Роберта Каган

Близнецы из Аушвица. Мне приснилась война

Roberta Kagan

Children’s Dream (The Auschwitz Twins Series #1)

© 2022 by Roberta Kagan

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Пролог

Небольшое еврейское местечко, штетл в пригороде Варшавы, Польша, 1935 год

Раздался громкий хлопок, потом еще один, похожий на взрыв, а за ними – глухая, угрожающая тишина. Наоми Айзенберг вскочила и бросилась к окну. По воздуху плыл дым. А в ноздри ей ударил запах динамита.

Пани Араонбаум, соседка, выбежала из своего дома. Она явно была напугана: рвала на себе волосы и кричала. Но Наоми не могла разобрать ее слов. Она настолько погрузилась в свои мысли, что перед ее глазами до сих пор стояло лицо мужчины, которого она любила, – каким она увидела его в последний раз, когда они были вместе. Однако внезапная паника соседки вырвала ее из раздумий, вернув к реальности. Она была не со своим любимым, а стояла на коленях в кухне дома, который делила с мужем, Хершелем, и их тремя дочерями.

В ужасе Наоми отшатнулась от окна. «Что там творится? Почему пани Араонбаум кричит?» – подумала она. Ноги у нее задрожали. Наоми кинулась к другому окну, но споткнулась о ведро с водой, из которого мыла деревянный пол. Нахмурившись, посмотрела, как грязная вода разливается по всей кухне. Старуха из соседнего дома испустила еще один крик, и внимание Наоми вернулось к событиям на улице. Соседи метались по дороге туда-сюда, все в панике. Одна в доме, слишком испуганная, чтобы выйти, она стала прислушиваться, пытаясь разобраться в происходящем, но снаружи царил такой хаос, что нельзя было понять ни слова. А потом она увидела их…

Солдаты – но правда ли это солдаты? Мужчины в форме, в черных ботинках. Они были повсюду. Целое полчище, как саранча. Ее сердце отчаянно заколотилось. Она увидела, как трое солдат схватили ее соседку и куда-то поволокли. И не только ее – еще двое держали двух сыновей Араонбаумов. Солдаты затолкали всю семью в грузовик. Потом в поле ее зрения возникла другая группа людей в форме. Они приставляли пистолеты к головам еще трех соседей Наоми. «Быстро в грузовик, – сказал один из солдат. – Мах шнелл».

Наоми узнала язык. Они говорили на немецком.

Ее парализовал страх. Она не могла пошевельнуться, не могла убежать. Так и стояла у окна, в ужасе наблюдая. «Я никогда не видела здесь грузовиков. А солдаты? Что это, погром? Но кто эти солдаты? Они говорят на немецком, но ведут себя не как цивилизованные немцы. Скорее как казаки. Но они не похожи на казаков, какими я их помню, которые атаковали наше местечко в России, когда я была маленькая. И я знаю, что никогда их не прощу, потому что из-за того погрома моей семье пришлось уехать из России. Тогда-то мы и перебрались сюда, в Польшу. Но кто, кто эти люди и почему они увозят моих соседей, грозя оружием?» Наоми задрожала всем телом, вспомнив, что три ее дочери сейчас на заднем дворе, собирают в курятнике яйца. Она выбежала за дверь, чтобы позвать их, но тут солдат схватил ее за руку. Она вскрикнула и тут же об этом пожалела. На ее крик мгновенно прибежали все три дочери.

– Отпустите мою маму! – бесстрашно крикнула солдату маленькая Блюма, которой только-только исполнилось пять лет. – Что вы делаете?

Солдат и не подумал ответить ребенку. Он просто расхохотался ей в лицо, а потом ударил Блюму, и она упала на землю.

– Заткнись, девчонка, или я тебя застрелю.

Перл, сестра-близнец Блюмы, кинулась поднимать сестру с земли.

– Как ты? – шепнула она Блюме на ухо.

Блюма изо всех сил старалась не заплакать. Но ей было больно и обидно, а еще очень, очень страшно. Слеза потекла у нее по щеке, и она стерла ее грязным кулачком.

Потом солдат позвал своего товарища, стоявшего в паре шагов от них.

– Фриц, проверь дом! Найди мужа. Везде посмотри! Тут мужчины нет, я проверил. Но надо убедиться, что ни одного из них не осталось. Ты меня понял?

Фриц кивнул.

Наоми знала, что Хершеля нет дома. Он был на работе в Варшаве. Наоми порадовалась, что в доме его не найдут, но одновременно и пожалела, что его нет рядом, чтобы их защитить. Они вчетвером были дома одни. При этом двое – пятилетние девочки.

– Прошу! – обратилась к солдатам Наоми. Она старалась говорить как можно спокойнее. – Мы ничего плохого не сделали. Пожалуйста, позвольте нам вернуться в наш дом. Я вас умоляю!

– Вы евреи. Вот что плохое вы сделали. Родились грязными евреями, а теперь живете в своей грязной еврейской деревне. Мы ее снесем. Тут расплодились еврейские крысы, разрушающие всю страну. Не только страну, но и весь мир. Германия призвана избавить мир от вашего отродья. Это наша задача, и ради своих детей мы ее исполним.

– Это безумие, – ответила Наоми.

– Закрой рот! Чтобы я больше не слышал от тебя ни слова, – рявкнул солдат, а потом ударил ее в бедро прикладом винтовки. Боль разлилась по всему ее боку. Наоми упала на землю. Ее лицо оказалось в пыли, которая сразу набилась в глаза, нос и рот. Закашлявшись, она посмотрела на солдата. Его глаза были холодными и безжизненными, и от этого зрелища ужас еще сильнее обуял ее. «Мои дети. Хашем, прошу, защити моих детей». Она дрожала всем телом, но боли в бедре больше не чувствовала. Не чувствовала вообще ничего, кроме страха.

– Лезьте в грузовик. Вы все, – приказал солдат.

Другой подошел и обратился к нему:

– Я везде посмотрел: внутри, снаружи, повсюду – мужчины в доме нет. Наверное, где-нибудь на работе. Но я там все обыскал. Гляди, нашел кое-что ценное.

С этими словами он что-то вывалил на землю.

– Серебряный, – сказал первый солдат, поднимая из кучи канделябр. – Это тоже в грузовик.

Второй кивнул и начал грузить ценности Айзенбергов в кузов грузовика.

Наоми в ужасе смотрела, как солдат швыряет менору[1], принадлежавшую ее семье несколько поколений, вместе с подсвечниками, полученными в подарок на свадьбу, в грузовик. На мгновение память вернула ее в пятничные вечера, когда она вставляла в канделябр свечи для Шаббата[2]. «Это просто вещи, – напомнила она себе. – Вещи, которые можно заменить. Я тревожусь лишь о моих детях. Хашем, пусть они забирают серебро. Но умоляю, сделай так, чтобы они пощадили моих девочек».

Пани Сорцески, старая вдова из дома за углом, с криками извивалась на земле – один из солдат бил ее кулаками и своим сапогом. Кровь стекала с ее лица в дорожную пыль. Наоми отвела взгляд. Невозможно было смотреть, как мучают старуху, но и помочь ей она ничем не могла.

Блюма поглядела на мать, потом пальцем указала на пани Сорцески.

– У нее нос и губы в крови, – сказала девочка. – Она старая и больная. Если этот человек продолжит ее бить, она умрет.

Наоми крепко обхватила Блюму руками и притянула к себе, чтобы та не смотрела на истекающую кровью соседку.

– Не смотри, – шепнула она. – Не надо.

Потом солдат, ударивший Наоми несколько минут назад, точно так же пнул прикладом ружья сестру Блюмы, Перл.

– Не трожь мою сестру! – Блюма угрожающе уперлась ручками в бока. Наоми попыталась удержать дочь, посадить на землю, но Блюма ее оттолкнула.

«Она всегда была такой смелой! О, Блюма, зачем ты это сказала!» – подумала Наоми, отчаянно пытаясь удержать дочь около себя. Но солдат разозлился. Он ударил Блюму по лицу. Ее голова запрокинулась, как у тряпичной куклы. Он был высокий, сильный мужчина, а она всего лишь храбрая маленькая девочка. Отнюдь не соперник ему. Он снова ее ударил. На этот раз от удара Блюма упала на землю. Ее платьице задралось, а из носа потекла кровь. Шошана, старшая из дочерей Наоми, бросилась к ней и подхватила Блюму, подняв с земли одной рукой. Она прижала сестренку к себе изо всех сил.

– Молчи! – шепнула ей Шошана. – Ничего не говори.

Кровь Блюмы испачкала красным перед ее платья.

– Быстро в грузовик, а то я вас всех перестреляю! Вы, свиньи! Не испытывайте мое терпение!

– Прошу, умоляю вас, возьмите только меня. Но не моих детей. Прошу, не моих детей. Они еще совсем маленькие. От них вам не будет никакой пользы – ни вам, ни кому-то другому! – У Наоми по лицу катились слезы.

– А ну молчать, грязная еврейка! Садитесь в грузовик, вы все! – крикнул солдат остальным жителям деревни, выстроившимся под прицелом автоматов.

– Слишком медленно! – крикнул другой солдат, подталкивая их дулом своей винтовки.

Пока соседи забирались в грузовик, Наоми продолжала умолять:

– Только не моих девочек! Прошу, оставьте моих девочек!

Она плакала и кричала, но солдаты не обращали на нее внимания. Они были слишком заняты погрузкой. Кровь текла из носа Блюмы на платье. Перл поддерживала ее с одной стороны, Шошана – с другой.

Потом солдат сделал что-то странное и неожиданное. Он выскочил из кузова грузовика, стащив с собой и Наоми. Со смехом он толкнул ее на землю. Она упала и сильно ударилась. Воздух как будто высосали у нее из груди, и мгновение она не могла вдохнуть. Она пыталась кричать, пыталась просить, но слова не шли у нее изо рта. Ее лицо было в грязи, смешанной со слезами. Тут солдат посмотрел ей прямо в глаза. Она поняла, что это бессердечный человек, у которого нет совсем никаких чувств. Солдат улыбнулся ей – от улыбки у нее по спине побежал холод, и она поежилась. В следующий миг солдат дал водителю сигнал заводить мотор.

К Наоми вернулся дар речи, и она снова начала умолять. Мотор уже работал.

– Нет, прощу, пощадите! Делайте что хотите со мной, но не забирайте моих девочек. Только не без меня. Прошу, не увозите от меня моих детей. Заберите все, заберите что угодно, даже мою жизнь, только не моих детей! – слова застряли у нее в горле. – Заберите меня… меня…

Никто не слушал, как Наоми умоляет, сидя в грязи. Грузовик набирал скорость. Наоми увидела лицо Перл. Та смотрела прямо на мать. Наоми вскочила на ноги и бросилась бежать за грузовиком. Догнать его было невозможно. Она споткнулась о камень и растянулась на дороге. Что-то оцарапало ей лицо, но она не почувствовала боли. Ее сердце отчаянно колотилось, пока грузовик растворялся вдали, оставляя ее в одиночестве. Лежа в пыли, она рыдала. Платье и земля рядом с ней были красными от крови.

Глава 1

– Наоми! Открой глаза! – Ее муж, Хершель, сидел на постели и тряс ее. Он продолжал трясти, пока она полностью не проснулась. – Тебе снился кошмар, – сказал он. – Ты кричала.

Три дочери Наоми услышали ее крики и прибежали к родителям в спальню.

– Мама, что с тобой? – спросила Шошана, садясь на край кровати и обнимая Наоми.

Наоми не отвечала. Перед ее глазами стояли приснившиеся ужасы. Она начала хватать дочерей за руки. Слезы лились по ее щекам, пока она возносила благодарственную молитву. Она была так благодарна, что это только страшный сон! «Мои девочки в безопасности. Рядом со мной». В лунном свете, пробивавшемся в комнату, Шошана увидела, что лоб матери в поту. Она осторожно вытерла его подолом своей ночной рубашки.

– Мама, мама… – Шошана вздохнула, поежившись, и сжала руку матери.

– Все хорошо. Со мной все хорошо, – с трудом выговорила Наоми. Потом по очереди крепко обняла всех трех дочерей. Она изо всех сил старалась унять дрожь, чтобы не пугать их. – Простите, что разбудила вас.

– Идите спать, дети. Это был просто сон. С вашей матерью все в порядке, – сказал их неизменно практичный отец. – Вам надо выспаться.

– С тобой точно все хорошо, мама? – спросила Перл.

– С мамой все в порядке, – повторил Хершель. – Идите спать, все трое.

Блюма держалась за руку матери.

Шошана вгляделась в лицо Наоми.

– Мам, ты уверена, что все хорошо? – спросила она.

– Ну конечно, все нормально. Послушайтесь отца – идите ложиться.

Шошана взяла сестер за руки и увела к ним в комнату.

После того как девочки вышли, Наоми повернулась к мужу и сказала:

– Мне приснился ужасный сон. Хотелось бы знать, что он означает!

– Ничего. Знаю, ты думаешь, что твои сны вещие, но можешь мне поверить, это просто кошмар. Мне тоже порой снятся кошмары, но все проходит, как только встанет солнце, – сказал он, неловко похлопав ее по спине.

Ему всегда было трудно выражать свои чувства. Хершель был человеком практическим. Хоть он и изучал Тору, когда был маленьким, как это полагалось, делал он это только для того, чтобы пройти бар-мицву[3] в тринадцать лет. Хершель мало задумывался о чем-то, помимо материального мира. Хотя открыто он этого не говорил, в душе он ставил под сомнение существование Бога. Но он всегда следовал правилам и делал то, чего от него ожидали, потому что рос в ультраортодоксальной еврейской среде. Внешняя благопристойность имела для него большое значение. Он отправил своих детей в школу, где их обучали Слову Божьему. Он питался кошерной едой, отмечал праздники и обязательно соблюдал Шаббат. Но в глубине души все это казалось ему смешным. Тем не менее, раз он следовал правилам, соседи и друзья принимали его и уважали. На самом деле Хершеля волновали только две вещи: заработок, достаточный, чтобы казаться окружающим человеком успешным и процветающим, и полное подчинение со стороны жены и детей.

– Но в моем сне снова приходили солдаты. Это были ужасные, жестокие и безжалостные люди. Они забрали наших девочек. Ты был на работе, а я была одна дома с детьми. Я не могла противостоять солдатам. Они были вооружены. У Блюмы шла кровь…

– Наоми, перестань об этом думать. Твой сон ничего не значит. Погляди вокруг: ты уже проснулась. Ты только что видела дочерей – с ними все хорошо. Ты дома, в своей постели. Все в порядке. Это был просто сон.

– Хершель, мне кажется, я больше не усну.

– Забудь о своем сне.

– Но, Хершель, мне до сих пор страшно. Вдруг это больше, чем сон? Вдруг это предвидение?

– Никакого предвидения. Обычный кошмар. Только и всего. Ничего больше. И хватит об этом. Ты не забыла – до Хануки всего пара дней? Тебе надо как следует подготовиться. Поэтому давай-ка спи. Набирайся сил. Ты же будешь готовить латкес[4], и куриный суп, и грудинку?

– Да, и сегодня придет моя сестра. Так что я буду делать суп и сегодня. И свежую халу.

– Не знал, что Мириам придет сегодня. Думал, только завтра, – заметил муж, похлопывая Наоми по плечу.

Сегодня наступала лишь первая ночь, а первую ночь они обычно проводили с детьми.

– Знаю, но завтра у нее не получится, поэтому я пригласила ее на день раньше. Дети расстроятся, если вообще ее не увидят.

– Ну конечно. Я не против, – ответил Хершель. – Видишь, я был прав: у тебя много дел. Слишком много, чтобы не отдыхать. Давай, отдохни, – он улыбнулся и погладил ее по руке.

Прошло несколько минут.

– Ты не спишь. Я слышу, как ты часто дышишь. Выкини свой сон из головы и отдыхай.

– Я пытаюсь.

Хотя Ханука была второстепенным праздником, детям нравилось ее отмечать, и Наоми старалась сделать все идеально.

– Доброй ночи. Пора засыпать. Завтра трудный день, – сказал муж. Внешне Хершель Айзенберг был полностью доволен своей жизнью. У него были чудесная жена и три послушные дочери. Он ни разу не пожаловался, даже Наоми, что ему всегда хотелось сына. Но Наоми знала правду. Знала, что в душе он разочарован, что она не родила ему мальчика. Он по-своему любил дочерей, но иметь сына было признаком успеха, а для Хершеля было важно, чтобы все вокруг считали его успешным. Кроме того, девочки выходят замуж, после чего берут фамилию мужа. Мальчики же носят фамилию отца, тем самым продолжая его род в следующих поколениях. Хершель был у родителей единственным сыном, и у него не было сыновей, чтобы продолжить фамилию Айзенбергов, так что в этом поколении она могла оборваться. Наоми знала, что это сильно тревожит ее мужа, и не могла его винить. Всем мужчинам хочется наследника. Особенно успешным мужчинам с деньгами, которые они хотят передать сыну. Хершель Айзенберг был именно таким человеком.

«Иногда он обращается со мной как с ребенком», – подумала она.

– Да, ты прав, – ответила она мужу, откашлявшись. Она старалась перенять его логику. «Он прав в том, что все хорошо. Я не сплю; я обвожу глазами спальню, и все в порядке. Бояться нечего. Дети в своих постелях. А завтра у меня куча дел, потому что надо подготовиться к празднику. Но я ничего не могу с собой поделать: мне страшно, что у этого сна есть глубинное значение», – думала она, утирая пот с лица ночной рубашкой.

Хершель утешил ее как мог, и Наоми это знала. Больше говорить с ним было не о чем. Лежа в супружеской постели, она чувствовала себя одинокой, и, хотя муж находился в одной комнате с ней, это было все равно что лежать одной. Наоми тихонько вздохнула. Иногда она жалела себя, потому что между ней и Хершелем не было искренней привязанности. Но мать сказала ей, когда настала пора выдавать ее замуж, что, если она хочет быть счастливой, не стоит ожидать от мужа особой теплоты.

«Это мой муж – вот кто он. И это моя жизнь. Нельзя ждать от него большего, потому что он неспособен мне это дать». Она перевернулась на другой бок, спиной к Хершелю, и постаралась задремать. Слеза скатилась по ее щеке, и Наоми смахнула ее. Заснуть никак не получалось. Каждый раз, закрывая глаза, она видела тех солдат. Поэтому она просто лежала в темноте, слушая негромкое похрапывание Хершеля, в ожидании, пока придет рассвет, чтобы встать и заняться делами.

С первыми солнечными лучами Наоми тихонько выскользнула из спальни и пошла умыться перед началом дня. Она делала это каждое утро. Но сегодня, переодеваясь из ночной рубашки в домашнее платье, она почувствовала острую боль в бедре. Поглядела вниз, ожидая увидеть синяк. Но его не было. Она осторожно прикоснулась к коже пальцем. Опять больно. Наоми поморщилась. Ее пугало то, что боль шла ровно из того места, куда солдат ударил ее во сне прикладом винтовки. «Если это был только сон, почему мне до сих пор больно?»

Глава 2

Стоя на коленях и отскребая пол кухни, Наоми Айзенберг думала, что сегодня, наверное, самый жаркий день в году. Тонкие прядки волос, выбившихся из-под платка, которым она покрывала голову, липли к потной шее. Сколько она себя помнила, мать всегда подчеркивала важность чистоты, а когда они с сестрой-близнецом вышли замуж, то всегда содержали свои дома в идеальном порядке. Тихонько напевая себе под нос, она ощущала, как капельки пота бегут у нее по бокам под длинным скромным домашним платьем. Наоми подумала, что надо бы попросить старшую дочь, Шошану, вымыть стены. Шошана подчинилась бы, потому что любила свою мать. Наоми считала, что важно и дочь приучить к порядку. Но она баловала трех своих девочек. Ее драгоценных дочерей.

Бог был к ней добр, хотя, из-за того что она наделала, Наоми иногда казалось, что она недостойна его благословения. Тем не менее, хоть она и нарушила его законы, Бог дал ей Шошану, красивое и добросердечное дитя. Потом, семь лет спустя, она родила близнецов, Перл и Блюму. Но выгодный брак с Хершелем, совершившийся по настоянию ее отца, дорого стоит Наоми. Она мучилась от чувства невосполнимой потери. А самое худшее – не могла поделиться этим с мужем. Она нагрешила и хранила этот позор в своем сердце, но, предоставься ей снова выбор, поступила бы точно так же.

Она повела себя распутно и безответственно, поэтому Бог имел полное право отвернуться от нее. Она не вынесла бы его гнева – Наоми понимала, что должна измениться, если хочет спокойно жить в будущем. Поэтому она поклялась Богу прекратить делать то, что идет против его заповедей. И Бог ей улыбнулся. Да, она заплатила высокую цену. Очень высокую. Ей пришлось отказаться от любви всей ее жизни. Она вздохнула. Это было давно, слишком давно, чтобы сейчас отзываться такой болью.

В ее семье часто рождались близнецы. У ее бабушки была сестра-близнец, и у прабабушки тоже. Сама будучи близнецом, Наоми знала, как здорово иметь тесную связь с сестрой, и понимала всю глубину взаимной привязанности ее дочек-близняшек, Перл и Блумы. Наоми с сестрой Мириам в детстве были невероятно близкими и даже сейчас не утратили эту связь. Но близнецы в их роду были необычными. Когда у нее начались странные сны, сны, предсказывавшие будущее, мать ей сказала, что в каждой паре близнецов в их семье один получает удивительный дар.

– Дар есть только у одного из пары. И только у девочек. У мальчиков нет, – объяснила мать.

– Что это за дар? – спросили Наоми и Мириам.

– Дар предвидения. Способность видеть будущее во сне, – ответила она. – Думаю, он достался тебе, Наоми.

Наоми вцепилась в руку Мириам.

– Я боюсь, мама, – сказала она.

– Сны не всегда сбываются. Иногда это просто детские кошмары, бывают и обычные сны. Но очень важно, чтобы ты принимала их всерьез. Обращай на них внимание, потому что иногда они вещие. Мама рассказывала мне, что ее матери приснилось, что придут казаки и будет погром. Во сне казаки прискакали весной, и, конечно, той же весной случился погром. Если бы семья обратила внимание на сон моей бабушки, больше людей смогло бы вовремя уехать из России. Но ей не поверили, и только мои бабушка с дедом спаслись. Вот почему тебе нельзя относиться к своим снам легкомысленно, – сказала мать Наоми.

В первый раз вещий сон приснился Наоми в шесть лет. Это было в ту ночь, когда мать потеряла свой красный платок и нигде не могла его найти. Во сне Наоми увидела, как платок трепещет на ветру, лежа на земле возле крыльца их дома. Проснувшись, она рассказала матери про сон, и они вдвоем вышли посмотреть. Платок лежал там, где приснилось Наоми. После этого были еще случаи, когда Наоми убеждалась в своем даре.

Некоторые сны были страшными: например, когда ей приснилось, что у мальчика, жившего в нескольких домах от них, завелись глисты от молока, которое он выпил. Во сне сотни червей выползали у него изо рта. Когда она проснулась, дрожа всем телом, то сказала маме, но та и не подумала пойти предупредить соседей.

О даре предвидения не следовало говорить вслух. Его хранили в секрете и сообщали только членам семьи. Прознай соседи, что Наоми – вещунья, она лишилась бы шансов на выгодный брак. Это повредило бы и Мириам, потому что, если у одного ребенка в семье была черта, не нравившаяся остальным жителям деревни, клеймо ложилось и на всех остальных. Мириам с Наоми стали бы отверженными, и никто не захотел бы взять их в жены. Поэтому мать Наоми стала прислушиваться к сплетням, чтобы проверить, заведутся ли у мальчика глисты. Местечко полнилось сплетнями, хоть те и запрещались по еврейской религии. Тем не менее никто не упоминал о болезни соседского сына. Мать Наоми уже начала сомневаться, было то предсказанием или просто сном. Но люди скрывали и болезни, потому что они тоже могли стать препятствием для выгодного брака. Новость о том, что мальчик заразился глистами, повлияла бы на его шансы так же, как ясновидение Наоми на их судьбы с Мириам. Мать Наоми продолжала следить за соседской семьей. И увидев, как те забили одну из своих коров и отвезли мясо на рынок, поняла, что от молока у мальчика появились глисты. Она убедилась, что сон Наоми был вещим, хотя соседка все сохранила в секрете.

Поскольку мать Наоми всегда серьезно относилась к ее снам, она, выйдя замуж и родив близнецов, стала присматриваться к девочкам, чтобы понять, кому из них передался ее дар. Довольно скоро стало ясно, что это Перл. Наоми нисколько не удивилась, когда у Перл появились первые признаки ясновидения. Перл была физически слабее сильной и подвижной Блюмы. С первых лет Блюма отличалась храбростью и выносливостью. Она раньше Перл начала ползать, потом вставать на ноги, потом ходить.

Как Наоми и ожидала, первый вещий сон Перл увидела в четыре года. С этого все началось. Наоми внимательно выслушивала, когда Перл пересказывала ей свои сны, и пыталась понять, что они означают. Это приводило к ссорам с мужем, который настаивал, чтобы она не уделяла такого внимания снам дочери и не забивала, по его словам, ей голову всякой ерундой. Но Наоми не могла отмахнуться от них. Она сама через это прошла и знала, как страшно бывает Перл, потому что тоже боялась своих снов в детстве – да, собственно, и сейчас. Наоми не игнорировала страх дочери. Вместо этого она утешала и успокаивала ее, чем приводила мужа в ярость.

Как-то вечером после ужина Хершель позвал Наоми к ним в спальню. Он попросил ее сесть. Хоть он казался спокойным, в его голосе таилась угроза, пока он внушал жене, что чем больше она носится с Перл, тем чаще ей будут сниться кошмары. Наоми поглядела Хершелю в глаза. «Он думает, что все знает. Но на самом деле не знает ничего». Она сердилась на него, но они были женаты достаточно долго, чтобы Наоми поняла: он не станет ее слушать, если она попытается объяснить, почему старается поддерживать Перл, когда той надо поговорить о своем даре.

Хершель был человеком упрямым и уже составил свое мнение на этот счет. По одному его взгляду Наоми поняла, что с ним лучше не спорить или он разъярится по-настоящему. Он всегда требовал, чтобы семья жила по его правилам. Да и сама она устала спорить. Это все равно ничего не даст. Поэтому, когда он сказал: «Ты меня поняла? Будешь делать, как я говорю?» – Наоми только кивнула. Муж был удовлетворен. Он решил, это значит, она станет подчиняться. Но это было не так. Это означало лишь, что она больше не будет обсуждать с ним ситуацию – никогда – и внушит Перл поступать так же. Но Перл была лишь ребенком, и Наоми тревожилась за нее, потому что Перл доверяла отцу. Хершель был самым большим и сильным в доме, казалось естественным обратиться за защитой к нему, когда Перл снились кошмары. Однако, к удивлению Наоми, дочь оказалась мудрой не по годам. Она поняла, что отец недостаточно тонок, чтобы помогать ей справляться с ее странным даром. Поэтому, когда ей снился сон, похожий на предвидение, она шла за утешением к матери или сестре. Вместе они пытались разгадать значение сна.

Мириам с мужем Арамом должны были сегодня прийти к Наоми с семьей на ужин. Они приходили раз в неделю повидаться с детьми, потому что, как ни старались, Мириам с Арамом никак не могли завести своих, а самым большим желанием Мириам было иметь ребенка. Но поскольку у них не получалось, они стали почти вторыми родителями для девочек Наоми. Она была рада, что Хершель не возражает против их частых визитов. В противном случае он сразу бы положил им конец. Но пока что ее сестра и зять баловали девочек, всякий раз принося им небольшие подарки. И хотя они обожали Перл и Блюму, любимицей Мириам была Шошана. Наоми знала почему. Когда Шошана была маленькой, Мириам проводила с ней много времени, помогая Наоми, и между ними возникла особенная связь.

Наоми сидела на корточках. Платок у нее на голове сполз на лоб. Она поправила его и отерла со лба пот. Потом на минутку оторвалась от уборки. Маленький домик, в котором они жили, казался огромным, когда надо было отскрести полы и отмыть стены. Но ей нравилось, когда ее жилище сияло чистотой в те вечера, когда на ужин приходили сестра с зятем.

Наоми втянула носом воздух и медленно выдохнула. Ее сердце полнилось благодарностью, хотя она столкнулась с тяжкими испытаниями, грозившими разрушить ее брак и жизни ее детей. Она благодарила Бога, что у нее три здоровые дочки и муж, прекрасно обеспечивающий семью. Все это очень важно. По крайней мере, так говорила ее мама. Наоми, как послушная дочь, в конце концов пожертвовала своим счастьем ради родных.

Она глянула в окно, и перед ее мысленным взором предстал юноша, когда-то давным-давно вскруживший ей голову и заставивший почувствовать себя по-настоящему живой. Прошли годы с тех пор, как она влюбилась в Эли, красивого мальчика из иешивы[5]. Сначала она лишь смотрела на него издали. Было в Эли что-то, отличавшее его от остальных. Что-то, тронувшее ее, чего не было у других мальчишек. Они никогда не разговаривали между собой. Завидев друг друга на рыночной площади или у входа в синагогу, прежде чем разойтись каждому на свою половину – Эли на мужскую, Наоми на женскую, – застенчиво отводили глаза. Но мать Наоми знала свою дочь и видела, что она влюблена в Эли. А еще знала, что Эли – богослов и ему нужна жена, чья семья располагает деньгами, чтобы он мог продолжать свои занятия.

Семья Наоми была бедной. Отец искал для нее успешного дельца, кого-то, кто и их поддержит финансово. Наоми была достаточно хороша собой, чтобы привлечь такого человека, и потому родители рассчитывали на богатого зятя. Мать, заметив, как Наоми переглядывается с Эли, отвела дочь в сторонку и с ходу заявила:

– У отца на тебя другие планы. Он договаривается с отцом Айзенбергом. Думаю, он хочет выдать тебя за Хершеля Айзенберга.

Сердце Наоми упало. Хершель Айзенберг ей никогда не нравился. Он был слишком заносчивым и самоуверенным. Но он совершенно точно умел зарабатывать деньги, а именно этого хотел ее отец. Хотя они с Мириам были однояйцевыми близнецами, Наоми уродилась красивее: она была задорнее, стройнее, ее волосы блестели ярче, и юноши оборачивались ей вслед, когда она проходила по улице. Поэтому отец Наоми рассчитывал для нее на богатого жениха. Хотя, по еврейскому закону, будущая невеста имела право сама принять окончательное решение, за кого идти замуж.

Наоми знала, что не стает спорить с отцом. Ее растили послушной дочерью, и она всегда делала, как ей говорили. Мириам и Наоми воспитывались в покорности отцу и следовали его наставлениям. Он был человеком холодным, всегда держал семью на дистанции, и потому дочери боялись говорить с ним. Они не осмеливались ему сказать, что чувствуют или чего хотят. Большинство его разговоров с наследницами состояло в том, что он отдавал распоряжения, а обе девочки покорно кивали:

– Да, папа.

Наоми и Мириам любили отца – пусть и не так, как мать, гораздо более душевную и ласковую, но все-таки любили. В конце концов, дети должны любить родителей вне зависимости от того, что те делают или говорят. Так внушали Наоми и Мириам. В каком-то смысле они привыкли считать, что отец тоже их любит. Просто он не из тех, кто показывает свои чувства. В семье все знали, что его больше заботит мнение окружающих, чем дочерей.

Позднее Наоми поняла, что такая же черта – большее внимание к тому, что думают другие, чем забота о счастье детей, – присуща и ее мужу. Но тогда она не знала о Хершеле Айзенберге ничего, кроме того, что отец собирается выдать ее за него. Наоми понимала, что после свадьбы обратной дороги не будет. Поэтому, хоть ей и было страшно, она решилась обратиться к отцу и сказать ему, что чувствует к Эли. Она обсудила это с сестрой, и они решили, что единственный шанс Наоми – упросить отца позволить ей выйти за Эли вместо Хершеля.

– По крайней мере, я должна попробовать. Я не могу выйти за Хершеля, хотя бы не постаравшись убедить папу, – сказала Наоми.

– Я понимаю твои чувства, но ты знаешь папу. Если он что решил, переубедить его невозможно.

– Надеюсь, ты ошибаешься.

– Я тоже надеюсь, – ответила Мириам. – Если уж собираешься это сделать, подожди, пока он поест. Не пытайся заговорить с ним сразу, как только он вернется с работы. На сытый желудок говорить с ним легче.

– С ним никогда не бывает легко, – заметила Наоми.

– Я не сказала легко. Я сказала легче, – поправила ее Мириам, и они обе рассмеялись.

В тот вечер ужин накрывала Наоми. Отец вошел, повесил пальто, потом отправился мыть лицо и руки. Он уселся за стол, и дочери с женой начали подавать еду. Расставив тарелки, Наоми с Мириам заняли свои места. Сердце Наоми колотилось. Она не могла проглотить ни кусочка и только ждала, когда отец насытится. Разделавшись с ужином, он встал и зевнул. Потом сел на свой стул у окна, а Наоми с сестрой и матерью занялись уборкой на кухне. Закончив, Наоми и Мириам решили, что сейчас самое подходящее время обратиться к папе. Набравшись храбрости, Наоми подошла к отцу и самым мягким своим голосом спросила:

– Папа, можно с тобой поговорить?

– В чем дело? – буркнул он. По его тону было ясно, что отец недоволен, что его побеспокоили. Он подолгу работал, а когда вечером возвращался домой, любил отдохнуть и посидеть в тишине. Если средства позволяли, покупал бутылку русской водки и сидел, попивая ее из рюмочки и наслаждаясь вкусом.

– Я… я знаю, что ты собираешься поговорить с паном Айзенбергом насчет меня и его сына, Хершеля.

– Ну? Да, ты права, собираюсь. Думаю, ты должна порадоваться. Очень надеюсь, что Айзенберг согласится. Денег у них куда больше, чем у нас. Хершель учился в университете в Варшаве. У него диплом юриста. А ты – дочь из бедной семьи, – он вздохнул. – Но, по крайней мере, ты красивая и ты чистая, религиозная девушка. У тебя безупречная репутация. Никто в этом городе не может сказать о тебе ничего плохого. Его отцу это должно понравиться.

– Да, папа, – она едва могла дышать. Отец думает, что она в восторге от грядущего сватовства, а она собирается сказать ему, что чувствует на самом деле. Ей захотелось развернуться и уйти. «Нет, я так не могу. На кону вся моя жизнь. Надо хотя бы попытаться его переубедить. Я ужасно боюсь того, что он скажет, но надо попробовать».

– Папа, – Наоми откашлялась. – Я знаю, девушки редко просят о таком своих отцов. И ты обычно прав насчет всего. Я просто хотела попросить тебя об услуге. Один-единственный раз. Я бы не просила, не будь это так важно. Очень важно. Понимаешь, у меня просьба. Важная просьба.

– Что ты болтаешь, Наоми? В чем дело? Чего тебе надо? Говори, дочь. Ты меня беспокоишь. Я-то хотел отдохнуть после долгого рабочего дня. Так что ты хотела сказать? – поторопил он, и Наоми ощутила его нетерпение. Ей хотелось убежать, но она должна была сказать то, что собиралась.

– Папа, ты знаешь такого юношу, Эли Сильверберга? Он из иешивы, с темными волосами и длинными пейсами.

– Да, я знаю, кто он. Все знают. Слышал, он у равви в любимчиках. Говорят, он хорошо учится. Так что насчет него?

– Я все думала… Точнее, надеялась… Я имею в виду… Папа, я молилась – может быть, ты выберешь его мне в женихи?

– Ты с ума сошла? Эли Сильверберг – богослов. Он не для тебя. Ему нужен богатый тесть, чтобы продолжать свои занятия. Он тебя не захочет. И я его не хочу. Тебе следовало бы надеяться и молиться, чтобы Айзенберги согласились на свадьбу. Это наилучшая возможность для тебя и нашей семьи, – его голос гремел, полный гнева. – Только не говори мне, что общалась с этим мальчишкой, Сильвербергом. Даже не смей сказать, что навлекла позор на семью. А ну-ка, признавайся! Это так?

– Нет, мы никогда не разговаривали. Я просто видела его в синагоге по пятницам и иногда еще на рынке. Но я не опозорила тебя, папа. Клянусь. Я только надеялась, мое счастье имеет для тебя значение. Я…

– И речи быть не может! Я все уже решил. Я поговорил с отцом Хершеля Айзенберга, и, если он тебя возьмет, так тому и быть. Ты выйдешь за Хершеля.

Она охнула:

– Папа!

– Хватит. Сейчас же ступай к себе в комнату. Я устал, и обсуждать тут нечего.

Слезы бежали у нее по щекам, когда она влетела в комнату, где уже ждала Мириам. Сестра знала, что этим все закончится. Она схватила Наоми в объятия и утешала, пока та рыдала. На следующий день отец Наоми пошел к отцу Хершеля, договор был заключен, и Наоми с Хершелем поженились.

Глава 3

Родители Наоми могли дать на свадьбу совсем немного денег, но это не тревожило Хершеля или его семью. Он был на десять лет старше Наоми и очень хотел жениться на ней, одной из самых красивых девушек местечка. Все знали, что он амбициозный молодой мужчина, владеющий в городе лавками, которые сдавал торговцам. Помимо этого, он на какое-то время уезжал учиться в университете Варшавы, где получил диплом юриста. Его отец был адвокатом с многочисленной нееврейской клиентурой. И после того как сын присоединится к практике, собирался уйти на пенсию и передать дела ему.

Деньги были не проблемой для Хершеля Айзенберга, и он ничего не имел против того, чтобы оплатить свадьбу целиком. Церемония получилась красивая. Куда богаче, чем Наоми могла пожелать для себя, будучи дочерью бедной семьи. Ее мать настояла, чтобы она надела свадебное платье, переходившее у них из поколения в поколение, но, если бы Наоми захотела новое, Хершель оплатил бы его для нее. Он купил настоящее золотое кольцо с бриллиантом в два карата. Ей следовало бы возрадоваться. Но что-то было не так. Между ними чего-то не хватало.

Все девушки в городке, особенно Фрида Бергштейн, завидовали Наоми, что она выходит за такого успешного мужчину. Хершель считался завидным женихом. Но большинство девушек хотя бы притворялись, что радуются за новобрачных. На свадьбе они вручали Наоми подарки и желали им с Хершелем счастья. Все, за исключением Фриды. Когда-то в детстве они с Наоми были подругами. Еще ребенком Фрида любила Хершеля Айзенберга. Она была уверена, что когда-нибудь выйдет за него замуж. Но Наоми встала между ними, и Фрида возненавидела Наоми. Они втроем росли в домах, стоящих на расстоянии около мили один от другого. Хершель был старшим, потом шла Фрида – на пару лет моложе его. Наоми же была младше Хершеля на десять лет, и еще в детстве все говорили, что она самая красивая девочка в округе.

С самого детства Фрида начала строить Наоми козни. Могла подставить подножку, если думала, что их никто не видит, или ущипнуть за руку, когда взрослые были слишком заняты, чтобы разбираться в их ссоре. С возрастом ситуация усугублялась. Чем бы Хершель ни занимался, Фрида всегда была рядом и старалась ему угодить.

Когда он вернулся домой после университета, то начал работать в отцовской конторе. Фрида ждала его возвращения. Пока Хершель был в Варшаве, она училась читать и писать, а еще печатать на машинке под диктовку. Она планировала стать его секретаршей. Он знал ее и знал, какая она прилежная работница. Поэтому, когда она пришла наниматься к нему, сразу ее принял. Оказалось, что в работе она хороша. И не только в работе – она старательно заботилась о нем самом. Каждый день, приходя в контору, приносила с собой для Хершеля кошерный обед. Часто настаивала на том, чтобы забрать домой его грязную одежду, выстирать и выгладить его рубашки.

Почти ежедневно она задерживалась после конца рабочего дня, чтобы обсудить с ним сложные случаи, и всегда давала дельные советы. Она нравилась ему. Но – как сестра. Как женщина Фрида Хершеля не привлекала. Он не считал ее красивой. Хершелю Айзенбергу пора было жениться, и он положил глаз на Наоми. Он не знал, что ее отец собирается предложить Наоми ему в жены, хоть она и из бедной семьи. Наоборот, считал, что должен доказать отцу невесты свою значимость, и собирался это сделать. Ему было все равно, чего потребует ее семья: он был заранее на все согласен. И как всегда, поставив цель, Хершель Айзенберг добился ее.

Как-то вечером, вскоре после женитьбы, Хершель задержался на работе, и Мириам пришла провести время с Наоми. Она тоже вскоре выходила замуж, и они долгими часами обсуждали планы на будущее. Но в тот вечер у Наоми было на уме кое-что другое, и она хотела поговорить об этом с сестрой.

– Фрида Бергштейн постоянно крутится у нас дома. Приносит какие-то особенные фрукты и овощи для Хершеля. Только представь: всякий раз, идя за покупками, она заглядывает к нам! В Шаббат печет для него и бежит сюда, принести угощение до заката. Как будто я не могу печь или не хожу на рынок за продуктами для мужа. Мне противно находиться рядом с ней. Она никогда меня не любила. Знаешь, она даже не поздравила меня или Хершеля с нашей свадьбой.

– Ничего удивительного, – ответила Мириам. – Ты красивая, а она уродина. Ты замужем за мужчиной, в которого она влюблена. Бедняжка Фрида умирает от ревности.

– Она уродлива лишь потому, что уродлива ее душа.

– Ну да, душа уродлива, и физиономия тоже.

– Не говори так. Это нехорошо.

– Нехорошо, согласна. Но это же правда, да? – сказала Мириам.

Наоми рассмеялась. Потом дернула сестру за руку и с улыбкой попеняла ей:

– И что мне с тобой делать? Ты совершенно неисправима.

Теперь они рассмеялись обе.

– Я собиралась тебе сказать, что папа выбрал мне жениха, – сказала Мириам.

– О, и кто это?

– Арам Фишман.

– Он симпатичный.

– Симпатичный, – согласилась Мириам. – Я не разочарована. Думаю, я буду счастлива с ним. По крайней мере, я надеюсь.

– Он красивее Хершеля, – сказала Наоми.

– Но Хершель богат. Папа очень доволен. Он всегда хотел богатого зятя, чтобы тот содержал их с мамой на старости лет.

– Да. И отдал меня тому, кто давал больше. А это оказался Хершель.

– Знаю, ты бы его не выбрала.

– Не выбрала бы, но это папу нисколько не беспокоило. Его волновали только собственные интересы.

– Не печалься! У тебя будет с Хершелем хорошая жизнь. Он даст тебе вещи, которые другие бы дать не смогли.

– Я знаю. Ты права. Мне надо радоваться.

– Но ты не рада, – констатировала Мириам.

– Нет. К сожалению, нет.

– Но все могло быть хуже. Мужья бывают разные. У некоторых моих знакомых мужья жестокие. Он же тебя не бьет, нет?

– Не бьет. Он требовательный и во многих смыслах похож на нашего папу. Замкнутый и ожидает подчинения. Но это еще не все. Больше всего меня волнует, что рядом с ним я чувствую себя ужасно одинокой. Еще хуже, чем когда правда одна.

– Ну же, Наоми! Ты знаешь, что на самом деле не одна. У тебя всегда есть я. Я скоро выйду замуж, и, надеюсь, мы будем жить неподалеку друг от друга и вместе растить наших детей. Нас с тобой ничто не разлучит, – воскликнула Мириам, ласково пожимая руку сестры.

– Ты права. Что бы ни случилось, мы всегда есть друг у друга.

– Мне всегда было интересно, как вообще живут люди, у которых нет сестры-близнеца. Ты моя лучшая подруга, – сказала Мириам.

– А ты моя, – ответила Наоми.

Наоми улыбнулась этим воспоминаниям – сколько лет прошло с тех пор, как они с сестрой были так молоды! Она тогда была полна надежд. Сейчас ей казалось, что они с Хершелем поженились тысячу лет назад. И теперь, когда она знала, что сулило ей будущее, Наоми понимала, что оказалась права насчет мужа. Между ними чего-то не хватало – и это «что-то» так и не появилось спустя столько лет. Им не следовало жениться. Они не были друг для друга «башерт». Да и с Мириам все вышло не так, как они рассчитывали. Выполнить обещание, которое они дали друг другу в тот день – всегда быть рядом, оказалось нелегко.

В дверь постучали. Наоми побежала открывать, думая, что это сестра с мужем пораньше пришли на ужин, но, распахнув дверь, ощутила острое разочарование. На пороге стояла Фрида Бергштейн. Наоми не верилось, что когда-то, давным-давно, они с Фридой были подругами. Но потом Хершель проявил интерес к Наоми, и дружеские чувства у Фриды сменились ненавистью. Хотя она по-прежнему изображала ее подругу, Наоми знала, что Фрида всеми силами пытается привлечь к себе внимание Хершеля.

– Здравствуй, Фрида, – сказала Наоми.

– Здравствуй. Если не увидимся до конца праздников, то счастливой тебе Хануки, – Фрида сделала паузу. – Не пригласишь меня войти? Что у тебя за манеры?

Она сказала это с улыбкой, но Наоми внутренне возмутилась.

– Проходи, – ответила она, жалея в душе, что вынуждена вести себя с этой женщиной вежливо.

Фрида вошла и сразу устремилась на кухню. Поставила на стол блюдо:

– Я принесла ругелах[6]. Хершель больше всего любит с абрикосом, поэтому когда я их увидела в пекарне, то… в общем, подумала про него.

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны, – выдавила из себя Наоми.

– Согласна, – Фрида улыбнулась. – Я и сама милая. И хорошая подруга, правда?

– Да, конечно, – солгала Наоми.

– А где же Хершель?

Тут в двери опять постучали.

– Извини, – сказала Наоми и пошла открыть. С облегчением она увидела на крыльце сестру с зятем.

– Проходите, – пригласила их Наоми, глазами показывая сестре все, что не могла сказать вслух, потому что Фрида стояла рядом.

– О, у вас ужинают гости, – заметила Фрида. – Наверное, мне лучше уйти, если только за столом не найдется свободного местечка.

– Не найдется, – холодно ответила Мириам. – Все места заняты. Мы так отмечаем каждую Хануку. Это семейное торжество. Уж прости.

– Да-да, конечно. Я пойду. Не буду вам мешать. Только, Наоми, ты же не забудешь сказать Хершелю, что это я принесла для него ругелах?

– Да, конечно. Я скажу.

– Ладно. Тогда мне, наверно, пора.

– Ладно. До свидания, – сказала Наоми, снова открывая дверь. Фрида попыталась через плечо Наоми посмотреть, не выходит ли Хершель из их спальни, но Мириам перегородила ей обзор.

Наконец-то Фрида ушла.

Мириам с мужем принесли подарки каждому из детей.

– Идите сюда, все вы. Скорее! – позвала Мириам, и девочки столпились вокруг тетки. Она стала раздавать подарки. – Откроете завтра, когда зажжете свечи, – предупредила Мириам.

– Жаль, что ты не придешь на первую ночь Хануки. Я бы хотела, чтобы вы с дядей Арамом были здесь, когда мы откроем подарки, – сказала Шошана.

– Я тоже хочу, но завтра мы идем на ужин к родителям Арама. Они нас ждут.

– Мы будем по вам скучать.

– И я тоже.

– А на следующей неделе ты придешь, тетя Мириам? – спросила Блюма.

– Ну конечно! Ты же знаешь.

Мириам с Арамом засиделись допоздна. Расположившись на полу, они играли с девочками в дрейдл[7], а те смеялись и пели праздничные песни. На самом деле Ханука начиналась на следующий день, но муж Мириам решил встретить праздник со своей семьей, а его желания ставились выше желаний жены.

После их ухода девочки легли спать, Хершель последовал за ними. Наоми прибрала в гостиной и тоже легла. Она так устала, что сразу отключилась, и никакие сны ее не беспокоили.

Глава 4

На следующее утро Хершель встал рано, в молчании съел завтрак, приготовленный для него Наоми, и ушел на работу, коротко попрощавшись с ней. После ухода мужа Наоми весь день занималась готовкой. Начистила и натерла картофель для своих фирменных латкес – картофельных оладий – на ужин; замесила тесто и сплела халу[8]. Зарезала и ощипала курицу, положила ее в кастрюлю с нарезанной морковью, пастернаком, луком и сельдереем, для супа. Закончив, вымылась и переоделась в нарядное платье.

В тот вечер, закончив есть, семья Айзенберг осталась за столом. Они собирались зажечь две меноры. Одна, для свечей, несколько поколений принадлежала семье Хершеля, а вторая, серебряная, для масла, была одним из немногих сокровищ матери Наоми. Наоми посмотрела на материну менору и поежилась, вспомнив свой сон. Но никому не сказала об этом ни слова. Вместо этого она заставила себя улыбнуться и наполнила одну из маленьких стеклянных чашечек маслом, потому что был первый день Хануки, а еще зажгла шамаш, чтобы от него зажигать другие свечи.

Три девочки сели вокруг отца, и он, закрыв глаза, приготовился читать специальную молитву на Хануку. Хотя молитвы читали в каждую из восьми ночей Хануки, первая ночь была особенной. В эту ночь произносилась самая длинная из молитв. В первую ночь пели Шеэхияну.

Наоми смотрела на своих дочек и думала, какие они красивые. Девочки замерли в ожидании, когда отец начнет: их лица освещало мягкое пламя, а головы были повернуты к отцу. Трепет в их глазах наполнил Наоми такой любовью, что ей показалось, ее сердце вот-вот разорвется. В комнате было тихо. Потом Хершель своим глубоким баритоном начал напевать древнюю еврейскую молитву.

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной,

Который освятил нас Своими заповедями и заповедал нам

зажигать Ханукальный светильник. (Амен.)

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной,

Который сделал чудеса отцам нашим в те дни в это время. (Амен.)

