Ольга Замятина

Пожалуйста, не бегите по эскалатору

© Замятина О., текст, 2025

© Кучеренко А., ил., 2025

© ООО «Феникс», оформление, 2025

Часть первая. Аркаша

Глава 1

Я ничего не чувствую.

И я не о боли от укола, не о жаре нагретого солнцем воздуха, не о вкусе пиццы, запахе французских духов или лёгком касании постиранного постельного белья. Я о другом. О любви, ненависти, страхе, горе. И о счастье. Его я тоже не чувствовал. Ни единого раза. За всю мою жизнь.

Меня называют зомби, бревном, роботом, иногда отморозком. Я не обижаюсь. Это чувство мне тоже неведомо. Я… фиксирую.

Люди спешат, ужасно торопятся куда-то. Глупые. Я всегда спокоен. Не вижу причин суетиться. Вслед за уехавшим поездом приедет следующий, девушка, пришедшая к вам на свидание, вас дождётся. Скорее всего. Или нет. Тогда найдёте новую. И вообще, надо уметь рассчитывать время, что может быть проще? На работу к десяти, выйти из дома в девять, проснуться в восемь. Невелика премудрость.

Мне комфортно на моей работе. Немного неприятен постоянный шум, впрочем, я привык и почти его не замечаю. Зато я как валун, лежащий на середине бурной реки. Я незыблем, постоянен, я то, что не подлежит сомнению. Меня не снести, меня не поднять, меня не утопить.

А они бегут, катят коляски, тащат чемоданы, обнимают друг друга за талию или крепко держат за руку. Они смотрят на меня скользящим поверхностным взглядом. Как на стены, ступени или ромбы каменного пола. На рекламы они взирают внимательнее, испытывая при этом какие-то чувства: может, раздражение, а может, и интерес. А я… я для них никто. Человек, про которого говорят: «А что он там вообще делает?», «Неужели с этим бы не справилась машина?» и «Всегда не понимал, кто идёт работать в такие места?»

А мне тут уютно. Я провожу рабочее время в моём маленьком стеклянном домике. Однокурсники, если проходят мимо, обычно меня не узнают. А если и узнают, то отводят глаза. Зато не лезут с расспросами, с бессмысленной болтовнёй. Я избегаю всего бессмысленного.

Знакомые обращаются ко мне только по делу, и это меня устраивает. Чаще всего просят конспекты, примеры, которые нам задают на дом на практических занятиях, иногда уточняют расписание лекций. И пусть таких людей нельзя назвать друзьями, зато наши отношения просты и понятны. К тому же я тоже могу обратиться к ним с подобной просьбой. Правда, я так никогда не делал. Потому что владею учебной информацией лучше всех на потоке. И так происходит все полтора года моей учёбы.

Один из одногруппников, Андрей, который знает о моей работе, как-то спросил меня: «Почему ты там? Потому что можно заниматься своими делами? Читать книжки? Смотреть фильмы? Ну или в твоём случае – делать домашние задания?» Но я никогда не делал на работе ничего такого. Я слишком ответственный для этого. Если я должен непрерывно следить за каким-то процессом, именно это и буду делать. Каким бы он ни был скучным. Кстати, скука – это тоже чувство. Не моя тема.

И потом всё это не мешает мне заниматься моим самым важным делом. Раньше я думал, что все люди на свете предпочитают его всем остальным. Но чем старше становлюсь, тем больше понимаю, что это не так. Удивительно, что некоторые и вовсе этим не увлекаются. Это кажется фантастикой, но это правда. О чём я говорю? Не догадались, что для меня делать важнее всего на свете? Ну конечно же, думать.

А ещё я имею на работе некоторую власть. Небольшую. Даже, пожалуй, мизерную. Но всё же. Мне искренне неприятны те, кто нарушают правила и порядки. А таких много. Некоторые делают это просто из чувства противоречия. «Раз есть такое правило, значит, я ему не подчинюсь, – должно быть, думают они, – и пусть хуже будет мне и окружающим. Смотрите, я выше ваших порядков, я крутой, я не такой, как вы». И откуда у них это желание вечно высовываться?

Я ставлю нахалов на место. И неважно, что мои слова останавливают немногих. Моя обязанность – сделать им замечание, и я её исполняю. Мой голос за день слышат тысячи людей. У радиоведущих аудитория немногим больше. Только они болтают какую-то ерунду: читают новости с листочка, объявляют названия песен, разыгрывают кру́жки и футболки.

Мои сообщения предельно понятны и полезны. Ничего лишнего. Каждое слово выверено. Громкость средняя, чтобы все расслышали, но не фонило в динамиках. Интонация идеально передаёт мысль всей фразы.

О, простите, работа. Вон наверху нарушитель. Я должен предупредить его. Хотя он делает это каждое утро около восьми сорока пяти. Постоянный клиент, так сказать. Он постоянен, я тоже. Нажимаю кнопку на серой панели передо мной, немного наклоняюсь и произношу, как всегда, чётко и уверенно мои коронные пять слов: «Пожалуйста, не бегите по эскалатору!»

Глава 2

Мама не понимает, зачем я пошёл работать. Деньги, которые получаю, я почти не трачу. Как-то не на что. Я пытался отдавать часть ей на хозяйство, но мама отказалась наотрез. Впрочем, я часто покупаю продукты и оплачиваю коммуналку. Поэтому считаю, что всё справедливо.

Мне неинтересно ходить в кафе, мне комфортно в старых джинсах и футболках. Фильмы я смотрю дома, книги скачиваю в интернете бесплатно. Хотя одна слабость у меня всё-таки есть. И это странная слабость. Даже для такого необычного человека, как я, это неожиданно. Итак, я коллекционирую черепашек. По непонятной причине я не могу удержаться, что-то тянет меня к ним. Каждый раз, когда мне на глаза попадаются статуэтки, я их покупаю. Все. Не глядя на цену. К счастью, бриллиантовые и платиновые мне пока не попадались. Зато у меня уже есть гипсовые, бронзовые и глиняные экспонаты, стеклянные, деревянные и каменные, сделанные из солёного теста, из фарфора и из серебра. Они живут на книжной полке. У каждой своё место. Дважды в неделю я вытираю с них пыль.

При покупке нового экспоната я вношу в тетрадку информацию. Например, про последнюю написал следующее: «№ 87. Материал: цветное стекло. Размер: 6 см. Цена: 230 рублей. Приобретена: 27 сентября 2020 года в магазине „Сувениры“». Почему я собираю эту коллекцию? Это, наверное, единственная нелогичность в моей жизни. Остальные покупки я делаю крайне взвешенно: еду, чтобы утолить голод; мыло, чтобы быть чистым; лампочки, чтобы было светло.

Но вернёмся к моей работе. Я отвлёкся и не объяснил, зачем я, не нуждаясь в деньгах, пошёл работать. Наверное, потому, что я мог это сделать. Мне хватает времени и сил зарабатывать деньги и учиться лучше всех на потоке. Мне хорошо жить вот так. Вот и всё. А мама… Она вздохнула и приняла моё решение как очередную странность. Не самую из ряда вон выходящую. Мама всё время говорит, что я странный. Правда, делает это с неизменной улыбкой.

А для меня странными выглядят все вокруг меня. Впрочем, по-моему, весьма глупо называть странной любую черту, которая не присуща лично вам. И я не называю странными эмоциональных людей. Ну разве что тех, кто не в состоянии разговаривать, не морща поминутно лоб, не взмахивая руками, как крыльями, и не обнимая до удушения каждого собеседника. Я вижу таких постоянно. Например, в универе только в моей группе имеется таких четыре человека. Этакие эмоциональные наркоманы.

Вообще, работа дежурным у эскалатора весьма любопытна. Я как будто смотрю сериал. Есть персонажи, которые появляются только в одной серии, есть другие – с ними я встречаюсь регулярно. Наблюдать за ними занятно. А если учесть, что у меня очень неплохая память, в голове моей хранится информация о тысячах пассажиров. Среди них есть те, про кого вы бы сказали «любимые». В смысле, те, которых я особенно тщательно рассматриваю при встрече.

Парень, который всё время танцует. Даже когда идёт, немного подпрыгивает, покачивает головой и приподнимает плечи. Окружающиеся смущаются, а ему всё равно. Он слушает в наушниках какую-то очень классную, с его точки зрения, музыку и кайфует. Было бы интересно её услышать. Про себя я зову его Танцором.

Ещё есть бабушка, которая всегда улыбается. Абсолютно всегда. Правда. Впервые, когда я её увидел, думал, у неё только что произошло что-то очень хорошее. Может, внук из армии вернулся. Или врач сообщил, что она внезапно выздоровела. А может, пенсию по ошибке перевели два раза. Но нет, с такой же улыбкой она прошла мимо меня на следующий день и через день. Вот это позитив. Её я прозвал Улыбахой.

Ещё здесь бывает дядька. Он сумасшедший. Разговаривает сам с собой. Громко. Каждое слово разобрать можно. Даже сквозь стекло будки. Вчера дядька рассказывал о личной встрече с президентом. Говорил, что тот принял его с распростёртыми объятиями. Там даже про красную ковровую дорожку было. Чудак. Так я его и зову.

Это, пожалуй, самые яркие герои моего сериала «На эскалаторе». Будь я недалёким сценаристом, наверно, предложил бы идею кинокомпании. Можно было бы в каждой серии рассказывать про одного из тех, кто регулярно проходит мимо странноватого парня – смотрителя эскалатора.

Хотя нет. Есть ещё одна девчонка. Она очень маленького роста. С лысой головой. С огромными кольцами в ушах. И одежда на ней невообразимых цветов. Ярко-розовая. Или кислотно-зелёная. Чума. Такую невозможно не заметить и не запомнить. Правда же? Никак не могу придумать, как мне её прозвать. Есть идеи? Крэйзи[1] вроде неплохо. Потому что нормальный человек так выглядеть не захочет.

Говорят, если выключить один из органов чувств, остальные начнут лучше работать. Это похоже на правду. Видели, как люди закрывают глаза, когда нюхают цветок или слушают музыку? Я, правда, никогда не видел, чтоб кто-то затыкал уши или зажимал нос, наслаждаясь картиной.

В общем, в моём случае природа решила взамен эмоций, которых я не ощущаю, наградить меня высокоразвитым мозгом. Вот такая альтернатива: переживать и радоваться я не способен, зато в решении дифференциальных и интегральных уравнений мне нет равных. Недавно нашёл ошибку в статье нашего профессора по алгебре. Он пожал мне руку и сказал, что это готовый дипломный проект.

Именно поэтому я преспокойно успеваю учиться и работать. Домашние задания я либо не делаю, либо делаю с ходу. Пока все пишут условия, я записываю ответы. Любой экзамен могу сдать прямо на лекции. Остаться после занятий и ответить всё, что спросят.

Недавно прочитал о знаменитых математических задачах, которые до сих пор не решены. Их было семь, но с одной из них справился российский математик. Кажется, лет десять жизни потратил. А потом от премии своей отказался. А ему светил, между прочим, миллион долларов. Я бы от такой премии не отказался. Во всём должен быть порядок: заработал – получи. К тому же мне надо доказать одному человеку, что я крутой. А то он к телефону не подходит. Папа мой. Я его никогда в жизни не видел. И пусть он сам ищет встречи со мной. После того как я стану всемирно известным учёным-миллионером.

В общем, я прочитал условия всех нерешённых задач и подумал, что как минимум одна из них мне по силам. Задача Мильтенса[2]. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что она об определении количества решений многочленов специального вида. Уже и так сложно, да? Это вы ещё не видели те многочлены.

В общем, теперь я обдумываю эту проблему. И не сомневайтесь, у меня всё получится. Я прославлюсь. И получу свой миллион. Кстати, миллион рублей я бы легко заработал и без задачи. В любом казино. Но, во-первых, сумма несерьёзная, во-вторых, избить могут, в-третьих, второй раз умных людей в такие заведения не пускают (я много читал об этом: один крупный выигрыш – и вы в чёрном списке у всех игорных заведений).

То ли дело решать хорошую сложную математическую задачу, сидя в стеклянной будке дежурного. Тихо, спокойно, и результат гарантирован. Кстати, есть некая математическая прелесть в уходящих ввысь рядах одинаковых фонарей, в бегущих вниз полотнах, похожих на графики экспоненты, в округлых скатах потолка, освещённых яркими лампами через одинаковые промежутки. Подумайте об этом, когда в следующий раз будете пробегать мимо такого, как я, работника метрополитена. Может, этот человек вовсе не так прост, как кажется? Может, он умеет не только нажимать на несколько кнопок?

Глава 3

«Ты мне не нужен. Не нужен. Не нужен», – эти слова звучат снова и снова то громче, то тише. Они идут откуда-то снаружи, а я внутри… чего-то тёмного, влажного, тесного. Они настигают меня с разных сторон. От них не спрятаться. Закрываю уши – не помогает. Наверное, эти слова уже проникли глубоко внутрь моего тела. Наверное, они дремали там до поры до времени, а сейчас проснулись и растут, растут, заполняя меня всего, до последней клеточки, они подчиняют меня себе.

Я открываю глаза, глубоко вдыхаю и выдыхаю пару раз. Этот сон преследует меня много лет. Любой другой бы, наверное, переживал. По крайней мере, моя мама очень расстраивалась, когда я в детстве ей про него рассказывал.

Началось всё с другого. Будучи малышом, я никак не мог заговорить. К году положено произносить восемь слов, а я молчал. И в полтора года молчал. Только в два вдруг заговорил. И сразу предложениями. Одно из них было: «Ты мне не нужен». Мама рассказывала, что часто видела, как я, сидя перед игрушками, вдруг начинал раскачиваться вперёд-назад и повторять: «Ты мне не нужен. Не нужен. Не нужен». И по новой. Мама всегда расстраивалась до слёз. И из-за этих слов, и из-за снов, которые пришли на смену раскачиваниям. Поэтому я уже давно ей ни о чём таком не рассказываю. А вот мой психолог, конечно, в курсе всего.

Психологов я регулярно вижу всю мою жизнь. Мама говорила, что сначала пыталась найти причину моих странностей с помощью невролога и психиатра, но потом, когда никаких болезней у меня не нашли, ограничилась назначением мне бесплатной психологической помощи. Специалисты периодически менялись. Сначала был детский, потом подростковый, теперь взрослый. Но к ним я хожу редко и только потому, что так положено. Главными являются мои визиты к Николаю Николаевичу, психологу, которого я платно посещаю всю жизнь. Он у нас как член семьи. Помогает ли он мне? И да, и нет. С одной стороны, состояние моё так и не изменилось, с другой – жить с этим он меня научил. Точнее вот как: я научился делать так, чтобы окружающие меньше замечали мою непохожесть. Для этого я прислушиваюсь к своему телу: слежу, не сбилось ли дыхание, не ускорилось ли сердцебиение, не пересохло ли во рту. А ещё бывают мурашки по коже, подступающая тошнота и ноющая боль в затылке. Вам, наверное, и в голову бы не пришло размышлять о том, что радость ощущается в груди, а страх – в районе горла. А я анализирую это всю свою жизнь. Чтоб понимать самому и выдавать когда надо – улыбку, когда надо – морщинку на лбу. Ещё в моём арсенале есть: вздохнуть, кашлянуть, расширить глаза, покачать головой и поджать губы. Это основное меню. По-моему, весьма обширное.

Первого моего специалиста я помню не очень хорошо, а всех последующих воспринимаю как фонарные столбики на эскалаторе: проеду эти – будут новые. А Николай Николаевич – хороший дядька: маленький, лысый и спокойный, почти как я. И если его тоже сравнивать с чем-то в метро, то это будут, конечно, перила. Потому что поддержка. И потому что всегда рядом. Движется по жизни рядом со мной.

Когда-то он пытался установить причину моих детских раскачиваний и более поздних снов, где повторяется та же фраза. Но я из раза в раз говорил то, что он и так знал: меня воспитывали мама, бабушка и дедушка, они на моей памяти ни разу не только не ударили меня, но и не повысили голос. И фразу «Ты мне не нужен» я из их уст не слышал.

Просыпаясь по утрам после этого сна, я, как всегда, спокоен, но знаю, что день будет немного не такой. Как бы вам объяснить… Просто я после него немного хуже соображаю. Конечно, универские задачи решаю без проблем, но вот наукой заниматься получается с трудом. А ещё я могу настолько глубоко задуматься, что не слышу, что мне говорят люди. Или даже пропустить бегущего по эскалатору пассажира. Впрочем, такое было лишь однажды. И на пару мгновений.

Мне некомфортно быть таким. Гораздо лучше, когда я полностью себя контролирую. Только я имею право решать, что мне делать и о чём думать.

А этот сон занимает мой мозг на протяжении всего дня совершенно без моего ведома. И этот голос. И ещё ощущение. Физическое, конечно. Где-то в районе лопаток. Какой-то холодок. Как от сквозняка. Это ощущение я распознать не могу, потому что не испытывал его больше ни от чего другого в жизни.

Мама, узнав про сон, уже ревела бы в три ручья. Будто это ей, а не мне приснилось. А слёзы – это такая странная для меня штука. Я понимаю, зачем нужны пот, кровь, моча, лимфа, желудочный сок. Слёзы тоже бывают осмысленными. Когда нужно защитить слизистую глаз. Когда режу лук, из меня извергаются целые потоки слёз. Это естественно. Иначе бы луковые испарения повредили зрачки. Но зачем нужны слёзы от расстройства? Кто-нибудь понимает? От чего они защищают глаза в этом случае? От испарений горя? Я читал про лимбические системы головного мозга, возбуждение, гормоны и всё такое. С пониманием теории у меня, конечно, проблем нет. Но осознать потребность в слезах на практике я не могу. Слёзы нужны, чтобы успокоиться, серьёзно? Надо тебе – успокойся. А лучше просто не расстраивайся. Произошло что-то нехорошее – подумай, почему это случилось и что делать дальше. Я всегда так поступаю.

Ну и раз уж я начал рассказывать про мою семью, напишу ещё немного. И закроем эту тему. Папа бросил маму, когда она была беременна мной. Поэтому от него мне досталось только отчество. И какое! Серафимович. Представляете? А вместе с моим именем Аркадий получается и вовсе необычно. Аркадий Серафимович. А теперь я повеселю вас. Фамилия у меня мамина, простая и незамысловатая: Попов. Вот так и живу: Аркадий Серафимович Попов.

Но оставим это на маминой совести. Да и в целом я не в обиде на неё. Имя как имя. Бывает и хуже. Что я чувствую в связи с тем, что не видел папу? А что я могу чувствовать? Ничего, конечно. Как и всегда.

Вот только… я довольно немало о нём знаю. Мама даже не догадывается. А мне в какой-то момент стало интересно найти человека, который подарил мне некоторое количество своих клеток. И я погуглил. Тоже мне проблема – найти мужчину по имени Серафим. Да их на весь наш город около семисот человек. А если задать возраст от 35 до 40, то всего семьдесят. Дальше совсем элементарно. Оказалось, что он учился вместе с моей мамой, у него в друзьях её бывшая одноклассница.

Если мама хотела от меня его скрыть, мне кажется, стоило выбрать мне другое, более распространённое отчество.

И да, я думал о том, что это отчество она мне придумала для прикрытия. Чтоб замести следы. Но это не так. Я аккуратно выведал у Натальи Зиминой – той самой, что училась с мамой. Серафим, которого я обнаружил в соцсети, действительно мой отец. Она даже мне его номер дала. И обещала ничего не говорить маме. Надеюсь, не обманет.

Зачем я его нашёл? Потому что хотел проверить, не он ли произнёс те слова, что так преследуют меня по ночам. Я несколько раз звонил папе, но он был вне зоны. Встречаться с ним я не намерен. Разумеется, чувств он у меня не вызывает. Серафим Колесников, 37 лет, женат, двое детей. Я имею в виду других, конечно. Разве про брошенных до рождения пишут в социальных сетях?

А вот о нынешней работе он написать не постеснялся написать. Готовы? У него чрезвычайно сложная и ответственная деятельность, требующая специального образования и опыта. Он работник блинной. Причём, как оказалось, в трёхстах метрах от моего факультета. Как иронично. Пока я грызу гранит науки, он совершенствуется в поджарке идеальных кругов теста.

Глава 4

Какой нормальный человек пойдёт работать в такое место? Целыми днями сидеть в стеклянной будке и смотреть на людей. А иногда талдычить своим противным голосом одну и ту же идиотскую фразу: «Пожалуйста, не бегите по эскалатору!»

Я бы и внимания на него не обратила, обычно эти слова произносит какая-то усталая тётка предпенсионного возраста. А тут… молодой парень. Нормальный вроде по виду. Хотя и немного странный, конечно: выражение лица такое, будто у него прямо в мозгу сериал проигрывается и он его внимательно смотрит.

Но если забыть про этот взгляд, то парень симпатичный. Правильное лицо, стройная фигура. Стрижка, конечно, скучная, в стиле «моей бабушке бы понравилось». Зато нос ничего, я бы в такой пару пирсингов забабахала.

На вид парню лет двадцать. Но, может, и меньше. Форма обычно взрослит. Вот я бы даже за миллион долларов не надела эти жуткие штаны и пиджак. Бе! Гадость! Быть как все. Как будто я не личность, а часть какого-то большого безмозглого организма. Ну уж нет, спасибо, мне в школе хватило. Дважды в неделю разговоры с завучем на тему внешнего вида. Ничего, не выгнали, доучилась как-то.

Когда я проходила мимо будки, остановилась на секунду. Парень неподвижно сидел на своём стуле – стало видно, что он высокий, спина прямая, взгляд устремлён вперёд, руки с аккуратными ногтями на допотопной приборной панели. Ха! Хозяин положения. Всё держит под контролем. В своём микроскопическом царстве-королевстве.

Дальше рассматривать его стало невозможно, толпа понесла меня вперёд, да и препод в училище ждать не будет. Но я всё думала: зачем, вот зачем он там сидит? Предположим, очень нужны деньги, это бывает, по себе знаю. Но можно же официантом или курьером – всё лучше. Разве что у него со здоровьем проблемы? И он ходить не может? Это многое объясняет: и застывший взгляд, и сидячую работу. Правда, ни коляски, ни костылей я не заметила, но бывают же ходячие, просто медленные. Правда, возьмут ли в метро человека, который не в состоянии быстро добраться до пострадавшего. Ну мало ли… говорят, штанину может затянуть под ленту.

Любопытство съедало меня весь день. И я, наконец, решила: завтра побегу по эскалатору, пусть сделает мне замечание, а лучше два, пусть разозлится, в конце концов. Может, тогда выйдет из будки и наорёт на меня. Или хотя бы кинет гневный взгляд в мою сторону.

Так я и сделала, и что вы думаете? Он дважды произнёс свою мантру, оба раза идеально спокойно. Не следила бы за ним, решила, что он запись включает. А когда я мимо него проходила, он даже головы не повернул.

Так же на следующий день. И на следующий. Не человек, а робот какой-то. Мне уже интересно стало. Прямо спортивный азарт проснулся. Ну должна же я его как-то вывести из себя. Чтоб заорал.

Ничего. Фраза «Пожалуйста, не бегите по эскалатору!» звучит по-прежнему нейтрально. И так уже неделю. Может, у него проблемы с памятью? И он меня забывает за день? А иначе как можно сохранять спокойствие?

Как червячки, завелись разные коварные мысли: разбить лампу, написать что-то на ступенях с помощью баллончика. Но это уже хулиганство, а мне в тюрьму нельзя: у меня бабка.

Сегодня народу было немного меньше, я смогла задержаться у его будки чуть дольше обычного и увидела, что, помимо кнопок на приборной доске, справа лежит блокнот, а в нём какие-то формулы. Математика? Физика? Химия? Что-то ужасно сложное.

Это что получается, что он умный, что ли? Но это же бред. Зачем умному парню в будке сидеть? Точно инвалид!

Глава 5

Она очень упряма, эта Крэйзи. И любит переходить границы дозволенного. Говорят, это вообще в крови у русских. Нарушать всё, что можно и нельзя. Люди начинают бросать фантики, даже если никогда раньше этого не делали, увидев табличку: «Не мусорить». Ну а метро вообще идеальное место для нарушения запретов. Правило «Не прислоняйтесь!» в вагонах не нарушил только ленивый. И ещё я.

Два месяца назад один умник решил, что черта, проведённая вдоль края платформы, там для красоты. Прогулялся по самой кромке. Видимо, закружилась голова. В общем, один неровный шаг – и он на рельсах. А дальше крик и слёзы двух девчонок, оказавшихся поблизости. Мы с дежурным по станции Толей прибежали одновременно. До поезда оставалось секунд тридцать. Я рассчитал время, прыгнул на рельсы, поднял горе-акробата на ноги. Потом мы быстро его вытолкали на перрон: я снизу помогал, Толя сверху тащил. Когда я поднялся следом, до поезда было ещё секунд пять. В общем, всё по плану. Но Толя почему-то обливался потом, а девочки смотрели на меня квадратными глазами. Не сразу, но я понял, что они ждут от меня какой-то эмоции, и тяжело вздохнул. Баланс эмоций был восстановлен. Планета продолжила своё вращение вокруг Солнца.

А Крэйзи эта решила, что будет бегать по эскалатору. Каждый день. Ну и ладно. Моё дело – просить её не бегать, а хватать за руки и ругать, к счастью, в мои обязанности не входит. Я и прошу. А она бежит. Может, очень торопится? Когда я её вижу, чувствую, что сердце начинает биться быстрее, кажется, я боюсь, что она упадёт.

Вчера был у Николая Николаевича. Он спрашивал меня о личной жизни. Хочу ли я, чтоб у меня появилась девушка, и как я себе представляю отношения с ней. Психолог спросил, нравится ли мне кто-нибудь.

