много «вкусного» можно отнять у епископов.

В городке пришлось задержаться еще на несколько дней: нужно было «перевести» местное городское руководство на «Городской Кодекс». Саму епархию Наполеон решил переименовать в графство и подарить Орлеанскому Бастарду. Сделать приятное ближайшему помощнику Девы (и ей самой). А то титулов у него хватало, а реальных земель не имелось. Жирный кусок — после такого уже все поймут, что предлагают Пресвитерианцы миру.

Менее чем через неделю Армия стремительно загрузилась добычей и поспешила домой.

Глава 20

— А газету? Газету уже выпустили? — генерал Ли вместо приветствия Гванука чуть ли не за грудки схватил.

— Да… Да! — бригадир невольно отпрянул. — Вчера уже это… фальцевали. Вот-вот на продажу пойдет.

— Кошон увеличил тираж, как я просил? — нахмурился сиятельный.

— Вроде бы… — неуверенно пожал плечами Гванук. — Ты это лучше у него спроси.

— А у тебя нет этого номера?

Проклятье! Бригадир О нехотя вытащил из-за пояса сложенные листки «Друга Франции», которые моментально словно смерч вырвал из его руки.

Вообще-то Гванук хотел отвезти этот номер Жанне. Специально выудил у Кошона еще пахнущий краской экземпляр. Надеялся, что свежая газета, которую все ждали с нетерпением, поднимет Деве настроение. К тому же, отличный повод сбежать от должностных обязанностей. Все-таки генерал сам велел ему лично поднимать дух великой воительницы — а разве может быть приказ приятнее?

Гванук много времени проводил с Жанной. Отношения их стали очень теплыми. И, хотя, О не видел признаков женской симпатии в отношении себя — его это не сильно расстраивало. Жанна ни с кем не вела себя, как женщина. А значит, он не плетется в хвосте этой гонки. Встречи их были противоречивы: Гванук наслаждался даже простым общением с Девой, но, едва уходил — у него всё клокотало в груди от невозможности прижать Её к себе, стиснуть в жадных объятьях. Однако, проходила ночь — и он снова рвался в Руан! Просто смотреть на Неё, болтать дружески — даже это уже немало.

Но сегодня планы пошли прахом. С утра стало известно, что Армия вот-вот подойдет,так что пришлось оставаться в Руане. Ждать. Как-никак он снова комендант. И встреча четырех тысяч возвращающихся из похода солдат — его работа. Довольно трудная. Весь остаток дня был убит на то, чтобы поменять списки снабжения, запустить неиспользуемые кухни, заказать дополнительные поставки дров, пересмотреть графики караулов — куча мелких и безумно скучных задач! А на следующий день отдохнувший генерал Ли объявил заседание штаба.

Ли Чжонму выглядел очень довольным. Казалось, он еще сильнее помолодел. К этому чуду уже все привыкли: сиятельный бежал от старости почти неприметно, но постоянно. В какой-то момент Гванук с удивлением осознал: еще немного, и на вид они станут ровесниками. Сейчас 27-летний бригадир выглядел всего лет на восемь моложе главнокомандующего…

…Довольный генерал Ли поделился отчетом о привезенной из Бове добыче, Кардак подсчитал и признал, что этого легко хватит на то, чтобы снарядить всю Армию в месячный поход. Три тысячи воинства Девы тоже можно прокормить. Правда, с хлебом в Иле и Руане сохранялся сильный дефицит — его везли из мелких княжеств Империи, цены росли чуть ли не ежедневно. Но Кардак уверил всех, что добудет нужные запасы.

А раз финансовый вопрос был решен, и весна уже явно вступала в свои права, то Ли Чжонму предложил всем плотно задуматься о намеченном походе на бургундские Нидерланды. Полукровка отчитался о подготовке восстания в тринадцати городах Фландрии; рассказал, с какими силами Армия может столкнуться в Пикардии.

Расстелили новые карты, принялись изучать возможный план ближайшей кампании. Тут же посыпались вопросы: где есть дороги, насколько они проходимы, какие мосты на реках, не ожидаются ли на пути внезапные горы? И, главное: про силы врагов, про число замков и их укрепления. Потом долго судили и рядили: идти ли одной армией либо разделиться для решения отдельных задач. Генерал ратовал за второе, он рисовал плюсы маневренной войны и внезапное сосредоточение бригад и полков в нужной точке. Но партия осторожных опасалась, что враг может оказаться не дураком. Который не станет стоять и ждать «внезапных сосредоточений».

Разгорелся ожесточенный спор. Дискутировали и о том, какими силами вести кампанию.

— Головорезы с Женихами не останутся! — грохнул кулаком Гванук, которому осточертели административные обязанности. — И я в Иле не останусь. Вообще, не пора ли найти постоянного человека на должность коменданта!

На войну рвались все.

— Дубовая бригада — самая прогрессивная часть Армии! — едва не орал Хван Сан. — У нас уже три полных полка, а нас используют только на вспомогательных направлениях!

Другие ему не уступали, разве что Хун Бао и все офицеры бригады Шао скромно ждали приказа. Но именно Бао поинтересовался: а примет ли участие в кампании воинство Девы? Все заметили, что на заседании присутствовали только Пресвитерианцы.

— У Девы и ее людей хватит других задач. Возможно, попросим некоторое количество кавалерии в помощь, — сдержанно прокомментировал Ли Чжонму.

«Слабых оставить в тылу решил? — удивился Гванук, сердцем почуяв, как закрылся генерал. — Или он не хочет, чтобы французы участвовали в захвате севера страны?».

По итогу сложились три примерных плана предстоящей войны. Генерал сформировал три группы из высших офицеров, которые должны доработать каждая свой вариант, найти их слабые и сильные стороны. Так что на два дня Гванук засел у себя в расположении с Аритой и своими тремя полковниками. Им достался как раз самый рисковый вариант: с движением разделенных корпусов. Это, однозначно облегчало снабжение, но усложняло взаимодействие. Требовались новые… революционные способы оперативной связи. Например, промежуточные мобильные отряды, постоянно обменивающиеся гонцами с соседями.

По итогу был предложен следующий план: западный — самый мобильный — корпус двинется первым вдоль побережья через мелкие графства Понтье, Монтерей, Булонь. Его цель — главная база Англии — порт Кале. Золотой Флот обеспечит поддержку западников, и вместе они захватят Кале. Средний корпус атакует Амьен. Восточный сосредоточится в Бове и оттуда выдвинется в графство Вермандуа. Эта часть Пикардии не являлась владением Бургундии, так что планировалось с местными феодалами особо не воевать и даже до Сен-Кантена не идти, чтобы сильно не удаляться от основного фронта боевых действий. Поэтому и корпус предполагался самым маленьким по численности.

Далее по плану всем корпусам предполагалось сойтись под Аррасом. Если враг к тому времени уже сможет собрать какие-то силы — дать ему генеральное сражение. Если нет — штурмовать Аррас, закреплять власть над всей Пикардией и начинать кампанию во Фландрии.

План требовал больших доработок; нужно было продумать составы корпусов, в каждом корпусе сформировать крупный отряд, способный сразу и стремительно выступит на поддержку соседу. Еще оставался вопрос со сроками (а он очень важен при раздельном ведении войны). Но Гванук уже влюбился в их общее детище. Ему страстно хотелось воевать именно так: стремительно, масштабно, организованно! Планирование так увлекло его, что Гванук с ужасом понял: он уже четвертый день, как собирается в Руан… а всё не выберется.

Возникло забытое чувство безосновательного стыда. Он ведь ничего Ей не обязан!

«Дева сильно бы удивилась, узнай она, что я мучаюсь чувством стыда перед ней» — невесело усмехнулся Гванук. Да! Почему-то ему было грустно от того, что Жанна не питает в его отношении даже крошечных собственнических чувств. Раньше он так это презирал… А теперь мечтает?

Бригадир О тряхнул головой, отгоняя наваждение. Как и ранее, помогло мало.

За последние месяцы они сильно сблизились. Стали добрыми приятелями. Возможно, даже чем-то вроде друзей. По крайней мере, Ее лицо всегда расцвечивалось искренней улыбкой радости, когда Жанна замечала Гванука. А Орлеанская Дева излишними улыбками не рассыпалась.

Ему Она улыбалась. Но как бы юноше не хотелось себе соврать, он точно знал, что ничего большего за этими улыбками не стоит. В ней в принципе не проявлялось лирических чувств. Ни в чьем отношении. Даже абстрактно. Жанна никогда не читала стихи и слушать их не любила. Это при том, что местное французское рыцарство было помешано на такой штуке, как куртуазия. Стихи слышались не реже пьяных тостов, а поэты почитались не меньше турнирных поединщиков; у аристократов в чести было завести себе какую-нибудь недоступную Даму и вздыхать по ней. Тот же Рене Добрый, несмотря на счастливый брак, был помешан на таких стихах: чтобы любовь была непременно трагической и неразделенной. Говорят, он и сам их пописывал.

Герцог! Член влиятельнейшей семьи при короле Карле.

«Черт! — зло выругался Гванук. — Так скоро и сам трувером стану…».

Но уже следующим утром он все-таки собрался и сбежал из перевозбужденного военными планами Иля. Свежая (вернее, совсем уже утратившая свежесть) газета, за поясом — все-таки идти к Ней без повода было… Неловко было, в общем!

Отдохнувший конь домчит одинокого всадника до Руана за какой-нибудь час. Выбьется из сил, конечно, но когда тебя постоянно подстегивают…

Столица Нормандии сразу насторожила бригадира О. Всё воинство Девы в город не влезало, поэтому по округе была раскидана россыпь небольших уже постоянных лагерей. Так вот: все они издалека выглядели непривычно тихими. Стража у ворот — чрезвычайно напряженной. Гванук на миг даже усомнился: а стоит ли лезть внутрь в одиночку? Но во второй миг вспомнил К КОМУ он едет — и наоборот пустил лошадь к замку галопом! Там, по счастью, царила привычная суета из закованного в доспехи многолюдья. Правда, какая-то нервная. Неорганизованная. Бригадира Армии Пресвитерианцев видели издалека, многие узнавали в лицо прославленного О — и, конечно, всюду пропускали. Но вот помочь толком не могли. Кого он не называл, ни к кому его не могли проводить.

Наконец, удалось найти какого-то мордатого капитана из Анжу, имени которого Гванук даже вспомнить не мог, и который… Теперь командовал всем гарнизоном Руана!

— Да что случилось⁈

Неуклюжий капитан в несоразмерно малом красно-синем коттдарме с белым крестом заявил, что почти всё воинство из-под Руана ушло.

— Позапрошлой ночью Дева собрала всех своих приближенных, они заседали едва ли не всю ночь, а утром был разослан приказ о немедленном выступлении. Собрали всё рыцарство, всю жандармскую кавалерию, пехоту, ту, что ваши учили — и ушли. Мне оставили меньше тысячи, в основном, местных и велели защищать Руан.

Мордастый капитан виновато развел руками.

— Что она сказала⁈ — «дурак!» едва не сорвалось с губ взбешенного бригадира. — Куда они направились⁈

— Ничего не сказала, — опять с легкой виноватостью (правда, неискренней) ответил капитан. И добавил вдруг почти по-бабьи. — Ой! Письмо же она оставила!

Сбегал куда-то и принес запечатанный конверт. Гванук в ярости выхватил его, моментально разорвал, хотя, на конверте и не было его имени… Вообще никакой надписи.

Внутри лежал обрывок газеты (такой же, что Гванук вёз Ей… да вот не успел). Обрывок, вырванный явно наспех, с неровными краями. На буроватой бумаге, поверх мелких бусин печатного текста, жирно выведено всего несколько слов, написанных по новым пресвитерианским правилам правописания:

«Спасибо! И простите. Мне стыдно».

— Чего? — Гванук растерянно переводил взгляд с обрывка на Мордатого и обратно. — За что спасибо? За что простите?

Капитан привычным уже движением пожимал своими крупными плечами. Но бригадир этого не видел. В голове набатом гудела мысль: Она где-то далеко, неизвестно где и Одна! Плевать на это сборище тщеславных неорганизованных рыцарей! Бесполезный балласт войны! Она «там» без него, а значит Одна!

«Куда тебя понесло, глупая…».

И тут же в памяти всплыло вчерашнее совещание штаба. И скупые слова Ли Чжонму про воинство Девы.

«У Девы и ее людей хватит других задач».

Оказывается, конь может домчать одинокого всадника от Руана до Иля даже быстрее, чем за час. Правда, после этого он едва не падет с пеной на морде, но разве это волнует всадника, с красными яростными глазами ворвавшегося в здание штаба Армии. Здесь стража была не чата руанской — даже легендарному бригадиру велели постоять в адъютантской, пока не доложат… Только вот Гванук не мог и не имел ни малейшего желания ждать. На плечах охраны он буквально ввалился в кабинет генерала.

— Куда ты ее дел⁈

Сиятельный Ли Чжонму удивленно вздел брови. Поднялся. А потом испуганно глянул чуть левее.

Банальный обман или…? Гванук скосил глаза влево: к его шее, прямо над горжетом прилипло острие клинка. Не меча, не копья, а узкого тонкого местного стилета. Стражник — немолодой уже чосонец из самых первых солдат Армии, какой-то из бесчисленных Кимов — мягко держал кинжал в руке.

«Он убьет меня без раздумий» — быстро понял Гванук. Дело в том, что он знал, что у этого стражника под латами, под одеждой висит на груди маленькая медная бляшка с кривым изображением лошадки. Знак тайного ордена убийц-шиноби. Уже много лет они охраняют генерала, избавляются от его врагов… но еще до Цейлона сам генерал поручил Гвануку выявить всех шиноби в Армии. Ибо сам их побаивался.

Гванук толком не справился с этой задачей. Лидер их — ниппонец Буцефалий — бесследно пропал сразу после прибытия в Европу. Кроме него, Гванук смог вычислить всего шесть-семь человек, как, например, этого Кима (и то, лишь потому, что тот почти не скрывал свою принадлежность к клану). А еще бригадир О знал, что шиноби знают, что он их ищет. И поэтому Ким пустит оружие в ход без раздумий.

Гванук медленно развел руки в стороны, показывая, что он успокоился. Хотя, он ни черта не успокоился!

— Что происходит? — сухо спросил генерал, не спеша отсылать охрану. — Ты чего вытворяешь О?

— Куда ты ее отправил… мой генерал? — еле сдерживая рычание в груди, тихо повторил Гванук.

— Опять… Кого дел-то⁈

— Её! — с нажимом пояснил юноша, как будто, и так непонятно, кого так можно назвать. — Ты вчера говорил, что у тебя есть планы на воинство Девы? Так где Она?

Это была ошибка. Надо было спросить «оно». Но Ли Чжонму не заметил ее, ибо страшно изумился.

— Воинство Девы… — он вдруг вскинулся. — Так, а ну стоп! Ты из Руана приехал?

— Да, черт возьми! — заорал Гванук и сразу почувствовал холод стали на шее.

— Просто скажи мне, что там происходит, — жестко приказал генерал.

— Уже ничего. Дева собрала весь свой штаб, а потом, прошлым утром почти всё ее воинство ушло из Руана. Из трех тысяч осталось, наверное, сотен восемь пехоты. Куда ты их…

— Хватит! — генерал хлопнул ладонью по столу. — Я уже слышал и понял. Пора бы и тебе понять уже: я ничего об этом не знаю. Слышишь, О? Я никуда ее не посылал!

Гванук даже шагнул назад.

— Проклятье! — сиятельный сжал кулаки. — Ты вообще первый, кто мне об этом сообщил! А уже сутки прошли. Что ты узнал? Куда они пошли?

— Я хотел это узнать у тебя, — уже растерянно бросил Гванук. Генерал выглядел таким изумленным и озадаченным, что ему сразу поверилось. — В замке никто не знает, куда и зачем Она ушла… Сказали только, что войско пошло вверх по Сене.

— Как же она могла… Неужели ничего не сообщила?

— Мой генерал! — вдруг вскинулся Гванук. — Она оставила письмо… что-то вроде письма.

Вспомнив о конверте, он вытащил его из сапога. На миг почувствовал, что выглядит так же глупо, как капитан Мордатый.

— Только оно мало поможет, — добавил бригадир, когда Ли Чжонму жадно выхватил бумагу из его руки.

— И что это значит? — растерянно спросил тот, глядя на четыре слова, поверх газетного текста.

— Я понял не больше твоего, мой генерал, — развел руками Гванук. Незаметно сиятельный стал ему собратом по несчастью.

— Может быть, секрет в самой газете? — Ли Чжонму принялся изучать обрывок страницы.

Это был тот самый номер про епархию Бове. Целый «Друг Франции», посвященный корыстным, властолюбивым, мздоимствующим служителям Церкви и щедрым Пресвитерианцам, думающим о простых людях. Гванук и генерал Ли всмотрелись в текст. Непосредственные слова письма Жанны были написаны на ничего не значащих объявлениях мастеров Иля. А вот на обороте оказался текст из Евангелия.

— «Дьявол перенёс Христа на высокую гору и показал Ему все царства мира во всём их великолепии. Он сказал Иисусу: 'Я дам Тебе всё это, если Ты падёшь предо мной ниц и поклонишься мне», — негромко прочитал Ли Чжонму. — Искушение Христа…

Вздохнул тяжко.

— Сумасшедшая, — прошептал он одними губами. — Остается только молиться, чтобы она не отправилась убивать короля…

— Карла? — Гванук от неожиданности выкрикнул имя.

— Так бывает, мой мальчик, — снова вздохнул генерал. — Сначала кого-то боготворишь без меры, а когда этот кто-то тебя предаст — то тянет убить своего былого кумира… Остается только молиться, чтобы это было не так. Все-таки текст газеты о чем-то другом… Где же тебя искать, Жанна?

Они мучились так неделю. А потом новости полетели практически одна за другой.

Глава 21

— Нашлась! Она у Рене Доброго!

Наполеон выдохнул с облегчением. Но, кажется, зря. Хотя, мог бы и сам догадаться: к старому другу просто так не едут, захватив более двух тысяч воинов.

И Полукровка подтвердил запоздалые опасения.

— Я так и не понял, кто из них стал инициатором. Но войска двух герцогств вместе с рыцарями Девы вошли в три епископства — Верден, Мец и Туль. Действуют они, похожим образом, как и ты в Бове. Лишают власти епископов, изымают богатства церковной верхушки и раздают ее людям.

— А землю?

Мэй закатил глаза и развел руками.

— Карту!

Три епархии (в одну из них Пресвитерианцы уже захаживали) жирными червяками рассекали на части герцогства Бар и Лотарингию. Заняв их, Рене Добрый создавал большой и единый монолит территорий… Что ж, его можно понять.

Все три епископства подчинялись архиепископству Трирскому — а это уже крупнейшее феодальное владение Церкви в рейнских землях.

«Нда, такой шаг без внимания оставить нельзя, — почесал Наполеон голый подбородок. — Кажется, у нас формируется новый фронт. Хотя! После анафемы от папы это случилось бы в любом случае».

— До нас дошли только первые сведения, — продолжил доклад Полукровка. — Но, судя по ним, Орлеанская Дева ведет себя очень активно. Она выступает перед народом с пламенными речами…

Глава разведки зарылся в бумаги.

— За точность формулировок не поручусь, но общая мысль, что духовенство идет в обход воли Божьей. Господь сам решает, кто говорит от его имени… Господь говорит через чистых!

— Красиво… — задумчиво протянул Наполеон.

Поведение Жанны д’Арк теперь стало понятнее. И, конечно, радовало. Видимо, многие речи Токетока, Гванука и его самого все-таки нашли путь к ее разуму, а прочитанный «Друг Франции» завершил начатое. Неожиданно вышло: он-то завел газету для атаки «по большим площадям», а она, как нарезной штуцер, сработала на конкретную цель.

Тревожил лишь молчаливый и тайный уход Девы. Почти бегство. Конечно, можно списать на импульсивность девушки с очевидными странностями. Но всё же… Вот как теперь оценивать ситуацию? Зона влияния Пресвитерианцев приросла большим куском Священной империи? Или наоборот, Бар с Лотарингией — теперь отдельное политическое образование, которое преследует какие-то свои интересы?

«С логической точки зрения глупо, конечно, выступать, как и мы, против Церкви, но, при этом, отделяться от нас, — рассуждал генерал. — Вместе отбиваться от всех будущих врагов сподручнее. Но в этом средневековом мире логика работает далеко не всегда».

— Ты, Мэй, займись этим плотно, — обратился он к главе разведки. — Очень важно понимать, как у Девы с герцогом выстроены отношения. Кто вообще инициатор? Чего они хотят? Любые сведения важны. Я им тоже напишу… А гонцами отправятся твои лучшие люди.

Увы. Прояснить ситуацию получалось плохо. Армия тихо сидела в Иле, забыв о планах. Какой поход, когда тылы остались без защиты. Что творится на востоке непонятно. И чертов королёк французский молчит — почему-то от него ожидалась какая-то пакость. Время шло не на пользу Пресвитерианцам, потому что рано или поздно, но Церковь начнет битву за свою власть.

И вдруг — гром среди ясного неба! Огромная бургундская армия Филиппа Доброго всей тушей рухнула на Фландрию. Слухи, докатившиеся до Нормандии, кричали о десятках и десятках тысяч! Армия была медленная, неповоротливая, но она оказалась у многих городов Фландрии сразу… И именно у тех, где планировались восстания!

Мэй Полукровка, читавший доклад, совершенно утратил покой. Лучшая операция, когда-либо им организованная, разнесена в пух и прах! Фламандские города тонут в крови, мятежниками увешали все деревья…

— Выдали… — шипел Полукровка. — Кто-то сдал всех. Кто-то очень близкий к ядру заговора, сиятельный! Наверняка, какой-то толстосум выдал всех за серебро. Я вычислю его, мой генерал! Клянусь всеми богами, даже местным Христом — я пойму, кто это! Ведь он останется живым. Но ненадолго. Эта тварь умрет в страшных мучениях!

Наполеон рассеянно кивал. Это, конечно, страшный удар. Как рушащий планы, так и бьющий по репутации Пресвитерианцев. Теперь многие задумаются, прежде чем становиться их союзниками. Это был вызов. Вызов, брошенный очень умело и в максимально удачное (для бургиньонов) время. Не отвечать нельзя, но и отвечать очень неудобно.

Однако генерала смущало что-то еще. Что-то неприятное было в слухах о полчищах Бургундии. Конечно, численность в десятки тысяч — это неправда. А вот медлительность — это уже факт. И вызвана она огромным боевым обозом. Герцог Филипп вез требуше, были у него и огромные стенобитные бомбарды. Но сплетники кричали и о пушках поменьше. Множестве малых пушек…

На телегах!

Что-то подобное Наполеон слышал, когда ему рассказывали о чешских гуситах. Но те использовали обычные телеги, пушки ставили в специальные отверстия в бортах. Это удобно использовать в обороне. А вот бургундские пушечки (судя по слухам) лежали во всю длину телег… да и телеги ли это? Или местные так называют лафеты? А еще у герцога были целые крупные отряды, снаряженные ручницами. И даже более современный ручной огнестрел имелся — аркебузы. И снова — у целых отрядов!

«Да он же нас копирует! — дошло до Наполеона. — Пусть кривовато, пусть неумело, но он перенимает наш опыт!».

И вот это вызывало опасения. Не пушки на телегах. Не ручной огнестрел. Всё это наверняка еще очень далеко от технологического уровня Пресвитерианцев. Да и не в пушках дело, по большому счету. У Наполеона — Армия нового типа, которую он долго и мучительно создавал долгие годы. А у бургундцев — феодальное ополчение и наемники.

Пугает сам герцог. Который, получается, быстрее всех понял, что во Францию пришла какая-то совсем необычная сила. И пока прочие слепо кидались в свои кавалерийские атаки, он ждал и изучал. Битва у Скалы-Кита случилась не по инициативе бургундцев. Это были не главные их силы. Но и то! Там Пресвитерианцы оказались на волосок от поражения!

«Интересно, насколько хорошо он понял нас? — углубился в свои мысли Наполеон. — Огнестрельное оружие — это на поверхности. Не страшно. К тому же, без хорошей производственной базы качественный и массовый огнестрел не создать. А вот понял ли он другие наши сильные стороны? И особенно — слабые!».

И снова Мэй получил указания о том, что события на севере очень важны, что срочно нужны подробные сведения о войске бургиньонов. Срочно!

— Где я людей найду? — ворчал Полукровка. — Почти вся резидентура во Фландрии уничтожена. Тайные союзнички либо на деревьях висят, либо глубоко в землю зарылись…

Новые сведения были сверхнеобходимы. Нужно срочно пересмотреть план кампании и идти бить бургундцев. Бить всей мощью! Напоказ! Ошибки и просчеты теперь просто недопустимы. А ведь параллельно продолжалась война с Церковью. Прежде всего, информационная. Печатались и рассылались прокламации с принципами истинной (с недавних пор всё чаще стали говорить — «чистой») веры. Допечатка пасквиля на папскую власть тоже продолжалась, ходили слухи, что эта книжица добралась уже и до Англии, и до Кастилии, и до некоторых итальянских земель. Там, конечно, языковой барьер становился препятствием, так что брошюру читали лишь наиболее эрудированные люди.

Каждый номер «Друга Франции» как минимум первую полосу всегда отдавал церковным вопросам. Всегда находилось местечко, в которое удавалось впихнуть очередную жуткую историю про конкретного негодяя-священника. Обычно, наделенного властью.

Токеток уже совершенно удалился от Армии, полностью погрузившись в дела церковные. Возникший религиозный хаос надо было как-то упорядочить. И Наполеон крайне удивился, когда Нешаман пришел к нему со своим проектом решения вопроса.

— Мы договоримся обо всем совместно, сиятельный! — с сияющими глазами сообщил Токеток Наполеону. — Созовем всех на большой собор в Руане. Я даже предлагаю не ограничиваться одной Нормандией, пусть приходят священники со всех сторон света. Мы отринем строгие оковы, определимся с самыми важными принципами церковной жизни — и пусть каждый строит религиозную жизнь сам.

Наполеону это совсем не понравилось. Если честно, он бы предпочел, чтобы те самые «принципы» придумали умные и полностью доверенные ему лица… Но генерал решил не вмешиваться. Токеток будет делать лучше, если всё пойдет от его же сердца. Веление души — отличный двигатель.

— Делай собор, — кивнул он. — Но прошу, не решайте всё без меня. Я хочу пояснить тебе, Токеток, что мне нужно от Новой Церкви. Сейчас Франция слишком разодранная на части страна. Не только войной. Она разодрана феодальными границами. Даже язык тут не единый: южане понимают северян чуть ли не хуже, чем жители нидерландский областей или рейнских. И Церковь — главное, что их всех сплачивало воедино. Но ты прав: папская Вселенская Церковь создала слишком жёсткие рамки. Она закостенела в своих запретах, погрязла во лжи — от чего ереси и восстания происходят в Европе повсеместно. Вам нужно сохранить цельную систему, Токеток, но сделать ее — гибкой.

— Заменить сеть из железных штырей на сеть из гибкой лозы?

— Хороший образ, дружище! — улыбнулся генерал. — Примерно так. Не отпускайте на самотек каждый приход или диоцез. Так у вас за десяток лет вырастет тьма враждебных друг другу мелких церквей. Нужно… продумать коридор допустимых вольностей. Какие-то вещи — базовые и нерушимые, а какие-то — вариативные. При этом, вся Новая Церковь должна находиться в постоянном взаимодействии. Оставаться единым организмом, готовым к переменам.

— Мне нравятся твои мысли, сиятельный! — кивал Токеток. — Но главное для Новой Церкви — это все-таки реальное спасение людских душ.