Благословен Ты, Господь Бог наш, Царь Вселенной,

Который дал нам жить, и поддерживал нас, и дал нам достичь этого времени. (Амен.)

– Амен, – повторила семья.

Хершель Айзенберг улыбнулся дочерям. Потом он спросил:

– Ну? Кто из вас расскажет мне историю Хануки? Кто знает?

– Я! – сразу выпалила Блюма.

– Хорошо, Блюма, расскажи ты. Итак, почему мы зажигаем масло?

– Потому что давным-давно, в библейские времена, еврейский народ притесняли правители Сирии. Тогда маккавеи[9] начали войну. Они побили сирийцев, которые поклонялись идолам. Потом очистили храм от всех идолов, которых сирийцы там поставили.

– А ты знаешь, что такое идол? – мягко спросил Хершель.

– Это статуя, – сказала Перл.

– Правильно. Получается, сирийцы поклонялись статуям, а по первой заповеди еврейский народ не должен иметь другого бога, кроме Хашема. Я верно рассказываю?

– Да, папа, – подтвердила Блюма.

– Ты хорошо выучила заповеди. Ты молодец. Теперь досказывай историю.

Наоми смотрела на своего мужа и детей. «По-своему он хороший отец, хотя на самом деле ни во что это не верит по-настоящему. И он добр с ними, пока они ему подчиняются. Он прилагает усилие, чтобы быть с ними терпеливым. И делает все, что может, чтобы научить девочек тому, что они должны знать, когда сами выйдут замуж и заведут свои семьи».

Блюма, гордо выпрямив спину, продолжила рассказывать историю маккавеев.

– Маккавеи увидели, что их менору украли. Они очень расстроились. Но они сделали новую. Закончив, они хотели ее зажечь, но у них не было масла. Тогда Иуда, он был у маккавеев главным, стал везде искать масло, которое нужно было для огня, ведь иначе они бы остались в темноте, да, папа?

– Да, Блюма, все правильно. Вижу, ты внимательно слушала в воскресной школе. Какая ты у меня умница! Прямо как я. Для своего возраста ты просто гений, – он улыбнулся и подмигнул дочери. – Ты приносишь своему папе столько наха, столько радости! Я очень горжусь, когда учителя говорят, какие умные у меня дочки. А теперь продолжай. Закончи историю.

Хершель улыбнулся Блюме и откинулся на спинку стула, чтобы дослушать.

Блюма продолжала:

– Хотя Иуда Маккавей очень хорошо искал, он смог найти только маленький кувшинчик оливкового масла. Его хватило бы, чтобы менора горела всего один день. Он зажег его, потому что так было нужно. И люди сильно волновались. Но потом знаешь, что произошло?

– Думаю, ты сейчас расскажешь, – сказал Хершель и улыбнулся Наоми. Та ответила ему такой же улыбкой.

– Расскажу! Хашем сотворил чудо. Он сделал так, что маленький кувшинчик масла горел восемь долгих ночей. А к тому времени маккавеи раздобыли еще масло, – заключила Блюма с гордым видом.

Перл обняла свою сестру-близнеца.

– Совершено верно. Какая ты молодчина! – Хершель широко улыбался дочери. Блюма была его любимицей, потому что из всех его детей производила на людей самое выгодное впечатление. Она не стеснялась, как Перл, и не витала в облаках, как Шошана. Она отвечала, когда ей задавали вопрос, быстро училась и, если ей что-нибудь поручали, старалась изо всех сил, чтобы доказать, что справится. Он уже догадывался, какую ценность она будет собой представлять, когда вырастет. Она отлично выйдет замуж, и он сможет ею гордиться.

Наоми обхватила себя руками. «У меня такая красивая семья. Я должна быть счастливейшей из женщин, – подумала она, наблюдая за тем, как ее муж и дети смеются и обсуждают значение праздника. – Мне очень повезло. Мой муж, хоть он строгий и временами холодный, прилагает все усилия, чтобы быть хорошим отцом. Я знаю, он любит наших детей всем сердцем. И он, вне всяких сомнений, настоящий добытчик. Он много трудится. И мы никогда не ложимся в постель голодными. У девочек есть все, что им нужно. Мне только хотелось бы, чтобы он не был таким холодным и отстраненным. Но я до сих пор помню, как мама говорила, что все мужчины таковы. И жене надо принимать мужа какой он есть. Я стараюсь. Правда стараюсь. Но Хершель временами бывает таким суровым, особенно если что-то идет не так, как он хотел. Думаю, единственное, что я могу сделать, – это сосредоточиться на его достоинствах. Например, вот сейчас, когда наши дочери собрались вокруг него. Для меня очень важно, чтобы мы все жили счастливо.

Почему я не могу удовольствоваться тем, что уже имею? Что такое у меня внутри просит чего-то еще? Почему я так отчаянно нуждаюсь в любви, зная, что евреи не гонятся за ней и даже не верят в нее? Да, я в нее верю – верю всем сердцем и жажду ее». Она положила ладонь на бедро – в то место, где с утра ощутила фантомный синяк. Резкая боль пронзила ее ногу, напомнив о сне, который она видела прошлой ночью. Никто этого не заметил, но от воспоминания Наоми вздрогнула.

«Мои дети, – думала она. – Мои драгоценные малышки. Какой ужасный это был сон! И я не понимаю, почему ощущаю боль в теле, если мне все просто приснилось? Я боюсь, в этом есть что-то большее. Что-то серьезное. Возможно, предупреждение. Но что я могу сделать, даже если это так? Я понятия не имею, как истолковать свой сон. Хершель уверен, что это был просто кошмар. Мне бы хотелось с ним согласиться, – она снова потерла бедро. – У меня и раньше бывали похожие сны, но ничего не происходило. Но я никогда не просыпалась с физическими доказательствами от сна. Никогда они не сопровождались настоящей болью».

Она пошла на кухню отнести тарелки. Но сон никак не шел у нее из головы. «Уже не в первый раз я вижу тех же солдат в той же форме в моих снах. Я помню, в прошлом году у меня был похожий кошмар – с теми же солдатами, которые несли те же флаги. Этих флагов мне никогда не забыть; с первого раза, что я их увидела, они привели меня в ужас. Хотя больше они нигде мне не попадались, кроме как во сне. Я даже не знаю, существуют они на самом деле или нет. Но когда я закрываю глаза, то вижу все тот же красный флаг, развевающийся на ветру, с тем же черным пауком в центре. У меня от него бегут мурашки. Но надо не забывать, что сказал Хершель: ничего никогда не случалось. Из прошлогоднего сна ничего не произошло. Может, и из нынешнего ничего не случится. И все равно я не могу понять, почему мне снятся одни и те же солдаты. Есть тут какой-то смысл или это просто кошмар, как говорит Хершель?»

Она снова прикоснулась к бедру, куда во сне солдат ударил ее прикладом. Ни синяка, ни боли.

Глава 5

Когда менора догорела, девочки обменялись маленькими подарками, которые приготовили друг дружке на праздник, а потом распечатали подарки, которые принесли им дядя и тетя. Потом все надели пальто и по семейной традиции пошли в приют для сирот, которым каждый член семьи Айзенбергов должен был подарить какую-нибудь свою вещь. Так Хершель показывал соседям, что он хороший человек, который учит своих детей цдака – радости помогать другим.

Каждый год детям говорили, что они должны тщательно выбрать хороший подарок из собственных вещей. Им говорили, что они должны радоваться, отдавая эти вещи тем, у кого матери умерли или семьи слишком бедны, чтобы позаботиться о них, ведь таким детям повезло меньше, чем девочкам Айзенберг. Шошана очень любила эту часть праздника. Ей нравилось видеть радость на лицах тех, кто получал ее подарок.

Айзенберги не были особенно богаты, но они считались обеспеченными. Собственно, они были более обеспечены, чем большинство семей в местечке. Хершель ясно давал понять своим детям и жене, что гордится этим фактом. Он говорил, что им повезло иметь такого отца и кормильца. Хотя ему и нравилось одаривать нуждающихся, Хершель действовал не совсем от чистого сердца. Ему льстило, что его считают таким процветающим. Подарки сиротам лишний раз напоминали его соседям, что у Хершеля Айзенберга есть что отдать, а это означало, что он успешный человек.

Каждый год он делал значительное пожертвование в пользу школы и детского приюта, но эти пожертвования никогда не были анонимными. Он хотел, чтобы все знали, от кого исходит благотворительность.

В этом году Шошана связала для подарка шарф. Она купила для него красивую белую шерсть. У нее ушло несколько недель, чтобы его связать, потому что она занималась этим в перерывах между другими поручениями. Сейчас, глядя на шарф, она гордилась результатом своих трудов. Близнецы выбрали по игрушке. Блюма никогда не отдавала того, что было для нее важно. Всегда выбирала вещь, которую мало ценила. Ей было трудно расставаться с любимыми вещами. Сегодня она собиралась подарить старую тряпичную куклу, с которой никогда не играла.

А вот Перл в этом смысле отличалась от сестры. У нее было большое сердце, и каждый год она отдавала что-то для себя ценное. Сегодня это был красивый свитер, подарок тети Мириам. Та купила его у торговца, приезжавшего к ним в город. Свитер из тонкой мягкой шерсти; один такой получила Перл, а второй – Блюма. Обе девочки очень любили свои свитера, потому что раньше у них таких красивых вещей не было. Они надевали их только по особым случаям, чтобы не испачкать и не порвать. Шошана знала, что, помимо игрушечного медведя, с которым сестра никогда бы не рассталась, свитер был любимой вещью Перл. Своего медведя Перл обожала. Это тоже был подарок тети Мириам. Она подарила Перл и Блюме одинаковых медведей. Блюма со своим не играла. Он сидел на полке в ее комнате. Но Перл сразу назвала своего Аланой. И брала Алану с собой везде, куда бы ни ходила. Никто никогда не видел Перл без ее медведя.

На крыльце приюта Шошана поглядела на свитер в маленьких ручках Перл. Под мышкой сестра зажимала Алану.

– Перл, ты собираешься отдать медведя или свитер?

– Свитер. Он мне нравится, но Алану я люблю больше, – ответила девочка.

– Перл, я знаю, что ты и свитер очень любишь. Он у тебя самый красивый. Почему ты решила его отдать? У тебя есть другие кофточки, которые ты могла бы подарить бедной сиротке.

Перл улыбнулась Шошане с недетской мудростью и сказала:

– Мне нравится эта часть праздника. Нравится что-то дарить. Мне приятно, что какая-то маленькая девочка сможет согреться и порадоваться в эту Хануку благодаря мне.

Любовь к сестре переполнила Шошану до такой степени, что она не могла говорить. Она просто прижала Перл к себе и крепко обняла.

Глава 6

Наоми принесла в приют кастрюлю горячего супа. Кастрюля была тяжелой, и нести ее было нелегко еще и из-за температуры. Ей бы хотелось, чтобы Хершель предложил свою помощь. Но он делал вид, что не замечает, как ей тяжело. Просить самой показалось неудобным. Она полдня варила этот суп, одновременно занимаясь приготовлением ужина для семьи. Но когда они проходили мимо дома, где жила Фрида с родителями, та выскочила на улицу. «Наверное, увидела нас в окно, – подумала Наоми. – Она такая любопытная, вечно маячит за занавеской».

– Вы идете в приют? – поинтересовалась Фрида. Наоми удивилась, откуда она узнала. «Может, Хершель ей сказал?»

– Да, мы туда ходим каждый год, – ответила Наоми, с трудом удерживая в руках кастрюлю с супом.

– Я знаю. Видела, как вы туда ходили раньше, – сказала Фрида. – Хершель – очень щедрый человек. Тебе с ним повезло.

– Да, спасибо. Это правда, – сказала Наоми. «Она смотрит на меня со злобой. Хочет сглазить. Я это чувствую». Она испытала облегчение, когда они наконец добрались до приюта.

– Давай я подержу кастрюлю, чтобы ты могла снять пальто и помочь девочкам раздеться, – предложила Фрида.

Радуясь избавлению от кастрюли, горячей и тяжелой, Наоми передала ее Фриде. Они прошли внутрь, и Фрида опустила увесистую кастрюлю на стол. Приютские дети встали в очередь, и Фрида начала разливать суп Наоми в маленькие плошки.

Когда все получили свою порцию, Наоми услышала, как Фрида разговаривает с одной из учительниц. Звучало все так, будто это она принесла суп и будто она жена Хершеля.

– Мое сердце радуется, когда мы приносим сироткам еду, – говорила Фрида. – В этом мы с Хершелем похожи. У нас у обоих щедрое сердце.

Наоми закатила глаза. Но поскольку это была мицва – добро, которое делаешь другим, ей не хотелось ввязываться в спор. «Пусть ей достанется благодарность. Мне все равно. Дело не в том, кто получает лавры. Дело в подлинной щедрости и в открытом сердце, готовом помогать другим в нужде».

Глядя, как сироты едят, Наоми искренне радовалась, что сегодня они получили настоящий горячий ужин. Она была щедрой, и добро было ее второй натурой. Но иногда ей казалось, что Хершель заходит слишком далеко, требуя от девочек, чтобы они отдавали свои вещи. Они не голодали и не были так бедны, как многие другие. Не проще ли было бы просто купить подарки нуждающимся детям? «Хотя, возможно, он и прав. Может, он правильно их воспитывает и для них полезно поступать именно так», – подумала она, глянув на Хершеля. Он стоял в другом конце комнаты и беседовал с сиротами, которые внимательно его слушали. Наоми знала, что они видят в нем хороший пример. Почему бы и нет? У него было то, чего не было у них. Они все мечтали стать такими, как он, когда вырастут.

Хершель Айзенберг был богат и казался обездоленным подобием Бога. Он всегда одевался в свою лучшую одежду, отправляясь вручать подарки бедным на Хануку. Наоми это коробило. По ее мнению, необязательно было наряжаться в свой самый дорогой костюм. Куда лучше ему было бы одеться по-простому. Но правда заключалась в том, что она знала, почему муж так поступает. Она понимала Хершеля как никто и знала, как ему нравится выставляться. Она страдала от этого, потому что такое поведение противоречило подлинной щедрости. Но мужу ничего не говорила – да и что было говорить? Критика не заставит его измениться – только разозлит.

Наоми сидела в одиночестве в тихом уголке. Она не нуждалась во всеобщей признательности за свои благодеяния. Ей достаточно было видеть, как дети наслаждаются пищей, приготовленной ею. Поэтому она тихонько ждала, когда ее семья соберется уходить. Маленькая девочка с испачканным личиком и в разорванном платье получила куклу Блюмы. Ее восторг заставил Наоми улыбнуться. Потом она увидела малышку, которой достался свитер Перл. Она уже его надела. Ее волосы были спутаны, слезы текли по щекам. «Моя Перл – хороший ребенок. У нее искреннее и щедрое сердце». Наоми поискала Перл взглядом: та стояла с Блюмой, дожидаясь, пока отец закончит. Подарки они подарили и теперь хотели домой. Наоми подумала, что ее дочкам неловко смотреть на бедных сирот. Наверное, они испытывают чувство вины за то, что у них все есть, в то время как другие всего лишены.

Наоми была с ними согласна. Ей тоже было неловко. И тут… Наоми подняла взгляд и увидела его. Эли, юношу, которого знала, еще когда не была замужем. Она вспомнила, как мечтала, надеялась и молилась, чтобы Эли стал ее мужем. Потом, когда отец выбрал для нее Хершеля, она подумала, что с Эли все кончено. На самом деле все еще даже не началось. Ее лицо покраснело от стыда, а сердце вспыхнуло от любви.

Эли только-только вошел; его темные волосы и бороду покрывал снег. Он стал отряхивать с себя снежинки. У него в руках – с такими длинными, тонкими, идеальными пальцами – было несколько длинных батонов хлеба, которые он принес от раввина в подарок приютским детям. Тихонько, не привлекая к себе внимания, Эли положил хлеб на стол у стены. Еще раз отряхнул снег с пальто и поднял голову. Его темные задумчивые глаза встретились с глазами Наоми. Она почувствовала, что краснеет еще сильнее, и отвела взгляд. Но потом снова посмотрела на него – Эли так и не сводил с нее глаз. У Наоми навернулись слезы. От тяги к нему у нее сдавило в груди.

Пять лет прошло с тех пор, как они положили конец своим отношениям. То было самое тяжелое прощание, какое выпало ей в жизни. Но она была замужем, и она дала клятву. Это должно было закончиться. С того дня, когда она в последний раз поцеловала его, прощаясь, они виделись очень редко, лишь мельком, но каждый раз, когда их взгляды встречались, старые воспоминания оживали, словно все произошло вчера.

Глава 7

На следующий день, второй день Хануки, небо было ярким, словно сапфир. Хершель ушел на работу, дети тоже чем-то занялись. Наоми сидела за своим швейным столиком. Она шила нарядное платье для Шошаны, потому что Хершель сказал, что собирается пригласить к ним кандидатов в ее женихи. На прошлой неделе он дал Наоми денег, настояв, чтобы она купила дорогую ткань на платье Шошане.

– Оно должно выглядеть богатым. Мы же хотим хорошего жениха нашей дочери, – сказал Хершель.

Продевая нитку в иглу, Наоми размышляла о замужестве дочери. «Она так молода. Надеюсь, она правда готова, – думала Наоми. – Наверное, каждая мать чувствует это, когда ее дочь вступает в брачный возраст. И я надеюсь, она не будет страдать. Надеюсь, Хершель выберет человека, который сделает ее счастливой».

В доме было тихо; на плите булькал суп, который Наоми варила на ужин. Близнецы играли у себя в комнате; Шошана с лучшей подругой Нетой, заглянувшей в гости, сидела у себя и штопала чулки.

Наоми жалела Нету. Ее отец был небогат, а Нета к тому же уродилась некрасивой. Юноши, которых представят ей в качестве потенциальных женихов, будут куда ниже качеством, чем у Шошаны. Она надеялась, что и Нета найдет свое счастье. «В нашем мире тяжело быть женщиной», – размышляла Наоми. Она знала, что муж рассматривает Альберта Хедлера как возможного жениха для Шошаны, и признавала, что он привлекательный юноша. Но для Хершеля куда важнее было то, что отец Альберта владел процветающим бизнесом и Альберт учился у него. Он станет хорошим добытчиком. От крошечных стежков, которые она вела по ткани, у нее рябило в глазах. Она прикрыла их на мгновение – и сразу перед ее мысленным взором возник Эли. Она вернулась в тот день, когда они занимались любовью на поле. Рядом с полем росли дикие грибы. Они были желтоватого оттенка, мягкие, словно бархат. Собирать их было легко; если взять гриб в руку, его шляпка была скользкой, как крылья ангела. В воздухе витал аромат полевых цветов.

Этот аромат слегка щекотал ей ноздри, нежный и тонкий. О, как она боялась тогда и как сильно его хотела! Его голос музыкой лился ей в сердце. Стоило Наоми зажмуриться – и она снова чувствовала запах мыла от его свежевымытых волос. Воспоминание было таким живым, что у нее набежали слезы. «Как бы мне хотелось опять оказаться в его объятиях! Я скучаю по нему каждый день, – подумала она, а потом одернула себя: – Но я должна с этим покончить. Это чистое безумие. К тому же он скоро женится». Несколько месяцев назад Эли обручился с девушкой, дочерью богатого отца, который выбрал его потому, что он изучал Тору. Иметь в доме богослова считалось почетным. Девушка происходила из обеспеченной семьи, которая стремилась к такому почету. После их женитьбы тестю предстояло содержать Эли до конца жизни, чтобы он всего себя посвятил учению.

«Я должна бы радоваться за него, но я не рада. Я страдаю. Я хочу, чтобы Эли был счастлив. Но еще больше мне хочется, чтобы он был счастлив со мной. Хотя, даже если бы мои родители приняли его – а они не приняли, – их сердило бы, что он не только беден, но еще и нееврейского происхождения. Мои родители небогаты. Они зависят от Хершеля, который финансово поддерживает их. Эли не смог бы их обеспечить. Ему пришлось бы много трудиться, просто чтобы прокормить нас двоих. Он такой умный, а был бы вынужден пожертвовать своими занятиями, чтобы работать, если бы женился на мне. Я знаю, что он все еще меня любит. И всегда любил. И я… О, как я его любила! Но я оттолкнула его, потому что знала – у нас нет будущего. И даже до того, как я вышла за Хершеля, мой отец ясно дал понять, что его не волнуют мои чувства. Он хотел, чтобы я вышла за человека, который станет помогать им с матерью. Поэтому, когда появился Хершель, он подумал, что это для меня идеальный союз. Наверное, он считал, что так будет лучше для всех нас».

Потом она снова подумала об Эли. Она чувствовала на себе его прикосновения и краснела от стыда, вспоминая те особые моменты, когда они с Эли встречались в тени старого дуба. Там пахло влажной землей, над ними шелестели листья и посвистывал ветер. Их губы соприкоснулись и слились в нежном, сладком поцелуе, и она почувствовала его дыхание на своей щеке. Ощутила вкус его губ – сладость и обещание. Обещание, которое он хотел сдержать и не мог. Это было много лет назад. Когда Наоми была совсем юной. Она еще даже не зачала Шошану. Собственно, Наоми с Хершелем только поженились, когда все началось между ней и Эли.

Хершель в то утро ушел на работу. Был чудесный весенний день, и ей захотелось выбраться из дому. Она схватила корзинку и пошагала через городок в ближайший лес, где собиралась набрать диких грибов. Вокруг на много миль не было ни души, и она наслаждалась одиночеством. Но потом ей показалось, что вдали мелькнула мужская фигура. Сначала она испугалась и уже хотела бежать домой. Но мужчина подошел ближе, и она поняла, что это Эли. Глядя на него издалека, она спрашивала себя, почему он здесь, за городом, когда должен быть в иешиве и заниматься. Что он тут делает? Она знала, что он ее увидел.

Эли остановился. Теперь он смотрел на нее, и Наоми показалось, что земля перестала вращаться. Солнце из-за спины нимбом подсвечивало его волосы. У нее сперло дыхание. Он был невероятно красивый. Как замужняя женщина, она понимала, что эти мысли греховны. Но не могла положить им конец. Сердце выпрыгивало у нее из груди. Ручка корзинки намокла от пота в ее ладони. На мгновение она всем сердцем пожелала, чтобы он был ее мужем и они могли запросто встречаться наедине на этом поле пожелтевшей от солнца травы.

Она зажмурила глаза и представила, как он ее обнимает. «Я грешница. Я согрешила в мыслях, и это уже очень плохо, поэтому мне надо бежать домой, чтобы не сделать того, о чем я наверняка пожалею». Эли быстро пошагал к ней. Миллион мыслей пронеслись у нее в голове. «Мы наедине в этом поле. Рядом никого нет. Никого, кто присматривал бы за нами. Оберегал мою честь. Юноше и девушке нельзя встречаться вот так, наедине, даже если они ни с кем не помолвлены, не говоря уже о женщине, которая, как я, замужем. Ради Хершеля я должна сейчас же вернуться домой. Должна бежать со всех ног. Но я не в силах пошевелиться. Ноги словно вросли в землю. Он приближается. Что, если он со мной заговорит? Что мне ему отвечать? Что делать? О боже, он подходит. Я должна бежать домой».

– Я увидел тебя на дороге, – сказал Эли, подходя к ней. – Я Эли Хаберски.

Он теребил пуговицу на своем пиджаке.

Ей показалось, что он нервничает. Секунду она смотрела на него. Потом развернулась и сказала:

– Мне надо идти.

Он кивнул. Потом откашлялся и выпалил:

– Тебя зовут Наоми, так ведь?

Она коротко кивнула. Наоми удивило, что он знает ее имя.

– В школе кто-то говорил, что ты готовишь лучший кугель, запеканку из лапши, во всем городе.

Она хихикнула.

– Уж не знаю, насколько это правда. – Комплимент застал ее врасплох.

– Наверняка так и есть. А еще… – он поколебался, потом добавил неловко: – Ты очень красивая. Знаю, это дерзость, что я так говорю. Прошу прощения. Просто не смог удержаться.

– О, мне правда пора домой. Я замужем, если ты не знаешь. Мой муж – Хершель Айзенберг.

Теперь, когда она упомянула про Хершеля, ей стало легче разговаривать с Эли. Почему-то их разговор перестал казаться грехом.

Он кивнул:

– Я знаю, – потом снова откашлялся и с трудом произнес: – Я знаю, что не следует этого говорить, но я должен. Понимаешь, я не знаю, выпадет ли мне другой шанс поговорить с тобой наедине. Поэтому скажу сейчас то, что давно хотел.

Она втянула носом воздух.

– Тогда скажи. Что бы это ни было, скажи, но только быстрее. Мне надо уходить. Я должна вернуться домой, пока муж не пришел с работы.

– Еще же рано! Пара минут у тебя точно есть. Обещаю, я недолго.

Он сделал глубокий вдох. Ей показалось, что Эли собирается с духом.

Она стояла, глядя на него, как зачарованная, не в силах уйти. «Поверить не могу, что разговариваю с ним вот так. Мы наедине, а это строго запрещено. Даже не представляю, что сказала бы моя мама, узнай она. Но я не могу уйти, пока не услышу, что Эли собирается мне сказать. Если уйду, не узнав, буду мучиться до конца жизни».

– Ну же! Прошу, скажи мне.

– Мне бы хотелось, чтобы это был я, – выпалил он.

– Прости, не понимаю…

– Чтобы я был твоим мужем. Я надеялся, твой отец поговорит с моим о браке для нас. Вместо этого он выбрал Хершеля Айзенберга, – Эли говорил быстро, с нажимом на каждое слово. – Когда я узнал, что вы с Хершелем поженитесь, мое сердце было разбито. Я приложил массу усилий, чтобы смириться. И смирился, потому что больше всего на свете хотел, чтобы ты была счастлива. Я даже обращался за советом к равви. Но… в общем… в конце концов, я последовал за тобой сюда, чтобы поговорить наедине и высказать все, что у меня на сердце. И вот теперь я стою тут и смотрю в твое прекрасное лицо, и все, что могу сказать: я до сих пор мечтаю, чтобы вышло по-другому. Чтобы ты была моей.

– Ты не должен так говорить, – прошептала она.

– Должен, потому что не могу больше держать это в себе. Иначе мое сердце разорвется от тоски. Я понимаю, что ты замужем и больше ничего нельзя поделать, чтобы это изменить. И я никогда не сделаю ничего, что причинит тебе боль или поставит в неловкое положение. Но… я должен был сказать тебе, что чувствую, – он повесил голову. – Знаю, это было эгоистично.

Она подумала, что он выглядит как маленький мальчик. Такой хрупкий и уязвимый!

– Я понимаю.

Эли развернулся и пошел прочь. Она поняла, что если отпустит его, то всю жизнь будет жалеть, что не дала ему понять – его чувства взаимны.

– Подожди!

Голос Наоми сорвался. Эли обернулся к ней. Она не решалась посмотреть ему в глаза, но знала, что должна это сказать.

– Я чувствовала то же самое. Молилась, чтобы отец выбрал тебя.

– Так почему ты ему не сказала?

– Я сказала. Я пыталась. Поверь мне, пыталась. Но мой отец – упрямый эгоист. Его не интересует, чего хотят другие люди. Он никогда никого не слушает. И мой муж такой же. Мама говорит, все мужчины такие.

– Не все мужчины, Наоми. Не все.

– Все мужчины, которых я знаю, – ответила она. – Мой муж, как мой отец, устанавливает правила, а мое дело – им подчиняться. Он ясно дал понять, что я не могу оспаривать его решения.

– Хочешь сказать, вы вообще не разговариваете?

Она покачала головой.

– Они с моим отцом одинаковые. Не слушают, что говорят женщины. Они принимают решения и считают, что дело женщины – выполнять их указания.

– Но что же ты сама, Наоми? Ты-то что думаешь?

– Я думаю, это моя судьба. Я замужем за Хершелем Айзенбергом. Я буду рожать ему детей и вести его дом. Буду готовить кошерную еду и соблюдать Шаббат. Проживу такую же жизнь, как у моей матери, и у моей бабки, и…

Эли шагнул к ней вплотную.

– Я никогда не стоял так близко к женщине. Но ты совсем другая. Я знаю, что ты моя родственная душа, – сказал он мягко. – Моя башерт.

– Нет, это неправильно, – она покачала головой и отвела глаза. – Никогда так больше не говори.

– Но я должен сказать. Потому что это правда. Ты знаешь историю про родственные души? Из Талмуда? – спросил Эли.

– Не знаю. Единственное, что я знаю, – мне пора идти домой.

– Позволь мне рассказать ее, а потом можешь идти. Ты согласна? Я быстро.

– Хорошо. Рассказывай, – согласилась Наоми. Ее сердце разрывалось на части. Она хотела остаться с ним и в то же время знала, что должна бежать.

– До того как дитя родится на свет, – начал он своим глубоким, мягким, чарующим голосом, – его душа разделяется на две половины. Эти две половины становятся двумя людьми. Эти двое людей рождаются порознь. Они могут родиться в разных странах, а могут в семьях по соседству. Но в любом случае половинкам суждено найти друг друга, чтобы снова стать одной душой. Вот почему они башерт. Наоми, с первого дня, как я тебя увидел, я знал, что ты моя башерт. Я заглянул в твои глаза, моя душа дрогнула и сказала: вот она, твоя вторая половинка. Ты ее нашел. Она – единственная, с которой ты станешь целым. Поэтому никогда ее не отпускай. Вам суждено провести жизнь вместе, и в этом случае вы всегда будете счастливы.

– Я не могу больше этого слушать. Я ухожу. Прости, – сказала она, подхватила свою корзинку и побежала домой. На бегу у нее текли слезы. Он затронул ее душу, и грандиозность этого чувства приводила Наоми в ужас.

Вернувшись домой, она начала судорожно наводить повсюду порядок. «Мне надо чем-то занять себя», – думала она. Но сколько ни старалась, не могла забыть слов, сказанных Эли в тот день, когда они стояли на поле золотистой травы, качающейся под ветром, и солнце освещало их с небес.

Шли дни. Она делала все, чтобы изгнать его из своих мыслей. Но чем сильнее старалась, тем больше о нем думала. Он стал являться ей во снах. И вот настал момент, когда она поняла, что больше не может этого выносить. Поэтому она проследила, когда Эли входит и выходит из иешивы, и однажды утром, отправив Хершеля на работу, дождалась его за углом, где ее не могли видеть. Когда Эли подошел к двери, она с радостью увидела, что он один.

– Эли! – позвала она еле слышным шепотом.

Тем не менее на звук ее голоса он сразу обернулся.

– Наоми?

– Да. Я должна была тебя увидеть. Я все время думаю о том, что ты сказал.

Он протянул руку и коснулся ее руки. Она задрожала, но не смогла отдернуть пальцы. Ни один мужчина, кроме мужа, никогда не дотрагивался до нее, и ладонь Эли горела, словно в огне, разжигая ее страсть.

– Мы можем встретиться завтра утром?

Наоми кивнула. Она сама не могла поверить, что согласилась. Если бы родители увидели ее сейчас, они были бы ошеломлены. Муж пришел бы в ярость. Друзья отвернулись бы от нее и ее семьи. Но Наоми знала: каковы бы ни были последствия, она встретится с ним.

– Где? – спросила она тоненьким голоском.

– Там, где мы в прошлый раз виделись, на поле.

«Я не должна. Знаю, что не должна, и ты это знаешь. То, что мы уже сделали, и без того плохо. Я знаю, что ты меня хочешь. Я тоже тебя хочу. И мы оба знаем, что это запрещено. Что я здесь делаю? Ничем хорошим это точно не закончится. Я должна вернуться домой, к мужу, к моей нынешней жизни». Но когда их взгляды встретились, ее сердце растаяло.

– Я приду. В одиннадцать?

– Да, я буду там, – сказал он, впиваясь в нее глазами. А потом развернулся и отошел, оставив ее дрожащую, перепуганную и в то же время счастливую.

Всю дорогу до дома Наоми бежала. Надо было скорее вернуться домой и заняться ужином. Но, вступив в местечко, она сбавила шаг. Наоми знала, что если ее увидят бегущей, то заинтересуются, что случилось. Оправив платье, она быстрым шагом двинулась к дому. А подойдя к крыльцу, заметила, что дверь чуть приоткрыта. Ее пронзил укол страха. «Кто в моем доме? Хершель раньше вернулся с работы? Может, он заболел? Или случилось что-нибудь ужасное?»

Наоми взбежала на крыльцо и замерла на пороге.

– Хершель? – позвала она.

– Хершель еще не пришел. Он пораньше отпустил меня с работы. Поэтому я зашла починить шов на брюках, которые были на нем вчера. Я заметила, что шов расходится, – ответила Фрида.

Наоми обожгла ее гневным взглядом.

– Ты вошла в мой дом, когда тут никого не было?

– Я всего лишь исполняю обязанности жены, которыми ты пренебрегла. Где ты шлялась? Почему бегала по городу вместо того, чтобы заботиться о муже? Ты полдня отсутствовала, а вернулась всего лишь с корзинкой грибов? Очень странно, Наоми.

– Куда я хожу и чем занимаюсь – не твое дело. Ты не имеешь права входить в мой дом и брать вещи моего мужа из шкафа. Да как ты посмела!

– Будь ты хорошей женой, мне не пришлось бы этого делать.

– Убирайся из моего дома. Сейчас же! – крикнула Наоми.

– Ты совершаешь ошибку, отказываясь от моей помощи. Ты об этом пожалеешь. Я тебе обещаю, – пригрозила Фрида, подхватывая свою сумочку и выходя за дверь с высоко поднятой головой.

Наоми упала на диван. У нее было такое чувство, будто ее обокрали. «Почему Фрида никак не оставит меня в покое? Я боюсь, что она пойдет за мной и узнает про нас с Эли. И я не сомневаюсь, что она использует эту информацию, чтобы попытаться отбить Хершеля. Но еще я знаю, что это не сработает. Она не интересует его. И все равно последствия для всех будут ужасными. Просто ужасными. Она считает Хершеля редким сокровищем, но в действительности совсем его не знает. Ничего не знает о нем. Однако она опасна, потому что уверена, что знает все».

Хершель даже не заметил, что Наоми обеспокоена. Он никогда не заглядывал ей в глаза, чтобы проверить, как она себя чувствует и не мучает ли ее что. Как всегда, он съел свой ужин и, ни слова не сказав, прошел в гостиную, где уселся в кресле и стал читать.

Прежде чем взяться за уборку на кухне, Наоми взглянула на него из маленького коридорчика, ведущего в гостиную. Он даже не заметил, что она стоит и смотрит на него. С серьезным лицом он изучал свой юридический справочник. «Наверное, что-то по работе», – подумала Наоми. Внезапно перед ее мысленным взором встало лицо Эли. Ей было стыдно, потому что она представила себе соитие с ним. В воображении его глаза смотрели в ее глаза, лучась страстью и желанием, от которых у нее захватывало дух.

Хершель что-то буркнул над справочником. Осознав, где она находится, Наоми внезапно устыдилась. Ее лицо стало красным и горячим, она развернулась и быстро прошла на кухню, где начала яростно все убирать. Тем не менее ее мысли снова вышли из-под контроля, и на этот раз она вспомнила их первое соитие с Хершелем. Это было мучительно и неловко; все проходило в специальной комнате в синагоге, предназначенной для новобрачных – их первого сексуального контакта. Гости свадьбы сидели в зале для банкетов. Они ждали, когда Хершель вынесет простыню с пятном крови, чтобы засвидетельствовать, что Наоми вышла замуж девственницей. Она их не разочаровала.

Когда Хершель вошел в нее, он был резок и груб. Она знала, что он не хотел причинять ей боль, просто был не уверен в себе, поэтому протиснулся внутрь силой, чтобы не выглядеть неопытным. Она знала, что это так. Сразу было понятно. Все закончилось, едва начавшись; кровь осталась у Наоми на бедрах и на простыне. Когда Хершель вынес простыню, гости свадьбы захлопали в ладоши. Наоми хотелось заплакать, но нельзя было позволить, чтобы муж или гости видели, насколько разочарованной, смущенной и униженной она себя чувствует. Тем не менее она испытывала облегчение оттого, что все позади. Наоми встала и оделась. Много лет она гадала, каким будет ее первый раз, а теперь узнала. В этом точно не было ничего приятного. Она очень надеялась, что муж даст ей время, прежде чем сделать это снова. Но хотя бы все закончилось быстро – за каких-то пару минут.

Наоми не могла сказать, что муж ей не нравился. У него были положительные качества. С самого дня их помолвки она ни разу не легла спать голодной. Он приносил в ее дом достаточно еды, чтобы накормить всю ее семью. Она помнила, сколько раз до того, как Хершель появился в ее жизни, они с сестрой, ложась спать, слушали урчание своих пустых желудков, но не осмеливались жаловаться, зная, что лучше от этого не станет. Их отец едва зарабатывал на жизнь. Все соседи знали, что семья Наоми – на грани нищеты. Родители как могли заботились о детях, но денег вечно не хватало. У Наоми с сестрой-близнецом были еще двое старших братьев и младшая сестра. Пятеро детей в семье, пять голодных ртов, которые надо накормить. Иногда соседи, если могли себе позволить, делились с ними едой. Наоми смущало, что люди знают – ее семья нуждается в их подачках. Но голод пересиливал смущение, и семья брала то, что им давали. Они были за это благодарны.

Мириам и ее муж Арам оба работали. Она преподавала в еврейской школе, а он устроился в городе подмастерьем к кузнецу – подковывать лошадей. Это была опасная работа, но Арам был молод и силен. Как-то вечером, после того как Мириам и Арам поужинали в гостях у Наоми с Хершелем, женщины убирали на кухне, и Мириам сказала Наоми, что всегда волнуется, когда Арам на работе.

– Я слышала столько ужасных историй про то, как лошадь падает на кузнеца, пока он ее подковывает! Кузнец может остаться калекой, а то и вовсе умереть. Лошади такие тяжелые! Если лошадь упадет на человека, то запросто раздавит его насмерть. Я просто умру, если лошадь что-нибудь сделает с Арамом. Вдруг она сломает ему руку или ногу? А когда я думаю о раскаленном железе в кузнице, у меня мурашки бегут по спине. Ты знаешь, что у моего мужа по всему телу шрамы и ожоги? Я бы хотела, чтобы он занялся чем-то другим. Я надеюсь и молюсь, чтобы он нашел другую работу. Не такую опасную, – призналась Мириам.

– Ты любишь его, правда? – спросила Наоми в изумлении, потому что в их религиозном мире жены редко любили мужей. Брак был обязанностью, долгом, который следовало исполнять.

– Люблю. Я не ожидала этого, но я его полюбила. Знаю, слово «любовь» у нас в деревне не в чести. И в браке мы ищем совсем не этого. Но мне повезло. Я благодарю Хашема каждый день за то, что мы с Арамом счастливы вместе. Так было с самого дня нашей свадьбы, – сказала Мириам.

– Я тебе завидую, – вздохнула Наоми, покачав головой. – Я своего мужа не люблю.

– Но Хершель – отличный добытчик. У тебя есть все, чего душа пожелает. Все, чего хотят женщины. И Хершелю хотя бы не грозит опасность всякий раз, как он идет на работу, – в отличие от моего мужа. Хершель работает в опрятной конторе. Там безопасно. Ты знаешь, что он не поднимает ничего тяжелого или раскаленного, что может упасть на него и сломать ногу, а то и убить, убереги господь! Мой муж работает с такими тяжелыми молотами! И каждый раз может вернуться инвалидом, а то и не вернуться вообще.

Мириам поцокала языком и сплюнула на пол.

– Убереги господь! – повторила она.

– Но я отдала бы все это за то, чтобы быть счастливой, как ты. В отличие от тебя, я не жду с нетерпением возвращения мужа домой каждый вечер. Я чувствую себя спокойной, только когда он на работе. Только в это время мне не кажется, что он осуждает меня и критикует. Хершель вечно выглядит недовольным тем, что я делаю, и постоянно требует большего. Он постоянно неудовлетворен. Но могу поспорить, что ты каждый вечер ждешь Арама, да? Я это вижу. Ты выглядываешь в окно, мечтая, чтобы он пришел поскорее, когда наступает время ему вернуться. Я угадала?

– Угадала. Ты хорошо меня знаешь, – улыбнулась Мириам.

– Вот именно. Поэтому позволь мне тебя спросить, – решилась Наоми. – Тебе нравится заниматься с ним любовью?

– Наоми! Как ты можешь такое спрашивать! – Мириам покраснела. – Это очень личный вопрос.

– Пожалуйста, не веди себя так, будто мы с тобой чужие. Ты знаешь, что я могу задавать тебе любые вопросы. И ты мне тоже. Мы всегда так думали. Ты мой близнец, моя лучшая подруга, моя сестра. Мы знаем друг друга лучше, чем кто-нибудь когда-нибудь будет нас знать. Поэтому, пожалуйста, просто ответь мне, тебе нравится? Заниматься любовью с ним, я имею в виду?

– На самом деле да. Нравится. Когда мы вынуждены разлучаться, потому что я становлюсь нечистой на время месячных, я очень тоскую. И знаю, что он тоже тоскует. Дни тянутся так медленно, пока кровь не перестанет течь и я не буду опять чиста. Тогда я с радостью иду в микву[10], потому что знаю: я очищусь и буду готова для него. Я бегу домой со всех ног. А когда прибегаю, он едва сдерживает себя. Прижимает меня к груди, и мы растворяемся в объятиях. Он кажется мне таким красивым – и внешне, и внутренне. Он сильный, мускулистый, и когда берет меня в объятия, мне становится тепло и спокойно.

– Хотела бы я чувствовать то же самое с Хершелем!

– А у тебя не так?

– Нет, совсем не так. На самом деле он вообще меня не обнимает. Просто входит в меня, а я лежу и терплю.

– Наоми, ты говоришь ужасные вещи! Но это кошмар. Честно.

– Тем не менее это правда. Я рада, что, по крайней мере, мы спим в отдельных кроватях. Я не вынесла бы, если бы мне пришлось делить с ним постель. Он не гладит меня и не целует. Я чувствую, что он просто делает свое дело. Я имею в виду, мы все знаем, что должны заводить детей. Этого от нас ждут. И он старается исполнять свой долг.

– Я бы так хотела, чтобы у нас с Арамом были дети, но, похоже, их не будет. У меня даже ни разу не запаздывали месячные. Всегда точно вовремя. Это так меня разочаровывает! Я разочарована в самой себе. Но Арам говорит, что совсем во мне не разочарован. Говорит, ничего страшного, если я не смогу зачать. Говорит, все равно будет любить меня. И я знаю, что это правда. Но мне все равно очень хочется родить ему сына.

– Он очень щедр. И всегда помогает нашим родителям деньгами.

– Да, правда. Арам щедрый. А больше всего меня трогает, что он, хоть и небогат, готов делиться тем немногим, что имеет. Думаю, что он продолжал бы помогать папе даже в ущерб себе. Он такой добрый!

– Папа, – фыркнула Наоми. – Он заставил нас всех работать на него. Ты и твой муж помогаете нашим родителям, мы с Хершелем тоже даем им деньги. Они живут лучше, чем жили когда-либо. Папа должен быть счастлив. Ему больше не надо столько работать. А он всегда был ленивым. Дай ему волю, так и проспал бы весь день, – горько сказала Наоми.

Мириам обвила сестру руками. Но не стала спорить с фактами.

Остальные братья и сестры Наоми не помогали родителям. Ее братья оба занимались торговлей; у каждого было по двое детей, и они едва зарабатывали достаточно, чтобы их прокормить, но, по крайней мере, они женились на бедных девушках, которые ничего от них и не ждали. Младшая сестра недавно вышла за фермера, и детей у них пока не было. Если урожай выдавался богатым, ее муж делился с их родителями. Но обычно им тоже нечего было дать.

Отцу Наоми нравился Арам, и он был благодарен за то, что зять дает ему. Но Хершель был его любимчиком. Наоми знала, что отец хвастается перед друзьями, что Хершель дает ему достаточно, чтобы спокойно отдыхать на старости лет. Она понимала, что должна быть благодарна мужу за все, что он делает для ее родителей. Но сколько она ни старалась видеть в Хершеле хорошее, приходилось признать, что, живя с ним, она чувствует себя очень одинокой.

Она мечтала о теплоте. О человеческих прикосновениях. Не обязательно интимных – хватило бы просто касания руки или небольшой ласки, которые так много значили для нее. Если бы он иногда находил время сесть и поговорить с ней, посмеяться, давал понять, что ценит ее, она бы сделала ради него все что угодно. И сильнее старалась бы подавить свои чувства к Эли. Но Хершель был на такое неспособен. Хоть они и были женаты уже некоторое время, он так и не научился общаться с ней. И даже не старался. Обычно, когда они разговаривали, он ограничивался лишь тремя ответами на ее слова: «да», «нет» и «делай, как я сказал».

Глава 8

Чувство вины терзало ее, пока она шла за город встретиться с Эли на следующий день. «Что я делаю? Куда это меня заведет? Ничего хорошего точно не выйдет», – думала она, но все равно шагала к полю, где, она знала, Эли ее ждет.

Он действительно ждал. Эли сидел, скрестив ноги, в тени старого дуба. Когда он поднял голову и увидел ее, его лицо осветилось.

– Наоми! – сказал он. – Ты пришла. Я боялся, что не придешь.

Она кивнула.

– Знаю, мне не следовало приходить. Но да, я здесь.

– Я рад. Я всю ночь волновался, что ты передумаешь.

– Я передумывала тысячу раз. Но в конце концов пришла. Я должна была тебя увидеть.

Он пожирал ее глазами. И от каждого его восторженного взгляда тепло разливалось у нее внутри. Наоми чувствовала себя желанной как никогда.

Потом тихим голосом, почти шепотом, Эли сказал:

– Ты моя башерт. Я это знаю. Я уверен.

Она покачала головой, и ее глаза наполнились слезами.

– Тогда почему у нас все не сложилось по-другому? Почему мы встречаемся здесь тайком, как преступники? Если я правда твоя башерт, нам следовало пожениться. А не встречаться здесь, против заповедей Хашема. Мы грешим, Эли, – Наоми отвела взгляд, посмотрев в землю.

Он ласково коснулся ее щеки.

– Я в это не верю. Отказываюсь верить, что истинная любовь против воли Хашема.

– Я изменница, – жестко сказала она. – Я плохо поступаю и знаю это. Но не могу остановиться.

Наоми посмотрела вдаль. На несколько секунд повисла пауза.

– Я слышала, ты не еврей. Это правда? Говорят, тебя усыновили и твои настоящие родители не евреи, – сказала она.

– Да, это правда. Моя мать не еврейка. А кто был мой отец, я вообще не знаю. Младенцем меня усыновили мои нынешние родители, а они верующие евреи. Поэтому с самого детства я изучал Тору. По-моему, это делает меня евреем. Ты согласна?

– Я слышала про тебя еще много чего. Люди говорят, ты богослов. Значит, ты хорошо знаешь все заповеди насчет измены?

– Да, но у нас все по-другому.

– Вряд ли ты так думаешь на самом деле. Ты же изучаешь Тору. Уверена, ты понимаешь, как все обстоит на самом деле. Просто не хочешь верить. И я тоже не хочу.

– Возможно, ты права. Может, я просто стараюсь не замечать очевидного. Но я верю, что наша любовь все преодолеет.

– Еще я слышала, что равви тебя любит, потому что ты такой умный. Все говорят, ты настоящий ученый.

– Я исследователь. Пытаюсь понимать и учиться. Но думаю, я еще и бунтарь, потому что верю не во все, что читаю в священных книгах. Иногда я просто следую зову сердца. Я верю, что иногда Господь хочет, чтобы мы следовали за своим сердцем.

– А не его заповедям? Я сильно сомневаюсь, – возразила Наоми.

Эли пожал плечами.

– Тогда, думаю, ты понимаешь, что сейчас со мной творится. Чувства, которые я питаю к тебе, – грех. Я не могу просто игнорировать тот факт, что я замужняя женщина.

– Я знаю законы. И поверь, иногда я тоже чувствую свою вину. О, Наоми, если б ты только знала, как я старался держаться подальше от тебя! Но не выдержал. Вот почему я точно знаю, что ты моя башерт. Я никогда ничего подобного не чувствовал раньше.

– Так что же нам делать? Будущего у нас нет. Поэтому я тебе вот что скажу. Я сейчас пойду домой к мужу и навсегда запру этот секрет у себя в душе. Секрет, что мы встречались с тобой наедине. Секрет про эти странные, чудесные… ужасные… необъяснимые… чувства.

Она тихонько заплакала.

– Мне невыносимо тащить на себе столько вины!

Он взял ее за руку. Наоми не сопротивлялась, хоть и понимала, что не должна этого допускать. А потом Эли наклонился и поцеловал ее. Она вся растворилась в его поцелуе. «Я изголодалась по теплоте, по человеческому прикосновению, – думала она, отдаваясь головокружительному восторгу. – Мне следовало бы его оттолкнуть». Но желание сопротивляться тут же растаяло, потому что ее тело сдалось ему на милость.

Эли снял платок с ее головы и погладил по волосам, упавшим на плечи. Нежно поцеловал ее шею, и Наоми застонала. Он уже расстегивал ворот ее платья. Она не могла думать; все мысли испарились, и она только чувствовала – как будто все тело стало одним сверхчувствительным организмом, неспособным к мышлению и рассуждениям. Единственное, что она знала: она хочет его, жаждет, не может от него оторваться. В тот день под старым дубом они занимались любовью. И впервые в жизни она поняла, что значит быть любимой. Эли не спешил; он убедился, что она готова, прежде чем войти в нее. Был ласков, когда ее тело задвигалось в одном ритме с его. Когда все закончилось, перевернулся на бок и лег рядом с ней, целуя и лаская ее плечо.