Вы не думайте, что если я не испытываю эмоций, то девушки меня не интересуют. В вагоне метро, например, мне приятно смотреть на симпатичных, правда, им это не нравится. Они отводят глаза или даже пересаживаются подальше. Я знаю, что нельзя смотреть пристально и нужно больше улыбаться, но это сложно. Не верите? А вы попробуйте бросать беглые взгляды на интересную книжку или искусственно ей улыбаться. Почувствовали себя идиотами? Вот и я тоже. Для меня симпатичная девушка – это тоже просто приятная глазу картинка.

Я думал о том, чтоб познакомиться с девушкой. Она бы со мной жила, готовила мне щи, а потом ела их, сидя на соседнем стуле. Я бы спал с ней в одной постели и не только спал. Пусть я не испытываю эмоций, но физические удовольствия мне знакомы.

Николай Николаевич объяснил мне, что если сравнить отношения с девушкой с поеданием пирожного, то обычные люди наслаждаются его вкусом, красивым видом, ароматом, воздушностью крема и хрустом вафельки, а я – только вкусом. По-моему, не так плохо. Всё же вкус в еде – это самое важное.

А ещё он в очередной раз мне напомнил (как будто я мог забыть за неделю), что чувства я на самом деле испытываю, просто не знаю об этом. Но в любой момент могу начать их понимать. Мама тоже этого всё время ждёт. И старается оградить меня от любых стрессов: боится, что станет хуже. А потому проигнорировала год назад мою просьбу увидеться с папой и ужасно боится, что я начну встречаться с девушкой. Она пытается оградить меня от ситуаций, в которых я могу почувствовать себя ненужным. Я к ним, если честно, тоже не стремлюсь. Папу хочу увидеть просто потому, что есть что-то нелогичное в том, что мы живём в одном городе и незнакомы. В друзья я к нему не лезу. А девушку хочу найти по возможности похожую на меня. Чтоб логически рассуждала и не искала дурацкой романтики, потому что от неё одни проблемы. И травмы.

А в целом я ничего не имею против девушки. Но пока плохо понимаю, как мне кого-то найти. Девчонки из группы избегают даже смотреть на меня. Кто-то в открытую смеётся, кто-то боится. Вот интересно, как люди опасаются всего, что им хоть немного непонятно, что отличается от них. Ну и ладно. Я не тороплюсь. Жениться раньше тридцати я не собираюсь, так что время есть.

Перевёл взгляд на последнюю строчку в блокноте. В голове бродят разные идеи. Всемирно известная задача Мильтенса пытается обосноваться в моём мозгу, пуская корни во все стороны. Я ощущаю, как всё глубже и глубже проникаюсь её сложностью, красотой и гармонией – той, которую никогда не увидеть человеку, далёкому от науки.

Я редко что-то записываю. Не имею привычки заносить промежуточные выкладки на бумагу. Разве что одну формулу, над которой сейчас работаю. Не потому, что боюсь её забыть, а потому что вид формулы приятен взгляду, как симпатичная девушка. Моя работа над задачей Мильтенса, безусловно, продвинулась. Уже давно не сомневаюсь в том, что у меня с ней всё сложится, это лишь вопрос времени. Год? А может, месяц? Или неделя?

«Пожалуйста, не бегите по эскалатору», – я привычно объявил это по громкой связи, потому что увидел спускающуюся по ступеням фигуру Крэйзи. Сегодня она была одета немного иначе: юбка длинная и клетчатая, из-под расстёгнутой чёрной куртки выглядывает ярко-розовый свитер – настолько огромный, что в него можно затолкать трёх таких, как она. Остальное не разглядеть – далеко.

Люди расступались перед ней, выстраиваясь в аккуратную очередь. А она летела, легко касаясь ступеней подошвами. Юбка развевалась, перекинутая через плечо сумка подпрыгивала на каждом шаге. Точно Крэйзи.

Я уже хотел нажать кнопку громкоговорителя, чтоб ещё разок её предупредить, но внезапно остановился. «Хотя мы с ней максимально непохожи друг на друга, у неё есть одна общая черта со мной, – подумал я, – люди её сторонятся, вон как вжимаются в перила. Как будто боятся прикоснуться. Наверное, с их точки зрения, она отличается от них даже больше, чем я. Необычная внешность бросается в глаза сильнее, чем отсутствие эмоций».

«Пожалуйста, не бегите по эскалатору», – произнёс я, она улыбнулась. Похоже, мои замечания её веселят. Пусть.

Когда до конца эскалатора оставалось метров десять, произошло нечто странное. Шаги Крэйзи сбились, перестали рифмоваться с неумолимо ползущими ступенями, и она вдруг взлетела. По-настоящему. Нелепо вскинула руки и оказалась в странной позе с головой ниже ног. А под ней были жёсткие металлические ступени, колючие и тянущие её вниз.

Кто-то закричал, кто-то охнул. К ней протянулись руки, тщетно пытающиеся её поймать. Я нажал на кнопку остановки эскалатора. Кажется, быстро. Но от этого стало только хуже. И вот Крэйзи кубарем катилась по последним ступенькам, а потом оказалась неподвижно лежащей на полу.

«Медицинскую бригаду к эскалатору срочно», – проговорил я в трубку и быстро вышел из будки. С нижних ступенек к ней бежали люди. Кто-то уже сидел рядом, пытаясь развернуть её лицом вверх.

– Не трогать, – произнёс я громко и, разумеется, спокойно, – врачи будут здесь через пару минут.

Я увидел у неё на лбу кровь, глаза были закрыты, а руки неестественно вывернуты: одна вверх, над её головой, другая – под животом. Из-под длинной юбки виднелись совсем худые, как у ребёнка, ноги. На неуместно высоких каблуках.

Я вернулся в будку и объявил по громкой связи: «Уважаемые пассажиры. Просьба подождать. Эскалатор останется неподвижным в течение нескольких минут. Оставайтесь, пожалуйста, на местах».

Некоторые, разумеется, не послушались, как это всегда бывает, они торопливо спускались: то ли спешили, то ли им было любопытно увидеть пострадавшую. Я знал, что так будет.

Когда я снова подошёл к Крэйзи, около неё уже остановились два врача. Одного из них я знал: он на моих глазах приводил в себя того парня, упавшего на рельсы.

– Как? – спросил я его через пару минут.

– Дело серьёзное, боюсь, – ответил он, – сейчас скорую вызову. А ты… случайно не знаешь её?

Я помотал головой:

– Нет, – хотел добавить, что в первый раз вижу, но понял, что это было бы враньём, а я никогда не обманывал.

– Жалко девчонку, – проговорил он.

Хорошо, что мне неведомо чувство жалости. Поэтому я просто ответил:

– Она бежала по эскалатору. А ведь я её предупреждал…

Врач взглянул на меня удивлённо. Наверное, надо было просто кивнуть. Поджать губы. Или покачать головой. Иногда я не угадываю с ожидаемой реакцией.

Глава 6

Я ведь не сказал, что рад тому, что она упала. Или что желаю ей чего-то плохого. Так почему врач так на меня посмотрел? Нет, я определённо не понимаю реакции людей, которые называют себя нормальными.

Эскалатор, идущий вниз, не работал семь с половиной минут. За это время два врача погрузили Крэйзи на носилки и утащили её в сторону медпункта. Мне показалось, что она была в сознании, хотя и оглушена.

Я нашёл на полу её сумку, отброшенную в сторону к стенке, и уложил ей на носилки, под правую руку.

– Очень хорошо, – кивнул врач, – там, наверное, документы найдутся, в больнице будет проще идентифицировать личность. И позвонить родным, если надо.

– Удачи, – сказал я ему, когда он поднял носилки и двинулся по платформе, – вам и… Крэйзи…

Врач нахмурился:

– Кому? Крэйзи?

Я опустил голову. Не надо было это говорить, подумает теперь неизвестно что.

– Крэйзи, значит… она, – он иронично ухмыльнулся. – Ну-ну, – и зашагал прочь.

Я знал, что он хотел сказать: «Это она-то Крэйзи? А ты тогда кто?»

Переживания мне неведомы, но я часто думал о том, что с ней. Просто логически достраивал в голове увиденное. Наверное, она сильно пострадала, а вдруг вообще… скончалась от ударов. Это вряд ли, конечно, она же не с крыши упала. Хотя летела круто. А если виском? Или внутреннее кровоизлияние?

У меня даже промелькнула мысль: узнать у врача, в какой она больнице. Не навещать, конечно, мы же чужие друг другу, но позвонить, спросить о состоянии. Но я не стал. Ей это не поможет, а моя жизнь и без неё идёт своим чередом.

Народу, как и прежде, было много. Вот только бегающих стало поменьше, видимо, новость об упавшей на эскалаторе девушке разнеслась далеко, люди опасались повторить её судьбу. Но это, конечно, ненадолго, максимум через месяц всё будет как раньше.

Вчера сходил посмотреть, как работает мой папаша. Можно смело сказать, что я в свои двадцать его переплюнул в смысле карьеры: эскалатор, под которым я сижу, выглядит намного солиднее, чем три блинные сковородки. Даже если забыть на минуточку, что я, сидя в своей будке, решаю задачу, которая в ближайшее время принесёт мне миллион долларов.

И станция моя лучше: она покрыта серым камнем, люблю этот цвет. А его окружают бежевые стены… ни то, ни сё, ни яркости, ни характера. Серый – цвет асфальта: жёсткий, крепкий, устойчивый; бежевый – цвет песка: текучий, рассыпчатый, бесформенный. Прямо как мой родственник.

В блинную я просто зашёл по дороге. Мне надо было перекусить перед посещением книжного магазина. Там я покупаю специальную литературу. И это мероприятие довольно долгое. Я читаю постоянно кое-что из алгебры, матанализа, диффуров[3]. В общем, вам не понять, если вы не учились на математика, как я.

Чтоб решить задачу на миллион долларов, любую из них, нужно изрядно потрудиться. Даже мне. Выходные я провожу в библиотеке, хотя большую часть литературы можно найти в интернете. Это не то. Тут я понимаю старичков из доинтернетовской эпохи. В библиотеке хорошо думается, а бумажные книги подходят для обучения гораздо лучше, чем электронные. Почему?

Ну… я воспринимаю текст не только глазами, но и пальцами – если передо мной важная формула, дотрагиваюсь до неё, и она проникает внутрь меня, я её не просто вижу и понимаю, я… как бы сродняюсь с ней. И так же, когда пишу. Решение будто выплёскивается из меня. Там не может быть ошибки, ведь это только что находилось в моей голове, было частью меня.

Не очень понятно? Ну что поделать. Такой уж я человек. Странный. Теперь вы знаете ещё про одну мою удивительную особенность. Мне почему-то кажется, что эта моя черта поможет с решением задачи Мильтенса. Хочешь одолеть сложную проблему – почувствуй её изнутри, стань частью её.

Обычным людям в этом мешают эмоции. Они испытывают злость, если не получается, нетерпение, если безрезультатно попробовали уже сотню раз. Раздражение оттого, что у кого-то другого получилось лучше. Они жалеют себя. А ещё любят… множество разных вещей в жизни, которые непременно отвлекают их от работы. Я хорошо это знаю: вокруг меня много учёных-неудачников.

Я выше этого. Поэтому шансов у меня намного больше. Ну и ещё я очень умный. Думаете, нескромно так говорить? Ну я такой: говорю, что думаю.

Через неделю, после того как Крэйзи упала с эскалатора, она снова появилась передо мной. Я не мог заставить себя отвести от неё взгляд. Она не бежала, спокойно стояла, крепко держась за перила. Не заметить её было сложно, хотя в этот день она выглядела скромнее, чем когда-либо. На голове отрос короткий ёжик, поэтому затылок не сверкал, как обычно, в свете ярких высоких ламп. Судя по совсем уж маленькому росту, обувь на ней была без каблуков. Пальто спокойного серого цвета. Широкие синие штаны. Как будто она обычная девчонка, а не Крэйзи. Чудеса.

Она была всё ближе. Я рассмотрел, что она без макияжа. Серьги всё те же – огромные блестящие кольца. И сумка та же, которую я положил ей на носилки.

Я изучал её и понимал, что она так же пристально изучала меня. Надо же, обычно девушки смущались под моим взглядом. Но не она. Взгляд Крэйзи был, казалось, таким же, как у меня: бесстрастным. Только на мгновение она отвела глаза, когда шагала с нижней, ставшей плоской ступеньки, на неподвижный пол. Правильная предосторожность.

Когда Крэйзи снова посмотрела на меня, я был от неё всего в двух метрах. На её голове справа виднелся большой квадратный пластырь, левая рука была загипсована до локтя – её было хорошо видно под расстёгнутым пальто. Ну что ж, довольно легко отделалась.

Она спокойно подошла к будке, приоткрыла дверь, улыбнулась, наклонила немного голову набок:

– Твой урок усвоен, Крэйзи, – сказала она, – не стоит бегать по эскалатору.

Я очень внимательно на неё посмотрел и вдруг ощутил жжение в груди.

– Ты сказала: «Крэйзи»? – спросил я.

– А… – она хмыкнула, – я так тебя прозвала. Крэйзи… ну, это значит…

Я кивнул:

– Я знаю. Я прозвал тебя так же. Смешно.

Я понял, что самое время улыбнуться. И старательно растянул губы как можно шире. Когда нужно, я умею быть почти милым.

Глава 7

Все люди как люди. А со мной всё время случается какая-то ерунда! Сколько народу ежедневно бегает по эскалаторам? Тысячи? Миллионы? А сколько из них с него падают кувырком? Лично я за долгие годы поездок в метро видела только одного: он был пьяный в сосиску и аккуратно проехал пару метров на пятой точке.

Меня приложило по полной программе. Впрочем, врачи в больнице сказали, что я ещё легко отделалась: перелом руки, гематома размером с ладонь на животе и пять швов на голове. Но это только звучит страшно, врачи говорят почему-то пять швов – на самом деле шов один, стежков пять.

А вот сотряс у меня не нашли, как ни искали. Может, нечего было сотрясать? Я порой сомневаюсь, есть ли в моей голове мозг. По-моему, только ягодный компот. Иначе я бы придумала, как жить нормально. Не работала бы официанткой, не жила с больной бабкой. И не бегала по эскалатору, чтоб позлить придурка в стеклянной будке.

И ладно бы ещё я на него запала, так ведь нет – просто скучно было. Каждый день двенадцать минут до метро, три минуты на эскалаторе вниз, семь остановок в третьем вагоне, выход через вторую дверь, две минуты на эскалаторе вверх, шесть минут до кафе, семь минут на переодевание. И наконец: «Добрый вечер. Меня зовут Камилла. Я ваш официант. Обращайтесь, пожалуйста, по любым вопросам».

В больнице я провела в итоге полтора дня, меня боялись выпускать раньше, наблюдали, а я и не возражала. Обошлись в кафе без меня, а бабку мою соседка лишний раз навестила: накормила, тряпочкой протёрла, спать уложила – норм. У нас с ней в любом случае договорённость: пока я учусь и работаю, она забегает её проведать, ну и выполняет какие-то капризы: подать утку, поджарить тост, подогреть чай до сорока пяти градусов.

В больницу мне, конечно, никто не звонил. Да я и не ожидала. Родителям я не сообщала, перебьются, нужна мне их притворная забота. «А ты как? Ой-ой-ой! Ты там точно справишься? Одна? А бабушка?» Ненавижу это. Зачем спрашивать, если всё равно ничего делать не планируешь? Или что, они из Америки приедут меня навестить в больничке? Да ни фига!

Даже когда бабка в прошлом году бедро сломала, родители не зашевелились. «Мы посчитали, во сколько нам обойдутся срочные билеты, – верещала мама, – это немыслимая сумма. Камилл, давай мы лучше сиделку классную ей наймём на эти деньги!»

Много она понимает! Как будто чужая сиделка будет ухаживать за больной старухой как за родной. Знаю я, насмотрелась тогда в больнице! Целыми днями они в телефоне, а старикам даже воды лишний раз не предложат.

Ничего, я справилась. Даже академический отпуск брать не пришлось. Деньги нам тогда ещё родители посылали, я не работала до восемнадцати лет. Те полгода они нам побольше переводили – не обеднели, надо думать.

Но как только бабка поправилась, я вернулась к учёбе, а через месяц на работу устроилась и деньги у них брать перестала. Нам чужого не надо.

«Камилла, зачем тебе работа? Учись спокойно, – периодически заводит свою песню мама, – мы вам вышлем сколько надо!» Знаем-знаем, проходили. Через две недели она предложит мне перевестись на заочное какого-то калифорнийского колледжа: «Я уже всё узнала, тебе нужно только связаться с ними и выслать сканы документов». А ещё через две недели поинтересуется, не надумала ли я их навестить: «Есть билеты, с двумя пересадками, очень удобными. А ещё наш красавчик-сосед Джон уже мечтает тебя увидеть!»

Но я этого не сделаю. Они решили уехать и бросить бабку. А я в этом участвовать отказалась. Все немногие друзья, что у меня тогда были, стали смотреть на меня как на умалишённую. Отказалась от Штатов, осталась с пенсионеркой. До сих пор помню слова приятельницы Юли, одноклассницы: «Ты такая невозможно правильная. А может, ты… святая?» Дружбы у нас с ней после этого не сложилось.

А я ни разу не святая. И бабка меня порой бесит так, что хочется ей по лбу дать. Вот правда хочется. Даже стыдно потом, когда я успокаиваюсь. Но знаете, что меня каждый раз останавливает? Воспоминание о маме, бабкиной единственной дочери, улетевшей за океан. Мне сразу бабку так жалко становится, даже в носу щипать начинает. И я прихожу в себя. И иду остужать ей чай до сорока пяти градусов. Или разыскивать её любимую наволочку в сиреневый цветочек.

Но что-то я отвлеклась. Родители мне не звонили, потому что ничего не знали, а бабка… она вообще… уже мало что понимает. Узнаёт меня через раз. Это обидно порой. Особенно когда она меня именем мамы называет, своей дочери. Всё-таки та её бросила, а я нет. Ну заслуживаю ведь я за это, чтоб моё имя помнили? В общем, неважно это. Я и сама прекрасно провела время в больнице.

А вот когда я оказалась дома… Выяснилось, в гипсе очень неудобно мыть пол и вообще невозможно менять постельное бельё. И вот тут до меня дошло, что с работы в кафе меня попросят. Ну не будут они ждать, пока у меня кости срастутся, а носить поднос одной рукой нереально. Формально меня, конечно, уволить не могут, но хозяина нашего кафе мало волнуют формальности – он придумает, как меня выставить за дверь без копейки.

С этими мыслями я и ехала на разговор на работу. На том же эскалаторе вниз. Только теперь уже крепко держась. Та ещё задачка – правой рукой ухватить перила слева. Вообще меня жутко злил мой гипс, пришлось надеть старые кеды, которые налезают с завязанными шнурками, штаны на резинке и пальто, которое принесла сердобольная соседка.

А главное, я не рискнула брить голову левой рукой. И рисовать стрелки на глазах. Кикимора какая-то, одним словом. Хоть вообще на улицу не выходи, пока гипс не снимут. И это я молчу о любимом плавании, которое теперь надолго не для меня.

Примерно на середине эскалатора я заметила пристальный взгляд парня из стеклянной будки. Надо же, какой тяжёлый. Он смотрел на меня, сомнений быть не могло. Я спускалась всё ниже и ниже – так же, как и его взгляд.

«Не отвернусь, – подумала я про себя, – даже не мечтай. Я тоже упрямая». Хотя это было тяжело. Он сверлил меня насквозь. Ни одной эмоции на лице. Ни тени улыбки, ни хитринки в глазах, ни изогнутой брови. Ничего. Только глаза, широко открытые и замороженные. Странный парень. У меня заколотилось сердце. Кажется, я его боюсь.

Голоса его я сегодня не услышала. Я была не в состоянии бегать, а других смельчаков не нашлось.

Я остановилась у его будки, собралась с духом и заглянула к нему. Сказала, что усвоила урок: бегать по эскалатору не стоит.

– Знаешь, – я решила немного его уколоть, – то, что случилось, это, если вдуматься, по твоей вине.

Он молча на меня смотрел. Ничего не изменилось в его лице. Ни удивления, ни раздражения. Я сглотнула комок в горле.

– Конечно, – продолжила я, – если бы ты тогда был немного убедительнее…

Он серьёзно кивнул:

– Эта точка зрения имеет право быть. Хоть ты взрослый человек и должна думать сама. Но я… готов компенсировать свою вину.

Я стояла и хлопала глазами. Неожиданно. Вот так пошутила.

– Ну и компенсируй, – я решила играть дальше, – тем более что я из-за падения работу потеряла. Точнее, сейчас потеряю, – и я посмотрела на часы, злобный пока ещё начальник ждал меня у себя через двадцать шесть минут, значит, я уже опаздывала.

Он опустил глаза, вырвал листок из-под обложки блокнота и начал что-то быстро писать.

– Держи, – протянул мне бумажку, – мой номер. Звони. Обсудим. Ты же… торопишься сейчас. Я вижу.

– Неожиданно, – я взяла записку, единственная целая рука дрожала, – обычно номер просят у меня, не то чтобы часто…

Он внимательно осмотрел моё лицо:

– Боятся, вот и не просят. Ты не такая, как они. Одним словом, Крэйзи.

Я убрала его номер в карман штанов – всё это было чертовски странно – и кивнула. От Крэйзи слышу.

Глава 8

А что? Крэйзи могла бы быть моей девушкой. Говорят, что между мужчиной и женщиной должна быть любовь. Я, конечно, на это не способен. С другой стороны, мне кажется: это не главное. Нам может быть интересно вместе, я готов приносить деньги и делиться ими с ней. Сейчас я немного зарабатываю, но это потому что мне хватает, а в будущем выиграю миллион… Мне кажется: этих денег вполне хватит и мне, и ей.

Я наверняка не буду изменять. Потому что не считаю это целесообразным. Зачем встречаться с кем-то ещё? Полная глупость. Я, кстати, и сыном всегда был хорошим. Просто ненавижу смотреть на нервных и разозлённых людей. Поэтому если мама меня о чём-то просила, делал. Чтоб она оставалась спокойной. Не как я, конечно: такого спокойствия я не видел больше ни у кого.

Мама говорит, что со мной легко жить. Я ей верю. Моей девушке тоже будет со мной комфортно. А что ещё надо?

Я читал много книг, там было и о любви. К чему приводит это нелогичное чувство? К тому, что люди начинают делать полную ерунду. Одни ревнуют как психопаты, другие мучатся оттого, что их любят не так сильно, как они сами. А эти бессмысленные геройства? Всю жизнь кому-то что-то доказывать, идиотизм.

Если вас интересует, могу ли я испытывать сексуальное влечение, то да. Естественно, могу. Я полностью здоров. И в этом плане тоже. И, кстати, Крэйзи вызывает у меня все те реакции, которые должна вызывать симпатичная девушка. Но такую реакцию у меня девушки часто вызывают. А Крэйзи… Что, если я, не понимая того, к ней что-то чувствую? Я ведь не знаю. А со стороны по мне не видно.

Я даже снова вспомнил о своей идее когда-нибудь иметь детей. Они бывают очень милые. Иногда. Например, наш сосед с пятого этажа Костик – классный. Плачет редко, обнимает свой грузовичок. Почему бы и не жить с таким в одной квартире? Бывают, конечно, совершенно несносные дети, они орут и капризничают без перерыва. Но знаете что, я уверен, что они становятся такими у нервных родителей, значит, в моём доме им ничего не грозит. Я спокоен как слон, а моя девушка… Я выберу её себе под стать, насколько это возможно. К тому же из-за чего нервничать девушке, у которой всё есть? Мужчина, который о ней заботится, хранит ей верность, с которым ей интересно и легко.

Как видите, я всё просчитал. У дежурного по эскалатору вообще масса времени на раздумья о жизни.

Крэйзи позвонила мне буквально через час после нашей встречи. Это хорошо. Не выпендривалась, выжидая неделю. Знаю, что есть там какие-то странные правила флирта. Но она не такая. Значит, честная и делает то, что действительно хочет. Всё-таки умение плевать на общественное мнение – классная штука. Мне пришлось узнать об этом всё.

– Меня только что уволили, – сообщила она, – как компенсировать будешь?

Я задумался на секунду:

– Заканчиваю в три. Потом пойду за продуктами. Присоединяйся. Купишь то, что тебе надо.

Она усмехнулась:

– Вот это предложение! Ну… ладно. Только закупаемся у моего дома. И ты меня провожаешь. Мне одной рукой много не донести. Мне нужны овощи, они тяжёлые. А бабка любит.

Так я узнал немного о составе её семьи.

Мы встретились возле небольшого продуктового магазина. Обычного, с шумными холодильниками в молочном отделе и пиликающими весами в отделе развесных овощей. Крэйзи выглядела грустной и, кажется, немного смущалась. Тем не менее, она уверенно брала всё, что ей было нужно, но и не старалась накупить за мой счёт деликатесов. Хотя я бы всё оплатил. Лишнюю корзину еды я могу себе позволить.

– Ты, значит, с бабушкой живёшь? – спросил я. – Вдвоём?

Она кивнула:

– Так вышло. Надо же кому-то.

Я посмотрел на её гипс:

– Как же ты… теперь?

Она пожала плечами:

– И не такое бывало.

Я начал выкладывать продукты из корзины на кассовую ленту:

– Познакомишь нас? Обычно я нравлюсь пожилым людям.

Она усмехнулась:

– А ты скромный. Только моей бабке сложно понравиться. Она та ещё ворчунья.

Я покачал головой:

– Я не хвастаюсь. Просто старикам правда обычно нравлюсь. Почти всегда. Но это не значит, что я нравлюсь всем. Например, с твоими родителями могут быть проблемы.

Крэйзи хмыкнула:

– Вот это вряд ли. Они живут далеко. В Америке.