«Реальное» — хмыкнул Наполеон… но лишь про себя. Надсмехаться над верой Нешамана ему не хотелось. За обе своих жизни он не встречал более настоящего христианина.

— Об этой жизни тоже нельзя забывать, — только и добавил генерал.

Собор — дело нескорое. Первым делом надо решить военные вопросы. И непонятности на востоке тревожили: свое письмо Жанне Наполеон отправил не так давно, ответ столь быстро не мог прийти физически… но каждое утро генерал просыпался с ожиданием. Неопределенность напрягала, из-за нее трудно было строить планы. Как и из-за молчания короля.

Среди всех этих непонятностей на прибывшую с низов Сены большую лодку Наполеон и внимания не обратил: сообщение между Илем и Арфлёром шло ежедневное. И оказалось — зря не обратил.

— Сиятельный, к тебе Чжэн Хэ.

Генерал на миг замер. Несогласованная встреча? Господи, да о чем он! Со времени захвата Руана они и согласованно всего один раз виделись! Наполеон уже привык, что адмирал хозяйничает на Ла-Манше, а он сам — здесь, в Нормандии.

Тревога закралась в душу.

Немолодой уже адмирал сильно сдал за последний год. Увы, не все молодеют телом, как старый чосонский генерал Ли Чжонму. Наполеон не был уверен, но кажется, сейчас его телу около 75 лет. А он и на сорок не выглядит. Зато китайский адмирал выглядел сильно за пятьдесят. И вёл себя соответственно. Чжэн Хэ кутался в меховые одежды, ругал местные погоды и требовал заварить зеленого улуна, который привез в кисете с собой. Ворчал, что личные его запасы уже на исходе, а в этой Европе даже дрянной заварки не найти.

«А это тоже интересная мысль!» — сделал себе зарубку на память генерал. Экспедиция за пряностями ушла еще в конце минувшей осени. Но возить всего несколько товаров невыгодно. Со временем они упадут в цене. Нужно возить максимально разный товар — так прибыль не уменьшится, а рынок не перенасытится. Чай — отличный вариант. Пресвитерианцы уже успели познакомить с ним местных жителей. Но делиться особо не стремились — запасы его были невелики. Поэтому редкий напиток быстро стал экзотической ценностью. Спрос пока неширокий, зато цены — огромные! А если привезти целый корабль? Да разных сортов!

Все эти мысли вертелись в голове Наполеона на фоне брюзжания Чжэн Хэ. Китайский евнух по-восточному кружил вокруг да около, неспешно подводя к цели своего приезда.

— Генерал Ли, — тихо произнес он, после того, как допил уже третью пиалку. — Мой друг. Ты ведь знаешь, что Золотой Флот не подчиняется Армии Пресвитерианцев?

Наполеон замер. Это было сказано так прямо, что могло выглядеть, как грубость… если бы не было сказано так мягко. Генерал промолчал.

— Когда-то очень давно я был в тяжелой ситуации. Небесный Мандат попал в руки очередного владыки, решившего окончательно уничтожить дело моей жизни. А меня лично — лишить главного наслаждения. Тогда мы встретились с тобой, и ты, генерал, предложил мне взаимовыгодное сотрудничество. Я дал суда твоим воинам, а ты обещал указать мне путь к невиданному.

Он медленно налил чай к себе в пиалу, потянулся к чашке Наполеона, но увидел, что та всё еще полна остывшим улуном. Вздохнул.

— То был мой счастливый день, сиятельный Ли. Я не был обманут в своих ожиданиях, ведь мне довелось побывать в таких местах, о которых никто в мире даже не знал…

Несмотря на внутреннее напряжение, Наполеон улыбнулся: также, наверное, со стороны выглядело европейское самомнение в его родном мире…

— Не знаю, почему мы прибыли в эти недружелюбные и скудные места, генерал, но они тоже по-своему интересны. Я рад, что увидел и эту… Европу. Странная природа, необычные люди. Это был интересный год.

Великий евнух погрузил верхнюю губу в бледную зелень чая.

— Я много смотрел, много слушал всё это время. И, хотя, ты, генерал, ничего мне не говорил, я понял, что именно эти места ты решил сделать своей конечной остановкой, — адмирал пробуровил Наполеона тяжелым взглядом из-под своих густых бровей. — Но мы не об этом с тобой договаривались.

Чжэн Хэ поставил пиалу на стол и сложил руки на животе.

— Как только придет лето, и местные моря станут спокойными, Золотой Флот отправится на поиски далекой западной земли, о которой ты мне говорил.

Как ни готовился Наполеон к чему-то подобному, на миг у него перехватило дыхание. Остаться без Золотого Флота!

— Адмирал… Это будет… Я прошу тебя остаться! Не в это трудное время!

Чжэн Хэ неопределенно покачал головой.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто, я делаю это из злого умысла, генерал Ли. Но любые времена трудные. Через полгода, год, через пять лет у тебя снова найдутся важные причины, чтобы держать меня при себе… Поэтому нет смысла откладывать неизбежное.

И последняя фраза внезапно примирила Наполеона с реальностью. В начале беседы он готовился биться до конца, а теперь… Ну, не воевать же им с Золотым Флотом!

— Не расстраивайся, генерал! У тебя теперь уже восемь фрегатов. Конечно, это не баочуани, но я насмотрелся на местные корабли — твой флот на две головы выше всего, что здесь есть. Пролив ты точно сможешь контролировать. А дальше… Насколько я тебя узнал, Ли, трудности тебя лишь сильнее заводят.

Здоровенный евнух тихонько рассмеялся, прикрыв рот ладошкой. Наполеон хмыкнул в ответ. Они разговорились. Генерал даже решил рассказать евнуху детали об Америке, правда, он и сам знал немногое.

— Как я и говорил тебе, эта земля рассекает океан от северных льдов почти до южных. По краям она широка, а в центре — чуть севернее экватора — узка. Если плыть туда от Британских островов — то это будет самый короткий путь. Не скажу точно… может быть, семь-восемь тысяч ли. На юге, на широте Кастилии, расстояние увеличивается — не меньше 10000 ли. Но там по сезонам дуют стабильные благоприятные ветра. Что еще… Там живут люди. В основном, дикие охотники, но есть племена, строящие города…

Наполеон выуживал воспоминания из своей прошлой жизни, но их было немного. Он, конечно, что-то знал об островных колониях Франции, Испании, об английских мятежниках… Только тут ничего этого еще не случилось.

«И, видимо, теперь не случится» — усмехнулся генерал.

Он все-таки смог уговорить адмирала помочь его Армии перед уходом. Было решено сначала выступить объединенным флотом. Напасть на Кале, потом пересечь пролив и атаковать подряд пять важнейших портов Англии на юго-востоке: Сандвич, Дувр, Хат, Нью-Ромни и Гастингс. Дувр Чжэн Хэ уже грабил, но с тех времен прошло более полугода. Цель атаки: сжечь и захватить как можно больше кораблей, разрушить пирсы, по возможности, уничтожить защитников. Юный король и герцог Бэдфорд благополучно добрались до Англии, так что надо сделать всё, чтобы они даже не помышляли о высадке нового войска (если таковое уже успели собрать).

После Гастингса флоты должны будут разделиться: Ударная Эскадра Ри Чинъёна, нагруженная добычей двинется на юг в Арфлёр, а Золотой Флот Чжэн Хэ — на запад. Это станет прощанием.

«Надо даже из этой беды выжать плюсы» — сжал кулаки генерал.

Глава 22

Аррас выглядел великолепно. Даже с такого расстояния. Город окружали крепкие надежные стены, которые не скрывали и внутреннюю красоту. Особенно, если смотреть с высоты пологого склона. Гванук слышал, что центр пикардийского графства Артуа расцвел и расстроился именно после того, как эти земли достались Бургундии. Герцоги сделали Аррас одной из своих столиц.

«И вскоре они ее лишатся» — злорадно подумал Гванук, смиряя поводьями разгоряченную лошадь.

Время решающей схватки приближалось. Разведчики, возглавляемые лично бригадиром О, отлично видели лагеря бургиньонов, занявшие предместья Арраса. Две огромные массы решительно настроенных людей неуклонно сближались. Может быть, не сегодня, но точно в ближайшие дни окончательно решится вопрос: чья же сила будет доминировать в этом регионе.

Генерал Ли блистательно организовал подготовительный этап кампании. Узнав, что Золотой Флот уходит, он использовал это событие для запутывания врага. В середине мая, когда весенние заморозки практически прекратились, он начал неспешно переводить войска в Арфлёр. Цели кампании тщательно скрывались, но Полукровка получил указания «сливать» различные тонкие намеки на подготовку высадки в Англии. Разумеется, этим намекам мало кто поверил бы, однако, вскоре, величайшая флотилия этого и других миров вышла в море и нанесла сокрушительный удар по Кале. А потом эта Армада двинулась к Англии, где начала жечь порт за портом! Разумеется, тут поверили все.

И пока все взгляды пристально вглядывались в море, генерал Ли приказал скрытно — по реке, по ночным дорогам — возвращать войска (которые никто на корабли не сажал!) в Иль. Оттуда в день Х два корпуса (в западном уже не было необходимости — Кале и так посыпали толстым слоя пепла) рванули на север на расходящихся направлениях. Крупные стремительные отряды неслись вперед, занимая небольшие укрепления сходу, а следом волоклись тяжелые огромные обозы с медленными частями Армии.

На этот раз Ли Чжонму, встревоженный слухами о преобразованиях в войске герцога Филиппа, решил взять в поход все свои силы: 60 пушек (включая 10 новых больших) с огромными запасами пороха, ядер и картечи. И, конечно, практически всю Армию. Правда, не десять тысяч, а только девять.

Перед уходом адмирал Чжэн Хэ потребовал дать ему право пригласить своих соотечественников из бригады Шао отправиться с ним за океан. Он признавал, что многие минцы уже приросли к Армии и не захотят ее покидать… И оказался прав. На корабли согласились идти около тысячи человек — намного меньше половины. Многие минцы решили остаться с Пресвитерианцами (они и были ими!). Но при этом, в поход в неизвестность захотели отправиться не только минцы. На корабли ушли несколько выходцев с Цейлона, чернокожих африканцев. И почти полсотни нормандских бригандов из третьего Шаперонова полка! Причем, подбил их на это Драный Шаперон!

«Почему? — Гванук, приглядывавший за этим опасным, но интересным типом, не удержался и прямо спросил Робера Шаперона. — Впереди большая война, у тебя есть реальный шанс вырасти до ротавачаны!».

«Ваша Светлость, а кто вам сказал, что я мечтаю всего лишь о ротавачанских знаках отличия? — как обычно, глумливо улыбнулся бандит. — В вашей великой Армии столько героев… Здесь непросто выделиться. А вот минцы эти — не ахти какие вояки. Среди них я смогу себя проявить».

Улыбка медленно стекла с его уродливого лица.

«А по правде коли сказать: мне поприятнее будет резать нехристей далеко за морем, нежели здесь — таких же своих. Вот и Элиах не хочет убивать земляков-англичан. И мне не в жилу вскрывать глотки французам. Тем более, что не всегда понятно за что. И вообще… а на правой ли стороне я сам».

«Ты о чем это?».

«Так всё о том же — о папской писульке. Вы говорите, что они злодеи. А папа твердит — что мы. Где мне, убогому, правду разглядеть!.. Не, за морем точно проще будет!».

И уплыл. Забрав всю свою кодлу, с которой и начинался третий Шаперонов полк.

Ли Чжонму усилил Армию, как мог. По всей Нормандии был объявлен сбор всех рыцарей-ленников. Удалось собрать примерно 400 копий. Кардак чудом изыскал лишние средства, на которые прикупили более тысячи наемной пехоты… две трети из которой были откровенным сбродом.

«Ну, хотя бы, на вспомогательных задачах их используйте! — развел руками Ли Чжонму. — Имеем — что имеем».

Нормандский отряд возглавил тот самый капитан Мордатый, взявший с собой половину своих бойцов. Руан остались охранять всего 500 человек. В Иле тоже почти никого: две роты минцев из бригады Шао и рекруты (а рекрутов в Армии было совсем мало из-за тотальной экономии, которую ввел Кардак). Арфлёр вообще остался под защитой одних моряков!

Картежники сказали бы: генерал Ли сделал последнюю ставку и вывалил всё. Понять можно, ведь достоверных сведений о войске Бургундии тоже не имелось. Но слухи говорили о том, что и герцог Филипп поставил всё. Даже больше.

Центральный корпус вёл Гванук — пять с половиной тысяч воинов и две трети пушек (включая все большие). С ним шла почти вся его бригада Звезды (без половины полка егерей, которых отдали на восток), два мушкетерских полка и всё, что осталось от бригады Шао. Очень медленный корпус — из конницы у него имелась лишь часть разведчиков Монгола. Зато Гвануку предстояло пройти заметно меньшее расстояние, чем корпусу Ариты.

Самурай шел восточнее, большой дугой через Вермандуа всего с двадцатью пушками, своим конным полком, единственным, но самым опытным полком мушкетеров и всеми нормандскими союзниками. Как и предполагалось, здесь Пресвитерианцы не собирались подчинять все земли (хотя, с десяток замков на пути все-таки захватили, чтобы сохранить надежную транспортную цепочку. К Сен-Кантену не поворачивали, что позволило восточному корпусу стремительно выйти к Бапому.

Небольшой замок и еще меньший городок Бапом стоял на водоразделе, отделявшем южную и западную Пикардию от Артуа. Не ахти какие взгорки, но местами они густо поросли лесом, так что где угодно войско провести трудно. А как раз к Бапому в узел сходились сразу несколько дорог, и занять его раньше врага было стратегически выгодно. Позади оставалась равнина реки Сомма, а дальше не север расстилались бескрайние поля плоской равнины, где и стоял Аррас. Контроль над Бапомом давал войску возможности для маневра.

Гванук, как назло опаздывал, ибо застрял под Амьеном. Столица Амьенуа наотрез отказалась сдаваться, а губить людей и жечь лишний порох у этого города не хотелось — ресурсы пригодятся севернее. Гванук начал имитировать полную осаду, делал это нарочито неосмотрительно — и на четвертый день все-таки спровоцировал гарнизон на смелую вылазку. Ловушка захлопнулась, Дуболомы перестреляли большую часть бургиньонов в поле, а на плечах уцелевших убегающих Головорезы ворвались в город. Полная его зачистка отняла еще два дня, так что к точке соединения он сильно опаздывал.

Даже разделил корпус и отправил всех мушкетеров вперед, к Бапому.

А там у Ариты тоже возникли свои нюансы. Разведка Монгола показала, что у Филиппа (если он сам уже прибыл в Аррас) под рукой имелось тоже немного войск. Основные силы еще спешили из Фландрии, смущенные отвлекающим маневром Золотого Флота. Можно было рискнуть и атаковать. Арита понимал, что захват Арраса до генерального сражения даст Пресвитерианцам огромное преимущество. Только вот бургиньонский авангард засел в стенах города, а, чтобы выколупать его оттуда, Гото Арите остро не хватало артиллерии. Вообще его корпус мало приспособлен для осад и штурмов.

Мучаясь дилемой, ниппонец внезапно узнал, что совсем неподалеку, в еще одном епископстве Камбре (как раз по случаю появления Армии Пресвитерианцев) вспыхнуло восстание против епископа. Церковь захватила местное графство уже лет триста назад. Камбре юридически относилось к Империи, но население здесь было практически франкоязычное. Более того, маленькое графство-епископство со всех сторон окружали владения Бургундии. Прошлый герцог Жан Бесстрашный даже поставил к ним епископом своего бастарда, тоже Жана. В общем, город и графство хирели, практически утратив свою самостоятельность. Слухи о том, какие социальные чудеса творят Пресвитерианцы (а теперь и Орлеанская Дева!) на церковных землях, конечно, дошли до них, равно, как и продукция цеха Кошона-печатника… И когда Армия Пресвитерианцев оказалась поблизости — Камбре полыхнул! Сначала город, а потом начались бурления и среди крестьянства, и среди рыцарства.

Полковник Арита понимал, что такие шансы упускать нельзя. От Бапома до Арраса было чуть больше сорока ли; а от Бапома до Камбре — около пятидесяти. Самурай взял с собой всю конницу, быстрых Женихов — и за день добрался до города. А оставшаяся пехота принялась зарываться в землю, перекрывая все удобные подходы к городку, создавая временные насыпные укрепления.

И поджидать Гванука, который спешил на север изо всех сил, оставив в Амьене лишь пару сотен человек, которые паковали добычу и отправляли ее в Иль. Именно в Амьене О с каким-то стыдливым удовольствием осознал, что если вести войну с Церковью, та становится намного (намного!) прибыльнее! Даже, если не касаться земельного вопроса. И даже если делиться добычей с местными жителями! В этой, в целом, бедной Европе Церковь была непростительно богата. Причем, эти богатства зачастую лежали мертвым грузом, не давая толчка к экономическому развитию местных королевств.

«Такое ощущение, что они к чему-то готовились. Явно, не ко Второму Пришествию… Больше похоже, что они рассчитывали на приход Сатаны и собирались от него откупиться!» — последняя мысль Гвануку страшно понравилась, он даже решил с ней поделиться с Токетоком, который, правда, оставался в Руане.

Они с Аритой встретились почти одновременно. Бригадир О доволок, наконец, свой огромный артиллерийский парк до Бапома, и к вечеру от Камбре подошли кавалерийские роты Самураев и рыцарей. Два командира решили, не затягивая, выступать на Аррас. Даже не дожидаясь, генерала, который по каким-то своим причинам застрял в Нормандии.

Но даже это «не затягивая» растянулось на целый следующий день. В замке Бапома обустроили общий лазарет, который сразу же наполнился парой сотен раненых, но, прежде всего, он был рассчитан на грядущие потери. Много времени заняло обслуживание обоза, износившегося на длинном марше. Войска привели себя в порядок; вечером легкая конница Монгола ушла в долгую разведку, а вся Армия выдвинулась уже с утра.

И за следующие сутки изменилось сразу и многое. Во-первых, на марше Армию нагнала рота Стражи во главе с самим генералом Ли. Тот быстро принял командование и велел идти вперед еще быстрее. Однако, разведка принесла с севера грустные новости: захваченные в плен крестьяне сообщили, что в Аррас вошли как минимум два крупных соединения бургиньонов. Те самые части, что громили Фландрию из ручниц, аркебуз и пушек на телегах. Произошло несколько стычек развед рот с жандармами Филиппа — и войско Бургундии тоже начало медленно выползать из стен Арраса навстречу нападающим.

Люди Монгола не могли оценить точную численность врага, но, опять же, захваченные в плен языки уверяли, что у герцога Филиппа 20 и даже 30 тысяч воинов. Гванук не утерпел и сам ушел в разведку с позволения генерала, что и позволило ему одному из первых рассмотреть красоты Арраса. Видел он и выплеснувшуеся бургундское войско, что рассыпалось мелкими лагерями по предместьям города. Не хотелось признавать — но, кажется, языки не сильно привирали.

Филипп тщательно подготовился к этой войне.

Стрелковые части с огнестрелом бригадир не рассмотрел, а вот передвижные пушки — да. Все-таки это были еще больше телеги, чем настоящие удобные лафеты. Но идею бургиньоны уловили верно.

Сиятельный Ли Чжонму не зря гнал Армию. Пресвитерианцы успели пройти почти 30 ли из 40 — и смогли занять берег ручья Кожёль. Особых тактических преимуществ тот не давал — мелкий ручеек, низкие берега (Армия генерала Ли попала на практически «ровный стол» сплошных полей — ни холмов, ни оврагов, ни лесов). Но само наличие под боком свежей проточной воды — уже плюс. Левым флангом Армия уперлась в более-менее крупную деревеньку, которую тут же перегородили баррикадами и отдали в оборону егерям. Полки выстраивались на удобных участках; свободные солдаты засыпали корзины землей — это был единственный способ создать хоть какую-то защиту для пушек.

Аррас был уже в зоне видимости. Перед ним еще более медленно и тяжеловесно разворачивалось войско бургундцев. Кажется, и генерал, и герцог понимали, что на этом поле не будет места каким-то военным хитростям, ловким маневрам. Обе армии сойдутся и будут крушить друг друга, как два бодливых быка. А потому — зачем спешить?

Войска выстроились примерно в четырех ли друг от друга. Сделай каких-то три тысячи шагов и вонзи свой меч в плоть врага! Однако, ни одна из сторон не спешила преодолеть это расстояние. Яркие бесчисленные отряды бургиньонов раскинулись широкой полосой; шумные, прекрасно слышимые даже на позициях Армии. Пресвитерианцы вели себя гораздо тише. Опытные солдаты использовали паузу для отдыха, благо, ротавачаны разрешили сидеть, пока враг далеко.

Три полка Дуболомов заняли центр строя, между ними, в небольших промежутках расставили артиллерийские батареи (увы, не было никаких возвышенностей, чтобы разместить их позади строя). Головорезы-гренадеры прикрывали Псов-канониров, а почти всю кавалерию собрали на правом фланге, где имелось больше простора. Между центром и конницей, а также перед левофланговой деревенькой имелись большие просветы — для тяжелой пехоты. Щитоносный полк Звезды, полк Шао и Шаперонов полк стояли сегодня позади. Вторую линию Ли Чжонму поставил на случай обхода Армии с флангов (врагов все-таки было много) или для атаки на уже измотанного врага по фронту.

Наступать генерал не хотел, все-таки позиция с ручьем давала выгоду. Стрелять на таком большом расстоянии не было никакой возможности. Филипп тоже чего-то ждал… Может, боялся?

— Я понимаю, что день еще в самом разгаре, — нахмурился сиятельный. — Но так и до ночи тут простоим. Странно… мне казалось, что герцог точно так же хочет этого сражения…

После получаса стояния, на командный пункт созвали бригадиров и полковников. Обсудили ситуацию.

— Да всё из-за пушек! — убежденно заявил Чахун. — Не умеют они их двигать. Даже со своими тележками. Поставили на позиции и ждут, что мы сами под них подлезем.

— Тогда их тем более нельзя атаковать! — выкрикнул Хван Сан.

— Предложения? — сухо бросил генерал. — Пока вы не сказали мне ничего нового.

— Выманивать их надо! Конницу послать! — раздались голоса.

— Я в целом не против, — ответил Арита на обращенные к нему взоры. — Только слишком очевидно это. Не поверят бургундцы. Раз уж они стоять хотят, то и будут стоять на месте. А мы как раз под их пушки и попадем.

— А, может, сначала проверим? Дураки везде попадаются, — захихикал Чахун.

— Я пойду! — перебил общий гомон Чо Татва. — На конницу не клюнут, а на пехоту — могут. Пехота ведь может не убежать. Отличная добыча!

— А если и вправду не успеете убежать? — сузил глаза генерал.

Полковник Бандитского полка пожал огромными плечами.

— Так мы же драться пришли.

…Шаперонов полк выходил вперед долго. Поротно бывшие бриганды выбирались в проход между Дуболомами и Самураями, потом выстраивались широким фронтом.

«Хреновая выучка, — вздохнул Гванук, глядя на маневренные эволюции шапероновцев. — Учишь-учишь… Может, европейцы к этому не приспособлены?».

И все-таки полк построился. Бриганды, шелестя задранными в небеса пиками, бодро пошли вперед — простой марш им давался гораздо лучше. Вот они прошли тысячу шагов, плавно сдвигаясь с правого фланга к центру.

Бургиньоны даже не шевельнулись.

Полторы тысячи.

Северное войско продолжало равнодушно стоять на месте.

Две тысячи — до врага уже гораздо ближе, чем до своих.

Воины герцога Филиппа всем своим видом показывали, что таким дешевым приемом их с места не сдвинуть.

Шапероновцы в растерянности встали. В их рядах началось какое-то непонятное брожение…

А потом по бургундцам ударили пушки!

Глава 23

Это была не особо гениальная хитрость. По большому счету, Наполеону было даже немного стыдно: как будто, старый шулер обманул неопытных крестьян, выбравшихся из глубинки в город. Шапероновцы нарочито долго выстраивались широким фронтом, а в это время в их «тени» пять батарей легких пушек запряглись и пристроились сзади. Псы снялись с позиций налегке, взяв по десятку зарядов: часть ядер и немного картечи. Пехота шла неспешно, задрав пики, чтобы еще сильнее испортить обзор врагу; лучники двигались плотными группами по бокам, прикрывая канониров от случайных взглядов сбоку.

В принципе, Чо даже рассчитывал на то, что бургундцы на них не набросятся. Потому что в этом случае Псы, находясь в состоянии движения, не успеют развернуться. Максимум — один выстрел, а потом удирать! Что пушкам делать нелегко.

Но герцог Филипп не подвел: он довольно жестко держал рыцарскую вольницу в руках, наемники же без приказа и собаку не пнут… Зачем зря силы тратить?

Когда канониры поняли, что вышли на предельную дистанцию более-менее прицельного выстрела, шапероновцам передали, что пора вставать. Лошади быстро развернули лафеты, канониры привели пушки в боевую готовность, зарядили… После чего бриганды раздались в стороны — и два десятка стволов рявкнули, выплюнув ядра по позициям герцога. Разумеется, враги не могли ответить: с их пороховой мякотью, с их качеством стволов нельзя было и мечтать о таких дистанциях.

Наполеон улыбнулся. Наверное, впервые с начала этой неприятной военной кампании. Он оставался в Руане до последнего. Ждал ответа от Девы, чтобы понять, что происходит на востоке: развитие их общего дела или… какое-то свое дело? Не дождался. Вернее, дождался известия о падении Амьена и понял, что ждать больше нельзя: О с Аритой либо сами войну выиграют, либо что-нибудь испортят.

«Если портить — то уж самому» — генерал поднял всю свою личную стражу и помчался на север… кроя на чем свет стоит и неуправляемую Деву, и глядящих ей в рот нобилей, и (особенно!) короля-паскудника, засунувшего язык в…

Он догнал Пресвитерианцев буквально за сутки до соприкосновения с силами Бургундии. Парни первый этап кампании провели неплохо, ресурсы берегли. Особенно приятным бонусом стало присоединение епископства Камбре к идее Чистой Церкви.

Теперь наступил день «Х». Филипп привел к Аррасу 20–30 тысяч (это по словам языков, а, скорее всего, 10–15) — практически все свои лучшие силы. Он долго выжидал, изучал и, видимо, решил, что сегодняшний день (максимум, завтрашний) решит всё. Что ж, Наполеон думал так же.

…Псы успели выстрелить трижды, пока бургиньоны ответили. Они перезаряжали, как сумасшедшие, вызывая смятение в рядах врага. Разумеется, так быстро приказы герцога не могли достичь всех отрядов, подвергшихся атаке. Но среди командиров Филиппа нашлись мудрые (хотя, может быть, и просто горячие), которые поняли, что безответный обстрел может привести к серьезным потерям.

Несколько крупных отрядов бросились в атаку. Наполеон не видел со своих позиций, но потом ему доложили, что среди атакующих были наемные латники, перемешанные со спешенной конницей (видимо, это английское новшество бургундцы решили использовать постоянно), а также стрелковые отряды. Огнестрела у Филиппа оказалось не так много, как пугали слухи. Просто в каждом стрелковом отряде было меньше половины огнестрельщиков, примерно столько же пикинеров и немного пикардийских арбалетчиков. Действовали они довольно сумбурно, бойцы с ручницами вообще рассчитывали на один выстрел, а потом хватались за оружие ближнего боя. Но для этого им еще надо было дойти до врага: местное ручное оружие более-менее попадало с 50–60 шагов, тогда как Дуболомы могли давать первый успешный залп с сотни.