– Я никогда раньше не занимался любовью с женщиной, – сказал он. Он говорил так открыто, что она отвернулась в смущении. Но Эли не перестал говорить. Он осторожно взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. Заглянул в глаза и произнес:

– Я люблю тебя. Любил до сегодняшнего дня. А теперь люблю еще сильнее.

– Мне страшно. Я чувствую, что вся моя жизнь разваливается, – ответила она.

– Не надо бояться. Твоя жизнь никуда не денется. Если захочешь потребовать «гет», еврейский развод, я почту за честь жениться на тебе.

– Я не могу этого сделать. Не осмелюсь. Мои родители умрут от стыда, если я разведусь с Хершелем. Потом, ты же ученый – ты не зарабатываешь денег, а я из бедной семьи. На что мы станем жить?

– Я брошу занятия и найду работу.

Она взяла его руку в свои. Кожа Эли была мягкой – настоящая рука ученого. Не мастерового или торговца.

– Какую работу?

– Любую. Я что угодно сделаю, чтобы быть с тобой. Быть твоим мужем.

– Я не могу так поступить. Не могу отлучить тебя от твоей науки. Это будет еще один грех. То, что мы сделали сегодня, и так достаточно грешно.

– Прошу, умоляю тебя – не говори, что это конец для нас. Не говори, что мы больше никогда не встретимся вот так.

– Я должна так сказать. И должна так думать. Но не могу. Я хочу тебя так же, как ты хочешь меня. Мы встретимся снова.

– Когда? Когда я опять тебя увижу? Может быть, завтра?

– Не так скоро. Если не будем торопиться и не станем встречаться каждый день, меньше вероятность, что нас поймают, – она вздохнула и покачала головой. – Эли, я не могу этого допустить. Мои родители умрут.

– Значит, нас не поймают. Как думаешь, насколько часто ты могла бы приходить сюда так, чтобы никто не заметил?

– Раз в неделю будет безопасно. Но мы должны быть очень осторожны. Поэтому каждый раз, возвращаясь отсюда, я стану уносить корзинку грибов. Ты знаешь, какие люди у нас в деревне. Они сразу увидят, что я ухожу и возвращаюсь с пустыми руками. Но если у меня будет корзинка грибов, они подумают, что я ходила их собирать, и, надеюсь, не станут интересоваться дальше.

– Тогда приноси свою корзинку, а я буду помогать тебе собирать грибы. Я все сделаю, лишь бы видеть тебя и быть с тобой.

Она улыбнулась.

– Теперь мне пора. Мы и так пробыли тут не меньше двух часов. Увидимся на следующей неделе, в среду, в это же время.

– Я буду ждать, – ответил Эли. Он начал вставать, но она мягко потянула его за руку, и он снова сел. Потом поцеловал ее и погладил по щеке. Ласково провел пальцами по подбородку.

– Моя башерт, – прошептал он.

В тот день, возвращаясь домой, Наоми поняла, что не собрала грибов. Выходя из дома с утра, она так волновалась, что совсем о них забыла. Потому она не взяла с собой корзинку. Ее обуяли страх и чувство вины. Если кто-нибудь спросит, где она была, придется сказать, что она ходила прогуляться и молилась, чтобы зачать ребенка. Выпрямив спину, она быстро пошагала к дому. На подходе к деревне огляделась, не видел ли ее кто. День был погожий, а в такие дни многие любят посидеть на улице. Но Наоми никого не заметила. Очень быстро она добралась к себе. К ее облегчению, никто не обратил внимания, как она прошла через палисадник и поднялась на крыльцо дома, который делила с Хершелем. Первым делом она взялась готовить ужин. Хершель должен был скоро вернуться, и он рассчитывал на горячую еду. Нарезая овощи для супа, который собиралась сварить, мыслями она обращалась к Эли. «Почему этот день был так чудесен? И почему с Хершелем так никогда не бывает?»

Наоми волновалась, как посмотрит мужу в глаза. Боялась, он почувствует, что в ней что-то изменилось. Заметит по ее лицу. Когда вечером он вошел в дом, она вся задрожала от страха. Но он не заметил ничего. Вечер был такой же, как все другие с тех пор, как она вышла за него. Хершель вошел в дом, повесил свое пальто и шляпу на вешалку у двери. Потом сказал:

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, – ответила она как обычно.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Хершель пошел в ванную умыться. Потом сел за стол, и она подала еду. Он молча все съел. Закончив, утер губы салфеткой, поднялся и прошел в гостиную, где спокойно уселся в любимое потертое кресло и начал читать одну из своих юридических книг, пока она убирала на кухне.

Наведя там идеальный порядок, Наоми стала готовиться ко сну.

– Я уже ложусь, – мягко сказала она. Он не оторвал глаз от книги, только кивнул.

Она надеялась, муж подумает, что она спит, когда час спустя он вошел в спальню. Он никогда не проверял, спит Наоми или нет, прежде чем залезть к ней в постель и взять ее. Она волновалась, что ее тело станет реагировать по-другому и Хершель поймет, что она была с Эли. Однако если он что-то и понял, то никак не прокомментировал. Муж закончил свое дело, потом, ворчливо вздохнув, перебрался в свою кровать.

– Спокойной ночи, добрых снов, – пожелал он ей.

– И тебе.

Наоми ощущала холод, но не физический. Он бежал по ее телу и проникал в самую душу. Она тихо заплакала в подушку. Не было смысла будить Хершеля. Раньше ей хотелось, чтобы перед сном они еще поговорили, сегодня же она была рада его громкому храпу. После близости с Эли она отчетливо поняла, что Хершель не влюблен в нее и никогда не будет влюблен. Он считал ее идеальной женой. Она производила нужное впечатление на людей. А это было для него очень важно. Ложась с ней в постель, он не хотел близости – он лишь исполнял свой долг, чтобы она забеременела. Вот какая ей предстояла жизнь.

Когда она подписала ктубу, брачный контракт, в день свадьбы с Хершелем, то отказалась от шанса на счастье. Их обоих растили в понимании и признании того, чего от них ждут во взрослой жизни. Его работа как мужа состояла в том, чтобы оплодотворять ее, а работа Наоми была лежать и терпеть. Но теперь, испытав невероятное наслаждение быть любимой, она жаждала его снова. «Я ужасная жена. Ужасный человек, потому что больше не забочусь о своем браке. Я больше не хочу искать способы наладить наши с Хершелем отношения. Я грешница, потому что могу думать только об Эли и о следующем разе, когда его губы коснутся моих».

Глава 9

Эли всегда нравилось учиться. Вот почему учителя в иешиве с малых лет выделяли его. Даже равви выделял. С происхождением Эли не все было ясно: хоть он не знал своих родителей, было известно, что женщина-нееврейка родила его вне брака. Он всегда считал истинным благословением то, что его усыновили его родители-евреи. Тем не менее, подрастая, он чувствовал, что прошлое лежит на нем тяжелым грузом. И возможно, потому и учился так прилежно. Но после дня на поле с Наоми Эли заметил перемену в себе.

Теперь ему стало трудно сосредоточиться на книгах и уже не было интересно участвовать в религиозных дискуссиях с другими богословами, как раньше. Наоми занимала все его мысли, и они постоянно вторгались во все, что он делал. Когда он не был погружен в воспоминания о том, как занимался с ней любовью, то стоял на коленях и молил Бога о прощении. Он был уверен, что их тайные встречи – грех. И чувствовал себя страшно виноватым, что втянул в это Наоми. В конце концов, он с самого начала знал, что она замужем за другим. Но он оправдывал себя тем, что Наоми – его башерт. «Она вторая половинка моей души. Разве это не ясно по тому, как мы воспаряем на небеса, занимаясь любовью? Я верю, что это указание от Хашема, что мы принадлежим друг другу. Но если это так, почему Хашем не сделал ее моей женой?»

Два дня спустя после их первого соития Ари, лучший друг и сосед Эли в иешиве, обратился к нему с вопросом. Они дружили уже давно; Ари был одним из немногих учеников в иешиве, которые не завидовали Эли, любимчику равви. С самой их встречи еще в детстве они стали как братья. И хотя внимание равви к Эли лишь усиливалось по мере того, как они росли, дружба между Ари и Эли сохранялась. Ари знал Эли очень хорошо и потому сразу заметил, что с ним что-то творится.

– Я хочу тебя кое о чем спросить, – сказал он. – Что с тобой такое в последнее время? Ты постоянно где-то витаешь. Не можешь толком участвовать в дискуссиях по Талмуду. У тебя совсем не работает логика. Ты хорошо себя чувствуешь?

– У меня проблема. Даже не знаю, можно ли обсуждать ее с тобой. Потому что я предам ее, если расскажу тебе.

– Ее? Так тут замешана женщина? – потрясенный, воскликнул Ари.

Эли кивнул.

– Да. Очень особенная женщина.

– Та, на которой ты планируешь жениться? Ты поговорил с ее отцом? Только не говори, что разговаривал с ней!

Эли покачал головой.

– Я разговаривал с ней, а не с ее отцом. Видишь ли, Ари, ситуация куда более запутанная, чем ты думаешь, – сказал он.

– Да в чем дело? Она помолвлена с другим? – нахмурился Ари.

Эли отвернулся. Потом сказал:

– Если я тебе расскажу, клянешься никому никогда не говорить? Никому и никогда, запомни!

– Клянусь, – кивнул Ари. – Ты же мне много всего рассказывал, что надо было держать в секрете, и я ни разу никому не проболтался. Эли, ты можешь мне доверять. Ну? Так что с тобой?

Эли был уверен, что может посвятить Ари в свой секрет. Ему необходимо было раскрыть кому-то душу, потому что иначе он, казалось, просто взорвался бы.

– Я влюблен, – сказал он.

– Влюблен? Это гойское слово. Мы женимся не ради любви. Ты это знаешь. Брак – дело практическое.

– Да, так все говорят. Но у меня все по-другому. Понимаешь, я встретил мою башерт.

– Твою башерт? Серьезно? Ты уверен? Я никогда раньше не слышал, чтобы кто-нибудь говорил, что встретил свою настоящую башерт.

– Я уверен. На сто процентов. Уверен.

– Даже не знаю, что сказать, – ответил Ари, потирая подбородок, заросший жидкой бородой. – Ну, раз ты так уверен, тебе надо пойти поговорить с ее отцом. Сказать, что ты ищешь шидух[11]. Что ты ученый, любимец равви. Это произведет на него впечатление. Точно.

– Я не могу.

– Тогда пойди к свахе, пусть поговорит с отцом девушки за тебя. Тебе нужны деньги на сваху? У меня есть немного, и я могу тебе их дать. Заплати свахе, и пусть договорится.

– Хотел бы я, чтобы все было так просто!

Эли сел на постель и обхватил голову руками.

– Я согрешил. И продолжаю грешить. Не могу удержаться.

– Ты говоришь загадками. Прошу, объясни толком, что ты пытаешься мне сказать.

– Она замужем, – выпалил Эли.

– Замужем? Ой-вэй, Эли, это и правда грех! Никогда не говори ей, что чувствуешь.

Эли кивнул.

– Жаль, что все не так легко. Я уже сказал. Я занимался с ней любовью.

– Занимался чем? – Ари остолбенел. – С замужней женщиной? Это страшный грех.

Опечаленный, Ари покачал головой из стороны в сторону.

– Я знаю.

– Ты должен молиться и просить о помиловании. Поди поговори с равви. Расскажи ему, что натворил.

– Я не могу.

– Тогда поговори с тем, кто стоит над равви. Обратись к ребе. Он мудрейший человек в городе. Пусть даст тебе совет. Надо как-то выбираться из этого всего.

– Не могу. Я не могу так поступить с ней.

– Но ты должен. Я знаю, что ты не хочешь ему говорить, кто эта женщина, и я тебя не виню. Ну так не называй ее имя. Но скажи, что ты сделал и что тебе нужна помощь, чтобы это не повторилось снова.

– Ари, единственное, о чем я могу думать, – как бы это повторилось!

– Какой кошмар, Эли! А дети у нее есть? – спросил Ари.

– Нет, детей нет. Она совсем недавно вышла замуж.

– Ой-вэй… Ну, по крайней мере, дети не пострадают. Но все равно это большая проблема, мой друг. Ты должен сейчас же положить этому конец. Пока не стало хуже.

– Я знаю, что ты прав. Но еще знаю, что этого не сделаю. Я не могу. Она моя башерт. Я чувствую это, когда смотрю ей в глаза. Чувствую, как наши души сливаются воедино. Я провожу с ней все время, что она может. Я оставлю ее, только если она сама потребует того.

– Даже не знаю, что могу тебе сказать или сделать для тебя. Но знай, что я всегда рядом. Что бы ты ни сделал, ты мой лучший друг, и ты всегда можешь со мной поговорить. Не забывай об этом. Но я убежден, что ты совершаешь ужасную ошибку. Если узнает ее муж, она будет опозорена на веки вечные. И ты вместе с ней.

– Мне все равно, что про нее будут говорить, и уж точно все равно, что станется со мной. Я женюсь на ней, если муж даст ей развод.

– А она этого хочет?

– Нет. Он преуспевающий человек. А она из бедной семьи. Он поддерживает ее родителей финансово. Вот почему я должен все держать в секрете.

– Я тревожусь за тебя, – сказал Эли.

– Я тоже тревожусь за себя. Но гораздо больше я тревожусь за нее. Это и есть любовь. Ты волнуешься за другого человека больше, чем за себя самого.

Ари покачал головой, но больше не сказал ни слова.

На следующий день Эли решил взять подработку: готовить мальчиков для бар-мицвы. Он вообще подумывал отказаться от своих ученых занятий, чтобы заработать денег на подарок для Наоми. Еще он планировал начать откладывать свои заработки на случай, если их поймают и она захочет уехать из деревни. Тогда он сможет ее увезти и жениться на ней. Но пока что ему хотелось что-нибудь подарить ей, чтобы заставить Наоми улыбаться.

Глава 10

Они встретились в следующую среду. Наоми упала ему в объятия, и они занимались любовью медленно, наслаждаясь каждой секундой близости, не выпуская друг друга из рук около часа. Наоми думала, что это самый драгоценный час всей ее жизни. Когда все закончилось, они лежали бок о бок, переводя дыхание, и он целовал ее руку. Потом они начали говорить. Она немного рассказала ему про Хершеля – плохое и хорошее. Он – про своих родителей, как они взяли его в семью и дали ему дом, когда ему было всего несколько дней от роду.

– Я родился в стыде, – говорил он. – Моя родная мать была любовницей разъездного торговца. Тот знал человека, который стал потом моим отцом. По тому, что родители мне говорили, этот торговец приезжал к нам в деревню продавать моему отцу сахар и муку для его лавки. Отец, человек добрый и щедрый, подружился с ним.

Откуда-то тот торговец узнал, что мои родители никак не могут завести ребенка, а им больше всего на свете хочется иметь детей. В конце концов мой родной отец сказал моим родителям, что его подруга беременна и хочет отдать ребенка. Отец поговорил с матерью. Они оба согласились, что хотят усыновить малыша. Поэтому отец попросил торговца спросить свою подругу, можно ли им с матерью меня усыновить, когда я появлюсь на свет. По тому, что говорит мой папа, мои родные родители решили, что это хорошая идея.

Моя родная мать приехала пожить к моим родителям. Она оставалась у них до тех пор, пока не родился я. Потом она отдала меня им, и они всю мою жизнь были ко мне очень добры. А она сама уехала. Никто с тех пор не видел ее и не получал от нее вестей. Я рос счастливым ребенком. Папа, который растил меня, чудесный человек, и хотя у него никогда не было достаточно денег, чтобы бросить работу и заниматься учением, он очень хотел этого для меня.

– Это твои родители держат пекарню в городе?

– Да, но они держат ее на паях с моим дядей и его семьей. Они неплохо зарабатывают, но не настолько, чтобы отец мог оставить работу и посвятить себя богословию.

– Я понимаю, – сказала она.

– Твой муж – адвокат, и ему принадлежит несколько зданий в городе, так ведь?

– Да, так, – кивнула Наоми.

– Значит, он хорошо зарабатывает. Потому твой отец и выбрал его тебе в мужья.

Она кивнула.

– Мои родители бедны. Мой отец – подсобный рабочий. Нанимается на подработки, когда может. Но пока мы росли, денег было совсем немного.

– Я знаю.

– Откуда ты можешь это знать?

– Городок у нас маленький, все знают все друг про друга.

– Да уж.

– Деньги! – Эли вздохнул. – Будь у меня много денег, я купил бы тебе замок и сделал тебя своей принцессой.

Наоми рассмеялась.

– Ты говоришь такие милые вещи!

Она чувствовала себя с ним так спокойно, как никогда рядом с мужем. С ним легко было говорить, легко смеяться, легко мечтать.

– Я серьезно. Я отдал бы тебе все, что есть у меня в этом мире. Но могу отдать только себя – мое сердце и мою душу.

– После того как ты рассказал мне про родственные души, я почитала эту историю в Талмуде. Весь день читала и перечитывала, пока Хершель был на работе.

– Красивая история, правда?

– Правда. И ты заставил меня поверить в то, что так оно и есть. Заставил поверить, что твоя душа – вторая половинка моей. Всю свою жизнь я искала чего-то, но не знала, что ищу. Я постоянно ощущала какую-то пустоту и, если не считать сестры-близняшки, никогда ни с кем не была близка. Мириам – это моя сестра, моя лучшая подруга, и мне очень повезло, что она у меня есть. Но с тобой все по-другому. Мои родители никогда не были близки ни со мной, ни с моими братьями и сестрами. Мой отец холодный и замкнутый, а мать слишком занята домом и детьми. Поэтому, хоть они меня знали, настоящую меня не знал никто. Не так, как знаешь меня ты. И я думаю, что ты прав. Наверное, наши души действительно были одним целым, прежде чем мы родились на этой Земле.

– И когда мы вместе, когда занимаемся любовью, наши души снова соединяются.

– Да, – сказала она. – О да!

– Ты тоже это чувствуешь?

– Да. Я чувствую.

Они опять занялись любовью. Потом, держась за руки, пошли собирать грибы, чтобы Наоми вернулась домой с полной корзинкой.

– Мне невыносимо думать, что ты сейчас уйдешь, – сказал Эли.

– Мне тоже, но я должна вернуться домой.

– Я буду думать о тебе каждую минуту до того дня, когда мы снова увидимся на следующей неделе, – ответил он, целуя ее в губы. Потом взял ее руку и тоже поцеловал. Она едва не уронила корзинку с грибами. Они оба рассмеялись.

– До следующей недели, – сказала она и пошагала в сторону деревни.

Наоми и Эли продолжали встречаться каждую неделю за исключением тех, когда она была нечиста из-за месячных. «Я такая лицемерка, что отказываюсь встречаться с ним во время месячных, потому что нечиста и это грех – ложиться с мужчиной в эти дни. Но правда в том, что я теперь нечиста постоянно, потому что отдаюсь мужчине, который мне не муж».

Когда Эли и Наоми были вместе, она обо всем забывала. Он до такой степени наполнял собой ее душу и тело, что в ней не оставалось места для чувства вины или мыслей о Хершеле и ее ответственности перед ним. Она никогда еще не была так счастлива – ни одного дня за всю свою жизнь – и наслаждалась драгоценными моментами, которые проводила с Эли. Но когда дома после этого она ждала возвращения мужа с работы и слышала, как он открывает дверь, от одного взгляда на Хершеля у нее падало сердце.

Вина неподъемным грузом ложилась ей на плечи, и Наоми снова вспоминала обо всех грехах, которые совершила и продолжала совершать. Часто на неделе, сидя дома одна, она задумывалась о том, что делает, и клялась себе все прекратить. Она твердила, что больше не вернется на то поле, не встретится с Эли на следующей неделе. Но когда подходило время встречи, она неизменно устремлялась в его объятия.

Пришла зима. Встречаться на улице стало слишком холодно, а других безопасных мест для встреч у них не было. Поэтому Эли и Наоми вынужденно согласились подождать, пока снова не потеплеет. Прошла неделя, и Наоми погрузилась в глубокую тоску. Она попробовала сладость, какую может сулить жизнь, и теперь горечь собственного брака стала для нее невыносимой. Пока Хершель был на работе, она, как примерная супруга, занималась домашними делами, но думала только об Эли. Гадала, чем он сейчас занимается. Проклинала холод, и мороз, и снег, разлучившие их. «Будь он моим мужем, зима казалась бы мне такой уютной! Мы согревали бы друг друга. А вместо этого я с мужчиной, которого не люблю, а он в своей иешиве. Эли, я так по тебе скучаю! Интересно, он весь день занимается наукой? Может, он уже меня забыл, может, положил глаз на кого-то другого. Знаю, так было бы лучше, но я надеюсь, что это неправда. Я не могу себе представить, что проведу остаток жизни без него. Может ли такое быть, чтобы он думал обо мне так же часто, как я о нем? Хашем, прости меня. Я так слаба».

Месяц тянулся медленно. Ей казалось, целая жизнь прошла с их последней встречи с Эли. Поскольку месячные у Наоми всегда были регулярными, она сразу поняла, что забеременела, когда однажды они задержались. Хотя она была и с Хершелем, и с Эли, Наоми была уверена, что ребенок от Эли. Беременность внушила ей множество противоречивых чувств. Казалось несправедливым заставлять Хершеля воспитывать ребенка от другого мужчины. Тем не менее она не осмелилась бы развестись с ним из-за своей семьи. Она сказала Хершелю, что беременна, и он был на седьмом небе от счастья. Но он не обнял ее и не поцеловал. Вместо этого муж вышел из дома и отправился в синагогу, где сделал значительное пожертвование. Но в его чувствах к ней не прибавилось теплоты. Она ощущала себя просто сосудом, который он использует, чтобы выносить его ребенка. И от этого еще сильнее скучала по Эли. Она прекратила молиться – не потому, что больше не верила в Бога, а потому, что стыдилась говорить с Хашемом после того, что сделала. Она нарушила Божьи заповеди. Как могла она надеяться, что Бог ее поймет?

Ее одиночество становилось все глубже – таким глубоким, что в одно морозное утро накануне Шаббата, в конце февраля, она встала из постели и тепло оделась. А потом пошла в город, на рыночную площадь, в поисках Эли. Она специально запланировала свою вылазку на утро пятницы, поскольку знала, что он придет закупать продукты на ужин для Шаббата. Мороз пробирался ей под пальто, скрывавшее еще совсем небольшой круглый живот. Она прошла мимо бакалейной лавки, потом мимо пекарни, принадлежавшей родителям Эли.

Подчиняясь порыву, Наоми решилась войти внутрь. Внезапно ей очень захотелось увидеть мать и отца, вырастивших мужчину, которого она любила. Двоих добрых людей, так гостеприимно открывших свой дом и свои сердца еще не родившемуся незаконному младенцу. Она гадала, что бы они подумали, если бы узнали, что у нее в животе их внук. Но вслух, конечно же, не сказала. Когда мать Эли спросила ее, что она хочет, Наоми купила батон хлеба. Она посмотрела на руки этой женщины, заворачивавшие хлеб, и ее душу омыла нежность. «Эти руки вытирали Эли слезы, когда он был ребенком. Помогали ему одеваться по утрам. Готовили ему пищу». Если бы она могла сейчас обнять эту незнакомку, вырастившую мужчину, которого она любит! Если бы могла ее поблагодарить. Но Наоми была вынуждена молчать. Она просто заплатила за свою покупку и ушла.

На улице, под пронизывающим зимним ветром, Наоми покрепче обмотала шею шарфом и пошла дальше по лавкам, повсюду высматривая его темные волосы, обаятельную улыбку и ласковые глаза. А потом она его увидела. Он был в лавке у мясника, выбирал мясо. Она мерзла от кусачего ветра, но едва увидела Эли, как по ней прокатилась теплая вола. Наоми вошла в лавку. Лицо Эли осветилось от счастья, когда его взгляд упал на нее, а губы сложились в улыбку. Она сделала вид, что не замечает его. Дождавшись, пока Эли расплатится, она купила костей для супа и торопливо вышла на улицу. Он ждал ее снаружи. Прятался между двух зданий.

– Наоми! – позвал он тихонько.

Она бросилась к нему. Но он не прикоснулся к ней, потому что они были на улице, и, хотя здания их скрывали, оставалась возможность, что их увидят, и он знал, что она не может так рисковать. Было уже достаточно плохо, что они говорят друг с другом в укромном месте.

– Эли! – сказала она почти шепотом.

– Я так рад тебя видеть.

– Я тоже очень рада. Но я должна кое-что тебе сообщить.

– И что же?

– Я не могу. Должна, но не могу. Язык не поворачивается.

Он ласково усмехнулся.

– Ну же?

– Я беременна! – выпалила Наоми. – Ребенок твой, я в этом уверена. Моя бабушка сказала мне об этом во сне, и я знаю, это правда, – она опустила взгляд.

– Мой? – удивился Эли.

Она кивнула.

– Так значит, я буду отцом?

Она кивнула еще раз.

– О, Наоми, я так счастлив! Как бы мне хотелось обнять тебя и поцеловать!

– Я знаю, но тебе нельзя.

Эли кивнул.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Мне бы хотелось, чтобы существовал способ нам быть вместе. Без тебя я схожу с ума. Можно мне прийти к тебе как-нибудь, когда твой муж будет на работе?

Ей отчаянно хотелось ответить «да». Но это был бы слишком тяжелый грех. Как бы она позволила ему заниматься с ней любовью в спальне, которую делила с Хершелем? Это было невозможно.

– Нет. Достаточно плохо уже то, что мы делаем сейчас.

– Нет. Не плохо. Может, это грех. Но это самое чудесное, что когда-либо случалось со мной, – сказал он.

Наоми улыбнулась сквозь слезы.

– И со мной, – прошептала она.

Глава 11

Ветреным майским утром, когда безоблачное небо было голубым, как яйца малиновки, а солнце походило на клубок желтой шерсти, у Наоми начались схватки. Они с Хершелем этого ожидали и заранее заплатили городской повитухе. Хершель хотел, чтобы Наоми поехала рожать в госпиталь в Варшаву, но она предпочла пригласить повитуху к ним домой.

– Я хочу, чтобы мой ребенок родился так же, как родились мы с сестрой. Мы родились дома, в кровати нашей матери. Мои дети тоже родятся в моей кровати. Это правильно.

Пока Наоми была беременна, Хершель проявлял к ней большую снисходительность, чем обычно. Он хотел, чтобы роды прошли гладко, поэтому делал все, чтобы угодить жене.

– Я считаю, что рожать безопаснее в госпитале, – мягко ответил он, – но если ты так хочешь, я уступлю. В конце концов, я тоже родился дома.

Она кивнула и улыбнулась ему.

Когда Наоми сказала мужу, что ребенок на подходе, он ответил:

– Ложись. Я пойду к соседям через улицу и спрошу, не сможет ли кто из женщин побыть с тобой, пока я сбегаю за повитухой.

На другой стороне улицы жила семья из четырех человек: муж, жена, ребенок и мать мужа. Спустя несколько минут Хершель вернулся в сопровождении бабки. Он оставил ее с Наоми и отправился за повитухой.

– Не тревожься, дорогая. С тобой все будет хорошо, – сказала старуха. – Просто ляг и расслабься, я побуду с тобой до тех пор, пока не придет повитуха. Я знаю, как тебе страшно. Помню свои первые роды. Я была так молода и тоже очень боялась, – продолжала она ласково. Ее лицо покрывали такие глубокие морщины, что сложно было разглядеть за ними девушку, какой она была в молодости.

– Спасибо, что пришли, – с трудом выдавила Наоми между схватками. На самом деле она предпочла бы остаться одна со своими страхами. Она никогда не чувствовала такой кошмарной боли и внезапно подумала, что Бог может наказывать ее за грехи с Эли. Боль накатывалась приливными волнами, и, хотя Наоми было жарко, она дрожала всем телом. В ее мыслях был только Эли. «Как мне просить у Бога благополучного разрешения для меня и моего ребенка после всего, что я натворила?» Она мечтала увидеть лицо Эли. «Почему-то мне кажется, как только я загляну ему в глаза, то перестану бояться. Я вспомню, что он мой башерт, а потому наша любовь не может быть грехом». Но она не верила в это. И боялась очень, очень сильно.

Полчаса спустя Хершель вернулся в сопровождении повитухи. Схватки у Наоми продолжались весь день и большую часть ночи. Хершель встревожился, а в тревоге и без возможности как-то успокоиться он начал злиться. Ему невыносимо было слышать крики Наоми. Поэтому он прошел в спальню, где она извивалась в поту. Эмоции взяли над ним верх.

– Ну и зачем ты настояла на своем? Я же говорил ехать в госпиталь, а ты отказалась. Теперь посмотри на себя! Я могу потерять вас обоих. Ты и ребенок можете умереть, потому что эта женщина ничего не умеет. Будь ты в госпитале, о тебе позаботился бы врач и ты получила бы наилучший уход. А вместо этого у тебя эта бестолковая, бесполезная знахарка, которая подложила под твою кровать нож, чтобы перерезать боль пополам. Наоми, ты совершила ошибку, и она может мне стоить вас обоих.

С этими словами он вышел из спальни, громко хлопнув дверью.

Не веря своим ушам, повитуха уставилась на Наоми.

– Я принимаю роды двадцать лет и ни разу не слышала, чтобы мужчина говорил подобные вещи жене, рожающей его ребенка. Обещаю тебе, Наоми Айзенберг, что я, хоть и не доктор, помогу тебе и с тобой все будет в порядке.

Наоми кивнула. Она так распереживалась, что заплакала. Конечно, она все знала и понимала ход мыслей Хершеля. Правда понимала. Она знала, что, когда возникала проблема, Хершель, желавший думать, что у него все под контролем, старался найти виноватого. Это было для него очень важно. А поскольку он позволил ей рожать дома, то ясно давал понять: это ее вина, а не его. Но хотя Наоми догадывалась, что он может отреагировать так, ей нелегко было смириться с его отношением. Болезненные схватки в сочетании со словами Хершеля заставили ее разрыдаться.

Повитуха осторожно осмотрела ее еще раз.

– Ребенок так и не повернулся. Думаю, ждать больше нельзя. Я вмешаюсь и помогу ему.

Наоми кивнула. «Дела мои плохи. Я слышала, когда такое происходит, женщины умирают. Истекают кровью, или у них после родов начинается заражение. Если мне суждено умереть, рожая ребенка, то, по крайней мере, закончится это ожидание и неослабевающая боль».

– Приступайте. Делайте, что надо, – ответила она.

Повитуха кивнула.

– Потерпи. Будет больно. Держи-ка, – она подала Наоми край простыни, которой та была накрыта. – Тяни покрепче, это поможет вытерпеть боль.

Наоми судорожно сглотнула. Повитуха приступила к делу. Боль была настолько невыносимой, что у нее потемнело в глазах, а комната закрутилась. Наоми не понимала, кричит она или нет, только изо всех сил цеплялась за простыню. Между ногами стало мокро. «Я истекаю кровью, – подумала она. – Мой ребенок в опасности».

– Ну вот. Я знаю, что ты устала, но, когда я тебе скажу, тужься изо всех сил.

Наоми кивнула. Ее глаза были широко распахнуты, и пот стекал в них со лба, обжигая как огнем.

– Готова?

– Да.

– Тужься.

Наоми тужилась еще сорок пять минут и вдруг почувствовала невероятное облегчение. Ребенок вырвался из ее тела, оставив мать без сил. Раздался голодный крик, а потом повитуха сказала:

– Пани Айзенберг, у вас прекрасная девочка.

Дрожащими руками Наоми взяла младенца и прижала к себе.

– Шошана, – прошептала она. – У меня течет кровь? – спросила Наоми повитуху.

– Немного, но та жидкость, которую ты почувствовала, была не кровь – у тебя воды отошли. С тобой все будет хорошо, и ребенок здоровенький и крепкий.

– Огромное вам спасибо!

– Пожалуйста. Ну а теперь я пойду и скажу твоему мужу, что он стал отцом.

«Она его ненавидит, – подумала Наоми. – Я ее не виню, иногда я тоже его ненавижу».

Поскольку Наоми была суеверной, заранее детскую для ребенка не обустраивали, откладывая это до тех пор, пока он родится. Поэтому, как только Хершель узнал, что у него родилась дочь, он побежал покупать все, что могло понадобиться для новорожденной. Через несколько часов в дом стали доставлять его покупки. Мебельщики в городе прекрасно знали о таком суеверии, а потому у них всегда были в запасе детские колыбельки.

Глава 12

Спустя неделю после рождения Шошаны Хершель пошел в синагогу сделать пожертвование и договориться о церемонии присвоения имени, когда должны были объявить ее еврейское имя, Шошана Захара. Он договорился о специальной службе на следующей неделе, а по дороге на работу зашел в городе в магазин, где купил платьице для ребенка на церемонию.

Новости о рождениях, браках, разводах и смертях разлетались по местечку очень быстро, потому что все там друг друга знали. Не прошло и часа с момента, когда Хершель Айзенберг вышел из синагоги, как секретарь равви разнес слух о появлении у Айзенбергов младенца.

Эли и Ари вели богословскую дискуссию, когда один из младших учеников сообщил им про ребенка. Услышав новость, Эли побелел, как полотно, а потом спросил:

– Как себя чувствует мать? Как ребенок?

Ари кинул на него предупреждающий взгляд, словно говоря: «Ты слишком интересуешься рождением этого ребенка. Для человека неженатого это подозрительно».

– С ними все хорошо. Хершель Айзенберг сделал пожертвование школе. Это же хорошо, правда?

– Очень, очень хорошо, – ответил Ари.

Дрожащими руками Эли закрыл книгу, которая лежала перед ним, и спросил:

– А когда брит бат?

– С каких пор тебя волнует брит бат? – поинтересовался ученик.

– Там же бесплатно угощают, разве нет? – вмешался Ари в попытке оправдать странное поведение друга. – А раз отец богат, угощение будет роскошным. Я тоже пойду. Мы вместе. Правда, Эли?

Эли кивнул.

– Конечно, мы пойдем, – с трудом проговорил он. – Ну, и когда церемония?

– На следующей неделе. Я позже скажу вам точно.

Глава 13

Евреи в Восточной Европе именовали своих младенцев не в честь живых, а в честь мертвых. Они выбирали имена своих любимых, которых уже не было на Земле. Давая ребенку имя любимого покойника, они обеспечивали бессмертие его душе.

Шошану Захару назвали в честь бабки Хершеля Айзенберга по отцовской лини, которая обожала его и тряслась над ним, когда он был ребенком. Наоми хотела бы назвать дочь по своей бабушке, но Хершель настаивал и, как всегда, одержал победу.

В день церемонии присвоения имени, когда Наоми с Хершелем вошли в зал представить Шошану равви, она быстро обвела всех присутствующих глазами. Эли сидел в группе других учеников иешивы. Их взгляды встретились. Он попытался что-то сказать ей глазами – темными, влажными и полными чувств. Если бы только они могли поговорить! Если бы это не было запрещено! Но она знала, что не может разговаривать с ним напрямую. Эли придется подойти поздравить Хершеля. И это будет тяжело, потому что он знает, что Шошана – его ребенок.

По окончании церемонии в обеденном зале подали кофе и чай с пирожными. Мужчины и женщины сидели по разным сторонам. Хершель отнес Шошану на мужскую сторону показать гостям, и Наоми ждала, когда он принесет ее обратно. Тем временем Эли и Ари прошли мимо нее к столу с едой. Эли на ходу сунул Наоми записку. Бумажка жгла ей руку; она огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто ничего не заметил. Потом она, не читая, сунула записку в карман платья.

Прием после церемонии длился, казалось, целую вечность. Наоми пыталась уединиться, чтобы прочитать записку, но ее постоянно окружали другие женщины, от которых невозможно было убежать до тех пор, пока церемония не закончилась и гости не начали расходиться.

Оказавшись дома, Наоми заперлась в ванной и развернула листок. Ее руки дрожали, пока она читала.

«Встречаемся завтра в одиннадцать».

Больше там не было ни слова. Она знала, где Эли будет ее ждать. И знала, что должна принести ребенка с собой. Однако, хоть она и горела желанием повидаться с ним, записка немного ее разочаровала. Ей бы хотелось, чтобы Эли написал больше. В то же время она понимала, что он не мог. Если бы вдруг Хершель нашел записку, она могла бы сказать, что это от Сары или еще какой-нибудь приятельницы. Наоми сложила листок и сунула его обратно в карман.

На этот день Хершель взял на работе выходной. Он сказал Наоми, что собирается провести послеобеденное время за чтением и отдыхом после брит бат. Однако он не представлял себе, что значит новорожденный младенец в доме. Ее надо было или кормить, или переодевать, или укачивать – и так постоянно. Когда девочка задремала, Наоми кинулась по-быстрому прибирать в доме, пока Хершель спал. Но когда она проснулась и начала кричать, муж всерьез разозлился.

– На работе и то проще отдохнуть, чем здесь, с этим ребенком, – сказал он.

– Мне жаль, что она тебя разбудила.

– Она не спит по ночам, не спит и днем. Это нормально?

– Да. Она просто младенец, Хершель. Постепенно у нее появится свой график. Просто дай ей время.

– Прости. Я что-то устал. Она постоянно будит меня по ночам. Должен признаться, я этого не ожидал.

– Знаю. И я понимаю, что тебе надо работать. Вот почему я не жду, чтобы ты вставал к ней по ночам.

– Но она все равно плачет, и я не могу заснуть.

– Мне жаль. Все наладится. Обещаю.

На следующий день Хершель был рад отправиться на работу. А Наоми была рада, что он уходит. Теперь она могла начать собираться на встречу с Эли.

Был чудесный весенний день. Наоми быстро обтерла девочку губкой и одела в красивое платьице, которое сшила своими руками специально для первой встречи Шошаны с отцом. Потом переоделась сама – в чистое платье и головной платок. Она положила Шошану в корзинку, в которую раньше собирала грибы, и пошла с ней к их обычному месту, где должен был ждать Эли.

Она издалека увидела его высокую стройную фигуру. «Какой он красивый», – подумалось ей, и сердце Наоми затрепетало от любви и желания.

Улыбка вспыхнула на его лице, поднявшись от губ к глазам.

– Я скучал по тебе, – сказал Эли.

– Я тоже скучала.

– Я так волновался, как пройдут роды! Не знал, не нужно ли тебе чего. Это было ужасно.

– Я очень хотела, чтобы ты был со мной, когда я рожала. Поверь, я все время думала о тебе.

– Наоми, так не может продолжаться. Ты должна попросить у Хершеля развод. Мы станем семьей. Только представь, что я чувствую, когда другой мужчина называет моего ребенка своим. Это неправильно по отношению к тебе, ко мне, к Шошане и даже к Хершелю.

– Знаю, – ответила она, отвернувшись. – Но я ничего не могу изменить. Это все, что я могу дать тебе. Пожалуйста, не отказывайся.

Он покачал головой.

– Все это надо прекратить. Но я не прекращу. Не смогу.

– Мне очень жаль, – сказала она.

– Я люблю тебя, – сказал Эли, а потом взял у нее корзинку и осторожно поставил на траву. Шошана во время долгой прогулки пешком от дома до леса задремала и теперь крепко спала. Эли взял Наоми в объятия и начал целовать. Потом крепко прижал к себе.

– Я люблю тебя, поэтому соглашусь на все, что ты предложишь. Что угодно будет лучше жизни без тебя.

Сладкий аромат полевых цветов наполнил ее теплотой и нежностью.

Заниматься любовью было еще слишком рано, но они держали друг друга в объятиях, когда Шошана проснулась и заплакала.

– Позволь мне ее взять, – попросил Эли.

Наоми кивнула.

– Хорошо. Но она тебя не знает, поэтому может заплакать еще сильнее. Если так случится, не расстраивайся. Со временем она узнает тебя.

Эли осторожно взял дочь из корзинки и прижал к своей обнаженной груди. Она сразу перестала плакать.

– Я слышу, как бьется ее сердечко, – сказал он.

– Она уже тебя любит.

– И я ее люблю.

– Знаю. И я тоже.

Глава 14

На следующее утро Наоми проснулась рывком. Сердце так и колотилось у нее в груди. «Еще один сон. Еще один страшный сон», – подумала она, посмотрев на Хершеля. Ей отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, поэтому она пересела к нему на постель. Осторожно подергала за руку. Муж открыл глаза.

– Ну? Что такое? В чем дело? – спросил он.

– Мне опять приснился сон, Хершель. Там снова были солдаты – те самые, с флагом с черным пауком посередине. Они были повсюду. Это было ужасно. Но мне приснилось еще кое-что. У меня были близнецы, две маленькие девочки. И почему-то солдаты хотели их забрать. Им было что-то нужно от моих дочерей. Мне показалось, они хотят что-то им сделать.

Наоми была в панике.

Хершель посмотрел на нее, как на сумасшедшую.

– У тебя нет близнецов, – сказал он.

– Но во сне они были.

– Это всего лишь очередной сон, Наоми. Ну? И из-за этого ты меня разбудила? Из-за сна про каких-то сумасшедших солдат с флагом с пауком и про близнецов, которых у нас нет? Да что с тобой такое? Я и не знал, что у вас в семье наследственное безумие.

– Как ты можешь быть таким равнодушным?

– По-моему, ты сошла с ума. Я работаю не покладая рук. Мне надо высыпаться. Ты разбудила меня без причины, и теперь я не смогу заснуть. Даже не знаю, что с тобой не так. Ты что, мешуга?

– Я не мешуга. Мне приснился страшный сон, и я боюсь, что это предзнаменование.

– Ничего подобного. Можешь мне поверить. Единственное реальное здесь то, что я опять не высплюсь, – он потряс головой. – Мне надо сейчас же спать.

Она встала, разочарованная, до сих пор напуганная, и вернулась в свою постель, где еще долго лежала без сна. «Сегодня понедельник. Всего через два дня я увижусь с Эли. Расскажу ему мой сон. Не знаю, сможет ли он мне помочь, но, по крайней мере, он меня выслушает».

Казалось, прошла целая жизнь, прежде чем Наоми и Эли встретились в среду. Она старалась чем-то постоянно себя занимать, но, сколько бы ни трудилась, дурное предчувствие не покидало ее.

Наконец среда наступила, и она пошла повидаться с Эли. Он ждал ее и заулыбался при ее появлении. Но, увидев тревогу на ее лице, сразу престал улыбаться.

– Что случилось, моя любовь? – спросил он голосом, полным искренней озабоченности.

– Мне приснился кошмар.

– О?

– Понимаешь, в моей семье есть родовое проклятие.

– О чем ты? – удивился Эли.

– У нас часто рождаются близнецы. Девочки. Одна из пары видит странные сны, и они бывают пророческими.

– Это не проклятие. Это дар.

– Каждый дар – проклятие, и проклятие иногда может быть даром. Когда сны плохие, это кажется проклятием. В общем, у меня тоже есть сестра-близнец. Но сны вижу я. И я ощущаю это проклятие на себе.

– Понятно, – сказал он. – Может, расскажешь, что тебе приснилось? Но если не хочешь, не надо.

– Хочу. Мне надо с кем-то поговорить. Мне приснилось, что у меня есть дочери-близнецы и что солдаты хотят их отнять. Девочки были еще совсем маленькие, но я понимала, что солдаты собираются сделать им что-то плохое. Я не могла помешать им. Они забрали всех трех моих дочерей. Шошану тоже. И мне было так страшно, Эли! Я была в ужасе.

– Все хорошо, – он притянул ее к себе.

– Мне не впервые приснились те солдаты. У них был красный флаг с черным пауком в центре. Они очень опасны. И мне кажется, они скоро придут.

– Не бойся. Прошу, не бойся. Что бы ни случилось, я смогу защитить тебя и Шошану. И если у тебя будут еще дети, я смогу защитить и их. Я всегда буду тебя любить и, что бы ни произошло, отдам, если потребуется, свою жизнь, чтобы ты была в безопасности. Ты мне веришь?

– Верю, – прошептала она.

– Тогда положи голову мне на плечо и позволь тебя утешить. Пускай со мной тебе будет спокойно.

Она сделала, как он говорил, и ей правда стало спокойно.

Глава 15

Следующие несколько лет Наоми было удобно встречаться с Эли. Шошана была еще слишком мала, чтобы говорить или понимать, что происходит между ее мамой и Эли. Но все изменилось, когда в три с половиной года Шошана начала говорить целыми предложениями и как-то упомянула при Хершеле о мамином «друге». В тот день Наоми поняла, что больше не сможет брать Шошану с собой на встречи с Эли. Она знала, что Эли сильно расстроится оттого, что не будет видеть дочь. За прошедшие три года они стали очень близки, но Наоми понимала, что дети говорят все, что у них на уме. Шошане нельзя было объяснить, что отношения ее матери с Эли следует держать в секрете. Пришло время разлучить их.

Сначала, когда Наоми сказала Эли, что больше не будет приводить Шошану с собой, тот пришел в ярость. Она никогда не видела его таким сердитым. Он сказал, что устал играть в эти игры и что порывает с ней. Она отняла его сердце, а теперь отнимает еще и ребенка.

– Цена за твою любовь слишком высока, – воскликнул он и пошел прочь, оставив Наоми одну посреди поля.

Следующие две недели она только делала вид, что жива, хотя внутри ощущала себя мертвой с того дня, как Эли покинул ее. Если Хершель и заметил, что она почти не ест и очень мало спит, то вслух ничего не сказал. Он был занят работой над большим делом, касающимся богатого торговца-нееврея из города, которое не обсуждал с женой.

Шошана не давала Наоми передышки – с каждым днем она становилась все активнее и любопытнее. Наоми была признательна дочери за то, что та не оставляет ей времени на раздумья о своих несчастьях. Тем не менее по ночам, когда Шошана спала и ей тоже следовало бы поспать, Наоми тихонько плакала в подушку.

Как-то утром, когда она шла на рынок, Эли вынырнул из-за какого-то здания по дороге.

– Я всю неделю ждал здесь, чтобы увидеть тебя, – сказал он.

Наоми была зла и обижена.

– Ну, вот и увидел.

– Прошу, не будь так холодна! Я не могу жить без тебя.

– Ты меня обидел. Оставил одну.

– Я знаю. Я хотел попытаться расстаться с тобой. Но я не могу. Я очень надеюсь, что ты простишь меня и поможешь хотя бы время от времени видеть Шошану на рыночной площади.

– Хорошо, – сказала она. – Я буду приводить ее с собой. Я хожу на рынок через день. Точно сказать, в какие дни буду приходить, я не могу. Но утром пятницы я обязательно покупаю продукты для ужина на Шаббат.

– Тогда я буду приходить каждую пятницу. Хотя бы издали смогу смотреть, как она растет.

Следующие пять лет Наоми и Эли продолжали встречаться. Однако их отношения изменились. Не потому, что они сами так решили, а потому, что Наоми стало труднее вырваться из дома. Она весь день смотрела за Шошаной, а это означало, что она не может пойти к любовнику. Время от времени ей удавалось поручить дочь Мириам или своей подруге Саре под тем предлогом, что ей надо выспаться.

– Она очень плохо спит, – лгала Наоми. – Даже не помню, когда я в последний раз спала целую ночь.

Когда собственные дела им позволяли, Мириам и Сара охотно соглашались присмотреть за Шошаной час или два, а Наоми якобы тем временем отсыпалась. В эти нечастые моменты она встречалась с Эли на их обычном месте. Оказавшись вдвоем, они занимались страстной, отчаянной любовью друг с другом. Чувства между ними нисколько не ослабели.

По утрам в пятницу Наоми брала Шошану с собой на рынок. Эли всегда был там, делал покупки. Каждую неделю он улучал время поглядеть на дочку. Наоми видела любовь в его глазах, когда он смотрел на Шошану, и это расстраивало ее, потому что она знала – он был бы хорошим отцом. Не то чтобы Хершель был плохим – отнюдь. Он прекрасно обеспечивал Наоми и их дочь и никогда не отказывал им ни в чем, что они просили. Но ему не хватало теплоты. Он никогда не был нежен с Наоми, и она не рассчитывала, что он будет нежен к Шошане. Она испытывала облегчение, думая, что Шошана совсем не помнит Эли, хотя и знала, что его это задевает. «Я ужасная эгоистка, – думала она, – но я так его люблю, что просто не могу отпустить, хотя ему так и было бы проще».

Шошана росла и спала все лучше. Наоми знала, что предлог, которым она раньше оправдывалась перед Мириам и Сарой, больше не будет работать. Дочь Сары, Нета, была ровесницей Шошаны, и Наоми использовала это, чтобы оставить дочь у них поиграть. Но поскольку она больше не могла пользоваться переутомлением в качестве предлога, надо было искать новые, более изобретательные способы просить сестру посидеть с ее ребенком.

Сара стала жаловаться, что ей тяжело смотреть за обеими девочками и одновременно прибирать в доме. Но Наоми знала, что дело не в Саре – наверняка возражала не она, а ее муж. Поэтому Наоми перестала приводить Шошану к Нете. Теперь подруги виделись, только выходя на прогулку в парк.

Дом Мириам был единственным местом, где она могла спокойно оставлять Шошану, уходя на свидания с Эли. Но ее оправдания становились все менее убедительными, чего сестра не могла не заметить. Как-то раз они сидели у Мириам на кухне. Мириам только что замесила свежее тесто и сейчас плела халу. Шошана играла в гостиной на полу.

– Что с тобой такое? Ты просишь меня посидеть с Шошаной, чтобы сходить то туда, то сюда, купить муки или отрез ткани. Но во все эти места ты могла бы запросто взять ее с собой. Не понимаю, почему тебе надо ее оставлять. Она хорошая девочка и умеет себя вести. Не пойми меня неправильно – я люблю Шошану как родную дочь, но ты меня тревожишь. Мне кажется, с тобой и Шошаной что-то не так. Почему тебе до сих пор надо отдыхать от нее? Ты должна сказать мне, чтобы я могла тебе помочь.