Я кивнул:

– Это хорошо. Для меня. Для тебя, наверное, не очень.

Она скривила губы:

– Для меня тоже так лучше. Поверь.

Ещё одна деталька о Крэйзи. Родители в другой стране, и она с ними конфликтует.

Дома у неё было чисто и уютно. Две комнаты: одна – её, другая – бабушкина. Вещей минимум. На подоконниках – цветы в горшках. Никогда не понимал, как можно ухаживать за бессловесными созданиями. Мне что цветы, что домашние животные… не моё. Разве что черепашки… но пусть лучше будут каменными. Или стеклянными. Чтоб я был уверен, что найду их на том же месте и в той же позе, что и оставил.

К счастью, домашних животных в доме не было. Крэйзи скинула пальто и кеды и блаженно нырнула в плюшевые тапочки. Довольно неожиданно для девушки с её внешностью. С другой стороны, чего я ждал? Ботинок с черепами?

Пакеты я занёс на кухню. Она была очень похожа на нашу с мамой. Квадратный стол возле окна, круглые табуретки. Но тут было множество ярких деталей: часы с геометрическим узором, кухонный таймер цвета неспелого яблока. И ещё неправильной формы цветочная ваза без цветов. Розовая.

Я отправился знакомиться с хозяйкой дома. Бабушка Крэйзи лежала в постели возле включённого телевизора и рассматривала поднятую вверх руку. Она явно ею любовалась. Поворачивала то так, то этак, шевелила пальцами. Поблёскивала простыми серебряными колечками. Я сразу понял, что бабушка была необычная. С характером.

Аккуратная короткая стрижка, морщинистое лицо. Миловидная женщина лет восьмидесяти или больше. Вполне крепкая. Я снова посмотрел на её руку и обратил внимание на то, что у неё были накрашены ногти. Неужели у Крэйзи и на это времени хватало? Ого!

Я представился. Виктория Юрьевна спрятала руку, окинула меня взглядом и отвернулась к стенке, намекая на то, что я мешаю ей отдыхать. Ну что ж… в другой раз.

– Пойдём чай пить, – сказала заглянувшая в комнату Крэйзи, – с бубликами. Бутерброды, уж прости, резать не буду. И нет, бабке ты не понравился, – добавила она, когда мы оказались на кухне. – Но прямо сейчас она уже забыла тебя, так что завтра у тебя ещё будет возможность её очаровать.

Завтра, значит. Я сразу выловил из её речи самое важное. Ну что ж, это было многообещающее начало знакомства. А с бабушкой мы как-нибудь договоримся.

Глава 9

Крэйзи странный! Он очень-очень странный. Я это знала и раньше, конечно, но сейчас… Я не могу сформулировать моё к нему отношение: то ли он меня пугает, то ли притягивает, то ли отталкивает, то ли вызывает удивление. Причём я не смогу даже объяснить, в чём дело. Вроде он воспитанный, спокойный, умный, но что-то… что-то есть пугающее в его лице, в глазах без блеска, в улыбке, которая, хоть и появляется иногда на его губах, но всегда с небольшим опозданием.

И бабке он не пришёлся по душе. Она не захотела с ним общаться, хотя обычно ведёт себя вежливо. К тому же она целый день, до самого сна, помнила о нём. А для неё это редкость.

– Аркадий, – говорила она, – Камилл, он очень странный, ты знаешь. Мне кажется, он не человек. Он похож на робота. Или на инопланетянина.

Я только глаза закатывала. Инопланетянин! По-моему, кому-то надо поменьше смотреть телевизор!

Вчера Крэйзи помыл полы в нашей квартире, вынес мусор, порезал овощи и хлеб. Представляете? Какой ещё парень вызовется всё это делать? А он даже не предлагал, а просто шёл и делал, понимая, что мне одной рукой не справиться. Вот тебе и робот!

– Ты говори, что ещё надо, – он в это время тонко нарезал сыр нам с бабушкой на завтрак, – я же могу о чём-то забыть. Ах да… ванна!

Я удивлённо на него посмотрела:

– Хочешь помыться?

Он серьёзно покачал головой:

– Я хочу помочь тебе с бабушкой. Ты не справишься. Тебя тоже могу помыть, но ты вряд ли согласишься.

Кажется, я покраснела. Не от его слов, а от того, как он их произносил. Серьёзно и не ожидая ответа. Так что и не отшутишься. Он бы и мыл меня, голую, наверное, с таким же невозмутимым видом. Брр!

– С бабкой надо вообще-то, – я наконец нашла в себе силы ответить на его странное предложение, – но она вряд ли обрадуется. Лучше с соседкой договорюсь: она женщина.

Он кивнул:

– Ну, смотри. И ещё… деньги я вам оставлю.

– Не надо, Крэйзи, – его прямолинейность смущала, к тому же я впервые назвала его вслух этим прозвищем, прозвучало странно. – Прости, мне никак не привыкнуть к твоему настоящему имени.

Он пожал плечами:

– Я не обидчивый. Называй так, если нравится.

Я усмехнулась:

– Подумаю. В общем, деньги у нас пока есть, а потом… может быть, у родителей попрошу на жизнь. Они дадут. А ты… ты-то уж точно нам денег не должен. Пошутили, и хватит.

Он пожал плечами:

– Мне несложно.

Я провела рукой по своей голове, ощутила непривычное покалывание отросших волосков, мой затылок был гладким на протяжении последнего года.

– Зачем ты ходишь лысая? – спросил он.

Вот так прямо, его, кажется, ничто на свете не могло смутить. Впрочем, мне это нравилось. Удобно, когда что на уме, то и на языке.

Я вздохнула и начала рассказывать. Что для меня необычно. Но его честность, пусть и приправленная какой-то грубостью, делала и меня откровеннее.

– Когда родители решили уехать, они просто поставили меня перед фактом. Я училась в десятом классе и, как все мои друзья, не понимала толком, чего хочу и куда буду поступать. Когда на горизонте замаячила Америка, я обрадовалась. Папу пригласили в Калифорнию программировать, он классный специалист и мечтал об этом много лет. Мама собиралась просто жить в своё удовольствие, красочно представляя себя на вилле у океана. А я… как ни старалась, всё не могла увидеть себя в этой чужой стране. Я тяжело приспосабливаюсь к новым людям и к жизни на новом месте. Впрочем, я наверняка бы поехала. И были бы мы красивой улыбчивой семьёй, как в рекламе хлопьев для завтрака. Но потом я спросила маму, как, по её мнению, переживёт переезд наша бабушка. Вот тут-то и выяснилось…

– Что её брать не планировали? – Крэйзи сразу уловил суть.

Я кивнула:

– Да. Мама сказала, что с соседкой договорилась. Мол, та за деньги будет её навещать, помогать, готовить. Но ты бы видел ту соседку, из неё самой уже песок сыпется: она только лет на десять младше бабки.

– Ты считала это недопустимым? Оставить её? – спросил Крэйзи. Хорошо, что не начал говорить о моей любви к ней, ненавижу такое.

– Да, – я утвердительно кивнула, – они долго меня уговаривали, хотя я сразу дала понять, что обсуждать нечего. Ну и… они уехали. А мы остались. И бабка стала потихоньку сводить меня с ума. А мне… надо было начать новую жизнь. Перестать быть школьницей, живущей под крылом мамы и папы. Свыкнуться с ролью той, на ком теперь дом, деньги, еда… и бабка.

Он кивнул, и я сразу почувствовала, что он каким-то образом меня понял.

– Я максимально изменила внешность. Окончила школу и… пошла учиться на повара… смешно. До этого были мысли о медицинском. Я химию в школе любила.

– Значит, ты вкусно готовишь? – он не стал смеяться надо мной. – Это хорошо. Если мы с тобой решим жить вместе, я буду классно питаться.

Потрясающая наглость, конечно. Но она подкупает. «Если мы с тобой решим жить вместе…» Согласиться, что ли, ради того, чтоб он полы мыл и продукты из магазинов таскал? Вот бабка, правда, считает его инопланетянином. Но она уже в маразме. А может, наоборот, видит в нём что-то, чего не вижу я?

Глава 10

Крэйзи благотворно на меня влияет. Пока я ехал от неё на метро, крутил в голове один кусочек задачи, там про представление полинома в виде ряда, никак у меня в голове не укладывался, а тут всё сложилось. Представляете? Раз! И я понял, что этот этап пройден, можно переходить к рассмотрению следующего класса функций. А это важный шаг.

Если бы я был другим, я бы, наверное, пел на ходу и приплясывал. Во-первых, к девушке в гости сходил, во-вторых, продвинулся в решении задачи на миллион долларов. Но мне неведомы эмоции, поэтому я просто закрыл глаза и отключился. Не заснул, конечно, это не лучшая идея, когда до пересадки две остановки. Но я умею отключаться от мыслей, если план на день выполнен. Щёлк – и впадаю в режим экономии энергии. Говорят, люди учатся этому годами, когда медитируют. А мне это дано с рождения.

Дома меня встретила мама, она хмурилась. Я ещё днём отправил ей сообщение: «Буду поздно, еду в гости», и теперь она не могла дождаться моего появления. Любопытство – удивительно изматывающая эмоция. Хорошо, что я её лишён. А вот мама уже на месте стоять не могла. Но спрашивать напрямую не решалась: ждала, что я заговорю сам.

– Мама, – понял я, – я вымою руки и всё тебе расскажу.

Она кивнула, но пошла за мной следом и внимательно следила, как я намыливаю ладони, вытираю их полосатым полотенцем и поправляю волосы перед зеркалом. Она как-то сказала мне, что порой мечтает ударить меня по голове чем-то тяжёлым, когда я медлю, зная, что она меня ждёт. С тех пор я стараюсь не испытывать её терпение.

– Я был у девушки, – сказал я, как только уселся на своё место на кухне.

Она грохнулась на табуретку:

– Аркашик, я так и знала, я чувствовала, – у неё было такое взволнованное лицо, как будто я уже женился и обзавёлся двумя детьми. А главное, как будто всё это усугубило мои проблемы и превратило меня в полено.

Она очень этого боялась последние восемь лет моей жизни. С тех пор как я получил от ворот поворот от девочки в классе. Это был первый и последний раз, когда я пригласил девочку на день рождения. А она сказала, что лучше пойдёт в гости к нашему старому учителю ОБЖ, чем ко мне. Когда я рассказал об этом маме, она расплакалась, стала меня обнимать и говорить, что я ей очень-очень нужен. Боялась, что меня травмирует эта история. Но я остался спокоен. Как всегда.

– Она милая, тебе понравится, – продолжал я описывать Крэйзи, – если ты не будешь предвзято относиться к её внешности. Впрочем, я ей просто помогаю, не надо думать ничего такого.

Мама нахмурилась:

– Я приму любую девушку, которую ты… с которой тебе будет хорошо. Лишь бы ваши отношения… Ну да ладно. А что с ней?

– Она лысая, с огромными кольцами в ушах, носит кислотных цветов одежду… и учится на повара.

Мама хлопала глазами, представляю, кого она себе нафантазировала. И я рассказал ей всё, что сам знал: про Крэйзи, её родителей, бабушку и про падение с эскалатора. После этого мама вскочила со своего места:

– Бедная девочка. Восемнадцать лет, одна с больной бабушкой, а теперь ещё и гипс. Надо ей помочь. Аркашик, я пойду. Тебе надо работать и учиться.

Интересно, что переживания за судьбу Крэйзи, похоже, перевесили в этот момент в маминой голове переживания о моём состоянии.

– Мам, – я знал, что от природы она была очень эмоциональной и, хоть ради меня старалась сдерживаться, порой, когда её что-то сильно волновало, выходила из себя и её несло, – мам, я сам. Я помогу. Ты же меня знаешь.

Она вздохнула:

– Ты понимаешь, она девочка… и бабушка… Они могут тебя стесняться.

Я кивнул:

– Там соседка ещё есть, помогает. Но если что, я сразу дам тебе знать. Спасибо.

Мама погладила меня по руке, опустила глаза. Я понял, что надо ждать неудобного вопроса. И точно:

– Аркашик, а ты… к ней… ну…

Я помотал головой:

– Ничего не чувствую. Нет. Но она интересная. Мне с ней… комфортно.

Мама кивнула, грустно улыбнулась:

– Комфортно… как на старом диване… Ну, это хорошо… Главное, чтоб не травма…

У мамы теория. Кажется, кто-то из моих многочисленных психологов ей сказал. А может, это был Николай Николаевич. Мол, мои эмоции уснули из-за травмы. И следующая травма может усугубить состояние. Когда смерти бабушки и дедушки ничего не изменили, мама выдохнула, но стала опасаться встречи с той самой девушкой. Мол, безответная любовь – это сильнейший стресс, после которого возможно что угодно. Мама очень этого боится. Регулярно выведывает у меня, не встретил ли я кого. Сегодня она наверняка была необычайно возбуждена и напугана. Разговаривала со мной аккуратно. Прощупывала почву.

– Аркашик, – мама смотрела на меня горящими глазами, – я очень тебя люблю.

Я кивнул. Она заканчивала этой фразой каждый наш разговор. Абсолютно каждый, сколько я себя помнил. И не ждала ничего в ответ, конечно. У нас в семье не принято врать.

Иногда я думаю о том, что маме должно быть очень обидно: она даёт мне такое огромное количество любви, а я не в состоянии её ощутить. С другой стороны, мир вообще сложно назвать справедливым местом, и ничего: люди в нём живут уже много-много веков.

Глава 11

«Ты мне не нужен. Не нужен. Не нужен», – я слышу этот голос, я ощущаю холод, ползущий по спине. Убегаю – это не помогает. Закрываю уши – всё равно. Мотаю головой из стороны в сторону и начинаю кричать: должен же крик заглушить это. Но он не заглушает. Чем громче я кричу, тем громче раздаются эти слова. Я не понимаю, кто их произносит. И зачем он это делает снова и снова.

Просыпаюсь. Выходной. Странный день. Непонятно, что делать, во сколько вставать с постели. В будни всё проще. Зазвенел будильник – подъём. Сорок минут на сборы – выход за дверь. Я не опаздываю, у меня всё чётко. Одежда собрана с вечера, телефон на зарядке, сумка на вешалке. Мама суетится каждый день перед уходом на работу, ничего не помогает: ни перевод часов, ни моя помощь в поисках помады, шарфика или телефона. При запланированном выходе из дома в восемь ноль-ноль, она никогда не покидает квартиру раньше, чем в восемь ноль-семь.

Все люди разные. Я никогда никого не осуждаю. Но знаете, это странно – делать свою жизнь труднее, чем она есть. Моя мама умная женщина, ей тридцать семь лет, она работает бухгалтером в крупной компании, занимающейся перевозкой грузов по всей стране. И она ни разу в жизни не вышла вовремя из дома.

На мой вопрос: «Почему?» она пожимает плечами: «Не получается!» То есть родить меня она смогла, получить высшее образование с грудным ребёнком на руках тоже, заработать на квартиру, чтоб съехать от бабушки и дедушки, не повысить за двадцать лет голос на необычного ребёнка, каким я всегда был, – всё это ей было по силам! А выйти из дома в восемь ноль-ноль – это слишком сложная задача?

Я встал с постели и подошёл к своему книжному шкафу. Черепашки блестели в утренних солнечных лучах. Особенно хрустальная. Свет в ней преломлялся бесконечное число раз, дробясь в ровных шестиугольных гранях. Вокруг черепашки лежал радужный полукруг. Ярко. Красиво.

Я взял в руки малахитовую. У неё на спине были прорезаны идеально ровные ромбики: четыре целых и ещё шесть кусочков. Приятный узор, есть в нём что-то из университетской геометрии. Я уже давно мысленно вычислил все площади, периметры и углы, а ещё кривизну поверхности панциря… но не буду вас утомлять. Для нормальных людей черепашка – это просто черепашка.

Я написал Крэйзи:

– Привет.

Она ответила:

– Здоро́во.

Я:

– Можно я к тебе сегодня приеду?

Она:

– Ну давай. Часика через два норм.

Я:

– Буду. Что привезти?

Она:

– Ещё вчерашнее не съели.

Что я к ней чувствую? Ничего, конечно. Почему я ей пишу и прошу о встрече? Это будет правильно. К тому же быть у неё дома приятно. Делает ли меня общение с ней счастливее? Нет. Был бы я несчастен, если бы она ответила мне отказом? Нет. Как отреагировало моё тело на эту переписку? Лёгкостью в животе.

Я подошёл к окну и оглядел двор, мысли крутились далеко. Надо было сказать ей про мою особенность. Сегодня же. Я никогда и никому не рассказывал. Кроме одного мальчика, с которым подружился вот в этом самом дворе восемь лет назад. Его звали Артём, я помню. Я рассказал ему о себе, и он стал странно на меня смотреть.

Когда я выходил на улицу, он делал вид, что не видит меня, хотя это было не так, я это знал. Как-то я сказал ему: «Привет», он стоял совсем рядом, поэтому не мог притвориться, что меня не заметил. Тогда он стал врать, говорил о каких-то друзьях, которые его ждут, о маме, которая не разрешала ему со мной общаться, потом лопотал что-то про несделанные домашние задания. Я смотрел на него и понимал, что это неправда, но никак не мог сообразить, зачем она ему понадобилась? Ведь я просто сказал: «Привет!»

Больше я свои особенности ни с кем не обсуждал. Да и не с кем особо было. Если люди всё же задавали прямые вопросы, я отвечал аккуратно: «Я не эмоционален. Таким уродился» – и пожимал плечами. У людей так принято. Это не было враньём, просто не всем интересны подробности.

Когда я вышел на кухню, мама сидела, уставившись в экран телевизора. Там шёл какой-то старый фильм. Не очень старый, не чёрно-белый, конечно: такое мама не любила. Но, судя по качеству изображения и звука, снимали его лет двадцать или тридцать назад, до моего рождения.

– Мам, – позвал я.

Она вздрогнула, повернулась ко мне, улыбнулась:

– Аркашик, не услышала тебя, садись, я сырников напекла.

Я посмотрел на стол, желудок будто завибрировал в животе, во рту появилась слюна. Я всегда считал сырники лучшим завтраком, и мама меня баловала.

– Спасибо, мам, – я достал из холодильника сгущёнку, налил её в блюдце и принялся макать румяные сырники. Как в детстве. Только тогда я ещё заливал этой сгущёнкой всю одежду, клеёнку на столе и собственные волосы. С тех пор стал аккуратнее.

Мама снова пристально посмотрела на экран.

– Любишь этот фильм? – спросил я, проглотив сырник.

Она кивнула:

– Только не фильм. Актёра. Так вышло, он мне очень-очень нравился когда-то. Я… Аркашик, я даже назвала тебя в его честь.

Неожиданно. Меня назвали в честь какого-то актёра. Я взглянул на экран. Кажется, актёр был второсортным. Мама подняла на меня глаза, я понял, что она хочет мне что-то сказать, но боится:

– Ты знаешь, я вообще фанатично любила кино когда-то. Даже… мечтала стать актрисой.

Я положил сырник назад на тарелку. Вот так утро откровений. Мама, которая всю мою жизнь занималась дебетами и кредитами, хотела играть в кино?

Глава 12

– Просто мечтала, – спросил я, – то есть иногда представляла себя перед объективом? Или реально? Что-то делала для этого?

Мама внимательно на меня посмотрела. С сомнением. Улыбнулась:

– Я… собиралась поступать в актёрское училище. После школы, – она опустила глаза.

Я покачал головой:

– Не могу представить тебя… совсем.

Она фыркнула:

– Ну и зря. Я, между прочим, туда даже поступила. С первого раза. А это не многим удаётся.

– Ты? – я положил сырник. – Так почему же…

Мама посмотрела мне в глаза:

– Почему не пошла? Почему не стала актрисой?

Я кивнул, поняв:

– Из-за меня, да?

Она потянулась над столом и погладила меня по волосам:

– И никогда об этом не жалела. Ни единой секунды твоей жизни.

Я внимательно оглядел мамино лицо, шею, плечи. Впервые в жизни попытался посмотреть на неё как бы со стороны, как чужой человек, а не её сын. Она красивая, совсем молодая, морщинки только возле глаз. Волосы русые, острижены до плеч, она слегка завивает их. Ещё у мамы стройная фигура, достаточно высокий рост, особенно на любимых каблуках. В её возрасте загримированные актрисы, я знаю, иногда играют студенток. И мама бы могла. Когда мы после ремонта выбирали мебель, нас постоянно называли супругами.

Я вспомнил, как мама на моих глазах рассказывала врачу детской поликлиники, что она жутко неловкая и всё время всё бьёт, прямо беда. Цветочный горшок тогда, конечно, раскокал я, но мама очень боялась, что меня будут за это ругать. Врач так прониклась той историей, что немедленно отправила маму к знакомому неврологу, объяснив, что мамина неловкость может быть признаком заболевания. Мама потом так смеялась, когда мы шли домой.

Актриса, значит. Нереализованная.

– Я лишил тебя мечты, – произнёс я просто, – надо же. Ещё не родившись.

Мама быстро закрутила головой:

– Это была ненастоящая мечта. Я это позже поняла.

– Почему ты мне никогда не рассказывала? – спросил я.

– Я боялась, что ты всё не так поймёшь, – она пожала плечами, – ну, пока был ребёнком. А это было моё решение, осознанное.

Я кивнул:

– Но тебя к нему подтолкнуло появление меня в твоём животе…

Она очертила пальцем ободок своей чашки:

– Я могла начать учиться, а потом уйти в академ. Дедушка и бабушка бы помогли. Я могла просто поступить через год. Да и тебя… Ты теперь взрослый и понимаешь, что ребёнка можно и не рожать, если его не хочешь. Но я хотела. Очень.

– Почему хотела? – я действительно не понимал. – Ты осталась без профессии, о которой мечтала. Он… ушёл, не захотев семью. Ты была совсем молодой. Почему ты меня родила?

Мама удивлённо на меня посмотрела:

– Потому что я полюбила тебя, конечно. Ты уже тогда стал для меня самым важным на свете.

Я покачал головой:

– Мне трудно обсуждать любовь, поскольку я её не чувствовал, – на мамином лице что-то едва заметно дёрнулось, – но я много о ней читал и смотрел в кино, – продолжил я. – И я не понимаю, как можно любить кого-то, кого нет на свете. Комочек, состоящий из клеток, нечто размером с палец или даже ноготь…

На маминых глазах появились слёзы, я, как обычно, растерялся, пытаясь понять, чем они вызваны: радостью или огорчением.

– Значит, ты читал мало книг и смотрел мало фильмов, – сказала она. – А главное, не находился в ожидании своего ребёнка.

Она вытерла уголки глаз костяшкой указательного пальца. Я кивнул:

– Кстати, очень вкусно, мам. Спасибо.

Она убрала свою чашку в раковину и направилась в коридор, но в дверном проёме остановилась:

– Аркашик, я хотела тебе ещё сказать. Насчёт этой девушки… твоей знакомой… Камиллы.

Я взглянул на часы – до выхода оставалось тридцать три минуты. Пока всё по плану.

– Если у вас с ней… – мама убрала прядь волос за ухо. Значит, нервничала. Как-то очень много непростых для неё разговоров за одно утро. – Если у вас всё сложится… ну, отношения, я этого боюсь, но, ты же знаешь, лезть не стану… Так вот она… захочет услышать от тебя…

Я посмотрел ей в глаза:

– Только не говори, что ты о признании в любви, потому что…

Она кивнула:

– Ты этого не чувствуешь. Я знаю, как никто. Но… если ты хочешь быть с человеком, это надо сказать. Хотя бы один раз.

– Соврать? – спросил я. – Ты мне предлагаешь соврать?

Она покачала головой:

– Нет. Просто… учесть потребности другого человека. Ты ведь постоянно изображаешь эмоции, которых не испытываешь, чтоб другим было проще. Например, благодаришь за сырники, не чувствуя благодарности. Так вот, в отношениях также… Ей нужно это услышать. Чтобы всё было не напрасно. Чтобы жить с тобой под одной крышей и не чувствовать свою никчёмность. Вложи в них смысл: «Люблю так, как умею». Только скажи. Пожалуйста.

Она ушла. Через мгновение я услышал звук включившегося душа.

«Чтобы не чувствовать свою никчёмность», – вспомнил я. Вот, значит, как. А ведь я никогда… за всю свою жизнь… не говорил этих слов маме. Просто не видел необходимости.

Глава 13

Крэйзи пришёл ко мне с цветами. Это было странно. И то, что звонок в дверь раздался в двенадцать ноль-ноль (на кухне по телевизору новости начинались), и то, что он свои три розы протянул мне с абсолютно серьёзным лицом. Как будто это разводной ключ. Или лекарство от расстройства желудка.

– Спасибо, – сказала я, не понимая, обрадовал он меня или нет. Он кивнул.

Красные розы были красивые: свежие, в меру раскрытые, ароматные. Мне даже стало их жаль, их вырастили для чьей-то радости, а я… И я обрадовалась. Что я, в самом деле? Когда мне в последний раз дарили букет?

Кажется, папа приносил на семнадцатилетие. И кто-то из класса ещё. Я тогда праздновала. Кормила подруг салатами и мясом по-французски.

Я отнесла цветы на кухню, подрезала краешки стеблей и бросила, как меня учила мама, в вазу чайную ложку сахара, чтоб дольше стояли.

– Поздороваюсь с Викторией Юрьевной, – Крэйзи заглянул ко мне из коридора, я кивнула.

У бабки плохо со слухом последние годы, поэтому, общаясь с ней, приходится кричать. Весь их разговор я прекрасно слышала, пока заканчивала варить суп. Стены в квартирах тонкие, они не могут держать в себе всё человеческое, всё горькое и радостное. Щедро делятся всем этим с соседями, а иногда и с прохожими. Не спрашивая разрешения у хозяев.

– Напомни своё имя, – попросила бабка. Значит, сегодня всё-таки снизошла до разговора.