Кроме пехоты, на наглецов вышла и конница левого фланга бургиньонов. Пока она находилась далеко и шла быстрым шагом (в галоп рыцари своих тяжеловесов пошлют лишь в последний момент). Наполеон, завидев это, тут же послал сигнал Гото Арите. Самурай отреагировал моментально, видимо, и сам только и ждал приказа: вся кавалерия Пресвитерианцев и их союзников потекла на север. Всадники шли легкой рысью, но всё равно им не успеть — больно далеко находились позиции Пресвитерианцев от Шаперонова полка.

А там ситуация накалялась: можно было отходить, но Псы хотели отстреляться по полной. Выпустили еще по паре ядер, затем, разрядили во врагов картечь — и уже после этого начали быстро запрягать лафеты. Шапероновцы сомкнули строй. В это время по ним уже всё активнее вёлся обстрел: сначала из арбалетов, затем подключились ручницы. Наверное, впервые Пресвитерианцам пришлось противостоять массовому огнестрельному оружию. Тяжелые пули пробивали доспехи и щиты — бывшие бриганды начали нести неотвратимые потери.

Они медленно пятились, продолжая прикрывать отходящую артиллерию. Лучники с лонгбоу старались перестрелять пикардийцев. Они были, конечно, сильнее, но били навесом, поверх строя, что снижало эффективность их стрельбы.

Тут уже подошла вражеская конница. Удар во фланг — всегда заманчивый маневр. Правда, здесь рыцари бургиньонов не могли использовать все свои силы: нельзя атаковать широким фронтом узкий фланг. Полковник Чо, по счастью, следил за врагом, так что пехотинцы правого фланга выставили пики, гвизармы и алебарды им в лицо. С трудом, но строй сохранить удалось. Европа еще только вступала в эпоху, в которой плотный пехотный строй без проблем останавливает рыцарей в их таранном ударе. Времена швейцарцев и ландскнехтов еще впереди… или вообще не наступят, ведь новую методу (точнее, очень старую, еще античную) теперь воплотили Пресвитерианцы, последователи школы Ли Сунмона, оставшегося в Сингапуре.

Часть кавалерии завязла в ближнем бою, некоторые развернули лошадей для повторного чарджа, но основная масса потекла в тыл бригандам. Туда, где Псы спешно катили беззащитные пушки. Лучники Шаперонова полка, спасая канониров, перенесли всё внимание на конницу, но стрелы не наносили тем серьезного ущерба. По счастью, к этому времени к закипающей битве приблизился Гото Арита. И теперь уже бургундские рыцари подставили противнику свои бок и тыл.

Конечно, атака Самураев и нормандцев не была внезапной. На ровном поле ничего внезапного не сотворить…

«Почти» — поправил сам себя Наполеон, вспомнив спрятанные шапероновцами пушки.

В общем, пресвитерианскую кавалерию видели. Но изменить план действия тысяч воинов в горячке боя трудно. Кто-то видел врага и пытался развернуться ему навстречу. Но другие видели совсем близких ненавистных Псов-канониров. И хотели только одного: уничтожить гадов и захватить эти страшные пресвитерианские пушки. Третьи же просто завязли в массе конских и людских тел, не видели ничего, смутно слышали приказы и лишь озирались в поисках врага.

У Самураев впереди разреженным строем ехали пистолетные роты. Уже вблизи от врага они разряжали в него свое оружие, после чего натягивали поводья и пропускали мимо себя копейщиков. Последние, конечно, не смогли нанести сокрушительный удар в рыцарском стиле, но и им противостоял не ровный несокрушимый строй.

Завязалась конная рубка, к которой присоединились и нормандские рыцари. Если на момент столкновения бургиньонов было заметно больше, то с каждой секундой это преимущество заметно таяло.

— Сиятельный, смотрите! — взволнованно выкрикнул один из адъютантов.

Черная туча расползалась по полю слева. Видимо, герцог Филипп решил, что неправильно использовать лишь часть своей кавалерии, тогда как враг ввел уже всю. Огромная кавалерийская масса — три или четыре тысячи навскидку — на правом фланге бургундцев неспешно потянулась вперед. Они не стали бросаться на Шаперонов полк, а двинулись дугой, намереваясь опрокинуть левый фланг Пресвитерианцев, лишенный защиты, как конницы, так и артиллерии.

Увы, враги еще плохо понимали возможности своих противников. Наполеон отдал несколько приказов, и к тому времени, когда рыцари, жандармы и кутильеры Филиппа перешли с шага на рысь, три батареи легких пушек перевели в деревеньку и даже сумели поставить так, чтобы они легко могли бить по врагу в упор, оставаясь под защитой домов, заборов, баррикад. Насыпи усилили несколькими ротами Головорезов (конечно же, неуёмный О отправился руководить ими лично!). А еще щитоносный полк бригады Звезды из второй линии получил приказ развернуться и ждать неизбежного.

Ударив во фланг, бургиньоны ожидаемо наткнулись на барикады в деревеньке. Пару раз они пытались ломиться верхом, но меткий огонь Женихов, гранаты Головорезов и картечный дождь Псов резко проредили их. Около тысячи всадников спешились и предприняли атаку уже на своих двоих, а остальная масса решила зайти врагу в тыл. Вторых принял уже готовый к обороне строй щитоносной пехоты. Этот полк не имел таких длинных пик, как шапероновцы, но к противостоянию кавалерии они тоже готовились. На командном пункте решили, что угрозы окружения справа не предвидится и решили послать на помощь Звезде полк Шао.

Честно говоря, Наполеона эта атака не сильно волновала. Его Армия была готова биться даже в полном окружении. Он пристально смотрел на Шаперонов полк. Бандиты пытались отступать к своим, но в силу того, что в их правый фланг впились всадники Филиппа, тот почти завяз на месте. А левый фланг спокойно себе отходил! И получалось, что бриганды выгибались небольшой дугой. Он как бы разворачивался поперек линии битвы.

И точно также разворачивалась бургундская пехота, словно, пёс впившаяся в шапероновцев. Генерал предугадал этот невольный маневр на самой его заре — и, повинуясь его приказу, второй мушкетерский полк неспешно двинулся вперед. Дуболомы шли без криков, барабанов и труб, так что шли неровно, строй гнуло и косило. Но это мелочи. Зато они несильно привлекали к себе внимание. Из-за кровавого рубилова в центре, герцог и его командиры вообще ничего не заметят, а враги в центре слишком заняты.

Поначалу второй мушкетерский двигался очень медленно, но через 500–600 шагов стремительно ускорился. Хван Сан повел вперед и первый с третьим полки, чтобы не оставлять Дуболомов второго без прикрытия. Рядом шли и немногие оставшиеся в центре пушки, которые тоже не имело смысла оставлять позади.

Каракольная стрельба Дуболомов просто снесла ближайшие группы бургундцев. Те кинулись было в атаку, но новые и новые шеренги мушкетеров укладывали наемную пехоту на месте. Ответная стрельба имела мизерный эффект, а справа стал наседать воспрянувший духом Шаперонов полк. Увидев, что подходят еще два полка огнестрельщиков, пехота в центре кинулась отступать в беспорядке, получая вдогонку новые порции свинца. На севере заревели трубы; боеспособные всадники справа постарались оторваться от Самураев и вернуться на исходные позиции. Гото Арита мог удержать своих от преследования, а вот нормандские союзники даже не пытались подумать. Не слыша никаких сигналов, они сели на хвост бургиньонам и гнали их до тех пор, пока не получили мощный залп уже вражеских пушек. Сразу стремительно поумнели и ринулись к своим… Те, кто был в состоянии это сделать.

Последними ушли на север всадники Филиппа, атаковавшие левый фланг Пресвитерианцев. Измученная оборонительная боем пехота даже не попыталась их преследовать. Бургундские рыцари, отходя, рискнули было напасть на мушкетеров, но наткнулись на плотный штыковой строй, а потом еще и получили залп в бок, причем, от больших полевых пушек.

— Да уж, — протянул Наполеон, когда стало ясно, что оба войска разделились окончательно и замерли, зализывая раны.

Выманить бургиньонов к себе не получилось совершенно. Наоборот, большая часть Армии Пресвитерианцев оказалась на полторы тысячи шагов ближе к врагу. Практически на дистанции пушечной стрельбы. Герцог Филипп ввел в бой не менее восьми тысяч человек, нигде его отряды не добились успеха, а кое-где совершенно разбиты. Более того, в строй вернулось ненамного больше половины. Потери Пресвитерианцев еще неизвестны, носовершенно ясно, что они меньше в разы.

Пользуясь пассивностью врага, Наполеон решил не спешить. Бой занял полтора китайских часа, вечер уже недалеко, но до темноты времени хватает. Все полки собрали своих раненых, добили раненых врагов, с тылов подтянулись полки второй линии и все пушки. Героев дня — шапероновцев — наоборот отправили в тыл, на заслуженный отдых. А потом генерал отдал приказ: общее наступление!

Мушкетеры, гренадеры, егеря, щитоносцы, всадники — все (!) одной сплошной линией, которая с трудом, но превысила фронт бургундцев, двинулись в лобовую (очень медленную!) атаку. И в какой-то момент по ним ударили пушки герцога! Тут же заревели трубы — и вся Армия начала спешно отходить. Кое-где по ним успели выстрелить дважды, но перезаряжают местные артиллеристы на порядок медленнее.

— Ну, а теперь поиграем, — улыбнулся Наполеон, когда все его части отошли на безопасную позицию.

Пехота и конница выстроились на расстоянии, недостижимом для бургундских ядер, и замерли в готовности. Вскоре к генералу подъехал Сон Чахун.

— Не меньше сотни стволов, — проскрипел с недовольством старый полковник. — С десяток совсем огромных — судя по звуку. Но мои ребята запомнили все их точки.

Опытные канониры Чахуна шли среди солдат прочих полков и старательно высматривали, откуда стреляют бургундцы. Теперь они выводили вперед орудийные расчеты, чтобы указать им цели. Пушки вставали шагах в 20–30 впереди от остальной Армии. Для них дистанция была весьма комфортной, тогда как для врагов — запредельной. Для большинства точно: пушки европейцев были штучным товаром, так что всё зависело от качества каждого конкретного орудия.

Построившись в таком вот своеобразном тире, Псы занялись подавлением батарей противника. Конечно, батарей в понимании местных. Бургундские артиллеристы пытались отвечать. Наполеон видел, как отчаянные канониры выкатывали-выволакивали некоторые орудия вперед, чтобы хоть на пределе, но дострелить.

Но нет. Артиллерия Филиппа, хоть, и массовая, но била менее точно; скорость стрельбы сильно ниже; а уж ее маневренность… — всему этому местным еще учиться и учиться. Если отдельные ядра врагов начинали долетать до позиций, Псы быстро пристегивали лошадей и откатывали пушки на новое место. Иногда они это даже руками проделывали, благо, поле битвы ровное, а свободных рук рядом в избытке.

Солнце начало уже свой спуск по небосводу, когда вестовой Чахуна доложил: артиллерия противника подавлена. Практически полностью.

— Наступаем? — с улыбкой полуспросил-полупредложил Арита. — Кони уже отдохнули.

— Нет.

— Но почему? Пушек у них нет, всего их войска осталось уже меньше нашего!

— Разве у нас кончились ядра? — повернулся Наполеон к вестовому.

— Выстрелов на 12–15 еще есть! — бодро отрапортовал юный уроженец Канарских островов. — Но можно еще из тылов подвезти.

— А раз есть, то мы будем стрелять, — это Наполеон сказал уже Самураю. — Беречь порох нужды нет — исход войны решится сегодня.

И они продолжили обстрел. Лупили по пехоте, по аркебузирам, по рыцарской коннице. Филипп отводил войска всё дальше назад, но пушки неспешно продвигались вперед (как и вся остальная Армия). Когда закончились ядра, Наполеон приказал сократить расстояние на дистанцию картечного выстрела и продолжить обстрел. Расстояние между армиями сократилось до максимально рисованной: бургундцы начали ответный обстрел из арбалетов, луков и немногого уцелевшего огнестрела. Пресвитерианские лучники и егеря тоже подтянулись на передовую, а остальные полки замерли в напряжении, готовые броситься на защиту Псов.

Бургундское войско почему-то не атаковало, хотя, находилось в критической ситуации. Оно уже практически вжалось в стены домов арраского предместья. Отступать особо некуда, но герцог Филипп почему-то продолжал придерживаться своей тактики.

Заряды у канониров Армии подходили к концу. Еще несколько залпов — и рукопашная станет неминуемой. Конечно, все видели, что она будет не очень сложной — бургиньонов оставалось заметно менее десяти тысяч, среди них находилось множество раненых.

К счастью для Армии, враг не знал, что пушки Псов делают последние выстрелы. Нервы у герцога или кого-то из его командиров сдали: заревели с нотками злого отчаяния трубы, затем распахнулись сразу несколько ворот в городских стенах — и оттуда потекли войска.

Глава 24

— Отходим! Отходим! — закричал Наполеон, пытаясь разом отослать всех вестовых ко всем полкам. Совершенно неясно, что это за отряды и чем вооружены — надо быстро разорвать дистанцию!

Вот в чем дело оказалось! Вот почему герцог Филипп так упорно не хотел наступать, вот почему бургиньоны так отчаянно не втягивались в сражение в диком поле. У врага был план: приманить врага к Аррасу, вероятно, старательно расстрелять из своих многочисленных пушек. А потом, когда Пресвитерианцы втянутся в битву, из города выйдут спрятанные свежие отряды и…

Лишь цепочка случайностей и интуитивно верных решений не дала этому плану осуществиться.

По счастью, узкие ворота выпускали бургиньонов очень медленно. И Армия в драку не втянулась, хотя, была уже на волоске от рукопашной. Пресвитерианцы успели отойти на безопасную дистанцию и настороженно следили за потоком свежих врагов. Бесполезные (пока) пушки отвели в тылы, несколько упряжек с пустыми зарядными ящиками отправили на исходные позиции за порохом и ядрами.

— Но это нам вряд ли пригодится, — сам себе под нос сказал генерал. Враг намного ближе, и теперь ему уже нет смысла отсиживаться в обороне.

Это Наполеон успешно предугадал. Но вот что он совсем не предвидел…

— Сиятельный, что это?

Войска Филиппа спешно готовились к атаке. Хотя, часть их была совершенно не готова к битве, но новые тысячи влили сил и энергии в общую массу. Пока конница медленно оттягивалась к флангам, пехота немного неловко перестраивалась… совершенно неправильным образом!

— Колонны? — полузабытое слово из прежней жизни артиллерийского капитана Итальянской армии словно нехотя ложилось на язык и выдавливалось изо рта.

Тактика ведения войны колоннами вошла в жизнь, наверное, за полвека до его рождения. Однако реалии Семилетней войны привели к тому, что все страны Европы продолжили воевать шеренгами. Прусский опыт жесткой выучки, быстрой перезарядки и железной дисциплины вдохновил многих. Но всё изменилось после свержения короля Луи. У республиканцев появилось огромное количество полных энтузиазма солдат… которые толком не умели ни маршировать, ни стрелять залпами. Вообще, мало что умели. И (по крайней мере, в первые пару лет) вооружение этих армий тоже было отвратительным. И вот тут колонны пригодились снова! Собрать большую толпу, полную революционного гнева, но не имеющие ни выучки, ни хорошего оружия. В линейном построении такое войско быстро поляжет, не нанеся толком урона. А вот сбей их в колонну, поведи ее быстрой атакой прямо на вражеские шеренги. Большая часть солдат в таком построении оказывается неуязвимой для пуль, сами же они толком не стреляют, ибо не из чего. А затем, дойдя до противника, они ударяются в рукопашную, где ярость и гнев дают им немалое преимущество.

…Лишенная огнестрела колонна — это идеальное построение против Армии Пресвитерианцев!

Наполеон осознал это моментально. Как и угрозу, возникшую перед его людьми. Но откуда⁈ Откуда у бургундцев XV века такие тактические знания? Ведь тут никаких колонн и в помине не было! Неужели это его появление в Европе так повлияло на местных жителей?

«Потом, потом подумаю об этом! — осадил он сам себя. — Сейчас нужно не упустить победу!».

Если пушек у него сейчас, считай, что не было, то Дуболомы вполне себе были готовы вести обстрел. Прекрасная мысль: отвести мушкетеров ближе к флангам, чтобы обстреливать колонны не в лоб, а под углом. Только вот сделать этого не было времени — бургиньоны уже атаковали! Восемь колонн, примерно по 500–600 человек в каждой (всё свежее подкрепление у герцога) уже нацелились узкими сторонами на врага. Впереди шли самые бронированные пехотинцы, закрывшись тяжелыми щитами-павезами. А позади колонн неспешно тащилась остальная изможденная долгой битвой армия герцога.

— Очень и очень тревожно, — тёр виски Наполеон.

По его приказу уже шло перестроение: на первый план выходили щитоносцы, Шао… даже шапероновцам приказали выйти в первую линию. Где-то ряды щитов чередовались с мушкетерскими шеренгами. Хотелось бы, конечно, чтобы «лбы» колонн наткнулись именно на щитоносцев, но разве такое предугадаешь? Инициатива у атакующего.

Сколько раз Наполеон сам говорил эту истину своим командирам. И теперь наглядно видел ее правоту. Смогут ли Дуболомы, даже со штыками, даже имея щиты-доски устоять перед ударом колонны?

Нет, не зря он наставлял своих командиров. Они тоже, оказывается, не готовы были пассивно ждать действий неприятеля. Гванук успел собрать несколько ударных групп из гренадеров. Два полка Головорезов (кроме нескольких рот, участвовавших в обороне деревеньки на левом фланге) были до сих относительно свежи. И запас гранат у них сохранялся приличный.

Дождавшись приближения колонн, шагов за 20 до соприкосновения эти ударные кулаки рванули вперед — как раз в промежутки между колоннами. Разворот налево/направо — и в бургиньонов полетели гранаты. Теперь, когда к пулевой стрельбе прибавились еще и взрывы — большинство колонн смешалось. Опять же, как реагировать на изменения в ситуации? Дальше ломить вперед под взрывами гранат или попытаться достать гренадеров? Некоторые выбирали второй вариант… но рубиться с Головорезами врукопашную — дело непростое. Бойцы Гванука, яростно отбиваясь и активно пуская вражескую кровь, отходили к общему строю, под прикрытие пик и луков.

Гото Арита тоже не отставал. В нынешнюю кампанию эти два командира словно соревновались: кто больше впечатлит генерала. Самурай выбрал все четыре пистолетные роты и послал на крайнюю левофланговую колонну. Всадники выстроились на расстоянии комфортного выстрела и принялись поливать пехоту свинцом! Выстрел, разворот, уход к заднюю линию, перезарядка, ожидание очереди, выстрел. Такую каракольную стрельбу Самураи уже тренировали, но в бою применяли впервые. Выходило сумбурно, всадники постоянно нарушали линии, сталкивались в развороте — но враг терпел страшные потери.

Пока бургундская конница опомнилась и пришла на выручку пехоте, от левой колонны противника почти ничего не осталось. А большинство конных стрелков успели вовремя отступить и скрыться под прикрытие своих же копейщиков. Рыцари и Самураи столкнулись в яростной встречной атаке; бургундцы брали числом, но их тяжелые кони были уже совершенно измотаны долгим сражением. А вокруг кружили пистолетчики и выцеливали врагов поштучно.

В это время до строя Армии дошли все колонны. Сильно прореженные, местами полностью деморализованные, они все-таки жадными жвалами мечей, секир, гвизарм и прочего инструментария впились в шеренги Пресвитерианцев. Сеча закипела практически по всей линии фронта. С тыла к врагам подходили уставшие, но еще не сломленные отряды герцога, а у Армии Наполеона уже не осталось резервов. Кроме штаба и около сотни личной стражи Наполеона.

И тут генерал остро осознал, что сейчас-то всё и решится. Не в этот день — это слишком общо — а прямо в эти несколько сотен вдохов. Ну, может, несколько тысяч… Вот кто сейчас переломит, кто опрокинет своего врага — тот всё и получит.

Вообще всё.

Если хватит воли к победе у Пресвитерианцев, то Бургундия лишится своей крупнейшей армии. Причем, армии, которую прозорливый герцог уже пытается учить воевать по-новому. А значит, вся Пикардия, Фландрия и, скорее всего, другие владения Филиппа в Нидерландах падут к ногам Наполеона, как перезрелое яблоко. Самая густонаселенная и богатая часть феодальной империи бургундских герцогов.

Но если сейчас враг задавит своей массой, если не отступит… Нет, Армия Пресвитерианцев не исчезнет. Слишком хорошо обучены солдаты, слишком много опытных офицеров — часть ее непременно уцелеет. Оторвется, сможет вернуться в Иль… Чтобы там погибнуть. Ибо Церковь не упустит момента, чтобы впиться в горло раненого льва. Папская булла всё еще в действии. А когда все вокруг поймут, что Пресвитерианцы слабы — все тут же вспомнят об отлучении от Церкви.

«А у нас теперь даже Золотого Флота нет, чтобы сбежать» — пришла совсем некстати паскудная мысль.

Чувства генерала, казалось, передались всей его Армии. И не только ей — бургундцы (особенно, свежие, небитые) орали, как дикари, бились насмерть, пытаясь проломить строй. Особенно тяжело приходилось Дуболомам, главное преимущество которых — огненный бой — нельзя было использовать. Густая стена штыков, конечно, представляет опасность для врагов, но минимальный доспех и никаких щитов, кроме досок — это делало мушкетеров уязвимыми.

Строй Армии гнулся и потрескивал, как натянутая до предела ткань, но держался. Наполеон нервно теребил удила: больше всего ему хотелось выхватить саблю и ринуться в бой. Бешено колотящееся сердце уверяло его, что это поможет! В нем столько желания, что песчинка в его лице непременно переломит ход боя. И только железный приказ разума удерживал генерала от глупости. Он совершенно точно полезнее здесь, на командном пункте.

Прошла первая тысяча вдохов. Потом вторая. Казалось, невероятным, но ни одна сторона не желала уступать. Возникла даже страшная мысль: а если сейчас обе армии взаимоистребят друг друга?

Изначально относительно прямая линия строя изогнулась и измочалилась, как русло речки в холмистой низменности. Где-то враг вдавился на пару десятков шагов, а где-то неудобная кочка позволила Пресвитерианцам закрепиться и стоять в почти полном окружении. На удобных тропинках, что прорезали местные поля во всех направлениях завязывались самые яростные схватки, где росли горы трупов. Сваленные тела превращались в дополнительный вид укреплений.

Неприятный холод коснулся сердца генерала: неужели здесь сегодня поляжет великая Армия? Столько лет он ее создавал, такой проделал путь…

Новые странные крики не сразу проникли в его сознание. Кричали свои же Пресвитерианцы. Но кричали как-то по-новому. К ярости и отчаянию вдруг примешались радость и даже некоторое ликование.

Странно.

Наполеон внимательно оглядывал поле боя и не видел каких-то особых причин для радости. Всюду люди равноуспешно истребляли друг друга, всюду — раненые и умирающие люди, боль, кровь. Не сразу он понял, что источник радости находится немного в стороне.

— Сиятельный!.. Аррас… — выдавил потрясенно один из адъютантов.

Наполеон поднял глаза. Не сразу, но он заметил, что над воротными башнями висят новые полотнища флагов. Знакомые флаги: сине-красное поле, рассеченное толстым белым крестом.

Флаги Новой Франции.

Пресвитерианцы увидели это первыми и воспряли духом. Постепенно невероятные перемены обнаружили и бургиньоны. Крепость, надежный тыл, обоз войска, в конце концов — в руках врага⁈ Паника шквальным ветром пронеслась по рядам людей герцога: что за враг появился за спиной?

На самом деле, Наполеон задавался тем же самым вопросом. Несомненно, план захватить Аррас, пока все бургиньоны снаружи — прекрасный! Но до сражения он и предположить не мог, что ситуация повернется таким образом. Что скрытые резервы выйдут из города, который останется беззащитен и с распахнутыми настежь воротами. Даже будь у него возможность выделить резерв на это, как было сохранить его до самого конца такой тяжелой битвы? И как скрыть его на этой голой равнине?

…А бургундцы начали бежать. Задние ряды рванули первыми, пытаясь отбить Аррас, но уткнулись в крепко запертые ворота. Сверху на них лились ругань, стрелы и камни. Паника распространяется крайне быстро — и вот уже линия фронта рушится, ломается. Бургундцы отходили, потом, когда все начали понимать, что отходить некуда — побежали.

Изумленный Наполеон двигался вслед за наступающей Армией, и уже около ворот, поравнявшись с полковником Аритой, узнал, наконец, что же за люди захватили город.

— Это Гуго Лепайе! — радостно завопил Самурай и в ответ на недоуменный взгляд генерала, пояснил. — Рыцарь из Камбре. Он встал во главе взбунтовавших горожан и рыцарства. Мы вместе изгнали сторонников епископа, а потом я оставил ему несколько наших знамен. Как знак нашего покровительства. И они, получается, решили помочь нам в ответ! В бой не вступили — немного их. А вот город в самый подходящий момент захватили!

Действительно, город без гарнизона и с открытыми воротами и сотня может захватить. Удержать, конечно, нет, а вот занять ворота и башни легко. И пусть враг гадает, сколько воинов внутри.

Потрясающе!

Битва при Аррасе закончилась страшнейшим разгромом сильнейшего войска герцога Филиппа Бургундского. Более семи тысяч пали на поле боя, более пяти — сдались на милость победителя. Бургиньоны лишились всей артиллерии, огромного количества оружия и доспехов, обоза, казны.

Пресвитерианцам бой дался тоже нелегко: погибли почти две тысячи человек, тяжелые раны получили полторы тысячи. Легкораненых — тьма! Артиллерия осталась практически без боезапаса. Бапом и Аррас превратились в два огромных госпиталя. Измученная Армия не вошла в Аррас, разбив лагерь практически на месте финальной схватки. Сил не хватало даже на установку палаток. Хотя, не всем.

Наполеон надолго запомнил бивак Шаперонова полка, на который попал во время вечернего обхода. Огромные костры горели полукругом, подле них несколько блестящих шоколадно-черных африканцев отбивали завораживающий ритм в огромные барабаны. А центре полукруга — тоже голый по пояс — полковник Чо выполнял огромным мечом какое-то заковыристое упражнение… или танец? Меч рассекал багровую черноту по замысловатым траекториям, а мясистый полковник в исступлении выкрикивал:

— Шаперонов полк нельзя уничтожить! Мы пройдем там, где другие переломают все ноги! Вы выживем там, где другие подохнут! Шлите нас на смерть — мы плюнем ей в лицо!

И на всё это заворожено смотрели сотни французских солдат-шапероновцев. Немного их выжило в этой битве, но те, кто «плюнул в лицо смерти» — в исступлении орали, подхватывая слова своего китайского полковника.

«И во что это всё выльется?» — с усталой улыбкой покачал головой генерал.

Хотя, по-настоящему у него было сил озадачиваться этими вопросами.

А утром легче не стало. Утром столько отложенных дел навалилось, что некогда было чаю заварить. Один только сбор мертвецов и похороны отняли у Армии кучу сил и времени. Сбор трофеев — нагрузка приятная, тут грех жаловаться. А вот трансформация управления в Аррасе — уже сложнее. Выявить, найти и изолировать всех бургиньонов; найти людей, которые способны подхватить осиротевший штурвал власти. Убедиться, что вторые не предадут, а будут служить Пресвитерианцам; собрать для гарантии заложников. И всё это так, чтобы с одной стороны, показать городу, кто теперь хозяин, а с другой — не обозлить горожан. Для последнего имелся уже проверенный рецепт; трудозатратный, но проверенный: выпотрошить местное церковное руководство. А львиную долю богатства клириков раздать людям. И простым, и… непростым. Земельным вопросом Наполеон пока заниматься не стал — больно долго и непросто.