– Ты обещаешь, что, если я тебе расскажу, ты сохранишь это в тайне?

– Разве тебе надо меня об этом просить? Ты же знаешь, я никому не скажу ни слова.

Наоми отвела взгляд и тяжело вздохнула.

– Даже не знаю, как это сказать, но у меня есть любовник.

– Это хуже, чем я думала, – сказала Мириам, и ее рука взлетела ко рту. – Ой-вэй, Наоми. Что ты делаешь? Кто он?

– Ты его знаешь.

– Знаю? – Мириам подняла вторую руку. – Знаю его?

– Да, ты его знаешь. Это Эли.

– Ой-вэй! Что ты натворила!

– Он отец Шошаны.

– Что? Да что ты такое говоришь!

– Я говорю, что Хершель Шошане не отец. Я родила ее от любовника.

– Это ужасно. И конечно, Хершель не знает?

– Нет. Не знает.

– Это даже хуже, чем ужасно.

– Я понимаю. Но порвать с любовником не могу. Я пыталась, честно. Но я его люблю.

– Любишь? Но любовь не имеет к нам отношения. И вот такие ситуации тому причиной, – сказала Мириам. Она распекала сестру, как ребенка.

– И это я тоже понимаю. Но разница между нами в том, что ты что-то чувствуешь, когда ты с Арамом. Я знаю, он делает так, что ты ощущаешь свою ценность.

– Да, это так. Он хороший человек. И добр со мной. И думаю, если использовать гойское слово «любовь», то можно сказать, что я люблю его. Хершель плохо с тобой обращается? Он тебя бьет?

– Нет, и в этом мне очень повезло. Я знаю, что муж Сары бьет ее, и это худшее, что может произойти с женщиной. Мне повезло иметь мужа, который меня обеспечивает и не жесток со мной. Я все это знаю. Но я должна тебе сказать, что между нами чего-то не хватает. Рядом с ним я чувствую себя такой одинокой!

– Что ты имеешь в виду?

– Он никогда не разговаривает со мной. Не проявляет заботы или внимания.

– Большинство мужчин такие. Такова их природа. Мама всегда это говорила.

– Я понимаю. И я не собиралась заводить любовника, но, когда встретила Эли, что-то как будто щелкнуло, а потом все стало нарастать, как снежный ком, и я… я не могу порвать с ним.

– Теперь и я часть этого всего и не знаю, что дальше делать. Ты понимаешь, что втянула меня в свой грех? Ведь я смотрю за Шошаной, пока ты проводишь время с любовником. Я тоже грешу и теперь знаю об этом.

– Я понимаю. И я понимаю, что ты больше не сможешь сидеть с Шошаной ради меня. Но я просто не знаю, что делать дальше. Может, надо взять и сбежать с Эли и Шошаной. Может, это единственный путь.

– Только не принимай поспешных решений! Я не говорила, что не смогу присматривать за ней. Я бы хотела, чтобы ты прекратила. Но ты моя сестра, мой близнец. И ты знаешь: что бы ни произошло, я не откажу тебе. Никогда. И я не хочу, чтобы ты сбегала из дома, от мужа, и от меня, и от наших родителей.

– Тогда я тебе не скажу.

– Но я должна что-то сделать. Я не могу просто закрыть на это глаза. Я вижу, сколько этот мужчина для тебя значит, и я тебе помогу. Я буду присматривать за Шошаной.

Наоми отвела взгляд. Она ужасно чувствовала себя из-за того, что втянула Мириам во все это. И все равно ей страстно хотелось видеть Эли. Тяга к нему была такой сильной, что она просто не могла сопротивляться. Поэтому она постаралась подавить чувство вины и согласилась на предложение Мириам присматривать за Шошаной. А сама условилась встречаться с любимым мужчиной так часто, как будет возможно.

Как-то раз, жарким летним днем, Наоми договорилась с Мириам, чтобы та несколько часов посидела с Шошаной. Переодевшись и приготовившись к выходу, она встала на крыльце, ожидая появления сестры.

– Посмотри, мама, – воскликнула вдруг Шошана, – какие облака! Вон то похоже на слоника.

Наоми подхватила дочь на руки и прижала к себе. Потом запрокинула голову и поглядела на небо. Облака плыли по нему, как клочья белой ваты всевозможных форм.

– И правда, моя милая. А это похоже на дракона.

– А вон еще одно, как лицо старенькой тети, – сказала Шошана, указывая на большое облако в высоте.

Наоми вгляделась в него. Оно было похоже на лицо ее бабушки, которая умерла, когда Наоми была еще ребенком. Бабушка смотрела на нее сверху вниз, и Наоми показалось, что у нее в глазах слезы. «Она столько надежд возлагала на меня, когда я была маленькая. Так меня любила, а теперь вот знает, что я стала грешницей и навлекаю в глазах Господа позор на нашу семью. Что я творю и почему не могу остановиться?» Чувство вины душило Наоми, казалось, она вот-вот заплачет.

– Мама, что ты? – спросила Шошана, гладя мать по лицу.

Наоми посмотрела на дочь. Она видела, что Шошане страшно.

– О, все в порядке. Просто вспомнила свою бабушку. Я очень по ней скучаю.

– Ты такая грустная!

– Да, мне грустно, что она не с нами и не видит тебя. Но я знаю, она следит за нами с небес. Я в этом уверена.

– А как ее звали?

– Дебора.

– Тогда почему ты не назвала меня в ее честь?

– Потому что пообещала твоему отцу назвать тебя в честь его бабушки.

– Значит, следующего ребенка ты назовешь по своей бабушке?

– Мне бы этого хотелось.

«Может, мне лучше сегодня остаться дома, с дочерью? Может, не надо ходить к Эли»? – подумала она, но, когда представила, как он держит ее в объятиях, ее лицо стало горячим и она поняла, что все равно пойдет. Она задвинула поглубже чувство вины и постаралась не вспоминать о нем. Эли притягивал Наоми, словно магнитом. Когда она была не с ним, то постоянно думала о нем и об их следующей встрече.

Мириам уже махала ей рукой, подходя к калитке. Она несла сумку с игрушками, которые купила для племянницы.

– Наоми, Шошана, я здесь!

Шошана подбежала к тете Мириам и крепко обняла.

– Мама тебе говорила, что я сегодня посижу с тобой? У мамы кое-какие дела, – сказала Мириам.

Шошана, которой уже исполнилось шесть, поглядела на Мириам снизу вверх и воскликнула:

– Я так рада, что ты пришла! Мне так хорошо с тобой, тетя Мириам! И знаешь, я рада, что у тебя нет детей, потому что вся твоя любовь достается мне.

– Это нехорошо, – сказала Наоми. – Нельзя так говорить.

– Все в порядке, – ответила Мириам и улыбнулась Шошане, но Наоми поняла, что слова девочки задели сестру. Она знала, как сильно Мириам хочет ребенка.

– Прости, Мириам. Дети иногда говорят ужасные вещи. Они совсем не думают, прежде чем сказать, – извинилась Наоми. – Она просто маленькая. И очень тебя любит. Она не понимает, как тебе хотелось бы иметь ребенка.

– Я знаю, – сказала Мириам, – и я ее люблю. Даже не думай об этом.

Наоми обняла сестру.

– Я ухожу. Я вернусь до того, как Хершель придет домой.

Мириам кивнула, и Наоми заметила в ее глазах тревогу и неодобрение. Это ее взволновало, но обе промолчали.

– На кухне есть сыр и хала, если проголодаетесь, – предупредила Наоми.

Мириам кивнула.

Наоми вышла на улицу и пошагала настолько быстро, насколько было возможно, чтобы не привлекать к себе внимания. Но когда она проходила мимо дома Фриды, та выскочила на крыльцо.

– Куда это ты так спешишь? – спросила Фрида, когда Наоми оказалась рядом. – Еще и такая нарядная! Я бы сказала, что сегодня ты выглядишь особенно хорошо.

Наоми повернулась к Фриде. Ее комплименты никогда не были искренними. На самом деле она старалась задеть ее.

– Ну а где же ребенок? Мать никогда не должна расставаться с детьми. Для матери ты слишком часто отлучаешься из дома. Я постоянно вижу тебя на рынке без малышки. Похоже, у тебя совсем нет материнского инстинкта, которым нас, женщин, благословляет Господь. Тебе не кажется, что ты должна бы больше посвящать себя семье, а, Наоми? – Фрида тараторила, не давая Наоми возможности ответить. – Вот что бывает, когда мужчина женится на женщине, которая слишком красива, к собственному несчастью. Она только и делает, что бегает по городу, выставляя себя напоказ, наряжается в дорогие платья, красит губы и щеки, вместо того чтобы исполнять обязанности жены и матери.

Фрида пощелкала языком.

– Чем я занимаюсь – не твое дело. Ты разве не должна быть на работе? Почему ты дома?

– Что-то ты разволновалась! У тебя нет причин сердиться на меня, Наоми. Как-то раз я пришла к тебе домой зашить твоему мужу брюки. И с тех пор ты ко мне холодна. А я-то думала, мы друзья.

– Друзья?

– Да, я, ты и Хершель. Мы всегда были друзьями. А насчет того, почему я так рано пришла домой: Хершель отправил меня кое-что для него купить. А потом разрешил закончить пораньше. Посчитал, что мне надо отдохнуть. Я много работаю на твоего мужа. Благодаря моей работе ты такая богатая. Думай об этом иногда. Та куча работы, которую я исполняю, позволяет тебе и твоим детям вести безбедную жизнь.

– Я никогда ни о чем тебя не просила. Ты работаешь на моего мужа не потому, что хочешь для меня хорошей жизни. Ты работаешь, чтобы как можно больше крутиться возле Хершеля. И не ври мне!

– Ты сильно ошибаешься. И ты очень злая. Тебе бы надо пойти поговорить с равви или с кем-нибудь еще, чтобы побороть ревность.

– Мне пора идти.

– Не сомневаюсь. Вот только не могу представить, куда это ты так спешишь.

Наоми сильно растревожилась после этой встречи. Она знала, что Фриде нельзя доверять. Даже когда они были подругами, она не доверяла ей. Фрида много раз предавала Наоми у нее за спиной, и та знала, что, предоставься шанс, Фрида поступит так снова. Она быстро оглянулась, чтобы проверить, не следит ли та за ней. «Очень в ее духе будет устроить слежку», – подумала она, но никого не увидела. Наоми продолжила идти.

Из-за разговора с Фридой Наоми задержалась. Когда она пришла на поле, где ждал Эли, то поняла, что он расстроен.

– Я волновался, – сказал он. – Ты сильно опоздала.

– Знаю. Извини. Соседка меня остановила, и я никак не могла от нее отделаться.

– Ты все сделала правильно. Просто я беспокоился. Если с тобой когда-нибудь что-нибудь случится, это меня убьет, – сказал он.

– Мне очень жаль. Я совсем не хотела тебя пугать.

– Я знаю. Все в порядке. Кстати, ты великолепно выглядишь, – сказал он и улыбнулся. – Я принес тебе подарок.

– Мне? Но почему?

– Конечно, тебе. И что значит «почему»? Потому что ты женщина, которую я люблю. Мужчина отдает любимой женщине свою душу и сердце. И если может, балует ее подарками. Когда ты улыбаешься, твоя улыбка освещает для меня весь мир, – сказал он.

Она тихонько засмеялась и погладила его по щеке.

– Это самое приятное, что мне говорили в жизни.

– Ты весь мой мир. Ты должна это знать. Ну что, хочешь посмотреть свой подарок?

– Конечно, хочу. Ну, и что ты мне принес?

Он достал из кармана маленькую коробочку и протянул ей. Наоми открыла крышку. Внутри лежало маленькое золотое сердечко из двух половинок на золотой цепочке.

– Мы две половинки одного сердца и одной души, – сказал Эли. – Тебе нравится?

– Оно очень красивое и очень мне нравится. Но я не смогу его носить. Ты это знаешь. Что я скажу Хершелю, если он увидит?

– Я знаю, что ты не сможешь его надевать. Но можешь хранить где-нибудь в секрете. В каком-нибудь безопасном месте. И когда посмотришь на него, вспомнишь, что каждая половина символизирует наши сердца. И мое сердце принадлежит тебе, где бы ты ни была.

– Ты потратил на него столько денег! Ученый не может тратить деньги на украшения. Я не хочу, чтобы ты тратился на меня.

– Во-первых, это не трата. Я хотел тебе что-то подарить, что-то значимое, от меня. А во-вторых, у меня есть работа – готовить мальчиков к бар-мицве, так что каждый месяц я получаю больше обычного.

Она поцеловала его.

– Ты так добр ко мне!

– Как же иначе? Я тебя люблю. Ты это знаешь. Я хочу подарить тебе все самое прекрасное в этом мире. Хочу разделить с тобой свою жизнь.

– Не проходит и дня, чтобы я не желала того же самого. Но когда я смотрю на моего мужа и моего ребенка, я вспоминаю, что у меня есть обязанности.

– Твой муж – неподходящий мужчина для тебя. А Шошана и моя дочь тоже. Только потому, что я тебя люблю и не хочу навлечь на тебя позор, я не рассказываю всему свету, что она моя. Но каждый раз, когда я вижу ее, я желаю, чтобы у нас был общий дом и мы трое были семьей.

– Пожалуйста, прекрати! Пусть все остается как есть. Я ничего не могу изменить. Последствия будут ужасными. Мои родители отсидят шиву[12] по мне, как будто я умерла, если я уйду от Хершеля. Они никогда не примут меня обратно в их жизни. А я не смогу жить с чувством вины перед ними, когда в старости не смогу поддерживать их. Я просто не могу поступить так, Эли! А ты – только представь, какой позор ты навлечешь на равви! Он ведь выбрал тебя в свои любимчики. Весь город будет глядеть на него и думать, что он плохо разбирается в людях. Это станет для него таким ударом! Все, что у нас есть, Эли, – пара часов в неделю, если повезет. И мы должны быть рады этим коротким мгновениям, которые проводим вместе. Все остальное станет катастрофой для нас и тех, кого мы любим. Не говоря уже о пятне, которое ляжет на Шошану, если в городе узнают, кто ее настоящий отец. Только подумай, что произойдет, когда она достигнет брачного возраста. Все будут говорить, что ее родила сумасшедшая мать от своего любовника. Ее будут называть ублюдком, незаконнорожденной. Мой позор ляжет на нее. Ты знаешь, как жестоки люди. Это разрушит ее жизнь.

– К сожалению, я все это знаю. И потому молчу. Просто смотрю на тебя и Шошану издали. И принимаю эти минуты с тобой наедине как дар. Наслаждаюсь ими, потому что минуты с тобой – это рай.

Они провели послеполуденное время в объятиях друг друга. За полчаса до того, как Наоми надо было уходить, они прошлись по полю, собирая грибы, чтобы Наоми могла принести их домой.

Глава 16

Когда Наоми вернулась, Мириам сидела в гостиной, нервная и взвинченная. Ее лицо раскраснелось, а голос звенел.

– Тебя долго не было, – сказала она.

– Что случилось? Ты выглядишь расстроенной. С Шошаной все хорошо?

– С ней все в порядке. Она спит. Но пока тебя не было, кое-что произошло, и, честно говоря, я волнуюсь.

Наоми села рядом с сестрой на диван.

– Скажи, в чем дело.

– Пока тебя не было, Фрида Бергштейн приходила повидаться с Хершелем. Я ей сказала, что он на работе. Но ведь она работает у него и должна была это знать! Так почему она пришла? Правда в том, что, я думаю, на самом деле она вовсе не к нему приходила. Это был просто предлог. Она приходила проверить, где ты. Может, он ее и послал.

– Это странно. Очень странно. Ты права. Она его секретарша и должна знать, где Хершель.

– Может, он отправил ее проследить за тобой? Она принесла ему коробку миндального печенья, оно в кухне на столе. Наверное, сама испекла для него.

– Возможно. Она уже делала так раньше. Но никогда во время рабочего дня. Обычно она появляется ближе к вечеру.

– Она сказала, Хершель пораньше ушел с работы и она подумала, что он вернулся домой. Поэтому закончила работу и закрыла контору. А сама пошла к себе печь печенье и принесла его сюда, думая, что он дома.

– Но если это правда, то где он? – спросила Наоми.

– Я думаю, это неправда. Мне кажется, он послал ее шпионить за тобой. Она все выспрашивала, где ты и почему не дома. Задавала кучу разных подозрительных вопросов. Например, почему я у тебя, присматриваю за Шошаной. Ты же знаешь, какая она въедливая и любопытная. Она хотела узнать, почему ты не взяла Шошану с собой туда, куда шла.

Наоми закусила нижнюю губу. Потом сказала:

– И что ты ей ответила?

– Что ты пошла к врачу.

– К врачу? Почему?

– Она тоже спросила почему, но я ответила, что это личное.

– Но что мне теперь говорить Хершелю? С какой стати мне понадобился врач?

– Может, ты упала в обморок? Скажи, что у тебя закружилась голова и ты чуть не потеряла сознание, поэтому и пошла к доктору.

Наоми кивнула.

– Хорошая мысль. Так ему и скажу, если он спросит.

– Наверняка спросит. Фрида совершенно точно бросилась к нему и доложила, что тебя не было дома, а я сказала, что ты пошла к врачу. О, Наоми, это становится опасно. Вдруг Хершель пошлет кого-нибудь за тобой следить и вас с Эли увидят вместе? Что тогда?

– Я не знаю. Не знаю, – воскликнула Наоми, хватаясь за голову. – Я должна бросить Эли, но не могу. Не считая Шошану, он единственное светлое пятно в моей жизни. Я люблю его и только благодаря этой любви могу выносить свой брак. Без него я просто не представляю, как проживала бы каждый день и ночь с Хершелем.

Но Хершель так и не спросил, зачем понадобился доктор или почему Мириам смотрела за Шошаной. Если Фрида и рассказала ему, что была у него дома, когда Наоми отсутствовала, при жене он об этом ни разу не упомянул.

Это было пять лет назад. Пять лет прошло с тех пор, как Наоми и Эли сказали друг другу «прощай». Тем не менее боль была такой же, как в день их расставания.

Глава 17

1935 год, настоящее время

В тот вечер, на вторую ночь Хануки, близнецы играли на полу, пока двенадцатилетняя Шошана помогала матери убирать на кухне после ужина, чтобы семья могла зажечь меноры.

Близнецы с головой ушли в игру в дрейдл. Этот дрейдл был в семье уже десятки лет. Когда-то сама Наоми с сестрой Мириам играли в него точно таким же образом. Наоми поглядела на своих дочек и подумала: «Я должна вечно благодарить Хашема за то, что дал мне таких чудесных и здоровых детей. И не должна думать об Эли и о том, что могло бы быть. Должна радоваться тому, что у меня есть, пусть даже мой муж – не тот мужчина, которого я хотела».

– Дрейдл из глины я слепил, хорошенько просушил, буду с ним теперь играть…

Близняшки, хихикая, запели старую песенку про Хануку. Блюма была экспертом по кручению дрейдла. Она осторожно брала его за верхушку и запускала. Маленький дрейдл быстро кружился, и Перл с восторгом смотрела на него.

– У тебя так здорово получается! – шепнула Перл сестре на ухо. – У тебя вообще все получается. Ты не такая, как я. У меня ничего никогда не выходит.

– Хочешь, я тебе еще раз покажу, как это делается? – спросила Блюма. – Вот, смотри, – она взяла дрейдл, – вот так.

– Неважно, это не поможет. Ты мне показывала тысячу раз, но у меня все равно не получается. Поэтому запускай его за нас обеих, – ответила Перл. Потом добавила, по-прежнему шепотом: – Кстати, я знаю, что родители подарят нам на Хануку.

– Как ты можешь знать?

– Я видела сон, – сказала Перл.

– Когда?

– Прошлой ночью.

– И что нам подарят?

– Угадай, – засмеялась Перл.

– Носки?

– Да, носки, но еще кое-что по-настоящему хорошее.

– Что? – спросила Блюма, начиная нервничать. – Я не могу угадать.

– Деревянную лошадку! Такую, на которой можно сидеть и качаться, как на настоящей лошади, – шепнула Перл в ответ.

– Ты уверена? Не могу представить, чтобы папа потратил на нас столько денег, – сказала Блюма. – Ты же знаешь, он терпеть не может тратить деньги – разве что на пожертвования, про которые узнает весь город.

– Я знаю, что он копит их на будущее. По крайней мере, папа так говорит. Но на этот раз он потратился.

– Ты это видела во сне? – скептически поинтересовалась Блюма.

– Да. Лошадка голубая с коричневой гривой, – уточнила Перл.

– Если ты видела во сне, то это точно сбудется. Твои сны никогда не врут. Значит, мы получим деревянную лошадку! – воскликнула Блюма с восторгом. – Я всегда такую хотела.

– И я, – сказала Перл, – но я немного боюсь на нее залезать. Она может оказаться для нас великовата. И папе придется нас подсаживать.

– Я залезу сама! – отрезала Блюма. – Даже если придется забраться на стул.

Блюма верила в Перл. Верила, что сны сестры всегда сбываются. Однажды, несколько месяцев назад, мама где-то затеряла половник для супа. Они с Шошаной обыскали весь дом, но половник так и не нашли. В конце концов поиски пришлось бросить. Они были уверены, что никогда его не найдут. Но как-то ночью, несколько недель спустя, Перл приснился сон, где был этот половник. Она увидела, что мать оставила его в кухне синагоги. И хотя Наоми не помнила, чтобы брала половник в синагогу, она пошла проверить. К ее вящему удивлению и радости, половник действительно оказался там.

В другой раз у них в деревне случилось странное происшествие. Пропал четырнадцатилетний мальчик. Его родители страшно переживали. Они не знали, что с ним. Равви созвал всех в синагогу и организовал поисковую операцию. Все окрестности обыскали, но мальчик как сквозь землю провалился. Начались паника и хаос. О пропавшем говорили так, будто он уже мертв.

– Может, его похитил кто-нибудь из торговцев, приезжавших в город. Может, его мучили. Могли даже убить. В мире полно плохих людей. Вот почему мы живем замкнуто, своим кругом, – сказал кто-то.

Потом одна бедная старуха, жившая одна, спросила:

– А вдруг его украл диббук, злой дух? Что, если он вернется и захочет других наших детей?

Это только усилило панику, распространившуюся в городе. Детей больше не выпускали на улицы. Родители ни на секунду не сводили с них глаз, и даже Наоми не разрешала дочерям выходить из дому без присмотра.

На пятничной вечерней службе равви сказал, что мать мальчика заболела и не может подняться с постели, а его отец перестал ходить на работу. Равви обратился к жителям местечка:

– У кого есть пища, которой можно поделиться, или время помочь их семье, я очень прошу это сделать. Они переживают страшную утрату. И хотя я знаю, что многие из вас тоже лишились своих детей, эти несчастные мать и отец сейчас нуждаются в помощи всей общины.

На женской половине синагоги, поскольку мужчины и женщины сидели по отдельности, Наоми увидела, как молодая мать крепко прижала своего ребенка к груди и трижды сплюнула на пол от сглаза. Люди боялись, что в их деревню пришло зло. Они не знали, человек это или дух, но всем было страшно.

Прошло несколько дней, а потом ночью Перл увидела сон. Во сне пропавший мальчик играл с собакой. Она не сказала родителям про свой сон, потому что не знала, что говорить, но теперь была уверена, что с мальчиком все хорошо. Тем не менее подсказать, где искать его, она не могла. Перл доверяла своей сестре, поэтому утром рассказала про сон Блюме. Та внимательно ее выслушала, а когда Перл закончила, сказала, что верит – мальчик жив.

Шли недели, а от мальчика не было вестей. Шок постепенно улегся, и, хотя родители по-прежнему были настороже, жизнь начала возвращаться в обычное русло. И вдруг, спустя примерно два месяца, мальчик вернулся в местечко. Он не пострадал; когда равви спросил его, где он был, мальчик ответил, что сбежал со странствующим торговцем. Он сказал, что родители договаривались о браке для него, а он просто не хотел жениться. Ни сейчас, ни в будущем. Больше он ничего не хотел объяснять, но странность заключалась в том, что он привел с собой собаку.

– Это тот самый пес, которого я видела во сне, – шепнула Перл Блюме.

На следующий вечер субботы Наоми с семьей ходили к Мириам на ужин. Пока все в гостиной доедали десерт – ругелах, который испекла Мириам, – Наоми с Мириам разговаривали на кухне.

– Я думаю, тот мальчик, что пропадал, – файгелех, юноша, которому не нравятся девушки, и поэтому он не хочет жениться. Он боялся сказать своим родителям. Я в этом уверена, – сказала Мириам.

– Он всегда был немного другим, – согласилась Наоми. – Мне его жаль. Его жизнь будет нелегкой.

– Да, особенно здесь, у нас. Может, ему не стоило возвращаться. Наверное, в большом мире ему жилось бы лучше, – заметила Мириам.

– Возможно. Но ты можешь себе представить, как тяжко жить среди чужих людей? Я бы так не смогла, – сказала Наоми. – Все, кто рождается и растет в нашей деревне, учатся жить определенным способом. Думаю, мы не приспособлены к жизни в другом месте.

– Я с тобой согласна, – кивнула Мириам, отщипывая кусочек ругелаха. – Кажется, я переборщила с корицей.

Она покашляла и спросила шепотом:

– Ты все еще думаешь об Эли?

Мириам была единственным человеком, кто знал про Эли с Наоми. И за исключением их самих, только она знала, как и почему этот роман закончился пять лет назад. Дело было не в том, что Наоми хотела, чтобы сестра была в курсе или принимала в этом участие, просто, как выяснилось, чувства Мириам тоже были затронуты, когда Наоми пришлось многое принести в жертву, расставаясь с любовью всей своей жизни. Наоми и Мириам были так близки, что даже сейчас, проходя мимо Эли на рынке, Мириам замечала на лице сестры любовь и боль.

– Ну, так да или нет?

– Что да или нет?

– Ты еще думаешь об Эли?

Наоми пожала плечами.

– Нет.

– Лгунья. Я чувствую себя виноватой, что тебе пришлось порвать с ним. Это постоянно меня терзает.

– Значит, ты права. Я лгунья. Конечно, я думаю о нем. Как мне не думать? Но я знаю, что это безнадежно. Знаю, потому что все случилось именно так. Бог не захотел, чтобы мы были вместе. Мы не были башерт, как считал Эли.

Мириам обняла сестру.

Глава 18

На третий вечер Хануки близнецы сидели на кровати в своей комнате. Перл расчесывала Блюме волосы. Родители думали, что девочки уже спят, и тихонько разговаривали у себя в спальне. Но Перл и Блюма слышали их.

– Я удивляюсь, что близнецы так хорошо ладят между собой, – сказал Хершель Наоми. – Блюма такая способная! Она быстро учится, и руки у нее растут откуда надо. Она здоровая, сильная и умная. И хотя они похожи, она красивее. Перл более слабая и чаще болеет. Ей тяжелее справляться с домашними обязанностями. Уверен, ты это замечаешь.

– У Перл свои достоинства. У нее прекрасная душа, – ответила Наоми.

– Да ты и сама знаешь, что из пары близнецов один всегда сильнее, здоровее, сообразительнее… Уверен, твой отец говорил вам с Мириам, что из вас двоих ты красивее. Поэтому я и выбрал тебя, когда твой отец пришел говорить с моим о помолвке.

– Ты так говоришь только потому, что ты мой муж.

– Это неправда. Я знаю, что вы с Мириам должны быть одинаковыми, но на самом деле это не так. Ты красивее, живее ее. Тоньше и нежнее своей сестры. И потому я выбрал тебя, а не Мириам. Ну же, скажи мне, разве она никогда не завидовала твоей красоте? – спросил Хершель.

– Нет. Мы с сестрой всегда были лучшими подругами. И остаемся ими, – сказала Наоми.

– Интересно, считает ли Мириам так же, – усмехнулся Хершель. – Не удивлюсь, если она втайне завидует тебе.

Блюма поглядела на Перл. Она жалела, что они подслушали этот разговор, потому что лицо у сестры вытянулось. Она отвернулась от Блюмы, казалось, Перл вот-вот заплачет.

– Ты гораздо красивее меня, – сказала Блюма. – Пожалуйста, не расстраивайся. Не слушай папу. Ты очень красивая. Я знаю, что жених у тебя будет лучше моего. Ты милая и вежливая. К тому же у тебя есть твой дар. Хотела бы я его иметь!

– Нет, он тебе не нужен, – сказала Перл, взяв сестру за руку. – От него бывает очень страшно. Иногда мне снятся кошмары – как в тот раз, когда я увидела, что Шошана упадет и разобьет колено. И через два дня так и случилось. Наверняка ты помнишь.

– Помню. И я знаю, что иногда твои сны пугают тебя, но зато ты видишь будущее. Поэтому ты особенная. А я нет. Я как все остальные девочки. Но ты – ты другая. У тебя дар. Даже мама так говорит.

– Я предпочла бы быть как ты, – сказала Перл.

– Пожалуйста, только не говори, что завидуешь мне.

– Не завидую. Я и не могла бы, потому что очень тебя люблю. Я просто хотела бы быть больше похожа на тебя.

– Ты и так на меня похожа, и ты думаешь как я…

– Но я слабее и выгляжу не так, как ты. И потом, я не могу делать многое из того, что ты делаешь.

– Все ты можешь! Я в тебя верю.

– Я не могу носить тяжести, как ты. И я ужасно неловкая. Не умею быстро бегать или ловить мяч.

– Все это не имеет значения. Мама права, Перл, – Блюма стиснула руку сестры. – У тебя самая прекрасная на свете душа.

Блюма говорила настойчивым шепотом, изо всех сил пытаясь убедить сестру в том, что она обладает множеством достоинств.

– Когда мы говорили про души на занятиях в синагоге, я думала про тебя и про то, что твоя душа должна быть старой, потому что ты такая добрая и хорошая. Мне бы хотелось быть похожей на тебя.

Прошло несколько минут, ни одна из них не произнесла ни слова. Чтобы нарушить неловкое молчание, Блюма попыталась сменить тему.

– Я так рада, что нам подарят лошадку! Наверное, мы получим ее на восьмой вечер Хануки.

– Знаю. Я тоже рада. Это наш большой подарок на этот год, так что ты права: мы не получим ее раньше последнего вечера Хануки, – сказала Перл. – Завтра вечером нам подарят носки и ночные рубашки.

– О чем это вы, мои принцессы, тут шепчетесь? – спросила мама, приоткрыв дверь. – Я думала, вы обе спите.

– Мы уже засыпаем, – ответила Перл.

– Очень хорошо. Давно пора. Время позднее, – сказала Наоми.

– Да, мама.

– Вы такие хорошие девочки! – Наоми вошла в комнату и подоткнула им одеяла, а потом поцеловала на ночь.

И конечно, на следующий вечер девочки получили носки и ночные рубашки.

Глава 19

Хершель получил крупное, важное дело, над которым очень хотел работать. Он был в восторге. Это означало не только хорошие деньги, но и прочную репутацию. А еще большое количество богатых клиентов. Он тихонько напевал себе под нос, когда шагал в тот день на работу. Настроение у него было отличное, и все, казалось, шло идеально.

– Доброе утро, – поздоровалась с ним Фрида.

– Доброе, – ответил Хершель. Даже она сегодня не действовала ему на нервы. Все у него получалось, как он хотел. Хершель Айзенберг был на верном пути к тому, чтобы стать важным человеком. «Я все делаю правильно. Я буду уважаемым адвокатом. И не только в еврейской общине, но и среди гоев, неевреев, в Варшаве». Всю свою жизнь Хершель мечтал, чтобы его приняли в нееврейском обществе. Он всегда видел в них людей высшего сорта и теперь готовился войти в их среду.

– Я подумала, может, выпьем после работы по чашке кофе и обсудим то дело, которое ты заполучил, – внезапно сказала Фрида.

«Почему бы нет? Я ведь не какой-нибудь отсталый еврей, который отказывается иметь дело со всеми женщинами, кроме своей жены. Я человек современный. И кроме того, интересно будет послушать, что Фрида скажет про это дело. Она, конечно, уродливая. Зато сообразительная, и у нее бывают интересные мысли».

– Конечно, пойдем, – ответил он.

Ее рот растянулся в улыбке. Лицо у Фриды было бледное, губы тонкие, нависшие веки прикрывали глаза. Тем не менее он видел, что она очень довольна.

Весь день Хершель пребывал в отличном настроении. После работы, как обещал, он повел Фриду в кафе. «Я никогда не пригласил бы Наоми в такое место, – думал он. – Но Фрида – она же почти как мужчина, а не как женщина. Она совсем меня не привлекает. Очень легко сидеть с ней рядом и не испытывать никакого желания».

Она говорила ему все, что он хотел слышать.

– Ты лучший адвокат в Варшаве. Все скоро узнают об этом. Ты выдающийся, щедрый и очень успешный.

Голова у него закружилась. Он наслаждался ее словами и потому позволил продолжать.

– Ты бы видел лица присяжных во время твоей заключительной речи! Они были ошеломлены. Так и прилипли к своим стульям. Ты выступил фантастически! Я так гордилась тобой.

Так продолжалось около часа, после чего Хершель сказал:

– Прости, но мне пора домой. Сейчас Ханука, и дети будут ждать отца.

– Да, конечно, – кивнула Фрида. А потом, запинаясь, произнесла: – А… м… поскольку сейчас Ханука, у меня для тебя подарок.

– Для меня? Но Ханука же для детей, – удивился Хершель.

– А у меня подарок для тебя. Надеюсь, тебе понравится, – сказала она, протягивая ему черную коробочку. Он опустил голову и открыл крышку.

– Боже, Фрида! Они же стоят целое состояние! – воскликнул Хершель, доставая из коробочки часы.

– И правда, – Фрида улыбнулась. – Тебе нравится?

– Да, конечно. Даже очень. Но у меня нет подарка для тебя, – сказал он, а сам подумал: «Это очень дорогой и неподходящий подарок начальнику от секретарши. Я знаю, что она хочет от меня большего. Но я от нее ничего не хочу. Что мне ей сказать? Что я должен делать?»

– О, ничего страшного. Ты делаешь мне подарок каждый день, просто позволяя работать с тобой.

Он улыбнулся. И снова почувствовал себя неловко. Вечно она заставляла его испытывать неловкость.

– Ну, спасибо тебе, – сказал он, кладя на стол несколько купюр. – Мне пора домой. Как я сказал, меня ждут дети. Спасибо еще раз – за часы.

Она улыбалась. По ее виду Хершель понимал, что она ждет, чтобы он поцеловал ее.

«От этого мне станет еще более неловко», – подумал он, торопливо выходя из кафе и направляясь домой.

Глава 20

На седьмой день Хануки Шошана взяла сестер с собой на рынок купить рыбы для гефилте-фиш, которую мама собиралась приготовить на ужин. Наоми пообещала Хершелю, что приготовит ему гефилте-фиш. Поскольку блюдо было его любимым, Шошане предстояло обязательно выбрать лучшую рыбу. На старой, хорошо им знакомой дороге, ведущей к рынку, девочкам попался Альберт Хендлер, сын мясника. Он был на несколько лет старше Шошаны, и она знала, что родители надеются заключить шидух между ним и нею. Альберт поглядел на нее, потом быстро опустил взгляд и прошел мимо сестер. Но вдруг обернулся на Шошану, и она покраснела, когда их глаза встретились. Шошана торопливо повела сестер в сторону рынка.

По пути она размышляла, хочется ли ей выходить за Альберта. «Он красив, в этом нет сомнений. И Нета говорит, что отдала бы все на свете, лишь бы стать его невестой. Но, по ее словам, он вряд ли ее захочет, потому что семья не даст ей приданого. Я знаю, мой отец даст за мной большое приданое, так что, скорее всего, он примет его предложение. Я должна этому радоваться, но почему-то совсем не рада. Он меня раздражает. Раздражает сама мысль о замужестве и детях. Я хочу заниматься чем-нибудь интересным. Но я знаю, что это возможно, только если убежать из нашей деревни и зажить самостоятельно в городе. Но если я так поступлю, папа никогда не примет меня назад. Я больше никогда не увижу маму и сестер. Даже Нете запретят со мной встречаться. Я стану изгоем, и мне не к кому будет обратиться. Я недостаточно сильна, чтобы прожить без всех, кого люблю. Поэтому, если отец решит, что я должна выйти за Альберта, я выйду».

Нета была лучшей подругой Шошаны. Они дружили всю свою жизнь. Хотя семья Шошаны была куда лучше обеспечена финансово, Нета никогда не завидовала подруге – по крайней мере, насколько Шошана знала. Мало того, весь городок считал Шошану красавицей, а Нету – самой обыкновенной девочкой. И правда, Нета была немного толстовата, а ее кудрявые темно-рыжие волосы вечно торчали в разные стороны, но Шошана искренне любила ее. Она считала, что Нета красива, ведь у нее такая теплая, очаровательная улыбка. На самом деле, когда девочкам было по восемь лет, они заключили тайное соглашение, решив, что будут сестрами, хоть и не связаны узами крови.

Когда Шошана с близняшками дошли до рыбной лавки, Блюма заявила:

– Я лучше подожду снаружи, – она наморщила нос. – Там отвратительно пахнет.

– Это просто запах рыбы да аромат с коптильни, – настаивала Шошана. – Идем со мной. Мама рассердится, если узнает, что я оставила тебя на улице одну.

– Перл побудет со мной. Правда же, Перл?

Перл кивнула.

– Я останусь с Блюмой.

– Прости, Блюма. Но мама ни за что бы не позволила вам с Перл стоять снаружи одним. Она бы сказала, что вы еще слишком малы, и я с ней согласна. Так что идемте со мной.

– Прошу, Шошана! – воскликнула Блюма. – Обещаю, что мы с Перл не сойдем с этого места. Ты сможешь видеть нас из окна. Только не заставляй меня туда входить! Меня вырвет. Честное слово, вырвет.

– Блюма, ну что за спектакль! – Шошана покачала головой. – Ладно. Но стойте прямо тут, чтобы я вас видела. Не вздумайте и шагу сделать! Вы меня поняли?

– Обещаю, мы не шелохнемся. Да, Перл?

– Конечно, Блюма.

Шошана вошла в лавку и встала в очередь. Перед ней были еще две женщины. Каждой потребовалось немало времени, чтобы выбрать рыбу; нетерпение Шошаны все росло.

Дожидаясь, она старалась не притопывать ногой, чтобы ее не сочли грубиянкой. Вместо этого она смотрела в окно, где ее сестры присели на бордюр тротуара. «Интересно, каково это – быть близнецами. Даже представить не могу, что значит иметь рядом человека, который так на тебя похож, что ты практически читаешь его мысли». Близняшки всегда были тесно связаны друг с другом, как будто родились одним человеком. Всегда знали, что другая думает, договаривали друг за дружкой предложение и полностью доверяли. Но хоть они и выглядели практически одинаково, их личности были диаметрально противоположными. При этом они друг друга дополняли. И старались никогда не разлучаться.

– Следующий, – сказал продавец, вырвав Шошану из размышлений.

Она шагнула к прилавку и стала рассматривать рыбу, лежавшую на льду в деревянном ящике. Мама дала ей строгие инструкции, и Шошана не хотела ее разочаровать.

– Ты поняла, как выбрать самую лучшую? Ты меня слушала? – спросила Наоми Шошану, прежде чем отправить на рынок.

Шошана кивнула.

«Смотри, чтобы глаза были чистые, не мутные. И чешуя должна блестеть. С тусклой не бери». Шошану впервые отправили на рынок за рыбой одну. Она думала, это будет просто, но теперь, оказавшись в рыбной лавке, поняла, что выбор ей предстоит нелегкий.

– Поторопись, – сказала женщина, стоявшая в очереди за Шошаной. – Мы не можем торчать тут весь день. Некоторым надо идти домой, готовить. Может, у тебя времени сколько хочешь, а у нас нет. Ну?

Шошана кивнула.

– Простите. Я стараюсь, – ответила она женщине. Потом испуганно оглядела рыбу. – Думаю, вот эту, – сказала Шошана хозяину лавки, который подхватил рыбу из ящика.

– Точно будешь брать эту? Я должен знать наверняка, прежде чем начну ее чистить, – сказал хозяин.

– Думаю, да, – Шошана опять кивнула. – А как вы считаете, она хорошая?

– Для меня они все хороши, а то бы я их не продавал, – резонно заметил хозяин. – Значит, берешь эту?

Шошана кивнула.

– Да, эту. Беру.

– Думаю, ты захочешь, чтобы я ее почистил?

– Да, пожалуйста.

– На гефилте-фиш?

– Да. И мама сказала предупредить вас, чтобы вы вытащили все косточки.

Он кивнул.

– Ну конечно, – с этими словами хозяин начал чистить рыбу.

Шошана выглянула в окно. К своему ужасу, она увидела, что рядом с Блюмой и Перл стоит какой-то мужчина лет пятидесяти. Он разговаривал с ее сестрами. Шошану обуял страх. «Кто этот человек?» Она совершенно точно не видела его раньше в городке. Это был чужак. Возможно, заезжий торговец. Это она поняла по его одежде. Он стоял без шляпы, с непокрытой головой. На нем был костюм ярко-синего цвета – раньше ей ни разу не попадались мужчины в таких костюмах. Мгновение она смотрела на них. Потом вздрогнула, когда мужчина протянул что-то Блюме. Близняшки сидели бок о бок на краешке тротуара. Мужчина им что-то сказал, и они рассмеялись. Шошана ужасно нервничала, наблюдая, как ее сестры запросто болтают с незнакомцем. Она понимала, что мама бы этого не допустила.

– Я сейчас вернусь заплатить вам и забрать рыбу, – сказала Шошана хозяину лавки.

– Не вздумай уходить, пока не заплатишь, – ответил тот. – А то я продам рыбу кому-то другому. У меня здесь бизнес. Ты не можешь бегать туда-сюда.

– Пожалуйста! Я никуда не ухожу. Я сейчас же вернусь. Обещаю.

Старуха, стоявшая в очереди за Шошаной, воскликнула:

– Молодежь в наши дни совсем не знает, что такое уважение!

– Клади деньги на прилавок, а я пока дочищу и заверну твою рыбу, – предложил хозяин.

– Не могу. Мама очень рассердится, если я вам заплачу до того, как вы закончите. Она не разрешает мне так делать, – Шошана чуть не плакала. – Пожалуйста, просто закончите с моей рыбой. Честное слово, я сейчас же вернусь.

Она не могла больше ждать ни секунды. С колотящимся сердцем Шошана смотрела, как ее сестры разговаривают с чужаком. Вдруг Блюма встала – Шошана поняла, что дальше медлить нельзя. Сердце стучало с такой силой, будто собиралось взорваться в груди. Шошана боялась, что еще немного – и незнакомец куда-нибудь уведет сестер. Они могут пропасть бесследно.

Родители всегда подчеркивали, что чужаки могут быть опасны. Они внушали детям, что в большом мире есть злые люди, которые похищают детей. Что, если этот незнакомец такой? Что, если он украдет ее сестер и она никогда их больше не увидит?

Шошана бросилась к дверям.

– Так ты берешь эту рыбу или нет? Я не могу заставлять всю очередь ждать! – возмутился хозяин. Потом поцокал языком: – Да и ладно. Я не могу весь день тебя ждать, юная пани. У меня тут торговля. Начну обслуживать следующего в очереди. Когда вернешься, придется тебе встать в конец. В смысле, если ты вернешься.

Он потряс головой и объявил:

– Следующий!

– Я возьму рыбу. Ту, что вы чистили для этой девочки. Похоже, она лучшая из всех, что у вас есть, – сказала пожилая женщина, стоявшая за Шошаной.

Но Шошана их не слушала. Она устремилась на улицу. «С какой стати моим сестрам разговаривать с незнакомцем вот так?» – думала она, выскакивая за дверь.

– Что тут происходит? – воскликнула Шошана, обращаясь к странному человеку, который стоял перед Блюмой.

– Я просто угостил ваших сестер конфетами. Нечасто увидишь таких хорошеньких цвилинге. Красивые близняшки – редкость, – мужчина улыбнулся.

Сердце Шошаны отчаянно билось.

– Пожалуйста, уходите. Оставьте нас в покое.

Она повернулась к Блюме:

– Сейчас же верни ему конфету. Она в любом случае не кошерная. Поэтому ты не можешь ее съесть.

– Шошана, все в порядке. Он ничего нам не сделает, – спокойно сказала Перл. – Я это вижу по его глазам. Он хороший человек.

– Ничего не хочу слышать. Делайте, как я сказала. Сейчас же отдайте ему конфеты, – Шошана была взволнована и рассержена, и сестры поняли это по ее голосу.

Блюма взяла конфету у Перл и протянула обе назад незнакомцу.

– Прошу прощения, – обратился он к Шошане. – Я не хотел вас напугать. Я коммивояжер. Шел в бакалейную лавку и тут увидел этих красавиц, а поскольку у меня были конфеты…

– Да, я понимаю, – сказала Шошана, перебив его на полуслове. – Но мы не разговариваем с незнакомыми людьми, правильно? – это она добавила уже для сестер, щеки у нее стали красными от гнева.

– Прости, – сказала Перл старшей сестре. – Мы с Блюмой не хотели тебя расстроить.

– Просто уходите и оставьте нас в покое, – сказала Шошана коммивояжеру. – Пожалуйста.

Он пожал плечами и пошел прочь.

– О чем вы только думали! – набросилась она на девочек. – Мама с папой тысячу раз вам говорили не разговаривать с незнакомцами и ничего у них не брать. И что же вы? – ответа от сестер она не ждала. Схватив Блюму, а потом и Перл за руку, она подняла обеих с тротуара. – Хотите вы или нет, но вы пойдете со мной в лавку. Вас нельзя оставлять на улице без взрослых.

– Это ты-то взрослая? Тебе всего двенадцать! – вспылила Блюма. Теперь она сердилась тоже.

– Я куда взрослее вас. И мама поручила мне за вами следить, поэтому вы идете, хотите вы того или нет.

В тени, незамеченной, стояла и слушала Фрида. Она пришла на рынок купить штрудель с моченым виноградом для Хершеля. Он сказал, что съел бы кусочек, а она знала, что Хершель любит штрудель только из пекарни в их деревне. Он также упоминал, что Наоми отказывается ходить в пекарню покупать ему штрудель. Всегда настаивает, чтобы испечь самой. И хотя ему нравится выпечка жены, этот особенный штрудель он помнит с самого детства и хочет именно его. Поэтому в обеденный перерыв она побежала в деревню, чтобы его удивить. Она обожала наблюдать за выражением его лица, когда вручала Хершелю свои сюрпризы. Но сегодня ее остановило небывалое зрелище: близняшки Хершеля разговаривали возле рыбной лавки с каким-то чужаком. Она спряталась между деревьями, чтобы послушать. А теперь спешила назад в контору, правда, не забыла заскочить в пекарню купить штрудель. Фрида была в восторге. Она заполучила информацию, благодаря которой сможет выставить Наоми плохой женой, какой та и была.

– Знаю, я немного опоздала, но я принесла тебе штрудель с моченым виноградом, – сказала Фрида, влетая в контору.

– Ты ходила за ним в нашу деревню или купила его в городе? – спросил Хершель.

– Ходила в деревню. Я же знаю, что ты любишь штрудель из пекарни пани Сильверберг. А Наоми считает, что ее штрудель лучше, и не хочет покупать его в пекарне для тебя.

Он улыбнулся:

– Мой любимый! – потом сказал: – Отрежь мне кусочек.

Она исполнила его просьбу. Потом поставила штрудель перед Хершелем на стол и присела напротив.

Он откусил и с улыбкой воскликнул:

– М-м-м-м, самый лучший!

Фрида тоже улыбнулась. «Я для него идеальная пара», – подумала она.

– Я должна тебе кое-что рассказать, – начала она, придавая голосу сочувственный тон. – Я сегодня видела твоих близняшек. Они были возле рыбной лавки. Сидели одни-одинешеньки и разговаривали с каким-то странным мужчиной. Шошана была в лавке. Но она оставила младших на улице одних. И куда только Наоми смотрела – отправить Шошану с девочками на рынок! Мы с тобой оба знаем, что Наоми недостает здравого смысла.

Хершель нахмурился.

– Я ни в коем случае не хочу говорить плохо о твоей жене. Но правда в том, что она совсем незрелая и не может быть хорошей женой или матерью. Уж не знаю почему, но это так. Мне всегда казалось, что она занимается не тем, чем должна бы. Главное, что я хочу сказать, такой мужчина как ты, Хершель, заслуживает лучшего.

Потрясенный, он уставился на нее.

– Близнецы говорили с посторонним человеком?

– Да. Кажется, с коммивояжером. Это очень опасно.

– Ты права. Это опасно. Не думал, что Шошана может поступить так безответственно. Почему она не взяла девочек с собой внутрь?

– Она как ее мать. Разиня, – сказала Фрида.

Он отложил штрудель. Лишился аппетита.

– Иди к себе за стол, – скомандовал Хершель Фриде. – У нас дел невпроворот.

Фрида пошла к себе, но остаток дня уголком глаза наблюдала за ним. Хершель постоянно отвлекался. Она ясно это видела. Подсматривая, она ощущала злорадное удовольствие оттого, что ей удалось вбить клин между Хершелем и его женой. «Рано или поздно он поймет, что я подхожу ему гораздо лучше, чем Наоми».

Глава 21

Когда близняшки вернулись домой в слезах, а Шошана пришла рассерженная, Наоми спросила, что случилось, и Шошана рассказала матери про девочек, и конфеты, и коммивояжера.

– Нельзя, чтобы отец об этом узнал. Он ужасно рассердится на вас троих, но особенно на Шошану. Дайте мне слово, что больше никогда не поступите так неосмотрительно, – взмолилась Наоми.

– Но мы ничего не сделали. Просто взяли конфеты… – возразила Блюма.