– Аркадий, – ответил Крэйзи.

Повисло молчание. То ли она пыталась запомнить, то ли сообразить, знаком ли ей парень перед ней.

– Ты Камиллин друг, я помню. Серьёзный, – бабка закашлялась и успокоилась.

– Всё правильно, Виктория Юрьевна, – Крэйзи, я услышала, предложил старухе воды, а когда она отказалась, продолжил: – У вас прекрасная внучка. И такая заботливая. Вам очень повезло.

Заскрипел матрас, должно быть, бабка устраивалась поудобнее, а может, хотела приблизить лицо к собеседнику, чтоб рассмотреть получше:

– Я не понимаю тебя, Аркадий, – её голос раздавался так громко, что мне стало неловко всё это слушать, я закинула в суп последние специи (лаврушку и перец) и прикрыла кастрюлю крышкой, – есть в твоём спокойствии что-то странное. Что-то нечеловеческое…

«О боже, – я вытерла руки кухонным полотенцем и, бросив его на стол, пошла спасать Крэйзи, – у бабки явно случилось очередное помутнение».

– Ну не может нормальный человек оставаться таким невозмутимым рядом с девушкой, которая ему нравится. Ты… инопланетянин? – говорила старуха, когда я вошла в комнату. Она указывала на него своим тонким серым пальцем, в глазах её был испуг.

Крэйзи стоял напротив неё, он был спокоен, даже не отстранился от её руки, что было бы абсолютно естественно. Бабка сводила меня с ума. Ух, как она меня в этот момент бесила. Захотелось укусить её за этот указующий перст.

– Иди на кухню, – я махнула Крэйзи головой и села на край постели, – и это… извини… у неё бывает, – я взяла бабку за плечи. – Давай ложись, ну что ты… что ты разбушевалась. Придумала тоже… инопланетянин.

Она закивала головой, бормоча: «Что-то не так… Точно что-то не так». Я укладывала её на подушку, накрывала одеялом, говорила про её любимый куриный суп, который будет готов через пятнадцать минут, про то, что на улице всё утро шёл мокрый снег, но она его проспала, а теперь вот ясно, поэтому можно проветрить.

Крэйзи сразу же послушно вышел, обиделся, наверное, всё же его назвали инопланетянином. Хотя… представить что-то, что может его обидеть… А есть ли такое вообще?

Через десять минут бабка сладко спала, по-детски подложив руку под щёку, она улыбалась, и губы её шевелились во сне. В такие минуты злиться было невозможно. Я тихо вышла из комнаты.

Он ждал меня за кухонным столом:

– Сделал огонь поменьше, – Крэйзи указал глазами на кастрюлю на плите, – выкипало.

Я кивнула:

– Спасибо. Похоже, ты спас этот суп.

Я посмотрела на него. И чего я напридумывала? Ну спокойный. И хорошо. Не псих. Цветы дарит, продукты покупает, за супом следит. Я улыбнулась.

– Как же ты его заправляла, – спросил он, – с гипсом?

Я помешала суп длинной ложкой:

– Макароны положила вместо картошки, а лук и морковка у меня были заранее зажарены и заморожены. Это удобно. Рекомендую.

Он кивнул:

– Действительно, разумно. Надо будет запомнить. Супом угостишь? Пахнет вкусно.

Я снова прикрыла кастрюлю крышкой:

– Через пять минут. Пусть постоит немного. Слушай. Насчёт бабки…

Он спокойно посмотрел на меня:

– А что?

Я замялась:

– Ну… она наговорила… про тебя… про ненормальность… Ты… прости… она не соображает…

– Так не за что же, – он пожал плечами.

Я улыбнулась:

– Спасибо, что понимаешь. Она стара… и нездорова.

Он покачал головой:

– Ты не поняла. Не за что. Потому что она права. Я… не совсем нормален. Виктория Юрьевна всё точно сказала. Ну, кроме инопланетянства.

Мне сразу стало как-то холодно. Неуютно. И страшно.

– В смысле? – спросила я, вдруг поняв, что шепчу.

– Я не испытываю эмоций. Совсем. С рождения, – Крэйзи смотрел мне в глаза, а мне так хотелось бы, чтобы он уставился на любой предмет, находившийся на кухне. На часы, на солонку, на розовую вазу. Но нет, он наблюдал за тем, как я сидела, молчала, переваривала, не понимала, верить ли, общаться ли, не убежать ли.

– Как это? – наконец произнесла я. – Как это не испытываешь?

Он кивнул:

– Я расскажу.

Глава 14

Трудно говорить о своей ненормальности. Вы когда-нибудь пробовали? У каждого человека есть, наверное, что-то, что не укладывается в общепринятые рамки. Одни говорят сами с собой, другие носят в сумке зубную щётку, третьи едят заварку, четвёртые считают одежду, которую закидывают в стиральную машину.

Покопайтесь в себе, обязательно что-то отыщете. А теперь представьте, как вываливаете это на малознакомого человека, который смотрит на вас, как на лох-несское чудовище.

Я не умею испытывать эмоций, поэтому рассказ о моей особенности не доставляет мне переживаний, но я устаю от него. Не так, как устаю за день от работы и учёбы, – я устаю весь целиком, каждой клеткой тела, у меня устают мысли.

– Я был таким всегда, – начал я, – таким родился. Мама не сразу поняла, конечно. Даже наоборот… сначала радовалась: я практически не плакал. Только когда хотел есть. Забеспокоилась она, когда мне пришло время улыбаться. Я этого не делал, всегда был серьёзным. С возрастом это становилось всё более и более заметно. Мной занимались врачи. Конечно, подозревали разные неврологические отклонения. Я не укладывался в симптоматику аутиста, как и в симптоматику других известных заболеваний. Подозревали уплощённый аффект, алекситимию и кучу всего другого. После долгих исследований мне сказали, что все эмоции я испытываю прекрасно, то есть формально здоров. Но эмоции свои я почему-то не распознаю. Видимо, последствие какой-то ранней детской травмы. Вот только непонятно какой. Это единственная моя проблема. Всё остальное в порядке. Даже наоборот, – я хмыкнул, – голова у меня работает на тысячу процентов. Это мне мой психолог говорит.

Я замолчал. Крэйзи смотрела на меня испуганно:

– Вау, – она наклонила голову, – это… Надо привыкнуть.

Между нами повисла тишина. Я вспомнил утренний разговор с мамой.

– Знаешь, – продолжил я, – я тебе расскажу ещё кое-что. Ну, чтоб всё по-честному… Я не испытываю любви… Я никогда никому не говорил: «Я тебя люблю». Даже маме. И не скажу. Я не скучаю по человеку. Не переживаю из-за того, что он… да ни из-за чего не переживаю.

Крэйзи посмотрела на меня, а потом медленно закрыла глаза. Я продолжал:

– Но есть и плюсы. Я не психую, не совершаю импульсивных поступков. Я… как видишь, могу заботиться о других, помогать. И мне… мне может быть комфортно с некоторыми людьми. Например, с тобой.

На стене громко тикали часы. Тик-так, тик-так. А я смотрел на Крэйзи и размышлял, какой ответ она мне даст после всего этого? Да – нет, да – нет.

– Друзей у меня нет. Не складывается. Меня обычно не тянет к людям. И мне это трудно. Но в будущем, – добавил я, – я планирую иметь семью. Если выйдет. Чтоб не быть всегда одному. Как-то проще с женой. И детьми. Вот… теперь всё.

Я встал из-за стола:

– Я пойду. Ты… ну… подумай. Хочешь ли меня видеть? Общаться? Если боишься или тебе неприятно, я понимаю. Ты потом уже звони… если что… если решишь…

Когда я сделал шаг к выходу, она вдруг заговорила:

– Знаешь, я… Ты прав, непростая история у тебя… Но у меня тоже… непростая. Давай уже расскажем всё. А потом… потом будем решать. Ок?

Я кивнул, остановился посреди кухни. Она громко проглотила слюну, похоже, нервничала:

– Мой папа хотел сына. Безумно. Фанатично. У мамы долго не получалось забеременеть. Может, оттого что она боялась зачать дочь? Папа полушутя-полусерьёзно говорил ей, что выгонит её с дочерью на улицу. Ты не думай, он был нормальным человеком, несмотря на вот это всё. Просто безумно хотел мальчика. Ну что поделать? Так бывает.

Она замолчала, я снова сел за стол.

– Когда мама забеременела, она не знала, радоваться ей или нет. Она очень хотела ребёнка, но всё время переживала: а что, если девочка? Папа же был в восторге. Носил маму на руках, покупал ей сладости и был уверен в сыне на сто процентов. На второе УЗИ, то самое, где обычно говорят пол, мама пошла одна. Обманула папу, сказав, что её записали на следующий день, и сбежала. «Девочка, – радостно сообщил ей врач, – не сто процентов, но почти. Вот видите…» И он начал показывать маме на серое шевелящееся нечто на экране, отыскивая там разные органы.

Крэйзи глубоко вздохнула и продолжила:

– Из кабинета мама вышла совершенно разбитой. Но скрывать от папы ничего не стала, рассказала в тот же вечер. Узнав эту новость, он… загрустил. Только и всего. Мама боялась бури, гнева, возмущения. Но нет, он вёл себя как обычно: работал, помогал по дому, просто реже стал улыбаться, не хотел звать гостей, ездить в отпуск. Наконец, за пару недель до родов он, казалось, смирился, сказал: «Ничего, ещё и сына заведём, правда же?» и засмеялся. Мама была счастлива, она тут же пообещала ему сразу же, как бросит кормить молоком, начать работать над сыном. Несмотря на то, что ей было почти сорок лет. Жизнь снова наладилась. Живот рос. Мама гладила ползунки и пелёнки. Папа собирал детскую кроватку и пеленальный столик. Когда я родилась… мама была едва жива. Сказать, что роды были сложными, – это не сказать ничего. Из больницы нас выпустили только через две недели. Со мной всё было в порядке. Мама лежала в реанимации. Было там что-то с маткой… осложнение какое-то.

Крэйзи на мгновение замолчала, будто собиралась с мыслями.

– Мама рассказывала, что на выписке папа взял меня на руки и заулыбался медсёстрам: «Ну вот и доченька моя. А скоро мы к вам вернёмся за сыном. Ждите. Годика через полтора-два». А мама покачала головой: «Не вернёмся». После родов ей сделали операцию – это было необходимо. Матку ей пришлось удалить.

Я молча изучал Крэйзи, а потом спросил:

– Папа не любил тебя?

Она покачала головой:

– Ну что ты, любил. Но я всегда чувствовала что-то такое… что поняла только в четырнадцать, когда мама мне рассказала. До этого надо мной невидимым облаком летала эта мысль: «На твоём месте должен был быть мальчик».

Надо же какой разрушительной силой обладали обычные слова, даже не произнесённые вслух. Просто то, о чём порой думали её родители. И что, как шарик на верёвочке, следовало за ней всю её жизнь, уже восемнадцать лет.

Глава 15

После того разговора я ушёл гулять. Один. Мы с Крэйзи столько рассказали друг другу, было о чём подумать. Особенно ей, я это понимал. То, чем поделилась со мной она, ничего не меняло. Крэйзи трудно жилось с мыслью о том, что папа хотел сына, но она стала такой, какой стала, и меня в ней всё устраивало.

Конечно, её личность была немного искажена. Всю жизнь она прожила с мыслью, что на её месте хотели бы видеть кого-то другого. Трудно.

Но она хотя бы понимала, откуда у неё взялась эта мысль. Я же двадцать лет нёс в себе фразу «Ты мне не нужен». И до сих пор не узнал, где её услышал.

Я вспомнил о маме. О чём думала она, когда поняла, что со мной не всё в порядке? Наверное, тоже мелькали мысли о том, чтоб махнуть меня на нормального ребёнка? Но сколько я ни копался в памяти, так и не припомнил ни одного взгляда, слова или жеста, которые бы на это указывали. Даже если глубоко внутри мама была со мной несчастлива, она прекрасно это скрывала. Только окружала меня любовью и заботой.

Думаю, что так и должно быть. Когда у меня будут дети (если, конечно, так случится), я буду принимать их такими, какие они есть: любого пола, склада характера, со всеми их особенностями и склонностями. Чтобы потом, достигнув восемнадцати лет, им не пришлось рассказывать малознакомому человеку о том, что родители их не хотели.

Я дошёл до метро. Свободного времени было через край. Вот почему мне некомфортно в выходные. Никакой определённости. Что и когда делать. Блинная, где работал отец, была недалеко. И я поехал туда. Снова. Зачем?

Как я уже говорил, я всегда был очень логичным человеком. Так зачем же я ехал смотреть на человека, который был мне ближайшим родственником, хоть и сам об этом не знал?

Мама рассказывала, что сообщила ему о своей беременности, но он не хотел ребёнка. Тогда она соврала, что не будет рожать, и рассталась с ним навсегда. Он пошёл учиться, судя по его странице в соцсети, на инженера, а она… ну, это я уже рассказывал.

Вот только… мне никак не верилось, что два человека, живущие в одном городе и имеющие общих друзей… Ну не мог он не узнать спустя девять месяцев о том, что мама родила. Правда же? Или он всё это время делал вид, что не знает? Потому что так проще? А может, мама сказала мне не всю правду. Что, если отец навещал меня?

Но мне почему-то кажется, что я бы обязательно это запомнил. Хоть что-то. Голос, запах, прикосновение. Глупость, конечно. Я тогда, может, грудным был. Но в этот самый момент я был почему-то твёрдо уверен, что никогда не встречался с человеком, который сейчас стоял и суетливо обслуживал посетителей кафе, расплываясь в искусственной улыбке перед каждым из них.

Я пошёл работать диспетчером, чтобы оставалась свобода для моих мыслей. Он же выбрал профессию, где для размышлений не было никаких условий. Может, его это устраивало? Интересно. Дело в том, что я всегда был ярым сторонником того, что генетика важнее воспитания. Поэтому, чтобы хорошенько понять себя, стоило сначала досконально разобраться в ближайших родственниках. И вот он стоял передо мной, мой отец, не любящий работать головой. М-да.

Я решил пока не сообщать маме о том, что нашёл его. Хотя вообще-то я ей обычно всё рассказываю. Но в этот раз правильнее было сначала провести исследование. Это как в детстве, когда закрываешь незаконченный рисунок, никому не позволяя смотреть. Тут то же самое. Всё расскажу, но сначала составлю для себя представление об этом человеке.

Несмотря на все плюсы моего состояния, мне порой хочется пожить жизнью обычного человека. Каково это: ждать встречи с кем-то, переживать из-за экзаменов, ненавидеть толкнувшего тебя в метро человека, грустить оттого, что ты выглядишь не так, как хотелось бы, смеяться над шуткой или петь от счастья? Но я не верю, что мне это когда-то станет доступно, в отличие от мамы. Вот она всё ещё не потеряла надежду. За все эти двадцать лет.

«Может, в очень-очень раннем детстве что-то произошло, – говорит она, – что-то совсем маленькое, чего я и не заметила, но что ранило тебя так сильно, что ты запретил себе испытывать эмоции. Так бывает. Врачи говорят. И я читала. Я столько всего прочитала, – она кивает в сторону книжной полки, где у неё собрана коллекция книг и статей с упоминанием алекситимии и других неврологических отклонений, похожих на моё. – Тогда это состояние не врождённое и поддаётся лечению. И у нас всё получится. Главное, чтоб тебя окружали любовь и ласка».

А я хочу сначала проверить, не было ли у моего отца склонности к этой самой штуке. Потому что, оказывается, неумение испытывать эмоции в лёгкой форме (а не как у меня, когда они атрофированы полностью) есть у огромного числа людей, чуть ли не у каждого десятого. И если я абсолютно уверен, что это не о моей маме, то про отца я не знаю ничего.

Кроме того, что он продаёт блинчики, носит яркую оранжевую форму и только что скользнул по мне равнодушным взглядом, как по всем другим посетителям. «Закажу что-то, – решил я, – просто чтоб услышать его голос, посмотреть в глаза и удостовериться, что моё лицо ему незнакомо, а значит, он не следил за мной онлайн».

– Чёрный чай, пожалуйста, – я положил на прилавок сто рублей, он кивнул и защёлкал пальцами по экрану электронной кассы.

Через минуту он поставил передо мной чашку с пакетиком, щедро отдающим свой цвет кипятку. Отец посмотрел на меня с дежурной улыбкой, но потом что-то изменилось в его взгляде. И я понял, что он меня узнал. Значит, всё-таки следил.

– С вас восемьдесят рублей, молодой человек, – кивнул он. – Вот ваша сдача, двадцать рублей.

Скажет что-то ещё? Выдаст себя? Осмелится? Но он молчал, глаза его бегали: моё лицо – сдача на прилавке – экран, и снова по кругу.

– Благодарю, – сказал я, взял чай и отошёл от кассы.

Не осмелился. Не решился. Струсил.

Но кое-что я всё же успел понять. Атрофированные эмоции – это не про него. В короткие секунды нашего общения он нервничал как сумасшедший. А уж я в этом, поверьте, разбираюсь. Навязчивые движения, сбившееся дыхание, нечёткая речь и, конечно, взгляд – так просто распознать в человеке волнение, если сам ты всегда остаёшься невозмутимым.

Глава 16

У него ерунда какая-то. При которой нет эмоций. Вот как так – их нет, а? Я не понимаю! У меня бабка за стенкой с кровати падает, а мне пофиг? Или мама по телефону говорит, что я идиотка, раз осталась в России и учусь на повара, а меня это не задевает?

Я не понимаю. Может, он мне врёт? Хотя непохоже. Ведёт он себя именно так, будто ему всё фиолетово. Вон даже улыбается совсем редко и как бы с запозданием. Точно, вот что меня в нём насторожило. Его улыбка. Обычно люди улыбаются сразу, как увидят или услышат что-то приятное, а он через пару секунд. Сначала мозгом осмысляет, а потом отдаёт сигнал мышцам лица. Боже, как это, наверное, утомительно!

Все смеются – надо засмеяться. Ха-ха-ха! Всем страшно – надо заорать. А-а-а-а! Так, что ли? Вот жесть! Бедный. Даже жалко его.

А с другой стороны, какая крепкая и здоровая нервная система! Можно только позавидовать. Я вот, когда достаю шпаргалку из сапога каждый раз теряю сто грамм веса за счёт нервов, отмирающих в моём теле, а ему хоть бы хны. Голая логика, абсолютный рационализм.

Есть в нём что-то страшное. Человек без эмоций. Но и интересное тоже. Ну когда я ещё встречусь с таким… уникумом. Я вообще люблю всё необычное: одежду, причёски, музыку, фильмы, книги, парней. Даже мечта у меня безумная: полететь туристом в космос. Осталось только полмиллиона долларов накопить и можно бронировать место на следующий рейс.

А вот внешность моя заметно изменилась за последнее время в традиционную сторону. Гипс внёс свои коррективы. Волосы отрастают, макияж минимальный (краситься левой рукой очень несподручно), одежда в обтяжку отпала, а ещё сложные застёжки, деликатные ткани и… большая часть моего гардероба.

В целом меня это не огорчает. Я люблю перемены. А это, как-никак, одна из них. Такая вот вынужденная перемена. Кстати, все крутые повороты в жизни мы делаем вынужденно: видимо, в спокойном состоянии человек – существо ленивое и неповоротливое!

Вот возьму и отращу косу до пояса! А что, крайности рулят!

«Знаешь, – написала я Крэйзи, выпив две кружки кофе и накормив бабку обедом, – все мы странные, все мы покалеченные. Много ли найдётся сейчас полностью нормальных людей? В общем… думаю, нам надо продолжить общаться. Я не знаю, что будет дальше, но пока нам вроде нормально вместе. Или, как ты говоришь, комфортно. И… может, ты и не испытываешь чувств, но ты первый человек за полтора года, кто обо мне заботился. По-настоящему. Я не знаю, чем это было вызвано, но… пусть это и дальше тобой руководит!»

Бабка, когда была моложе и не называла меня всеми возможными именами, кроме моего собственного, всегда учила меня доверять интуиции. Она говорила, что это тайная сила женщины. Порой, когда я немного расслабляюсь и нервничаю не так сильно, как обычно, я действительно чувствую какую-то внутреннюю силу, ведущую меня вперёд. Она подсказывает. Не всегда, но в чём-то действительно важном. Вот и сейчас я просто знала, что должна взять телефон и написать ему. Так было правильно.

«Согласен с тобой по всем пунктам, – ответил он, – я и дальше буду заботиться о тебе. Что мной руководит? Давай выясним это вместе. А с другой стороны, так ли важно, почему человек делает что-то для другого?»

Я улыбнулась, читая. И правда! Совсем ведь неважно.

«Выходи на улицу, – писал он дальше, – я смогу вернуться к твоему дому через тридцать пять минут. С мороженым. Ты какое любишь?»

«Крем-брюле», – ответила я и улыбнулась. Каким-то образом этот парень, который сам улыбнулся при мне полтора раза, да и то неестественно, заставлял мои губы растягиваться за эти два дня чаще, чем они делали это за последние полтора года.

Через сорок минут мы сидели на скамейке у дома, ели мороженое в вафельных стаканчиках и обсуждали траектории голубей, которые мельтешили у наших ног.

– Мне кажется, они рисуют какие-то сложные фигуры, – говорила я. – Если начертить график движения одной птицы, получится интересная штука. Посмотри сам.

Он покачал головой:

– Голуби почти безмозглые. Хотя… в природе не всё понятно устроено. Как, например, удаётся глупым пчёлам строить идеально ровные шестиугольники сот?

– Вот, – кивнула я, – посмотри вон на того белого с серыми крыльями, он ходит кругами, но они всё меньше и меньше…

– Стремление к предельной точке, – пробормотал он, – а это интересно…

Я рассмеялась:

– Совсем забыла, что ты математик! Но он скорее стремится к предельной крошке!

В этот момент голубь добрался до цели и с аппетитом склевал хлебную корочку. Крэйзи кивнул.

– Мне нравится твоё чувство юмора, – сказал он абсолютно серьёзно.

М-да, к этому надо было привыкнуть! Для нас естественно слышать смех, когда наши шутки нравятся, а тут вот такая реакция… но зато честно!

Когда мы стояли у моего подъезда, Крэйзи посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я думаю тебя поцеловать. Можно?

Я, кажется, покраснела. Не от смущения, точнее, не только от него. Просто всё это было так странно. Ну кто об этом спрашивает? А как же взгляды, прикосновения, намёки. «А с ним всегда будет вот так, – твердила я себе, – ты готова? Ты справишься?»

– Да, – ответила я просто на его вопрос. Да и на свой, пожалуй, тоже. Решилась, хотя было невероятно неловко.

Что следовало делать? Смотреть или закрыть глаза. Потянуться к нему или замереть на месте? Я, конечно, целовалась раньше много раз, но тогда это было спонтанно. Меня никто об этом не спрашивал. Притягивали к себе и страстно целовали в губы. Обычно я отвечала, хотя пару раз отталкивала и уходила.

Крэйзи не спешил и не суетился, он спокойно наклонился ко мне и прижался губами. Они у него были мягкими и тёплыми. А чего я ожидала? Холодного металла робота?

От него пахло шоколадным мороженым. Я поцеловала его в ответ. А потом протянула руки и обняла за шею, он взял меня за плечи. И снова в голову полезли дурацкие мысли: «Почему он это сделал? Захотел или принял логическое решение, что так было надо?»

Но знаете что? Когда вам хорошо с человеком, навязчивые мысли потихоньку отступают. И остаются лишь чувства счастья, эйфории, лёгкости. Он выпрямился, я посмотрела на него с улыбкой. Он сделал так же.

– До завтра, Крэйзи, – произнёс он.

– Пока, – ответила я и исчезла за дверью парадной, пока волшебство не рассеялось.

Мне и так было неловко, и я боялась, что он добавит. Мало ли, вдруг в его мире принято благодарить за поцелуй или спрашивать, всё ли понравилось?

Я бежала по лестнице вверх, дыхание билось в горле. На губах ещё чувствовался шоколадно-кремовый поцелуй, голова немного кружилась, руки тряслись. Но вдруг одна мысль всплыла в мозгу и отрезвила меня, как порыв ледяного ветра: «А ведь он-то сейчас абсолютно, железобетонно спокоен. Идёт домой, думает о своём, планирует будущее». Как же это… обидно… больно… неправильно!

Часть вторая. Камилла

Глава 17

Я переехал к Крэйзи. Правда, невероятно? Как так получилось? Как-то само собой. Ну, просто так было проще. Она до сих пор носит гипс, ей тяжело. Я помогаю. Да и с работой стало удобнее, я дежурю на ближайшей от её дома станции, так что мне до моей будки теперь восемь минут шагом.

Виктория Юрьевна больше не смотрит на меня с подозрением – привыкла наверное. Узнаёт меня, хоть и не каждый раз. Да она и внучку не всегда своим именем называет. Родители Крэйзи звонят дважды в неделю, я предлагал ей познакомить нас, но она только глаза закатывает. Ну нет так нет, я не настаиваю.

Мне сложно её понимать. С мамой было проще. Я знал, что и когда она хочет услышать. С Крэйзи мы ещё привыкаем друг к другу. Например, однажды она приготовила голубцы. Очень вкусные. Я так ей и сказал, а она расстроилась. «И всё? А я с ними возилась три часа!» «Я их съел с большим аппетитом, – говорю я, – правда. И готов так питаться каждый день». Она заулыбалась. «Прости, – говорит, – я всё ещё привыкаю к твоей спокойной реакции на всё».