Оставалась еще бедная Фландрия. Она, конечно, упала к ногам генерала, но ведь нужно еще наклониться и подобрать! А сил у Армии практически не оставалось. С большим трудом удалось собрать три ударных отряда примерно по тысяче человек (куда набрали и нормандцев, и союзников из Камбрэ), которые отправились на север покорять (освобождать?) фламандские города. Отряды, конечно, крошечные, совсем без артиллерии, поэтому командирам настоятельно рекомендовали вести себя больше разведчиками, чем наступающими войсками. Оценить обстановку, а там уже принимать решение.

Первые же гонцы, прибывшие из Фландрии, обрадовали Наполеона: фламандцы, натерпевшиеся от карательного похода Филиппа, радостно восставали и впускали Пресвитерианцев к себе. Если раньше за союз с чужаками были лишь отдельные группировки и только ради выгоды, то теперь почти всё население с радостью кидалось в объятья «посланникам пресвитера Иоанна». Три отряда шли по графству парадным маршем.

Но поскольку в жизни всё устроено гармонично, то хорошие вести с севера почти сразу уравновесились грозными новостями с востока.

Со стороны Люксембурга к Аррасу мчалась многочисленная конница.

При том, что в городе здоровых солдат оставалось меньше, чем раненых.

Глава 25

— Нет, ну, я бы тоже издалека принял эту толпу за войско, — пожал плечами Монгол Чхве Сук, выгораживая своих разведчиков. Поморщился и уточнил. — Ну, за отряд.

Гванук не стал спорить и лишь вяло кивнул. Когда ему поручили руководить обороной от «неизвестной восточной армии», он воодушевился, собрал всё, что есть и помчался искать хорошую позицию для встречи врага. Конницы у него было приблизительно «ноль» (вся она ушла во Фландрию) — лишь горстка разведки да щепотка пикардийских добровольцев; так что он искал овраги поглубже да кусты погуще. И в поисках оных наткнулся ровнёхонько на авангард вражеской армии. Последний сразу сдался на милость героических Пресвитерианцев и без пыток признался: никакое это не войско, а посольство.

Гванук на слово не поверил, но присмотрелся — и правда. На всю многоконную толпу набиралось от силы сотни две воинов. Остальные: слуги, пажи, кучеры, конюхи и тьма прочей специализированной свиты. Все они торжественно окружали несколько тяжеленных карет и больше десятка повозок попроще.

Пришлось встречать посольство.

— Ее Светлость Елизавета фон Гёрлиц, герцогиня Люксембургская!

Перед ним стояла немолодая уже женщина с порочным лицом. Лицо и шея — смертельно бледные, что только усиливало неприязнь бригадира О. Герцогиня была обряжена во множество тяжелых, богато расшитых одеяний, в которых Елизавета нещадно потела. Ситуацию лишь слегка спасал бодрящий предлетний ветерок.

Но ее же усугубляла проблема: Гванук совершенно не понимал, что ему делать. О герцогине он знал не многим больше того, что вот только что сообщил церемониймейстер. Елизавета была вдовой герцога, но фактически она уже не распоряжалась территорией Люксембурга (весьма внушительной, судя по картам). Здесь уже несколько лет хозяйничали бургундцы.

И всё.

— За Полукровкой послали? — прошипел Гванук.

— Час назад уже, — безмятежно пожал плечами полковник Чхве.

Ему-то хорошо! Его не мучают страхи возможной потери (приобретения?) большого герцогства! А Гвануку что делать?

По счастью, герцогиня фон Гёрлиц сама упростила ситуацию. Показав себя во всем своем «величии», дама удалилась в карету, пока ее челядь на поляне расставляла походную мебель, растягивала ветряные заслоны и навесы. Десятки людей трудились, как муравьи, ради удовольствия одной женщины.

Мэй Полукровка, видимо, сразу понял значимость события: бросив все дела в Аррасе, примчал на место как раз к моменту забивания последних колышков.

— А генерал? — встревожился Гванук.

— Занят, — сухо бросил начальник разведки. — Но мы были вместе, когда прибыл гонец. И сиятельный озвучил мне основные задачи.

Едва соскочив с коня, он сразу двинулся к карете, по пути погружая бригадира О в контекст:

— Эта Елизавета — тупая баба, считающая, что власть и титулы нужны для того, чтобы роскошно жить. Она еще при муже разоряла свое владение, а овдовев, утроила усилия. Короче, она уже давно продала бургундцам свою вдовью долю в Голландии; пытается продать и Люксембург. Но тут затыка вышла: местные элиты против. И не только. Император Сигизмунд (слышал о таком?) тоже выходит из Люксембургской династии. Как и несколько других императоров до него. И ему эти французские герцоги поперек горла. Он, говорят, хочет посадить в Люксембурге свою дочь. По иронии судьбы — тоже Елизавету. Беда только в том, что Филипп Бургундский деньги герцогине дает, та их берет. И по итогу, бургиньоны там уже почти хозяева. Хотя, формально власть еще принадлежит Елизавете фон Гёрлиц.

— И что делать будем?

— Будем брать в оборот! — хлопнул кулаком по ладони Полукровка. — Люди, нуждающиеся в деньгах — самые удобные для этого. Надо только выяснить осторожно: чего она от нас хочет?

Осторожно выяснить не получилось; дурнопахнущая жадная гусыня сама всё рассказала, узнав, что говорит с полномочным послом «герцога генерала Луи». Добрых полчаса Пресвитерианцы с нескрываемой тоской на лицах слушали причитания о том, как все хотят обмануть бедную несчастную даму. Потом в деталях рассказала, как она ненавидит герцога Филиппа, как безжалостные сапоги его жестоких наемников топчут славные земли Люксембурга…

— За шкуру свою боится, — на минском шепнул Полукровка. — Чтобы мы не решили, что она союзница Филиппа. Всё одно к одному складывается.

А потом Елизавета выдала такое, что даже ветер стих от потрясения.

— Я хочу принести оммаж Его Величеству Карлу, — излишне суетливо затараторила она. — Скажите, если я стану вассалом короля, я ведь ничего не буду должна бургундскому герцогу? Ведь Карл с ним воюет…

Когда тишина стала уже совсем неприличной, Полукровка откашлялся и снова шепнул Гвануку:

— Насчет оммажа королю сиятельный ничего не говорил… Там вообще всё сложно с этим корольком поганым. Но бабе деньги нужны — всё ради них.

И, набирая скорость, Мэй начал растекаться в изысканных речах (местную куртуазию он долго изучал и старательно применял), в которых перемежал совершенно безосновательные комплименты с утверждениями о том, что Пресвитерианцы всегда чтили законное право герцогини на власть в Люксембурге, полученное от почившего супруга.

— Любые поползновения что бургундского деспота, что императора Сигизмунда Орлеанская Дева и генерал Луи считают откровенно преступными и готовы защищать вас от них… Во имя Господа! — с некоторой заминкой добавил циничный Полукровка.

Имя Карла в его речи не прозвучало ни разу. Словно, того и нет.

«А нечего сидеть и молчать! — молча согласился Гванук. — Сам ведет себя так, будто, его и нет — значит, так оно и будет».

Благородная гусыня, меж тем, поплыла. Даже не заметила, что мысль про оммаж уплыла куда-то в тень. Мэй движением фокусника развернул перед ней тиснёную папку с листами договора. Пояснил, что после его заключения Люксембург и ее власть в герцогстве окажутся под надежной защитой. Елизавета с легкой растерянностью оборачивалась на своих советников, что робко стояли позади.

— Разумеется, вы можете изучить и обсудить весь документ. Мы охотно прислушаемся к вашим пожеланиям, — медоточиво улыбнулся Полукровка.

Советники метнулись к папке, как голодные к тарелке.

— Пункты, обведенные красными чернилами, мы не обсуждаем, — небрежно добавил Мэй.

— Почтенный… — слегка растерянно влезла герцогиня, положив рыхлую ладонь на папку. — А как же все-таки быть с деньгами?

Мэй покаянно развел руками. Он был само сожаление, вид его был виноватым настолько, словно, он сам вогнал гусыню в долги.

— Здесь мы бессильны, Ваша Светлость. Пресвитерианцы — воины чести, воины Высшего закона. Незыблемость законного права собственности, гарантия возврата вложений — это одни из важнейших принципов нашего Городского кодекса. Нельзя брать деньги и не отдавать их. Даже такому злодею, как герцог Филипп. Мы не признаем его права на Люксембург (и вообще на какие-либо земли, кроме собственно, Бургундии), но деньги… Нет, это бесчестно.

— Но зачем же мне… — багрянец стал пробиваться сквозь толстый слой белил на щеках и шее Елизаветы. Ей все-таки хватило ума не заканчивать фразу «зачем тогда мне нужны вы?», но эмоции ее читались так же легко, как заголовок «Друга Франции».

— Ваша Светлость, неужели вы могли подумать, что мы не поможем вам в этой прискорбной ситуации⁈ — Мэй схватился за сердце. — Дело чести помочь Даме в ее беде. Вы, наверное, знаете, что до полного уничтожения войска герцога Филиппа Пресвитерианцы помогли народу Камбрэ освободиться от гнета нечестивого епископа? Так вот, мы раздали народу 50 тысяч ливров. В закромах епископа мы нашли 50 тысяч ливров! Только монетой!

Гусыня растерянно хлопала глазами.

— Вы предлагаете…

— Именно так. Церковь грабит ведь не только простых прихожан. Она грабит и законных владык своих земель. Грабит вас! Верните себе награбленное — этого с лихвой хватит, чтобы рассчитаться с подлецом Филиипом.

— Но папа! Что скажет Святой Престол!

— Ваша Светлость! Вам наверняка известно, что нас папа отлучил от Церкви почти полгода назад. И что? Мы живы, мы процветаем и продолжаем спасать людей Франции! Потому что нельзя отлучить нас от Бога! Церковные клирики могут говорить что угодно. Они преследуют лишь свои корыстные цели, мы же служим Господу. Как и Орлеанская Дева. Прогоните папистов — и ваша жизнь наладится. Бог на стороне праведных. На вашей стороне!

Гванук слегка поморщился. Полукровка — это, конечно, не Токеток. Тот всегда вещал от самого сердца. А глава разведки расчетливо бил в самое уязвимое место гусыни. Деньги. При этом, в лицо называя ее чуть ли не праведницей.

Паскудно. Но как с такими иначе?

…Герцогиня ушла в свой шатер в полном раздрае. Мэй чуть заметно выдохнул и тут же властно велел местному слуге подать вина.

— Подождем. Главное, чтобы она подписала договор, — не стесняясь, болтал он на минском. — Мы тут же распишем это в красках в «Друге Франции». Как союз против Бургундии, — он откашлялся и заговорил голосом глашатая. — Все благородные люди поднялись, чтобы скинуть бургундское ярмо гнета!.. И всё. Вернуться ей будет некуда. И денег негде взять. Так что, разгром люксембуржской епархии — дело времени.

Долго бурлили страсти под пологом герцогского шатра. Только на следующий день Гванук и Мэй были вызваны на аудиенцию. Договор переписали, Елизавета (или ее советники) беззастенчиво вписала в новый текст разовую выплату в 5 тысяч ливров. Мэй хмыкнул:

— Захваченная армейская казна Филиппа легко это покроет, — и выложил встречное. — Взамен мы нижайше просим, чтобы Люксембург позволил нашим вербовщикам рекрутировать тысячу человек в Армию Пресвитерианцев.

Бригадир О кивнул: Армии сейчас очень нужны люди, а в Нормандии уже не так много бесхозных рук осталось.

Гусыня вцепилась в гостей и начала торговаться, как базарная торговка. Людей ей было не жалко (особенно, когда она поняла, что годятся недворяне и даже необученное мужичьё), но она сразу решила продать их подороже. Очень мягко Мэй осаживал все ее попытки поправить финансы за счет Пресвитерианцев. Наконец, кто-то из советников предложил ограничить срок рекрутчины пятью годами. Полукровка кивнул: продано!

— Думаешь, разумно? — напрягся Гванук. — Они хотят вернуть своих и заполучить себе такую же Армию, как у нас.

Глава разведки кивнул.

— О, в этой Европе нас ждут долгие-долгие войны. Такой уж тут народишко. Так что за пять лет мало кто будет в состоянии вернуться. И еще… Но это уже совсем между нами! Ты думаешь, что через пять лет будет существовать герцогство Люксембург? У Ли Чжонму на всю эту феодальную вольницу имеются четкие планы. И, если эта жадная корова останется во главе Люксембурга — ее власть падет одной из первых.

Гванук скосился на гусыню, которая взволнованно следила за непонятным ей диалогом, и кивнул.

Договор заключили (с оговоркой, что его, конечно, должны подписать «генерал Луи» и Орлеанская Дева — и тогда тот вступит в силу). Елизавета на радостях закатила пир.

«Она всё везла с собой, даже не будучи уверенной, что пригодится! — смеялся Гванук, вливая в себя очередной кубок вина. — Этой бабе хоть немного призадуматься бы о планировании расходов — может, и долгов станет поменьше».

Но это не его проблема. Счастливая гусыня, думающая только о грядущих 5000 ливров, тут же поделилась с послами идеей:

— Возможно, вы могли бы также спасти и еще одну даму в беде?

И она рассказала о графине Якобе. Дочь покойного графа Голландии Виллема стала наследницей Голландии (почти всей Голландии, уточнила Елизавета, ведь у нее самой там была своя вдовья доля, которую она легко продала бургундцам). Сначала голландской «даме в беде» пришлось долгие годы бороться с родным братом и по совместительству Льежским епископом Иоанном.

— Видите! — не удержался и ввернул Мэй. — Во что превращаются эти слуги Господни в жажде власти и славы.

Елизавета кивала, но в другом смысле: Льежское епископство было огромным! Не меньше, чем все три епархии, что недавно захватили Жанна с Рене Добрым, и раз в пять больше Камбрэ. Чего этому Иоанну еще не хватало? — как бы возмущалась гусыня. В общем, на радость Якобы, ее брат-епископ помер, но тут в борьбу за Голландию влез… опять Филипп Бургундский.

«Какой шустрый герцог! — изумился Гванук. — Нам попался серьезный противник, ни на Цейлоне, ни в Нусантаре у нас таких не было».

Про давний и забытый Тиндэй он старательно не подумал. Старался не думать.

Со слов Елизаветы герцог Филипп три года пытался отнять у бедной Якобы ее графство. Мучил, давил, угрожал. Наконец, они вроде бы договорились, что официальный титул графини Голландии и Геннегау остается у дочери Виллема, как наследницы. Но Филипп получал официальный титул наместника этих владений. Понятно, что это означало: бургиньоны стали фактическими хозяевами всех земель. Силы у герцога было в избытке.

— Вы представляете! — не унималась гусыня. — Он объявил себя ее наследником и даже запретил ей выходить замуж без его согласия! Чудовище!

Едва гусыня отвернулась, Полукровка пихнул бригадира в бок.

— Слышь! Какой интересный вариант! Как тебе: О Гванук, граф Голландии и Геннегау!

Юноша фыркнул.

— А чего не ты?

— Я не рыцарь, — Мэй выговорил последнее слово с усмешкой. Пресвитерианцев забавляли местные рыцарские традиции. — А вот ты — в самый раз. Утрем нос Филиппу!

— Утрем, — кивнул Гванук. — Только иначе.

Он не хотел быть графом Голландии. И неведомая эта Якоба ему совершенно не нравилась! Наверняка такая же гусыня, разве что помоложе. Не нужны ему гусыни. Любые. Ему…

…Счастливые и довольные Гванук и Мэй легкой рысцой двигались в сторону Арраса. А чего не быть довольными? Войско цело, потерь нет, а в папочке у Полукровки — договор, присоединяющий к Пресвитерианским владениям целый Люксембург. Однако, представ пред очи генерала, они не увидели какой бы то ни было радости. Сиятельный Ли Чжонму был предельно мрачен.

— Явились, наконец-то.

У Гванука вытянулось лицо. В отчете они с Полукровкой вкратце озвучили результаты своей деятельности и ждали сейчас хоть какого-то отклика.

— Сиятельный! Я хотел бы высказать свои мысли по Голландии… — начал было начальник разведки, но генерал Ли пресек его резким взмахом руки.

— Погоди, Мэй, потом расскажешь. Не до этого сейчас.

Ли Чжонму замолчал и начал нервно вышагивать из стороны в сторону, заложив руку за спину.

— Руан в осаде, — наконец, сказал он.

— Чего? Давно известно?

— Гонец прибыл позавчера.

«Черт! — выругался Гванук. — А мы два дня на эту дуру убили!».

— Мой генерал, почему ты не вызвал нас?

— Нет смысла торопиться. Я уже узнал, что вы возвращаетесь. И всё равно надо дождаться отряды из Фландрии. Они уже в пути, но вы опередили.

— Сиятельный! — Полукровка, наконец, обрел дар речи. — Я не понимаю… Некому же… Кто напал на нас?

— Ну, почему некому? — зло усмехнулся Ли Чжонму. — Желающих, как грязи. Но это не англичане. И не король-пустышка… И даже не Орлеанская Дева с обожающим ее герцогом Рене…

— Да кто⁈

Глава 26

Прекрасные минские вазы нашлись прямо под полкой. Тщательно растоптанные черепки лежали на полу ровным слоем. Бесценные минские вазы, каких больше не купишь в Европе ни за какие деньги!.. Их просто снимали с полок, смотрели, нет ли внутри серебра или чего еще — и швыряли на пол. Под ноги другим мародерам.

Наполеон с тоской смотрел на свою полностью разграбленную резиденцию. Всё ценное (на взгляд грабителей) те унесли, неценное и непрочное — разломали, прочное — испоганили. А ведь он начал тут обживаться по-настоящему! Китайский евнух-адмирал верно подметил: «Ли Чжонму» захотел тут остаться надолго. Если не навсегда.

— Уроды, — прошипел Наполеон. Помолчал мрачно и добавил. — Уничтожу.

На Нормандию напали бретонцы. Самые тихие и, казалось бы, самые ненадежные союзники англичан. Нынешний герцог Жан де Монфор за три с лишком десятка лет правления (а к власти он пришел десятилетним мальчиком) несколько раз прыгал от одной стороны к другой, убеждая каждую в своей лояльности. Но, по сути, он всегда был только на своей стороне.

Накануне вторжения старого Генриха он был верноподданным французской короны и даже войско послал к Азенкуру… да то очень удачно опоздало. Потом сам ездил в Англию для подписания договора о нейтралитете. И под договором в Труа стоит его подпись. Тем, самым договором, который признавал юного Генриха Английского королем Франции. Ровно через год — в мае 1421 года — бретонский герцог снова сменил сторону: присоединился к дофину Карлу, у которого появилась надежная опора в лице Анжуйской семьи. А уже в 1423-м подписал оборонительный союз с Англией и Бургундией! Удивительный человек: встав на сторону бургиньонов, он умудрился пропихнуть родного брата на пост коннетабля Франции. Не говоря уже о том, что его женой была родная сестра Карла.

— Чертов Жан… — проскрипел Наполеон. — Жан. Жан. Жан-Жан-Жан…

Главное имя в семейке бретонских герцогов. У нынешнего де Монфора была жена Жанна и сестра Жанна. Родителей его звали Жан и… Жанна. И у его отца-герцога родители тоже были Жан и Жанна.

«Тяжело же им внутри семьи общаться» — хмыкнул генерал.

Бретань уже много лет никак активно не проявляла себя на полях сражений. Сидела себе тихо в своем углу и… и это оказалась выгодная стратегия! Насколько Наполеон помнил, Жан де Монфор благополучно доживет почти до конца войны, фактически превратив Бретань в независимое государство.

Но сейчас он сам вторгся в Нормандию. Герцог де Монфор явно следил за ситуацией и нанес удар в самый наилучший момент: когда «генерал Луи» взял всю Армию и завяз с нею далеко на севере Пикардии. Жан-Жан-Жан, похоже, очень рассчитывал на своего союзника герцога Филиппа Бургундского. Возможно, они даже как-то согласовали свои действия. Вернее, Филипп-то явно ждал от бретонца действий более решительных. Но тот предпочел просто взять то, что плохо лежит — Нормандию.

Его небольшое, но сильное войско, презрев выгоды грабежей, стремительно шло, чтобы ударить в самое сердце — в Руан. И город пал непременно…

Если бы не Токеток.

«Прости, сиятельный, — разводил руками Нешаман, когда предстал перед вернувшимся с севера генералом. — Я сразу понял, что это — беда. В Руане — 400 стражников, в Иле — две роты Шао. Всё не сохранить. Если так и останемся, то бретонцы возьмут и Руан, и наш Остров. Наверное, я бы смог перевести стражу в Иль, но не факт, что это помогло нам отбиться. А руанцы после такого нас точно возненавидят. Прости, мой генерал, я бросил Иль».

Это было не совсем так. Токеток спас немалую часть Иля. Едва получив точные сведения о вторжении, он пришел на Совет Нормандии и пообещал, что спасет Руан. Но за это потребовал у города помощь. Пять дней сотни руанцев на сотнях телег перевозили в замок всё самое ценное. Архивы и казну Армии, запасы в арсенале, зимнее обмундирование, даже складские запасы железа, бронзы, бумаги и прочего. Не забыл и про типографию: станки, конечно, не вывез, а вот литеры — смог.

Много спас, но еще больше оставил — тут ничего не поделать. В Руане Токеток вооружил ильских мастеров, не меньше тысячи горожан — и вот с этой толпой, полной отчаянной решимости, встретил бретонцев.

Герцог Жан не смог сходу взять столицу Нормандии. Второй штурм тоже оказался неудачен. И ночная вылазка обернулась страшной рубкой на валах, которые прикрывали снесенные еще пресвитерианскими пушками стены… но резервы подошли, и враг отступил. Бретонское войско расположилось под городом, однако долгую осаду де Монфор себе позволить не мог. И тогда он обратил свое внимание на Иль.

Пресвитерианский Остров грабили и ломали два дня. Защитники Руана ничего не могли поделать; только бессильно смотрели, как враги бесчинствуют в мастерских и казармах Иля. Особой добычи те не заполучили (нечего было), но вот мастерские разрушили основательно. В паре мест даже водяные колеса разнесли в щепу. Земляные укрепления тоже пытались разрушить.

Выйдя из здания штаба, Наполеон заметил носящегося по улицам Иля Кардака — с кипой бумаг, в которых тот на бегу делал пометки. Подозвал его к себе.

— Большие разрушения?

— Могло быть хуже, — уклончиво ответил казначей. — Нет, правда, нам очень повезло. А добыча из Пикардии с лихвой покроет затраты на восстановление. Время жалко! Я как раз планировал плотно заняться рисоводством… и вообще, надо торговлю поднимать! А тут… Даже стены придется заново насыпать. В районе руанских ворот — на две трети ли.

— Не надо стены, — мягко остановил Кардака Наполеон. — Начни с производства. В первую очередь: пороховые мельницы, оружейные мастерские, литейные.

— А стены?

— Пока Армия побудет нашими стенами. Еще я думаю, не надо нам насыпи повторять. Каменоломни ведь уже освоили? Вот! Начнем на этом участке сразу каменный бастион ставить. Как будто, так и хотели. К тому же прирежем немного территории — Остров нужно расширять.

Сведения о том, что подлый герцог Бретани не будет наказан прямо сейчас, Армия Пресвитерианцев встретила… мягко говоря, негативно. На заседании штаба Гванук с Аритой практически орали, требуя немедленно похода на запад, и даже спокойные Монгол с Псом-Чахуном согласно кивали. Более того, гудели и казармы. Солдаты Армии, вынужденные чинить разрушенное, вместо того, чтобы заслуженно отдохнуть после похода, проклинали бретонцев и жаждали проткнуть их ядовитые печени. И снова выделился Шаперонов полк. Бриганды за очередное проявление стойкости в бою получили кроваво-красные знамена и возгордились сверх меры. Полковник Чо Татва сам подзуживал своих подчиненных, горячил их кровь, звал к подвигам и свершениям.

«Чо, конечно, нашел подход к этим головорезам, — покачал головой генерал. — Но, кажется, он уже заигрывается в свои игры».

Наполеон даже собрал расширенное офицерское совещание, где надавал по шапкам самым ретивым… но и объяснил ситуацию.

«Армия обескровлена! Тысячи солдат лежат в госпиталях. Сколько погибло… Нам в ближайшее время необходимо завербовать до трех тысяч рекрутов. Если до конца лета их худо-бедно натаскаем, то к осени будем почти в той же силе, какую имели в мае. Пороховые запасы истощены на 70%, а мельницы пока не работают. Пикардия и Фландрия еще надежно не присоединены. Всегда есть шанс мятежа или нападения каких-нибудь недобитых бургиньонов. Это я не говорю о Церкви, которая сделает свой ход, вот поверьте! Надо еще объяснять, почему нам пока нельзя идти на запад?».

Офицеры молчали. Наполеон тоже молчал. Потому что самую главную причину старательно держал при себе: Жанна д’Арк возвращалась. На этот раз она написала пространное и достаточно теплое письмо. Поздравила «генерала Луи» и всё его святое воинство с великой победой; рассказала о том, как они с Рене Добрым пытались направить высшее духовенство трех епископств на путь истинный. И какие те (в большинстве своем) оказались подлые, жадные и мелочные. Но один — епископ Верденский Луи де Арокур (о нем Дева написала подробно) — после трех дней заточения вдруг проникся новыми идеалами. Он раскаялся в своих грехах, даже выдал тайные схроны, где хранил свои богатства, не найденные при обысках его владений. Де Арокур вызвался принять активное участие в новых преобразованиях, согласился передать герцогу все свои земли, умоляя лишь, чтобы его семья не лишилась своих фьефов, а служила ими лотарингскому сюзерену.

«Гнилой человечек, — вздохнул Наполеон. — Но от гнилых тоже можно получить пользу».

Впрочем, эти детали его волновали мало. Наполеон снова и снова перечитывал письмо, пытаясь понять: что теперь движет Девой? Чего она хочет, к чему стремится? Ее импульсивный шаг, явно говорил о каких-то значимых переменах в ее мировоззрении. Каких? Конечно, Жанна никогда не была послушной исполнительницей его воли. Она жила, слушая голоса в своей голове — это было для нее главным. Но Дева всегда ценила помощь Армии, была честна и открыта. Предупреждала о своих планах, делилась мыслями, всегда легко спрашивала совет.

Теперь же…

«Опасно потерять ее, — вышагивал Наполеон по кабинету, привычно заложив руки. — Особенно, сейчас. Как же жаль, что я упустил момент, когда она была так уязвима! Буквально бросил всё на Гванука с Токетоком. Надо было самому. Надо было стать ее самой доверенной отдушиной».

Он замер и вздохнул.

«Ты слишком привык к тому, что теперь тебе достаточно просто отдать приказ… генерал Луи! Забыл, как приходилось ловчить в Японии, в Сингапуре. Пора вспоминать, дорогой генерал».

Жанну д’Арк ждали почти неделю. И въехала Дева в Руан с помпой! Войско ее ничуть не уменьшилось, а наоборот выросло. Более трех тысяч, причем, половина — рыцари, экюйе и жандармы. Наполеон и все Пресвитерианцы смотрели и поражались, каким — по-цыгански пестрым — стало это воинство. Рыцари, словно соревнуясь, щеголяли в ярких гербовых коттдармах; своих коней тоже украсили многоцветными попонами. Кажется, минувший поход многим принес новые владения и титулы. Как-никак три епископства распотрошили. Герцог Рене оказался слишком щедр к воинам Орлеанской Девы.