– Это было неосмотрительно. Я сто раз вас предупреждала никогда не разговаривать с незнакомцами. Пообещайте мне, что больше так не будете.

– Обещаю, мама, – сказала Перл.

– Я тоже обещаю, – сказала Блюма.

– А ты, Шошана, больше никогда не оставляй сестер одних. Что угодно может случиться. Страшно даже подумать! – сказала Наоми.

– Да, мама. Я плохо поступила. Обещаю, это не повторится.

– Ну ладно, а сейчас ступайте умойтесь перед ужином. Отец скоро вернется, – велела Наоми.

Хершель пришел домой мрачный. Он хлопнул дверью и грозно уставился на Наоми.

– Фрида рассказала мне сегодня кое-что интересное, – сказал он.

Наоми замерла, пытаясь спрятать дрожащие руки в карманах фартука, но на мгновение перенеслась в тот день, когда столкнулась в Фридой по дороге на свидание с Эли. «Неужели она проследила за мной? Вдруг она видела меня с Эли? Что она знает? Ненавижу ее и ее приставания. Вечно она пытается выставить меня в дурном свете, вечно сует нос куда не следует. Она йента, сплетница. Что теперь со мной будет? Что будет с Эли?» Наоми сделала глубокий вдох в попытке успокоиться и спросила:

– Интересное? И что же?

– А ты сама ничего не хочешь мне рассказать? Про мужчину? – спросил Хершель.

Лицо Наоми побелело, на лбу выступили бисеринки пота.

– Мужчину? – переспросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Хершель испустил вздох разочарования.

– Фрида была сегодня на рынке. Она видела, что произошло между близняшками и коммивояжером. Шошана еще недостаточно взрослая, чтобы брать сестер на рынок с собой.

Он рассказал Наоми, что произошло. Но она уже знала.

– Шошана! – позвал Хершель. – Сейчас же иди сюда.

Шошана вышла из своей комнаты и прошла в кухню.

– Да, папа, – сказала она тихим голоском.

– У тебя проблемы, юная пани. Ты допустила серьезную оплошность, – он распекал Шошану, пока она не расплакалась.

Глава 22

В тот вечер, после того как Хершель зажег семь свечей Хануки и шамаш, они с Наоми сидели на диване. Блюма с Перл устроились рядышком на полу. Шошана стояла в углу гостиной, обхватив себя руками. Она знала, что сестры в нетерпении ждут подарка на Хануку. На мгновение ей стало жаль их, потому что она знала, что сейчас будет. Вместо подарков отец отругал их за разговор с незнакомцем у лавки. Перл, особенно чувствительная, так расстроилась из-за отцовского выговора, что, когда он закончил, вскочила и выбежала из комнаты. Блюма последовала за плачущей сестрой.

– Лучше вы поплачете, чем мы будем плакать, – напутствовал их Хершель.

– Прости. Мне надо было сказать тебе, что произошло. Я расстроена тем, что Перл расплакалась, и знаю, что это моя вина, – сказала Шошана. – Но от одной мысли о том, что могло с ними случиться, меня охватывает ужас.

– Знаю, – сказала Наоми, обнимая Шошану. – Ты правильно поступила.

– Как думаешь, они когда-нибудь простят меня?

– Ну конечно, они тебя простят. Ты же их защищала.

Глава 23

Блюма и Перл сидели в своей комнате и надеялись, что отец не придет, чтобы снова ругать их за разговор с незнакомцем. Он не пришел. Но в дверь постучали.

– Кто там? – спросила Блюма.

– Это я. Шошана.

– Уходи, – сказала Блюма.

– Пожалуйста, позвольте мне войти и поговорить с вами, – попросила Шошана.

Блюма поглядела на Перл. Перл кивнула, и Блюма сказала:

– Ладно. Заходи.

Шошана вошла.

– Простите. Я должна была им рассказать, что случилось.

– Нет, не должна. Ты не должна была рассказывать, – возразила Блюма.

– Ты неправа. То, что случилось сегодня, было очень опасно.

– Я так не думаю, – сказала Перл. – Ты же понимаешь: иногда я знаю наперед.

– Конечно, у тебя такой же дар, как у мамы, и иногда ты знаешь наперед. Но вдруг в этот раз ты ошиблась? Вы хоть понимаете, что с вами могло произойти? Мне даже думать об этом страшно, – ответила Шошана.

– Ну а я видела, что этот человек ничего нам не сделает. Видела по его глазам.

– Но возможно, папа прав. Ты могла ошибиться. Вы испытывали удачу, – сказала Шошана.

– Я так не думаю. Мне кажется, он самый обычный торговец. И не хотел причинять нам зла.

Шошана покачала головой.

– Единственное, что я могу сказать: никогда так больше не делайте. Мама, и папа, и я – мы все вас очень любим. Мы просто умрем, если с вами что-нибудь случится.

Блюма прищурилась на Шошану.

– Ты все равно не должна была им говорить.

– Я поступила так, как считала правильным. Но все равно я прошу прощения. Хочу, чтобы вы обе знали: я никогда намеренно не сделала бы ничего, чтобы вам навредить. – Потом она добавила: – Вы когда-нибудь меня простите?

Перл сказала:

– Я тебя прощаю.

Блюма просто кивнула:

– Да. Думаю, я тоже.

Глава 24

Шошана и Нета сидели за кухонным столом у Неты дома. Приближался полдень; они ощипывали курицу, которую один из соседей рано утром принес матери Неты. Мясо в их семье видели редко. Собственно, оно попадало к ним на стол, только если кто-нибудь из соседей из милосердия делился с ними. Сара вошла в кухню и остановилась.

– Не знала, что Шошана у нас, – сказала она.

– Да, мам. Ты же не против?

– Конечно, я не против. Что за вопрос? Мы всегда рады видеть тебя в нашем доме, Шошана!

– Спасибо, – сказала Шошана.

– Неудивительно, что вы, девочки, лучшие подруги, – заметила Сара, присаживаясь к столу. – Вы знали, что до вашего рождения мы с мамой Шошаны дружили много лет? Вместе носили вас в животиках. Только представьте, как мы радовались, когда вы появились на свет с разницей всего в месяц. И обе – девочки. Мы знали, что вы станете подругами.

Но, конечно, в такой маленькой деревне, как у них, всегда ходили сплетни. И Шошана слышала большинство из них. Слышала, как люди говорили, что ее мать куда красивее матери Неты. Это была правда. И все знали, что именно поэтому Наоми выпала гораздо лучшая доля. Отец Шошаны был процветающим и уважаемым человеком и, хотя порой проявлял строгость, никогда не распускал руки, как Шломи, отец Неты. Шломи правил в семье стальным кулаком. По деревне ходили истории о том, как из дома Неты раздавались крики – такие громкие и ужасающие, что соседям приходилось вмешиваться. Если Сара выходила на улицу, что случалось нечасто, у нее на лице были синяки. Что еще хуже, семья жила на грани нищеты. Все цокали языками, поминая Шломи и Сару. Говорили, что они жалкие бедняки и у них совсем ничего нет. А еще говорили, что Шломи – лентяй и не хочет работать. Он и правда всеми способами избегал любого труда. Даже сказал равви, что физически неспособен работать, чтобы его семье помогала община. Люди сочувствовали Нете, и она говорила Шошане, что стыдится этого. Но все видели, что у Неты не бывает новых платьев, а когда она идет с Шошаной на рынок за покупками, у нее никогда нет денег на мясо или рыбу. Иногда, отправляя девочек на рынок вдвоем, Наоми давала Шошане побольше денег, чтобы та поделилась с Нетой. Несколько раз Шошана отдавала Нете какое-нибудь из своих платьев. Но ей казалось, это обижает ее подругу. Поэтому Шошана перестала.

И все равно, хотя Сара и Наоми жили разными жизнями, их дружба продолжалась. Правда, теперь они стали старше, у каждой появились дом и дети, о которых надо было заботиться, и у них почти не оставалось времени на встречи.

– Ну, если вам не требуется помощь, я пойду займусь стиркой, – сказала Сара.

– Все в порядке, мама, – ответила Нета.

Когда мать Неты вышла из кухни, оставив Нету с Шошаной вдвоем заканчивать с курицей, Шошана рассказала подруге, что произошло на днях возле рыбной лавки с ее сестрами и коммивояжером.

– Ты, наверное, очень испугалась, – сказала Нета.

– Еще как! Я же за них отвечала.

– Ты правильно сделала, что рассказала родителям.

– У меня есть один секрет… семейный… который я хотела тебе открыть, – сказала Шошана.

– Ты же знаешь, ты можешь рассказать мне что угодно.

– Знаю. Ладно, я расскажу. Моя мама и тетя, ее сестра-близнец, уверены, что у Перл дар предвидения. У мамы он тоже есть. Она говорит, что они с Перл видят сны, предсказывающие будущее. Я никому не должна рассказывать. Родители считают, это помешает мне удачно выйти замуж.

– Серьезно? Сны, предсказывающие будущее?

– Да, так говорит мама. Отец не очень в это верит. Считает, что это чушь. Ты же знаешь, он человек приземленный.

– Да, знаю.

– И хотя я никогда не скажу об этом маме, я не знаю, верить мне или нет. Это немного пугает. Я имею в виду – у меня тоже бывают кошмары и бывают сны, в которых все очень реально, так что я, проснувшись, не понимаю, случилось все на самом деле или нет. Но ни один из моих снов никогда не сбывался. Это были просто сны.

– У меня тоже. И мне тоже снятся очень реальные сны, после которых непонятно, был это сон или не сон. Но что насчет Перл? Ее сны когда-нибудь сбывались?

– Пока что Перл пару раз снилось то, что сбывалось потом. Но отец настаивает, что это просто совпадение. Я не знаю, что и думать. Блюма полностью верит во все, что предсказывает Перл. Но они же еще дети, а поскольку Перл – близнец Блюмы, они близки как никто. Иногда я думаю, так ли это хорошо на самом деле. Честно говоря, я беспокоюсь, что однажды Перл скажет Блюме, что увидела что-то этакое во сне, а Блюма, как обычно, сразу ей поверит, и они попадут в какие-нибудь ужасные неприятности. Или совершат непоправимую ошибку.

– Под ошибкой ты имеешь в виду пойдут с незнакомцем? Что-то вроде того?

– Да. И кто знает, что еще. Когда Перл что-нибудь говорит, Блюма совсем не думает. Ты понимаешь, о чем я? Она просто верит сестре.

– Да, тут есть о чем беспокоиться, – сказала Нета, выдергивая перья у курицы.

– Блюма сильнее физически. И она умная. Но она слепо следует словам Перл, – Шошана вздохнула. Потом она продолжила: – Я знаю, что, не останови я их, они пошли бы с тем мужчиной. Одному Богу известно, что могло случиться. Может, они пропали бы навсегда.

– Он пытался куда-то их увести? – спросила Нета.

– Не знаю. Они говорят: нет. Говорят: он только угостил их конфетами. Но мы не можем быть уверены. Я имею в виду, с какой стати постороннему человеку, чужаку, который приехал к нам продавать свой товар, угощать двух маленьких девочек конфетами, если он не задумал чего-нибудь плохого вроде похищения? Конфеты достаются нелегко. Никто не угощает ими без причины. Разве нет?

Нета поежилась.

– Не знаю. Может, он просто был добр.

– Возможно. Но мне стало страшно.

– А он был еврей?

– Думаю, да. Но точно не скажу. Он был не один из нас. Я хочу сказать, он мог быть светским евреем, но не настоящим, как мы. Если он еврей, то один из тех, что живут как гои. Он и одет был как гой. Ярко-синий костюм, без шляпы… – Шошана задрожала.

– Ну-ну, все уже позади. Твои сестры в безопасности, – сказала Нета. – Благодари Хашема, что ты увидела, что происходит, и смогла защитить своих сестер.

– Надеюсь, он уже уехал из города. Надеюсь, мы никогда его не увидим.

– Я тоже надеюсь, – кивнула Нета.

– А знаешь, что самое плохое? Фрида все видела. Отец сказал, она шла в пекарню и увидела, как близняшки разговаривают с этим человеком. Она прибежала назад на работу и все ему рассказала. Она самая большая йента в нашем городке. Поверить не могу, что она работает на моего отца и постоянно следит за нашей семьей. Я ее не выношу, – призналась Шошана.

– Я знаю. Ты говорила мне, что она вытворяла в прошлом. Мне она тоже не нравится, – сказала Нета.

Повисла пауза. Потом Шошана вздохнула.

– Нета, – сказала она, – я люблю моих сестер. Очень люблю. Но сколько я себя помню, родители перекладывали на меня ответственность за их защиту и заботу о них. Иногда мне кажется, родители забывают, что мне всего двенадцать и я не могу добиться от них настоящего послушания. Иногда они слушаются, но бывает, что сестры видят во мне такого же ребенка. Я стараюсь изо всех сил, но родители требуют от меня слишком много. И, честно говоря, иногда мне хочется быть просто ребенком и ни за кого не отвечать. Бывает, я ловлю себя на том, что отвлеклась – лежу в траве, смотрю на облака и думаю о разных красивых вещах или с кем бы хотела быть помолвлена, а о важном забываю. Но тут вспоминаю про свои обязанности и злюсь на себя, что замечталась.

– И на мальчиков тоже смотришь? – хихикнула Нета. Она подмигнула Шошане и похлопала ее по руке.

– Да, и на мальчиков. Но есть еще очень много разных вещей, которые меня интересуют. Иногда я представляю себе, каково это – жить в большом мире. То есть да, мне интересно, кого отец для меня выберет. Но иногда я жалею, что придется выходить замуж. В мире столько всего необыкновенного! Я задумываюсь, что творится в других местах, в городах, далеко от нашего местечка. Тамошняя жизнь немного меня пугает, но мне бы хотелось ее повидать. Я никогда никому в этом не признаюсь, кроме тебя, но мне хотелось бы на время уехать отсюда. Сбежать и посмотреть мир, – сказала Шошана. – Тебе когда-нибудь бывает интересно, каково жить в больших городах?

– Нет, никогда. Я знаю, что там нет ничего хорошего. Во-первых, гои нас ненавидят и они опасны. Им нельзя доверять. Что касается евреев, живущих в городах, они мало отличаются от гоев. Они непохожи на нас. Они все как коммивояжеры, приезжающие в нашу деревню. Много говорят, а доверять им нельзя. Они не знают еврейских законов. А если знают, то не соблюдают. Из того, что я слышала, и судя по тем, кого встречала здесь, у нас, большинство из них не соблюдают кошер. Я своими глазами видела, как один такой торговец ел сыр с колбасой. Меня чуть не стошнило. И поверишь, я слышала, как он разговаривал с паном Штаумбергом из пекарни и сказал ему, что он еврей. Ничего себе еврей, да?

– Но чем они занимаются целыми днями в этих городах? Они ощипывают кур, режут овощи? Они пекут хлеб? На что похожа их жизнь? Тебе разве не интересно? Мне – очень. Я постоянно об этом думаю. И еще думаю: их отцы тоже договариваются о шидухе со свахами? Ой, а еще я читала, что там девушки могут сами выбирать себе женихов. Неужели это правда? – спросила Шошана.

– Я не знаю ответа ни на один твой вопрос, – сказала Нета, – но точно знаю, что тебе лучше бы перестать читать твои гойские книги. Если хочешь читать, читай религиозные труды. Большая удача, что отец вообще разрешил тебе выучиться читать. Мой мне запрещает. Но если твои родители узнают, что ты читаешь гойские книги, они будут в ярости. Откуда ты вообще взяла книги с этими гойскими историями про любовь? Книги про гойских девушек, которые сами выбирают себе мужей? – Нета поцокала языком. – Ой-вэй, если твои родители узнают, тебе несдобровать. Я уверена.

– Я выменяла книги у одного странствующего торговца, который был тут в прошлом году, – ответила Шошана. – За свою золотую мезузу, которую мне подарила тетя, я получила три книжки.

– Ой-вэй! Ты всегда была смелая. У меня духу бы не хватило. А что ты сказала родителям, когда они увидели, что мезуза пропала?

– Солгала. Сказала, что потеряла.

– Лгать грешно, Шошана. Ты это знаешь.

Шошана повесила голову.

– Знаю. Но мне так хочется узнавать новое про мир! Мы сидим, запертые тут, в свой деревне. Живем, как жили наши родители, наши бабушки и дедушки. Я знаю, что в большом мире страшно, но не понимаю, как можно не интересоваться тамошней жизнью?

– Я вот не интересуюсь. Я знаю, что наша жизнь самая лучшая. Мы настоящие евреи. Избранный народ.

Мать Неты вошла в кухню.

– Молодцы, что сидите так тихо. Папа Неты заснул. Он не очень хорошо себя чувствует.

– Надеюсь, ему стает лучше, – сказала Шошана. Но она знала, что Шломи не болен. Нета по секрету рассказала подруге, что ее отец часто напивается, а потом полдня спит.

Сара повернулась к Шошане.

– Ты молодец, что пришла помочь Нете готовить суп. Она терпеть не может ощипывать куриц. Я это знаю. Но ведь надо же учиться, правда?

– Я учусь, мама, – тихо ответила Нета.

– Хорошо, хорошо. Я знаю, что ты стараешься, милая. И это правильно, потому что так ты готовишься к замужней жизни, – сказала ее мать. Она обратилась к Шошане: – Ты же возьмешь с собой немного супа для свой семьи? И передашь своей маме привет от меня?

– Ой, не надо! Пожалуйста, оставьте суп себе, – сказала Шошана. Ей не хотелось ничего брать у семьи Неты, и без того страдавшей от нужды.

– Не обижай меня. Возьми биссел, чуть-чуть. Отнеси своей маме, хорошо? Это будет много для меня значить, – сказала Сара.

– Конечно, я возьму. Моя мама будет очень благодарна, – ответила Шошана, чтобы не задевать чувства Сары.

– Вот и хорошо. Хорошо. А ты останься и поешь с нами тушеную капусту и рисовый хлеб на обед. Жена пекаря угостила меня вчера чудесным рисовым хлебом. Он еще не успел зачерстветь.

– Пожалуйста, останься на обед! – попросила Нета.

– Ладно, – сказала Шошана и повернулась к Саре: – Я останусь. Большое спасибо за приглашение.

Шошана была рада, что отец Неты не вышел к столу. Она боялась Шломи и обрадовалась, что его не будет. Сара налила в миску суп и отрезала кусок рисового хлеба, чтобы отнести своему мужу в спальню. Потом вернулась и села за стол с девочками.

Покончив с обедом, Шошана отлила в маленькую кастрюльку супа, чтобы взять домой. Она следила за тем, чтобы не зачерпнуть ни кусочка курицы. Собственно, она взяла только бульон и немного моркови.

Потом поблагодарила Сару и Нету за обед и отправилась домой. Она шла осторожно, чтобы не разлить горячий суп, и размышляла про Нету. «Нета всегда была такой хорошей. Она очень послушная. Даже не знаю, как у нее получается. Она никогда не интересуется жизнью за пределами нашего местечка. Верит в то, чему ее учат. Как она может быть так убеждена, что наша жизнь здесь, в деревне, самая лучшая на свете? Хотела бы я быть такой!»

Наоми дожидалась Шошану на кухне, когда дочь пришла домой.

– Я принесла суп, – сказала она.

– Ты задержалась. Я думала, ты вернешься раньше, – сказала Наоми сердито.

– Извини. Мама Неты пригласила меня остаться на обед, и я не смогла отказаться.

– Мне не нравится принимать от них еду. У них и так ничего нет, а у нас есть все. В следующий раз, когда вы с Нетой пойдете на рынок, я дам тебе побольше денег, чтобы купить им хлеба.

– Это будет здорово, мама.

– И что за суп ты принесла? Куриный?

– Да. Мы с Нетой его сварили. Поэтому ее мама велела мне взять немного с собой.

– Как мило с ее стороны! – улыбнулась Наоми.

– Я взяла только бульон. Курицу брать не стала.

– Правильно, – кивнула Наоми. – Ну а теперь, раз ты дома, поди постирай кое-что. Я все утро занималась уборкой, пока ты развлекалась у подруги.

– Прости, мамочка. Просто мама Неты пригласила меня остаться на обед, и Нета тоже просила, и…

– Все хорошо. Я не сержусь. Но мне нужна помощь по дому. Здесь столько дел! – сказала мама уже без всякой злости. Это нравилось Шошане в матери больше всего – она никогда не сердилась подолгу. – Я тоже была когда-то девочкой. Знаю, как легко замечтаться или заговориться и потерять счет времени. Мы с мамой Неты могли заболтаться, и тогда мама ругала меня. Я скучаю по тем временам. Надо будет как-нибудь пойти повидаться с Сарой. Мы с ней обе вечно заняты. Так что я понимаю. Но все равно, мое дорогое дитя, ты должна помнить: незанятые руки ведут к беде. Никогда не пренебрегай своими обязанностями.

– Да, мама, – сказала Шошана, – но у нас руки как раз были заняты. Мы все утро ощипывали курицу.

– Я это всегда терпеть не могла. Щипать кур! А отрубать им головы – еще хуже. До сих пор ненавижу. Каждый раз, когда иду в мясную лавку, благодарю Хашема, что у нас в деревне для этого есть мясник, – хихикнула Наоми.

– И я! – закивала Шошана. – И Нете не нравится.

Наоми обняла Шошану за плечи. А Шошана подумала, что мама не только любит ее, но и по-настоящему понимает.

Глава 25

Весь вечер Перл была, как натянутая струна. Сидела тихая, но настороженная. Вздрагивала от любого шума. Блюма сидела рядом с ней. Но когда Шошана спросила Перл, что не так, та ничего не ответила. Сказала, с ней все в порядке. Тем не менее за ужином она не смогла съесть ни крошки. Была восьмая, последняя ночь Хануки, и, когда семья села помолиться и зажечь восемь свечей, глаза Перл постоянно бегали по сторонам. Казалось, ее отвлекает какой-то незнакомый звук, который никто больше не слышит. Блюма крепко сжимала руку сестры. Ей не было нужды спрашивать, что беспокоит Перл. Она знала, что, когда они останутся одни, Перл ей сама все расскажет.

Это был вечер, которого дети Айзенбергов ждали весь год. Вечер, когда им вручали большой подарок, о котором они мечтали. Так было всегда. В первые семь ночей Хануки они получали практичные подарки: носки, шарфы, связанные матерью, ночные рубашки и белье. Иногда еще конфеты.

Шошана получила свой подарок первой. Мама связала ей черный свитер с жемчужными пуговицами по переду. Шошана надела его и застегнула пуговицы. Свитер сидел идеально.

– Тебе нравится? – спросила мама.

– Да, мама, очень красиво, – сказала Шошана, которой на самом деле хотелось бы получить книгу – гойскую книгу с историями жизни и любви в большом мире. Но, конечно, она знала, что это невозможно. Родители запрещали ей читать подобные книги, так с какой стати они стали бы дарить их?

Хершель Айзенберг встал и потянулся.

– Простите, но мне надо выйти, – сказал он, подмигнув близняшкам. Потом покашлял и добавил: – Кажется, я кое-что важное оставил на заднем дворе.

Блюма хихикнула. Отец всегда делал так, когда вручал им большой подарок. Делал вид, что ему надо выйти, и на минуту исчезал. А по возвращении преподносил им главный подарок года. Прошло несколько мгновений, и Хершель вернулся с большой, тяжелой деревянной лошадкой. Он даже купил белую ленточку, чтобы завязать бант у нее на шее.

– Это нам? – воскликнула Блюма.

– Да, тебе и Перл, – ответил их отец.

Блюма повернулась к Перл и прошептала ей на ухо:

– Может, отдадим ленту Шошане, повязывать волосы? Она будет рада.

– Конечно. Да, отдадим ленту ей, – согласилась Перл.

Блюма осторожно развязала ленту у лошадки на шее и протянула Шошане.

– Это тебе. Чтобы носить в волосах. Подарок от нас с Перл.

– О, как здорово! – сказала Шошана. – Мне очень нравится.

Блюма улыбнулась, потом немедленно забралась на лошадку и начала раскачиваться. Она улыбалась Перл, а та улыбалась ей в ответ, но Блюма видела, что Перл как будто и не интересуется новой игрушкой. Она не съела ни одного картофельного латке за весь вечер и в дрейдл играть тоже не захотела.

– Хочешь покататься на лошадке? – спросила Блюма. – Я слезу, если ты решишь попробовать. Даже помогу тебе забраться, если надо.

Блюма знала, что Перл всегда позволяет ей первой играть с новыми игрушками, которые они получали в подарок.

– Нет, катайся ты. Я потом попробую. – Перл села на диван и стала смотреть в окно.

На улице было темно и холодно. Недавно выпавший снег белым одеялом покрыл землю и припорошил верхушки голых деревьев. Стояла чудесная ночь, несмотря на мороз.

Хершель уселся в кресло и стал читать свои юридические книги, Наоми на кухне заваривала чай.

– Хочешь выйти на крыльцо посмотреть на звезды? – спросила Блюма, подойдя к Перл.

– Нет, там холодно.

«Это совсем непохоже на Перл. Ей всегда нравилось смотреть на небо. Но не сегодня», – подумала Блюма, начиная волноваться за сестру.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила она. – Не заболела?

Перл пожала плечами.

– Не знаю. Мне как-то не по себе. Если ты понимаешь, о чем я.

– Не понимаю. Ты заболела? Мне сказать маме? Может, надо срочно вызывать доктора, – Блюма заволновалась. Она любила сестру больше всех на свете. И понимала ее как никто другой. Но когда Перл впадала в подобное странное состояние, Блюма чувствовала себя потерянной, брошенной и напуганной.

– Нет, пожалуйста, ничего не говори маме. Я не знаю, что со мной. Просто необычно себя чувствую. За ужином совсем не хотела есть. И мне очень холодно. Немного трясет. Ты знаешь, как это бывает?

Блюма покачала головой.

– Не пойму, в чем дело, – сказала она. Потом взяла сестру за руку. – Давай я дам тебе одеяло. Руки у тебя ледяные.

– Знаю. Я мерзну, – сказала Перл. – Одеяло не помешает.

Блюма сняла одеяло со своей постели и закутала им сестру. Тут к ним в спальню зашла мама.

– Ну? Что такое, Перл? Почему ты в одеяле? Ты нормально себя чувствуешь?

– Да. Все в порядке, мама.

– Ты ничего не съела за ужином. А ведь тебе нравятся латкес. Теперь вот ты не играешь с вашей новой лошадкой. Если тебе не станет лучше к утру, думаю, надо будет сходить к доктору.

– Ну, Наоми, опять к доктору? Он мошенник, грабитель, я же тебе говорил! Ему лишь бы вытянуть у нас денежки. С детьми все в порядке. На улице холодно. Вот она и замерзла. Все с ней будет хорошо, – сказал Хершель.

«Как это похоже на него, – подумала Шошана. – Он вечно думает о деньгах и о том, что сколько стоит. Он так волнуется о них, что забывает о важном. И ведь дело не в бедности. Мы богато живем. Но он такой жадный, что скорее рискнет здоровьем Перл, чем заплатит врачу. Иногда папа ужасно меня злит».

Время было позднее. А поскольку Перл плохо себя чувствовала, Блюма потеряла интерес к игрушечной лошадке. Она присела рядом с сестрой и обняла ее, чтобы согреть. Наоми налила всем горячего чаю. Перл дрожала всем телом, пока пила чай. Закончив, она сказала:

– Я устала. Хочу лечь в кровать.

– Я пойду с тобой, – вскочила Блюма.

Блюма накрыла сестру и ее, и своим одеялами. Потом легла рядом с ней и прижала к себе, пытаясь согреть. Так они и уснули.

Перед рассветом на следующее утро Блюма услышала, что Перл тяжело дышит. Звук ее разбудил, она повернулась в постели и открыла глаза. Перл не спала, все ее лицо было покрыто потом. Блюма пощупала лоб сестры – горячий.

– Перл? – тихонько шепнула Блюма. Она осторожно провела пальцами по щеке сестры. – Перл? – сказала Блюма голосом, полным страха и отчаяния. – Пожалуйста, ответь мне!

Но Перл не отвечала. Блюма начала паниковать. Она сильно встряхнула Перл. Та по-прежнему лежала неподвижно, с широко открытыми глазами.

– Перл! Прошу, скажи что-нибудь. Ты меня пугаешь. Пожалуйста, только не умирай.

Блюма уже плакала. Но Перл не отвечала. «Мне нужна помощь», – подумала Блюма. Она уже полностью проснулась; выпрыгнув из кровати, она помчалась в комнату Шошаны, где нашла сестру спящей на боку под одеялом. Блюма потрясла ее за плечо.

– Просыпайся!

Сквозь слезы Блюма пробормотала:

– Перл заболела. Пожалуйста, Шошана, проснись. Мне страшно. Перл нужна помощь. Глаза у нее открыты, но она мне не отвечает. Я боюсь, что она умерла.

Шошана пошевелилась, просыпаясь.

– В чем дело? Что случилось, Блюма? – спросила она. – У тебя испуганный вид.

– Я не знаю, что происходит, но мне нужна помощь. Я лежала в постели рядом с Перл, потому что прошлым вечером ее знобило. Помнишь? Но потом я услышала, что она странно дышит, и я проснулась. Она лежала рядом вся горячая. У нее все лицо красное и в поту. Я ужасно боюсь. Ты должна помочь ей!

– Т-ш-ш-ш! Все в порядке. Я иду. – Шошана вылезла из-под одеяла. Она прошла мимо белой ленточки, подаренной сестрами прошлым вечером, которую повесила себе на комод, и быстро проследовала за Блюмой в комнату, которую близняшки делили между собой.

Перл уже проснулась. Она лежала с широко открытыми, остекленевшими глазами.

– Перл! – позвала Шошана, тихонько встряхивая сестру. – Перл!

– Мне приснился сон, – сказала Перл и вздрогнула. По ее телу пробежала дрожь. – В этом сне был мужчина. Мужчина с темными волосами и острыми белыми зубами. Эти зубы напомнили мне чудовищ из сказки. Между передними зубами темнела большая щель, а когда он улыбался, с его губ капала кровь.

– Перл, тебе надо проснуться. Слушай меня! Это был просто сон. И только. Он ничего не означает. Тебе приснился кошмар.

– У него кровь текла по подбородку. Темно-красная, она лилась, как река. Было столько крови… столько крови.

– Перл, прошу, перестань думать про сон!

– Перл, пожалуйста, перестань говорить про мужчину с кровью и зубами. С тобой все будет хорошо. Пусть только с тобой все будет хорошо! – воскликнула Блюма.

Шошана услышала отчаяние в голосе Блюмы, и у нее сжалось сердце. Блюма тихонько плакала. Она взяла Перл за руку и мгновение крепко держала ее. А потом поцеловала.

Перл не отвечала. Она так и смотрела стеклянными глазами в потолок, словно видела то, чего не видели ни Шошана, ни Блюма. Потом Перл повернулась к Шошане и посмотрела прямо на нее.

– Ты помнишь, когда мы ходили к Нете, то видели рисунки с гиенами в книжках, которые у них есть? Гиены убили какое-то животное и были все в крови. Ты помнишь? – спросила Перл.

– Да. Конечно, я помню. Значит, тебе приснился сон про гиен и страшного человека, – сказала Шошана, прикладывая ладонь ко лбу Перл, чтобы проверить, горячий ли он еще. Перл вся горела. – Но с тобой все хорошо. И будет все хорошо.

– У нее температура? – спросила Блюма.

– Она очень горячая. Наверное, это лихорадка. Думаю, мы должны разбудить маму, – сказала Шошана, заглянув во взволнованные глаза Блюмы.

Взгляд Перл снова помутился.

– Мужчина с белоснежной улыбкой и окровавленными зубами был похож на тех гиен. Но он не был гиеной – он был человеком. Не таким, как те, что живут в нашей деревне, он был чужаком. С темными прямыми волосами. И он все время улыбался. А потом вдруг мы с Блюмой оказались перед большим зданием, с которого свисал флаг. Флаг был красный, а в центре – большой черный паук. Мы стояли бок о бок, в одинаковых ночных рубашках – тех, что на нас сейчас. Нам было так страшно, Шошана! Потом мужчина с кровавыми зубами появился снова. Он достал две конфетки из карманов пальто и протянул одну Блюме, одну мне, – сказала Перл прерывающимся голосом. Потом взяла Шошану за руку и продолжила: – Тут в моем сне появилась ты. Не знаю, откуда ты взялась, но ты стояла со мной рядом и плакала. Ты сказала, что, хотя мы этого не хотим и хотя мы знаем, что он может причинить нам боль, нам с Блюмой придется послушаться этого человека со злой улыбкой. Ты сказала, мы должны делать, что он нам говорит, а не то он убьет нас, – прошептала Перл Шошане.

– Это был просто сон, – мягко ответила та. – Иногда бывают плохие сны, которые нас пугают. Но потом мы просыпаемся и понимаем, что нам все приснилось. И снова все становится хорошо.

– Но это был не просто плохой сон. Он был слишком реальным. Я чувствовала, какие нежные у злого мужчины руки, когда он давал нам конфеты. Мне показалось, я трогаю что-то раскаленное. Как подкова у кузнеца. Мне кажется, если ее потрогать, почувствуешь то же самое. У него был ласковый голос, и он очень старался притворяться добрым. Но я видела его насквозь. Я чувствовала, что к нам подступает зло и это зло исходит от его. Я боялась его. Очень боялась. Я сказала Блюме, что нам надо бежать. Но ты меня услышала и ответила, что бежать нельзя. Пока нельзя. Шошана, ты сказала, что нам некуда деться. Если мы попытаемся сбежать, мужчина нас убьет. Ты сказала, что постараешься придумать план.

– Ну, как я уже говорила, это был всего лишь сон. И потом, ты меня знаешь. И потому понимаешь, что в реальности я никогда не сказала бы вам слушаться постороннего человека. Разве не так, Блюма? – Шошана старалась говорить легко, как будто сон Перл нисколько ее не насторожил.

– Да, конечно, это правда. Ты никогда не велела бы нам слушаться незнакомца, – вмешалась Блюма.

– И я никогда не сказала бы вам, девочки, оставаться с ним. С какой стати? Вы знаете, что я бы сказала: нам надо бежать от этого человека. Но раз я этого не сделала, это совершенно точно был обычный кошмар. Ничего больше, – настаивала Шошана. – А теперь я принесу мокрое полотенце, и Блюма вытрет тебе лицо. Потом разбудим маму. Возможно, тебе нужен доктор.

– Нет, только не доктор! Я что угодно сделаю, только не надо доктора! – Перл снова задрожала. Она схватила Шошану за руку. – Пообещай мне, что не приведешь сюда доктора. Мужчина в моем сне, тот, с окровавленными зубами… – Перл запнулась. – Он был доктором. Злым доктором. Ни в коем случае не впускай его сюда…

– Я не впущу сюда никого злого. Мы обратимся к доктору Блюменталю. Он добрый и хороший. Ты знаешь его всю жизнь. Это он был в твоем сне?

– Нет, злой человек в моем сне не доктор Блюменталь. Это другой. Ужасный доктор.

– Тебе приснился плохой сон, только и всего, Перл. Ты вся горишь в лихорадке. Я разбужу маму и спрошу, что делать. Я сейчас вернусь, – сказала Шошана.

– Не уходи. Я должна тебе еще кое-что сказать! – Перл вцепилась в руку Шошаны, не отпуская ее от себя. – Этот человек. Доктор. Его улыбка была страшнее всего, потому что скрывала, какой он на самом деле. Он только притворялся хорошим, а сам хотел навредить нам.

Перл била дрожь, ее зубы стучали.

– Хотел навредить мне и Блюме. И, Шошана, ты пыталась, но не смогла нас спасти. Ты очень старалась, очень. Ты этого так хотела! Но ты не смогла, потому что тоже была его пленницей.

– Все хорошо. Ты в безопасности. Страшный сон приснился тебе из-за того, что случилось с тобой и Блюмой – из-за вашего разговора с коммивояжером. Вот и все объяснение. Можешь мне поверить. Ничего больше.

– Ты ошибаешься, Шошана. Это был не просто сон. Все серьезнее. Честно говоря, я бы хотела умереть здесь и сейчас, в нашей деревне, пока тьма не пришла и не поглотила нас всех.

– Не говори так. Это грех. Высший дар Хашема – это жизнь. Ты должна ценить ее. Должна быть благодарна, – сказала Шошана, осторожно отнимая свою руку у Перл. Она погладила сестру по щеке. – Блюма останется с тобой. А я сейчас вернусь. Я иду будить маму.

Глава 26

– Мама! – Шошана осторожно потрясла мать. Наоми сразу же проснулась. Несмотря на то что она целыми днями трудилась, спала она неглубоко. С тех пор как родилась Шошана, Наоми забыла про глубокий сон.

– В чем дело? – прошептала она, чтобы не разбудить мужа.

– Перл. Ей опять снился сон. Плохой. Она вся потная и горячая. Я боюсь, она заболела.

Наоми вскочила с постели. Она не сказала больше ни слова. В этом не было нужды. Шошана побежала за матерью в комнату сестер.

– Может, мне намочить полотенце, чтобы вытереть ей лицо? – спросила Шошана мать.

– Да, давай. И поскорее, – сказала Наоми.

Шошана пошла на кухню. Наоми опустилась на колени возле кроватки Перл и посмотрела на дочь.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.

Перл улыбнулась. На ее лице не было и следа пота, покрывавшего его минутой раньше.

– Все хорошо, мама, – ответила Перл. Она выглядела совершенно нормально.

Наоми потрогала ее лоб. Он был прохладный и сухой.

– Тебе опять приснился сон?

– Да, плохой сон. Но я его почти не помню. Помню только мужчину с темными волосами и щелью между передними зубами. И кровь. Кажется, он превратился в гиену и пытался съесть меня и Блюму.

– Это был просто сон, – сказала Наоми, чтобы успокоить дочь. Она знала, какими страшными могут быть такие сны, и жалела Перл. А еще она знала, что, как только сон забудется, с Перл опять все будет хорошо. Потому что у нее всегда было так. Некоторые сны Наоми оказывались пророческими. Но некоторые – нет. Она до сих пор помнила, как увидела лицо мужа во сне задолго до их встречи. И помнила, что видела лицо Эли – в другом сне. Ей вспомнился первый раз, когда она посмотрела Эли в глаза и поняла, что он сыграет важную роль в ее судьбе. Но тогда она понятия не имела, что ее сон означает.

Перл взяла мать за руку.

– Со мной все в порядке, мама. Я уже и не помню мой сон. Помню только какие-то обрывки и то, что меня так напугало.

Наоми кивнула, вспоминая собственный повторяющийся сон с дымящими трубами. Впервые он приснился ей в шесть лет, и она его не поняла. Но могла насчитать по меньшей мере пять раз, когда он возвращался к ней. Последний был всего два месяца назад.

Большинство снов она помнила обрывками, но этот, с трубами, был другим. Он, как живой, сохранялся в ее памяти. В этом сне несколько больших труб испускали черный дым. А в дыме погибали бабочки. Они беззвучно падали на землю, и ей хотелось плакать. Она не могла объяснить почему, но сон ужасно ее пугал. Даже сейчас, когда он ей снился, она просыпалась в слезах. В первый раз, когда ей приснились трубы, она проснулась и мама держала ее в объятиях, укачивая, пока Наоми не пришла в себя. Со временем семья привыкла к тому, что ей снится один и тот же кошмар, и его перестали принимать всерьез. Все, кроме Мириам. Она верила в Наоми и боялась, что однажды выяснится более глубокое значение этого кошмара.

Даже сейчас, вспомнив тот сон, Наоми в ужасе содрогнулась, сама не зная почему. Это не имело смысла. Наоми рассказывала дочерям и мужу, что обладает даром предвидения, как Перл. Но никому, кроме матери и сестры, не говорила про сон с трубами.

– Все хорошо. – Наоми обняла Перл и стала укачивать, как укачивала ее собственная мать.

Шошана и Блюма стояли рядом и смотрели.

– Я же говорила, со мной все в порядке, – Перл улыбнулась. Потом ее лицо снова потемнело. – Я вспомнила еще кое-что что про сон, – сказала Перл. – Злой доктор велел нам с Блюмой называть его дядей. У нас есть дядя, которого мы не знаем? Злой дядя?

– Нет, злого дяди у вас нет. – Наоми ласково погладила Перл по щеке, успокаивая ее.

– Я рада, – ответила та. На секунду она прикрыла глаза. А потом снова широко распахнула. – В моем сне было еще кое-что странное.

– О? – мягко сказала Наоми. – И что?

– Там были флаги. Красно-черные флаги. А в центре каждого флага – черный паук. Когда я увидела флаги, мне стало очень страшно. Хоть это и не был настоящий паук, мне показалось, он ползет по моей груди.

Наоми почувствовала, что ее сердце перестало биться. Она не могла говорить. Ее лицо побелело, и она отвернулась от дочерей, чтобы они этого не заметили. «Я видела такой же флаг. Но никогда не рассказывала про него Перл. А теперь вот и она увидела его. Это не просто кошмар. Это нечто большее. Но я не знаю, что с этим делать. Да и что вообще я могу сделать?»

За их окном громко каркнула черная ворона.

Глава 27

Поняв, что с Перл все в порядке, Наоми оставила трех дочерей в спальне близняшек и пошла на кухню заниматься делами. Хоть она ничего и не сказала Хершелю, когда он пришел завтракать, сон Перл потряс ее до глубины души. Она смотрела, как муж ест то, что она для него приготовила, и завидовала Хершелю. Мало что могло расстроить или взволновать его, пока жена и дети беспрекословно его слушались, а люди говорили о нем с уважением и восхищением. Он считал вполне достаточным зарабатывать на хорошую жизнь, не тревожась о духовных или психологических вопросах.

По утрам Хершель всегда был мрачен. С ним было лучше не говорить. За годы совместной жизни Наоми к этому привыкла. Он завтракал и уходил на работу, не сказав и пары слов. Никогда не благодарил ее за то, что приготовила ему поесть. Когда-то давно, еще до появления детей, когда они были молодоженами, она набралась храбрости и спросила его:

– Почему ты никогда не благодаришь меня за то, что я встаю и готовлю тебе завтрак каждое утро?

Она видела: муж недоволен тем, что она беспокоит его такими вопросами. Он прищурился и ответил:

– Почему ты не благодаришь меня за то, что я каждый день хожу на работу и обеспечиваю тебя? Знаешь почему? Я тебе скажу почему. Потому что муж и жена не благодарят друг друга. Это их обязанность.

Его слова сильно задели Наоми, и она просто кивнула в ответ, потому что не могла говорить. Потом быстро отвернулась, чтобы муж не заметил, как дрожат у нее губы. Больше ей нечего было сказать. Она стала его женой и, если хотела жить в мире и покое, должна была принять Хершеля таким, каков он есть. Мать учила ее этому, когда Наоми была еще совсем юной.

– Женщина принимает мужа, каков он есть, и старается жить с этим. Смотреть на его лучшие качества и пытаться не забывать о них, когда он ранит ее чувства.

Мама повторяла это множество раз. «Я просто надеялась на большее. Почему-то я думала, что моя жизнь и мой брак будут лучше, чем у моей мамы. Но это не так. Мой муж точно такой же, как мой отец, и это почти страшно. Херешель не ценит меня и бывает недобрым. Но, в отличие от моего отца, он хорошо зарабатывает, и я должна помнить об этом и быть благодарной».

Какое-то время в их первые дни, когда они только поженились, всякий раз, когда Хершель обижал ее, Наоми шла к себе в комнату и закрывала дверь. Она ложилась на кровать и плакала. Хершель ни разу за ней не пришел. Он оставлял ее проплакаться в одиночестве. Но тогда она была молодой женой и ее сердце еще не очерствело. С годами она закалилась, начала лучше понимать мужа и принимать этот брак как свою судьбу. Когда он был жесток, она не плакала, а просто говорила себе, что таким он уродился. С течением времени она поняла, что больше ни одно его слово или поступок ее не задевают. Она больше не ждала от него благодарности за то, что для него делала.

Когда Хершель ушел в город на работу, Наоми начала прибирать на кухне. Наведя идеальную чистоту, она взялась готовить суп на обед. Пока она мыла и нарезала овощи, ее мысли улетели далеко, и вдруг ей вспомнились некоторые сны, которые она считала давно забытыми.

Вот, например, один такой сон. Она видела его много раз, когда была беременна Шошаной. Они с Сарой тогда еще были очень близки. Обе забеременели почти одновременно. Сон был про их еще не родившихся младенцев. Он потряс и расстроил Наоми, поэтому она не рассказывала о нем никому, особенно Саре.

Сара понравилась ей с самой первой встречи. Она до сих пор помнила тот день, когда Сара с семьей переехала в их деревню из России. Наоми было тогда девять, а Саре восемь. С того дня, как они впервые увиделись перед домом Сары, девочки стали неразлучными подругами. Можно было подумать, что Наоми родилась в тройне, а не в двойне. Если она где-то появлялась, никто не сомневался, что рядом будут Мириам и Сара.

Матери Сары и Наоми учили их троих готовить и шить. Они учились печь кугель, пудинг из лапши, в доме Наоми, а плести халу – в доме Сары. От тех дней у Наоми остались самые теплые воспоминания. Когда они трое вступили в брачный возраст, их помолвки состоялись с разницей всего в несколько недель. Казалось, им суждено на всю жизнь остаться лучшими подругами. Так продолжалось до самых их свадеб.

Шломи, муж Сары, оказался проблемой. Он решил, что его жена недостаточно внимания уделяет дому и слишком много времени проводит с подругами. Поэтому он разрешал ей видеться с Наоми и Мириам только раз в неделю. Три девушки наслаждались этими совместными часами. Они ходили в долгие прогулки и говорили о своей жизни. Потом, когда Наоми и Сара забеременели с разницей в месяц, для них троих наступило восхитительное время. И хотя Наоми знала, что ее сестре Мириам обидно, Мириам очень радовалась за сестру и ее подругу. Наоми и Сара обе убеждали Мириам, что она вскоре тоже забеременеет. Но в глубине души Наоми знала, что это неправда. Она была уверена, что ребенок у Мириам появится гораздо позже. Она жалела сестру, и все равно ничто не могло омрачить ее радость от того, что она носит внутри новую жизнь. А вместе с любовью, которую она испытывала к Эли, и их тайным романом это дарило Наоми такое счастье, какого она не испытывала с самой свадьбы с Хершелем.

Однажды ночью Наоми приснилось, что у нее и Сары родятся дочери и эти дочери вырастут лучшими подругами, как они сами. Во сне Наоми очень радовалась. Она рассказала про сон Саре и Мириам, чтобы они разделили эту радость. Им нравилось разговаривать о своих будущих детях, но Сара считала, что это просто сон, потому что не знала: сны Наоми часто бывают пророческими.

Потом как-то раз, спустя несколько месяцев, Наоми увидела другой сон, уже не такой радостный. На самом деле это был кошмар. Им она не поделилась ни с подругой, ни с сестрой. Ей приснилось, что ее дочь и дочь Сары стали врагами. Она знала: между ними что-то произошло, но не знала, что именно. Случилось что-то мрачное, ужасающее. Сколько Наоми ни пыталась, она не могла понять, что разделило двух девочек. Но думать об этом ей было страшно.

В дневное время Наоми старалась видеть вокруг счастье и красоту. Любовь к Эли помогала ей справляться со своим несчастливым браком. Но по ночам страшные сны снились ей все чаще. Однажды она проснулась в холодном поту. Ей приснился сон про змею, которая обвилась вокруг шеи ее ребенка. Наоми пыталась оторвать эту змею, но не могла: ей не хватало сил. Змея душила ее младенца. Она стала кричать, звать Хершеля, потом Эли, но никто не пришел ей на помощь. У себя за спиной она услышала смех Фриды Бергштейн. А когда обернулась, то увидела, что Фрида, обнаженная, обвилась вокруг Хершеля, как змея, и с ее губ капает кровь. Наоми проснулась, дрожа всем телом. Сон напугал ее, и следующие несколько недель она постоянно думала о нем. Она уже начала его забывать, но всякий раз, когда Фрида приходила к Хершелю, Наоми смотрела ей в глаза и вспоминала сон.

После рождения Шошаны Наоми с головой ушла в заботу о ребенке и хозяйственные дела, так что они с Сарой виделись все реже. У той тоже был муж и много работы по дому, находить время друг на друга им стало труднее. С Мириам все было по-другому. Не дожидаясь, пока Наоми найдет для нее время, Мириам, когда не работала в еврейской школе, приходила к сестре и помогала с готовкой и уборкой. А поскольку они постоянно были рядом, она взяла на себя роль второй матери для маленькой Шошаны.

Дни летели. По пятницам, когда все шли на рынок покупать продукты для ужина на Шаббат, Наоми с Сарой иногда встречались по дороге. Тогда все было как в их девичестве. Они смеялись и болтали, договаривались увидеться снова, но в этот раз взять с собой детей. Мириам, если была свободна, присоединялась к ним. Они сажали девочек на одеяла на полу и смотрели, как те играют. И хотя дети были еще совсем маленькие, между Шошаной и Нетой завязывалась дружба.

Хершель хотел еще детей. И как можно скорее.

– Она должна расти с братьями и сестрами, – говорил он. – Может, у нее появится брат, а?

Наоми кивала.

Они сильно старались, чтобы появился еще ребенок. Но время шло, и им начало казаться, что на их брак легла темная туча, потому что у Наоми случилась три выкидыша на ранних сроках. Потом она забеременела, и на этот раз все указывало, что Наоми доносит ребенка. Ей нельзя было перетруждаться, и многие домашние обязанности Наоми переложила на сестру. Мириам всегда была готова прийти на помощь. В свободные дни она делала за Наоми домашнюю работу и играла с Шошаной, чтобы сестра, вечно усталая, могла отдохнуть. Когда она была беременна, Наоми с Эли не занимались любовью. В редкие моменты, оказавшись вдвоем, они тихонько лежали друг у друга в объятиях.