Мы с ней разработали даже специальный словарь. Что я должен говорить, чтоб она поняла, как сильно мне что-то нравится или не нравится. Этакая замена эмоциональным восклицаниям, жестам, движениям и мимике, которые в ходу у обычных людей. У меня это слова «потрясающе, умопомрачительно, сногсшибательно, невероятно» и ещё парочка особенно крепких выражений, которые не произносят в приличных обществах. А что? Надо же как-то словами доносить то, что у всех вызывает максимально сильные эмоции. Мне кажется, лучше мат, чем швырять об пол тарелки или танцевать танец дикого аборигена.

Мама была удивлена моим решением переехать. Я понял, что она грустила из-за этого, но, главное, переживала, что я вернусь к ней с новой травмой. Когда я её навещаю, мама меня очень внимательно осматривает, видимо выискивая следы «ненужности». Крэйзи она обожает. Сначала я думал, что мама пытается подружиться с ней, чтоб, в случае чего, попросить бросить меня помягче. Но потом я понял, что Крэйзи маме просто симпатична. Мама покупает ей подарки, передаёт приветы и просит приезжать в гости вместе. Наверное, если бы я был на это способен, начал бы ревновать.

Но мне интересно наблюдать за ними обеими. Мама и Крэйзи очень разные, но понимают друг друга с полуслова.

– Елена Андреевна, – пожаловалась недавно Крэйзи моей маме, – я ему новую футболку купила, а он говорит, что ему сейчас не нужна, у него их пять, на все случаи жизни.

Мама улыбнулась, повернулась ко мне:

– Аркашик, это подарок. Его принимают независимо ни от чего. Да и новая одежда тебе не помешает. Что у тебя, места в шкафу, что ли, нет?

– Мама, одежда – это необходимость. Если она есть, зачем ещё?

Мама вздохнула:

– Просто смирись, женщина участвует в выборе гардероба для своего мужчины.

Я кивнул:

– Понял. Принял к сведению. И, кстати, футболка была красивая. Я об этом сразу сказал.

Они засмеялись и закатили глаза.

Мама потихоньку просвещает Крэйзи. Как говорить, чтобы я понимал, что она чувствует (а что тут сложного, честно надо говорить, безо всяких там намёков), как интерпретировать мои слова (да опять же всё просто, мне кажется, я говорю, что думаю). Но Крэйзи эти уроки принимает с благодарностью, будто она не с парнем жить начала, а новый пылесос приобрела. Без инструкции по применению.

У меня стало оставаться меньше времени на решение задачи, но не думайте, что я её забросил. Удивительное дело: чем больше мы загружены, тем активнее работает мозг в те редкие минуты, что мы выделяем. Я выхожу из дома Крэйзи, и в моей голове тотчас поселяется последняя формула, которая никак не хочет приводиться к красивому виду, необходимому для перехода к следующему шагу. Привестись она должна обязательно, это я чувствую каким-то научным интуитивным чутьём, хотите верьте, хотите нет.

Всё больше я думаю о том, какой важной частью нашей жизни являются сны. В них я переживаю то, что не испытываю днём. И порой, просыпаясь, вспоминаю и анализирую. Однажды в детстве мне приснилась прогулка на велосипеде. Очень простая, я и в дневное время тогда катался чуть ли не каждый день, но во сне… там всё было по-другому. Мне было как-то особенно… как-то… так, как надо. Солнце светило и грело, камушки под колёсами хрустели, педали крутились с удивительной лёгкостью. И в голове (это всё во сне) была мысль: «Вот бы так ехать вечно».

Психолог, которому я тогда всё рассказал, предположил, что в этом сне я испытал счастье. Что ж, это возможно. Потом были другие сны. Хорошие, плохие, разные. А в последнее время чаще всех снился тот самый, где я слышу голос, повторяющий фразу: «Ты мне не нужен». Тяжёлый сон. Наверное, в нём я испытываю страх, а может, боль.

Как бы то ни было, после переезда к Крэйзи я его не видел ни разу. И это навело меня на мысль. А что, если я действительно способен испытывать счастье? Что, если я не вижу плохих снов, потому что, сам того не ведая, счастлив быть с этой девушкой?

Глава 18

– Мам, мне надо поговорить с тобой, – я приехал к ней после работы. Враньё не моя тема. Пришло время быть честным.

Она радостно кивнула, усадила за стол и начала суетиться возле холодильника, изобретая, чем бы меня накормить.

– Я… мам, я нашёл отца. – Мама грохнула крышкой, которую только что сняла с кастрюли с супом.

– Что? Отца? Боже мой, – она села на стул напротив, – всё-таки нашёл… Ты… тебе его не хватает? Ты чувствуешь себя обделённым… ненужным? – она всё бормотала, не поднимая на меня глаз.

– Нет, мам, – я покачал головой, – мне всего хватает, я хотел посмотреть на него. Понять, какой он… ну, эмоционально… Понимаешь?

Она подняла на меня глаза:

– А! С этим у него всё в полном порядке. В отличие от… ну, неважно.

Я кивнул:

– Мне тоже так показалось. Он не смог скрыть эмоций, когда узнал меня…

Мама приложила ладонь к губам:

– Узнал? Не может быть… откуда… Я же никогда…

– Да брось ты, – ответил я, – двадцать первый век. Соцсети, поисковики, базы данных. Да и вообще, у вас общие знакомые есть. Я смотрел.

Мама закрыла глаза:

– Это должно было произойти. Но я всёравно. Ох…

– Мам, – я подождал, пока она поднимет на меня глаза, – всё нормально. Ничего не случилось.

Она вздохнула:

– Я бы предпочла, чтобы этого человека не было в твоей жизни.

– Почему же? – удивился я.

– Он не хотел, чтоб ты появился, – мама грустно на меня посмотрела, – только и всего, но… мне кажется, рядом с ребёнком не должно быть людей, которые не желали его рождения. Понимаешь?

Я кивнул, задумался:

– Но неужели не было мыслей обратиться к нему за материальной помощью? Тогда? Когда я был совсем маленьким? Наверняка бы пригодилась.

Мама пожала плечами:

– Денег всегда не хватает, Аркашик. Но мне было важнее твоё спокойствие. Я совсем не была уверена в том, что его присутствие в твоей жизни поможет, – она повеселела, – и потом, у тебя были лучшие в мире бабушка и дедушка, которые заменили бы тебе и пять отцов. И они тоже просили меня не общаться с ним.

Я вспомнил бабушку, которой не было в живых уже пять лет, и деда, которого не стало год назад. С ними было уютно. Всегда.

Я ушёл в свою комнату собирать книжки – ещё не всё успел перевезти к Крэйзи. У меня большая библиотека – она требует места. И я уже подумывал прихватить с собой один из моих книжных шкафов, но, пожалуй, это стоило обсудить сначала с Крэйзи.

Математика, математика и снова математика. Дифференциальные уравнения – взял, теория управления – есть, топология – пригодится. Потом на глаза мне попалась кулинарная книжка. «Ну надо же, – подумал я, – лежит, наверное, с тех времён, когда я занимался выпечкой. Мне тогда лет восемь было. Кстати, вкусные пироги получались, мама меня очень хвалила».

«Надо взять, – решил я, – порадую Крэйзи как-нибудь своей стряпнёй, ей, наверное, очень надоело готовить и дома, и в училище».

Я пролистал книгу и завис. Вот оно, печенье «Гости на пороге», простое и быстрое. Или торт под смешным названием «Кучерявый парень». А это челлендж моего детства, «Графские развалины», делается из безе, для которого необходимо взбивать в пену яичные белки, – это очень сложно, почти невозможно.

Я кинул эту тоненькую потрёпанную оранжевую книжечку в пакет поверх стопки книг по математике. Вес битком набитого пакета не изменился. Теперь пора было собираться домой. Квартира Крэйзи и её бабушки как-то очень быстро стала моим домом. Я спешил возвращаться туда после учёбы, работы и библиотеки.

Пакет с книгами оттягивал руку, только бы не порвался в пути. Я вышел в коридор и принялся обуваться:

– Мам, мне пора, – крикнул я, и она сразу же вышла ко мне с кухонным полотенцем в руках.

– Уже? Ой, как ты быстро, – она была всё ещё расстроена тем, что я ей рассказал про отца.

– Всё в порядке? – я посмотрел на маму, она кивнула.

– Мне… просто нужно свыкнуться с этой мыслью, – сказала она, – переспать с ней ночь.

Её слова навели меня на мысль. Нужно было проверить мою догадку, безумную, конечно, но всё же.

– Скажи, когда ты сообщила отцу обо мне, как он отреагировал? – мама побледнела, но мне надо было обязательно узнать. – Какие слова он говорил, хотя бы примерно? Я понимаю, прошло столько лет, но вдруг…

– Я помню, – перебила мама, – дословно помню. «Боже, какая глупость, в восемнадцать лет! Ленка! К врачу срочно! И это… давай без родителей!»

Я кивнул:

– А он… не обращался ко мне, нерождённому? Ничего мне не говорил?

Мама покачала головой:

– Нет, Аркашик, он не воспринимал то, что было тогда у меня в животе, как будущего ребёнка. Для него это была неприятность, как… болезнь какая-то.

Я дёрнул входную дверь:

– Ясно. Ну, я побежал.

– Камиллочке привет, – мама захлопотала вокруг меня, – и вот… передай… я ей купила разных орешков на рынке, она любит.

Я взял пакет, поцеловал маму и ушёл. Моё предположение, что фразу, которая снится мне, произнёс отец, не оправдалось. Тогда кто и когда сказал мне это: «Ты мне не нужен». Кто-то ведь сказал?

Глава 19

Кто бы мог подумать, что я стану жить с парнем в восемнадцать лет? Но всё как-то получилось само собой. У него просто перестало оставаться время на дорогу домой и назад. Учёба, работа, помощь мне. Однажды я сказала ему: «Ложись спать здесь. Тем более тебе и на работу отсюда ближе». И он остался. Я немного переживала, как мы с ним будем… ну, вы поняли… но всё оказалось хорошо. Отсутствие эмоций не мешает ему по ночам. Не буду вдаваться в подробности, скажу только, что он не только от моего борща и котлет по-киевски получает удовольствие.

Немного не хватает разве что улыбки и слов любви, которых я, впрочем, не жду. По понятным причинам. Он старается компенсировать это комплиментами, а в этом Крэйзи наловчился по полной программе. «Ты самая красивая девушка на свете… кожа у тебя мягкая и нежная… мне так нравится гладить тебя…» Но мне кажется, это уже личное, не стоит об этом рассказывать.

Добавлю ещё только одну вещь. До него у меня никого не было. Ага, представляете? А вы думали, что девушка с моей смелой внешностью должна иметь толпу любовников? Ха-ха! Короче, он у меня первый, и это хорошо. Не с кем сравнивать. Мне с ним хорошо. И днём, и ночью.

Бабушка больше не безобразничает, приняла Крэйзи, не всегда узнаёт, конечно, но, по крайней мере, больше не смотрит на него подозрительным взглядом.

А ещё на днях у неё был хороший день, когда она почти нормально соображала.

– Камилла, – позвала меня бабка, и я удивилась, что она не назвала меня маминым именем.

Когда я подошла, бабка похлопала по стулу возле постели, чтоб я села.

– Знаешь, как мы с дедом твоим расстались? – спросила она.

Я пожала плечами:

– Ну, ты говорила, что отношения испортились, ругаться стали каждый день. Ну и отпустили друг друга…

Бабка покачала головой:

– Так, да не совсем. Несдержанные мы с ним оба были. Когда ругались, такое себе могли позволить наговорить друг другу. У-у-у!

Я пожала плечами:

– Да ладно тебе. Сгоряча все болтают.

Она завертела головой:

– Нет. Есть вещи, которые говорить нельзя. Потому что никакие извинения из памяти тех слов не сотрут. Понимаешь?

Я смотрела на неё во все глаза. Неужели она всё это время так пристально наблюдала за нами с Крэйзи?

– Бывают фразы, которые оседают в мозгу, – продолжила бабка, – и ты не можешь смотреть на человека, как раньше. Всё вспоминаешь, что он тебе наговорил. Как назвал. В чём обвинил. У нас так было.

– А у нас с Крэйзи… то есть с Аркадием… всё не так, – ответила я, – всё спокойно.

– Вот и хорошо, – кивнула бабка, – вот и хорошо, – и я по её глазам поняла, что она снова впала в забытьё. – Сериал мой не пропустили, а?

Я встала, улыбнулась ей:

– Через два часа будет. Спи пока, – и вышла из комнаты.

Пока я собиралась на учёбу, всё думала о том, что, если верить бабке, эмоции не всегда хороши для отношений, порой, наоборот, мешают.

А вечером Крэйзи встретил меня возле училища… У него в универе была какая-то практика, на которую ему не надо было ходить, потому что уже стоял зачёт автоматом. Я же говорила, что он у меня жесть какой умный, да? Так вот, он впервые смог заехать за мной в училище. Мы договорились, что встретимся на крыльце.

Когда я вышла, увидела двух девчонок с нашего потока, они стояли неподалёку от него и явно заигрывали. Всё-таки Крэйзи симпатичный, притягивает к себе внешностью. Он нравится людям с первого взгляда. Вот только… впечатление о нём полностью меняется, стоит ему посмотреть на вас. Его взгляд пугает. Тем, что не грустный, не задумчивый, не уставший, а… никакой. Понимаете? Он смотрит на вас, и вы ему безразличны как стена или как асфальт. Люди не знают, как на это реагировать, и сторонятся его.

Увидев девчонок, я поняла, что Крэйзи ещё не поднимал на них глаза. Я подошла ближе, и он посмотрел на меня.

– Привет, – сказал Крэйзи таким тоном, как будто я его соседка по лестничной клетке. Понимаете? Как будто я никто для него, чужая.

Я улыбнулась, как всегда. Хотя… иногда я думаю, может, я тоже так привыкну к отсутствию эмоций, что перестану их выражать? Как переходят полностью на язык жестов те, кто живёт с глухонемыми.

Я приблизилась к Крэйзи, и он меня обнял. Представляю, как удивились девчонки. Одна даже ойкнула вслух. Они пошептались и подошли к нам.

– Камилла, у тебя парень есть? Ничего себе, – сказала одна, та ещё зануда.

– Познакомишь? – кокетливо произнесла вторая, впервые на моей памяти снявшая с крашеной головы огромные пушистые наушники.

– Аркадий, – сказал Крэйзи и посмотрел на них своим фирменным взглядом, – и нам пора. До свидания.

Ещё несколько секунд – и девушки попятились, пока не столкнулись с выходящей из дверей училища толпой. Там они, наконец, развернулись и побежали прочь от нас, по лестнице с крыльца.

Я снова улыбнулась Крэйзи:

– Ну что ж, я могу быть спокойна. Уводить тебя пока никто не собирается. Один твой взгляд – и конкурентки улепётывают.

– Кстати, – он внимательно на меня посмотрел, – а как ты решилась заговорить с таким хмурым молодым человеком?

Я пожала плечами:

– Ну я же Крэйзи.

На самом деле, я и сама порой думаю, как я на это решилась, почему не испугалась, как все остальные? И прихожу к выводу, что, наверное, снова вмешалась моя интуиция. Какое-то внутреннее чутьё нашептало, что он безобидный в душе. Даже не так – оно нашептало мне, что душа у него есть. Неочевидная с первого взгляда истина.

– Ты веришь в интуицию? – спросила я его, когда мы уже спускались в метро.

Он задумался:

– И да, и нет. Смотри, я решаю задачу Мильтенса. Время от времени в голове у меня что-то щёлкает, и я продвигаюсь на шаг вперёд. Можно сказать, что это научная интуиция, которая твердит, что надо совершить следующее действие, но в действительности я просто натренировал свой мозг разными книгами, лекциями и, конечно, практикой. Так и в жизни… наверное…

Я ухмыльнулась. Интересно, как я так поиздевалась над собственным мозгом, что запала на этого чудика Крэйзи?

Я посмотрела на него. И поняла, что всё больше и больше к нему привязываюсь. И меня это пугало. Потому что он… ему… у него…

– Слушай, – я повернулась к Крэйзи. Мы стояли на платформе, ожидая поезда, народу вокруг почти не было, – а ты… ну… ты, – он смотрел на меня спокойно, бесстрастно, внимательно, но… как на стенку… или на асфальт. Я закрыла глаза и улыбнулась ему. – Хотела спросить тебя, что приготовить сегодня? Может, курочку?

Он кивнул:

– Люблю твою курочку.

Я тихо вздрогнула от слова «люблю». И вздохнула. И почему я не курочка?

Глава 20

«Ты мне не нужен. Слышишь? Ты мне не нужен. Не нужен… не нужен…»

Проснулся. Муторно. Голова ватная. Что? Опять? А я так надеялся, что уже всё. Сколько мне это не снилось? Месяц? Я встал с кровати. Крэйзи ещё спала, ей сегодня не надо было рано уходить. Пусть отдыхает. Заглянул к Виктории Юрьевне, она лежала в постели и снова смотрела на свою руку, вытянутую вверх. Серебряных колец у неё в ящике тумбочки несколько десятков, она их меняет время от времени. Мне непонятно, зачем нужны украшения в таком возрасте?

– Доброе утро, – сказал я ей, – сварить для вас кашу?

Она посмотрела на меня какое-то время, улыбнулась, значит, сегодня узнала:

– Нет, спасибо. Не хочется пока. А где… – она нахмурила лоб, забыла.

– Камилла, – подсказал я, – ещё спит. У неё сегодня занятия попозже.

Бабушка кивнула:

– А. Ладно. Ты иди тогда. Мне уже надо… мои дела… – она хотела остаться одна, но не могла подобрать причину.

– Отдыхайте, Виктория Юрьевна, – сказал я и вышел из комнаты.

Начался длинный день. В универ забежать на две пары, на практику мне не надо было: освобождён. Поэтому решил, что пойду в библиотеку. Никак не мог прорваться через один момент в задаче. Странно, до этого всё шло гладко, а тут…

Но я уверен, что у меня всё получится. И пусть Бубнов не верит в то, что это возможно. Бубнов – профессор на моём факультете, он ведёт у нас диффуры и зовёт меня в будущем в аспирантуру. Но, когда я ему сказал, что решаю задачу Мильтенса, только глаза закатил:

– Аркадий, Аркадий, не сходите с ума. Сфокусируйтесь на чём-нибудь реальном. Давайте я вам подберу задание по силам. Вы талантливый студент, но задача Мильтенса… это же… это… Она требует широчайшего спектра знаний…

В тот момент я всё понял. Что не стану выбирать его своим научным руководителем. Да и никого другого. Потому что мной не надо руководить – я в состоянии сам поставить перед собой задачу, получить недостающие знания и решить.

В общем, я наконец собирался полистать подборку свежих математических журналов. Мне надо было быть в курсе последних исследований, связанных с моими научными интересами. Я надеялся встретить упоминание метода или теории, о которой ещё не слышал.

Через тридцать две минуты, точно по плану, я сунул книжку по диффурам в рюкзак (пролистаю пару глав в метро) и вышел из квартиры.

На улице у меня зазвонил телефон. Мама. В такое время? Странно. Я снял трубку, она учащённо дышала:

– Аркашик, тут такая история. Звонил твой отец. Представляешь? Он хочет встретиться с тобой. Я ему сказала, что это издевательство… первый раз за двадцать лет.

Я вспомнил бегающие глаза этого… мужчины:

– Он сказал зачем?

– Нет, – мамин голос сорвался на плач, – он… оставил свой телефон… но я… ему…

– Пришли мне его номер, пожалуйста, – я понимал, что не могу нормально думать, когда мама причитает на том конце. – Я не знаю, стану ли я звонить. Но ты пришли.

Она молчала, всхлипывала.

– Ладно, – наконец сказала мама, – но ты… не надо, наверное… хотя… решай сам.

– Пока, мам, захожу в метро, – и я действительно нырнул в крутящуюся дверь.

Вот так начался день. Отец решил пообщаться. Зачем? У него была своя жизнь, семья. Он почувствовал, что был виноват? Растрогался, увидев меня? Ладно, после пар позвоню, узнаю. Всё-таки хорошо, что я спокойный. Вон мама как психовала, когда звонила, неужели и я бы… если бы был другим?

Через три минуты я сидел в вагоне с учебником по диффурам, тупо рассматривая формулы. Что-то никак не укладывалось у меня в голове. Какая-то мысль. Идея. Сумма ряда не хотела приводиться к красивому виду, такому, чтоб можно было возвести в степень. Чего-то я не замечал. Чего?

Пролистал учебник, и на колени мне выпала моя старая детская книга рецептов. Неожиданно. Она тоненькая совсем. Видимо, случайно оказалась между страницами. Я на автомате пролистал и её тоже. Один рецепт не имел начала, страница была вырвана и, должно быть, потеряна.

Я прочитал: «Аккуратно разбейте яйца, разделяя белки и желтки. Белки взбейте с сахаром в пышную пену. Желтки тщательно перемешайте с мукой, солью и молоком». Что же это за рецепт, я попытался вспомнить, может, коврижки? Что-то такое я готовил. Ещё, помню, удивлялся, зачем с таким трудом разделять белки и желтки, если в итоге всё это окажется в общей миске? Я не кулинар, и мне такие хитрости неведомы. Стоит узнать у Крэйзи, она профессионал.

Так, стоп. Я закрыл глаза, чтоб не отвлекаться. Голос диктора объявил какую-то станцию, но я не слушал. В голове у меня медленно собиралась картина решения задачи. Кусочки пытались зацепиться друг за друга, чтоб стать единым целым. И наконец это случилось. Гармония была достигнута. Спасибо старой кулинарной книжице!

Прежде чем всё суммировать, следует разделить члены ряда на два вида, как белки и желтки, и просуммировать по отдельности. Каждая из этих сумм будет иметь простой вид. Складываем результаты и тогда…

Я открыл глаза. Поезд трогался со станции, на которой мне надо было выходить. Я впервые проехал. Это неприятно. С другой стороны… я только что преодолел важный этап решения задачи Мильтенса. Если вдуматься, сделаны две трети. Одно это уже… докторская диссертация. Да нет, пропуск в Академию наук.

Глава 21

Я это сделал. Я приблизился ещё на шаг к мировой славе и миллиону долларов. У меня больше не было сомнений, что всё получится. Почему? Просто это был, пожалуй, самый сложный шаг.

Когда я взялся за решение, всё изучил и проанализировал, я мысленно составил себе план. Получилось шесть пунктов. Поставлю шестую галочку – можно отправлять решение на проверку комиссии.

И вот теперь я вписал в свой блокнот галочку номер четыре. Само решение я нигде не фиксировал – это бессмысленно. Все мои выкладки хранились у меня в голове. А это, поверьте, надёжнее бумаги. «Дойду до конца, – размышлял я, – по-быстрому наберу всё на компьютере, это будет уже вопрос нескольких часов. Решение не должно получиться громоздким. Хорошие решения всегда просты и красивы. Для тех, кто умеет видеть научную красоту».

Какое-то время назад я смотрел фильм про гениального учёного, он был физиком. Получив доказательство теоремы, которое он долго искал, парень шёл по улице, улыбаясь до ушей, а потом начал танцевать и смеяться в голос прямо посреди толпы прохожих. Неужели и я сейчас должен был бы вести себя как-то так? Ну уж нет.

Что чувствовал я? Что достиг большой цели. И, наверное, мне уже не надо идти в библиотеку. Я отложил поход на следующую неделю. И у меня появилось несколько свободных часов жизни. Так что, если отец действительно хотел меня увидеть, я был готов выделить ему это время.

Я вышел из метро на улицу и взглянул на номер телефона, который прислала мама. Я звонил по другому номеру. Тот отличался на одну цифру. Мамина бывшая одноклассница ошиблась. Хотя скорее умышленно его переврала. Наверно, не хотела вмешиваться во взаимоотношения моих родителей. Ладно, уже неважно. Мужской голос ответил на третий звонок. Тот самый, что произнёс тогда: «Ваша сдача – двадцать рублей». У меня хорошая память.

– Здравствуй, Серафим, – сказал я, – это Аркадий, твой сын. Мама сказала, что ты хочешь встретиться со мной. Я буду свободен сегодня с двенадцати до полтретьего.

На том конце стояла звенящая тишина, наконец, отец собрался с мыслями и начал лепетать что-то бессвязное:

– Аркадий… хорошо… ждал… сегодня… неожиданно…

Я прервал его:

– У меня университет, работа и девушка. Я не знаю, когда смогу выделить время в следующий раз. Сегодня тебе неудобно?

– Я… сейчас… минуточку… что-то придумаю… конечно… давай. Где?

Мы договорились о встрече в его блинной. И я зашёл в холл университета.

Я всегда был из тех студентов, у кого учёба не вызывает негатива. Впрочем, это, конечно, не главная моя странность. Но на пары я ходил исправно: не прогуливал, не опаздывал, не забывал сделать домашние задания. Нас, таких или почти таких старательных, весь первый ряд, иногда ещё пара человек во второй садится, но это бывает редко. Мы ходим на все лекции, ведём нормальный конспект, иногда дискутируем с преподавателями. На научные темы, конечно. А не как некоторые прогульщики, которые ближе к концу семестра с пеной у рта доказывают, что они ходили почти каждый раз, просто профессор их почему-то не запомнил.

На лекциях мне неинтересно. Но всё же профессор умнее других людей, которые меня окружают. Так что я слушаю его внимательно. Формулы, написанные на доске, я могу расписать самостоятельно. И получить те же выкладки, необходимые для доказательств.

Алгебру считают самой «зубодробительной» за все годы учёбы, и это не моё выражение. Подслушал как-то случайно разговоры с задних рядов. А по мне так зубодробительна игра в «Балду», которую они затевают снова и снова. Им, видите ли, на парах делать нечего.

Игра сама по себе ничего, бывают и хуже, но справляются они с ней из рук вон плохо. И вообще, стоит ли поступать на естественно-научные факультеты, если увлекаешься изучением словаря родного языка? А именно на этом основана игра. Впрочем, знают ли они об этом? Ладно бы играли в шахматы. Или преферанс. Хоть немного нужно использовать логическую часть мозга.