Привязывает их к себе?

«Или ты просто ревнуешь и завидуешь?» — снова спросил себя Наполеон.

Нет, надо определенно с ней поговорить. И решительно! Пора расставить все точки над i.

— Петух — очень подходящий тотемный дух для французов! — от души смеялся стоявший поблизости Гото Арита, глядя на пестрое воинство. Ему хорошо, его мало волнуют тонкие материи.

…С Жанной он увиделся в тот же день, но это была официальная, людная встреча — о сокровенном и не поговорить. Дева — казалось, ставшая еще выше и крепче, одетая в своё привычное невычурное мужское одеяние — поклонилась «генералу Луи», а потом даже подошла и дружески его приобняла. Она выглядела спокойной и даже… немного счастливой?

— Вы были правы… сиятельный? Так же говорят у вас в Армии? Вы и бригадир О, — улыбнулась она. — Моя слабость была просто постыдной. Слава Господу, что я нашла в себе силы не жалеть себя, а помочь другу. Мы несколько дней беседовали с Рене, пока он не осознал правоту… Нашу правоту.

Жанна передала Наполеону большое, роскошное послание от герцога Бара и Лотарингии (а теперь много чего еще!). В нем Рене Добрый поминал с благодарностью свое былое освобождение, обещался совместно вести войну с врагами Франции. Папская булла в тексте, будто бы, и не существовала.

Но на словах Дева добавила.

— Рене уже провозгласил свободу проповедей на всей территории Великой Лотарингии!.. Он так теперь называет свои объединенные владения, — пояснила она. — Еще Рене отправил в Базель на Вселенский Собор нескольких магистров права и вольных искусств, дабы там обсудить легитимность и соответствие церковного землевладения Божественному Писанию.

«Осторожен Рене все-таки, — улыбнулся генерал. — Не решился нагло лишить епископов самого ценного — земли. Но то, что он игнорирует папу и общается напрямую с почти мятежным Собором — это хорошо. А если вдруг случится чудо, участники Собора поддержат притязания его магистров — то это уже не три епископства… Это можно всю Церковь лишить земли!».

Умён Рене. Полководец хреновый, а вот тут молодец. Деве такое точно в голову не пришло бы… И снова Наполеон испугался: какой из этих двоих может сильный союз получиться.

Он несколько дней набивался на разговор с Жанной, но та вечно не могла (или находила отговорки?). Конечно, обустройство войска после долгого похода — это большой труд. Но…

«Или я становлюсь мнительным?».

… — Рада видеть вас, генерал! — широко и чисто улыбнулась Дева. — Вот, наконец, и я. Уж простите, дорогой друг, что заставила вас ждать.

Наполеон ждал ее у карты.

— Что вы, Жанна! Ждать вас стоило. Вы только посмотрите, какие перемены, — он провел рукой по территории, получившей название Великой Лотарингии. — Вы сделали так много, что я и не смел от вас ожидать.

— Право, не вам расточать такие комплименты, генерал Луи! — усмехнулась Дева. — После того, что сделали с Бургундией.

— Это сделала Армия… — Наполеону стало так тепло на сердце, что он даже прикрыл глаза. — Она способна практически на всё.

— Ваша Армия, — уточнила Жанна. — Я ведь знаю многое: вы сами создали практически из ничего…

— Это верно… Счастливейший случай направил меня на этот путь… Послал испытания, но позволил сотворить это… Величайшее дело моей жизни. Опус Магнум…

Наполеон так сильно ушел в собственные грезы, что сжал пальцы левой руки до боли и мысленно отхлестал себя по щекам. У него сейчас другая цель! Сначала надо напомнить Орлеанской Деве, как многим она ему обязана.

— Я так счастлив, Жанна, что Господь направил нас и позволил тебя спасти. В самый последний момент. Не случись этого — во-первых, я бы просто себе не простил. А во-вторых, ничего этого, — он широко обвел рукой пространство. — Не случилось. Без тебя, Жанна, даже моя великолепная Армия не смогла бы одержать те победы; не смогла пробиться к сердцам французов.

Он плавно двигался вокруг стола, приближаясь к Орлеанской Деве.

— Промысел Господень виден невооруженным глазом. Вместе с тобой мы смогли сотворить намного большее, чем любой из нас порознь. Словно бы, действуя вместе, мы удесятеряем силы друг друга. Каюсь, Жанна, до недавнего времени я немного недооценивал тебя, излишне опекал, не давая раскрыться в полной мере. Надеюсь, ты простишь меня за это. Поймешь мои опасения. Но теперь мне стало намного понятнее, кто мы с тобой такие. Какая сила заключена в нашем союзе! Ты чувствуешь ее?

— Конечно, генерал, — слегка беспечно откликнулась Дева. — Результаты наших дел говорят сами за себя.

— Верно, — кивнул Наполеон. — Силы Небесные поддерживают нас и помогают. Самое страшное, что видится мне в ночных кошмарах — это как наш союз распадается. Потому я так и переживал за тебя, Жанна.

Он подошел уже достаточно близко. И в пространстве кабинета, и в своей речи. Осталось сделать самый решительный шаг.

— Мы вместе придем к успеху. Спасем и объединим Францию. Очистим веру. Жанна! Дабы укрепить наш союз, сделать его незыблемой скалой, я предлагаю тебе руку и сердце. Прошу заключить со мной священный брак…

Наполеон сам испугался и даже слегка подался назад. Только что перед ним стояла живая, излучающая легкий свет женщина… Но после его последних слов, она моментально закаменела. Все чувства спали с лица, даже руки застыли в слегка нелепой позе. Генерал сам растерялся и не понимал, что ему теперь делать. Но камень брошен…

— Мне… — сухой, почти мертвый звук наконец выскребся из ее уст. — Невозм… Я предала себя Господу… Всю…

Жанна судорожно искала, но не могла подобрать нужных слов.

— Я должна быть чистой… Я Дева. Я Дева! — кажется, она нашла нужное. Повторила уверенно и даже выкрикнула. — Я Дева!

Наполеон моментально вспомнил, что на судилище Жанну пытались обвинить в ведьмовстве и только девичья непорочность спасли ее от этого обвинения.

— Жанна, простите! — он снова невольно перешел на вы. — Я безмерно ценю и уважаю ваш выбор, вашу священную миссию. Я не посмел и думать, чтобы отнять у вас это! Поймите, демуазель, предлагая брак, я имел в виду лишь священный обряд и общую судьбу! Священный брак без консумации! Вы также будете преданы Богу и останетесь верны ему! Просто я буду рядом, буду верным и надежным локтем, на который вы всегда сможете опереться! Нет, это не брак ради продолжения рода, я хочу вернуть самый его исконный смысл: чистый безгрешный брак между Адамом и Евой, которые ходят пред Богом, слушают его, исполняют его волю…

Он сыпал и сыпал словами, поминая треклятого Бога чуть ли не в каждой фразе. Главное, не дать опомниться этой побледневшей, утратившей уверенность женщине. Наконец, Орлеанская Дева просто осела на стул, а бледные ее пальцы впились в волосы:

— Молю вас, дайте мне время подумать…

Глава 27

Руан гудел. Даже несмотря на то, что к середине лета 1432 года в Нормандию наконец-то пришел зной, от которого местные чуть ли не помирали, а Пресвитерианцы-старожилы уже могли свободно ходить без теплых вещей. И с ужасом ждать приближения новой зимы.

Так вот, несмотря на давящий зной, столица Нормандии гудела и ревела. Особенно, район вокруг собора аббатства Сен-Уэна. Гванук лично наблюдал это столпотворение, ибо старался отираться в Руане всё свободное время. Уже довольно долгое (а для бригадира О почти бесконечное) время Жанна избегала встреч с ним. Даже просто поболтать по душам, просто посмотреть в ее полные силы и света глаза — стало непозволительной роскошью. Гванук не мальчик, конечно; он мог скрепить колотящее сердце, если бы имелись важные внешние обстоятельства. Война там. Или неотложные дела в его бригаде. Но таких препятствий не было! А Дева таилась и избегала его.

По крайней мере, именно эта мысль — избегала! — свербела в его голове.

От чего он злился, ярился и кружил вокруг резиденции Орлеанской Девы, придумывая наивные поводы. Пару раз психовал и шел к местным шлюхам, пробуждая былых своих демонов… На третий не пошел. Так гадко было по утрам, что даже вспыхивало желание пойти в храм и покаяться… Об этой местной религиозной практике он знал давно, удивлялся ей, а теперь — поди ж ты! Проникся ее смыслом.

— Это всё из-за Собора, — бормотал он устало, проводя ладонями по лицу. И, наверное, был прав.

Потому что долго организуемый Токетоком Собор Вольных и Чистых Пастырей Христовых открылся неделю назад — и свел жителей города с ума. Седьмой день в Руане только и разговоры велись, что о Боге, о Чистой Вере, о свободе проповедей, о нестяжательстве священников. И так далее.

Понятно, что и Гванук, отираясь на улочках города, захаживая в таверны, даже общаясь с городской стражей — тоже напитывался духом всеобщего религиозного возбуждения.

Руан гудел.

Ибо такого представительного собрания город не видел никогда. Даже, когда через него проезжал малолетний английский король. Токеток от души постарался, налаживая самые необычные связи, рассылая через людей Полукровки прокламации и воззвания, благо сейчас нашлепать сотню-другую их можно было за сутки (хотя, после бретонского погрома типография не восстановилась до конца).

И вот, среди десятков священников Нормандии, Шампани, Лотарингии и иных окрестных земель вдруг объявились загадочные еретики вальденсы из укромных альпийских обителей Савойи. Из рейнских княжеств пришло не меньше дюжины нищенствующих проповедников-аскетов бегардов. Среди них даже женщины были — они назывались бегинки. Очень большая делегация еретиков прибыла из Фландрии и Голландии. Сытые, холеные горожане-лолларды отличались от тех же бегардов, как дестриэ от восточных лошадок — но говорили они о сходных вещах.

Самыми экзотичными гостями собора оказались… англичане. Двое монахов виклифиан не побоялись ни моря, ни войны, ни враждебного к себе отношения — и заявились в самое сердце пресвитерианских территорий. Кстати, встретили их неплохо: богослова Джона Уиклифа знали и уважали многие еретики. Важнейшие постулаты против Церкви он сформулировал задолго до Яна Гуса.

Вот…

Вот кого ждали больше всего — так это гуситов. Чего греха таить, Гванук и сам желал лично увидеть этих невероятных чехов. Которые так обиделись на жестокую казнь их пророка Яна Гуса, что уже семнадцатый год держат в страхе всю Империю. И это не шутка! Сначала они лихо отбились от всех рыцарских крестовых походов, а потом и сами начали вторгаться в соседние земли и учить всех «как правильно жить». До прихода Пресвитерианцев именно у гуситов было самое современное огнестрельное войско в Европе. Водил это войско слепой генерал. На самом деле слепой! Но под его командованием чехи громили неприятелей в хвост и гриву! Когда же слепой генерал умер — нашлись новые, а гуситы по-прежнему оставались непобедимыми. При этом, периодически они пытались устраивать войны между собой!

Гванука поражало такое отеровенное презрение к врагам (или нехватка ума — тут можно спорить); поэтому он, как мальчишка, бросился на улицы Руана, когда узнал, что к городу подъехали гуситы. Точнее сказать, подъезжали те дважды. Первая делегация прибыла из чешской столицы Праги. Целая кавалькада всадников, изысканно, но без помпезности одетых. Красные знамена с золотым кубком реяли над их головами, поясняя, что это прибыли утраквисты. Хотя, чаще их называли иначе: каликстинцы или просто чашники. Еретики, утверждавшие, что духовенство не обладает никакой богоданной харизмой, и все люди перед Господом равны (потому и должны принимать одинаковое причастие плотью и кровью — то есть, с чашей).

Во главе посольства на крепком гнедом восседал некий Ян Рокицана — целый магистр вольных искусств, то есть, богослов с образованием. Чашники шли гордые без меры, многие бряцали оружием… но всё поблекло после того, как в Руан вошли табориты. Жильцы горы Фавор выглядели так, словно, только что вернулись из похода… или шли в него? Суровые, мрачные, некоторые одетые чуть ли не в рубище — и при этом все вооружены. Да не по-парадному, а настоящим боевым оружием.

И это люди на переговоры пришли!

Именно от таборитов страдала вся Империя. Крайне религиозные и воинственные, они всегда шли с крестом и с мечом. Даже сейчас во главе делегации стояли двое. Плечом к плечу в собор Сен-Уэна вошли: справа — гетман Ян Рогач из Дубы; слева — священник Маркольд из Збраславы. Гетман скрежетал стальными латами, а жрец был одет в грубую черную рясу, нарочито подвязанную грубой веревкой. Из-под густых его бровей метались такие взгляды, что кони оседали. Гванук решил, что гуситский жрец таким и должен быть, ибо о таборитах он слышал местами жуткие вещи. Многие из них искренне убеждены, что терпение Господа иссякло. И мир подошел к радикальному перелому. Всё. Нечего больше ждать. Поздно жить ради обычных мирских утех. Наоборот, такое житье ведет заканчивающийся мир к падению в пропасть! Поэтому только жизнь по библейским законам. Никакого владения людей людьми, никакого стяжания (тем более, за счет чужого труда). Табориты кричали о том, что недопустима даже феодальная собственность на землю. И уж крестьяне подавно не должны работать на своих господ. Удивительно, что нашлось немало рыцарей, которые поддерживали эти идеи — хотя бы, тот же Ян Рогач.

В первые дни Собора атмосфера была такая, словно, встретились давно разлученные родственники. Люди смеялись, обнимались, чуть ли не плакали. Обычные священники (а были и такие, были даже представители от Базельского собора!) смотрелись белыми воронами среди еретиков. Одуревшие от вседозволенности, гонимые проповедники ударились в пропаганду своих идей. Чуть ли не на каждом углу Руана кто-то громко говорил о вере, читал Библию, учил, как правильно жить. Кого-то руанцы обходили стороной, а в другом месте, наоборот, собиралась огромная любопытная толпа.

Однако, через пару дней, степень добродушия спала. Причем, резко. Участники собора стали искать принципы, на которых должна строиться новая Чистая Церковь — и почти сразу выяснилось, что принципы у всех свои. Причем, даже похожие, но по-разному сформулированные (и имеющие разные источники, разных авторов) становятся не точкой соприкосновения, а причиной острого спора.

И кто спорил больше всех? Даже не пробравшиеся на Собор ортодоксы, чтущие папу (те сидели тихо и подбрасывали спорные мысли исподтишка). Нет, в полный голос, подбадривая себя забористой славянской и немецкой руганью, орали друг на друга именно гуситы! Они и превратились в два ядра, вокруг которых сплачивались прочие. Правда, табориты злобно рычали даже на льнущих к ним бегардов. Потому что «немцы поганые».

Собор Вольных и Чистых Пастырей Христовых явно сворачивал куда-то не туда… на радость агентам папистов, которых тоже немало набилось в бедный несчастный Руан. Токеток чуть ли не каждый вечер жаловался Гвануку на бешеных гуситов и прочих упертых еретиков.

«Конечно, их даже пытки инквизиции не пугали — до таких хрен достучишься» — злобно стучал кружкой по столу Нешаман, видимо, представляя себе твердые лбы еретиков.

Гвануку он всё это рассказывал потому, что сиятельный Ли Чжонму категорически устранился от дел Собора. Какие-то задачи он перед Токетоком поставил, иногда подбрасывал дельные советы, но на сам Собор — ни ногой. Ну, а бывший декан Жиль Дешан (волею судьбы ставший главой обновленной Церкви Нормандии) вообще не обладал лидерскими качествами.

…

В общем, Токеток кружил вокруг да около, вызывал в товарише-командире острое чувство жалости к себе, а когда уже полностью сплел сеть — слезно попросил Гванука прийти на Собор и поговорить с еретиками.

— Мне⁈ Да я даже не крещеный!

…Зал, где собрались «вольные и чистые пастыри» специально переделали под мероприятие. Ряды сидений сколотили из досок и бревен, они тяжелым полукругом нависали над центральной площадкой. Священники и прочие пастыри уже давно расселись плотными кучками по взглядам и интересам. И между кучками этими только что молнии не били. Наверху, в галерее толпился обычный народ — заседания Собора были открыты для всех желающих. Главное, не мешать.

Гванук стоял на центральном пятачке, словно, голый. Он уже и руку поднимал, и кашлял театрально, пытаясь привлечь к себе внимание — всё без толку. Отчего багровел, как рак, и подумывал уже позвать пару плутонгов Головорезов, чтобы…

— Смирна! — армейские воспоминания толкнули его на абсурдную мысль и…

Громкий уверенный приказ гулко раскатился по залу — и всё стихло. Все замолчали по-разному: вон Рогач так брови свел, что еще немного — и пойдет морду бить. Надо было говорить, и быстро! Что?

Конечно, Гванук думал над речью. Но всё равно в голове бродил один только сумбур.

— Мой народ, — тяжеловесно начал он. — Не имеет одной веры. Многие чтут Небо-Хванина и Тангуна. Кто-то молится местных духам… Вон, как бригадир Чахун, поклоняющийся Псу, защищающему его род. А еще бывают и крылатые кони, и лисы… некоторые просто обожествляют камни. Есть те, кто обрел в себе веру в просветленного Будду, которая пришла к нам из Империи. Из другой империи!

Сам того не замечая, Гванук заложил руки за спину на генеральский манер.

— Много кого чтит, как богов, мой народ. И очень по-разному чтит. Но это не мешает жителям моей далекой родины жить вместе. И вместе трудиться на благо Чосона. Вместе брать в руки оружие и защищать страну от ниппонских пиратов.

Трибуны начали понемногу гудеть. Пока неопределенно.

— Вот что я вам хочу сказать, почтенные! — рявкнул Гванук, нагрузив глотку. — Наверное, многие из моих соплеменников веруют неправильно. Примитивно. Уж на ваш просвещенный взгляд — точно. Только смотрю я на вас, и именно вы мне кажетесь на их фоне сущими детьми. Лаетесь из-за буквы, из-за жеста, смертью грозите… Так вы ничего не найдете! А вот мой народ когда-нибудь найдет истинную веру. Именно потому, что не грызутся друг с другом, а общаются. А уж настоящий бог дорогу к сердцам людей найдет. Или вы не согласны?

Узкие стрелы прищуренных глаза прицельно прошлись по каждой кучке. Молчат.

— Вот и я думаю — найдет. Вам же и искать не надо. У всех у вас — один бог. Все вы искренне верите в него. По-разному? Да. Но разве это главное? Главное — это бог. И он всё, что нужно вам, сообщил. У всех у вас есть одно Слово Божье — так что вам еще нужно?

Гванук ткнул пальцем: почти перед каждым на стойке лежал пухлый томик Библии.

Трибуны загудели снова, многие в каком-то смущении смотрели на свои книги. Гванук не стал завершать свою речь — не дети ведь, на самом деле. Махнул неопределенно рукой Нешаману и ушел. Конечно, он не перевернул ход Собора с ног на голову. Табориты так и не перестали мутить воду. Зато прочие вдруг успокоились и даже с задиристым Маркольдом стали меньше ругаться. После выяснится, что бригадир О невольно придумал девиз для будущей Церкви Чистых. Немного в переиначенном виде она появится во всех прокламациях, во всех договорах, которые заключат между собой «пастыри».

«У нас есть Слово Божье — и больше ничего не надо».

Именно на таком компромиссе Собор и сойдется: принимать любое религиозное сообщество, которое искренне стоит на принципах Библии. И в случае разногласия — РАЗГОВАРИВАТЬ! Не идти войной друг на друга, а сначала пытаться разобраться.

Так уж вышло, что о своем вкладе в дело Чистых Гванук ничего не узнал. Потому что, возвращаясь в своё расположение в замке, обнаружил на лавке у двери книгопечаткника Кошона. Бледного, как смерть.

— Заходи, — только и сказал он бывшему нотариусу, распахивая дверь.

Пьер Кошон прошел первым и принялся зажигать свечи. Нервные, суетливые удары никак не приводили к результату. Гванук решительно выхватил из его рук кресало, уверенным привычным движением высек искры из кремня, запалил трут, от которого зажег фитиль первой свечи. От нее — остальные. Обернулся — а печатник уже стоит перед ним с измятой газетой в руках.

— Что это?

Кошон набрал в грудь воздуха, но так и выпустил, ничего не сказав. Только протянул другу и бригадиру измученную его же пальцами бумагу. Гванук развернул свежайший оттиск «Друга Франции» (кое-где даже краска размазалась).

«Король предал свой народ!» — вопил заголовок.

«Наш неблагодарный король в своей подлости превзошел многих врагов Франции, — повествовала передовица. — Продавшись с потрохами папистам, он ударил по вскормившей его руке. Ту, что пришла к нему в трудную минуту, пришла от Господа и народа Франции; ту, что самолично возвела его на престол, била его врагов; ту, кого Карл-подлец бросил умирать в английском плену — наш венценосный негодяй предал вторично! Недаром родные отец и мать отреклись от столь неблагодарного выродка…».

— Да что случилось-то? — Гванук устал от драматизма и витиеватостей в тексте.

— Король перестал молчать, — глухо ответил Кошон. — Там, за Луарой, на большом собрании знати, он объявил, что был околдован ведьмой. Мол, Орлеанская Дева долго водила его за нос, но все-таки нутро ее… дьявольское прорвалось, когда она набросилась на Святую Церковь. Король объявил, что отправляется на покаяние и очищение. Еще он призвал папу объявить крестовый поход против слуг сатаны… Это против нас. Девы и нас… А еще попросил короля Англии на время приостановить боевые действия или даже помочь расправиться с еретиками и безбожниками.

Гванук медленно осел на лавку, опираясь рукой о столешницу. Вот Церковь и сделала свой ход. Наверняка они долго вели переговоры с Карлом… Возможно, и английским двором тоже. Наверное, поражение Филиппа Бургундского заставило их ускориться. Потерян уже целый ряд самостоятельных епископств. Наверное, папа готов заплатить любые деньги… Стать посредником в переговорах с Англией.

«Крестовый поход — это уже серьезная война» — ощерился в кривой улыбке бригадир О.

И вдруг его перекосило!

— Жанна! — испуганно выкрикнул он.

— Да! — с мукой в голосе закивал Кошон. Этот влюбленный монашек сразу подумал о том, как новость ударит по Жанне.

«А я хорош! — начал было заламывать руки Гванук. — Стоп! Опять о себе думаешь!».

— Она знает об этом?

— Не знаю… — севшим голосом ответил Кошон. — Генерал Луи принес этот текст перед обедом. Велел набирать быстро, как только можем. Это пробный оттиск. Уже утвержденный. Мои парни, наверное, начали печатать тираж, но в городе пока газеты нет. Однако… Это ведь не тайные новости, О. Его Величество… наверняка старается их повсюду распространить.

Они понимающе переглянулись.

— Дай сюда! — Гванук выхватил газету из рук бледного печатника и ринулся из комнаты.

Глава 28

Найти Жанну оказалось непросто. Все Деву видели, но никто не знал, куда та делась. Последний палец неуверенно уперся в винтовую лестницу. Гванук поднялся и по мерцанию в коридоре понял, где горит свет. Это оказалась молельная бывших хозяев Руанского замка. Резко сбавив скорость, бригадир О тихонько подошел к дверному проему.

Жанна была там.

Как-то неловко, боком сидела она в полумраке на подушечке для преклонения коленей. Одна рука безвольно висела вдоль тела, вторая — криво, подпитой птицей, перекинута через подлокотник.

Орлеанская Дева услышала его. Попыталась выпрямиться, потом устало повернула к нему лицо. Гванук еле сдержался, чтобы не отшатнуться — на него буквально нахлынула волна черной обреченности. Заставила остановиться.

— Нашел… Спасибо.

Вроде бы, и искреннее спасибо, а никакого тепла в голосе. Мертвый голос. Дева поднялась на ноги, оперевшись на подлокотник. Не то, что бы с трудом — сила всегда чувствовалась в каждом движении Жанны — но как-то неловко. И подошла так же — поломанной куклой.

Подошла и уткнулась лбом в левое плечо, хоть, и трудновато это было при ее росте.

— Он оставил меня… О, он назвал меня ведьмой и еретичкой… Я жила для него, а он… — и тут девушку, наконец, прорвало.

В конвульсивных рыданиях она прижалась к нему, правой рукой сгребла в горсть ворот его одежды. Гванук на миг задохнулся, а потом сжал ее в объятьях — словно, укрыть попытался от всех невзгод.

«Тогда спас — и сейчас спасу!».

Деву начало колотить, она то отстранялась от него, то наоборот прижималась до боли. Глухие грудные рыдания, жуткие и неприятные, вырывались из ее искаженного рта. Она дергалась, словно, большая сильная рыба, которую вытащили из воды, и которая не могла жить среди опаляющего ее жабры воздуха. Но Гванук держал. Держал Деву изо всех сил — крепко и нежно одновременно. Держал ровно столько, сколько ей потребовалось, чтобы выплеснуть страдание. Успокоиться.

Он смотрел в дальнюю стену, медленно багровея.

— Убью эту тварь! — глухо рычал он. — Заставлю страдать за каждую твою слезу.

— Нет… Он же король… — жидкие, невнятные слова Жанны глохли в плече Гванука.

— Короли тоже смертны, — криво ощерился О. — А уж от боли визжат поболе нашего брата.

Жанна только устало покачала головой. Она уже перестала трястись, недавно напряженное тело девушки обмякло — она почти висела в его объятьях. И от этого боевой бригадир едва не сходил с ума.

— Спасибо, что ты есть… — тихо сказала Орлеанская Дева.

Никогда она не была так рядом, такой ЕГО. Ее запах (если честно, не очень-то и женский) бил ему в нос — и ничего слаще, как будто, и не было.

Не в силах сдержаться, Гванук чуть-чуть сильнее свёл руки.

Дева не шелохнулась.

Теплый всерастворяющий пламень прокатился по его телу! В глазах всё расплылось, а тело — до самых кончиков пальцев — наполнилось жаром. Не понимая ничего, он приник щекой к ее голове. Злость на дурака-Карла (который еще, конечно, поплатится!) растворилась, как капля чернил в ведре воды. Странное, ничем не обоснованное счастье полыхало в груди…

Дева резко напряглась. На пару вдохов они оба замерли, а потом Жанна резко отстранилась и пытливо всмотрелась в лицо юноши. А у того всё читалось крупными буквами! Даже слепой увидит.

— Нет… — испуганно прошептала она. Потом резко толкнула его в грудь, освобождаясь от объятий. И еще! — Нет! Зачем?

Сколько муки было в этом вопросе!

Весь мир в глазах Гванука осыпался разбитым церковным витражом. А за битым стеклом — лишь черная непроглядная ночь. Он распустил объятья. Руки безвольными плетями упали вдоль тела.

Жанна отшагнула на два шага, подняв ладони к груди.

— Зачем? — громко прошептала она.

— Я люблю тебя, — только и мог ответить Гванук, не в силах уже держать эту боль внутри.

Улыбнулся. Вышло жалко.

— Что? Нет! Ну, почему? — Жанна, вся в эмоциях, буквально, отшатнулась от юноши и чуть не врезалась в распятие у дальней стены молельной. Невольно вскрикнула и испуганно закрыла рот ладонью.

Постояла. Повернулась к Гвануку с глазами, полными слез.

— Ну, зачем это? Господи, почему вы изводите меня⁈ Особенно, ты. О! Ты ведь такой хороший. Ты — настоящий друг. Мне было так хорошо с тобой рядом.