Все предосторожности оказались тщетными. На восьмом месяце беременности Наоми родила мертвую девочку. Это была самая большая трагедия в ее жизни. Она почти доносила этого ребенка. Поверила, что на этот раз все будет хорошо. Когда Наоми показали крошечное синее тельце ее мертвого малыша с пуповиной, обмотанной вокруг шеи, Наоми задрожала. Ей вспомнился кошмар со змеей, и она разрыдалась. «Тогда я этого не понимала, но змея была моей собственной пуповиной. Я убила своего ребенка». Она была так напугана, что какое-то время не подпускала Хершеля к себе. В тоске она доверилась Эли, рассказав ему о своих чувствах. Он умолял ее не винить себя. Но что бы он ни говорил, Наоми знала: это ее вина.

Она целыми днями лежала в постели. Ничего не ела. Не могла подняться даже ради того, чтобы пойти на встречу с Эли. Мириам взяла на работе отпуск, чтобы поухаживать за сестрой. Она приходила к ним в дом рано утром и оставалась до возвращения Хершеля с работы. Тому никогда не приходилось заботиться о себе, не говоря уже о том, чтобы присматривать за ребенком, и Хершель был в ужасе. Он не знал, за что хвататься. Его одежду не стирали и не гладили. Случались дни, когда он ничего не ел, пока Мириам не приходила что-нибудь ему приготовить. И самое худшее – его ужасно раздражало, что Шошана постоянно требует внимания.

В конце концов, не зная, к кому еще обратиться, Хершель пошел к равви. Равви посоветовал ему быть терпеливым с женой. И Хершель старался. Но Наоми не реагировала на его попытки проявить доброту. Не в силах дольше терпеть, он вошел в спальню, где она в темноте лежала в кровати и смотрела в стену. При виде нее он невольно сжал кулаки. А потом не удержался. Швырнул об пол ее любимую вазу. Осколки стекла разлетелись в разные стороны. Наоми вздрогнула, но не пошевелилась.

– А ну, слушай меня! – сказал он. – Ты сейчас же встанешь с постели и будешь жить, как жила. Когда у тебя пройдут месячные, отправишься в микву и станешь чистой, – ревел Хершель на весь дом. – А когда вернешься, мы снова постараемся завести ребенка. Я больше ничего не хочу от тебя слышать. Достаточно я потакал твоей лени. Ты валяешься в кровати уже больше месяца. Я этого больше не потерплю. Ты меня поняла?

Она отвела взгляд.

– Я спрашиваю: ты меня поняла, Наоми?

– Да.

Шошана спала в своей кроватке. Крики Хершеля разбудили ее, и она заплакала.

– Сейчас же вставай и займись своим ребенком. И не забудь, что вечером мне нужен горячий ужин.

Наоми встала с постели. После месяца лежания у нее ослабели ноги. Она прошла в комнату Шошаны и взяла ребенка из кроватки. Прижав дочку к себе, Наоми почувствовала, что снова возвращается к жизни. Слезы побежали у нее по щекам, когда она села с Шошаной в кресло-качалку и стала тихо ее баюкать. Дверь хлопнула, и она вздохнула с облегчением. Хершель ушел на работу.

Когда час спустя пришла Мириам, Наоми еще сидела в кресле-качалке. Шошана спала у нее на руках.

– Где Хершель? – спросила Мириам.

– Ушел на работу пораньше.

– Рада видеть, что ты встала с кровати.

– Да, пора приходить в себя. Хершель с утра на меня накричал. Думаю, он был прав. Шошана нуждается во мне. И он сам тоже заслуживает лучшего.

– Я тебе вот что скажу. Сейчас я поставлю вариться суп для вашего сегодняшнего ужина. А ты просто посиди со мной и с Шошаной и попей чаю. Как тебе такое?

– Думаю, я справлюсь, – ответила Наоми и улыбнулась сестре.

В тот месяц, когда после менструации прошло семь дней, Наоми отправилась в микву, ритуальную купальню. Она возвращалась домой чистая, готовая для мужа. Но когда он лег на нее и попытался заняться сексом, она словно оледенела. Отталкивая его руки, Наоми взмолилась, чтобы он подождал.

– Я очень стараюсь. Я снова стряпаю для тебя. И я не лежу в кровати. Но к этому я еще не готова, – сказала она.

Хершель кивнул и смирился с ее отказом. Но в следующем месяце он не проявил той же снисходительности, когда она попыталась увильнуть от близости с ним. Сказал, что больше не хочет ждать и требует, чтобы она исполняла супружеские обязанности, иначе он потребует гет, еврейский развод.

– Как мы заведем еще детей, если ты не даешь до тебя дотронуться? – рявкнул он и вышел из комнаты.

Глава 28

Долгие годы жена Хершеля, Наоми, была для Фриды настоящим наваждением. Фрида считала, что Наоми, с ее молодостью и красотой, украла у нее возможность выйти за Хершеля. Много раз, когда Фрида была юной, она слышала, как ее родители говорили: со временем Фрида и Хершель поженятся. Но потом Фрида познакомилась с Наоми. Поначалу они были подругами. Но так продолжалось лишь несколько месяцев, потому что одно происшествие вывело Фриду из себя.

Как-то раз, когда Фрида с Наоми гуляли в парке, Фрида заметила Хершеля и улыбнулась ему. Но тут, увидев, какими глазами он смотрит на Наоми, она поняла, что Хершель поражен ее красотой. В этом не было ничего удивительного. Она была очаровательной девочкой, на несколько лет младше Фриды. Тоненькая, стройная, с длинными густыми темными волосами. Сама Фрида была коренастой, ширококостной, а ее вьющиеся волосы ни за что не хотели слушаться расчески и щетки. Никакого сравнения с Наоми, похожей на ангела. С ее темными ласковыми глазами, кожей цвета сливок и губами в форме сердечка. После того как Хершель стал проявлять интерес к Наоми, дружба между нею и Фридой превратилась в состязание. Правда, соревновалась только Фрида, потому что Наоми не интересовалась Хершелем. Она даже обижалась, что Фрида стала враждебна к ней. Но Фриде было плевать. Чем чаще она замечала, какими влюбленными глазами Хершель глядит на Наоми, тем больше ненавидела ее.

Но Фрида не теряла надежды, пока не узнала, что Хершель и Наоми помолвлены. Она пришла в ярость. Ей не с кем было поговорить об этом, кроме матери, которая злилась еще сильнее, чем она сама. Семья Фриды не была богатой. Правда, они жили лучше, чем семья Наоми, и были бы очень рады такому зятю, как Хершель, с большими деньгами. Фрида с матерью винили Наоми в том, что она отняла Хершеля у Фриды и лишила ее шансов на выгодный брак.

Каждый раз, видя, как Наоми идет по городу, Фрида чувствовала острую зависть. «Что касается ума, Наоми ему неровня. Она скучная маленькая дурочка. Но она производит выгодное впечатление, она красивая и вежливая. А Хершелю всегда было важно, что о нем думают люди. Тем не менее он слишком умен для нее, и я знаю, что со временем она ему надоест. Поэтому я поеду в училище в Варшаву, чтобы научиться печатать на машинке под диктовку. Он адвокат. Учится у гоев в Варшаве. А когда закончит, откроет свою практику. Я буду наготове и стану помогать ему. Обучусь всему, чему смогу, насчет законов. Хершель Айзенберг оценит меня. Я его завоюю. Он разведется с ней – уж я постараюсь».

Вот почему, хотя к отцу Фриды обращались с предложениями о браке, она так и не вышла замуж. Она совершала поступки, отвращавшие всех женихов, которых отец приводил в дом. Могла заговорить, кого-нибудь перебив, или высказывала свое мнение по темам, считавшимся исключительно мужскими. В другой раз задавала слишком много личных вопросов, ставя потенциального жениха в неловкое положение. У Фриды был план, и во многом он сработал. По крайней мере, отчасти. Как она и предсказывала, со временем Хершель утратил интерес к Наоми. Он жил полноценной жизнью – жизнью за пределами маленькой деревни, где все они выросли, – и встречался с интересными людьми. Это изменило его. Поначалу, когда Фрида приносила кошерный обед, который своими руками готовила для Хершеля дома, он это ценил. Они ели вместе, и она была счастлива. Но в последние месяцы он стал отказываться от еды, которую она предлагала.

Все началось, когда несколько месяцев назад клиенты предложили ему обсудить дела в ресторане. Постепенно он перестал соблюдать кошер. Фрида с радостью отказалась бы от чего угодно, включая соблюдение кошера, если бы он звал ее с собой на такие обеды. Но Хершель ни разу ее не пригласил. Она сказала ему, что хотела бы пойти с ним, чтобы потом они обсудили стратегию. Хершель отказался.

Фрида пыталась сблизиться с ним, но он ее отталкивал. Перестал обсуждать с ней дела. Когда он только открыл практику, то все обговаривал с ней как с партнером. Теперь же он обращался с Фридой только как с секретаршей. Она не знала, что делать. Она становилась старше, и предложения о браке постепенно перестали поступать. Фрида связала все свои надежды с мужчиной, который не был в ней заинтересован. Но тут у Айзенбергов произошла трагедия. Один за другим у Наоми случились три выкидыша. Фрида была уверена, что Хершель, как все мужчины, хочет сына. Вдруг это ее шанс? Она всегда была дерзкой и сейчас решила использовать это свое качество, чтобы заполучить мужчину, о котором мечтала.

Как-то днем, спустя неделю после того, как Наоми произвела на свет мертворожденного младенца, Фрида вошла в кабинет Хершеля. Он что-то писал за рабочим столом.

– Я должна с тобой поговорить, – заявила она.

– В чем дело? – коротко спросил он.

Фрида прикрыла дверь.

– Тебе должно быть нелегко.

– Что?

– Я о детях. Это должно быть нелегко, – повторила Фрида, стараясь придать голосу сочувственную интонацию. Он был такой холодный! Жаль, что с ним так трудно говорить. Слова застряли у нее в горле.

– Нелегко, но я переживу. Мы попробуем снова.

Фрида никогда не была с мужчиной. Она берегла себя для брака, а единственным мужем, которого она желала, был Хершель Айзенберг. И вот она стояла перед ним, дрожа, и понятия не имела, как его соблазнить: что надо говорить, что делать? Она втянула носом воздух и отвела глаза. Она никогда не сказала бы того, что собиралась, глядя ему в лицо.

– Я могу подарить тебе здорового сына. Я сильная и здоровая.

Хершель отложил ручку.

– Фрида, что с тобой такое? О чем ты вообще?

– Я предлагаю тебе себя.

Он покачал головой.

– Нет, мы с тобой друзья. Мы работаем вместе. Нет.

– Я всегда хотела быть твоей женой, – ее голос сорвался, и слезы потекли по щекам.

– Я женат. Ты это знаешь.

– Да, но ты несчастлив. У тебя есть право потребовать развод, гет. Твоя жена не может родить здорового наследника. Я родила бы тебе мальчика, чтобы он носил твое имя.

– Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Иди к себе и работай.

Она вышла из его кабинета, чувствуя себя пристыженной и отверженной. Униженная, вернулась домой. Впервые за все время, что она работала на Хершеля, Фрида задумалась об увольнении. Но она понимала, что ей больше некуда идти. Всю жизнь она провела, пытаясь подобраться к нему, хоть и понимала, что идет на риск. Тем не менее она никого не хотела больше, чем этого мужчину. Считала, что, если станет для него необходимой, он неизбежно придет к ней. Но Хершель был упрям, и все с ним пошло не так, как она надеялась. Тем не менее Фрида знала, что их отношения с Наоми разладились.

Глава 29

Хершель и смотреть не мог на жену. Он ушел из дому рано утром и отправился на работу. Когда появилась Фрида, он послал ее в ресторан купить завтрак.

– Но он некошерный, – возразила она. – Я могу пойти домой, приготовить тебе что-нибудь, а потом принести с собой.

– Просто сходи в ресторан, – рявкнул Хершель. Он был в ужасном настроении.

Фрида сделала, как он велел. Вернувшись, поставила еду перед ним на стол. И сказала мягко:

– Я вижу, что-то не так. Хочешь об этом поговорить?

Нет, поговорить он не хотел. Он вообще не привык ни с кем обсуждать личные дела, но напряжение надо было куда-то выплеснуть. Поэтому он все выложил Фриде. Она молча выслушала его. Когда Хершель закончил, она сказала:

– Ты прав во всем, что говоришь. Ты всегда прав. Наоми не должна отталкивать тебя. Ты ее муж. Будь ты моим мужем, я бы ни в чем тебе не отказала.

Он поглядел на нее. Было приятно, что кто-то с ним соглашается.

– Спасибо тебе, – сказал Хершель. Он знал, что редко бывает добр и мягок с Фридой. И потому сейчас, когда он говорил с ней как со значимым для него человеком, она жадно ловила каждое его слово.

Хершель видел, как сильно она его хочет. Она никогда не делала из этого секрета. А у него уже давно не было женщины. «Почему бы нет? – подумал он. – Она лучше, чем ничего».

Хершель отодвинул еду и встал. Вытер пальцы носовым платком и подошел к Фриде. Обхватил ее обеими руками. Она не сопротивлялась. Нисколько. Наоборот, она упала в его объятия с такой страстью, что он понял: она готова на что угодно. Он взял ее. Не любовно, а грубо и жестко. Как мужчина, удовлетворяющий нужду. На мгновение ему стало неловко, когда он увидел у нее кровь. «Она была девственницей», – подумал Хершель. Но он слишком далеко зашел. И не мог остановиться сейчас. Он стал двигаться быстрее, чтобы все скорее закончилось. А когда все закончилось, ему стало противно.

– Теперь тебе лучше вернуться за свой стол, – сказал он. – У нас много работы.

Он видел, что Фриде обидно. Знал, что ей бы хотелось, чтобы он ее обнял и сказал что-нибудь ласковое, но не мог. Не мог даже посмотреть ей в глаза.

Глава 30

Наоми больше всего на свете хотелось развода с Хершелем. «Но мои родители будут в ужасе, если это произойдет, – думала она. – Они никогда не простят меня за то, что опозорила их в глазах друзей и общины. Отец привык к финансовой помощи от Хершеля. Он разъярится, если лишится ее. И моя жизнь будет невероятно тяжелой, потому что в нашей деревне невозможно быть молодой разведенной женщиной с ребенком. Все отвернутся от меня. Будут считать испорченным товаром. Неважно, из-за чего случился развод, – меня сделают виноватой. Они будут смотреть на меня и говорить, что я была плохой женой и женщиной, с которой никому больше не стоит и пытаться создать семью. Я знаю, Эли пойдет против них всех. Он отвернется от друзей и общины. Отвернется даже от равви, если это потребуется, чтобы жениться на мне, но будет несправедливо отрывать его от синагоги и от жизни, которую он любит. Я так его люблю, что просто не могу так с ним поступить».

На мгновение она забыла о себе и думала только об Эли и о том, как это на нем скажется. «Если он женится на мне после развода с Хершелем из-за супружеской измены, пострадает не только он сам, но и его приемные родители. Люди будут косо на них смотреть из-за той ужасной вещи, которую Эли сделал. Как я могу позволить этому случиться с людьми, которые были так добры, что приняли Эли в семью! Он был просто младенцем, которого никто не хотел. Его приемные родители провели мицву и взяли его к себе. Вырастили как своего собственного. Брак со мной разрушит его жизнь. Лишит его уважения, которое он заслужил в общине. Я скорее умру, чем допущу это».

«Единственной альтернативой для мня будет забрать Шошану и вернуться обратно к родителям. Стать ярмом на их шеях». Когда она думала, как будет день за днем жить рядом с отцом, у нее внутри все сжималось, потому что Наоми знала: отец жестоко ей отомстит за развод с Хершелем. «И как же две другие мои девочки? Я знаю, что Хершель запретит мне видеться с ними. Я не переживу, если меня разлучат с детьми. Но что еще страшнее, это уничтожит их. Девочкам, когда они растут, нужна мать. Чем старше они будут становиться, тем сильней станут нуждаться во мне. Хершель не из тех мужчин, что способны давать дочерям теплоту и утешение. Нет, я не могу этого допустить.

Поэтому мне надо наладить отношения с Хершелем. Когда у меня в этом месяце пройдет менструация, я отсчитаю семь чистых дней, пойду в микву и приготовлюсь снова быть женой Хершеля». От одной этой мысли Наоми становилось плохо. Но она исполнила свой план. И когда в микве ее осмотрели и засвидетельствовали, что она чиста, медленным шагом направилась домой, страшась предстоящей ночи.

Наоми вошла в двери. Мириам на полу играла с Шошаной. Наоми знала: то, что она собирается сказать, лучше говорить наедине. Но ей было все равно. «Пусть Мириам тоже услышит». Она посмотрела на Хершеля и решительным тоном сказала:

– Я готова быть твоей женой. Тебе не потребуется просить гет. Я была в микве, и я чиста.

Он кивнул.

Позже, тем вечером, когда Мириам ушла домой, а Шошана уснула, Хершель обратился к ней:

– Идем в постель?

Наоми кивнула. Ее сразу затошнило, но она последовала за мужем в спальню. Хершель начал раздеваться. Но она не сняла одежду. Просто легла на кровать и ждала. Прошло много времени с тех пор, как он был с ней, и изголодавшийся Хершель действовал грубо. Он не сказал ни одного доброго слова, ни одного слова любви. Он настолько стремился к собственному физическому удовлетворению, что даже не заметил слезы, сбежавшей у нее по щеке.

Когда все закончилось, она встала и прошла в ванную. Слезы жгли ей глаза, пока она мылась после него. К ее удивлению, с первого же раза, как они возобновили супружеские отношения, она опять забеременела. Она была счастлива, но и напугана, что снова произойдет выкидыш или, еще хуже, змея опять задушит ее дитя. Сны Наоми стали еще ярче. Превратились в кошмарное наваждение. Теперь они приходили каждую ночь. В своих снах она слышала голоса. Голоса называли ее грешницей и утверждали, что смерть ее нерожденных детей – свидетельство Божьего гнева за то, что она делала с Эли.

Наоми плохо спала. У нее под глазами залегли темные круги. Она думала о Мириам и о том, как втянула сестру в свой грех, прося ее о помощи. От этого Наоми еще больше чувствовала себя виноватой. «Пострадает ли моя сестра за то, что помогает мне?» Новая беременность давалась ей нелегко. Она совсем не могла есть. Стоило проглотить хоть кусочек, и он выходил обратно. Все тело болело и ломило, она испытывала бесконечную усталость. Наоми не говорила Хершелю, что чувствует. Но Эли рассказывала все. Он не пытался убедить ее, что все хорошо, как делал раньше. Вместо этого просто держал в объятиях, мягко укачивая и пытаясь утешить. Она не просила его, но сама втайне предполагала, что и Эли может думать, будто она теряла детей из-за Божьего гнева за их измену.

Хершель не замечал, что Наоми не ест и не спит. Ее потребности его не интересовали. Довольный беременностью жены, он напевал себе под нос и барабанил пальцами по столу, глядя в окно, после того как каждый день возвращался с работы. Если у него и были какие-то страхи, что она потеряет этого ребенка, он их не показывал. И конечно, Наоми не приходило в голову рассказывать Хершелю о своих снах или делиться своими опасениями.

В прошлом, когда она заговаривала про свои сны, он отказывался в них верить. Называл их бабби-мейзе, бабкиными сказками, предрассудками. Может, так оно и было, но Наоми думала по-другому. Бывало, она улыбалась, когда муж говорил, что ей не стоит упоминать о своих кошмарах, потому что так они впускают в дом кенахору – дурной глаз, способный отнять у них удачу. Она должна беречься дурного глаза. Наоми думала, что если ее сны – бабби-мейзе, то разве кенахора не то же самое? Разве кенахора не другая разновидность бабби-мейзе?

Но таков был Хершель. Он был приземленный, не верил в сны, зато искренне боялся дурного глаза. Наоми казалось, что Хершель часто себе противоречит, но, если привлечь к этому его внимание, он приходил в гнев. Поэтому она никому, кроме Эли, не рассказывала о своих страхах: ни сестре, ни Саре, ни ее матери. Никому. Она носила все в себе, делясь только с Эли, и каждый день молилась, прося Бога простить ее и исполнить одно-единственное ее желание.

«Я сделаю что угодно. Все отдам», – молила она. Потом, как-то днем, Наоми увидела пятно крови у себя на белье. Она была уверена, что снова произойдет выкидыш. В панике она бросилась молиться. «Прошу, умоляю, прости меня за то, что я делала с Эли. Я знаю, что это было неправильно и что я была слаба. Но я расстанусь с ним, если только ты даруешь мне здорового ребенка. Я знаю, что Шошана не дочь Хершеля, и меня терзает чувство вины за это. Я должна родить Хершелю его собственного ребенка». Прошел год с тех пор, как она молилась. Наоми прекратила, потому что стыдилась обращаться к Богу после измены с Эли. Но она нуждалась в Божьей милости, поэтому плакала и молила о пощаде.

«Смерть моих нерожденных детей – моя вина. Это кара за то, что я делала с Эли. Я обещаю, что больше никогда не увижусь с ним, если ты исполнишь это мое желание. Прошу, позволь этому ребенку родиться живым и здоровым и, пожалуйста, прости мою сестру за участие в моем грехе. Она не виновата. Вина на мне одной». И вот произошло чудо – Наоми родила двух маленьких девочек-близняшек, появившихся на свет здоровенькими и красивыми. Когда она увидела своих крошек, их идеальные маленькие пальчики на ручках и ножках, ее сердце едва не лопнуло от любви и… сон со змеей был забыт.

Глава 31

Поначалу Наоми избегала встреч с Эли.

Пыталась подавить сильнейшее желание, что горело у нее внутри. «Я не должна снова видеться с ним. Я дала Богу клятву порвать с Эли и должна, просто обязана сдержать обещание». Но когда она не пришла на свидание в среду, Эли решился послать одного из младших учеников иешивы к ней домой с запиской: «Я тебя ждал. С тобой все в порядке? Я очень волнуюсь. Пожалуйста, приходи на следующей неделе. Я должен тебя увидеть».

Письмо никому не адресовалось и не было подписано. Но он пошел на неоправданный риск, отправляя его, и это ее рассердило.

Наоми вся задрожала, услышав новый стук в дверь. Она была уверена, что мальчик, доставивший записку, забыл передать ей что-то еще. Распахнув дверь, чтобы спросить, что ему нужно, она остолбенела, увидев, что это совсем не мальчик. На пороге стояла Фрида. Наоми скомкала записку в руке, но Фрида успела ее заметить.

– Чего хотел тот мальчишка из иешивы? – спросила Фрида.

– Ничего. Что тебе нужно? – ответила Наоми.

– Просто зашла проведать. Принесла для Хершеля миндальный кекс.

Наоми не взяла тарелку. Записка жгла ей ладонь. Фрида не сводила с листка глаз.

– Что это у тебя такое? Мальчик из иешивы принес письмо?

– Да, оно от равви. Я подумываю начать подрабатывать в школе. Но тебя это не касается, – солгала Наоми.

– О, как мило, – сказала Фрида, игнорируя оскорбление. – Так мне можно войти?

– Не сейчас. У меня много дел. – Наоми сунула записку в карман платья, потом взяла тарелку и поставила на стол. – Спасибо. Хершелю понравится, – холодно сказала она и захлопнула дверь прямо у Фриды перед носом.

С отчаянно бьющимся сердцем Наоми перечитала письмо. В окно она видела, как уходила Фрида. Уверившись, что та далеко, Наоми разорвала листок на мелкие кусочки. Потом выскользнула в заднюю дверь и закопала обрывки письма во дворе. В следующую среду она пошла повидаться с ним. «Это будет последний раз, – говорила она себе. – Я должна с ним объясниться. И сделаю это. Я скажу Эли правду».

Но когда она увидела, как он стоит, дожидаясь ее, такой одинокий и беззащитный, ее сердце защемило от любви. «Еще один раз, – подумала она, – один последний раз». Она упала в его объятия, и ни один из них не сказал ни слова. Он ласково целовал ее и нежно занимался с ней любовью.

Она нарушила клятву, данную Богу, и ей было очень страшно. «Какие последствия меня ждут?» Она знала, что должна порвать с Эли. Каждую неделю, что они встречались, она обещала себе, что это последний раз. Но не могла попрощаться с ним. Она рассказала Мириам о клятве, и та настаивала, чтобы они с Эли не виделись, но Наоми умоляла сестру не принуждать ее. Просила Мириам продолжать сидеть с ее детьми.

– Я просто не могу его бросить. Мне кажется, если его не будет в моей жизни, я умру от тоски. С Хершелем мне так одиноко! И никак не получается избавиться от Фриды. Она постоянно крутится у нас, – сказала Наоми Мириам.

– Я должна отказаться сидеть с твоими детьми, – вздохнула Мириам.

– Но ты так не поступишь. Правда же?

– Ты знаешь, что нет. Я не откажу тебе. Я знаю, как тяжело тебе в браке, и знаю, что Эли для тебя значит. Но, Наоми, ты дала обещание Богу. И продолжаешь его нарушать. Я боюсь за тебя.

– Я постараюсь расстаться с ним. Я попробую…

– Хотелось бы мне тебе поверить, – сказала Мириам. Тем не менее она продолжала каждую неделю приходить и сидеть с детьми Наоми.

Наоми была счастлива – насколько это было возможно в ее положении. Дети наполняли ее особенной радостью, которую способна испытать только мать. А Эли дарил ей любовь, которой она никогда не получала от Хершеля. Поэтому она выбросила свою клятву из головы в надежде, что Бог ее поймет.

Глава 32

Потом, спустя примерно месяц, отец Наоми заболел. Мать послала за ней и Мириам. Мириам сразу прибежала к родителям, но Наоми пришлось подождать возвращения Хершеля, чтобы оставить на него детей. Она не успела попрощаться с отцом. Когда Наоми пришла, было уже поздно. Отец скончался. Он умер спустя несколько часов после того, как почувствовал недомогание. Наоми вернулась домой к детям, а Мириам осталась с их матерью, чтобы подготовиться к шиве и похоронам.

На следующий день Мириам постучалась к Наоми в двери. Наоми открыла, держа Блюму на руках.

– Присядь, – сказала Мириам. Лицо у нее было серым, как пепел, глаза запали. Наоми опустилась на диван. Шошана на полу играла с Перл, лежавшей на одеяльце.

– Мама не проснулась этим утром. Я пришла тебе сказать, как только смогла.

– О чем ты? – воскликнула Наоми, не веря своим ушам.

– Мама умерла сегодня ночью.

– Умерла? Мама? От чего? Вчера с ней все было в порядке. – Наоми была слишком потрясена, чтобы заплакать. У нее так тряслись руки, что она боялась уронить ребенка, поэтому положила Блюму на одеяльце рядом с Перл.

– Я не знаю от чего. Знаю только, что осталась ночевать у мамы, чтобы она не была одна. Утром приготовила ей завтрак, но она не выходила из спальни. Я прождала около часа, думая, что она устала и отдыхает. Но она все не выходила. Поэтому я вошла к ней. И… нашла ее.

Плечи Наоми упали. Она обхватила голову руками.

– Я в этом виновата, – прошептала она. – Это моя вина.

Ее родители были старыми, и они болели, но Наоми была уверена, что это наказание за нарушенную клятву.

– Я иду домой. Мне надо отдохнуть. Я тебе сообщу, когда будут похороны, и расскажу все про шиву, как только буду знать, – холодно сказала Мириам. Она встала и вышла из дома Наоми. Наоми долго сидела и смотрела в стену, пока не заплакала Блюма. От детского плача она очнулась, подняла Блюму и прижала к себе.

Наоми с сестрой похоронили родителей, а потом вернулись в дом, где выросли, сидеть шиву следующие семь дней. Наоми ужасно мучило все, что произошло. Она не могла ни есть, ни спать, но и плакать почему-то не могла тоже. Единственное, что она делала, – сидела на ящиках, приготовленных для скорбящих, и глядела в пространство. В глубине души она считала, что стала причиной смерти родителей. И хотя она знала, что не должна рассказывать Хершелю о своих чувствах, она решила, что пришло время поговорить о них с Мириам. Соседи, знавшие Наоми всю ее жизнь, проявили доброту и щедрость. Все помогали готовиться к шиве. Каждый день приносили еду и сладости. Пани Сальцки, лучшая подруга матери Наоми, закрыла зеркала и приготовила воду и полотенца для тех, кто пришел с кладбища, чтобы они могли символически смыть смерть со своих рук.

Большую часть времени Мириам казалась слишком занятой, чтобы говорить. Но Наоми думала, что это непреднамеренно. Предполагала, что сестра просто старается занять себя, чтобы заглушить скорбь. На четвертый день шивы Мириам одна сидела на кухне. Она раскладывала для гостей печенье на блюде. Это печенье принесла из кондитерской одна из соседок. Наоми прошла в кухню поговорить с сестрой. Руки Мириам дрожали, когда она выкладывала печенье на любимое блюдо мамы. Волосы у нее растрепались, глаза покраснели от слез. Ясно было, что она скорбит. Но Наоми не подумала, что в скорби Мириам может повести себя резко. Она сильно злилась на сестру.

– Можно с тобой поговорить? – спросила Наоми.

Мириам развернулась и посмотрела прямо ей в глаза. Впервые за всю жизнь Мириам злилась на Наоми и от этого была жестока. Глухим, злым, нутряным голосом она сказала:

– Ты дала обещание Хашему, а потом нарушила его. Как ты могла? Это все твоя вина. Я говорила тебе порвать с Эли, но ты не послушала. И ты заставляла меня чувствовать себя виноватой, если я отказывалась помогать тебе, поэтому и моя вина тут есть тоже. Я была снисходительна к тебе с самого нашего детства, потому что ты всегда была тонкая, нуждалась в повышенном внимании… Ты была красивее… лучше меня…

Наоми покачала головой.

– Это неправда. Я не красивее и не лучше. Я слабее. И я слаба в том, что касается Эли. – У нее покатились слезы. – Знаю, я поступила плохо…

– Плохо? Это все, что ты можешь сказать? Позволь, я скажу, кто ты такая, Наоми! Ты пустая, эгоистичная девчонка, которая думает только о себе и своих желаниях, – выпалила Мириам. – Я сыта тобой по горло. Никогда больше не хочу с тобой говорить. Уходи! Убирайся с глаз моих!

Слова сестры потрясли Наоми. Ей показалось, будто ее ударили в живот, выбив из легких весь воздух. Несколько секунд она стояла, молча глядя на Мириам и надеясь, что та скажет что-то еще, как-то все поправит. Но Мириам не произнесла ни слова. Взяв блюдо с печеньем, она вышла из комнаты, оставив Наоми одну.

Наоми держалась подальше от Мириам весь остаток шивы, каждый день рассчитывая, что сестра с ней заговорит. Она не заговорила.

Наоми была уверена, что, если она не исполнит принесенную Богу клятву, последуют еще смерти и катастрофы. Расставание с Мириам было самым тяжелым, что она когда-либо переживала. Но Наоми понимала чувства сестры и знала, что, даже если пойдет к ней домой и будет стоять на пороге, умоляя ее впустить, Мириам ее прогонит.

«Моя сестра упрямая, а после смерти родителей стала еще упрямее и холоднее. Она во всем винит меня, и она права». Наоми чувствовала себя брошенной и одинокой, и разрыв с Эли казался ей невыносимым. Ей не с кем было поговорить. Хершель был занят на работе. Он ожидал, что она быстро оправится после смерти родителей, но у нее не получалось. Наоми задумывалась о самоубийстве. «Я наделала столько ошибок! Может, мне лучше будет умереть. Не придется порывать с Эли и видеть боль в его глазах. Не придется вставать по утрам, зная, что сестра меня ненавидит».

Она подумала про Шошану и близнецов. «Если я умру, кто будет растить моих дочерей, особенно теперь, когда Мириам не хочет иметь со мной ничего общего? Я не могу рассчитывать, что она возьмет моих девочек. Может, вся моя семья ей больше не нужна. И если Эли возьмет Шошану, на нее ляжет пятно от моей измены. Все в городе узнают, что она незаконнорожденная. Когда она достигнет брачного возраста, ей придется смириться, что ей достанутся в женихи наименее желанные кандидаты: больной мальчик или мальчик, у которого в семье психическая болезнь. Ее муж будет беден, и ей вечно придется бороться за выживание.

Если Хершель узнает правду, он выгонит Шошану. И это будет для нее ужасно, потому что она не знает другого отца. Эли был для нее просто другом семьи. А мои близняшки, что станет с ними? Вдруг Хершель подумает, что и они от кого-то другого? Вдруг отправит моих детей в приют? Он может быть очень жестоким». Ее глаза налились слезами. Нет, смерть не выход. Она должна порвать с Эли и заботиться о своих дочерях. Наоми в этом сомневалась, но надеялась, что со временем Мириам сможет простить ее. Она сидела дома одна, брошенная и разбитая. И тут упала на колени и взмолилась, чтобы Бог простил ее.

Глава 33

Наоми знала, что должна порвать с Эли. Боль у нее в груди, когда она шла на поле встретиться с ним, была такой сильной, что ей пришлось остановиться и прислониться к дереву, чтобы перевести дух. Она приложила руки к сердцу и заплакала. «Это наш последний раз. Я не должна больше встречаться с ним. Я не позволю ему прикоснуться ко мне сегодня. Не буду смотреть ему в глаза. Я принесла смерть и боль тем, кого люблю. Мириам права, я эгоистка. И если я все не исправлю, с моими родными может случиться что-то страшное. Если буду продолжать так, что-нибудь ужасное может произойти с моими детьми, и это будет моя вина. Я этого не перенесу. Я должна это сделать. Должна набраться мужества и силы. Я буду любить Эли всегда. Сойду в могилу с сердцем, полным любви к нему. Но я не могу продолжать грешить. Хашем сердит на меня, и я должна прекратить и надеяться на его прощение».

Когда Наоми пришла, Эли распахнул ей объятия. Она хотела оттолкнуть его, но он сказал:

– Я слышал про твоих родителей. Мне так жаль, любимая! Чем я могу тебе помочь?

Она позволила ему обнять ее. И заплакала, зная, что больше никогда не ощутит его объятий. Боль у нее в груди стала невыносимой.

– Я должна порвать с тобой. Я дала клятву Богу, – сказала она надтреснутым голосом. – Я буду любить тебя всегда. Но наша любовь порочна. Думаю, нас проверяют.

– Порвать? Почему? Я не хочу расставаться с тобой, – Эли весь дрожал. – Нас проверяют? О чем ты говоришь?

– Я потеряла столько детей, у меня были выкидыши, а еще один младенец родился мертвым, с пуповиной вокруг шеи, – она поежилась. – А теперь мои родители. Мы должны это прекратить.

– Нет-нет, это не из-за нашей любви. Как любовь может быть порочной? Любовь – дар Бога.

– Но не тогда, когда один из влюбленных в браке с другим человеком. Это грех.

Эли упал на колени и взял ее руки в свои.

– Умоляю тебя! Прошу, не поступай так, Наоми!

Он произнес ее имя, как будто обращаясь напрямую к ее душе.

– Я должна. Мне тоже тяжело. Ты не представляешь насколько. Я бы хотела передумать, но не могу, потому что, как я тебе сказала, я дала Богу обещание. Я сказала, что перестану грешить, если он пошлет мне здорового ребенка. И он послал. Он простил меня и дал мне моих чудесных девочек-близнецов. Но я не прекратила. Не смогла. Я была… Я и сейчас влюблена в тебя. И всегда буду. Я была эгоисткой. Не сдержала своего слова. Я знала, что поступаю плохо. Но не могла остановиться. Поэтому меня наказали. И не только меня, но и мою сестру. Хашем забрал у нас родителей. А теперь сестра отказывается меня прощать. Она говорит, что я эгоистка, и она права.

– Твои родители были старыми. Они оба болели. Это должно было когда-то случиться. Старые люди умирают, – мягко сказал он.

– Как ты можешь так говорить?

– Но это правда. Никто не живет вечно. Ты это знаешь. Я не верю, что тебя наказывают.

– А я знаю, что это так. Выкидыши, мертвый ребенок, смерть родителей. Разве ты не видишь? Я должна все исправить. Пожалуйста, Эли! Умоляю, не делай разрыв для меня еще тяжелей, чем он есть.

Он встал и отвернулся от нее.

– Прости! Я никогда не сделал бы ничего тебе во вред. Ты должна это знать.

Она слышала боль в его голосе.

– Я знаю, – сказала она, желая одного: заключить его в объятия и прижать к своему сердцу.

– Я буду держаться от тебя подальше. Если ты этого хочешь…

– Я этого не хочу. Но мы должны так сделать.

Он кивнул.

– Я скажу это еще только раз, а потом обещаю, что никогда не приближусь к тебе.

Он откашлялся. Потом посмотрел ей прямо в глаза и тихо, почти шепотом, произнес:

– Я люблю тебя. Я сделаю для тебя что угодно. Я буду всегда тебя любить, и, что бы ни случилось в будущем, это не изменится. Ты всегда можешь прийти ко мне, если тебе что-то понадобится, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь тебе.

В воздухе витал аромат полевых цветов. Он ударил ее, словно поезд в ночи. Поезд-привидение. Поезд, мчащийся без рельсов, поезд, который летел на нее, и она не могла его остановить. Это был аромат тайны и запретной любви, сладкого запретного плода, тайного сада. Запах, который всегда будет воскрешать в ее памяти любовь, что некогда у них была.

Наоми кивнула. Ей столько всего хотелось ему сказать, но в этом не было смысла. Она должна была его отпустить. Во рту у нее пересохло, и она не могла разговаривать.

– Прощай, – сказал он.

Слезы бежали у нее по щекам, когда она отвернулась и пошла прочь, оставив его стоять под старым дубом.

Глава 34

Прошло три одиноких месяца. Наоми любила своих детей, но отчаянно скучала по Эли и Мириам. Она подумывала пойти повидаться с Сарой, но знала, что при всем хорошем отношении к подруге не сможет рассказать ей, что произошло. Правда заключалась в том, что никто, за исключением Эли, никогда не смог бы заменить ей сестру-близнеца.

Потом в один из дней Наоми посадила близнецов в коляску, а Шошану взяла за руку, и они вместе пошли покупать морковь и картофель у зеленщика. На рынке, подняв глаза, она увидела, как Мириам выходит из рыбной лавки. Их взгляды встретились. Мириам отвернулась, и сердце Наоми упало. Она положила купленные овощи в корзинку и пошла в сторону дома. Но вдруг, к вящему ее изумлению, Мириам их догнала. Она несла под мышкой бумажный пакет, перевязанный бечевкой, от которого сильно пахло рыбой.

– Как ты? – спросила Мириам.

– Нормально. А ты? – осторожно спросила Наоми.

– Вроде бы все хорошо. Но я соскучилась по тебе, – призналась Мириам тоненьким голоском.

– Я тоже соскучилась.

– Мы же близнецы. Ничто не может разлучить нас надолго, – сказала Мириам. – Я не могу больше злиться на тебя.

Наоми уронила корзинку, схватила Мириам и крепко обняла.

– Я так рада, что ты меня простила!

– Я разве сказала, что простила? Я лишь сказала, что больше на тебя не злюсь, – ответила Мириам. Но по тону ее голоса Наоми поняла, что сестра шутит. Мириам хихикнула.

Наоми рассмеялась в ответ.

Несколько секунд они помолчали. Мириам нагнулась и подняла корзинку Наоми. Протянула ее сестре.

– Я порвала с Эли, – шепнула Наоми на ухо Мириам.

– Почему бы тебе не отправить близняшек домой с Шошаной, чтобы мы смогли поговорить по дороге? – предложила Мириам.

– Отличная мысль, – согласилась Наоми. Она повернулась к Шошане: – Давай-ка ты пойдешь с сестрами вперед. Мы с тетей вас догоним.

– Да, мама, – сказала Шошана и взяла сестер за руки.

Мириам и Наоми подождали, пока Шошана с близняшками удалятся на безопасное расстояние, чтобы те ничего не услышали. Потом сами медленно пошли в сторону дома.

Мириам поймала руку сестры и ласково ее пожала.

– Я знаю, как тяжело тебе было расстаться с Эли.

– Кажется, это самое трудное, что я делала в жизни.

Мириам кивнула.

– Я правда любила его. И всегда буду любить. Но судя по тому, что происходило в моей жизни, Хашем нас не одобрял. Я нарушала его заповедь. И мне пришлось найти в себе силы порвать.

– Понимаю.

– Что еще хуже, у меня не было тебя, чтобы поговорить. Я была так одинока!

– Ты никому больше не рассказывала про вас с Эли?

– Никому.

– Это правильно. Лучше, чтобы никто не знал. Ты можешь доверять мне. Но в других людях не можешь быть уверена. Иногда друзья оборачиваются врагами. Люди, которым доверяешь, обращаются против тебя.

– Ты про Сару? Она моя единственная другая подруга.

– В общем-то, да. Нет, я не думаю, что она может тебя выдать. Но зачем испытывать удачу? Я имею в виду: у нее мало что есть, а у тебя всего вдосталь.

– Не понимаю, о чем ты.

– Прекрасно понимаешь. Ты красива, а она нет. Твой муж богат, а ее нет. Иногда люди бывают завистливыми.

– Мне кажется, в ней нет ни капли зависти ко мне.

– Но зачем подливать масла в огонь? Ты правильно поступила, что не поделилась с ней своим секретом.

– Думаю, да.

Повисла долгая пауза.

– Мириам, а ты никогда мне не завидовала? Я имею в виду, что некоторые вещи, которые ты сказала мне, когда разозлилась, меня напугали. Я не красивей тебя – мы выглядим одинаково. Честно говоря, я всегда считала, что это ты красивей. И… в общем… я хочу сказать… ты не завидовала богатству моего мужа?

– Иногда, но я люблю тебя, и моя любовь подавляла даже ту небольшую зависть, которую я испытывала к тебе. Ты моя сестра. Больше, чем сестра, – ты мой близнец. Мы как один человек. Что есть у тебя, есть у меня. Что есть у меня, есть у тебя. Вы всегда были добрыми и щедрыми ко мне и моему мужу.

– Я тоже тебя люблю, – сказала Наоми.

– И… кстати, ты всегда была красивей. Все, даже мама с папой, всегда так говорили. Только мой муж считает, что из нас двоих красивее я. И, пожалуй, только его мнение по этому вопросу имеет для меня значение, – улыбнулась Мириам.

– Я правда по тебе скучала! – Наоми крепко обняла сестру и долго не выпускала из объятий.

– Знаю. Я тоже, – ответила Мириам.

Глава 35

Вот как получилось, что Наоми и Эли пять лет не разговаривали между собой. Иногда они виделись на рынке или в синагоге. Но в этих случаях Эли быстро уходил.

Шошане исполнилось двенадцать, и Наоми видела, что она вырастет красивой девушкой. Но иногда она замечала в ней бунтовские черты Эли. В отличие от близнецов и матери, Шошане хватало смелости изредка перечить отцу, если она была в чем-то убеждена. Он ясно давал понять, что ему не нравится, когда Шошана задает вопросы или возражает. Но это ее не останавливало.

Умная и сообразительная, как Эли, Шошана горела желанием все знать. Желанием, которое не контролировала. И хотя Хершель всегда был к ней добр, их отношения стали напряженными. Наоми иногда задумывалась, не подозревает ли Хершель, что Шошана не его дочь, потому что они такие разные. «Может ли быть так, что Хершель знает про мой роман с Эли? Не мог ли кто-нибудь видеть нас и сказать ему? Вдруг он почему-то решил не говорить об этом со мной?» Эти вопросы постоянно преследовали Наоми. Однако она не сказала Хершелю ни слова и была рада, что он никогда не задавал ей вопросов.

Хершель не был понимающим. Он редко обращал внимание на чувства других людей и не скрывал, что из всех детей больше предпочитает Блюму. Хотя Шошана и Перл покорно с этим мирились, Наоми гадала, не обидно ли им в душе. Блюма была в точности как отец: крепкая, сильная, способная. По мере того как девочки росли, у каждой складывался собственный характер.

В пять лет Блюма, в отличие от сестер, уже обладала железным панцирем, защищавшим ее от любой боли. Никто, за исключением Перл, не мог проникнуть за стену, которую она вокруг себя возводила. Перл была полной противоположностью Блюмы. Она больше походила на мать: задумчивая, чувствительная, с мягким сердцем, заботливая и внимательная к окружающим. Но самое главное – она унаследовала от матери дар видеть странные, пророческие сны.

Повседневная жизнь в штетле, где росла Шошана, не устраивала ее. Домашние обязанности – печь, готовить, шить и ухаживать за садом – не приносили ей удовлетворения. Ей хотелось от жизни большего, и это постепенно становилось все более очевидно. Наоми поговорила об этом с Хершелем, объяснив, что беспокоится за Шошану. Единственное, что он сказал в ответ:

– Скоро она выйдет замуж, и у нее не останется свободного времени, чтобы сидеть и раздумывать, чего ей не хватает в жизни.

Наоми знала, что тяга к знаниям досталась Шошане от Эли, ее настоящего отца. Эли был ученым, исследователем, как и его дочь. Мириам понимала, что Шошана отличается от других детей в штетле, и не по своей вине. Шошана с отцом были как лед и пламень. Мириам жалела старшую племянницу. Она видела, что Хершель пренебрегает ею. Поэтому тетя Мириам дарила девочке особые подарки и много времени проводила с ней, расчесывая и заплетая Шошане волосы. Они не вели никаких серьезных разговоров, но между ними образовалась близость. А поскольку Мириам играла большую роль в жизни Шошаны и сидела с ней, пока она росла, Шошана из трех племянниц стала ее любимицей.

После Хануки прошла неделя. Неделя с момента, как Наоми увидела Эли в приюте, куда он принес хлеб от равви. С тех пор она постоянно думала о нем. Так всегда бывало, когда они случайно пересекались. За последние пять лет они не перебросились и парой слов. Но часто видели друг друга в деревне. И всякий раз их роман заново пролетал у Наоми в голове, и ей требовалось несколько дней, чтобы утихла боль от открывшейся раны.

Был вечер пятницы. Мириам и Арам должны были прийти на ужин, отпраздновать Шаббат с Айзенбергами. Весь день Наоми занималась готовкой и уборкой в доме.

Они пришли пораньше, и Мириам помогла сестре накрыть на стол и подготовиться к Шаббату. Как всегда, ужин на Шаббат был особенным. Горящие свечи, молитвы, красота Шаббата. И… конечно, обильная еда. Когда все закончили есть, Хершель и Арам прошли в гостиную выпить после ужина, а Наоми с Мириам взялись убирать со стола.

– Мне чем-нибудь помочь? – спросила Шошана.

– Нет, сегодня не надо. Ты и так помогаешь маме каждый вечер. Сегодня я ей помогу. А ты пойди поиграй с сестренками.

– Ты уверена, тетя Мириам?

– Абсолютно.

Пока Мириам с Наоми складывали в стопку тарелки, Мириам сказала:

– Я должна кое о чем с тобой поговорить.

– Ну конечно, – ответила Наоми, оторвавшись от уборки. Она посмотрела на сестру: – Ну же. Что такое?

– Я знаю, тебе будет нелегко это услышать. Знаю, потому что мне это тоже нелегко.

Мириам закусила губу.

Наоми отложила тряпку и с тревогой воскликнула:

– Говори уже! Что случилось?

– Я беременна, – сказала Мириам. – Наконец-то беременна. Я так счастлива! И Арам тоже.

– Ой! Вот это благословение! Я тоже очень рада! – Наоми схватила сестру в объятия.

– Да, это благословение, – сказала Мириам. – Но с ним идет и проклятие.

– О чем ты? Ты больна?

– Нет, со мной все хорошо. Но Арам получил письмо от двоюродного брата Гими из Литвы. Гими – счетовод. Кажется, я тебе рассказывала.

– Да, рассказывала, когда-то давно. Пожалуйста, не томи: в чем дело? Что не так?

– Гими болен.

– Что ж, мне очень жаль. Я сочувствую Араму, но мы даже не знаем этого человека. Давай лучше радоваться будущему ребенку, хорошо?

– Я радуюсь. Но это еще не все. Гими хочет, чтобы мы с Арамом переехали в Литву. Хочет передать Араму свое дело. Он говорит, что у него хорошая клиентура и он обучит Арама счетоводству с условием, что Арам пообещает позаботиться о его жене, Эстер, после его смерти. Гими уже старый, его дети выросли и разъехались. Да и вообще, у него были только девочки. Поэтому они вышли замуж и покинули родительский дом. У его зятьев дела идут отлично, и бизнес старика им не нужен. Гими говорит, его больше некому передать. Арам будет зарабатывать хорошие деньги, и ему больше не придется каждый день подвергаться опасности.

– И что? Вы переезжаете? – спросила Наоми. Ее рука сама взлетела к сердцу. Она присела на стул.

– Да. Боюсь, мне придется уехать. Я пыталась убедить Арама, что нам лучше остаться здесь. Умоляла его. Говорила, что умру, если уеду отсюда. Сказала, что не смогу жить без тебя. Но он не слушает. Говорит, это для нас великолепная возможность, и настаивает на переезде. Особенно теперь, когда я беременна. Арам хочет дать нашему ребенку хорошую жизнь. Я тоже хочу, но не такой ценой. Но что бы я ему ни говорила, он отказывается слушать. Если честно, я еще никогда не видела, чтобы он так упирался. Говорит, мы едем в Литву, и дело с концом. Хватит, мол, с него опасной физической работы. Хочет сидеть в удобной конторе и зарабатывать хорошие деньги, а не трудиться каждый день под открытым небом. Я знаю, что он прав. Но у меня сердце разрывается при мысли о разлуке с тобой. Хершель ведь точно отсюда не уедет. У него процветающая адвокатская контора в Варшаве.