Когда до встречи с отцом оставалось каких-то полчаса, я достал черновик и на последней странице накидал список вопросов, которые собирался задать. Хотелось использовать время встречи с пользой для меня. Вряд ли мы с ним будем ещё когда-то общаться.

Короткий получился список:

1. Знал ли он, что мама оставила ребёнка?

2. Почему лично он меня не хотел?

3. Когда он стал следить за мной через соцсети?

4. Что он думает о природе моего заболевания?

5. С какой целью пригласил меня на встречу?

Когда я зашёл в блинную, отец уже ждал меня за столом. Перед ним стоял чайник чая, две чашки и две тарелки с блинами. Формы на нём не было – обычная футболка в выцветшую полоску. Увидев меня, он поднялся, указал на тарелки и, извиняясь, сказал:

– Привет, я… не знал, что ты любишь. Вот… заказал два своих любимых… вдруг один из них тебе понравится.

Я сел на стул напротив, кивнул:

– Я абсолютно всеяден. Но сгущёнку часто ем. С детства.

Он улыбнулся, довольный, что угадал, подвинул одну из тарелок ко мне:

– Ой, как хорошо. Держи-держи. Ешь.

Я взял вилку и нож:

– У меня не очень много времени. Надо обсудить кое-что. Но ты… наверное, начни. Ты же не просто так сегодня маме звонил, да?

Он опустил глаза, помолчал и наконец сказал:

– Я долго не знал о твоём существовании. Лена, твоя мама, скрыла это от меня, потом я узнал… случайно… Увидел вас с мамой в метро. Тебе было лет десять. У меня уже семья была… Я стал следить за тобой в соцсети, впрочем, там о тебе можно было узнать немного. А когда ты зашёл ко мне сюда… это перевернуло всё внутри меня. Я струсил с тобой заговорить… не понимал, знаешь ли ты, кто я. А если нет, то как глупо бы выглядело моё признание там, на кассе… но ты… ты меня поразил. Своим взглядом. Я в твоих глазах был пустым местом. Меня просто не было. Понимаю, ты вправе меня презирать, но… я должен был тебя увидеть… Понять… спросить… чтобы начать снова спать по ночам.

Я кивнул:

– Тогда у меня к тебе всего два вопроса, – я уже мысленно вычеркнул три пункта из своего списка. – Почему ты не желал моего рождения? И знакома ли тебе моя проблема с эмоциями?

Глава 22

Я его люблю. Чёрт побери! Мать-перемать! Трах-тибидох! Опустим более сильные выражения. В общем, это очень плохо. Просто трындец какой-то. Это не должно было произойти, потому что потому. Вот что мне теперь делать?

Любовь бывает разная: взаимная и безответная. А у нас с Крэйзи ни то ни сё. С одной стороны, он ничего ко мне не чувствует по вине физиологии. С другой – он со мной, заботится, недавно даже помогал мне бабку мыть в ванной. Хорошо, что чувство брезгливости ему тоже незнакомо. А что делать? Мне не справиться одной. Я и до травмы-то едва её доводила туда и назад. А соседка сама слегла с давлением. Уже скоро мне снимут гипс, какое облегчение! Я очень жду. Сколько всего классного можно делать, когда у тебя две здоровые руки. Краситься, надевать то, что хочется, полноценно готовить еду. Наверное, и наша с Крэйзи ночная жизнь сильно изменится, когда я перестану походить своей хрупкостью на китайский фарфор. И как меня угораздило влюбиться?

Кстати, Крэйзи мне напоминает мою загипсованную конечность. Вот он вроде рядом, выглядит нормально, а… не функционирует так, как должен. Внешне порядок, а часть опций недоступна. Такое грустное сравнение!

Вообще, я должна быть благодарна этому гипсу, он свёл нас с Крэйзи. Если вдуматься, можно и пожертвовать одной целой косточкой ради личной жизни. Вот только… боли от перелома уже нет, а внутри меня боль всё усиливается. Когда Крэйзи смотрит на меня своими серьёзными глазами, когда говорит, что ему со мной хорошо. Для него, если вдуматься, и это враньё – уступка мне, разве может понимать бесчувственный человек понятие слова «хорошо»? Чтобы понять разницу между «хорошо» и «плохо», надо уметь плакать и смеяться, смущаться, пугаться и удивляться, в общем, испытывать эмоции. Ведь «хорошо» и «плохо» – это наша оценка. А оценить что-то можно, лишь почувствовав. Как же меня угораздило влюбиться?

Ночью ему, кстати, тоже хорошо. Просто хорошо. А что такое хорошо? Это даже не на пятёрку, а так… на четвёрочку. Это то, что мы чувствуем на интересном спектакле, после вкусного ужина или на удобном диване. А действительно классные, потрясающие невероятные моменты жизни мы не описываем словом «хорошо», мы вообще редко говорим о них словами.

После секса с любимым человеком хочется улыбнуться, закрыть глаза и уткнуться носом в плечо. Увидев в музее картину, которая переворачивает весь внутренний мир, вы замираете на месте, боясь дышать, даже стук сердца пытаетесь сделать тише. Когда действительно, по-настоящему абсолютно хорошо… говорить не о чем – это просто чувствуется всем телом и душой.

Знакомо? Ну хоть раз в жизни было такое у вас, правда? А у него нет… никогда, ни единого раза. И это… я схожу с ума. Мне не достучаться, не объяснить, не заставить почувствовать. Тогда как? Ну как меня угораздило влюбиться?

Когда я поняла, что это случилось, я… заплакала. Всё произошло так неожиданно. Сначала мы с Крэйзи ужинали и пили чай, говорили о прошедшем дне. Об учёбе, о людях, с которыми пересекались, я ему рассказала, что бабка сегодня своего бывшего мужа, моего дедушку, вспоминала, которого я и не видела никогда.

– Спасибо, – Крэйзи встал из-за стола, отнёс наши тарелки в раковину, смахнул тряпочкой с клеёнки крошки от овсяного печенья. – Я пойду в комнату, мне поработать надо немного. По науке. Чуть позже вымою посуду.

Я улыбнулась:

– Давай. Я скоро спать. День был трудный.

Он кивнул:

– Я на кухню уйду, если не закончу к тому времени. Чтоб тебе не мешать, – он поцеловал меня в щёку, – но я постараюсь всё успеть.

И вышел. А я глотнула из своей чашки чая и подумала, что у нас с ним всё так гармонично. Тихо, спокойно, но ведь хорошо. Мы будто сцепились и держимся друг за друга, как атомы в молекуле. Не растащишь. И вдруг меня осенило. А ведь я его люблю.

И я сначала просто улыбнулась этой новости, потом счастье такое накрыло, знаете, до слёз. А потом слёзы уже совсем другие побежали из глаз, горькие-горькие. Не полюбит он меня никогда. И главное, что рядом будет, слова грубого не скажет, не обидит, не забудет про цветы и мороженое крем-брюле… но не полюбит же. Никогда. А как без этого?

Я раньше думала, что и так хорошо. А тут вдруг поняла, что… непонятно. Как? Ну как? Знаете, сколько сил уходит? Я за собой замечать стала, всё пытаюсь его зажечь: словом, улыбкой, взглядом, объятием. Всё кажется, что я что-то не то делаю, но вот сделаю то, что надо, и всё получится, он загорится. Но… не выходит. Крэйзи по-прежнему холоден, спокоен, невозмутим. А у меня внутри тот огонь, которым я его растопить пыталась, всё горит, горит, горит, разгорается, охватывает меня всю, сжигает дотла, до обугленных головешек.

Сегодня звонила мама из Америки. Говорит:

– Камилл, ты очень похорошела, что-то случилось? Ты кого-то встретила? Не дождалась нашего Джона?

А я ей вообще ничего не говорила про Крэйзи, а тут возьми и выложи всё:

– Ага, – говорю, – парень у меня, Аркадий. Он с нами живёт. С бабкой мне помогает. А то мне в гипсе же неудобно, – потом вспомнила, что я и про гипс ей ничего не рассказывала, и продолжила: – Да это я на эскалаторе упала, сама виновата, бежала, хотя Крэйзи меня предупреждал. Ну, это дежурный по эскалатору. Который теперь мой парень.

У мамы рот как-то сам собой открылся от всего этого, а мне весело стало, я продолжаю:

– Он вообще-то не только там работает, а ещё и учится. На математика, представляешь? Какую-то суперсложную задачу сейчас пытается решить, на миллион долларов.

Всё рассказала, только про его особенность не стала. Почему? Сама не знаю. Может, чтоб отговаривать не начала, названивать, заботу свою показывать. А мне это зачем?

А может, просто у меня язык не повернулся говорить о его странности. Это такое сокровенное. Как об этом по интернету? В общем, мама теперь, конечно, с Крэйзи по видео захочет пообщаться, но я пока потяну, а потом сведу всё к нескольким фразам, авось она и не заметит ничего, у меня веб-камера среднего качества.

Про то, что влюбилась, я говорить не стала… ну, это-то естественно. Вот ещё, душу перед ней раскрывать.

Сообщать это Крэйзи тоже как-то глупо. Про любовь. Ну правда. Что он на это может ответить? «Спасибо»? «Мне очень приятно»? «Мне с тобой тоже комфортно»? Гадость.

Только один человек на всём свете понимает, что я чувствую. Это Елена Андреевна, мама Крэйзи. Вы бы видели, как она на меня смотрит в последнее время. Всё видит, всё понимает. И жалеет меня. Как я её жалела, когда только узнала об особенности её сына.

Ну и скажите мне после всего этого, как, каким невообразимо дурацким образом меня угораздило влюбиться?

Глава 23

В блинной было ярко и очень бежево.

– Какая проблема? – отец смотрел на меня с непониманием.

Я кивнул. Значит, мама ему ничего не стала рассказывать. Странно. Был уверен, что предупредит. Чтобы меня, не дай бог, лишний раз не травмировали.

– А… – в глазах у него появилась какая-то догадка, – это что-то про твою неэмоциональность? Лена говорила, но я не совсем…

Так. Говорила, значит, просто он не придал этому значения. Это больше походило на правду.

– Я не испытываю эмоций, – повторил я, – совсем. – Он округлил глаза, я кивнул: – Ага, вот так бывает в жизни. Но это неважно. Я с этим живу как-то, и ничего. Мне просто хочется понять… Психолог говорил, что это часто развивается после травмы. Когда сильно задевают чувства ребёнка.

Глаза у отца забегали, на щеках появились красные пятна. «Может, я что-то и разузнаю», – подумал я.

– Было что-то? Пока я был маленький совсем?

Он пожал плечами:

– Я не знаю… Я тебя увидел впервые, когда тебе было лет десять… тогда, в метро… ничего не знаю. – Он поднёс чашку к губам, несколько капель чая пролились на стол.

Я кивнул:

– Ясно. А какие у вас были отношения? Когда мама забеременела? Как ты принял решение? Как разошлись? – я посмотрел ему в глаза.

Каждый мой вопрос напоминал выстрел. Отец морщился от них и опускал голову всё ниже.

– Мы… молодые были совсем. Школу заканчивали. Встречались. Хорошо всё было. Думали, будем вместе всегда. Потом… она, когда узнала, сразу ко мне прибежала. Я растерялся… никак не мог понять, что ей сказать… Впереди экзамены… поступление… целая жизнь… Но, с другой стороны, ребёнок… наш…

Я молчал. Представлял маму. Такой, какой я её видел на чуть выцветших глянцевых фотографиях. Она тогда необычно одевалась. Но это по нынешним временам необычно, а тогда все так ходили. Низкие джинсы, короткие топы, большая тряпочная сумка через плечо.

– В общем, струсил я, – продолжил отец, – молчал и ждал, что она скажет. Не взял на себя ответственности.

Я смотрел на него и понимал, что именно вот таким я больше всего на свете не хочу быть.

– Ну, она и решила, – отец совсем перешёл на шёпот, – решила… Мы же не готовы, говорит, мы же не справимся, да? Мы же пока ничего ему и дать не можем… А сама смотрит на меня и ждёт, что отвечу…

– Мама? – я поверить не мог. – Она решила… она?

Отец улыбнулся совсем грустно:

– Такие решения всегда принимают женщины. Запомни… только они.

– Что было потом? – я уже понимал, что не зря пришёл на встречу с ним. Ведь мама почему-то мне всего этого не говорила.

– Потом, – отец вытер рот салфеткой и теперь скручивал её в тугую трубочку, – мы сдали экзамены, отгуляли выпускной, и она сказала, что договорилась насчёт операции… что на следующий день всё должно было… – он запнулся, поджал губы и продолжил: – Смотрела на меня… а в глазах слёзы. А потом она пропала. Один раз позвонила и сказала, что всё позади. Но чувствует себя не очень, поэтому на лето едет в деревню, ещё… сказала, что её родители всё узнали и очень на меня злы… Поэтому к её дому лучше не приближаться и не звонить… Вот и всё… В то лето мы почти не общались. Она молчала в трубку или односложно отвечала на мои вопросы. А в августе позвонила и сказала, что теперь у неё есть человек, с которым она хочет быть. Я уже сейчас понимаю, что она тебя имела в виду. Я спросил её насчёт актёрского, а она ответила, что пропустит год, так как уедет в путешествие. С ним. То есть с тобой… Больше я её не видел. Видимо, в то же лето она с родителями переехала на другой конец города. Чтоб не встречаться со мной.

Я глотнул чаю, в горле пересохло.

– Она сказала мне, что поступила на актёрское, – зачем-то сказал я. Может, понял, что надо сообщить этому человеку что-то хорошее про маму?

Он пожал плечами:

– Может быть. Я не знаю. Но если и правда поступила… молодец… Там знаешь какой конкурс был!

Отец опустил голову совсем низко, вытер глаза, всхипнув. Мужские слёзы ещё непонятнее для меня, чем женские.

Я встал из-за стола, достал из кармана триста рублей, кинул их на стол:

– Тут за блин и чай. Спасибо. Я пойду.

Он поднял на меня глаза:

– Погоди, ты что? Ну давай поговорим. Пожалуйста.

– О чём? – я спокойно смотрел на его нервную, скрюченную за столом фигуру. – Ну о чём нам говорить?

Он пожал плечами:

– О жизни… Чем ты занимаешься… как живёшь… Мне всё интересно.

– Это неправда, – сказал я, – ты просто хочешь снять с себя чувство вины. Но давай я тебе расскажу. Я учусь на математика, встречаюсь с девушкой. И работаю дежурным по эскалатору. Да, вот такая вот работа. Удобно… не мешает наукой заниматься.

Он смотрел на меня со странным выражением, когда улыбка молниеносно сменяется испугом и обратно.

– Я не держу на тебя обиды, – продолжил я, – я просто не способен на это, как ты теперь, наверное, понимаешь. У нас с тобой ничего общего… кроме генов… А гены… не до конца изучены наукой.

Я в последний раз посмотрел на этого чужого человека.

– Не знаю, с какой целью со мной встречался ты и достиг ли ты её. Но я хотел только узнать, произносил ли ты при мне фразу «Ты мне не нужен». Похоже, что не произносил. Ты просто живёшь с ней в голове уже двадцать лет. Впрочем, нет, для этого надо было бы обо мне думать. А ты не думал. Даже после того, как узнал о моём существовании.

Я вышел из кафе и решил, что теперь буду перекусывать после пар чем-то другим. Хотя бы шавермой. Впрочем… захочу блинов, зайду сюда. Я ничего не испытаю при новой встрече с ним. А его чувства меня не волнуют.

А ещё отец больше не стимул зарабатывать миллион. Не стоит он того, чтоб ему что-то доказывать. Придётся придумать новую цель.

Глава 24

Я узнал то, что было нужно. Отец не видел меня много лет. Он никак не мог на меня повлиять. Ему, в общем-то, было всё равно, появлюсь ли я на свет. Он тогда промолчал, предоставил всё решать маме. А она… она правильно сделала, что просто вычеркнула его из жизни.

Похоже, она ни на минуту и не сомневалась, рожать ли. С другой стороны, зачем она поступала на театральное? Чтобы проверить себя? Понять, сможет ли? И ведь смогла, всё смогла. Наверное, по ней ещё не видно было, что беременная.

О чём думала мама, увидев свою фамилию в списке поступивших? Зная, что ребёнок, который живёт в её животе, не даст ей получить образование мечты?

Как же хорошо думается в моей будке. Просто башня мудреца какая-то. Но когда я получу свой миллион, пожалуй, уйду с работы. Куплю просторную квартиру и оборудую там кабинет с видом на город. Чтоб сидеть и смотреть, как бегут люди, едут машины и летят облака. Когда я получу миллион…

А ведь это может произойти совсем скоро. После того, что я сделал сегодня утром. Я достал из кармана блокнот. Взглянул на страничку с формулами. Представил ту большую часть математического айсберга, которая хранится у меня в мозгу. Всё там… Блокнот может потеряться, а содержимое мозга всегда со мной. Разве что я сильно ударюсь головой… но тогда мне никакие блокноты не помогут. Стану дурачком… Говорят, им неплохо живётся. Они всегда счастливы… Интересно, дурачки глупые и счастливы, а я умный и никогда этого чувства не испытывал. Впрочем, я, и ударившись головой, его не испытаю. Буду и без мозгов, и без счастья. Как-то совсем несправедливо.

– Как день? – написал я Крэйзи.

– Нормально, – ответила она.

– Вечером нам будет что отметить. Купить вина? – мне хотелось рассказать ей о доказательстве, но не в переписке, а лично.

– Купи, – прислала она.

В последнее время Крэйзи была неразговорчива.

– Всё в порядке? – спросил я.

Она снова уложилась в одно слово:

– Конечно.

Это было не похоже на неё. Я пролистал нашу переписку. Вот. Ещё неделю назад Крэйзи писала мне сообщения на весь экран телефона. Это же Крэйзи, она общительная. Не то что я… Так что же…

Как это трудно. Понять человека, который не говорит тебе что-то напрямую. Особенно женщину. Они умеют напустить тумана…

Я долго думал, как объяснить обычному человеку сложности, с которыми я сталкиваюсь, и придумал. Самые продвинутые йоги и специалисты в медитации не понаслышке знают, что такое состояние нирваны. Представьте, что ваш близкий человек регулярно пребывает в ней, не видит в этом ничего трудного и смотрит на вас как на умалишённого за то, что вам это состояние неведомо. Потому что… нирвана… в смысле, как это не понимаешь? Ты что, вообще?

Что-то такое я получаю ежедневно ото всех окружающих. Только жёстче.

И вот Крэйзи, всегда такая разумная. Раньше говорила, что думала. Что ей нравилось и не нравилось. Да всё говорила, ничего не умалчивала. Что же произошло? У меня было только одно предположение, и я сразу же задал ей прямой вопрос:

– Если что-то изменилось и ты хочешь, чтобы я от тебя съехал, только напиши.

Она долго не отвечала. Думала? Сомневалась? Наконец, от неё пришло сообщение:

– Почему ты спрашиваешь? Ты этого хочешь, да?

Ничего себе, кажется, это называется «перевести стрелки». Что это с ней? Я написал, как всегда, искренне и честно:

– Нет. Если что-то изменится у меня, я тебе сообщу, ты же знаешь. А ты?

– И я.

Вот так. Две буквы. И я. Нет, с ней явно что-то не то. Ладно, будем вечером разбираться.

А что я ему должна была написать? «И я». Почти ослик из «Винни-Пуха». Чем короче, тем лучше. Чтобы себя не выдать. А слёзы сами потекли из глаз.

Поняв, что с этим надо что-то делать, я позвонила Елене Андреевне:

– Можно к вам?

– Камиллочка, солнце, я уже почти дома, приезжай.

Через сорок минут я сидела на её кухне. Чистой, светлой, с немного старомодным абажуром над столом.

– Понимаете, я… он… мне… – мямлила я, не понимая, как это сказать его матери? Слова не давались, разбегались во все стороны.

Она взяла меня за руку:

– Тебе тяжело с ним, да?

Я кивнула:

– Мне… я… кажется, люблю, и…

Но больше ничего произнести не смогла, потому что заплакала. Елена Андреевна вскочила, обняла меня крепко за плечи и тоже заплакала… Так и сидели с ней. Как две дуры. И так мы с ней похожи были в этот момент. Своей безответностью… своей глупой любовью к одному человеку. Которому с нами комфортно.

– Как я тебя понимаю, – говорила она, – как понимаю. Ты… беги от него, если плохо. Уходи, и всё. Я так боялась, что он встретит девушку, а она его бросит, думала, умолять её буду не уходить, чтоб его не травмировать, а теперь… Каждый день думаю, каково тебе… Я-то все двадцать лет с этим живу, а ты… Ох, Камиллочка.

– Елена Андреевна, – я немного успокоилась и вдруг поняла, что приехала сегодня к ней, чтоб задать этот вопрос. – Я хотела спросить, неужели вы так и не привыкли? Я надеялась… что со временем…

Она грустно покачала головой:

– К этому разве привыкнешь? Нелюбовь человека, которого любишь, – это вечная боль. Увы…

Глава 25

А вечером всё как будто бы наладилось. Мне было хорошо с Крэйзи. Я думала: что мне ещё надо? Вот он рядом, наливает мне вино в бокал, смотрит в глаза, говорит, что отросшие волосы мне ужасно идут. Серьёзно говорит, без улыбки, но ведь всё равно приятно!

А ещё я с ним сегодня, выпив вина, поделилась моей безумной идеей. Ну про космос. А он сказал, что всё возможно. Вот выиграет он свой миллион долларов, и полетим вместе. Как раз на два билета хватит. Главное, его особенности скрыть от комиссии, а то не пустят на борт. Я, конечно, боюсь и думать о том, что это случится. Ну разве полёты в космос случаются в реальной жизни? Но даже знать, что есть мизерная возможность этого, ужасно круто.

А ещё невероятная новость. Та-да-да-дам! Завтра мне снимают гипс. Как же здорово! Наконец всё совсем станет хорошо. А Крэйзи… ну не любит, так что с того? Зато я люблю, может, моей любви и хватит на двоих? В общем, то ли вино, то ли мысли о космосе и гипсе помогли мне на время развеселиться.

Ночью, правда, снова взгрустнулось. После секса. Почему-то так всегда. Он спал, а я лежала рядом и всё думала-думала. Не могла остановиться.

Лежать было невыносимо. Ноги отбивали дробь под одеялом. Знаете, так бывает. Говорят, это называется синдромом беспокойных ног. Я тихо встала. За окном – звёздное небо. На столе – аккуратная стопка книжек Крэйзи. Математика. Пролистала верхний манускрипт. Даже в темноте видно, какая там внутри муть.

Крэйзи сегодня какой-то крутой результат получил. Рассказывал, что ещё немного и решит задачу. Не хочу в это верить, чтоб потом не разочаровываться. И вообще… ну какова вероятность того, что второкурсник решит знаменитую задачу на миллион долларов? Я понимаю, что должна в него верить, но всё же имеет предел. Я читала условие этой задачи, Крэйзи мне ссылку в интернете присылал – кошмар, я ничего не поняла. Он у меня, похоже, очень умный. А я… неплохо готовлю.

Ну и что? Тоже навык, между прочим! Нужный в жизни. Закончу, может, поступлю в вуз, Крэйзи меня поддержит. И с бабкой поможет. Я от неё, честно говоря, уже устала, жесть. Никакой жизни! Каждый день скандалит, каждую ночь будит, чтоб что-то попросить.

Как хорошо, что мы теперь вместе с Крэйзи живём. И вообще, это такое счастье, если вдуматься. Жить под одной крышей с тем, кого любишь. Каждая мелочь вызывает восторг (в нашем случае только у меня): покупаем продукты вместе, выбираем полки в интернете вместе, моем посуду вместе (точнее, он моет, а я одной рукой подаю и раскладываю).

А на выходных мы пойдём в мой любимый бассейн. Будем плавать друг за другом, на дорожке. Я обожаю плавать и так давно не ходила из-за перелома. Наконец-то!

Какие там числа будут? На выходных? Я стала вспоминать, подсчитывать. Не во все дни девушке комфортно в бассейне, ну, вы понимаете. Так, стоп. По спине пробежал холодок. Сегодня тринадцатое, значит, у меня должны быть… должны были быть…

И я поняла, что у меня задержка на целых десять дней. Впервые в жизни. И как это я не заметила? Нет-нет-нет. Я выскочила из комнаты. Добежав до ванной, открыла кран с холодной водой. Умыться и успокоиться. Срочно.

Сердце колотилось так, что казалось огромным камнем, гулко бьющимся в грудную клетку. Оно выламывало её изнутри. Как же страшно. Задержка? Беременна? Но так не бывает… Мы же только-только… да по пальцам пересчитать, сколько раз. Обеих рук. Ну и, может, одной ноги… И потом, мы были осторожны. Правда, один раз… или даже два… неужели?

И как теперь? Спать лечь невероятно! Я вышла в коридор. У бабки в комнате бормотал телевизор. Я зашла к ней. Она спала с открытым ртом, похрапывая. Голова запрокинута, одеяло сползло на пол. Я посмотрела на неё и усмехнулась. Интересно, готова ли бабка стать прабабкой?

Через пять минут я летела по улице, пальто нараспашку, ветер обдувал вспотевшую шею. До круглосуточной аптеки идти минут пятнадцать. Прогулка в самый раз, чтоб нервы успокоить. Внутри всё клокотало, но хоть тело расслаблялось. Ритмичные шаги отвлекали. Медитация в движении.

А что, если да? Что, если он там есть? В животе? Внутри? Что я сделаю? Почему я об этом думаю? Не надо. Потом. Успею. Если всё подтвердится. А может, и нет. Ведь может? Бывает же.