— Я буду рядом! — искра надежды вспыхнула в сердце. Даже маленькая искорка в такой кромешной тьме отчаяния казалась ярким факелом. Гванук дернулся вперед, но замер на вежливом расстоянии. — Рядом буду, другом буду! Но не только! В сердце моем — лишь ты! И ты постоянно! Я буду рядом, буду заботиться о тебе! Любить тебя! Никто, ни один поганый король не посмеет обидеть тебя!

— Молчи! Прошу… — Жанна оборвала собственный крик. — Ты так только всё рушишь…

— Хорошо. Не так. Не буду так. Скажи — как? — Гванук с трудом подбирал слова этого, вдруг снова ставшего совсем чужим, языка. — Я изменюсь для тебя. Хочешь — стану твоим рыцарем. Хочешь — приму крещение. Отрекусь от всех былых богов! Мне не нужны боги, если есть ты…

Он уже почти поверил, что сможет заново починить безнадежно разбитое стекло витража. Даже решился еще на один шаг. Но увидел, как Дева мелко трясет головой, зажмурившись. Лицо ее пылало, из жидких ресниц выжимались слеза за слезой.

— Тише, умоляю… — снова шептала она. — Что же ты делаешь со мной, О… Почему же ты… Почему вы все не хотите понять меня.

Она бессильно опустилась на пол, откинулась на стену. Гванук, не думая, опустился неподалеку на колени.

— Тебе не надо становиться другим, О, — Жанна улыбнулась сквозь слезы. — Тебе не стать еще лучше. Всё дело во мне. Я вижу. Я чувствую сердцем, чего ты хочешь… Но я просто не могу это тебе дать. В этом всё дело. Ты не представляешь, какую боль причиняешь мне, О…

Снова слёзы.

— Почему не можешь? — Гванук уже совершенно ничего не понимал.

— Потому что я Дева, — Жанна закрыла глаза, погружаясь в себя, и на какое-то время на лице ее появился покой. — Совсем юной ко мне пришли. Я услышала голоса, полные благости. Не нашей, а истинно небесной. Ничего более сладостного нет и не может быть в жизни. Голоса говорили со мной, помогали мне. Они сразу предупредили, что тяжек будет мой путь, что я буду страдать… Но я ни на миг не усомнилась. Я готова была пойти на всё, ради того, чтобы это не прекращалось.

Дева посмотрела на растерянного юношу.

— Я и подумать бы не смогла, что просто покину свою деревню. А что пройду через полстраны, что возглавлю войско, что проведу дофина за руку через вражеские земли и короную — да я бы раньше умерла от страха только от одной мысли! Но после голосов я всё это сделала. Нет препятствий, когда чувствуешь Небеса в себе… В темнице ни дня не было во мне страха. Даже смерть на костре, которой меня пугали — ничтожная плата за былое блаженство.

Тут Жанна вздрогнула.

— Вру. Было страшно. Когда изо дня в день меня стращали тем, что я ведьма, что еретичка… а голосов очень долго не было — вот тогда я испугалась. Неужели эти злые слова смогли изменить реальность. И я не счастливица, а всего лишь сельская дурочка, околдованная кознями Врага. Ох, как было мне страшно! Пока голоса не пришли и не успокоили. О! В этом невозможно ошибиться. Только истинная божественная сущность может быть такой. Сердце каждого человека сразу отзовется на это…

Жанна повернула изможденное лицо к юноше.

— Вот о чем ты просишь меня, О. Мой хороший друг О… Бросить, отречься. И самое ужасное, что просишь именно ты. Из твоих уст это больнее всего. Другой кто — это не так страшно. А тебе и «нет» говорить больно. И «да» сказать — проще руку отсечь.

Гванук сел на каменный пол.

— Меньше всего на свете я хотел бы причинить тебе боль, — Гванук медленно поднялся на задеревеневшие ноги. — Я не перестану любить тебя, Жанна. Желать тебя, мечтать о тебе. Даже не проси. Но я никогда больше не заговорю с тобой об этом. Ни полсловом. Если тебе нужен друг — я буду тебе другом… Но прости, не сегодня.

Устало поднявшись, не глядя на свою утраченную любовь, он вышел. Надо где-то спрятаться, отсидеться…

Ночь совсем не помогла ему успокоиться. Еще до рассвета Гванук явился в конюшню, оседлал свою кобылу и по промозглому, сырому утру рванул в Иль.

Там с удвоенной энергией он накинулся на вконец распоясавшихся Головорезов и Женихов. Устроил смотр бригаде, наказывал нерадивых с таким старанием, что люди стали от него прятаться. Проводил марш-броски, отрабатывал строевой шаг. Новичков в бригаде Звезды было немного — не более десятой части — но с ними начались постоянные тренировки по метанию гранат (пока учебных, порох в Армии всё еще был в дефиците).

Прочие полки с интересом и легким страхом смотрели, как истекают потом расслабившиеся было Головорезы.

К сожалению для бригадира О, те быстро уставали. Гванук уходил в командование с головой, постоянно вызывал к себе офицеров… Но и после этого оставались еще длинные вечера. И ночи, в которые совершенно не спалось. По счастью, тут на помощь пришел полковник Торо Минэ. Маленький злобный командир егерей в высшей степени оценил местные вина, которые оказались забористее его родных ниппонских напитков. И теперь каждый вечер они проверяли на вкус все бесчисленные сорта даров виноградной лозы.

Это немного помогало. По крайней мере, пока не приходилось оставаться наедине со своими мыслями. Но и здесь хмель выручал: засыпал Гванук очень быстро. А с утра — снова чистить загривки Головорезам. И себе.

… — Что в Руане творится⁈ — ильский кабак гудел бумажным гнездом ос: прибыли гости из города. — Соборяне вроде договорились. Такой молебен устроили на Старом Рынке! И еще там вышел наш генерал, да как закатит речь! Заявил, что французы и Пресвитерианцы навеки воссоединяются. А сам он обручается с Орлеанской Девой — заключат они, значит, священный брак!..

Гванук аж поперхнулся вином.

«Быть того не может… Мне спьяну послышалось».

Но у большого стола возле выхода продолжали обсуждать Жанну д’Арк и «генерала Луи». Невероятно… Невозможно, но бригадир О не ослышался: все галдели про какой-то «священный брак».

«Черти меня задери! — мысленно простонал Гванук. — Сиятельный⁈».

В одно мгновение вспомнился ему полный боли крик Жанны: «Господи, почему вы изводите меня⁈ Особенно, ты. О!». А после — тихое и слабое «Из твоих уст это больнее всего. Другой кто — это не так страшно».

Другой кто… Был другой! Был другой, и это сам Ли Чжонму!!!

Решительно встав и опрокинув свою лавку, О развернулся и пошел на голоса. Он сейчас вытрясет из них всё…

— А Дева? Дева-то что сказала? — наивным вопросом какой-то литейщик буквально спас всех от допроса с пристрастием.

Руки бригадира застыли в воздухе, он весь обратился в слух.

— Не было ее… — задумчиво почесал затылок вестник, это был новый Пресвитерианец, из французов. Потом болтун улыбнулся и выдал. — Да, разве нашему бравому генералу кто откажет!

Все дружно заголосили, загремели кружками.

— Это верно, славному генералу Ли невозможно отказать, — тихо пробормотал Гванук.

«А мне можно».

Он вернулся к столу, под недоуменным взглядом собутыльника Торо налил себе полный бокал до краёв — и пил-пил-пил без остановки, насильно проталкивая в глотку сладко-кислую жидкость.

Потом потребовал себе еще два кувшина и ушел с ним в свои покои.

Сон в эту ночь никак не шел к бригадиру О. Он заливал себя вином, потом блевал, потом снова пил. Голова гудела, голове было больно от мыслей.

Тяжко смириться с мыслью, что Она не будет твоей. Но что Она станет чьей-то!!!

Гванук собственными руками душил проклятого Ли Чжонму… потом продирал глаза и ужасался своим фантазиям. Сидел и плакал, выжимая через глаза разорванное сердце. Любовь и Верность тянули его в разные стороны, разбрасывая ошметки.

К утру, толком не поспав, Гванук так и не протрезвел. Вроде бы, по повадкам не заметно, а в голове кипело алкогольное безумие.

…– Трубите сбор!

Полковники подняли ротавачан, те — командиров плутонгов, последние открыли луженые глотки — и вот уже вся бригада Звезды носится от казарм до складов и обратно, словно, сели голым задом в кипяток.

Бригада выступает! Срочно! Уже сейчас! Куда? Да кто его… Некогда! Командир велел заряды еще час назад принести.

Отлаженная машина работала с минимальными сбоями. Только новички растерянно застревали столбами посреди волнующегося людского моря. Старики действовали, почти не думая. Инструкции были написаны давно — чуть ли не с Цусимских времен. Просто выполняй задание согласно приказу. Не думали рядовые, не думали плутонгчаны, не думали ротные… Полковники — думали. И спрашивали: Куда? Почему? Это учения?

Гванук только рычал в ответ: «Сначала приказ выполните! Откуда у вас время появилось на вопросы⁈».

Все очень спешили. Но всё равно поднять, полностью снарядить сформировать хотя бы минимальный обоз с необходимым снаряжением — на это требуется время. Так что три неполных полка Головорезов и полк Женихов-егерей были готовы выступить только к обеду. Остальной Иль с легким недоумением посматривал на необычную нервную суету соседей… но не вмешивался. Раз делают — значит надо. Да и некому было спросить — почти всё высшее руководство Армии оставалось в Руане. Единственный бригадир, находившийся в Иле — Старый Пёс Чахун — никак не отреагировал на бурную деятельность юного О. Главное, что его канониров не трогают. А без пушек всё равно никто на настоящее дело не пойдет.

Получается — не настоящее дело.

Почти ровно в полдень четыре полка вышли за стены Иля. Некомплект у Гванука еще имелся — почти три сотни. Да еще в силу срочности сборов восемь десятков не нашли. Загуляли ребята. Но три тысячи восьмерых не ждут.

Шли широким шагом — Гванук неуклонно подгонял офицеров, суля страшные кары за любую задержку.

Первые часы марша — самые трудные. Казалось бы, всё должно быть наоборот, солдаты свежие, отдохнувшие… Но в жизни не так. Встав на ногу, быстро понимаешь, что подготовился плохо: что-то трет ногу, что-то висит и мешает ходить, кто-то сзади постоянно наступает тебе на пятку и надо дать в рыло для понимания… Вот так и проходит первый час (а то и два). Только потом все солдаты начинают чувствовать общий ритм Армии, все находят свое четкое место в этой бесконечной змее. И вот тут уже можно идти, не думая — ноги сами всё понимают.

Именно в этот момент движение сбилось: идущие впереди егеря на широком лугу наткнулись на Самураев: сразу четыре роты с утра отрабатывали какие-то свои кавалерийские маневры. От конницы тут же отделилась группа и решительно устремилась к знаменам со Звездой, где обычно находится командир.

Гванук занервничал; впереди кавалькады он без труда распознал Гото Ариту.

— Куда так решительно? — весело спросил ниппонский рыцарь, поскрипывая местными латами на плечах.

Бригадир О тут же почувствовал, как на нем скрестились десятки взглядов из всего его окружения: всем хотелось узнать ответ. И ведь полковника Ариту не пошлешь…

Заминки не было. Несмотря на слабую ясность в голове, Гванук догадался, что такой вопрос возникнет, так что хмельное сознание подкинуло беспроигрышный вариант.

— В Бретань идем! Пора де Монфору ответить за свои делишки! — и бригадир даже гордо подбоченился.

Искры кровожадной радости вспыхнули в раскосых глазах.

— Ого! Наконец-то! Генерал распорядился?

И вот тут вышла заминка. Соврать про приказ Ли Чжонму? Разве на такое язык повернется? Хотя, может быть, Гванук и решился бы на такую ложь… Кому-нибудь другому. Но не Арите.

— Нет. Генерал не знает. Я сам решил, что надо бретонцев поставить на место. У сиятельного слишком много других забот.

Полковник Арита даже вытянулся в седле. Округлил свои восточные глаза… а потом хитро сощурился.

— Неплохой план, О! Генерал, конечно, по головке не погладит… Но здесь, в Европе, говорят: победителей не судят. Бретонцы опасны, и если мы сами справимся, то очень поможем нашему делу. На носу крестовый поход, говорят. А мы ему подарочек поднесем…

— Ага, свадебный… — прошептал Гванук и вдруг вскинулся. — В каком смысле, МЫ поднесем⁈

— Я иду с тобой! — улыбнулся самурай. — Или ты с их рыцарями одной пехотой воевать собрался?

Глава 29

Конница, конечно, спасла Гванука и его бригаду. О чем он думал вообще, отправляясь в поход одними своими полками! Ах да… Раненый в самое сердце бригадир О ни о чем не думал. Им руководил не разум, а разбитое сердце…

Восемь рот копейщиков и пистолетчиков Ариты служили и прикрытием, и разведкой. А в бою они смогут остановить таранный удар рыцарей. Правда, тех пока не было. Покинув Иль, Гванук повел свой спонтанный корпус сначала на юг, но, не дойдя до Эврё, свернул на запад и двинулся через Алансонские земли. Потом пехота с конницей ненадолго разделились. Обоза-то у Пресвитерианцев толком не было, так что Головорезы зашли в Мортен, а Самураи еще дальше — в Авранш. У тамошних виконтов командиры потребовали выдать им запасы провианта, после чего снова воссоединились и уже вторглись в пределы Бретани.

Первым на их пути оказался крупный замок Фужер. Он всего несколько лет назад перешел под руку герцога де Монфора, был целехонький и внушающий трепет. Тут-то Гванук понял, что не только конницы ему не хватает. Артиллерия в этой стране замков нужна еще сильнее. У Головорезов, конечно, имелся с десяток железных фальконетов… Но такими по стенам стрелять — курам на смех.

Арита предложил обложить замок, морить гарнизон голодом и ждать, когда герцог Жан придет его отбивать. И вот тут ему!.. Гвануку эта мысль не понравилась. Если задуматься, то прийти к ним могут не только с запада, но и с востока. В смысле, сиятельный. С розгами, старательно вымоченными в соленой воде. И не в розгах дело. Просто Гванук не готов был смотреть, как его безумная выходка будет перед всеми выставлена поступком истеричного дурачка.

Даже если это на самом деле так.

— Замок надо брать!

По счастью, Головорезы смогли провернуть старый способ, опробованный еще на далеком Востоке: в ночной темноте подорвали ворота гранатами. Гренадеры с егерями сунулись в пролом, но наткнулись на вторые ворота: побоище вышло жаркое и кровавое, но до рассвета удалось войти в цитадель. После этого Фужер пал. Гарнизон у замка был не очень большой.

Превратив замок в базу, оставив на месте раненых и небольшой отряд, поредевший корпус двинулся вглубь вражеского герцогства. Дальше на юг стоял город Ренн — столица одноименного графства и одна из столиц всей Бретани. Это уже орешек посерьезней. Удастся ли его расколоть также легко?

К этому времени у Пресвитерианцев появились уже первые разведданные. Стало известно, что сам Жан де Монфор с войском (неизвестного размера!) обретался еще южнее — в главном своем городе Нанте. Но там он, кажется, решил не оставаться. Только и Ренн защищать герцог тоже не спешил. По сведениям каких-то торговцев отряды с горностаевыми знаменами отходили всё дальше на запад, в глубь Бретани.

На совете спорили долго и малорезультативно. Все-таки очень не хватало опытных голов: всего четыре полковника и один бригадир. Большинство требовало идти на Ренн, раз уж такой ценный город враг оставил без защиты. Вот это уже плацдарм для дальнейшего наступления!

Против был один Гото Арита.

— Вы просто думаете про то, что ближе. О добыче думаете. А задайтесь-ка вопросом: почему герцог не спасает Ренн, а убегает? Потому что понимает, что слаб. И хочет стать сильнее. Так он станет! Если мы дадим ему время и примемся торчать под стенами города.

Гванук согласился с Самураем. Тем более, что был у него и свой резон: хотелось, как можно дальше уйти от Иля и Руана.

Войско обошло Ренн и углубилось в бретонские земли. Сложен был путь. Дальше к западу местность становилась гористее, дороги — нехоженнее. И вообще тяжко было в незнакомых местах, где местные видят в тебе врага. А еще погода! Похолодание и ледяные дожди начались еще в день выступления корпуса из Иля. И с каждым днем погода портилась всё сильнее. Пресвитерианцы с ужасом перешептывались, что уже началась местная дьявольская осень… Но Гванук точно знал, что по календарю лето находится в самом разгаре.

Слава богу, припасов хватало. Особенно, после того, как солдаты вычистили закрома Фужера. В остальном же приходилось несладко. Почти каждую ночь Армия располагалась в чистом поле, люди мерзли. Да и шли они почти наугад. Сиятельный Ли Чжонму отлично ориентировался во Франции с первых дней; Гванук же имел очень смутное представление о Бретани. Только самые общие данные из карт. С дорогами вообще проблема; разведка загодя данные не собрала… да и не было у бригадира О настоящей разведки. Самураи Ариты помогали, как могли. Но справлялись плохо. Трижды Гванук обнаруживал, что они завернули куда-то не туда, приходилось возвращаться, выбираться из горно-лесных тупиков.

Где находится герцог де Монфор — тоже очень слабо представлялось. Штаб решил, что тот идет из Нанта в Ванн и пытались выйти на эту же дорогу. Но за несколько дней без свежих данных чертов герцог мог оказаться где угодно!

На людях Гванук всё еще был бодр и решителен, однако, в палатке, наедине с собой, обзывал себя полным идиотом. Только там он давал волю червю сомнений, который нудел по ночам: «Надо вернуться, пока не стало поздно».

Но им повезло: на дороге возле Ванна Пресвитерианцы натолкнулись на явные следы спешно убегающего войска. Биваки, брошенные обозные телеги, свежие могилы рядками. И главное — перепуганные местные жители. Ибо тем одинаково страшно видеть у своих хижин любую армию.

Подошли к Ванну, испуганно закрывшемуся на все замки, убедились, что герцог Жан и его люди там не укрылись — и заспешили дальше на закат, чтобы поймать желанного врага. Разбить герцога — победа решила бы немалую часть проблем. Все-таки большинство офицеров и даже некоторые солдаты уже понимали, что с этим походом что-то не так. Они шли за Гвануком, потому что искренне любили своего бригадира, который буквально вырос под сенью знамени со Звездой. Но вернуться назад людям все-таки хотелось. И понятно, что с головой де Монфора на блюде возвращение станет… менее болезненным.

Один лишь Гванук не знал, куда ему и зачем возвращаться. Бедный несчастный бретонский герцог нужен ему лишь для вымещения злости на… на судьбу?

…То утро, когда явились радостные вестники, выдалось особенно промозглым и холодным. Те, кто встал пораньше, клялись, что видели на лужах ледяную корку. Вернувшиеся из дальнего дозора разведчики-Самураи задубели так, что двигались с хрустом и первым делом кинулись к кострам. Только командир нашел в себе силу воли и добрался до штаба.

— Нашлась, — со счастливой улыбкой сообщил он своему полковнику и бригадиру О. — Вся армия герцога… Ну, там явно несколько тысяч. И герцогские горностаи на знаменах. Всего десять ли отсюда. И, кажется, уходить дальше не собираются.

На этот раз Армия собиралась не так быстро. Солдатам страшно не хотелось вылезать из палаток, отходить от костров. А зимнее обмундирование они, конечно же, с собой не взяли… И тем не менее, близость врага всех воодушевила. А летнее солнце, выглядывало сквозь рваные тучи и более-менее прогрело землю.

… — Хотя бы, десяток пушек нам… — с тоской в голосе прогундел Арита.

Гванук зло покосился на друга. Это и так понятно, лучше бы что-нибудь дельное предложил.

Узкое ущелье (не сильно-то и глубокое, но какое-то всё неудобное, изрезанное) перегораживал замок. Тоже не особо большой. Старый. Он весь как бы врос в местный рельеф; стены и башенки прыгали по ложбинке, гордо выпячивались на взгорках и словно врастали в скалы. Вот в этом неведомом замке и засел Жан де Монфор. А за замком спряталась всё его воинство. При желании, забравшись на утесы, можно было рассмотреть многочисленные шатры и штандарты, которыми усеяли долину бретонские рыцари.

— Я бы эти горы непроходимыми не назвал, — фыркнул коротышка Торо. — Женихи спокойно обойдут замок… Небольшими группами.

— Ну да… Головорезы, ну, часть из них, тоже перелезет через скалы, — кивнул Гванук. — А толку? Конница, щитоносцы — все останутся здесь. Армию разделим, а бретонцы по частям будут спокойно бить наши «небольшие группы».

Ситуация выходила неприятная. Нужно было генеральное сражение (как всегда и наставлял генерал), но герцог де Монфор явно не имел к нему желания. Видимо, так перепугался прихода Пресвитерианцев…

— Ну, пусть тогда сидят там, — беспечно махнул рукой Торо Минэ. — Я же правильно понял, что ущелье глухое? Их там многие тысячи. И людей, и лошадей. В любом случае, они оголодают раньше нас — мы-то можем грабить округу! Так что выйдут! Выйдут, а мы им устроим…

Самое удивительное, что полковник егерей оказался прав. Предложение Торо Гвануку сильно не понравилось. Но лучшего не было. Так что Женихи оседлали горы, чтобы ловить беглецов, а Самураи принялись зачищать округу на предмет еды и фуража. И в такой рутине прошло пять дней. За эти дни случилось лишь одно событие, запомнившееся бригадиру О — его пытались убить.

Стемнело намного раньше, чем обычно: небо опять затянули темно-серые низкие тучи, свисавшие над головами лохмотьями. Полился мерзкий холодный дождь (чуть ли не мокрый снег!). Солдаты мучительно боролись с кострами, которые так и норовили затухнуть — в общем, всюду царил мрак. Гванук, по заведенной давно привычке делал обход караулов; подбодрил очередного задубевшего дозорного родом из южного вечно теплого Цейлона.

И паренек вдруг испуганно округлил глаза, увидев нечто страшное за спиной своего командира! Бригадир О резко обернулся, хватаясь за хвандо, и тут же почувствовал резкую боль. Маленький цейлонский негодяй моментально всадил в него узкий нож! И целил грамотно — в подмышку, где нет защиты… Но отяжелевший от влаги плащ и неверные сумерки помешали ему прицелиться. Лезвие рассекло кожу, но не вошло глубоко.

В следующий миг вокруг стражника-убийцы была уже куча мала. Крики, ругань, глухие стоны. Цейлонец не дался врагам. Что он сделал — так и осталось непонятно, но в руках верных Головорезов остался лишь остывающий труп.

— Снимите доспех, сорвите стеганку, — резко приказал Гванук.

Он не ошибся: на смуглой груди караульного лежала потемневшая медная подвеска с кривеньким изображением лошадки.

Убийца-шиноби.

«Интересно, — как-то подозрительно равнодушно задумался О. — Это он по своему почину на меня напал? Или, пока мы тут стоим, его нагнал приказ из Иля?».

Увы, не спросить уже. Да шиноби и не расскажут.

«Да не особо-то и интересно» — хмыкнул Гванук и даже не стал распоряжаться об усилении стражи. Он не генерал всё-таки. Его дело война, он готов умирать.

А война — вот она! Через пять дней ворота замка распахнулись, и оттуда пошла латная конница. Рыцари шли немного торопливо, но степенно.

— Дают понять, что идут на честный бой, — усмехнулся Арита, когда разведка сообщила о появлении врага. — Мол, хотим честь по чести, строй на строй. Дадим им это?

— Разумеется, — злобная улыбка Гванука поползла влево и вверх. — Это ведь и есть наша цель: прихлопнуть их всех разом, а не гоняться по всей Бретани.

— Странно, что они этого не понимают, — нахмурился глава Самураев. — Отсидеться за стеной — что может быть лучше?

— Не обязательно, — отмахнулся бригадир О. — Они же не знают, что за нами не идет вся остальная Армия с десятками пушек. Поэтому лучше бить врага, пока его мало.

Он читал врага насквозь. Трусливый де Монфор не вызывал у него ни капли страха.

Бретонцы выстраивались очень долго. Передовые сотни всё намекали, что им надо бы встать подальше от стен замка, где пошире — Пресвитерианцы проявляли максимум вежливости и отходили (раз глупцы сами хотят подальше отойти от спасительных стен, за которые можно сбежать — зачем им мешать?). Время тоже шло на руку Гвануку: можно было подтянуть всех Женихов с гор и фуражировщиков с округи.

«Кажется, нас ждет самая куртуазная битва в истории» — ухмылялся О, думая, как лучше разместить свои полки. Вариантов у него было не особо много. Из-за узости ущелья никого в обхват не пошлешь. Конницу вообще трудно использовать… Хоть, позади Самураев ставь!

«А что? Постоят, поберегут лошадей, а потом бросим их на убегающих. Главное, чтобы бретонцы снова не засели в замке. А еще: было бы совершенно замечательно взять де Монфора в плен. Чтобы одним движением вывести Бретань из войны».

Лелея стратегические мечты, Гванук даже не сразу обратил внимение, что бретонцы давно построились, но не атакуют. Почему? Войска у Жана де Монфора не меньше пяти тысяч, конницы вдвое больше, чем у Пресвитерианцев, да и построена она для атаки. Что? Настолько страшно?

— Может, устроим им пистолетную караколь? — поинтересовался он у Гото Ариты.

Самурай с сомнением жевал нижнюю губу.

— Понять бы, что у них со стрелками. Вдруг много? Тогда они моих перестреляют: с пистолетами надо на 50 шагов подходить. А лучше еще ближе.

Решили прощупать строй врага егерями. С десяток плутонгов, осторожно стали подбираться к бретонцам.

Тут-то всё и случилось.

Не трубили трубы, не грохотали барабаны, но какое-то чутье заставило Гванука повернуться: и он увидел, как, примерно в трех ли к северу долину плавно заполоняет войско. Там, еще дальше его собственного лагеря, где крутизна склонов снижалась, где появлялись редкие проплешины и седловины — теперь шли сотни и тысячи воинов.

Кто?

Да кто бы ни был! Друзей бригадир О не ждал.

С крохотным запозданием заревели перепуганные трубы в лагере. Солдаты оборачивались и в тревоге смотрели на темную копошащуюся массу. Арита тут же отправил вперед десяток всадников — разобраться.

— Разворачивай-ка Самураев, дружище, — приказал Гванук полковнику. — Хорошо, что они уже стоят позади.

Вестники примчались через сотню вдохов.

— Золотые львы на червленом поле! — кричали они издалека. — И золотые лилии — на лазоревом!

Гванук очень надеялся, что ужас не отразился на его лице. Англия и Франция вместе? Они уже объединились? По счастью, короткий опрос разведки, внес уточнения: знамена были чисто красные, либо деленные на две или четыре части, где три идущих льва соседствовали с лилиями. Армия была только английской, а цветы Капетингов символизировали право их короля на французский престол.

«Что? Сильно легче стало? — раздался в голове О ехидный голос. — Всего лишь английская армия высадилась в Бретани. И сейчас заходит тебе в спину».

— Не сильно легче… — Гванук встал на стременах и заорал, чтобы его слышали. — Будем прорываться! Конница протаранит их, пока не построились…

— Бригадир! — раздалось из передних рядов тревожное многоголосье.

Черт! Черт!