– Ты права. Хершель не стронется с места. – Наоми почувствовала, как у нее на глаза наворачиваются слезы. – Но если ты переедешь, когда я тебя увижу?

– Будем планировать визиты друг к другу.

– Ты не можешь уехать! – воскликнула Наоми, разразившись рыданиями.

– Но и остаться не могу. Я должна подчиняться мужу.

Сестры крепко обнялись.

– Когда вы уезжаете? – спросила Наоми.

– В конце следующего месяца.

Глава 36

Перл проснулась утром и села в постели. Повернулась к Блюме, которая тоже просыпалась.

– Мне приснился новый сон, – сказала она.

Глаза Блюмы широко распахнулись.

– Ты нормально себя чувствуешь?

– Да, не волнуйся. Со мной все в порядке.

– Хорошо. И про что был сон? – зевнула Блюма.

– Про Шошану и мальчика.

– Альберта? – с любопытством поинтересовалась Блюма.

– Нет, глупышка.

– Но я подслушала, как Шошана с Нетой говорили, что Шошану выдадут за Альберта, – сказала Блюма.

– Это был не Альберт. Другой мальчик, которого я раньше никогда не видела. Не из нашей деревни.

– Как он выглядел? Он был красивый?

– Нет, не особенно. Выглядел как один из них. Но в то же время вроде бы был хороший, – ответила Перл.

– Один из кого? Гоев? Светских евреев?

– Нет, не из них. Не знаю, как объяснить.

– Это странно. Шошана была с ним помолвлена? – Блюма села и прислонилась спиной к стене.

– Я не знаю. Но другой доктор, злой, тоже был в моем сне.

– Так злой доктор – друг жениха Шошаны?

– Я не говорила, что он ее жених. Просто сказала, что они встретились.

– Я не понимаю. Что произошло, когда они встретились?

– Злой доктор держал нас в плену. Он спас одну из нас от смерти. Но я не знаю, тебя или меня, – сказала Перл.

– Одна из нас заболела?

– Нет… не заболела.

– Перл, ты городишь чушь.

– Знаю. Но я плохо помню, что было во сне. Могу вспомнить только большой каменный дом с флагом сверху. Красно-черным. Еще там был дым. Много дыма. И ужасно пахло.

– Сначала я подумала, это хороший сон, но теперь не уверена. Так сон был хороший или плохой?

– Я не знаю. Не могу понять. С одной стороны хороший, но и плохой тоже. И мне было страшно. Так что я не уверена.

Глава 37

Каждую свободную секунду Наоми старалась проводить с сестрой. Она знала, что приближается момент, когда им придется расстаться. Они вместе готовили еду и делили ее на две семьи. Помогали друг другу с уборкой, ходя из дома в дом. Но время утекало у них сквозь пальцы, и очень скоро настал день, когда Мириам должна была уезжать. Наоми казалось, что у нее из груди вырывают сердце. Больше всего ей хотелось иметь возможность забрать дочерей и поехать с сестрой, оставив Хершеля. Но, конечно, это было невозможно. Она не могла просто уехать и рассчитывать, что Арам с его кузеном станут кормить ее и ее дочерей. А еще Наоми знала, что Хершель никогда не уедет из Польши, сколько бы она ни упрашивала. В конце концов, он мужчина в доме и командует ею, как Арам командует ее сестрой.

Наоми и Мириам плакали, они обнимали друг друга, они молились, чтобы произошло чудо и Арам изменил свое решение. Он не изменил. В конце месяца Мириам и Арам покинули городок, где прожили всю свою жизнь, и отправились в неизвестность – в большой город в Литве.

Наоми была уничтожена отъездом сестры. Она исполняла свои повседневные обязанности словно робот. У нее была работа, которую требовалось сделать, и она знала, что Хершель не поймет, если его дом будет грязным, одежда нестиранной, а на столе не появится ужин. Поэтому она делала что должна. И молчала. Она слишком тосковала, чтобы говорить.

Как-то после обеда она пошла к мяснику купить курицу на суп. Стоя в очереди, Наоми услышала, как две женщины разговаривают у нее за спиной.

– Мазл тов с помолвкой вашей дочери. Подруга мне сказала, что ваша Рахиль выходит замуж, – сказала одна из них.

– Да, выходит. Спасибо за поздравление. Мы с мужем очень гордимся тем, что хатан, жених, ученый. Равви выделяет его за блестящий ум.

– Ну надо же, – сказала первая. – И когда свадьба?

– В следующем месяце.

– Вам очень повезло.

– Это правда. Он гораздо старше ее. Но, как я сказала, это не страшно, потому что он ученый. Возможно, вы его знает. Его имя Эли Сильверберг.

– О, конечно, я знаю, кто это. Очень красивый мужчина, и это правда, что равви его любит.

– Он действительно красивый и с равви в очень хороших отношениях.

– Забавно. Видите ли, я слышала, что он еще немного бунтарь.

– Пожалуй. Не всегда следует правилам. Я хочу сказать, ему почти тридцать, а он до сих пор не женат. Но равви говорит, ум у него блестящий. И я думаю, поэтому-то он и уважает Эли.

– Что же, рада за вас.

Женщины продолжали говорить, когда хозяин лавки выкрикнул «следующий!» и Наоми подошла к прилавку.

– Чем могу помочь, юная пани? – спросил он.

– Мне нужна свежая курица.

– О, какому-то счастливчику сегодня повезет угоститься на ужин куриным супом. Я прав?

Наоми кивнула. В другой день она ответила бы улыбкой, но после того, что услышала в очереди, ее всю трясло. «Эли женится, – думала она. – Мой Эли женится на другой женщине. Ее имя Рахиль, и она моложе его».

– Ну вот, – сказал мясник, протягивая Наоми курицу, завернутую в белую бумагу.

– Спасибо, – сказала Наоми. Она взяла сверток и вышла на улицу. «Кто такая эта Рахиль? Я ее не знаю. Никогда ее не видела. Она красива? Красивее меня? Я теперь гораздо старше. Интересно, насколько она молода. Боже, меня тошнит! Не могу поверить, что мой Эли ляжет с ней и сделает ей ребенка».

– Эй, Наоми! – это была Фрида, звала ее с другой стороны улицы. Ей невыносимо было видеть Фриду, только не сейчас. Фрида перебежала дорогу и подошла к ней. – Как дела?

– Все хорошо, – сказала Наоми, глядя пустыми глазами прямо перед собой. Все было отнюдь не хорошо. Сердце у нее сжималось. Она не могла терпеть эту женщину, тем более сегодня. Не после новостей, которые услышала только что.

– У меня тоже. Жаловаться не на что. Все равно ничего не изменишь. Такова моя жизнь. Надо смотреть правде в глаза. Могло быть и хуже. Между прочим, выглядишь ты не очень. Что, кто-нибудь умер? Только посмотри, как у тебя лицо вытянулось. Что-то точно случилось.

– Все в порядке. Просто я устала. Если ты не против, я предпочту дойти до дома одна.

– О, значит, все-таки что-то случилось. Ты не хочешь идти со мной?

Наоми была разбита, и у нее не осталось сил бороться. Прошли годы с тех пор, как они с Эли в последний раз были вместе, но боль оставалась такой же глубокой, как в минуту их прощания. Ей казалось, ее вот-вот стошнит. На секунду Наоми подумала, что она не против, чтобы ее стошнило прямо на Фриду. От этой мысли она хихикнула. А потом истерически расхохоталась.

– Что смешного? Ты что, сумасшедшая? – спросила Фрида.

– Оставь меня в покое. Пожалуйста, уходи. Я не хочу сейчас с тобой разговаривать. Я устала, и мне нехорошо.

– Тебе нехорошо, но ты смеешься. Готт им химмель, я была права. Ты лишилась рассудка.

Слезы жгли глаза Наоми и катились по щекам. Со всех ног она бросилась прочь от Фриды. «Эта ужасная женщина – последний человек, с кем мне сегодня хотелось бы поговорить». Наоми, тяжело дыша, открыла дверь своего дома. Запершись изнутри и наконец оказавшись в одиночестве, она упала на диван и обхватила себя руками. Потом начала медленно раскачиваться взад-вперед, взад-вперед… Ей потребовалось несколько минут, чтобы успокоиться. «Мой Эли женится. Я должна порадоваться за него. Он заслуживает собственную жизнь, собственную жену и детей. Все, чего я не могу ему дать. Но когда я думаю, что другая женщина будет лежать под ним, носить его детей в своем животе, мне хочется, чтобы земля разверзлась и поглотила меня…

Конечно, я не имею права так чувствовать. Он должен иметь дом и семью. Это правильно, а я не могу их ему дать. И никогда не смогу. Боже, прости меня, я часто думала, что если с Хершелем что-нибудь случится, мы с Эли будем вместе. Но я совсем не желаю Хершелю зла. Он неплохой человек. Просто закрытый. Как большинство мужчин. Эли не такой, как другие. Он один на миллион. И мне повезло быть его любовью, хотя бы короткое время. Память об этом останется со мной до конца жизни, и я буду находить радость в этих воспоминаниях. Ведь это все, что мне остается.

О, если бы мне выпала другая участь, он мог быть моим. Мне все равно, что у него нет денег. Я была бы счастлива жить с ним на хлебе и воде, стань я его женой. Но это не наша судьба. Наша любовь навлекла на нас гнев Божий. Она была проклята. Поэтому мне придется смириться с тем, что он станет мужем другой женщины, и я должна найти в себе силы искренне пожелать им счастья. Я люблю его, и это означает, что я должна думать не только о себе. Я должна пожелать ему и его жене счастливого брака, даже если у меня от этого разрывается сердце».

Почти целый час она сидела, уставившись в окно, не в силах ясно мыслить. «Я рада, что Шошана и девочки пошли к Нете. Не хватало, чтобы они увидели меня такой».

Глава 38

На следующее утро Наоми с трудом поднялась с постели и пошла на кухню готовить Хершелю завтрак. Он появился, когда она ставила на стол его тарелку. Молча поел. Закончив, поднялся и потянулся. Снял с вешалки пальто.

– Увидимся вечером, – сказал он и вышел за дверь.

Она приготовила завтрак для Шошаны и близнецов, но сама не съела ни крошки. Наоми сидела на диване и ждала, пока Шошана проснется. Ждать пришлось недолго. Спустя полчаса Шошана вышла на кухню. Наоми поглядела на дочь. Две недели назад у Шошаны начались месячные. «Теперь она женщина, – думала Наоми, – и она уже очень красива. Вскоре женихи начнут выстраиваться за ней в очередь».

– Я приготовила завтрак для тебя и сестер. Мне надо сбегать на рынок. Присмотришь за девочками, пока меня нет?

– Конечно, мама, – ответила Шошана.

– Спасибо. Я ненадолго.

Наоми вышла из дому. Но на рынок не пошла. Оглядываясь по сторонам и стараясь избежать любопытных взглядов, она подкралась к синагоге и встала за углом. Она пряталась там, где обычно никто не ходил, чтобы ее не заметили. Было холодно, и ветер хлестал ее по лицу. «Жаль, что мне нельзя просто зайти туда и поговорить с ним. Это строго запрещено. Женщина не может так запросто говорить с мужчиной. Но мне надо найти способ повидаться с ним».

Мимо нее как раз проходила группа мальчиков из иешивы; они не видели, что кто-то стоит в темноте. Наоми услышала, как они горячо спорят о каком-то религиозном законе. «Зачем я вообще сюда пришла? Как я собиралась с ним повидаться? У меня разум помутился. Мне надо идти домой и браться за ужин. Только сначала загляну на рынок. Не могу же я вернуться домой с пустыми руками. Я сказала Шошане, что пойду за продуктами. Если вернусь без ничего, она спросит, где я была».

– Наоми?

Она стремительно обернулась. Шарф соскользнул с ее головы, и волосы рассыпались по плечам. Сердце стремительно заколотилось, ладони вспотели. Он стоял перед ней – такой красивый! Он рано поседел – виски у Эли серебрились. «Ему всего тридцать, – подумала она, – а каким умудренным он выглядит…»

– Эли. Мне надо поговорить с тобой.

Внезапно начался снег. Он припорошил ей волосы и плечи темного пальто. Она посмотрела на Эли, потом на быстро белеющую от снега землю. Наконец Наоми набралась храбрости посмотреть ему прямо в глаза – в их темную, бездонную глубину. Он не сказал ни слова, только кивнул. Потом быстро огляделся, проверяя, не подсматривает ли за ними кто. Они были одни. Он шагнул к ней и сказал:

– Встретимся на нашем месте завтра утром. Там мы сможем поговорить спокойно.

Она кивнула.

– Во сколько?

– Пораньше. В восемь часов. Хорошо?

– Да. Хершель уходит на работу в семь. Я приду.

Это были первые слова, сказанные ими друг другу с самого расставания. От звука его голоса она вся дрожала. Слезы набегали ей на глаза и замерзали на ресницах.

Он развернулся и пошел прочь. Поднялся на крыльцо синагоги и скрылся за дверью, оставив ее под снегом одну.

Мгновение она стояла, не шевелясь, собираясь с силами. Потом быстро пошла в сторону рынка. Забежав в рыбную лавку, Наоми поздоровалась с хозяином.

– Рыбы сегодня немного, – предупредил он. – Погода плохая. Да и вообще сейчас не сезон.

Она кивнула. Потом сказала:

– Я понимаю. А есть что-нибудь, чтобы можно было сделать гефилте-фиш? Это любимое блюдо моего мужа.

Хозяин кивнул.

– Сделаем, – сказал он и начал чистить рыбу. Наоми терпеливо ждала.

«Я приготовлю Хершелю его любимое блюдо, потому что чувствую себя виноватой, что до сих пор люблю Эли».

– Вот и ваша рыба, – сказал хозяин.

Наоми заплатила и вышла. По холоду она поспешила домой. Снег повалил сильнее.

– Что ты купила, мама? – спросила Блюма. – Шошана сказала, ты пошла на рынок.

– Купила рыбу. Приготовлю сегодня гефилте-фиш.

– Ненавижу гефилте-фиш, – пробурчала Блюма. – И Перл тоже ненавидит.

– Тогда я сделаю еще и суп, и вы, девочки, поужинаете супом.

Глава 39

На следующий день Наоми поступила точно так же: встала пораньше и была готова уходить, когда Шошана появилась из комнаты. На этот раз Шошана забеспокоилась.

– Мама, ты снова идешь на рынок? Ты же ходила вчера! Если тебе что-то нужно, почему ты вчера не купила?

– Ты права. Я иду повидаться с Сарой. Хочу отнести ей немного рыбы, которую вчера приготовила.

– Я могу отнести, – предложила Шошана.

– Нет, мне хочется пройтись. Я скоро вернусь. – Она упаковала с собой остатки рыбы и вышла.

Подойдя к Эли, Наоми протянула ему сверток с рыбой.

– Я приготовила гефилте-фиш. Принесла тебе немного.

– Очень мило с твоей стороны, – сказал он, и она подумала, что его голос звучит холодно. – Большое спасибо.

– Я слышала, ты женишься, – сказала Наоми.

Эли кивнул.

– Да, женюсь.

– И кто счастливица?

– Рахиль Фейнштейн.

Наоми была ошеломлена. И как это она не узнала пани Фейнштейн, мать Рахили? Теперь, когда она знала, кто мать невесты, ей стало ясно, что она знает и Рахиль тоже. Они никогда не разговаривали, но несколько раз она видела ее на рынке и помнила, что Рахиль показалась ей очень хорошенькой.

– Кажется, я видела ее в городе, – запинаясь, пробормотала Наоми. – Она красавица. С длинными темными волосами. Примерно как у меня.

– Примерно да, – сказал он, держа в руках сверток с рыбой.

– Но, в отличие от меня, у нее богатые родители, которые смогут содержать зятя-ученого.

– Наоми, зачем ты это делаешь? Почему мы стоим тут и говорим об этом?

Она покачала головой и заплакала.

– Прости. Мне очень тяжело. Настоящая причина, по которой я хотела с тобой увидеться, – чтобы пожелать тебе счастья. Но ревность не дает мне этого сделать.

– Я понимаю. Спасибо тебе за пожелание.

– Прошу, не будь таким официальным. Перестань говорить со мной, как будто мы едва знакомы, – голос Наоми сорвался.

– Мы не общались пять лет. Как я должен с тобой говорить?

– Как со своей башерт. – Лицо Наоми было мокрым.

– Не надо. Мы оба знаем, что между нами было нечто редкое и прекрасное, но ты положила этому конец. Я пять лет ждал, что ты передумаешь. Я сделал бы все, что ты пожелала. Что угодно. Но ты так и не пришла. А теперь я должен определиться со своей жизнью. Я хочу жену и дом. И я хочу детей. Детей, которых по праву назову своими. Сейчас у меня ничего этого нет. Единственное, что я имею, – это воспоминания о тебе. О нас…

– Эли!

– Наоми, послушай меня. Я должен тебе сообщить, что после свадьбы мы с Рахилью уедем из этого штетла. Мы поселимся в Англии. Там у нее родственники. В тамошней общине требуется равви. Может, они рассмотрят мою кандидатуру.

– Ты говоришь по-английски?

– Говорю. На самом деле я хорошо знаю язык. Я его изучал. Но в любом случае большинство прихожан будут говорить на идише.

– Я не могу поверить, что ты правда уезжаешь отсюда. Мы никогда больше не увидимся.

– Возможно, нет. Но наверняка я сказать не могу. Это в руках Божьих – не в наших.

На секунду она замолчала. А потом сказала тоненьким голоском:

– Позволь мне в последний раз поглядеть на тебя. Дай запомнить форму твоего лица, взгляд твоих глаз. Разреши на мгновение почувствовать прежнюю любовь. Потом я вернусь домой, а тебе пожелаю счастливой женитьбы и долгой, благополучной жизни.

По полю пронесся ветер. Белый снег покрывалом окутывал землю, но, когда Наоми закрыла глаза, перед ее мысленным взором предстал разноцветный ковер полевых цветов, которые снова расцветут весной. Всю оставшуюся жизнь полевые цветы – их пестрота, их сладкий запах, головокружительное чувство, которое они ей дарили, – будут напоминать ей об Эли. Она положила ладони ему на плечи и вгляделась в его лицо. Он задрожал. Ласковым голосом Эли произнес:

– Я люблю тебя, Наоми. И всегда буду любить. Но теперь прощай.

Он наклонился и поцеловал ее. Потом развернулся и пошел прочь. Она смотрела, как он уходит, оставляя следы на девственно-белом снегу.

Ледяной ветер жалил ее лицо. Но она не могла пошевелиться. Ей казалось, если она будет стоять и не уйдет, Эли еще может вернуться. «Я знаю, что это к лучшему. Знаю, что он поступает правильно. Так почему я не могу просто его отпустить? О чем я думала, когда бежала сюда сегодня? Я говорила себе, что хочу попрощаться и пожелать ему всего наилучшего. Но правда ли это? Этого ли я хотела? Или я втайне надеялась, что он скажет, что не может жениться на ней, потому что любит меня? Это правда. Мириам права. Я ужасный, эгоистичный человек. Прошли годы с тех пор, как мы говорили, годы с тех пор, как касались друг друга. До сегодняшнего дня. Но когда я услышала его голос, почувствовала его поцелуй, мне стало ясно, что, если он попросит, я лягу с ним снова. И какие ужасные, мрачные последствия будут у этого нашего греха? Я знаю, что должна поспешить домой. Должа уйти и никогда не возвращаться на это место. К воспоминаниям, которые оно пробуждает. Мне надо торопиться. Шошана уже гадает, куда я подевалась».

Наоми медленно пошла прочь.

Глава 40

Когда Эли вернулся в иешиву, равви ждал его возле комнаты, которую они делили с соседом.

– Шалом, Эли, – поздоровался он.

– Шалом, равви Гельдман.

– Ты, кажется, гулял где-то под снегом?

– Да.

– У тебя есть минутка? Мне надо с тобой поговорить, – сказал равви.

Крайне редко случалось, чтобы равви Гельдман ждал кого-то у дверей спальни.

– Я шел на урок. У меня ученик. Вы же знаете, я готовлю мальчиков к бар-мицве.

– Да, я знаю. А еще знаю, что на тебе пальто. И оно все мокрое от снега, значит, ты пробыл на улице долго. Ну, Эли? Думаю, тебе следует выделить несколько минут и зайти ко мне, чтобы мы поговорили.

Эли ничего не оставалось, кроме как последовать за равви. Они поднялись по лестнице и через главный зал вошли к равви в кабинет.

– Пожалуйста, сними пальто и сядь, – старик вздохнул.

Эли подчинился.

– Эли, – сказал равви Гельдман, почесывая бороду. – Я знаю тебя с детства. И вот ты сидишь передо мной – мужчина, готовый к важнейшему дню своей жизни. Дню, когда ты женишься. Тебе очень повезло. Твоя каллах, невеста, богобоязненная, религиозная девушка из хорошей семьи. Ты ведь не сделаешь ничего, что могло бы опозорить Рахиль или ее родителей, правда?

– Нет. Конечно, нет.

– Тогда ты должен прекратить.

Эли остолбенел. Он не ожидал от равви таких слов. «Возможно, он имеет в виду что-то другое. Откуда он может знать, что произошло между Наоми и мной? Нет, скорее всего, он не знает».

– Я не понимаю, о чем вы. – Эли отвел глаза, зная, что если равви заглянет в них, то поймет, что он лжет.

– Думаю, понимаешь. Но раз ты не желаешь признаваться в своем грехе, я расскажу тебе, о чем знаю, чтобы мы оба понимали, что я имею в виду, – равви откашлялся. – Я знаю, что в прошлом происходило между тобой и Наоми Айзенберг. Собственно, я удивлен, что не знает ее муж. А может, знает, но не хочет этого признавать. И я в курсе, что вы встречались сегодня утром. Это очень плохо для всех, – он снова вздохнул и подергал себя за бороду. – Я относился к тебе как к сыну. Может, был даже слишком снисходителен, потому что считал, что тебе нужна отцовская фигура. Я позволял тебе говорить не в твою очередь и на наших дискуссиях допускал, чтобы ты говорил то, что не позволялось другим мальчикам. Но в сложившейся ситуации я просто обязан вмешаться. Я больше не могу потворствовать тебе. Ты должен навсегда порвать с Наоми Айзенберг. Если уж говорить совсем прямо – я требую, чтобы ты, если хочешь иметь крепкий долговечный брак и хорошую семью с Рахилью, положил конец отношениям с Наоми Айзенберг прямо сейчас. Ты меня понял?

Эли кивнул.

– Да, я понял вас, равви. И я уже порвал с ней сегодня. Мне стыдно, что вы об этом узнали.

Равви кивнул.

– Будет очень плохо, если твоя каллах или ее семья узнают. Это не только лишит тебя шансов на выгодный брак. Ты пронесешь эту шанду, позор, через всю свою жизнь.

– Да, вы правы, – Эли повесил голову. – Но, равви, мы с Наоми не говорили много лет. Откуда вы узнали, что между нами что-то есть?

– Я же вижу, как вы смотрите друг на друга, когда встречаетесь в синагоге. Пять лет назад я знал, что вы виделись с ней раз в неделю. Я волновался за тебя и был рад, когда это прекратилось. Но сейчас я снова волнуюсь.

– Больше не волнуйтесь. Я уезжаю. Как только мы с Рахилью поженимся, сразу переедем в Англию. У нее там двоюродный брат, он говорит, их общине нужен равви. Это в предместье Лондона.

– А ты думаешь, что годишься для такой работы?

– Вы всегда говорили, что у меня блестящий ум.

– Говорил. И это правда. Но я не знаю, сможешь ли ты повести людей за собой. Видишь ли, я не уверен в твердости твоих религиозных убеждений. И в твоем моральном облике.

– Хотите знать правду? – спросил Эли.

– Да, я хочу узнать, что ты собираешься сказать мне, – ответил равви.

– Я люблю ее. Наоми, я имею в виду. Она моя башерт. Я знаю это. Всегда знал. Между нами такая сильная связь, что рядом с ней я перестаю отличать добро от зла.

– Тогда очень хорошо, что ты уезжаешь из нашей деревни. Вам с Наоми обоим станет легче, когда ты уедешь.

– Я знаю, что вы правы. И спасибо, что нашли время поговорить со мной, равви.

– Приходи ко мне в любое время. Особенно если у тебя возникнет желание повидаться с Наоми. Я помогу тебе не сбиться с пути.

– Спасибо вам!

– А сейчас ступай на урок. Наверняка твой ученик уже заждался.

Эли вышел из кабинета равви и пошел к классной комнате. В нем бушевали десятки противоречивых чувств. Но, как бы ни любил он Наоми, Эли знал, что для них обоих будет лучше, если он уедет из городка.

Глава 41

Дови Гриншпун бился с текстом на иврите из отрывка Торы, когда Эли вошел в класс. Он тихонько сел напротив Дови и попытался сосредоточиться на уроке, но неумелые попытки мальчика прочесть отрывок действовали ему на нервы.

Эли всегда легко учился, быстро освоил иврит, и ему было тяжело наблюдать за менее способными учениками, особенно теперь, когда столько мыслей крутилось у него в голове.

– Давай-ка перенесем наш урок. Я не возьму с тебя денег за этот, потому что опоздал.

Дови кивнул и радостно улыбнулся.

«Он лентяй и радуется, что ему не придется утруждаться», – подумал Эли.

– Тогда увидимся на следующей неделе.

Дови собрал свои книжки и мгновенно испарился.

Эли вздохнул, глядя ему вслед. «В жизни ему придется куда легче, чем мне. Его родители уже нашли для него дело, и он не будет богословом. Женится и заведет кучу детей. С детских времен меня считали очень умным. Все думали, что это Божий дар, но на самом деле от меня слишком многого ожидали».

Эли чувствовал себя старым и усталым от постоянных раздумий и душевных мук. Он взял пальто и пошел к себе в спальню, где его сосед, Ари, собирался обедать.

– Как прошел урок? – спросил он.

– Приходил Дови Гриншпун. Бедный мальчуган, просто аморец. Темный, как неосвещенная комната, – Эли покачал головой. – Большинство этих мальчиков не особенно умны. Их тяжело учить. Я часто спрашиваю себя, зачем продолжаю репетиторство. Я ведь не трачу ни копейки из того, что зарабатываю.

– Ну конечно, к тебе попадают не самые умные. Им-то и нужна помощь с бар-мицвой. Умникам репетитор ни к чему.

– Ты прав, – сказал Эли. – Надо постараться проявлять больше терпения и понимания.

– Ты даешь уроки уже почти десять лет. Я думал, это для тебя мицва. Думал, тебе нравится помогать этим мальчикам.

– Сначала так и было, потому что мне требовались дополнительные деньги. Для Наоми. Я хотел делать ей подарки. Знаю, для тебя это не имеет смысла. Ты ведь ни разу не влюблялся.

– И глядя на то, что любовь сделала с тобой, надеюсь и не влюбиться, – вставил Ари.

– Это может быть прекрасно. В действительности любовь – самое прекрасное, что есть на земле. Но она может и причинять боль.

– Прости. Я не хотел тревожить старые раны, – сказал Ари, осторожно хлопая Эли по плечу. – Ну так если тебе больше не нужны деньги и заниматься тебе не нравится, почему не прекратить?

– Я думал об этом после того, как мы с Наоми расстались. Но продолжал репетиторствовать, потому что это занимало мое время и наполняло пустое сердце. Однако теперь, когда я собираюсь жениться, частные уроки станут лишь обузой. Да, думаю, я брошу это дело.

– Ты не в настроении, – заметил Ари. – Что мне сказать или сделать, чтобы тебе стало лучше?

– Да нет, ничего. Но ты прав, настроение у меня ужасное. Я сегодня виделся с Наоми. Сказал ей, что уезжаю в Англию. Это было все равно что заново пережить наш прошлый разрыв. И что еще хуже, когда я вернулся, равви Гельдман ждал меня возле комнаты.

– О нет! Чего он хотел?

– Он знает про нас с Наоми. Всегда знал.

– Ой-вэй! И что произошло? Что ты ответил, когда он сказал, что знает?

– А что мне было говорить? Я сказал правду: что уезжаю в Англию, так что нашим отношениям с Наоми в любом случае конец. Но он, похоже, мне не поверил.

– Ты не можешь заставить его поверить тебе. Просто поступай как должен. Уезжай и начни все с чистого листа с Рахилью на новом месте. Ты ему рассказал, что думаешь стать равви?

– Вообще-то да. И… знаешь, что он ответил? Сказал, что не думает, что из меня выйдет хороший равви.

– Почему? Потому что ты не учился на равви?

– Не в этом дело. Конечно, я учился на равви. Но равви Гельдман говорит, что сомневается в моих моральных качествах.

– Ого! – Ари нахмурился. – Ты ему сказал, как давно вы с Наоми порвали? Сказал, что не разговаривал с ней много лет?

– Сказал. Но он же видит, что я к ней чувствую. Он все понимает. Ты ведь знаешь, какой он. Заглядывает в самую душу.

– Да уж, правда, – сказал Ари, тяжело вздыхая. – Что ж, я буду скучать, когда ты уедешь, но тебе полезно будет выбраться отсюда. Тебе очень повезло, мой друг. Ты женишься на красивой девушке из хорошей семьи. Твой тесть богач, и он обещает, что ты сможешь все время тратить на научные занятия и вообще не работать, если сам так решишь. На самом деле тебе вовсе не обязательно становиться равви. Нуждаться в деньгах ты не будешь.

– Тут ты прав.

– Хотел бы я, чтобы со мной произошло что-нибудь в этом роде. Пока что мне не везет. Думаю, дело в том, что я хромаю. Ни один тесть не захочет увечного зятя. Семья наверняка испугается, что мои дети родятся уродами.

– Мне тяжело это слышать, но ты, пожалуй, прав. Тебе ли не знать, какие косные у нас люди.

– Истинная правда. Я испытываю это на себе всю жизнь, – сказал Ари, – а вот ты нет. Ты красивый. Ты умный. Ты можешь закрутить роман, и с тобой не случится ничего плохого. Вместо этого ты женишься на богатой красотке. О, что за жизнь, кенахора! Вот бы такое случилось со мной!

– Ты же знаешь, я желаю тебе только добра, Ари.

– Знаю. Ты мой лучший друг.

Глава 42

Хершель Айзенберг только вернулся к себе в контору. Он был в ужасном настроении. День клонился к вечеру, и, хотя Фриде, его секретарше, отчаянно хотелось узнать, где он был, она не решалась спросить его. Она приветствовала его теплой улыбкой. Потом спросила, не нужно ли ему чего.

– Нет, можешь идти домой, – холодно отрезал он. – Увидимся утром.

– Ты уверен? Ты какой-то бледный.

– Иди. Я же сказал: отправляйся домой. У меня работа.

– Может, я могла бы тебе помочь? – предложила Фрида. Когда Хершелю приходилось тяжело, у нее разрывалось сердце. Она с удовольствием взяла бы на себя его боль. Будь у нее такая возможность, Фрида подарила бы ему весь мир. Он же относился к ней просто как к служащей, да еще, пожалуй, как к старой приятельнице, потому что они были знакомы с детства. Вот только Хершель ее не любил, а для нее, Фриды, он был и солнцем, и луной, и причиной жить дальше.

– Нет. Ты не можешь мне помочь. Отправляйся домой. Оставь меня одного.

Она кивнула и опустила глаза. Прошла в приемную за пальто и шляпой. Уже собиралась их надеть, но почувствовала, что не может просто так его оставить. Надо как-то поправить ему настроение. Она вернулась в кабинет Хершеля.

– Ты съел обед, который я тебе принесла?

– Я не голоден. Прошу, уходи. Иди домой. Мне надо побыть одному.

Фрида кивнула. Он мог быть очень груб, если чувствовал, что на него давят. Поэтому она взяла сумочку и вышла за дверь. Много воды утекло с тех пор, как он обедал едой, которую она приносила. Несколько месяцев назад он начал каждый день уходить на длинные обеденные перерывы. Его работа страдала, и Фрида гадала, с кем он встречается, когда отсутствует в конторе.

Она больше не считала Наоми своей соперницей. Теперь ею был кто-то другой. Фрида была уверена, что на одной из встреч с клиентами какая-то девушка в Варшаве привлекла его внимание. Она понятия не имела, кто это может быть, но знала о ее существовании, потому что однажды, когда Хершеля не было в конторе, она обыскала его рабочий стол в поисках доказательств. В нижнем ящике стола она наткнулась на стопку счетов из дорогих ресторанов, квитанций из отелей, а также чеков от местного ювелира на кругленькую сумму. Обессиленная, она упала тогда в кресло Хершеля. Она снова потерпела поражение. На этот раз другая женщина, не Наоми, украла его у нее. Теперь она знала, что Хершель Айзенберг живет двойной жизнью. Но как долго это могло продолжаться?

Глава 43

После того как Фрида вышла из конторы, Хершель встал и запер дверь. Потом уселся к себе за стол и достал из ящика бутылку виски. Сделал глоток прямо из горлышка. «Когда все в моей жизни пошло под откос?» – думал он, обхватив руками голову. И вспоминал.

Как-то раз в сентябре, когда солнце лило нежно-золотистый свет, как бывает в конце длинного жаркого лета, он пошел в ресторан рядом с конторой. Ему надоела еврейская еда, и он перестал соблюдать кошер. Все началось с его нееврейских клиентов, которые приглашали обсудить дела за обедом. Сначала он отказывался есть некошерную пищу. Потом, с течением времени, начал понемногу пробовать то одно, то другое. И очень скоро понял, что ему нравится ходить по ресторанам.

Он пошел в один из своих любимых и занял столик возле окна. Одним из его излюбленных времяпровождений было сидеть, потягивая спиртное, и смотреть на людей, проходящих мимо. Больше всего ему нравились девушки в таких коротких юбках, что видны были икры, и в блузках с рукавами, заканчивавшимися выше локтя. Время от времени он замечал кусочек нежной белой кожи на ключице или намек на ложбинку между грудями. От них его сердце пускалось в галоп.

Запретные мысли преследовали Хершеля повсюду. Это были девушки, с которыми мужчина мог позволить себе наслаждаться. Он представлял себе, какая у них грудь и каково было бы сжимать ее в руках. Потом думал про свою жену и его охватывало чувство вины. «Наоми красивая женщина, но ее надо уважать. О ней нельзя думать в таком вульгарном ключе. Мужчина никогда не должен представлять себе, как делает грязные вещи с матерью своих детей. А вот с шиксами[13] это можно. Главное, чтобы Наоми не узнала. Тогда никто не пострадает».

Он заказал себе еду – колбасу с тушеной квашеной капустой – и пиво. Уселся и стал глядеть в окно. Мимо торопились мужчины в деловых костюмах. Медленно, разглядывая витрины, проходили женщины с младенцами в колясках. Парочки прогуливались под руку. Он смотрел на них и гадал, каково было бы завести любовницу. И тут в первый раз увидел ее. Она шла и болтала с другой девушкой. Вьющиеся светлые волосы свободно ниспадали ей на плечи. Белая блузка была расстегнута так, чтобы открывалась часть ключицы. Но больше всего его внимание привлекла темно-серая юбка. От нее у Хершеля кровь стремительно побежала по венам. На юбке был разрез, обнажавший упругие икры, которые так и играли при каждом шаге. Ему необходимо было с ней познакомиться. Блондинка с подругой остановились возле автобусной остановки, находившейся прямо перед рестораном. Хершель не мог поверить в свою удачу. Он немедленно решил, что пригласит ее на обед. Щелчком пальцев он подозвал официанта, и тот сразу подскочил, потому что Хершель всегда оставлял хорошие чаевые.

– Видишь ту девушку на автобусной остановке? Блондинку?

– Да, пан, – кивнул официант.

– Пойди туда и пригласи их с подругой ко мне за столик. Скажи, тот человек желает угостить их обеих обедом.

– Но, пан, у меня клиенты…

– Делай, как я сказал, – отрезал Хершель и сунул в ладонь официанта купюру.

Тот кивнул и побежал на улицу.

Хершель видел, как удивились девушки, когда официант обратился к ним. Блондинка и ее подруга захихикали. Хершелю стало интересно, что они говорят. И сразу у него запорхали в животе бабочки, потому что они последовали за официантом в ресторан. Подводя их к столику Хершеля, тот кивнул ему головой и подмигнул.

– Я Хершель, – представился он.

– Я Юлия, а это моя подруга Берта, – сказала хорошенькая блондинка, ослепительно улыбаясь.

Девушки стали листать меню. Официант, вернувшись, принял у них заказ. Хершеля не удивило, что обе заказали самое дорогое блюдо – стейк. Но ему было наплевать. Он наслаждался созерцанием ложбинки на груди Юлии. Ела она быстро. Закончив, стала болтать о том, что потеряла работу на фабрике.

– Меня уволили, и это ужасно, потому что вся моя семья зависит от моей зарплаты, да еще и сестра прошлым летом заболела. Ей тоже пришлось уволиться. Денег стало совсем мало. Правда, сейчас сестре получше, и она опять ищет работу. Прямо как я.

– Да, неприятно, – пробормотал Хершель, притворяясь, что слушает. Но правда заключалась в том, что ему было все равно, что она говорит. У себя в голове он раздевал ее и наслаждался фантазиями.

– Может, придете еще раз пообедать со мной? Завтра, например? – спросил Хершель.

– Простите, я не могу. У меня работа, – ответила Берта.

«Вот и хорошо. Ты мне тут совсем ни к чему. Я рассчитывал пообедать наедине с Юлией».

– А вы? Вы сказали, что потеряли работу, так, может, у вас найдется время перекусить со мной?

Она кивнула.

– Конечно. Почему нет.

– Может, в полдень? Встретимся прямо здесь.

– Хорошо.

В тот вечер Хершель, придя домой, срезал свои пейсы и сбрил бороду. «Я больше ей понравлюсь, если буду выглядеть как мужчины в ее мире», – подумал он. Потом посмотрел в зеркало и сравнил себя с мужчинами, с которыми работал, – теми, что жили в большом городе. «Нельзя сказать, что я красив. Это была бы ложь. Черты лица у меня грубые и резкие. Глаза глубоко посаженные, темные. Брови густые, а волосы уже седеют. Но я высокий и хорошо сложен. Как только выкрою время, пойду к портному и закажу себе хороший костюм, который будет сидеть как влитой. Может, красавцем и не стану, но выглядеть буду презентабельно».

Умывшись, он отправился на кухню ужинать. Наоми оторвалась от кастрюли, в которой что-то помешивала, и увидела, что он сбрил бороду и отстриг пейсы. От удивления у нее отвалилась челюсть.

– Что случилось, Хершель? Почему ты отрезал пейсы и сбрил бороду?

Он рассердился, потому что не мог дать ей ответ. Но подумал, что лучше уж сказать что-нибудь, чтобы она не гадала. Поэтому сделал глубокий вдох и ответил:

– На моей работе важно производить на людей впечатление. Большинство моих клиентов – гои. Они живут в городе. И по-настоящему не доверяют евреям. Я хочу, чтобы они доверяли мне свои дела, поэтому должен выглядеть как один из них. А не как отсталый еврей из убогого штетла, где мы живем. Я вообще подумывал перевезти вас отсюда.

– Пожалуйста, Хершель, не надо! Разве это необходимо? Достаточно того, что моя сестра уехала. Если ты перевезешь нас в Варшаву, я больше не смогу видеться с Сарой. А что будет с Шошаной? Ей скоро выходить замуж. У нас тут есть хорошие юноши. А если мы переедем, кто знает, что произойдет. Она может выйти за светского еврея или, того хуже, за гоя. Умоляю тебя, не надо переезжать! – в отчаянии воскликнула она. Казалось, ее больше не интересует радикальная перемена внешности мужа.

– Пока что мы остаемся, где мы есть. Если я передумаю, дам тебе знать.

Наоми кивнула. Она продолжала его разглядывать, и выражение ее лица подсказывало ему, что обмануть ее не удалось. Тем не менее она ничего не сказала, и он был рад, что его оставили в покое. Не хватало еще оправдываться перед женой за изменения во внешности.

На следующий день, когда Хершель пришел в контору, Фрида насела на него куда настойчивее Наоми. Сначала она внимательно его разглядела. Потом ее рот широко распахнулся, и он понял, что она потрясена и шокирована тем, что он сделал с собой.

– Ты выглядишь как один из них, – воскликнула она. – Ты выглядишь как гой.

– В этом-то и дело. Я хочу выглядеть как мои клиенты, чтобы им было легче мне доверять.

– Мне это не нравится. Это неправильно. Ты меняешься, и я за тебя беспокоюсь.

Фрида всегда действовала ему на нервы. Поэтому он зачастую бывал с ней грубее и суровее, чем со всеми остальными.

– Занимайся своими делами. Я не должен оправдываться в своих действиях перед тобой. Иди за свой стол и принимайся за работу. За это я тебе плачу.

Она развернулась и почти бегом бросилась к своему столу. Фрида не оглядывалась на него, и Хершель догадался, что она, очевидно, плачет. Когда она совала нос в его жизнь, а он ставил ее на место, она всегда потом плакала. «Ну, пускай проплачется. Мне наплевать, если она уйдет. Найду другую секретаршу, запросто. Такую, которая не будет задавать мне кучу личных вопросов. Может, найму Юлию. Приятно было бы проводить с ней в конторе весь день. Мы были бы одни, и у нас была бы куча времени. Хотя это, пожалуй, плохая идея. Можно сильно запутаться. Она станет ближе к моей семье. А тата, мой отец, всегда говорил не гадить, где работаешь».

В одиннадцать сорок пять Фрида постучала в дверь кабинета Хершеля.

– Что тебе? – рявкнул он.

– Я принесла для тебя обед из дому.

– Если ты раньше не поняла, я повторяю. Прекрати таскать мне еду. Я больше не соблюдаю кошер. За обедом я встречаюсь с клиентами. Ты поняла?

– Да, – ответила она тоненьким голоском.

– Очень хорошо, – сказал Хершель примирительно. – А теперь мне пора идти. На встречу с клиентом, – добавил он, поднимаясь со стула. Он уже был в пиджаке, готовый идти. – Если не вернусь до пяти часов, запирай контору и иди домой.

Фрида кивнула.

Он видел, что она плачет, но проигнорировал ее слезы и вышел за дверь. По пути в ресторан он думал: «Сегодня же после обеда пойду к портному в городе и закажу пару хороших костюмов. Хватит с меня всякого старья».

Хершель вошел в ресторан ровно в двенадцать часов. Огляделся в поисках Юлии, но ее не было. Она либо опаздывала, либо вообще решила не приходить. В любом случае Хершеля это рассердило. Ни одна женщина никогда не обращалась с ним так. Правда, эта была особенная – не из тех послушных девушек, которых он знал. Тех растили богобоязненными. А эта была вольная птица. Совсем другой породы. Шикса – запретная и загадочная, и это нравилось ему в ней больше всего.

Он заказал бокал вина и стал ждать.

В половине первого он был уже в настоящей ярости. Юлия так и не показалась. Он попросил еще бокал. «Пью на голодный желудок – теперь изжоги не избежать», – подумал он, тряся головой, но все-таки допил бокал. Без четверти час он понял, что Юлия не придет. Взмахнув рукой, потребовал чек. И тут, когда он ждал официанта, она вошла. Ее золотистые волосы, словно нимб, светились вокруг лица, когда она оглядывала ресторан, ища его. Их взгляды встретились, и Юлия улыбнулась. Потом прошла к нему, на ходу сбрасывая плащ. Он поднялся – так делали при нем другие мужчины, когда дама шла к столу. Отодвинул ей стул, снова копируя поведение мужчин-неевреев, с которыми работал. Юлия бросила свой плащ и сумочку на свободный стул рядом. Разгладила черную юбку и села. Он еще подвинул ее стул и вернулся на свое место.

– Прости, я опоздала. Была на собеседовании на работу, – сказала она.

До ее прихода он репетировал злые слова, которые собирался ей сказать. Но теперь, когда она сидела напротив, все они вылетели у него из головы. Хершель улыбнулся.

– Все хорошо. Я понимаю, работа тебе нужна.

– Это правда. Дольше так продолжаться не может. Я потратила все мои сбережения.

Хершель подумал, не нанять ли ее. Но в этом случае придется уволить Фриду, потому что Фрида сразу поймет, каковы его намерения в отношении Юлии, и со своей мстительностью побежит рассказывать его жене. К тому же, что еще более важно, Хершель сознавал: Фрида – главный хребет его юридической конторы. Она всем там управляет. Хотя у него не было чувств к ней, он мог ей доверять, потому что она была в него влюблена. Она подготавливала материалы для его выступлений и содержала контору в идеальной чистоте. Нет, он не станет нанимать Юлию. Вместо этого, смотря по тому, как пройдет все после обеда, он может предложить ей сделку. Он слышал, как другие женатые мужчины рассказывали про женщин, которых содержат на стороне. Это всегда его интриговало. Но сначала надо посмотреть, как далеко она готова зайти.

– Ты, наверное, проголодалась? – спросил он и, не дожидаясь ответа, предложил: – Давай закажем.

Он смотрел, как она ест, и представлял себе, какая она в постели. Раньше постель не сулила ему ничего увлекательного. Да и как иначе? «Наоми красива, в этом нет сомнений, но она богобоязненная женщина, моя жена и мать моих детей. Она из тех, на ком женятся. Спать с женщиной вроде Наоми нужно не для удовольствия – это обязанность, которую муж исполняет, чтобы иметь детей. С Юлией все по-другому. Она из тех девушек, с которыми мужчины вытворяют разные вещи, – те, что пока я только представлял в своем воображении», – думал он.

«Я мог бы снять для нее квартиру, чтобы приходить туда, когда мне захочется. Я зарабатываю не так много, как хотелось бы, но мне хватит, чтобы давать ей скромную сумму на прожитье. А поскольку у нее нет работы, она может заинтересоваться. Но как же мужчины заводят с девушками подобные разговоры? Вдруг она оскорбится и даст мне пощечину или уйдет из ресторана и откажется меня видеть?» Он сделал глубокий медленный вдох. Юлия как будто не замечала, что он ушел в свои мысли, полностью занятая едой. Судя по тому, как она впивалась в свой стейк, Хершель понял, что со вчерашнего дня, когда он угостил ее обедом, она, судя по всему, ничего не ела. «Ну и что, если она уйдет? Что я теряю? Ничегошеньки. Подожду, пока она доест – аппетит у нее знатный, – а потом с ней поговорю».

Юлия так увлеклась едой, что не отрывала глаз от тарелки. Однако, закончив, она воспитанно промокнула губы салфеткой. Потом подняла голову и улыбнулась.

– Было очень вкусно.

– Хочешь десерт?

– О да, пожалуйста.

– Что тебе заказать?

– Кусок карпатки, – сказала она, по-прежнему улыбаясь. – Ты же не против?

Он испустил короткий вздох, потому что это был вкусный торт со сливочным кремом и самый дорогой десерт в меню. А про себя невольно подумал: «Да, она шикса. Сливочный крем после стейка, молоко после мяса. Ой-вэй».

– Конечно, почему нет.

Он-то поел курицы и, хотя больше не соблюдал кошер, старался не сочетать молоко и мясо. Попробовал раз или два, а потом мучился болями в желудке. Хершель покачал головой на вопрос официанта:

– Нет, мне не надо.

Пока Юлия, прикрыв глаза, смаковала свой торт, он наблюдал за ней. «Интересно, так она выглядит в постели?» – думал он. Разделавшись с тортом, Юлия облизала вилку.

Он подождал минутку, а потом сказал:

– Я бы хотел кое-что с тобой обсудить.

– Пожалуйста. И что же?

– Ты мне нравишься. Я нахожу тебя привлекательной. – Она улыбнулась. – Что ты обо мне думаешь?

– Думаю, что тебе намного лучше без этой длинной бороды и твоих странных завитых бакенбардов, – она хихикнула.

Он изобразил улыбку. Все шло совсем не так, как он надеялся. Он рассчитывал, что она скажет, что и его находит привлекательным. Хершель попытался снова.

– Я рад, что ты одобрила изменения. Но я спрашивал не о том. Я хочу знать… я тебе нравлюсь?

– Ну конечно, ты мне нравишься, Хершель. Тебя же так зовут?

– Да, мое имя Хершель. – Он начинал терять терпение. Она только что оскорбила его. Как она могла так легкомысленно отнестись к его имени! «Я дважды ее накормил в дорогом ресторане, а она ведет себя так, будто я пустое место. Надо спросить ее напрямую. Какая мне разница, если она рассердится? Ответ может быть только “да” или “нет”. И хватит ходить вокруг да около».

– Слушай, у меня к тебе предложение.

– О? – воскликнула она, и ее глаза широко распахнулись.

– Я хочу снять для тебя квартиру. Буду давать деньги на еду и одежду. Но я хочу быть твоим любовником.

– Надо же! Вот это ты прямолинейный, – прищурилась Юлия и покачала головой. А потом рассмеялась. – Этого следовало ожидать. Вы совсем не умеете обращаться с женщинами.

– Кто это вы? – спросил Хершель. Он чувствовал себя оскорбленным.

– Ортодоксальные евреи. У меня такое чувство, что у тебя совсем нет опыта с женщинами.

– Забудь о предложении. Спасибо, что пообедала со мной. – Хершель поднял руку, подзывая официанта. – Счет, пожалуйста, – коротко бросил он.

Юлия наклонилась и погладила его по рукаву пиджака.

– Погоди. Я же не сказала нет.

Он опустил руку и посмотрел ей прямо в глаза.

– Так это да?

– Да, – запросто ответила она.

У него сперло дыхание. Хершель улыбнулся, сразу забыв об обиде. Ее ответ ему польстил.

– Сможешь найти поблизости приятную квартирку за разумную цену?

– Конечно.