В аптеке было уютно. Очень светло и тепло после тёмной холодной улицы. В первое мгновение казалось, что это лучшее место на свете. Оно будто зазывало внутрь, как это делают кафе и рестораны. В этот момент мне пришла в голову идея. Пойду в кафе, тут рядом, сделаю тест там. Всё лучше, чем дома. Где бабушка и Крэйзи. Нет, я должна быть одна. Это моё переживание, только моё.

– Парацетамол, пожалуйста, – сказала я аптекарю, женщине с белыми волосами и неожиданно ярким макияжем, – крем для рук, вот этот, – я показала на витрину, – и тест на беременность.

Говорить про тест было очень неловко. Я думала, что смелая: всегда без проблем покупала и спиртное, и презервативы. А тут… Аптекарь принесла крем и посмотрела на меня без единой эмоции на лице, почти как Крэйзи:

– Вам какой? Струйный или погружной?

Я почувствовала, как краснею, так надеялась, что она просто просунет мне пакет покупок в окошко, но нет…

– Струйный удобнее, – объяснила женщина, увидев мою растерянность, – но чуть дороже.

Я кивнула, а она добавила:

– И лучше брать два. Так надёжнее.

Кафе через пару минут встретило меня приглушённым светом и отвратительной визгливой музыкой. Это был скорее бар, поскольку полки спиртного тут занимали целую стену. Официант подошёл ко мне сразу. Кроме меня, за столиком в углу обнаружились ещё два посетителя, нетрезвого вида мужчины.

– Капучино, пожалуйста, – попросила я, – без сахара и с корицей, и… где тут у вас… туалет?

Тесты оказалось очень легко сделать. Я не знала, можно ли так, но использовала сразу оба. Что уж тут экономить… Если что, куплю новые. Ждать в кабинке не хотелось, тем более что за столом осталось пальто, поэтому я сунула тесты в карман штанов и вернулась в зал. Капучино уже ожидал меня, чашка оказалась на удивление изящной, на блюдце красовались два печенья. Вот сейчас выпью кофе, успокоюсь немного и посмотрю на полоски на тесте. Надо считать полоски. Только как считать, когда так трясёт? Зубы стучат. Чуть кусок чашки не откусила.

Кофе пился очень медленно, кажется, я умышленно не торопилась. Потом строго себе сказала: «Через минуту! Сейчас сделаю последний глоток кофе, доем печенье и достану тест». Лишь бы официанта рядом не оказалось… Пластиковые штуковины, спрятанные в карман, впивались мне в бедро сквозь штаны, прожигали во мне дыру. Что там? Что? Ответ! И вся моя дальнейшая жизнь.

Что, если да? Глаза наполнились слезами. Я вдруг задумалась, смогу ли растить ребёнка с Крэйзи. Не захочу ли уйти, врать, скрываться… как его мама. Надо же, какая будет ирония. Если история зациклится. Только Елена Андреевна скрыла, потому что отец не хотел малыша. А по какой причине сомневаюсь я? Крэйзи ведь, наверное, не будет против.

Но как допустить к ребёнку бесчувственного отца? Человека, который ему не улыбнётся, не скажет, что любит, человека, который не станет счастливее оттого, что в его жизни появится малыш. Разве такому можно подарить сына? Или дочь?

Как страшно. Как чертовски страшно. Но пора. Давно прошли пять минут, указанные в инструкции. Давно съедено печенье и выпит кофе, только немного пенки с корицей притаилось на дне. Вдох-выдох. Я выложила тесты на стол. Сразу оба. И начала считать. Что же там? Сколько на двух? В сумме? Два? Или четыре?

Два. Там два. Всего два. Но на каждом. Значит…

Глава 26

А что, если нам с Крэйзи пожениться? С этой мыслью я проснулся утром. Она крепко спала. Завернулась в одеяло, как в кокон, одни глаза и ёжик на голове выглядывают.

Крэйзи красивая. Русые волосы, курносый нос и глаза большие (не сейчас, конечно, а когда открыты). И мне с ней… ну, наверное, хорошо, если говорить нормальным языком эмоций. Мы интересно проводим время, она вкусно меня кормит, я получаю всё необходимое ночью. Всё… как надо. Может, где-то в глубине души я и влюблён в неё. Кто знает?

И почему я вдруг подумал о свадьбе? Думаю, года через два уже можно устроить. Если я к тому времени получу свой миллион, свадьбу можно будет закатить грандиозную. Такую, как она захочет. А я… я бы отправился в шикарное свадебное путешествие. В круиз по континентам на полгода. Давно передачу смотрел о круизных лайнерах.

Это целые города. Там есть всё. Бассейны, спортзалы, рестораны, магазины, больница, банк, школа, детский сад. Я бы выбрал каюту с балконом. Чтоб сидеть там утром с чашкой кофе и смотреть на бескрайнюю воду – то спокойную, то бурлящую, но всегда величественную.

Впрочем, я готов от этого отказаться, если удастся исполнить мечту Крэйзи о полёте в космос. Ничего, заработаю и на круиз. Есть ведь и другие нерешённые задачи на миллион.

Ещё подумал, что я, наверное, очень высокомерный человек: думаю о том, чтоб иметь кабинет с видом на город и каюту с видом на океан. В общем, стремлюсь на всё и всех смотреть свысока. Ха! Но по этой логике Крэйзи в миллионы раз высокомернее меня. Мечтает посмотреть свысока на всю планету!

А сегодня она даже не пошевелилась, когда я выключил будильник. Поздно заснула вчера? Но почему? Мы же вместе легли, я думал, и вырубились вместе. Если она из-за чего-то переживает, то почему со мной не делится?

Я приготовил омлет на троих. Оставил на столе записку: «Угощайся и покорми Викторию Юрьевну. Яйца с молоком на удивление хорошо взбились. Приятного аппетита. Пиши, как проснёшься».

«Надо будет вечером принести ей цветов», – подумал я напоследок и вышел на улицу. Мои мысли сразу переключились на задачу. Научная интуиция подсказывала, что совсем скоро я разберусь со следующим этапом, а там останется совсем уже ерунда. Я достал блокнотик и взглянул на функцию, которую надо было проинтегрировать. Не то чтобы я не помнил задание, но в голове всегда лучше держится увиденное глазами.

В универе меня ждала пара у профессора Бубнова. Два доказательства, элементарных – я бы их и сам легко произвёл. После пары он позвал меня к себе:

– Как ваши дела, Аркадий?

Я пожал плечами:

– Прекрасно, Игорь Львович.

Он кивнул:

– Всё решаете вашего Мильтенса? Так?

Я посмотрел на него внимательно, пытаясь понять, что он хочет вложить в этот вопрос: издёвку или действительно интерес. Неужели поверил в мои силы?

– Задача решена примерно на две трети, – ответил я, – думаю, ещё несколько недель.

Он смотрел на меня молча. Все студенты уже один за одним покинули аудиторию.

– Приносите мне посмотреть. Если хотите. Мне, – он с трудом подбирал слова, – мне, правда, интересно. О вас по факультету такая слава…

Значит, не издевался больше, понял я. Ну что ж.

– Принесу, конечно, – я изобразил вежливую улыбку, – когда всё будет готово. С детства не люблю показывать незаконченные работы. Понимаете?

Он кивнул:

– Буду ждать. Удачи вам.

Я вышел из аудитории. Зауважали, значит. Ну что ж, давно пора. Я оглядел своих одногруппников. Кажется, и они стали терпимее ко мне. То ли мои научные успехи заставили их передумать, то ли (и это более вероятно) это сделала Крэйзи. Она встречала меня пару раз у выхода после пар. Видимо, кто-то нас видел и разнёс слух.

Крэйзи очень нравилось бывать в здании универа, я видел, что она жалела о том, что не пошла получать высшее образование. Но мы это обязательно исправим. Окончит училище и пусть поступает, я ей помогу. И вообще она умная, справится. Я уверен.

После пары позвонила мама:

– Заедешь ко мне, Аркашик?

Я прикинул в голове свои дела на день:

– Не успею, наверное. Всё в порядке?

– Нет. У тебя нет, – мама говорила медленно. Через силу.

– У меня? – спросил я. – Почему это?

– Камилла, – она вздохнула, – ей тяжело. Я тебя предупреждала, что так будет.

– Разве? Я не заметил, – я стал вспоминать, как странно она себя вела в последнее время, может, и правда?

– Скажи ей, – мама шептала, голос её куда-то пропал, – скажи, что любишь. Женщины без этого не могут.

– Я подумаю, – ответил я, – спасибо, мам. И не переживай. У нас с ней всё нормально.

– Надеюсь, – мама повесила трубку.

А я прочитал сообщение, которое только что пришло от Крэйзи: «Пожалуйста, поезжай сегодня ночевать домой. Мне нужно побыть одной. Я пока не могу объяснить. Потом. Прости».

Глава 27

Мама встретила меня в коридоре, обняла, глаза у неё были заплаканные. Она ничего не сказала, никаких упрёков, как всегда. Только:

– Пойдём. Суп на плите, горячий ещё.

Я предупредил её, что приеду. Ничего не объяснял, она сама поняла.

– Я сейчас. Пять минут, – и пошёл к себе.

Комната была опустевшая. Я успел многое увезти к Крэйзи. Книги, одежду, кое-какую технику. Я подошёл к подоконнику, он показался мне ужасно голым. Ни одного цветка в горшке. Купить, что ли? Вроде у Крэйзи на них уходит немного времени. Только поливает раз в день. Но что это я? О живых растениях вдруг задумался. Даже странно.

Я обернулся к полке со своей коллекцией. Ну вот, хоть что-то важное здесь осталось. Я устремился к черепахам. Понял, что нужно срочно подержать их в руках. Холодную металлическую, № 23. Шершавую деревянную, № 31.

Когда поднял глаза, мама стояла в дверном проёме и смотрела на меня.

– Соскучился по ним? – спросила она с улыбкой.

Я кивнул:

– Можно и так сказать. Перевезу их туда… если вернусь.

– Аркашик, – мама подошла ближе, – давно хотела спросить, а почему черепахи?

Я пожал плечами:

– Сам не знаю. Они как будто подсознательно что-то во мне вызывают. Эмоций я не чувствую, но… что-то. Не могу объяснить.

Мама нахмурила лоб:

– Именно черепахи? Интересно… надо ещё раз спросить у Николая Николаевича.

Я поставил черепашек на место:

– Вот потому и не говорил. Ничего такого. Не накручивай. Просто маленькая коллекция.

Она кивнула:

– Ладно.

И вышла из комнаты. Но я знал, что она продолжит думать об этом. И точно, через мгновение уже я услышал, как она бормотала себе под нос: «Черепахи? Откуда взялись черепахи? Может, что-то из детства? Мультик… картинка… игрушка… Нет, не помню…»

Ужин прошёл непривычно тихо. Было слышно, как звенят ложки, дотрагиваясь до тарелок. Мама грустила, я… обдумывал, что скажу Крэйзи по телефону. Надо было как-то всё разузнать. Я ничего не мог понять. Обычно такого со мной не происходило: если я не понимал мамино поведение, всегда спрашивал её напрямую.

Когда через пять минут я, не откладывая на потом, набрал номер Крэйзи, в голове моей уже был чёткий план разговора. Вы же знаете, я никогда ничего не пускаю на самотёк. Два гудка. И ещё два. Целых четыре заунывных звука. И наконец:

– Алло.

Я удивился, голос был будто откуда-то из глубины.

– Привет. Поговоришь со мной? – спросил я. – Не занята?

Она помолчала, я услышал звук работавшего телевизора на заднем плане. Значит, она, по крайней мере, дома.

– Я… – она подбирала слова, будто русский не был её родным, – я… не знаю, что тебе сказать.

– Тогда, – я хотел скорей узнать правду, – скажи, что случилось? Ты… решила расстаться?

Она молчала, потом вздохнула медленно-медленно:

– Я не знаю. Мне, наверное, просто нужно время.

– Оно у тебя есть, Крэйзи, как у каждого человека. Скажи, пожалуйста, что изменилось для тебя в наших отношениях?

Она снова замолчала, я испугался, что трубку повесит, но она проговорила:

– Мне очень тяжело. Ты… не обижайся… ты не поймёшь…

– Крэйзи, – сказал я и вдруг понял, как странно звучит это прозвище по телефону, – дело в словах, да? В том, что я тебе никогда не говорил о чувствах? Я… могу попробовать. Если тебе надо.

Она усмехнулась:

– Не надо. Стараться точно не надо. Это же будет… нечестно.

Мне стало легко оттого, что она это сказала:

– Вот именно. Я маме сказал то же самое…

Она прервала меня:

– Маме? То есть идея говорить о чувствах, чтобы мне, бедной, легче жилось, пришла не к тебе?

Она замолчала и всхлипнула.

– Эй, ну что ты? – позвал я.

Она плакала? Почему? Ну по какой причине сейчас можно было заплакать? Я не понимал.

Она затихла, а потом прошептала:

– Да нормально всё. Я… это… не в форме что-то. Пойду спать. Давай всё завтра. Елене Андреевне привет.

Она отключилась. Я задумался. Что? Не надо было про маму говорить?

Глава 28

Когда я проснулась, Крэйзи уже не было. Только холодный осевший омлет на сковородке. Как хорошо, что мне не пришлось общаться с ним после того, что я узнала ночью.

За сегодняшний день я сделала ещё один… ну ладно, ещё четыре теста. Всё точно. Дважды шесть будет двенадцать. Именно столько у меня теперь полос.

Весь день, убираясь, ухаживая за бабкой и собираясь в травмпункт снимать гипс, я представляла Крэйзи с ребёнком на руках. Он будет заботиться, наверное, обеспечит нас финансово. Не скажет грубого слова, не причинит боли. Только не будет его любить. И малыш будет чувствовать это каждую секунду своей жизни. Папа хороший, но он не любит. «Почему не любит? – однажды подумает он. – Может быть, со мной что-то не так?»

Мой папа меня любил. Несмотря ни на что. Я знала это. Хоть и чувствовала всё детство, что мальчики лучше. По неведомой мне причине. Но всё же он меня любил. По-своему. Когда я упала с велосипеда лет в шесть, он нёс меня домой на руках и лицо его было нахмуренным. Он переживал. Я это понимала, хоть и была маленькой. Мужчины ведь редко говорят о таких вещах, но мы всё равно всё чувствуем. Особенно дети. Их не обманешь.

А что почувствует от своего отца мой малыш? Полное спокойствие. Что бы ни случилось. И как же он тогда поймёт, что он – самый лучший на свете? И кто научит его тому, что он сильный и всё сможет?

Нет. Нет, и всё. Так нельзя. Я бы вытерпела. Я бы всё вытерпела. Пусть бы он был равнодушен только ко мне. Но ребёнок… Он не заслуживает этого, его это сломает… Он будет жить с мыслью: «Меня не за что любить!»

Вопрос, рожать ли, я себе, как ни странно, даже не задавала. Конечно, да. Пусть будет трудно. Ничего. Как-нибудь. Родители помогут, обращусь, куда деваться? Крэйзи бы тоже помог, но он ведь станет с ним общаться, а я этого не выдержу. Его равнодушного взгляда, направленного на малыша.

Я шла из травмпункта. Наконец моя правая рука была снова на свободе. Вот только использовала я её совсем не так, как собиралась, когда считала дни до снятия гипса. Я едва заметно гладила свой абсолютно плоский живот. Пока плоский.

В последний раз, когда я была у Крэйзи дома, я наблюдала за ним и Еленой Андреевной. Мы были на кухне, он рассказывал что-то про свою задачу, а она смотрела на него с материнской любовью, скрыть которую невозможно, да она и не пыталась. Крэйзи же в это время… просто на неё смотрел. Нейтрально – как на окружающие стены, табуретки и плиту. Это выглядело как сцена из фантастического фильма, знаете, где слабый живой человек пытается сделать что-то роботу, а тот в десятки раз больше и сильнее, стоит не шелохнувшись и даже не замечает попыток человека.

У меня сердце заныло от этой картинки – Крэйзи и Елены Андреевны, – потому что я понимала, как ей хочется увидеть любовь в его глазах, услышать её в голосе, почувствовать в его объятии. Он не был на это способен. И она уже двадцать лет принимала его таким. Мне тогда стало так горько, что я выскочила с кухни, оставив их наедине. Потом стояла у окна в его комнате и пыталась успокоиться. «Он не виноват, – твердила я себе, – он такой по физиологическим причинам». Но мне потом до самого вечера было не по себе.

Как же наблюдать за таким каждый день? Особенно когда терпеть это равнодушие должен не взрослый человек, закалённый жизнью, а малыш, больше всего на свете нуждающийся в любви?

И что мне тогда делать? Можно ли скрываться, живя в одном городе? Я усмехнулась. Особенно это легко, когда твой благоверный работает на ближайшей к твоему дому станции метро. Я впервые за долгое время пожалела, что у меня не было подруг. Не было ни одного человека, с которым я могла бы поговорить открыто обо всём случившемся. Конечно, ни родители, ни бабушка на эту роль не годились. Сама, всё всегда сама. И так уже полтора года после отъезда родителей. Впрочем, это же был тогда мой выбор, некого винить.

Вот только сейчас… сейчас я вдруг поняла, что переезд в Америку был бы моим шансом. Там про меня точно никто ничего не узнает. И родители помогут хоть немного. И сосед родителей Джон… М-да… смешно! Беременная русская – мечта любого американца. Шутки шутками, но у меня бабка… её не увезти. И не оставить. Бабка держала меня тут. А ребёнок звал туда.

Я заплакала. Хорошо, что успела добраться из травмпункта домой. Не люблю публичных сцен. Слёзы текли по щекам, по шее, по груди. Хоть гипс наконец сняли. Можно вытирать лицо двумя руками. Какое облегчение.

«Бабка-бабка, – думала я и жалела себя, – как же я измучилась с тобой. Насколько труднее оказалось жить вдвоём, чем я когда-либо могла себе представить. И в разы труднее станет теперь, когда на моих руках будет два беспомощных человека: пенсионер и младенец».

Узнав, что бабке ничего не нужно, я пошла в душ. Вода – лучшее средство успокоиться. «Ничего, – думала я, расслабившись под почти кипятком, – я что-нибудь придумаю. Зато у меня есть бабка. Бабушка… И будет сын или дочь. Интересно, кого я больше хочу? Ещё не поняла. А ещё… ещё у меня пока есть парень, которому со мной комфортно. Комфортно!»

Потом я вспомнила о Елене Андреевне. Вот кто прыгал бы от счастья, узнав о ребёнке. Вот кто помогал бы мне, искренне и самоотверженно. Она чудесная, суперсвекровь, наверное. Но… с ней в комплекте идёт Крэйзи, а это проблема…

Я написала ему днём, чтоб ехал после работы домой. Он не ответил. Но, наверное, будет потом звонить, что мне ему сказать? Даже интересно, как бы он отреагировал на моё известие?

Я закрыла глаза, чтоб лучше представить.

«– Привет, у меня для тебя новость. Я беременна. Что думаешь?

– Беременна? Неожиданно. И рановато. Но ничего. Всё будет в порядке. Я тогда, пожалуй, работу поменяю. Нам нужно больше денег. И надо маме позвонить, она обрадуется.

– А ты… рад? То есть… хорошо, что будет ребёнок?

– Конечно. Дети – это очень важно. Не переживай. Я позабочусь о тебе. Будем с тобой гулять по вечерам. И за фруктами теперь буду ходить на рынок, там лучше».

Как-то так, наверное. Здорово? Вроде мечта любой беременной женщины. Едва ли! У него не загорятся глаза. Он не будет гладить мне живот, не напишет под окнами роддома «Спасибо!»

По телефону мы с Крэйзи поговорили, стало только хуже. Я расплакалась. Он предложил мне говорить о своих якобы чувствах, ему мама посоветовала. М-да. А дальше она будет ему советовать своему ребёнку о любви говорить. Нет, это какой-то абсурд.

Время было позднее, часа два ночи, но о сне даже говорить было смешно – я ходила по квартире кругами. К тому же почему-то безумно хотелось есть. Неужели беременность уже даёт о себе знать? Никогда не навещала кухню по ночам, а тут… Впрочем, может, это нервное. Ну когда я ещё так психовала, как в последние сутки?

В холодильнике не оказалось ничего путного. Хотелось… мороженого крем-брюле. «Интересно, бегал бы Крэйзи мне за вкусненьким по ночам? – думала я, надевая пальто. – Наверное, бегал бы!»

Телевизор у бабушки в комнате по-прежнему шумел. Ничего, решила я, приду, выключу, он её всё равно не будит. Это я от рекламы сухариков и молока частенько просыпаюсь по ночам.

Магазин у дома пустовал. Один охранник, одна кассир и я. Ещё жужжали холодильники и стрекотала касса. Мороженое оказалось невероятно вкусным, никогда такого не ела. Пришлось купить второе. Я бы, наверное, и на третье решилась, если бы не было так стыдно перед кассиром. Молодая и очень полная, она посмотрела на меня с таким осуждением, когда пробивала второе, что я начала зачем-то оправдываться: «Я не себе… бабушке!» Вот глупость-то!

То ли ещё будет. Представляю, как на меня будут смотреть, когда я обзаведусь огромным пузом. А вы когда-нибудь видели лысую восемнадцатилетнюю беременную девушку с кольцами в ушах? То-то же!

Домой идти было заметно веселее. Всё-таки мороженое способно сотворить с человеком маленькое чудо. Особенно крем-брюле. И особенно в вафельном стаканчике. А две порции – это целых два чуда.

Но нужно всё же знать меру, думала я, заходя в квартиру, а то растолстею, как слон. И мой ребёнок увидит меня некрасивой, толстой и неповоротливой.

Я тихо выключила у бабки в комнате телевизор. Хорошо, что она спала и не видела отвратительный клип с двумя почти голыми девушками в бассейне. Я поправила на ней сползшее одеяло и… замерла.

Бабушка… Она не дышала. Глаза были неплотно закрыты, а рот приоткрыт. Я понаблюдала за её ноздрями, дотронулась до руки. Сомнений не было. Ноги подогнулись. Я села на пол. Телефон выскользнул из кармана джинсов. Ударился о паркет.

Вообще не думая, я набрала последний номер и сказала, отчего-то спокойно и буднично:

– Бабушка… тут бабушка… она… она… Приезжай, Крэйзи. Пожалуйста.

Глава 29

Мы с мамой взяли такси и были у Крэйзи через пятнадцать минут. Мама опытная в таких делах. Сама потеряла родителей. «Ты просто будь с ней, – сказала она мне, – остальное я беру на себя».

Крэйзи открыла нам дверь какая-то совсем потерянная, мама молча обняла её, и они долго так стояли в дверях. Женщины всегда просто знают, что нужно делать. Как? Впрочем, конечно, мне этого не понять.

Я зашёл к Виктории Юрьевне. Долго смотреть не стал, хотя и не боялся этого зрелища. Что в нём такого? Тот же человек, только уже ставший вещью. Потому что человек – это, прежде всего, работа его мозга, я так считаю. Бабушка Крэйзи выглядела спокойной, но будто очень сосредоточенной. Казалось, она только что узнала что-то невероятно важное и теперь чувствовала своё превосходство над нами.

Крэйзи отдала маме все бабушкины документы, и начались бесконечные телефонные звонки. Те, что можно было сделать посреди ночи. Остальные, я знал, предстояло делать завтра.

– Камилла, – мама убрала трубку от уха, неожиданно что-то вспомнив, – а ты уже звонила родителям?

Крэйзи помотала головой, опустила голову, всхлипнула, вытерла глаза. Заплакала. Мама обняла её за плечи:

– Звони им, милая! Срочно. Им же надо успеть. Пока возьмут билеты, пока прилетят. Бери трубку, я рядом.

Крэйзи всё кивала, но никак не могла собраться. Я протянул ей её телефон. Она нехотя его взяла. Вздохнула, набрала номер.

– Мама, – произнесла она после длинных телефонных гудков, голос её стал жёстким, взрослым, – прилетайте с папой. Срочно, – она помолчала, тяжело дыша, решаясь произнести горькие слова, – бабушка… умерла… только что.

На том конце провода что-то говорили, кричали, плакали, а Крэйзи просто слушала, кивала, будто её мама могла это увидеть, больше она не добавила ни слова, слёзы текли по щекам, моя мама гладила её по спине. Я стоял в стороне.

– Мне тут… помогут, – наконец произнесла Крэйзи. – Вы, главное, поторопитесь, – и закончила вызов.

А потом мы с ней просто сидели на кухне, я заварил ей чай и просил сделать хоть пару глотков. Через час приехала бригада, они упаковали тело в ужасный полиэтиленовый пакет с молнией, заполнили какие-то бумаги, задали пару вопросов. Крэйзи плакала, когда они выносили её бабушку. Ей было очень плохо. Думаю, родственники не должны наблюдать эту сцену. Я пытался увести её из коридора, но она наотрез отказалась. Сказала, что вот так прощается.

Может, она и права. Лучше сделать это в родном доме. Чем в тех неестественных условиях, которые будут созданы для прощания: в морге, церкви или ритуальном зале.

Потом Крэйзи снова села за кухонный стол перед остывшим чаем. Она больше не плакала. Я смотрел на её бесстрастное лицо и с трудом узнавал. Оказывается, отсутствие эмоций влияет даже на внешность. Крэйзи сейчас была… наверное, как я всегда. Какая ирония, получается, я живу с выражением лица человека, только что потерявшего своего близкого.

– Она умерла, когда меня не было рядом. Это… тяжело, – вдруг заговорила Крэйзи.

– Ты же была за стенкой. Значит, практически рядом, – ответил я.

Она помотала головой:

– Думаю, это произошло, когда меня не было.

– А где ты была посреди ночи? – спросил я.

Крэйзи улыбнулась:

– Ушла в магазин. Правда. Очень захотелось мороженого.

Я кивнул:

– Это ничего не меняет. Ты была чудесной внучкой, твоей бабушке очень повезло. А твоего отсутствия она, может, и не заметила.