Бретонцы тоже видели, что происходит далеко за спинами Пресвитерианцев. Более того, они, кажется, ждали этого. Поэтому «трусливые» враги, наконец, преодолели свою робость. Латная кавалерия герцога Жана дребезжа и пофыркивая (дребезжали рыцари, а фыркали лошади) неспешно двинулись вперед. До копейной атаки было еще очень далеко, но всадники начали упорно сокращать дистанцию, стараясь не сильно утомить животных.

Ну, вот всё и складывается. Бретонский герцог наверняка знал о приходе англичан. Или вообще сам пригласил их к себе — и те высадились где-нибудь в Бресте (в Нормандии, Пикардии и Фландрии дружественных портов больше не осталось). Узнав о корпусе Гванука, герцог двинулся на соединение с островитянами, завел Пресвитерианцев в узкую долину, прождал за стеной замка, сколько нужно, а перед появлением англичан вышел в поле, заставив противника сконцентрировать на себе всё внимание.

И сейчас они сожмут Пресвитерианцев с двух сторон…

— Ну, это мы еще посмотрим! — рыкнул Гванук, дергая повод в ярости. Лошадь возмущенно заржала.

«Чему нас учил сиятельный? Это не мы зажаты между вражескими отрядами, это враг разделен на части! Вот и надо бить по частям! Кто там ближе?».

Ближе были бретонцы. Более того, они активно сближались. Конница всё дальше отрывалась от своей пехоты, опасаясь, что Пресвитерианцы кинутся в бега, пока англичане не перерезали все пути отступления.

«Ну, и отлично!».

Глава 30

— Сигнал Женихам — срочное отступление под защиту строя! Щитоносцам: вздеть копья и болтать ими! Коннице — переместиться левее, встать «в тени» лагеря, чтобы англичане их сильно не видели!

Вздетые копья частично мешают обзору для врага. Мельтешащие копья — это признак сумятицы. Легко можно подумать, что сейчас проклятые Пресвитерианцы перестроятся и кинутся куда-нибудь… в горы!

Затрубили трубы — бретонские рыцари и экюйе перешли на рысь, не желая отпускать добычу. Конечно, добычу! А кем еще является эта малочисленная перепуганная пехота!

Гванук уже устал вертеть головой, но ему было важно видеть, кто из врагов на каком расстоянии. Сейчас всё зависело от слаженности действий и быстроты отдачи приказов. Все офицеры с приказами были у своих частей и пристально смотрели на командный пункт: лишь бы не пропустить сигнал.

Бретонцы (вернее, их конница) уже приближались к «смятенному» строю, тогда как англичане только добирались до лагеря Армии.

Надо успеть!

— Копья — вперед! Щиты — сомкнуть! Пять шагов вперед!

Щитоносные роты бригады Звезды резко превратились в стену, ощетинились жалами, не уступающими пикам рыцарей, и резко сократили расстояние. Кавалерии уже некуда было деваться — она взяла разгон. Да и сами рыцари мешали друг другу. Их было много — не меньше двух тысяч, и они легко могли атаковать по гораздо более широкому фронту… Но они сами выбрали эту узкую долину. И теперь скакали не в две, а в четыре или пять шеренг. Пехоте же наоборот хорошо: чем глубже строй, тем труднее его пробить.

По привычной схеме, за несколько вдохов до столкновения в конницу полетели гранаты. Их взрывы нарушили монолитность атаки, а то, что осталось — приняли на себя тяжелые копья. Роты вздрогнули от удара, прогнулись — но выстояли. А вглубь бретонского строя полетели новые гранаты.

— Хорошо!

На севере англичане добрались до лагеря. Гванук очень рассчитывал, что наемники малолетнего короля Генриха (из которых состояла большая часть войска львиного королевства) поведут себя как истинные наемники — и не пройдут мимо телег и шатров. В лагере брать было почти нечего, кроме утвари и кое-каких боеприпасов. Но островитяне-то об этом не знают!

Коннице слали сигнал за сигналом «полная готовность», а в это время, убедившись, что рыцарская лава бретонцев превратилась в сумбурное месиво, Гванук отдал приказ щитоносцам и гренадерам:

— Перестроение и отход!

Даже если бьешь врага по отдельности, нельзя позволить себе увязнуть в этом битье. Иначе и глазом не успеешь моргнуть — а тебе в спину всадят новое копье. Да и пехота бретонцев была недалеко. Так что два полка осторожно отошли от конной свалки, быстро перестроились в походные колонны (каждая рота отдельно, чтобы сохранять мобильность) и двинулись к северу. Их заменили егеря: маленькие подвижные плутонги очень удобны, если враг не прет стеной. Сейчас Женихи принялись расстреливать смешавшееся рыцарство из минских арбалетов, луков и пистолетов (у них имелось всё). Главное — не дать врагу прийти в себя и не начать преследование.

А на севере передовые отряды англичан не подвели! Не смогли они пройти мимо опустевшего лагеря. Неровные линии пеших рядов невольно заворачивались вокруг шатров и палаток, самые жадные бросали всё и кидались внутрь… Тут-то Самураи и ударили! Двумя крыльями птицы, широким клином неслась пресвитерианская конница, пробивая брешь для остальной Армии. Враг, конечно, заметил атаку, но ни соорганизоваться, ни перестроиться не смог. Конные копейщики вломились в перепуганную пехоту, проламывая дорогу Армии. Где-то отдельные группы все-таки дали им отпор, но сразу за шеренгами «рыцарей» ехали пистолетчики. Стрельба в упор окончательно расчистила дорогу — и полк Самураев двинулся вперед и вширь, рубя, коля и стреляя. А в проход быстрым шагом шли гренадерские роты. Сзади всех прикрывали Женихи. Егерям еще не было тяжело: конница бретонцев пока не оправилась, атаковали считанные десятки везунчиков, а пехоте герцога де Монфора подойти мешала своя же кавалерия: и живая, и мертвая. Англичане были всё еще сильно растянуты, немалая часть их сил оставалась наверху. А конницы у островитян мало: дорого перевозить лошадей по морю. Особенно, когда не «через дорогу» в Кале, а аж до Бреста.

Корпус бригадира О прорывался! Прорывался, нанеся ощутимый удар по хитрым бретонцам и имея минимальные потери. Конечно, потерян весь лагерь, на исходе боеприпасы… Но за несколько дней можно добраться до Фужера — и там враг ничего с ними не сделает.

«Разве что голодом заморит» — снова говорил гадости внутренний голос.

— Вот дойдем и разберемся.

Пока же корпус выходил из ловушки. Конница Ариты вышла из боя и перестраивалась в самой долине, чтобы, если что, остановить натиск англичан. Пехота чуть ли не бежала. Практически по восточному склону долины, подальше от обстрела из британских лонгбоу (который уже начинался). Сейчас главное прорваться. Выйти из окружения — и уйти на северо-восток.

Несколько плутонгов егерей намертво сцепились с бретонской и английской пехотой. Гванук понимал, что эти группы уже обречены. Но, если вывести остальных — то за эти жертвы можно отомстить. Да, за спиной еще не менее четырех тысяч бретонцев, а англичан, похоже еще больше… Но врагов надо не считать, а бить!

Долина заворачивалась, расширяясь, Гванук помнил, что там уже скоро начнутся поля, окружающие большую деревню… И вдруг передовые части замедлили движение. До него донеслись какие-то команды, щитоносцы начали судорожно выстраивать стену. Тени… Что-то неуловимо мелькало, кто-то начал заваливаться. Стрелы!

Гванук засадил пятки в бока лошади и рванул вдоль бредущей пешей колонны.

Впереди удобное ложе дороги перегораживал частокол. Не прямо стена, а просто часто утыканные колья. Утыканные специально под углом на врага (на Пресвитерианцев, то есть). Пройти можно, но трудно, отнимает время, разрушает построение. Только вот за частоколом стояли наемники в красных коттдармах. Кто-то из них с утроенным усердием вколачивал новые колья в податливую французскую землю, расширяя преграду; кто-то стискивал пики, стоя за кольями; а кто-то натягивал опасные английские луки и навесом обстреливал измученных боем и бегом Пресвитерианцев!

Ловушка-то с двойным дном оказалась! Гванук яростно махнул своим порученцам, отставшим от своего командира. Надо быстро решать — враг дышит в спину. За частоколом островитян немного, максимум, тысячи полторы, а то и меньше. Но за своей городьбой они могут сделать главное: задержать Пресвитерианцев на каких-нибудь полчаса… и врагам этого хватит.

— Скачите к Арите! — заорал он парням, которые еще не подъехали. — Пусть берет весь полк и поротно шлет сюда! Надо идти на прорыв! Поротно, слышите? Не всей ордой! Вон там слева, по склону кони пройдут. Там еще нет частокола. Запомнили? Сами покажете, куда нужно выйти. Бегом! Исполнять!

План поспешный. Плохой план, что уж тут говорить! Пока конница доедет, пока поймет. И по склону идти придется шагом… практически как мишени в тире, а тут не меньше трехсот лучников. Много погибнет, ох, много.

«Но зато на все цели их не хватит — это точно! Пехота проломит частокол и атакует по фронту. Прорвемся!» — накручивал сам себя Гванук… и не верил.

Прорвутся. Но сколько народу поляжет. И за это время англичане полностью перестроятся за спиной, бретонцы подтянутся — и уже не оторваться. Ни прикрытия, ни возможности собрать раненых.

Пехота уже почти полностью добралась до опасного рубежа обстрела. Щитоносцы выстраивали стену, Головорезы прятались пока за их спинами и готовились двинуться на частокол. Егеря пока стояли чуть позади: стрельбой они сдерживали все еще малочисленную бретонскую конницу. Вот долину начали пересекать Самураи: они уже получили задачу и шли к левому склону. Там и впрямь кольев не было — трудно вколотить деревяшку в почти цельный камень.

Гванук снова огляделся и понял, что хлипкий его план все-таки провалился: англичане уже собрались в долине скопищем в несколько тысяч рыл. Увидев, что Самураи оставляют позиции, наемники малолетнего короля ринулись вперед. Эту толпу Женихи точно не остановят.

«Значит, мы остановим».

Гванук легко соскочил с лошади, вынул из ножен свой старенький, верный хвандо и двинулся к щитовой стене.

— Головорезы первого полка! — звонко, почти по-мальчишески выкрикнул он, призывая своих любимцев. — Ко мне! Тут надо кое-кого поставить на место.

Они откликнулись сразу: ветераны, помнившие дела цейлонские и сингапурские, помнившие Формозу и даже Тиндэй. Кто-то помнил самого Звезду.

Это остановят кого угодно.

Четыре роты элитных гренадеров выстраивались в широкую линию. Кто-то с показной ленцой закидывал клинок на плечо, кто-то с хитрым прищуром раздувал фитиль, кто-то просто презрительно сплёвывал в сторону орущих англичан. Если в эти ряды и попадали новички, то за такие боевые заслуги, которые даже вообразить трудно. Егеря спешно оттягивались на фланги, собираясь поддерживать Головорезов стрельбой.

Гванук нескромно встал в середину строя. Клацнуло забрало (только в Европе бригадир О обзавелся таким шлемом; обзор, конечно, ни к черту и дышать тяжело, но в массовой свалке вещь незаменимая!). Поднял свой клинок в самый зенит небес.

— Головорезы, к бою!

Англичане бежали вперед счастливые и радостные. Они верили, что численное превосходство уже делает их победителями. Они видели перед собой небольшой отряд, хоть, и латный, но почти без щитов и копий, который даже толком не держит строй. В их глазах уже бродило марево мечтаний, в которых они сметают эту жидкую линию, прорываются в спину основному корпусу Армии и довершают разгром. А потом грабят трупы, наполняя свои кошели.

Левый угол рта у Гванука сам собой пополз в сторону, слегка приоткрывая ровную линию зубов.

«Сейчас мы разрушим чьи-то мечты».

— Нам не обязательно убивать их всех, парни! Достаточно, придержать недолго, пока Самураи откроют бригаде Звезды проход.

Он врал, но хорошая шутка всегда полезна перед схваткой.

И вот железный вал с красновато-желтым отливом докатился до Головорезов. В рыхлый строй островитян полетели гранаты — какой-то их запас еще оставался — а потом началась рукопашная. И ветераны Звезды разом остановили навалившуюся на них толпу. Сабли, мечи, секиры порхали в их руках, протыкая, разрубая, калеча опешивших англичан. Гренадеры, конечно, отступали — но только на пару шагов, чтобы отойти от трупов, которые валились перед ними. Боевой клич «Звезда!» разлетался над местом побоища всё яростнее, всё торжествующе! Превосходство Головорезов было настолько подавляющим, что и вправду начинало казаться: сейчас они перебьют эту наемную пехтуру и спокойно двинут в Фужер.

Но Гванук не позволял себе думать о таком. Всё складывалось очень плохо. Англичане и бретонцы скапливали всё большую массу войск. Скоро соберется и кавалерия, для которой найдут ровное место. И уж рыцарский чарж сметет гренадеров без особого труда. Тем более, что гранаты закончились. Счет идет на несколько сотен вдохов. Вряд ли, за это время Самураи и щитоносцы разрушат частокол. А если и разрушат — эта людская масса от Армии уже не отстанет.

Надо ставить прикрытие. Из кого? Раненых уже столько, что половине людей нужно будет волочить на себе их. Возможно, количество их прямо сейчас растет в разы — когда конница Ариты ползет по склону под стрелами англичан. Хватит ли после этого у нее сил для атаки?

Гванук пропустил уже пять ли шесть ударов, но броня защитила. А вот соседям везло не так сильно. Дважды солдаты, бившиеся рядом, уходили в тыл, зажимая раны. Оба раза это случалось справа от бригадира О. Левый боец (которого Гванук не мог вспомнить) держался невероятно долго, однако, откуда-то из второго ряда англичан прилетела тяжелая алебарда… Прилетела прямо в голову, и Головорез рухнул в грязь со сломанной шеей.

Гванук рычал и дрался за троих, понимая, что строя, как такового, уже нет. Ему стучали в спину, кричали отходить, но бригадир не обращал внимание. Внезапно слева и справа из-за спины вынырнули два здоровяка: рядовой и ротовачана первого полка. Последний даже без шлема — голова плотно обмотана бинтами. Они сомкнули плечи, буквально, выжимая бригадира из схватки. Тут же какая-то рука уцепилась в верхний край доспеха и властно потянула назад. Гванук в ярости обернулся — и наткнулся на полковника Ко Гиёна. Командир первого полка, как и остальные, оставался при щитоносцах и был относительно свеж.

О нехотя опустил руку с хвандо.

— Бригадир, надо отходить! — крикнул Ко в лицо командиру, которым сам командовал в былые годы.

— Проход открыт?

— Нет!

— Значит, деремся дальше!

— Бригадир О! Твой отряд исчезает! Ты губишь наследие Звезды!

Гванук едва не ударил полковника в лицо! Трудно было оскорбить его сильнее. Однако, Ко Гиён был совершенно прав. Прав, но что толку от такой правоты⁈

— А куда нам отходить⁈ — заорал он, вздувая вены на шее. — Открыть спину щитоносцев?

В отчаянии он посмотрел, наконец, на северо-восток. Щитоносцы пока стояли нерушимо, но за весь этот бой (бесконечно долгий бой!) они практически не продвинулись! Англичане за частоколом умело оборонялись и не пускали Пресвитерианцев.

Прислушавшись, Гванук услышал дальше шум боя. Крики, удары, грохот нарастали. Неужели Арита уже преодолел скалы и ударил по вражеской пехоте?

…Паскудная предательская надежда тут же забулькала в груди, наполняя тело бригадира слабостью. Отставить! Нет там Ариты, не может он обойти частокол так быстро. Да и сил на удар у него вряд ли достанет…

В этот момент строй щитоносцев лопнул, «рана» принялась стремительно разрастаться, а в проем начала бурно вливаться яркая латная конница. Не Самураи. Это точно были местные…

И тут Гванук рассмотрел стяги. Над несколькими всадниками колыхались хоругви с толстыми белыми крестами на сине-красном поле.

Сине-бело-красные стяги Франции.

И самое большое полотнище нес слегка утонченный рыцарь с сияющими нездешним светом глазами. Рыцарь, не державший в руках ни меча, ни копья.

…Жанна увидела Гванука почти сразу, как он узнал ее. Издав непонятный крик, она пришпорила своего огромного коня и понеслась к нему. Пока ее славные рыцари бегло оглядывали поле боя и тут же мчались туда, где они были нужнее всего, Орлеанская Дева, забыв обо всем, кинулась к бригадиру Пресвитерианцев. Тот резко почувствовал слабость в ногах и даже воткнул хвандо в смрадную грязь под ногами, чтобы не упасть.

Дева замешкалась, вынимая ноги из стремян, в ярости начала дергать ногами, чуть не упала, но все-таки спешилась (какой-то заботливый рыцарь тут же бережно принял у нее знамя) — и кинулась к Гвануку. Пушечным ядром со всем своим немалым весом (благодаря доспехам) Жанна влетела в него. Прижалась на миг.

И отстранившись, заорала во всю глотку:

— Что ты творишь, О⁈ Что ты такое, во имя Господа, творишь⁈

— Я… Я не могу тебе сказать, — совершенно севшим голосом с ошалевшей улыбкой на лице просипел Гванук.

— Что? — Дева даже растеряла на миг свой гнев. — Почему?

— Потому что обещал тебе никогда больше об этом не говорить…

Свет понимания вспыхнул в глазах Девы. Одним яростным движением, скинув с кистей латные рукавицы, она вцепилась обеими руками в края его доспеха, притянула к себе и снова закричала, борясь с шумом сражения:

— Говори! Я хочу, чтобы ты говорил! Слышишь? Я хочу.

— Я люблю тебя, моя Дева, — с трудом подбирая слова, произнес Гванук. — Люблю прям как ваши менестрели поют. Оказалось, я ничего не могу… просто не могу без твоей любви. Из меня словно душа вынута. Руки двигаются, рот открывается — а смысла нет. Я… Кажется, я едва не погубил свою бригаду. Сам не понимая, зачем…

— Что же ты делаешь со мной, О.

Заливая щеки слезами, Жанна обхватила руками плечи любимого и стиснула его в объятьях.

Тут-то Гванук окончательно утратил силы и рухнул в грязь.

Глава 31

Если отойти подальше от костров, ночное небо перестает быть черным. Оно «седеет» от бесконечного обилия звезд. Где-то проявляются целые «пряди» звездной седины.

— О, ты когда-нибудь задумывался, сколько наших осталось?

— Наших? — Гванук даже приподнял голову, удивившись вопросу полковника Ко. Наших Головорезов? Наших Пресвитерианцев?

— Ну, наших. Из Чосона. Тех, кто всё это начал.

— Честно говоря, никогда не задумывался.

— А мне любопытно стало. Я по весне даже списки полков поднял, посчитал. Нас осталось чуть более шестисот. Шесть сотен, О. В Ударной Эскадре, может быть, еще сотни две наберутся, а в Армии — всё.

Гванук ответил молчанием. Число огорошило его.

— И половина — уже совсем старики, — продолжал давить Ко Гиён. — Ты — самый молодой из нас… Шесть сотен из 19-ти тысяч!

— Верно, Ко, — наконец, ответил Гванук. — Шесть сотен из 19-ти тысяч. Но мы оба помним, что это были за 19 тысяч. Перепуганные крестьяне! Или вообще служки, вроде меня. А сейчас это шесть сотен величайших бойцов! В каждом собраны сила и мужество двадцати человек! Всех, кто не дошел до Франции. И кто покинул нас.

— Так и есть, бригадир, — в темноте было совершенно непонятно, соглашается ли с ним полковник или иронизирует. — И все-таки… Шесть сотен. Нас в Армии меньше, чем мелайю или минцев! Примерно наравне с цейлонцами. Но все-таки нас немного побольше формозцев, мерина или гуанчей с чернокожими… А знаешь, кого больше всех?

— Уже догадался, — улыбнулся Гванук. — Ты ниппонцев не назвал.

— Верно, — полковник Ко не расстроился. — Живучи эти чертовы ниппонцы! Их в Армии почти тысяча. Но не их больше всех…

— Французы, — понимающе кивнул Гванук.

Нормандцы, шампанцы, пикардийцы, лотарингцы, люксембуржцы, фландрийцы — если всех скопом собрать, то их уже почти половина от общего числа. За неполных полтора года. Среди них уже и первые ротавачаны появились. Почти настоящие Пресвитерианцы.

— Что? — удивился полковник.

«Кажется, я опять начал думать вслух» — вздохнул Гванук.

— Спать давай! Утром выступаем с рассветом.

Они всё еще бежали от англичан с бретонцами. Жанна их спасла, но для того, чтобы совсем спасти, сил у нее не хватала. Дева бросилась вслед за корпусом О, как только поняла, что этот «сумасшедший О» кинулся в какую-то авантюру. И кажется, из-за нее. Взять с собой она могла только свои силы, что были под рукой — около трех тысяч человек. Хотя, большинство ее воинов были всадниками, из-за обоза отряд шел медленно. Уже в Бретани Дева перепугалась, что вообще не сможет догнать Головорезов, и она припустила по следам Пресвитерианцев с одной кавалерией. Только поэтому ей повезло найти их в разгар сражения.

Почти две тысячи рыцарей, жандармов, экюйе опрокинули английскую пехоту и дали возможность Пресвитерианцам перегруппироваться, собрать раненых. Но потом пришлось снова отходить, ибо у англичан подходили всё новые и новые силы. Похоже, малолетний король (а вернее, герцог Бедфорд) решил сделать новую решительную попытку нагнуть Францию. Тем более, теперь это можно провернуть под знаком крестового похода.

По счастью, враги так напугались внезапного появления конницы Девы, что сразу побоялись кинуться за убегающими Пресвитерианцами. Только накопив силы, получив разведданные, англичане и бретонцы начали преследование. Их конница вырвалась вперед и… получила по полной.

Дело в том, что к вечеру беглецы воссоединились с отставшей частью войска Жанны д’Арк. Часть небольшая: примерно тысяча пехоты. Но они сопровождали 12 пушек! Да, у Орлеанской Девы появилась уже своя артиллерия. Местные орудия сильно уступали литейным шедеврам мастеров Армии, но порох использовали хороший, и передвигалась артиллерия так же быстро, как у Псов.

Гванук решил, что это отличный повод заставить врага быть осторожным. Пехота и артиллерия устроили засаду, а войско беглецов демонстративно продолжило отступление. Кавалерия Бретани и Англии неслась следом и была расстреляна в упор. После чего оказалось, что не очень-то беглецы и отступали. Рыцари Девы и Самураи ударили с флангов (здесь местность уже позволяла заниматься сложными маневрами) — и можно сказать, что у врагов кавалерия на этом закончилась. Ушли жалкие сотни всадников.

Зато пехоты оставалось еще очень много. Так что пришлось спешно сворачиваться и уходить прямо в ночь, двигаться дальше на восток. Столько, сколько кони и люди могли выдержать. После — короткий отдых и снова в дорогу.

Англичане держались на почтительном расстоянии (ну, либо, лишенные большей части кавалерии, они уже не могли двигаться в быстром темпе и отстали), так что к третьему дню Пресвитерианцы и воины Жанны слегка расслабились. Стали чаще делать остановки, занялись лечением раненых. Их у Гванука было непростительно много. Тысячу он потерял в бою (убитыми и пленными), а на полторы тысячи относительно здоровых бойцов у него приходилось ровно столько же раненых. Корпус стал практически небоеспособным, вся надежда была только на рыцарей Девы.

Личный позор терзал душу бригадира О, однако… стыдно было признаваться, но он почти не страдал. Увидев на поле боя Жанну, он внезапно почувствовал себя счастливым. И это дурацкое счастье не отпускало его. Она, кстати, не говорила ему слов любви. Вообще никаких. Но Гвануку этого и не требовалось. Дева пришла к нему. Не только, чтобы спасти. Она разрешила ему любить себя, она приняла то, что стала ЕГО — и это было дороже любых слов.

А еще это перекрывало любой стыд, грусть. Любые иные мечты и планы. Если честно, Гванук с огромным удовольствием вот прямо сейчас, ночью, прокрался бы в шатер Жанны, умыкнул ее незаметно и уехал с ней куда глаза глядят! Например, вслед за Золотым Флотом в неведомые западные земли за океаном. Больше ему ничего не хотелось.

Конечно, он так не сделает. Он еще нужен своим людям. Он должен им. Хотя бы, вывести их из той беды, в которую сам затащил. Вот получит неизбежное наказание — и тогда…

Гванук не знал, что будет тогда. Потому что неизбежная встреча с генералом Ли ничего хорошего ему не сулила. Да и умыкать Жанну… Она ведь Орлеанская Дева! Ее судьба — это судьба Франции! Она живет ради этого. И Гванук точно не собирается заставлять ее выбирать между собой и долгом.

Смутное будущее вырисовывалось у бригадира-мятежника. Бригадира-неудачника. Но Гвануку было легко на сердце! Потому что счастье не может быть в будущем или в прошлом. Оно может быть только здесь и сейчас. А здесь и сейчас он был с Жанной. Которая его спасла.

«Нда… Получилось не совсем как в рыцарской балладе… Зато Она со мной!».

…Двинулись, действительно с рассветом. Теперь-то Пресвитерианцы собирались очень быстро, и рыцари Жанны от них почти не отставали. Вроде бы, враг далеко, но хотелось, чтобы был еще дальше. Да и Фужер рядом: беглецы рассчитывали к обеду до него добраться. Укрыться за стенами — тогда можно на англичан лениво с башен поплевывать.

Те самые башни они заметили издалека — Пресвитерианцы оживились и прибавили ход. Но уже вблизи стало ясно, что в Фужере находится слишком много людей. Перед воротами установлен большой шатер, а на дороге стоит внушительная группа всадников… которых в замке вообще не должно быть.

Отправленные на разведку Самураи, быстро вернулись и — смущенные — доложили:

— Там генерал. Он зовет всех высших офицеров.

Армия не остановилась. Гванук отъехал чуть в сторону, собирая полковников, а усталые израненные солдаты шли дальше. Им плевать было на все нюансы и сложности, которыми терзается начальство — солдаты хотели под защиту стен, под надежную крышу над головой и — может быть — удобную постель.

Бригадир О, Арита, еще четыре полковника и Жанна с полудюжиной своих рыцарей двинулись к городу. Заметив покаянное высшее руководство беглецов, Ли Чжонму не стал их дожидаться на дороге, а свернул к огромному генеральскому шатру: обширный навес без стенок и примыкающие к нему плотно закрытые полотном личные покои сиятельного.

Гванук молча повернул лошадь следом.

Генерал Ли встретил их у большого стола. Сам не сел и прибывшим сесть не предложил, хотя, ротанговые кресла вокруг расставлены в избытке. Повсюду стояла личная стража командующего. Настороженная.

Беглецы спешились и подошли к Ли Чжонму, остановившись на «вежливом» расстоянии. Генерал стоял молча, заложив руки за поясницу, и в его легком подергивании, чувствовалась кипящая энергия. Генералу очень хотелось броситься к «гостям», грохнуть кулаком по столу или хотя бы пройтись туда-сюда, но он, с трудом сдерживаясь, подавлял порывы своего тела. Гванук же напротив был совершенно расслаблен. Смущен — да; полон чувства вины — тоже. Но никакого напряжения — он был готов ко всему.

Забегая вперед: выяснилось, что нет…

«Беглецы» стояли у края навеса нестройной толпой. Даже высшие офицеры Армии забыли о строе. Генерал обводил их всех хмурым взглядом, но молчал. Гванук непроизвольно вышел немного вперед, а потом сместился к Жанне. Как бы прикрывая ее от взгляда генерала.

Почувствовал прикосновение, обернулся. Дева слегка, самым краешком рта улыбалась и качала головой, а ее пальцы почти неощутимо давили ему на плечо.