– Очень хорошо. Встретимся здесь за обедом завтра. И ты расскажешь, что нашла.

– А как насчет арендной платы?

– Вот, – он протянул ей скрутку купюр. – Но не пропадай, потому что это только начало. Я дам тебе гораздо больше.

– Я и не думала.

Хершель вышел из ресторана. «Планы пойти к портному и пошить костюмы пока придется отложить. Я не могу себе позволить и девушку, и новый гардероб. Да и пока что я только прощупываю с ней почву. Но очень скоро я обзаведусь и новой одеждой».

Вот как все началось. Все утро следующего дня Хершель томился в предвкушении. Когда он был подростком, они с друзьями шептались про девушек вроде Юлии; у некоторых отцы говорили, что «еврейские девушки – для брака, а шиксы – для практики». Они рассуждали о вещах, которые сделали бы, если бы занимались любовью с шиксой. Но вслух ничего такого никогда не говорили, потому что, если бы равви узнал, у них были бы неприятности. «Ну так я больше не мальчик. Я теперь мужчина, успешный адвокат. Могу делать, что мне нравится. Никто не смеет говорить мне, что хорошо, а что плохо. Мне всегда хотелось выбраться из узколобого мирка, в котором я вырос. И это мой шанс. Эта девушка – все, чем не является Наоми. Поэтому я намереваюсь воспользоваться ею к своему удовольствию».

На следующий день Хершель рано вышел из конторы и отправился обедать с Юлией в том же ресторане. Идя по знакомым улицам, он словно летел. Люди глядели на него по-другому с тех пор, как он побрился и отстриг пейсы. Это придавало ему уверенности. Войдя в ресторан, он кивнул метрдотелю, а тот ему улыбнулся. Хершель посмотрел на свой обычный столик – она сидела там, и ее светлые волосы падали на плечи, подобно морским волнам. Их взгляды встретились. Он подошел и сел.

– Ты сегодня рано, – сказал он.

– Тебе же было неприятно, когда я вчера опоздала, – ответила она. – Поэтому сегодня я постаралась прийти вовремя.

Он кивнул и улыбнулся. «Это хорошо. Она начинает понимать, кто тут хозяин. Мне нравится, что она хочет мне угодить».

– Ты нашла квартиру?

– Нашла. Недалеко отсюда. Думаю, тебе понравится, – ответила Юлия, улыбаясь.

Подошел официант, и они заказали обед.

Покончив с едой, Хершель расплатился по счету и последовал за Юлией в меблированную квартиру, которую она сняла, в паре кварталов от ресторана и его конторы. Перед дверью она оглянулась на него и улыбнулась, а потом отперла замок. Он вошел и огляделся. «Вот место, где я попробую разные вещи, о которых столько фантазировал», – подумал Хершель. У него дрожали ноги и руки, но он старался этого не показывать.

– Что ты думаешь? – жизнерадостно спросила она.

– Уютно, – ответил он, думая, что квартира наверняка слишком дорогая для него и долго ее снимать он не сможет. «Уверен, когда я попробую все, что хотел, она мне надоест. На пару месяцев аренды мне хватит». Хершель сел в кресло. – Удобное, – неловко пробормотал он.

Юлия наклонилась и поцеловала его. Руки Хершеля затряслись с новой силой. Она стянула платье через голову и предстала перед ним в одной тонкой сорочке. Он никогда не видел, чтобы женщина раздевалась при свете дня. Она даже не задернула шторы. В комнату лился солнечный свет, и он увидел изгибы ее грудей. «Никогда мне не встречалась такая дерзкая женщина, как эта». Хотя они с Наоми были женаты много лет, она никогда себя так не вела. Он не мог подняться с кресла, очарованный зрелищем. Юлия нагнулась и взяла его за руку. Она провела его в спальню и медленно раздела. Хершель никогда так не нервничал и никогда до такой степени не возбуждался. Когда она прикоснулась к его детородному органу, разрядка наступила мгновенно. От смущения он залился краской. Но не сказал ни слова. Вместо этого поднялся и начал одеваться. Потом повернулся к ней и спросил:

– Пообедаем завтра?

– Да. В том же месте, в то же время? – ответила Юлия как ни в чем не бывало.

– Угу, – кивнул Хершель и, не глядя на нее, пошел к дверям.

Холодный ветер бил ему в лицо. Он был рад выбраться оттуда. После преждевременной эякуляции он чувствовал себя ужасно неловко. «Собственно, какое это имеет значение? Завтра я справлюсь лучше», – подумал он, торопясь назад в контору. Ему надо было взять кое-какие бумаги по делу, над которым он работал, а потом он собирался домой.

Войдя в контору, он увидел Фриду. Та сидела за своим столом и глядела прямо на него.

«Мне с ней не по себе. Такое чувство, будто на мне штаны расстегнуты. Она как будто знает, где я был».

– Ты долго отсутствовал. Я уже начала волноваться, – сказала Фрида.

– Следующие несколько недель я буду после обеда встречаться с клиентами. Так что не жди, что я буду сразу возвращаться. И перестань приносить мне еду. Если бы я хотел, чтобы мне давали с собой обед, я сказал бы моей жене это делать. Но мне нравится есть в ресторане.

– Хорошо, – пискнула Фрида.

Он знал, что ее чувства задеты, но ему было все равно. Она работала с ним с самого открытия конторы и успела ему надоесть. К тому же от того, что он делал с Юлией, у него голова шла кругом. Он стыдился случившегося сегодня. Тело предало его, заставило выглядеть неопытным девственником, а не успешным бизнесменом. Но это не имело значения, потому что, хоть он и был смущен, Хершель знал, что продолжит. Ему слишком понравилось, чтобы остановиться сейчас.

На следующий день он снова пошел в ресторан встретиться с Юлией. Она сидела за их обычным столиком и ждала его.

– Добрый день, пан Айзенберг, – поздоровался метрдотель, когда Хершель вошел. – Дама уже здесь и ждет вас.

Хершель кивнул, но сделал мысленную заметку ходить каждый день в разные рестораны. Не хватало, чтобы о нем начали судачить. Он не гордился тем, как поступал. Поэтому лучше было бы оставаться инкогнито.

– Здравствуй, – сказал он, садясь напротив Юлии за столик. «После обеда скажу ей, что с этого дня мы будем встречаться в разных ресторанах».

Но он совершенно об этом забыл, потому что, когда они поели, Юлия спросила:

– Тебя кто-нибудь когда-нибудь целовал там, внизу?

Он едва не свалился со стула.

– Что?

– Идем. Вернемся в квартиру, – позвала она, пожимая его запястье. – У меня для тебя сюрприз. Вот увидишь, тебе понравится.

Она шокировала его, интриговала и, самое главное, возбуждала сверх всякой меры.

С этого дня он утратил контроль над своими эмоциями. Постоянно думал о ней и едва мог дождаться следующей встречи. Поначалу она довольствовалась скромным содержанием, которое он ей давал. Но с течением времени начала требовать больше денег. Он обнаружил, что начинает залезать в средства, которые обычно выдавал Наоми на еду и хозяйство. Но это не имело значения – его ничего не интересовало, кроме Юлии.

Он оказался прав, когда, впервые встретившись с ней, решил, что она согласится делать все те вещи, о которых он фантазировал. И был прав, считая ее вольной птицей. Теперь же он узнал, что она настоящая хищница. Они почти каждый день встречались за обедом. Бывало, что, минуя ресторан, сразу отправлялись в ее квартиру. Он виделся с ней каждый день, и она вовсе ему не надоедала. Наоборот, вдали от нее он только о ней и думал, вспоминая, что было между ними днем.

Его бизнес страдал. Он начал ощущать себя в своей жизни и в своем браке как в ловушке. Подумывал даже обратиться к кому-нибудь, чтобы ослабить ту власть, которую Юлия взяла над ним. Но как он рассказал бы равви, что натворил? Он начинал ощущать, что совершил ошибку – ужасную, непоправимую ошибку. «Я впустил эту женщину в свою жизнь, и, как некошерная пища, которую я употреблял, эти отношения между нами – грязные. Но я не могу с ней расстаться. Она приворожила меня. С каждым днем я хочу ее все сильней и сильней. Что я с собой сделал? Что сделал со своей семьей?»

Эти мысли постоянно кружились у него в голове, но стоило Хершелю ее увидеть, как он забывал свои страхи и позволял Юлии увести его за собой в постель.

Однажды ночью он лежал в своей кровати, прислушиваясь к тихому дыханию Наоми. Он больше не мог продолжать эту двойную жизнь. Невозможно было каждый раз возвращаться вечером домой, когда больше всего ему хотелось быть с Юлией. Кроме того, становилось слишком дорого содержать и семью, и любовницу. Хершель негромко вздохнул. Ему было жаль Наоми, но он готовился покинуть их маленький штетл, оставить жену и детей и начать новую жизнь с женщиной, которая держала его в плену.

Он представлял себе, как женится на Юлии и каждую ночь она будет уводить его в края, о существовании которых он и не подозревал раньше. Тихо, очень тихо он вылез из постели и вытащил из шкафа свой чемодан. Начал собирать вещи. Поглядел на жену: она мирно спала. Постарался выкинуть из головы образы детей. Они как-нибудь справятся и без него. Им окажут благотворительную помощь.

Закончив сборы, он пошел поглядеть на близняшек. Они спали, крепко обнявшись. Сердце Хершеля заныло. Потом он заглянул к Шошане – скоро ей потребуется отец, чтобы выбрать для нее достойного мужа. «Но я не хороший отец. Я не заслуживаю своей семьи. Без меня им будет лучше», – оправдывал он себя. Он достал из кармана небольшую скрутку купюр и поделил на две половины. Половину оставил на своей постели для Наоми. А вторую сунул обратно в карман.

Он надел пальто, поднял с пола ботинки и босиком вышел на крыльцо, чтобы стук каблуков по полу не разбудил домашних. Ему невыносимо было думать о том, чтобы посмотреть им в лицо. Его терзало чувство вины, но Хершель его подавлял. Оказавшись снаружи, он обулся и пошагал в квартиру, где, он знал, сейчас спала Юлия. Он представлял себе ее волосы, разметавшиеся по подушке, ее обнаженное тело под одеялом, и чувство вины отступало.

«Я должен сказать Юлии, что чувствую к ней. Я не могу быть вдали от нее, просто не могу. Если любовь действительно существует, то я влюблен. Поэтому я скажу ей, что хочу развестись с Наоми. Предложу жениться на ней. Надеюсь, она поймет, что мне придется содержать Наоми и девочек, поэтому денег будет не так много, как ей бы хотелось. Но я стану работать еще усерднее, если смогу каждый вечер возвращаться домой к ней».

В три часа ночи он оказался перед квартирой Юлии. У него был ключ. «Она сейчас спит. Я заберусь в постель рядом с ней и тоже отдохну. А утром скажу ей все, что хотел сказать», – думал Хершель, тихонько поворачивая ключ в замке. В квартире было темно и тихо, но еще и очень чисто и прибрано. Он понял, что проголодался, и вытащил пару печений из пачки на полке. Быстро их прожевав, снял пальто и шляпу и прошел в спальню, с которой были связаны самые сладкие его воспоминания. Ночник не горел, и только слабый свет луны проникал в незашторенное окно. Хершель Айзенберг посмотрел на свою спящую подругу. Она выглядела именно так, как он представлял. Золотистые волосы рассыпались по подушке. У него перехватило дыхание, но вдруг он увидел еще что-то, и его сердце пронзила острая боль. Неосознанным жестом он поднес руку к груди.

Глава 44

Наоми заворочалась во сне. Что-то было не так. Она это чувствовала и потому проснулась. Сев на постели, посмотрела на кровать Хершеля. По какой-то непонятной причине его отсутствие не удивило ее. Но она не думала, что он ушел навсегда. Ей показалось, что он на кухне. Наверное, не мог уснуть. В последнее время муж стал еще более отстраненным, чем обычно. Что-то тяжким грузом лежало у него на плечах, тревожило, лишало сна. Раньше такого не бывало – ни разу за те годы, что они прожили вместе.

В отличие от Наоми, которая не могла уснуть, если хоть что-то ее беспокоило, Хершель всегда прекрасно спал. Стоило ему опустить голову на подушку, как он засыпал сразу же и спокойно похрапывал до самого утра, когда надо было собираться на работу. Наоми вспомнилась ужасная ночь после смерти матери Хершеля. Это было вскоре после того, как они поженились. Его мать много лет до смерти вдовела. Наоми думала, что Хершель будет страдать, переживать, плакать. Она была готова сидеть с ним рядом всю ночь и утешать мужа в его горе. И изумилась до глубины души, когда, выйдя в тот вечер из ванной, обнаружила, что он крепко спит. Это было много лет назад. Тем не менее с этого момента Наоми начала понимать, насколько ее муж замкнутый и холодный.

Она сняла халат с крючка на стене и набросила на плечи, думая: «Ничто никогда не лишало Хершеля сна. Что могло случиться? Я волнуюсь, потому что это на него непохоже. Надеюсь, он не заболел. Это было бы ужасно. Надеюсь, это не расплата за мои грехи. Хашем, молю, только не наказывай Хершеля за то, что я натворила. Может, я что-то могу для него сделать. Сомневаюсь, что он мне все расскажет. Но я хотя бы приготовлю ему чаю. И конечно, если по какой-то причине он захочет со мной поговорить, я буду рада его выслушать».

Наоми прошла на кухню и огляделась. Резко втянула носом воздух. Там никого не было. На вешалке отсутствовали пальто Хершеля и его шляпа. Она побежала в ванную и распахнула дверь, только чтобы убедиться, что и там его нет. Да, ванная пуста. Она вернулась в их с Хершелем спальню, но в постели он не появился. На одеяле она увидела деньги. «Откуда они тут взялись?» Наоми тихонько заглянула к близнецам, потом к Шошане. Дети спали. Она прошла на кухню и поставила чайник, чтобы вскипятить воду. Потом присела за кухонный стол и стала ждать. Она сама не знала, чего ждет. «Где же Хершель? Он вернется или бросил нас навсегда?»

Глава 45

Юлия повернулась на другой бок и открыла глаза.

– Хершель! Что ты тут делаешь? Как ты смеешь заявляться ко мне посреди ночи без предупреждения?

– Кто это такой? – сказал Хершель, тыча пальцем в голого мужчину, лежавшего рядом с Юлией на кровати. – И почему он здесь?

– Это тебя не касается.

– Не касается? Он спит в квартире, за которую я плачу. В постели, за которую я плачу. Я бы сказал, это очень даже меня касается.

– Ты платишь за мое время. За постель плачу я. Когда тебя нет, я сама решаю, кому в ней спать, – ответила Юлия, садясь и даже не думая прикрыть обнаженную грудь одеялом.

Юлия была прекрасна, но в этот момент казалась Хершелю уродливой, отталкивающей и вульгарной.

Мужчина проснулся. Светлые волосы стояли дыбом у него на голове, но он все равно был красив. Он быстро сел.

– Это еще кто? Что ты тут делаешь среди ночи? – рявкнул он на Хершеля.

– Я не собираюсь тебе отвечать, – бросил Хершель гневно. – Вставай, одевайся и убирайся отсюда.

– Это ты убирайся! – ответил мужчина.

– Это моя квартира. Я за нее плачу. Юлия – моя любовница.

– Юлия – шлюха. Принадлежит всем и никому, – усмехнулся мужчина. – Я заплатил за ее время. На эту ночь она моя.

– Ты грязный ублюдок, – прорычал Хершель и ударил мужчину по лицу. Тот подскочил. Он был высокий, крепкий и мускулистый. Он занес кулак и заехал им Хершелю в челюсть, так что тот полетел на пол.

Юлия поднялась с постели и включила свет.

– Бога ради, Флип, что ты наделал? Погляди на него – у него кровь идет! Если он меня бросит, я снова окажусь на улице! – воскликнула она, обращаясь к тому, кого называла Флипом.

– Между нами все кончено. Собирайся возвращаться на улицу. Эта квартира оплачена до конца месяца. А потом убирайся. Теперь я вижу, как ошибался, – сказал Хершель, вставая и вытирая кровь носовым платком, который носил в нагрудном кармане пиджака. – Юлия, я осел. Жаль это признавать, но это правда. Я думал, между нами что-то есть. Что-то особенное. Но… я… я ошибался. Я ухожу и больше не вернусь. Поищи другого осла, чтобы оплачивал тебе квартиру. Я умываю руки.

Хершель прошел на кухню, где надел шляпу и пальто. Не застегиваясь, он вышел в ночь. Утирая с лица кровь, несколько часов ходил пешком по улицам. Наконец кровь высохла, а он лишился последних сил. Измученный, Хершель опустился в парке на скамью. «Я не знаю, что делать. Я никогда не был религиозным, но, думаю, мне стоит поговорить с равви. Мне нужен совет мудрого пожилого человека. Но как я ему расскажу, что наделал? Он посмотрит на меня с отвращением и будет прав. И все равно мне надо поговорить, и больше нет никого, кому я могу доверять».

Погода была прохладная, но не морозная. Сердце Хершеля разрывалось, и холод шел у него изнутри. Он сидел на скамье, один в темноте, заново оценивая свою жизнь и те ошибки, которые совершил, дожидаясь, пока рассветет и он сможет пойти в синагогу поговорить с равви.

Около восьми часов утра Хершель поднялся и размял ноги. Он много часов просидел неподвижно. Даже когда солнце встало и начался день, не мог заставить себя пошевелиться. Хершелю очень тяжело было признавать, что он совершил ошибку, и просить о помощи. «Но я не справлюсь с этим в одиночку, поэтому должен поговорить с равви и выслушать, что он мне скажет. Когда я открою ему, что сделал, он посмотрит на меня по-другому, и я буду покрыт позором на веки вечные.

Это станет для меня большой потерей, потому что всю жизнь я старался, чтобы люди в деревне ставили меня в пример. Я наслаждался сознанием того, что имею все, о чем большинство мужчин в штетле лишь мечтают. Когда люди обращались ко мне, я видел уважение и восхищение в их глазах. Вскоре равви узнает, что я не тот человек, которым он меня считал. Вряд ли он расскажет другим в деревне, но может. Такова будет цена, которую я должен заплатить, если хочу помощи – а я ее хочу. Вне зависимости от последствий я должен пойти к равви и все ему рассказать».

Хершель знал, где находится кабинет равви. В тринадцать лет в этой синагоге проходила его бар-мицва. А потом равви поженил их с Наоми. Он знал каждый сантиметр здания. Собственно, он оплатил его ремонт. Идя к кабинету равви, Хершель думал о Наоми, мучаясь чувством вины. «О чем я только думал? Я был таким эгоистом. Никогда не задумывался о ней и о детях. Единственное, что меня интересовало, – эта мелкая шикса, с которой я чувствовал себя молодым и радовался жизни. Нет, я плохой человек».

Дверь в приемную, где сидела секретарша равви, была открыта. Хершелю внезапно захотелось убежать. Но он этого не сделал, он знал, что должен принять последствия своих действий, и потому вошел к ней.

– Хершель Айзенберг? Чем могу помочь? – спросила пани Музенбург, секретарша.

– Доброе утро, пани Музенбург. Мне надо поговорить с равви Гельдманом. Он у себя?

– Да. Пожалуйста, присядьте и подождите минутку. Я зайду и узнаю, сможет ли равви вас принять.

– Спасибо. – Хершель присел на стул напротив стола пани Музенбург.

Несколько минут спустя она вернулась.

– Равви Гельдман велел вам передать, что вы можете пройти к нему. Он вас ждет.

– Еще раз спасибо, – сказал Хершель и прошел в кабинет равви.

– Хершель, давненько мы не виделись! Ты сбрил бороду. И пейсы отрезал, как я погляжу.

Хершель кивнул и опустил взгляд в пол.

– Почему бы тебе не присесть и не рассказать мне, что случилось, – предложил равви.

Хершель сел и обхватил голову руками. Несколько секунд оба молчали, а потом Хершель выложил равви все.

Глава 46

Эли проходил мимо кабинета равви. Его ждал ученик, но внезапно он увидел Хершеля Айзенберга, сидевшего напротив равви. Он знал, что подслушивать нехорошо. Но должен был убедиться, что с Наоми все в порядке. Поэтому он встал сбоку от двери, где его не могли видеть, и начал слушать.

Хершель изливал равви душу. У Эли по лицу покатились слезы. Хершель выражал свое недовольство. Как он мог быть несчастлив с Наоми, когда Эли жизнь бы отдал, чтобы быть ее мужем?! Если бы только он мог войти туда и сказать Хершелю развестись с женой! «Просто отпусти ее». Если бы мог сказать ему, как любит Наоми! Но он пообещал ей, что никогда не расскажет Хершелю о них. И не собирался нарушать слово. Он не мог так с ней поступить.

Равви начал давать Хершелю советы, как спасти их брак. Присев на корточки, Эли слушал. Он обхватил голову руками. «Все могло быть совсем по-другому. Если бы она была моей…»

Глава 47

Из кабинета равви Хершель вышел новым человеком. Тихонько напевая себе под нос, он отправился домой.

Когда он вошел, Наоми сидела в кухне за столом с чашкой чая. Она поглядела на него, и он увидел, что от тревоги ее лицо осунулось.

– Хершель, где ты был? Я так волновалась! С тобой все хорошо?

– Да, – ответил он. – Все хорошо.

– Что случилось? Куда ты ходил?

Он снял пальто и бросил его на стул. Потом сел напротив жены и улыбнулся.

– Чай так вкусно пахнет, – сказал он.

– Хочешь чашечку?

– С удовольствием. – У него дрожали руки.

Наоми вгляделась в него. Он держался с ней куда любезней обычного, и ей стало интересно, что такое с ним случилось.

Наоми встала, взяла с полки чистую чашку и налила ему чай. Потом села, сложила руки на коленях и стала ждать.

Хершель отпил чаю, а потом сказал:

– Очень хороший. Горячий. – И добавил: – Нам с тобой о многом надо поговорить.

Она кивнула:

– Пожалуйста, расскажи, что произошло.

Глава 48

Не говоря ни слова, Наоми выслушала рассказ Хершеля о его романе с Юлией.

– Даже не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить. Ты хорошая женщина, богобоязненная. Я должен стыдиться себя. У меня нет никаких сомнений, что ты всегда была хорошей женой и чудесной матерью. Ты не заслуживаешь такого обращения. – Мгновение он поколебался, потом вздохнул. – Наоми, я очень виноват. Пожалуйста, скажи, сможешь ли ты простить меня?

Она тоже вздохнула и провела пальцем по ободку чашки. Секунду помолчала. Потом посмотрела ему в глаза и покачала головой.

– Я не такая хорошая, как ты думаешь. Не такая богобоязненная. И я могла бы быть куда лучшей женой.

– О чем ты?

– У меня тоже был роман, – слова сами сорвались с ее губ. – Я знала, что поступаю плохо, но все равно это делала. Все закончилось много лет назад. Я прощу прощения. Я никогда не хотела причинить тебе боль.

– У тебя был роман? – Хершель не верил своим ушам. Его голос сорвался. Он встал и схватился за голову. – Как ты могла так поступить? Ты мать моих детей! Как ты могла лечь с другим мужчиной?

– Так же, как ты лег с другой женщиной.

– У мужчин это по-другому. Ты же мать! Мать должна быть чиста, – сказал он. Хершель дернул себя за волосы: – Ой-вэй! Поверить не могу! Что бы я ни делал, этот день становится все хуже.

Он распахнул дверь и вышел на крыльцо. Наоми встала и последовала за ним. Несколько минут постояла на пороге, просто глядя на него. Потом вернулась и села за стол. Ее глаза были мокрыми от слез.

– Мама, с тобой все в порядке? – в кухню вошла Перл.

Наоми подняла голову. «Сколько она стояла в коридоре? Вдруг она слышала, о чем мы с Хершелем говорили? Надеюсь, что не слышала, а если да, то не поняла, в чем дело. Самое худшее в мире – это причинить боль собственным детям».

– Все хорошо, – сказала Наоми, утирая слезы с глаз. – Сколько ты стояла перед дверью?

– Я только проснулась, мама, – ответила Перл. – Ты плакала?

– Нет. Я в порядке. Честное слово. А где твои сестры? Вам пора завтракать.

– Я пойду поднимать Шошану и Блюму. Сейчас вернусь.

Наоми заставила себя улыбнуться.

Шошана помогла Наоми приготовить кашу, и они все вместе уселись завтракать. Наоми гоняла кашу по тарелке, но не могла проглотить ни крошки. У нее было такое чувство, будто она падает с обрыва и это падение уже ничто не может остановить.

Позавтракав, девочки оделись и пошли в курятник собирать яйца, пока Наоми прибирала на кухне и мыла посуду. Закончив, она прошла к себе в комнату, чтобы одеться и сходить на рынок. И тут в дверь постучали. Ее сердце заколотилось. Дочери еще не могли вернуться из курятника – не так скоро. «Наверное, это Хершель, – подумала она. Ее руки дрожали. – Видимо, он вернулся сказать мне, что оставляет меня и детей».

– Наоми! – позвал ее Хершель. Его голос был мягким. Он вошел в спальню. – Никто из нас не идеален. Ты совершила ошибку. Я тоже. Я все обдумал, и мне кажется, что нам следует простить друг друга и найти способ наладить отношения. У нас с тобой прекрасные дети. И чудесный дом.

Она поглядела на него. Это были самые честные и прочувствованные слова из всех, что она от него слышала.

– Можно тебя кое о чем спросить? Понимаю, это не мое дело, и ты можешь не отвечать. Но та женщина, с которой ты встречался, – это Фрида?

– Нет. Это не Фрида вскружила мне голову. Она шикса.

– Шикса? Кто-то с твоей работы?

– Нет, просто одна девушка, с которой я случайно познакомился. Мне не следовало этого делать.

Потом Хершель добавил:

– Ты же знаешь, Фрида никогда не представляла угрозу для нашего брака. Я нисколько ею не интересовался. Но думаю, она что-то подозревает.

– Правда? Почему?

– Она везде сует свой нос. Ты же знаешь.

– Да уж. А еще знаю, что она меня ненавидит. И всегда ненавидела.

– Она ревнует, – сказал Хершель. Потом сделал паузу. – Как думаешь, для нашего брака будет лучше, если я ее уволю? Уверен, я смогу найти новую секретаршу.

– Да, возможно, лучше, чтобы ее не было в нашей жизни.

– Тогда я так и поступлю. И ради нас обоих найму себе какую-нибудь пожилую даму. С большим опытом.

– Такую пожилую, чтобы она тебя не привлекала, – рассмеялась Наоми. Не смогла удержаться. Хершель посмотрел на нее – смех жены оказался заразным. Он расхохотался следом за ней.

– Мне кажется, нам надо проявлять друг к другу больше теплоты. Мне бы очень хотелось, чтобы ты говорил, что меня ценишь, – сказала Наоми. Впервые за все время их брака ей было легко разговаривать с мужем.

– Я всегда ценил все, что ты для меня делала.

– Но мне бы хотелось слышать «пожалуйста» и «спасибо», хотя бы иногда. Ты мог бы пойти мне навстречу?

– Ну конечно! Это самое малое, что я могу, после всего, что натворил.

– А что я могу сделать для тебя? – спросила она. – Чтобы улучшить наш брак.

Он отвел глаза и вздохнул:

– Ну как мне тебе об этом сказать?

– Что бы это ни было, просто скажи.

– Мне неловко.

– Прошу, Хершель, просто скажи, и все.

– Ладно. Значит, ты хочешь улучшить наш брак? И я тоже. Очень сильно хочу, – пробормотал он и откашлялся.

– Ясно. И… что я могу сделать?

– Будь мне не просто женой, Наоми. Будь моей любовницей.

Она покраснела:

– Этого я не ожидала. – Потом Наоми улыбнулась: – Но все хорошо. Я с удовольствием попробую.

Глава 49

Когда Хершель сказал Фриде, что увольняет ее, она была уничтожена. Фрида не могла поверить, что он так мало беспокоится о ней после всего, на что она пошла, чтобы участвовать в его жизни. «На мне же все держится, – думала она, освобождая свой стол. – Как только я уйду, он поймет, сколько я делала для него, изменит свое решение и попросит меня вернуться».

Он не попросил. Когда она собралась, Хершель даже не вышел из кабинета, чтобы попрощаться. Вместо этого он так и сидел с запертыми дверями. Перед самым уходом она постучалась к нему.

– Я ухожу.

– Иди.

«И это все, что у него нашлось мне сказать. Просто иди. Ничего больше. Я ничего для него не значу. И никогда не значила». Она не ответила. Говорить было нечего. Слезы текли у нее по щекам, когда она, взяв вещи, выходила из конторы.

Следующие несколько недель она лежала на диване в гостиной родительского дома, страдая от тоски. Она сделала Хершеля Айзенберга средоточием своей жизни, а теперь он избавился от нее. «Что же мне делать? Мне далеко за тридцать, я вышла из брачного возраста, а у меня нет мужа, нет детей, нет работы – и нет Хершеля. Я была уверена, что, если буду все делать для него и стану важной частью его жизни, он оценит меня и разведется с Наоми, чтобы на мне жениться. Но он этого не сделал. И дело не в том, что он такой порядочный и богобоязненный. Я знаю, что он был неверен. Я следила за ним. Видела их вместе. Моего Хершеля с этой распутницей… с этой шиксой».

В конце концов мать Фриды присела на диван рядом с ней и сказала:

– Хватит валяться тут и жалеть себя. Это ничем не поможет. У тебя большой опыт секретарской работы. Почему ты не пойдешь в город и не поищешь другую контору? Здесь, в нашем местечке, ты, может, и старовата, чтобы найти себе мужа, но среди светских евреев тебе кто-нибудь попадется.

– Я не хочу никого, кроме Хершеля.

– Я знаю, что ты к нему испытываешь. Но все кончено. Если хочешь жить дальше, придется забыть о нем. Ты сделала все, что могла. Все отдала ему. А он от тебя отвернулся. Так постарайся построить собственную жизнь. Такую, где его не будет.

Фрида кивнула. Она знала, что ее мать права. И скучала по работе. Скучала по возможности куда-то выходить каждое утро, и ей нравилось решать рабочие задачи. Это придавало ее жизни осмысленность. Поэтому на следующий день она заставила себя встать. Прошла неделя с тех пор, как она в последний раз принимала ванну. Вымыться было приятно. Она намылило тело и волосы и несколько минут вдыхала свежий аромат мыла. Потом смыла его, вытерлась пушистым полотенцем, надела чистое скромное платье, подкрасила губы помадой, а на щеки нанесла капельку румян. Она была готова идти.

– Я в город, поискать работу, – сказала Фрида матери, хлопотавшей на кухне.

– Поешь сначала чего-нибудь?

– Не могу. Я слишком нервничаю. Поем, когда вернусь.

Мать кивнула:

– Удачи.

Фрида улыбнулась.

Она не была красива. Но, посмотревшись в зеркало, решила, что выглядит профессионально. И что гораздо важнее, она умела печатать, записывать под диктовку и составлять убедительные письма. Всего за час после приезда в город она нашла работу секретарши у другого адвоката.

Работа была хорошая. Приходилось признавать, что ей там нравилось. Но не проходило и дня, чтобы она не скучала по Хершелю. А если совсем честно, то каждый день в обеденный перерыв она прогуливалась возле его конторы в надежде столкнуться с ним. Топталась там до тех пор, пока не приходило время возвращаться к себе, рассчитывая, что Хершель выйдет на обед. Она понятия не имела, что ему скажет. Просто хотела его увидеть. Но ей и не пришлось ничего ему говорить, потому что они так и не встретились. Она не увидела его. Хершель перестал выходить на обед. Каждый день Наоми давала ему еду с собой.

Глава 50

Прошло четыре года. Эли женился на Рахили, и они вдвоем уехали в Англию. Отношения между Наоми и Хершелем улучшились. Оба прилагали усилия, чтобы сохранить свой брак. Он не был идеальным, но все-таки они ладили. Иногда в теплые летние ночи, когда за окном пел соловей, а ветер шевелил верхушки деревьев, мысли Наоми возвращались к Эли. Она помнила о нем все: его теплую улыбку, глубину его глаз, но в первую очередь их взаимную любовь. «Надеюсь, с ним все хорошо», – думала она, желая не быть такой эгоистичной и искренне пожелать им с женой счастья на супружеском ложе. Но не могла. Даже теперь, спустя столько времени, ей было больно думать, что Эли целует другую женщину. Наоми задавалась вопросом, вспоминает ли Хершель свою польскую любовницу. Но она никогда его не спрашивала. Собственно, после той ночи пять лет назад, когда они решили наладить свой брак, ни один больше не вспоминал об изменах другого.

Хершель сдержал обещание и нанял новую секретаршу. Это была пожилая женщина, опытная, но далеко не такая сообразительная, как Фрида. Тем не менее Хершель никогда не жаловался.

Годы были милосердны к Шошане. Она выросла красивой девушкой, и ей вот-вот должно было исполниться семнадцать. Как-то вечером, когда дети уже легли, Хершель сказал Наоми, что они ждали достаточно.

– Пора договариваться о помолвке для Шошаны, – объявил он.

– У тебя есть кто-то на примете?

– Я думал об Альберте Хендлере. Он красивый и умный. И у него хорошая работа в родительском бизнесе.

– Да, все это так. Любая девушка была бы счастлива выйти за него, – сказала Наоми, а сама подумала: «Но будет ли счастлива Шошана?» – А тебе не кажется, что неплохо бы сначала обсудить это с дочерью?

– Нет, – резко ответил Хершель. – Я ее отец. Мне и решать.

– Хорошо, – примирительно произнесла Наоми. Она устала за день и не собиралась спорить. Но, поглядев на мужа, она подумала: «Он немного изменился, но этого недостаточно. Ему до их пор важно во всем сказать последнее слово». Она вздохнула.

– Завтра после ужина пойду поговорить с паном Хендлером о помолвке.

Наоми кивнула.

Глава 51

Когда Хершель на следующий день поздно вечером вернулся домой, Наоми ждала его в спальне.

– И как все прошло? – спросила она.

– Хендлер был в восторге. Сразу согласился на помолвку и сказал, его сын будет счастлив заполучить такую очаровательную каллах.

– Я рада, – сказала Наоми. Потом, поколебавшись, добавила: – Я думаю, тебе стоит поговорить с Шошаной. Вообще, на мой взгляд, с ней следовало поговорить до того, как ты пошел к пану Хендлеру. Что, если ей не нравится Альберт?

– Понравится. Почему бы нет? Он красивый, и он будет хорошо ее обеспечивать.

Хершель похлопал Наоми по плечу:

– Поэтому я решил, что мы пригласим Хендлеров на обед в воскресенье. Чтобы молодые познакомились в подходящей обстановке.

– Хорошо. Я этим займусь, – сказала она.

Хершель помолчал, а потом неловко закончил:

– Спасибо.

Наоми улыбнулась в ответ:

– Пожалуйста.

Она решила приготовить грудинку и кишке. Идя по рынку, Наоми думала про Мириам. Надо послать ей письмо, сообщить, что Хершель выбрал жениха для Шошаны. Вскоре ее драгоценная дочка станет каллах, невестой. «Как бы мне хотелось поговорить сейчас с Эли! В конце концов, она и его ребенок. Иногда я представляю, как Эли и Шошана разговаривали бы друг с другом. Но я знаю, что так, как сейчас, лучше. Она не знает, что Хершель не ее отец, и он не знает тоже. У них хорошие отношения. Поэтому, хоть я и чувствую себя виноватой, ради них я должна унести этот секрет с собой в могилу».

Глава 52

Вечером воскресенья Альберт с семьей пришли на обед. Мать жениха принесла пирог и коробку шоколадных конфет. Она протянула их Наоми, и та подумала: «По крайней мере, он из хорошей семьи. Они умеют себя вести. И он очень привлекательный».

Весь обед Наоми наблюдала, как Шошана и Альберт поглядывают друг на друга и сразу отворачиваются. «Они оба такие юные и застенчивые. Но похоже, Шошане он нравится».

После того как Хендлеры ушли, Наоми прошла в комнату дочери.

Она постучала и спросила:

– Можно войти?

– Да, конечно, мама. – Шошана уже собиралась ложиться.

Наоми поглядела на свою девочку. «Она как ангел в этой белой ночной рубашке».

– И что ты думаешь об Альберте? – спросила Наоми.

– Он симпатичный. Но, честно говоря, я совсем его не знаю. С виду он хороший.

– Ты, конечно, в курсе, что твой отец договорился для вас о помолвке.

– Да. И вроде бы я этому рада. Я хочу сказать, он привлекательный и у него хорошая работа. Я не знаю, на что еще обращать внимание.

– Так ты не уверена?

– Иногда мне кажется, я не хочу выходить замуж. Я знаю, что в нашем еврейском штетле брак – самая важная вещь. Но я часто думаю, какова жизнь за его пределами. Мне интересно, как живут светские люди.

– О, Шошана, не задавай себе таких вопросов! Они только причинят тебе боль.

– А ты когда-нибудь этим интересовалась, мама?

– Нет… этим нет. Но меня интересовали многие другие вещи. И знаешь, что я узнала? Что лучше не думать о том, что тебе запрещается делать. Ты только причинишь себе боль. Учись быть счастлива тем, что имеешь.

Шошана кивнула:

– Возможно, ты права. Что касается Альберта, он будет хорошим мужем. Я не могу пожаловаться. Уж точно он самый лучший юноша из всех, кого я видела в нашем городке.

– И у тебя будет шанс познакомиться с ним поближе в следующие несколько месяцев, пока мы планируем свадьбу.

– Да, – сказала Шошана.

На следующий день Шошана пошла к Нете поделиться новостями. Она постучала в дверь, и ей открыла Сара, мама Неты.

– Проходи, – сказала Сара. – Как дела у мамы?

– Хорошо, – улыбнулась Шошана. – Вы могли бы как-нибудь зайти ее проведать.

– И правда. Но я все время занята, – вздохнула Сара. – Дома всегда столько дел. – Она улыбнулась: – Нета плетет на кухне халу.

– Ничего, если я с ней поговорю?

– Ну конечно.

Нета заплетала полоски теста, когда Шошана вошла в кухню.

– Посмотри на эту косу. Идеальная! – воскликнула Нета, улыбаясь. – Конечно, мне пришлось трижды ее переделывать, прежде чем все получилось. Но должна сказать, результатом я горжусь.

– Выглядит великолепно. Ты прекрасный пекарь. Хотелось бы мне так уметь.

– Тебе не нравится печь. Вот ты и не тренируешься. Если бы тренировалась, опередила бы меня, – ответила Нета. – Хочешь чаю? Я сейчас поставлю чайник на огонь.

– Спасибо. Это было бы здорово, – сказала Шошана. – Мой отец договорился о женихе для меня. Я помолвлена.

Улыбка осветила лицо Неты. Она крепко обняла подругу.

– Мазл тов! И кто он?

– Альберт Хендлер.

– Самый красивый мальчик в городке. Меньшего я и не ожидала. Я так счастлива за тебя! А ты счастлива?

– Не знаю. Возможно, я побаиваюсь.

– Большинство девушек боятся. Но все будет чудесно. Хотела бы я, чтобы и мой отец уже нашел мне жениха. Он еще даже не начал искать, а мне уже семнадцать. Я практически старая дева.

– Ты вовсе не старая дева. Девушки в наше время выходят замуж немного позже. Да и вообще, возраст у тебя самый подходящий, – ласково улыбнулась Шошана.

– Я всегда хотела иметь мужа и семью. Я не боюсь. Я готова.

– Знаю, Нета. И я уверена, твой отец очень скоро найдет тебе подходящую пару.

Глава 53

Наоми и Шошана были заняты подготовкой к свадьбе. Однажды утром Наоми достала из шкафа свое свадебное платье. Шошана уже не спала, поэтому они устроили примерку. «Платье должно быть идеальное», – думала Наоми. Тут в комнату вошли Блюма и Перл.

– Ночью мне приснился сон, что небо горело, – сказала Перл с широко распахнутыми остекленевшими глазами.

– Опять кошмар? – Наоми встала из-за швейной машинки. Она подошла к Перл и обняла ее.

– Ночью она проснулась в слезах. Но я ее успокоила, – сказала Блюма.

– Ох, Перл! Все хорошо, – мягко сказала Наоми. – Эти сны тебе снятся много лет, но ни один не сбылся. Спасибо Хашему. Поэтому, возможно, твой папа прав. Возможно, это всего лишь сны. И они ничего не означают.

Наоми хотелось верить, что это правда. В конце концов, она была благодарна, что ни одно пророчество из снов Перл не сбылось.

Но Перл не ответила. Она лишь покачала головой.

Тогда Наоми вспомнились флаги – красно-черные флаги с черным пауком посередине. Она не могла не обращать внимания на то, что такие же флаги появлялись и в ее снах. Наоми прикрыла глаза и ясно увидела их перед собой. И вздрогнула.

Потом что-то произошло в Варшаве. Нечто ужасное, грозившее потрясти всю страну. Это событие изменило жизнь поляков, но далеко не в такой степени, как жизнь евреев.

Глава 54

В половине шестого утра 1 сентября 1939 года Хершель и Наоми Айзенберг спокойно спали в своих кроватях, когда земля содрогнулась. Их разбудил оглушительный грохот. Весь дом заходил ходуном.

– Хершель! – Наоми села в постели.

Шошана, Блюма и Перл вбежали к родителям в спальню.

– Мама, папа! Что происходит?

Раздался новый оглушительный взрыв. Наоми вскочила с постели и подбежала к окну, Хершель – за ней. Вдалеке к небу поднимались гигантские пальцы алого пламени. Земля опять содрогнулась.

Наоми обняла своих детей и крепко прижала к себе.

– Что это такое? – спросила она Хершеля.

– Думаю, на нас сбрасывают бомбы.

Все жители штетла высыпали на улицу. Повсюду раздавались крики и плач, в воздухе пахло дымом.

В нескольких кварталах от них в родительском доме проснулась Фрида.

– Я должна пойти к Хершелю, – сказала она родителям. Но мать схватила ее за руку.

– Останься со своей семьей. Это может быть конец для всех нас.

– Я знаю. И если мне суждено умереть, перед смертью я хочу в последний раз повидаться с Хершелем.

Ее отец покачал головой:

– У Хершеля жена и дети. Держись от них подальше. Особенно сейчас.

Она обхватила голову руками и заплакала.

Но одеваться не стала. Взорвались еще две бомбы; Фрида выбежала из дома, как была, в ночной рубашке. Она пробежала всю дорогу до дома Хершеля и забарабанила кулаками в дверь.

– Хершель! Хершель! Это я. Впусти меня.

Дверь открыла Наоми.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– С Хершелем все хорошо?

– Да. Он со своей семьей. А ты иди к своей. – Она захлопнула дверь у Фриды перед носом.

Вокруг взрывались бомбы, но Фриде было наплевать. Единственное, чего ей хотелось, – быть с Хершелем, пока вокруг творится этот ужас. Но он даже не подошел к двери. Когда она подбегала к родительскому дому, бомба упала прямо на него. Фрида пронзительно закричала. Потом бросилась к развалинам.

– Мои родители там, внутри! – кричала она. Никто не обращал на нее внимания.

Родители Фриды не узнали, что принесло им смерть. Они умерли мгновенно.

Глава 55

Варшаву бомбили две недели подряд. Айзенберги сидели дома, охваченные ужасом. Наоми пришлось сходить на рынок, потому что у них закончились продукты. Там она услышала, что семья Фриды погибла от прямого попадания бомбы. Поежившись, Наоми побежала домой с той скудной добычей, которую смогла заполучить, – покупать было почти нечего. Она думала рассказать Хершелю, что слышала про Фриду, но потом решила этого не делать. «Какой смысл? Ему и так есть о чем волноваться. Лучше уж промолчу. Он все узнает, когда ситуация нормализуется и он вернется на работу».

На работу Хершель не вернулся. Он ни разу не побывал в своей конторе с того дня, как нацисты вошли в Варшаву. Хершель сидел дома со своей семьей, гадая, что ждет их в будущем.

А потом это произошло. Это было ужасно, нереально – в точности как во сне Наоми. Солдаты вошли в их маленький еврейский городок. Немцы! Нацисты! Это был погром. Солдаты кричали:

– Еврейские свиньи! Жалкие, грязные еврейские свиньи. Вылезайте из своих домов, не то мы вас оттуда повыкидываем!

Они были жестокие и грубые и арестовали всех в их еврейском местечке. Хватали не только детей, как во сне Наоми. Они забирали всех: мужчин, женщин, детей и стариков.

Хершель повернулся к Наоми.

– Оставайся здесь. Я пойду узнаю, что происходит, – сказал он.

– Будь осторожен.

– Буду, – сказал Хершель, выходя за дверь.

На улице царил хаос. Люди кричали, умоляли, плакали от ужаса. Внезапно раздался выстрел. Наоми попыталась разглядеть, кого убили, но не смогла. Единственное, что она увидела, – силуэт женщины, лежащей в грязи лицом вниз.

Старик, который когда-то в детстве угощал Хершеля с друзьями орехами, валялся мертвым посреди дороги.

– Что с ним случилось? – спросил Хершель его четырнадцатилетнего внука, который стоял над телом в слезах.

– Один из солдат застрелил его за то, что он шел недостаточно быстро. Я должен был ему помешать. Должен был разорвать негодяя на части. Но я трус. Я ненавижу себя за то, что ничего не сделал. Просто стоял и дрожал, как предатель, пока они убивали моего дедушку.

Нацист схватил мальчика. А потом другой схватил Хершеля. Обоих бросили в кузов грузовика.

Хершель был возмущен, но понимал, что ничего не сможет сделать, поэтому не оказывал сопротивления. Нацист прикладом выбил дверь и ворвался в дом Айзенбергов. Он схватил Наоми. Он поднял ее и швырнул в открытый кузов грузовика, как тряпичную куклу. Она оцарапала лицо о дощатый пол кузова. Шошана, Блюма и Перл закричали. Молодой нацист ударил Блюму кулаком, и она упала. Из открытой раны у нее потекла кровь. Наоми выпрыгнула из грузовика. Она упала лицом в грязь, но тут же вскочила и бегом помчалась к дочери. Нацист увидел ее. Его лицо стало красным от гнева, и он ударил ее в бедро прикладом винтовки. Боль пронзила Наоми, и она упала на колени.

– Быстро в грузовик, все, – рявкнул солдат Наоми и девочкам. Они подчинились. Близнецы подбежали к матери и прижались к ее ногам. У Наоми задрожал подбородок. Шошана сидела тихо, и слезы лились у нее по щекам. Она обхватила себя руками за плечи. Наоми подолом юбки вытерла кровь, еще сочившуюся из разбитой губы Блюмы, а когда та прижалась к ней ближе, бедро Наоми опять пронзила резкая боль. Тогда она вспомнила, что все это уже происходило во сне, приснившемся ей когда-то давно.

Хершель был в другом грузовике, не вместе с семьей. Он искал их глазами, полными шока и гнева. Впервые в жизни он не контролировал того, что с ним происходит. Не осмеливался говорить. Но, поглядев на землю, он увидел там мертвую женщину. Ее застрелили. Он пригляделся и увидел часть ее лица. Это была Фрида. Мертвая, она лежала в грязи.

Мотор грузовика взревел, и колеса закрутились. Айзенберги поглядели друг на друга. Грузовики выстроились в колонну и поехали вперед. Хершель не отрывал глаз от своих родных, ехавших в грузовике сразу за ним. Перл начало тошнить, и вооруженный охранник ударил ее в живот прикладом винтовки, выбив из девочки весь воздух. Она распахнула рот, пытаясь дышать. Блюма обхватила сестру руками и зарыдала. Всю семью куда-то увозили. Они не знали, соединятся еще когда-нибудь с отцом или нет. Единственное было ясно: их везли в какое-то неизвестное будущее. Знай они правду, что их везут в плен к людям, которые ненавидят евреев и стремятся стереть их с лица земли, возможно, они попытались бы сопротивляться. Но пока у них еще оставалась надежда.

Когда грузовик набрал скорость, Перл повернулась к матери и прошептала:

– Мама, посмотри туда. Солдаты повесили там флаг. Ты его видишь? Это тот самый, который я видела во сне.

– Да, – сказала Наоми.

Это было единственное, что ей удалось произнести, потому что теперь она знала.

Примечания

1

Менора – золотой семирожковый светильник, подсвечник на семь свечей. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Шаббат – седьмой день недели, суббота, в который Тора предписывает евреям воздерживаться от работы.

3

Бар-мицва (у девочек – бат-мицва) – праздник появления нового взрослого еврея, обряд перехода во взрослую жизнь.

4

Латкес – еврейское блюдо типа драников.

5

Иешива – религиозное образовательное учреждение для евреев-мальчиков.

6

Ругелах – еврейская выпечка польско-ашкеназского происхождения. Традиционный ругелах делается в виде полумесяца путем скрутки треугольника из теста, покрытого начинкой.

7

Дрейдл – четырехгранный волчок, с которым, согласно традиции, дети играют во время еврейского праздника Ханука.

8

Хала – еврейский традиционный праздничный хлеб, который готовят из сдобного дрожжевого теста с яйцами, а также часть теста, отделяемая в пользу священников.

9

Маккавеи – защитники и исповедники иудейской веры, называются так из-за Иуды Маккавея, возглавившего восстание против сирийских греков в 166–160 годах до н. э.

10

Миква – водный резервуар, в котором производится омовение (твила) с целью очищения от ритуальной нечистоты.

11

Шидух – традиция знакомства пары с целью создать семью.

12

Шива – первые семь дней траура у евреев. В эти дни скорбящим нельзя работать, их освобождают от повседневных забот, чтобы они могли полностью посвятить себя памяти об умершем.

13

Шикса – неуважительное слово для девушек-не-евреек, вступающих в интимные отношения с евреями.

Content

Роберта Каган
Близнецы из Аушвица. Мне приснилась война

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Примечания