«Я тебе очень благодарна, мой О, но ты, наверное, меня перепутал с какой-то другой женщиной» — как бы говорили ее глаза и жест.

«И верно, чего это я?» — покаянно улыбнулся в ответ Гванук. Шагнул в сторону и, игнорируя недовольное сопение рыцарей, просто встал рядом. Не взял Жанну за руку, никак иначе не обозначил своё… право на нее. Просто прямо смотрел Ли Чжонму в глаза, как бы говоря: «Я не отдам ее никому. Даже тебе, мой генерал».

И тот понял. Будь Ли Чжонму тигром, он бы, наверное, уже исхлестал себя хвостом — настолько сильным было в нем напряжение.

Не отводя взгляда от Гванука и Жанны, он медленно и властно выкрикнул:

— Ко Гиён!

— Я, мой генерал! — чересчур громко и даже как-то страстно ответил ветеран Армии.

— Есть ли у тебя в полку офицер, способный подменить тебя?

— Есть, мой генерал!

— Тогда приказываю принять командование бригадой Звезды у О Гванука, который с этого момента отстранён!

Тишина повисла в воздухе. Истовое «есть, мой генерал!» застряло в горле полковника Ко. Забыв все уставные правила и неоднозначность момента, Ко Гиён беспомощно посмотрел на своего бригадира. Гванук (хотя, здоровенный ком подкатил в этот миг к его горлу) ободряюще кивнул ему.

— Есть, мой генерал!

— Временный бригадир Ко, доклад!

И Ко Гиён, будто, готовился всё утро, без запинки рассказал о событиях недавних дней. О попытке разгромить герцога Бретани, о внезапном появлении английской армии и попытке окружения корпуса. О помощи войска Орлеанской Девы и дальнейшем отступлении к замку Фужер. Ко докладывал так, словно, все они исполняли приказ сиятельного.

— Временный бригадир Ко, как вы оцениваете силы врага, и как скоро они будут здесь?

— Трудно сказать, мой генерал. Считаю, что бретонцев осталось не более трех тысяч, а все силы англичан нам неизвестны. Полагаю, их не менее десяти тысяч. Мы хорошо оторвались от них, основные их силы не подойдут раньше чем через два-три часа. К вечеру. Мне кажется, они остановятся на ночь в поле и только с утра двинутся к Фужеру.

— Понятно… — казалось, генерал пропустил все слова. Слушая новоиспеченного бригадира, он не отводил пристального взгляда от старого. И Гванук не мог понять, что же видит в этом взгляде.

— Призовите своих вестовых, — отдал сухой приказ Ли Чжонму офицерам. — Пусть сообщат всем полкам — готовиться к битве. За замком стоит вся Армия. Мы дадим врагу бой.

Офицеры оживились, но странный приказ «призовите вестовых» — мешал им радоваться в полной мере. Получается, генерал никого не отпускает.

— Я арестован, мой генерал? — прямо спросил Гванук, чуть шагнув вперед. И на миг сомлел, когда почувствовал пальцы Жанны на своем предплечье.

— Нет… Почему же? — голос генерала Ли слегка потеплел. Как будто, в жесте Гванука он почувствовал слабость, и ему от этого стало приятно. — Ты ведь продолжаешь подчиняться моим приказам, О?

Юноша не успел ответить. Ли Чжонму вдруг потерял интерес к своему бывшему бригадиру. Что-то отвлекло его, он разомкнул руки, слегка развел их в стороны и неловко качнулся вперед.

— Вы… Всем оставаться здесь. Я… Скоро подойду. Хван! — окликнул он бригадира Хван Сана. — Прими новые полки и покажи им их позиции!

Очень поспешно приказал и очень поспешно скрылся в личном шатре.

Хван Сан, не глядя в глаза бывшим соратникам, побежал к штабу — принимать новые полки, а «беглецы» продолжали растеряно стоять под бдительным взором стражи. Наконец, Гванук мысленно плюнул, подошел к одному из кресел и плюхнулся в него.

Стража молчала.

Разжалованный бригадир посмотрел на Жанну, на остальных соратников и провел рукой: садитесь, мол. Кто-то со вздохом опустился на поскрипывающий ротанг, кто-то в тревоге остался стоять. Жанна подтянула кресло к Гвануку и села рядом:

— Ты же не собираешься его вызвать? Или вообще…

— Вызвать? — разжалованный бригадир сначала искренне не понял, а потом беспечно рассмеялся. — А! На поединок! У нас так дела не решаются, любимая! Вот удар кинжалом…

Он вспомнил недавнего убийцу-шиноби и резко помрачнел.

— Такое иногда бывает. Но я, конечно, не буду его убивать. В конце концов, сиятельный — не злобный князь из старой сказки. Он всё видел, всё понял. Я с трудом представляю его насильно тянущим тебя к алтарю… В конце концов, ты для него слишком важна…

— А ты? — Дева резко перебила его ненужные утешающие речи.

— А я, — О вздохнул. — Я слишком сильно его подвел, любовь моя.

— И?

— И подождем, — неискренне улыбнулся Гванук. — Он скоро сам всё скажет.

Увы, скоро не вышло. Ждали почти до сумерек. К шатру успели прибежать гонцы, чтобы сообщить, что за холмами уже встало вражеское войско. Однако, стража не пускала внутрь никого, и бедные вестники помчались в штаб к Хван Сану.

«Да что он там делает? — нахмурился Гванук. — Лично варит яд для непутевого воспитанника?».

Шутить выходило плохо. Гванук нервно теребил кисти на рукояти своего хвандо, заставляя стражу нервничать еще больше. Охранники тоже не понимали причин столь долгой паузы; кажется, еще немного — и они сами кинутся внутрь шатра с его пугающей тишиной…

Так что, когда полог распахнулся — вздрогнули все. Сиятельный Ли Чжонму, «генерал Луи» вышел не спеша, при полном параде. Умудрился как-то сам надеть на себя полный доспех (старый, еще сингапурский; вычурный, но сильно уступающий по эффективности местным, европейским), только шлем нес в руке. Яркий красный плащ висел за спиной (висел правда, косо — некому было заметить и поправить). Ли Чжонму вышел к столу не спеша, каждый шаг давался ему не просто. Не от физической немощи (этого у сиятельного уже давно не замечалось), а… от нежелания, что ли?

Все, кто сидел, сразу вскочили при виде главнокомандующего. Гванук тоже невольно поднялся, чувствуя значимость момента.

— Всем, кроме Гванука, покинуть это место. Идите к своим отрядам и готовьтесь к битве.

Пресвитерианцев, как ветром сдуло. Рыцари тоже дернулись, но все-таки посмотрели на Жанну. Та кивнула — и французы кинулись прочь.

— Я же сказал «всем», — Ли Чжонму испытующе посмотрел на Орлеанскую Деву.

Та не шелохнулась. Дева стояла возле Гванука. Не за ним, не перед ним. Рядом, локоть к локтю. И, чувствуя легкое прикосновение, бывший бригадир умирал от счастья с каждым вдохом.

— Что ж, этого следовало ожидать, — сиятельный тяжко вздохнул… и не удержался от колкости. — Вижу, дамуазель, бремя заботы о вашем воинстве заботит вас не так сильно, как судьба этого молодого человека.

Жанна, не смутясь, кивнула.

— Что ж, прошу к столу.

Глава 32

Они снова уселись. Стол был пуст, и никаких яств и напитков Ли Чжонму своим гостям не предложил. Только махнул рукой — и стража удалилась.

Вся стража!

Какое-то время троица сидела молча. Ли Чжонму вел себя странно, потирал руки, пару раз непроизвольно поглядывал на свой шатер. Гванук невольно посмотрел туда же и на пару мгновений почувствовал чей-то взгляд. Странно, но ему показалось, что на него смотрели с самой земли, из-под складки полога.

Мысленно прошептав защитный заговор, юноша снова повернулся к генералу. Который как раз начал говорить:

— Ты не можешь себе представить, О, как я был зол на тебя. Все эти дни, вставая перед зеркалом, я видел в отражении только тебя и ругал тебя самыми грязными словами: «Мальчишка! Сколько я сделал для тебя! Поднял с самого дна! Столько в тебя вложил! Дал власть и влияние! Ты был мне вместо сына!»…

Сиятельный начал это, как пересказ, но невольно сам распалился и резко оборвал свою речь.

— Нда… Увидел тебя сегодня — и так хотелось бросить тебе всё это в лицо. Меня трясло от желания, но я не мог это сделать прилюдно… А потом зашел в шатер — и вдруг вспомнил, что ТЫ сделал для меня…

Глаза генерала покрылись паволокой, всё его суровое лицо незаметно изменилось, помягчело.

— Ты-то, поди, и не помнишь, как мы встретились?

Гванук открыл рот, но вдруг понял, что у него нет голоса. Прокашлялся смущенно и выдавил:

— Помню.

Сиятельный господин Ли иронично улыбнулся, не веря. Но Гванук помнил. Помнил тот момент, который полностью изменил всё. Судьбу Восточного Похода, судьбу тысяч и тысяч людей. Но самое главное — судьбу самого О.

Он видел всё так же ясно, как этот навес и шатер. Палуба главного мэнсона, гнилостный запах восточного моря, яркое солнце, берег Кодже. И он — маленький корабельный служка, низший среди низших…

— Ты тогда меня спас, — тепло улыбнулся Ли Чжонму. — Помог выстоять, научил понимать, заботился о бессильном старике. Ты сделал намного больше, чем можно было ожидать от мелкого слуги.

Генерал Ли привстал, протянулся через стол и положил свою крепкую ладонь на руку Гванука. Юноша с удивлением посмотрел на свои дрожащие пальцы.

— И внезапно я понял, что такому человеку можно простить маленький мятеж… и похищение невесты.

— Ваша Светлость! — возмущенно вскинулась Жанна д’Арк.

— Да, я знаю, — сиятельный остановил ее, подняв руку. — Вы не ответили мне согласием. Но я был убежден, что вы поймете выгоды моего предложения. Выгоды для Франции! Эх…

Ли Чжонму устало махнул рукой.

— Чего уж теперь… В конце концов, вы, дамуазель, тоже могли бы мне сразу сказать, что по уши влюблены в этого юношу!

И тут случилось страшное: Жанна на глазах у генерала и бывшего бригадира налилась краской! Орлеанская Дева, никогда и не перед кем не пасовавшая, сидела, полная смущения и не могла этого скрыть!

— Ладно… Сейчас мне больше хочется говорить о прошлом, нежели о сегодняшнем дне. О! Ты, кстати, не забыл о том, что я обещал тебе тогда за твою помощь?

Настал черед смутиться Гванука. Помнил он прекрасно. Свои глупые, детские мечты. Мечты маленького человека, не умеющего мечтать по-настоящему.

— Ты обещал сделать меня слугой императора… сиятельный.

Генерал Ли рассмеялся.

— Верно! Ты уж прости, О, но свое обещание я выполнить не смогу.

Зябкий ветерок пронесся над столом. Гванук с Жанной тревожно переглянулись, однако Ли Чжонму этого не заметил.

— Я ведь тогда, по своей личной нескромности, полагал, что это я стану тем императором, — улыбнулся он. — Но, оказывается, не судьба. Императором станешь ты, О.

Вот тут Гванук и вскочил.

— Что⁈

— Сидеть! — генерал Ли скомандовал негромко, но так, что бывший бригадир безвольным мешком плюхнулся в кресло. — Сиди, мой мальчик. У нас совсем мало времени, а сделать надо еще многое. Слушай меня, О. Слушай. Для меня это тоже шок, но что поделать… Вы поженитесь и дадите начало новой великой династии, которой местные корольки и в подметки не годятся! Посланник Пресвитера Иоанна и Богоизбранная Дева — что может быть лучше? За королевство французское больше не держитесь. Нынешний король все-таки оказался гнилым человечишкой. Сковырнуть его несложно, но не факт, что новый будет лучше. Создавайте Французскую Империю! Тем более, что это даст вам право и на нефранцузские земли. А всю эту феодальную вольницу будет проще выжечь в новом государстве. Строй, мальчик мой, державу, как мы делали в Сингапуре или на Цейлоне. Никаких привилегий по крови! Каждый должен сам добиться того, на что способен! Закон выше человека. И люди равны перед законом. Каждый может получить шанс на личный успех — лишь бы старался изо всех сил.

Ли Чжонму остановил сам себя.

— Торопиться не надо. Делай… — он посмотрел на Жанну. — Делайте это постепенно, но бескомпромиссно.

Он пододвинулся к ним поближе.

— А сейчас запоминайте внимательно; я это нигде не записывал, и вы не записывайте, но это самое важное. Опирайтесь во всём на мою Армию; я дал ей всё, что знаю и умею. У вас есть прекрасные командиры, лучшее оружие, отработанная система подготовки. Но не давай воли офицерам, О. За все эти годы самым крупным мятежом был твой, но могут случиться и новые попытки. Будь к ним готов. Солдат должен понимать, что он служит не конкретному полковнику или бригадиру, а империи. От нее он получает жалованье, в ней будет жить ветераном… Да! Постарайтесь избавиться от шиноби нашего Буцефалия. Мне кажется, вам воины-тени не станут служить. Я сам уже жалею, что пригрел их… Хотя, немало полезного они сделали. В общем, лучше жулик Полукровка, чем эти убийцы.

Поддерживайте во всем Кардака — он умница. И прежде всего, развивайте торговлю с Востоком. Даже разовые поездки в Сингапур сделают империю богатой. Возможно, когда-нибудь даст знать о себе Чжэн Хэ. Те земли, куда он отплыл, существуют, торговля с ними — это тоже путь к процветанию. А потому Французской Империи нужен большой и сильный флот. Свой. Имеющиеся деньги вкладывайте в производство. Я надеюсь, что рано или поздно наступит время, когда уже не потребуется всё вкладывать в Армию — и вы должны дать мастерам возможность работать и зарабатывать. А они озолотят империю.

Нужно будет открывать специальные школы для самых разных мастеров. Школы для моряков и офицеров Армии, школы лекарей и просто школы грамотных людей. Печатный станок станет еще более мощным оружием в стране, в которой все умеют читать.

Но это всё на перспективу, а ближайшая цель у вас — Церковь. Не знаю, соберет ли папа крестовый поход, но отбить его будет нетрудно. Главное — отнять у Церкви паству. Опирайтесь в этом на гуситов. Не дайте им самим поубивать друг друга, изо всех сил мирите чашников с таборитами. Думаю, вместе вы без труда сузите папскую власть до Италии и Пиренеев.

Войну с Англией надо заканчивать. Но в саму Англию не лезьте, иначе там вскоре появится своя «жаннадарк», и эта страна станет только сильнее. Поощряйте торговлю шерстью с треклятого острова — я надеюсь, что, благодаря этому, Англия останется аграрной еще на несколько веков. Помогайте шотландцам и ирландцам — пусть сбросят английское иго и всегда стоят у их границ опасными соседями. Из прочих стран внимательно следите за Португалией. Я так думаю, они очень скоро попытаются пройти тем путем, которым мы приплыли в Европу. А этого допускать нельзя. Контролируйте море, блокируйте любое движение южнее Канар. Может быть, можно даже помочь Кастилии захватить Португалию. Правда, не знаю… не появится ли в итоге враг еще более опасный?

И не забывайте о еще одном враге — самом грозном. Об османах. Эти мусульмане уже прочно закрепились в Европе и рано или поздно они попытаются занять Константинополь. Возможно, стоит помочь грекам, заодно можно принести Церковь Чистых на Балканы. С османами мириться нельзя, и не потому, что они иной веры. Их султанат контролирует великий сухопутный торговый путь на восток, тогда как империя будет контролировать морской. Нет мира с османами — нет и торговли посуху. Значит, вся прибыль от торговли пойдет вам. Понимаете?

Ли Чжонму говорил быстро, чуть ли не перебивая сам себя. Он спешил выплеснуть всё, что копилось в нем долгое время. Гванук слушал, помня указание на важность этих слов, но всё больше пугался.

— Мой генерал, — влез он, наконец, когда Ли Чжонму смолк, переводя дух. — Я не понимаю… Почему ты сам не можешь выполнить задуманное тобой?

Сиятельный невесело рассмеялся.

— Как бы мне хотелось сделать это самому, О… Ты не представляешь. Но не получится. Ты не переживай! Я… Я, видимо, построю свою империю в другом месте.

У Гванука загорелись глаза. Словно, он снова стал ребенком.

— В волшебной стране? Ты отправляешься в волшебную страну, сиятельный?

— Да… Мне придется отправится в волшебную страну. Но сначала мы сломаем хребет Англии!

…Битва случилась поздним утром следующего дня. Англичане, действительно, не пошли к Фужеру в сумерках, заночевали на безопасном расстоянии, а утром вышли из лагеря. Двигались не спеша. А куда торопиться, если враг уже засел в замке!

Они ошиблись. Потрепанная бригада Звезды в полном составе (только что без раненых) стояла перед Фужером на небольшом сужении равнины. Конечно, это было не то ущелье, где бретонцы поймали Гванука. Местные возвышенности легко преодолимы. Даже для конницы. Другое дело, что у союзников конницы не набиралось и тысячи человек.

Зато пехоты в избытке!

Поняв, что осаждать Фужер не потребуется, англичане с бретонцами перестроились и около полудня пошли в атаку. Битва обещала быть легкой. Враг изможден, многажды бит, он сам, добровольно отказался от защиты каменных стен. Всё, что смогли Пресвитерианцы — это выкопать перед строем небольшой ров. Да, конницу он бы остановил, но пехота его легко преодолеет. Они сами зажали себя на узком пространстве между стенами замка и рвом!

В общем, англичане ликовали. И особо не мудрствуя, пошли всей массой по фронту. Два крупных отряда двинулись в обход — справа и слева — чтобы окружить Пресвитерианцев и не дать уцелевшим сбежать в Фужер.

Увы, не нашлось в войске опытного командира, который хотя бы задался вопросом: а почему Пресвитерианцы сами так глупо подставляются? Англичане пёрли вперед, их лучники уже начинали навесной обстрел строя защитников, когда из рва поднялись прятавшиеся там Дуболомы — не менее тысячи — и разрядили ружья прямо в людскую массу. Эти мушкетеры тут же сели обратно, а над насыпью появилась вторая тысяча и тоже дала дружный залп. В этот же момент началась артиллерийская канонада. Пушки били со стен Фужера и с двух замаскированных батарей, которые прикрывали своими телами гренадеры и егеря бригады Звезды. Ядра улетали уже далеко за передние ряды атакующих, так что англичане несли потери по всей глубине фронта.

Сразу с начала обстрела из замка под кровавыми знаменами стали спешно выходить свежие шапероновцы. Они протискивались сквозь строй Головорезов и Женихов и торопливо выстраивались сразу за рвом. Именно им генерал Ли обещал право первой атаки.

Прозвучал сигнал, солдаты быстро перебросили заготовленные мостки через ров и устремились в атаку на врага, полного ужаса. Центр англичан дрогнул и побежал.

Гванук весь извелся. Больше всего на свете ему хотелось быть в гуще боя. Ну, хотя бы, рядом со своими Головорезами! Однако, генерал Ли так и не вернул ему командование над бригадой. Более того, еще до боя он велел «будущему императору» находиться подле себя. А сам сиятельный с утра встал во главе сводного конного отряда из Самураев и войска Орлеанской Девы.

— Император должен беречь себя. Негоже ему стоять в первых рядах. Правитель только довершает разгром. Так, чтобы все это видели и восхищались, — назидательно проговаривал генерал; то ли всерьез, то ли издеваясь над несчастным Гвануком.

Кавалерийский отряд встал по другую сторону Фужера, возле базового лагеря Армии, чтобы англичане и бретонцы не могли его рассмотреть. С первых звуков боя, две с половиной тысячи всадников бодрым шагом двинулись в обход замка.

— Не плачь, О! — улыбнулся Ли Чжонму. — Примешь ты участие в бою. Мы его завершим вместе: красиво и героически.

Он оказался прав. Сначала конница вышла на правофланговый отряд врага (там как раз шли около трех тысяч бретонцев). Самураи с рыцарями еще толком не развернулись для атаки, но ринулись на врага — и бретонцы не смогли им противостоять. Тем более, что жуткая артиллерийская канонада уже лишила их боевого духа. Опрокинув бретонцев, кавалерия развернулась в бескрайние шеренги и устремилась на основную часть войска, которую уже вовсю теснил Шаперонов полк.

Генерал Ли несся в самом центре первой шеренги, гордо вздев свою саблю. Плащ его величественно развевался, боевой клич генерала подхватили тысячи глоток… Это, по-настоящему, впечатляло. Гванук скакал совсем рядом. О конном бое он имел весьма смутное представление,, но увлеченно размахивал хвандо и срывал горло в яростном крике. По другую сторону от генерала — без меча, но с сине-бело-красным знаменем в руке неслась Орлеанская Дева…

И это наверняка было завораживающее зрелище.

…Разгром противника был полным, тысячи англичан и бретонцев сдались в плен, включая герцога де Монфора (о чем так мечтал когда-то Гванук). А потом, презрев обычные процедуры после сражения, сиятельный Ли Чжонму повел большую часть войска на голый холм в стороне от места битвы.

Он встал на его вершине, на места неподалеку указал Гвануку и Жанне. Дальше по кругу стояли высшие офицеры, затем ротавачаны и плутонгчаны, после — ветераны Армии, рыцари Девы и, наконец, простые солдаты-новобранцы. Не менее пяти тысяч человек в почти полной тишине ждали чего-то важного.

Они не прогадали.

Сначала генерал поблагодарил всех за ратный подвиг. Сказал о том, что все здесь собравшиеся сделали многое для создание великой Французской Империи, славящей Господа. Он благословил Орлеанскую Деву и Гванука — нового избранника Пресвитера Иоанна — на священный брак. Объявил обоих своими преемниками.

— Мне же настало время покинуть вас. Я сделал здесь всё, что было в моих силах. Вы уже встали на верный путь, и я верю, что вы с честью дойдете до самого конца.

Ли Чжонму не кричал. Он говорил мягко и даже слегка кротко, но голос его удивительным образом был слышен всюду.

— Пресвитер Иоанн призывает меня к себе. Не подведите нас.

А дальше… Гванук с юных лет верил в волшебную страну. Хотя, порой ему казалось, что он сам ее и придумал. Но он верил! И все-таки не ожидал такого.

Сиятельный Ли Чжонму развел руки в стороны. Поднял голову к небесам.

И исчез.

Эпилог

— Опять ты, животное?

— Как вы и приказали…

— Я⁈ Видеть тебя не желаю, непутевый! Я сам тебе велел не возвращаться.

— Вы сказали «или», — кот выгнул свой кошачий палец с обгрызенным когтем. — Найти Наполеона ИЛИ не возвращаться.

— То есть, ты хочешь сказать…

— Именно! — зверек завладел вниманием хозяина, и моментально всё было самолюбие вновь полезло из его организма наружу. — И нашел, и вернул…

— Надо же… — сумрачный бородач даже не пытался скрывать изумление. — Никогда бы не подумал.

— Это было крайне трудно, Мес… Извините. Причем, не только отыскать именно ту МИРоверсию. Даже в самом МИРе наш прыткий юноша заставил себя поискать.

— Неужели?

— Так и есть! — принялся радостно перетаптывать ногами кот. — Оказывается, Наполеону быстро наскучили корейско-японские дела. Он пересек половину Земли, приплыл во Францию, спас Жанну д’Арк и уже вовсю громил англичан… А заодно, кажется, устроил Реформацию раньше на сто лет.

— Любопытно… — протянул хозяин. — Предоставишь мне потом отчет… Так ты обмолвился, что потом его и вернул? Сумел⁈

— Обижаете! — кот изобразил неискреннюю оскорбленность. — Создателя МИРоверсии, конечно, нельзя заставить покинуть ее против воли… Да, нам, честно говоря, и нужды раньше не было такое делать. Так что простого решения у меня не имелось. Но я смог убедить Наполеона вернуться!

— Дай-ка угадаю, — улыбнулся бородач. — Ты открыл ему его будущее?

Зверек на миг застыл, шевеля одними лишь вибриссами.

— Нееет… Но, если быть до конца честным, я ему именно это и предложил. Тем более, вы мне всё рассказали. А как вы до…

— Поработай тут с моё, — хмыкнул хозяин.

Слегка униженный кот сел, трижды чесанул зудящее ухо и продолжил.

— В любом случае, наш капитан отказался. Люблю, говорит, неопределенность.

— Так, а что же он попросил?

— Дать ему время на еще один бой.

— И всё?

— Да. Враги его были совсем рядом — и я с радостью дал согласие. Бой был блестяще выигран!

— И ты его вернул?

— Я же так и сказал! — кот снова наигранно обиделся. — В тот же день и миг, из которого его забрал.

— Ладно, ступай, зверь!

— Погодите минутку, Месс… Да черт! Ой! Нет! Простите, набрался там у них… Позвольте еще кое-что сказать!

— Чего там? Опять накосячил?

— Нет! Скорее наоборот… — кот из ниоткуда вытащил толстую папку, взял ее в передние лапки и прокашлялся. — Я тут подумал. Вот вы пеняли мне за то, что я взял капитана Буонопартэ из его реальности и отправил творить МИРоверсию. Мол, я поломал оригинальную историю нашего МИРа.

— А как еще может быть⁈ Ты, болван, забрал Наполеона перед всеми его свершениями!

— Именно! Ах, как точно вы сформулировали! 24-летний капитан за свои… — кот помялся. — Небольшие, но и немалые годы не совершил ничего, но именно после августа 1793 года всё понеслось, как лошадь галопом! И особо не примечательный капитан сделал карьеру, каких за всю историю по пальцам можно пересчитать!

— Так… К чему ты клонишь?

— А если… Вы поймите правильно, это лишь предположение: если я ничего не сломал? Если именно моё вмешательство сделало Наполеона тем, кем он и стал! Благодаря мне, обычный, хоть, и небесталанный офицер республиканской армии обрел шанс. Получил большой жизненный опыт, еще больший — боевой. Научился единолично управлять людьми и целыми странами, придумывать законы, заниматься дипломатией.

Кот долго перечислял, погрузившись мордой в папку, затем торжественно ее захлопнул.

— Если вдуматься, то лишь такой опытный человек мог построить Французскую империю начала XIX века…

В зале повисла тишина. Наконец, бородач приподнял руки и медленно хлопнул три раза.

— Браво! Наше хитрое животное ради карьеры пойдет на всё. Получается, мы (ну, или ты один такой исключительный!) можем влиять не только на ход событий в МИРоверсиях, но и в МИРоригинале⁈ Ты готов подвергнуть сомнению сами основы МИРоздания лишь бы оправдаться в собственных косяках⁈

Хозяин натужно и тяжко встал. Кот, напротив, испуганно присел, поджав уши.

— Думал я тебя простить, да, кажется, доброта тебе на пользу не идет! Котом не смог исправиться, тогда станешь рыбой! Хотя бы, болтать чушь перестанешь…

Кот (как и его папка) исчезли. На полу теперь стоял сферический аквариум. Совершенно пустой — ни грунта, ни водорослей. В чуть голубоватой воде бултыхалась одна-единственная желтая рыбина. Судорожно молотила она плавниками, явно не имея навыков плавания в воде. По привычке бывший кот рвался наверх, чтобы глотнуть воздуха, еще не понимая, что тот ему уже не нужен.

Хозяин наклонился и взял сферу в руки.

— Вот то-то же.

Конец четвертого тома. Конец цикла «Пресвитерианцы».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Пресвитерианцы. Четвертый берег

Content

Пресвитерианцы. Четвертый берег

Пролог

Пролог 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Эпилог

Nota bene