– Может, – она опустила глаза, – или заметила. Я теперь не узнаю.

Пришла мама, села рядом с Крэйзи, обняла её и сказала:

– Ложись, Камилла. Сегодня больше ничего не нужно. Срочно спать.

Крэйзи удивлённо на неё взглянула:

– Я же не смогу.

Мама помотала головой:

– Сможешь. Поверь мне. Это надо обязательно. Аркашик, – она посмотрела на меня, – посиди с ней рядом.

Я встал. Почему я сам это не предложил? Ведь мама абсолютно права. Я, конечно, никогда не смогу так понимать других людей, потому что не чувствую, как они.

Через пять минут Крэйзи лежала на постели, одетая, только тапки скинула, я обнимал её крепко и совершенно не знал, что сказать.

– То, что случилось между нами, – заговорила вдруг она, – это было… интересно. Но, наверное, на этом всё.

Я не ожидал этого. По крайней мере, не в такой момент.

– Спи, – сказал я, – давай об этом потом, когда всё закончится. Успеем.

Она покачала головой:

– Потом не выйдет. Я… решила улететь с родителями в Америку. Уже написала им, чтоб брали три обратных билета. Прости.

Я лежал и всё размышлял, что ответить, что ей сказать. И как я сам не подумал о том, что она может захотеть уехать теперь, когда её ничего не держало. А потом услышал, как она тихонько засопела. Заснула… моя Крэйзи… Почему я так про неё подумал? Ведь сейчас она была уже совсем не моя!

Глава 30

Следующие дни точно не стоят того, чтобы их описывать. Я помогал маме с организацией: ездил во всевозможные конторы, что-то заказывал, перевозил бумажки с места на место, только взятки давать отказался. Я не умею нарушать правила. К тому же для этого у меня слишком серьёзный вид – коррупционеры бы побоялись со мной связываться.

Если нужно было присутствие Крэйзи, я вёз её на такси, крепко держа за руку. Какая разница, что мы больше не вместе, если ей нужна была простая человеческая поддержка?

На второй день поздно вечером прилетели её родители, успели за сутки до похорон. Говорят, что выцарапывали билеты с боем по тройной цене. Зачем говорить о деньгах, когда тут человек умер, я не понимал.

Мама Крэйзи произвела на меня впечатление отталкивающее: она всё время суетилась, пытаясь быть чем-то полезной окружающим, а в результате только мешала. Она умудрялась одновременно благодарить мою маму за помощь и сомневаться, смогла ли она выбрать правильную одежду для погребения. Она рвалась взять на себя все оставшиеся нерешённые дела и тут же жаловалась на то, как устала во время длинного авиаперелёта.

Отец Крэйзи был нормальный: молчаливый, прямолинейный. Войдя в дом, крепко обнял дочь, пожал мне руку и поцеловал руку моей маме. В разговоры не встревал, но, когда он был нужен, делал всё как надо. Докупил продукты для поминок, сходил к соседям за стульями.

На меня никто не смотрел диким взглядом. Лицо без эмоций, как я уже говорил, идеально вписывалось в ситуацию. Ни у кого не вызывало вопросов.

Разговоров я с Крэйзи больше не заводил. Её отъезд, как и всё на этом свете, не вызывал у меня эмоций. Сделать что-либо я не мог. Значит, нашей истории пришёл конец. Вот и всё. В груди последние дни что-то неприятно давило. Наверное, из-за того, что не удавалось выспаться.

В ту ночь мы наконец уехали с мамой домой. Крэйзи была теперь не одна, она поблагодарила нас и попрощалась до следующего дня. К похоронам всё было подготовлено.

– Аркашик, – мама посмотрела на меня в упор, когда мы сели в такси, – что у вас с ней?

Я пожал плечами:

– Ничего. Она уезжает. В Америку.

Мама ойкнула и закрыла рот рукой:

– Так и думала. Так и знала.

– Мам, – я посмотрел ей в глаза, – ну, так надо, значит.

Она кивнула:

– А ты… как ты?

Я много думал об этом, так сложно понять, как относишься к какому-то событию, если не чувствуешь ничего:

– Я не знаю, мам. Мне было с ней комфортно. И я был бы с ней дальше, если бы она осталась. Но она решила ехать. Ей там будет хорошо, наверное. С родителями… и с соседским Джоном… Это её родители сватают всё время… в Америке…

Мама заплакала, громко. Она всхлипывала, плечи её тряслись, думаю, тут была не только печаль из-за отъезда Крэйзи, но и нервы последних дней, усталость – всё вместе. Я знал, что иногда мама плакала без причины. Просто когда долго не удавалось отдохнуть.

– Мам, – я обнял её, – ничего такого не случилось.

Хотел сказать: «Всё будет хорошо», но не стал. Хоть это такая удобная фраза. Не надо вникать в ситуацию, можно даже не слушать собеседника. Произносишь её – и ты вроде как молодец, пожалел, посочувствовал, попробовал помочь.

Дома я заварил маме чай, включил телевизор и принёс любимую тёплую кофту, а потом пошёл к себе. Снова я был один на один со своей коллекцией. Черепашки… Я достал с полки свою самую первую, сделанную из гипса. Она была довольно крупная, говорят, такого же размера настоящий живой сухопутный черепашонок.

Вообще, эта скульптурка очень правдоподобная. Ножки с когтями, морщинистая кожа, гладкий панцирь. Я взял её за панцирь сверху и снизу. Так, я знал, держат живых черепашек. А они в это время лениво шевелят лапами и головой. Странные создания, почему я к ним отношусь по-особенному? Точнее, хоть как-то отношусь.

Я вспомнил, как увидел эту гипсовую фигурку в магазине. Хотел пройти мимо, но что-то меня потянуло к ней, я никак не мог понять что. Взял её в руки, провёл пальцем по спине, повертел, перевернул кверху пузом и пошёл на кассу. Иррациональный поступок. Для кого-то это нормально. А для меня нечто из ряда вон. И всё же я заплатил за неё пятьсот сорок рублей, отказался от пакета и так и вышел на улицу, сжимая покупку в руке.

Я не чувствую к ней любви, я ни к чему ничего не чувствую, но она… Я отношусь к ней не так, как к другим вещам. Например, к клетчатой рубашке, которую ношу чаще других. Мне в ней комфортно. Но, когда я сношу её до дыр, просто выброшу в помойку. Черепашка стоит в моей комнате, я чувствую, что это правильно, что она там. Мне важно смотреть на неё, дотрагиваться. Как и до других моих коллекционных экспонатов.

«А что, если завести живую?» – вдруг подумал я. Эта идея показалась мне чуть менее безумной, чем обычно. Я не был к этому готов, но, может быть, когда-нибудь. Если Крэйзи согласится. А потом я вспомнил и удивился. Надо же, на мгновение забыл, что мы больше не вместе. Ей всё равно, каких зверей я себе заведу, она летит в Америку. Совсем скоро. Кажется, через пять дней.

Пусть там у неё всё получится, пусть будет счастлива, получит образование, встретит нормального парня (может, и Джона, чем он хуже других?), выучит английский в совершенстве. А я… может быть, куплю черепаху. И назову её Крэйзи. Почему-то это имя показалось мне подходящим для питомца.

Глава 31

Всё позади. Позавчера закончилось. Бабушки больше нет с нами. День был ужасный. Только Крэйзи и Елена Андреевна поддерживали меня как могли. Каждый по-своему. В остальном всё было фальшиво, как-то по-идиотски. Плачущая мама и серьёзный папа, разодетые в американские шмотки, качающие головами бабушки-соседки, одна бывшая сослуживица. Не хочу, чтоб когда-нибудь со мной прощались вот так. Пусть будет просто встреча близких в стенах родного дома, пусть поедят, попьют, поговорят о жизни и немного обо мне. Пусть все мои дети, внуки, а может, и правнуки запомнят этот день как что-то стоящее.

Ещё мне было очень стыдно из-за того, что я в последнее время думала о том, как мне в жизни мешает бабушка. Даже в ту ночь, когда её не стало. А что, если я виновата? Где-то читала, что люди держатся за жизнь, пока кто-то искренне хочет этого. Я ведь была единственной у неё. Я мысленно попросила у бабушки прощения за эти слова. Там, у гроба. Надеюсь, она простила. Всё же я всегда ужасно любила её, а это меня немного оправдывает.

Бабушка не узнала, что скоро станет прабабушкой. Я не успела сказать. Теперь жалею. Не знаю, обрадовалась бы она или нет. Скорее всего, стала бы ворчать. Неважно. Лучше бы всё-таки узнала. Вдруг ей с этим знанием было бы проще переходить в мир иной? Или витать теперь в облаках с ангелами? Эх, что-то меня понесло куда-то. Впрочем, я позавчера любимую бабушку похоронила, так что это нормально.

Родителям я про беременность тоже пока не сказала. Зачем? Не всё сразу. И так для них много новой информации. Похороны, знакомство с Крэйзи и его мамой, моё согласие на переезд. А ещё им предстоит спешно договориться со знакомым агентом по недвижимости, который возьмёт на себя продажу квартиры. Я стану её собственницей через полгода: так положено, если вы получаете что-то по наследству. Но уже сейчас нужно привести квартиру в порядок и подготовить документы для продажи.

После того как это произойдёт, я стану вполне богатой женщиной. Ну и хорошо. Как бы ни сложилась моя жизнь в Америке, какие-то деньги на содержание ребёнка у меня будут. Спасибо, бабушка, нам с малышом твой подарок будет очень кстати.

Сейчас я чувствую себя бесполезной. Так непривычно, что не надо ни о ком заботиться. Но это ничего… Скоро снова будет о ком. Говорят, ребёнок ещё капризнее, чем пожилой человек. Хотя тут мою бабушку переплюнуть будет трудно.

Билеты на самолёт куплены. Осталось совсем немного времени. А важные дела ещё есть, надо брать себя в руки, вставать и идти за документами в училище. Немного жаль, что придётся прервать обучение, но, значит, остальное освою по поваренным книгам. Да что там, в интернете рецепты не хуже! Справлюсь.

Я подумываю о том, чтоб сходить к врачу. Всё же три перелёта впереди, может, надо себя к этому как-то подготовить. Не хочется навредить ребёнку. Я уже люблю его. Несмотря ни на что.

Прошло всего полдня, а жизнь снова сделала виток. Мой жизненный статус за это время поменялся целых два раза. Рассказываю по порядку.

В училище я приехала к середине третьей пары. А куда торопиться? Я же не на учёбу.

– Что вы хотите? – спросила меня в деканате унылая женщина. Древняя, несмотря на примерно тридцатилетний возраст.

– Забрать документы.

– Отчисляетесь? – она посмотрела на меня внимательно.

– Да.

– Не понравилось у нас? – в её голосе была обида.

– Ну что вы. Всё хорошо, просто… обстоятельства поменялись. Переезжаю.

– Ясно, – женщина, кажется, смирилась с неизбежным, – вот вам бланки, заполняйте.

Полчаса бумажной волокиты, и всё. Я свободная женщина, без работы и места учёбы. Так мой статус поменялся в первый раз.

Осталось попасть к врачу. Идти к бесплатному гинекологу я не рискнула. А что, если они кому-то сообщат? И Крэйзи всё узнает! Или запретят мне лететь на самолёте? Или вообще будут уговаривать избавиться от ребёнка? Я не знала, что там могло произойти, но не была готова. Да и вообще поликлиники – мой кошмар. С бабушкой проходили.

В частной клинике, ближайшей к моему училищу, меня приняли практически сразу, без предварительной записи. Чистый холл, кулер, мягкие диваны, улыбчивые девушки перед компьютерами. Здесь ужас не накатывал на меня, как это случалось ещё на ступенях бесплатной поликлиники. Я подписала договор и присела в коридоре буквально на пятнадцать минут, пока не открылась белая дверь с табличкой «гинеколог». Женщина-врач оказалась молодой и симпатичной, лет тридцати пяти, не больше. Она выслушала меня с улыбкой, покивала и отправила в кресло на УЗИ.

Пока гинеколог водила внутри меня ужасной штукой в презервативе, какие-то серые полосы, кружочки и палочки плыли по экрану, а я лежала и нервничала. А что, если тесты наврали? Вот мне бы радоваться, если наврали: всё хорошо же, свободна. Но я уже настроилась на ребёнка. И все мои мысли были о нём. И так страшно стало от мысли, что его может и не быть в животе. В моей голове-то он уже был.

– Плод совсем маленький, – заговорила наконец врач, – всего пару миллиметров, но он определённо есть, вот смотрите.

Лицо моё само расплылось в улыбке. И я выдохнула. А потом долго вглядывалась в экран монитора. Я увидела. Его. Или её. Там. Внутри меня. Значит, всё в порядке. И вот я уже снова не видела будущего ребёнка, но только потому, что перед глазами туманилось. И изображение на экране, и кабинет, и врач, и весь окружающий мир.

– Поздравляю вас, – широко улыбнулась гинеколог, – у вас пять-шесть недель беременности.

Я испуганно на неё посмотрела:

– Как шесть? Откуда шесть? Не может быть…

Она растерялась, но потом положила руку на мою ладонь:

– Отсчёт идёт с начала последней менструации, когда начала созревать новая яйцеклетка. А с момента зачатия прошло, конечно, меньше – недели три.

Я кивнула, расслабилась – всё правильно. Всё в порядке.

Она рассказывала мне что-то про фолиевую кислоту, которую надо срочно принимать, про утреннюю тошноту, которая может начаться в любой момент, про ограничения в сексе, правила питания и многое-многое другое. А я задавала ей всё новые вопросы. Я совсем не была готова. Ничего не знала. Взять и забеременеть – это же… как прыгнуть с парашютом, не пройдя инструктаж. Только ещё страшнее. На кону не одна, а две жизни.

– Купите себе что-то почитать, – снова улыбнулась врач, видимо, время, отведённое на приём, заканчивалось, – есть такие энциклопедии: для будущих мам. Вам это поможет расслабиться и наслаждаться своим состоянием.

Она выдала мне напоследок рекомендации по подготовке к полёту. И я уже гадала, как объясню маме то, что хожу по самолёту. И фолиевую кислоту… но её можно спрятать.

Ещё гинеколог торжественно вручила мне бумажку, на которой было написано невероятное: «Одноплодная маточная беременность. Срок пять-шесть недель».

С этого момента улыбка уже не покидала моё лицо. И казалось, что не покинет никогда.

Глава 32

Я так и ехала всю дорогу. Улыбалась как дура. А ещё открывала немного сумку и разглядывала снимок с УЗИ. Там была точечка – совсем маленькая, белая. Немного вытянутая. Окружённая серым шумом. Это был его дом. На следующие девять, ой нет, уже восемь месяцев. Я представляла, какой он. Розовый, наверное? А может, белый? Или золотой? Он же моя звёздочка!

В сумке было темно. Я вытащила снимок целиком, но сразу же поняла, что совсем не хочу, чтоб его рассматривали люди вокруг. Мой, только мой малыш. Даже папы у тебя, видимо, не будет. Прости. Вот так вышло! Я постараюсь тебе всё возместить. Не знаю, возможно ли это, но я попробую.

Когда я вышла из вагона на моей станции, начала волноваться. Что если Крэйзи сейчас работает? Сидит в своей будке и смотрит за пассажирами на эскалаторе. Что мне делать? Пройти мимо? Тогда придётся не смотреть в его сторону, а это как-то не по-людски. После всего, что он для меня сделал и когда я ходила с гипсом, и когда не стало бабушки.

Я вспомнила его лицо, руки, которыми он обнимал меня, чтобы я заснула, тихий голос, говорящий «Всё будет хорошо». Слова, которые он произносил через силу, потому что не чувствовал и не понимал их. Я любила его. В этом не было никаких сомнений. Тогда как же так? Скрыть от него беременность, сбежать в Америку. Не дать шанса, лишить радости видеть малыша… Я ухмыльнулась своим мыслям? Какой радости? О чём я вообще? Это для меня ребёнок – радость. А для него что? Факт!

До будки оставалось метров пятнадцать. А я всё никак не могла понять, он ли там. Стекло отсвечивало, да и толпа то и дело заслоняла спину дежурного. А потом раздался голос: «Пожалуйста, не бегите по эскалатору». Громкий, чёткий, бесстрастный. Его.

Мурашки пробежали у меня по коже, волосы на голове встали дыбом. И я снова вспомнила, почему решила от него сбежать. Он хороший, он очень хороший, но показывать ему ребёнка… просто немыслимо.

Тогда надо подойти и попрощаться. Мы можем больше не увидеться, ну куда мне ещё ехать на метро? Оставалось вещи собрать. Чего не хватает, закажу по интернету с доставкой. И всё. В аэропорт на такси. В новую жизнь. Туда, где всё будет иначе. Без бабушки. Без училища. Без Крэйзи.

Я остановилась около его окошка, легонько постучала. Он обернулся. Серьёзный. Взгляд умный. Лицо… очень красивое. Насколько оно может быть красивым без эмоций. Я попыталась заглянуть в глаза. Отыскать там что-то. Может, скучал? Рад меня видеть? Может, ему интересно, чем я занималась это время?

Я замерла и, кажется, даже дышать перестала. Что-нибудь… ну, пожалуйста, что-нибудь. И всё изменится. Что всё – я не знала. Но верила в это безоговорочно. Мне же много не надо. Я довольствуюсь малым, самым-самым малым… Ну?

Дни шли: обычные, нормальные. Работа, учёба, решение задачи. Теперь ничто меня не отвлекало, и я чувствовал, что, как никогда, близок к результату. Я поздно ложился спать, долго сидел над раскрытым блокнотом. Впрочем, видеть написанное было необязательно. Порой я стоял у приоткрытого окна, но не видел того, что там происходило, я был поглощён задачей. Теперь это было самым важным, единственным важным делом моей жизни. С Крэйзи было иначе, но что толку думать о ней? Она всё решила – это её право.

Мама ходила грустная, погружалась в свои мысли с головой так, что частенько не слышала меня. Я никогда не видел её такой, даже когда она потеряла своих родителей. Тогда она потеряла близких, а сейчас надежду на нормальное будущее. Это она сама так сказала. Я с ней не спорил, хоть и не мог согласиться.

– Мам, – обратился я к ней на следующий день после похорон Виктории Юрьевны, – ты чего такая? Из-за того, что мы расстались?

Она пожала плечами:

– Я не знаю… всё сразу… Не обращай внимания… мне просто нужно время.

«Снова эта фраза, – вспомнил я, – и почему женщинам вечно времени на что-то не хватает? Вот у меня его в избытке. Я что, как-то иначе его использую?»

– Ты надеялась на неё, да? – спросил я. – Что у нас всё получится? Что мы станем нормальной семьёй?

Она подняла на меня глаза:

– Главное, что тебя эта история не травмировала, как я боялась. А так… Наверное, я с самого начала понимала, что всё этим закончится. А уж когда она мне призналась…

– В чём? – я сел напротив мамы.

Она задумалась на мгновение, тоже села за стол, наконец, решилась на разговор:

– Я не знаю, но, наверное… теперь уже могу тебе сказать. Вы расстались, она улетает, так что…

Мама грустно мне улыбнулась:

– Она влюбилась в тебя… Камилла… Она полюбила тебя. Сама мне призналась.

Я смотрел на неё и не понимал:

– Тогда почему она? Мам, почему? – я опустил голову. – Конечно, со мной трудно, я другой и многого не понимаю. Но… объясни, зачем расставаться с человеком, если его любишь?

Мама протянула руку и погладила меня по голове. Как она часто делала в моём детстве:

– Именно поэтому. Именно потому, что любишь, конечно. Бедный мой Аркашик.

Глава 33

А утром в моём мозгу щёлкнуло. Следующий этап решения был пройден. Я сидел за завтраком, мама спала, и я был один. Формулы крутились в моей голове, от них было уютно. Они, как тиканье часов на стенке, как капающий дождь за окном, как ритмично мигающий во дворе старый неисправный фонарь. Они делали меня… нет, не счастливым, конечно, но каким-то цельным.

А потом всё сошлось. Всё, что столько времени крутилось, не давая отдыха ни днём, ни ночью. Формула приобрела красивый вид, простой. Всё гениальное в науке просто. Но это я уже, кажется, говорил.

Я поставил галочку напротив пятого пункта в блокноте. Остался один, самый маленький, самый незначительный, который теперь уже и вызывать ничего, кроме смеха, не мог. У того, кто способен на смех. Если повезёт, сегодня же добью. Оценить сверху несколько малых величин. Ну это разве задача для учёного?

Я вышел из дома. Как всегда, вовремя. Минута в минуту. Это был великий день. Я стоял на пороге открытия. А Крэйзи – на пороге Америки, вспомнил я. И решил, что позвоню ей, чтоб нормально попрощаться. А лучше, если получится, уговорить её на встречу. Я не сентиментален, но не люблю незавершённые дела. Доделал – выпустил из головы – живи дальше. Так удобнее, мне кажется.

Около метро в глаза мне бросилась вывеска «Зоомагазин». И я понял, что должен немедленно купить черепаху. Что у меня с ними, ума не приложу, но эти животные побуждают меня совершать странные, иррациональные поступки. Те, что совсем не в моём характере.

Я открывал дверь с мыслью, что в таких забегаловках и черепах-то наверняка нет, так, корм для собак да наполнитель для кошачьего туалета. Колокольчик звякнул, я оказался внутри. Почуял неприятный запах, какой неистребимо витает над зоопарками всех городов России. «Значит, живность здесь всё же водится, – подумал я, – ну, может, только хомяки да крысы?»

– Добрый день, – поздоровался со мной парень, мой ровесник, в оранжевой футболке и джинсах, – вам что-то подсказать?

– Мне черепаха нужна, – произнёс я тихо, – но у вас же, наверное, нет?

– Вообще-то есть одна, пойдёмте покажу, – он махнул рукой, и я понял, что это конец моей беззаботной жизни. – Вам очень повезло, – продолжал он, – быстро разобрали в этот раз, буквально за неделю. Только одна и скучает. Вот смотрите.

– Она ждёт меня, – кивнул я и подумал, что эдак я из разумного человека превращусь в фаталиста какого-то.

Парень хихикнул. Но потом наткнулся на мой серьёзный взгляд и сник.

Через пятнадцать минут я вышел из магазина с большим полиэтиленовым пакетом, где лежал корм, какая-то трава, опилки, мисочки и стеклянная банка с черепахой. Аквариум продавец обещал заказать для меня и доставить через два дня.

Я шёл и думал, что сошёл с ума. Взял и купил животное. Теперь ведь придётся кормить его, чистить аквариум. Может, лечить. И мыть, наверное. Или нет? Я совершенно не разбирался в живых черепахах. Но это, конечно, не проблема, интернет в помощь.

Назвать её Крэйзи, как собирался? Или Мильтенсом, в честь того, кто сформулировал задачу, которая меня прославит? Нет, подумал я, всё же Крэйзи. Имя Мильтенса и так теперь всегда будет стоять рядом с моим. Да и вообще… Крэйзи я больше не увижу, наверное, пусть это странное тёмно-зелёное создание будет как бы вместо неё.

Черепаха была маленькая, вся помещалась на моей ладони, лапки и голову она старалась лишний раз не показывать. Но однажды мне всё-таки удалось разглядеть у неё на голове красные пятнышки. Глаза у черепахи были сонные, а когти даже очень царапучие. Вообще, черепаха была похожа на меня. Спокойная и невозмутимая. Может, тем она меня и взяла?

Что сказать? Такой вот день. Пока, Крэйзи большая. Привет, Крэйзи маленькая.

Ничего не отразилось на его лице, и я поняла, что приняла правильное решение. Теперь уже всё, хватит сомневаться, движемся дальше. Я должна ему пару вежливых фраз. Всего лишь.

– Хотела попрощаться с тобой, – сказала я.

Он кивнул:

– Правильно, я сам сегодня собирался тебе звонить. Как твои сборы?

Я пожала плечами:

– Нормально вроде. Документы из училища забрала. А так… ничего суперважного у меня с собой нет. Я не на остров еду, там всё можно купить.

– Точно, – Крэйзи внимательно осмотрел оба движущихся эскалатора и снова повернулся ко мне. – Надеюсь, у тебя там всё получится. В Америке.

Я улыбнулась:

– Спасибо. Я тоже надеюсь.

«Пора уходить», – сказала я самой себе, но ноги упрямо стояли на месте, хотя все слова уже были сказаны, чего ещё ждать?

– Что это? – спросила я, заметив в будке на полу большой пакет. Обычно у него там ничего не было, по правилам, он вроде как должен был оставлять свои вещи в раздевалке.

Крэйзи проследил за моим взглядом. И достал банку из пакета.

– Смотри, – он повернул её другой стороной, – представляешь, купил утром… Глупость, да?

Я перестала дышать, не веря глазам:

– Ты завёл животное? Вау. Я… у меня нет слов.

– Крэйзи, знакомься, – он протянул мне свой мини-аквариум, – это тоже Крэйзи.

В глазах у меня помутилось, а в носу защипало. Это что, правда? Он завёл черепаху и назвал её моим именем? Но это же невероятно. Мелочь? Только не для меня!

Глава 34

День в будке тянулся, как обычно. Люди бежали, я сидел, голова обдумывала заключительный этап решения задачи. Мне ничего здесь не мешало. Я следил за порядком, время от времени говорил свою коронную фразу, и всё это, не отключаясь от математики. Идеально.

Крэйзи младшая сидела в банке тихо. Крышку я снял, боясь, что она задохнётся, но она этого, кажется, даже не заметила. Вот уж кто по-настоящему неэмоционален, я ей и в подмётки не гожусь.

Когда по эскалатору побежал средних лет мужчина, я привычно произнёс по громкой связи: «Пожалуйста, не бегите…», остановился на мгновение и продолжил: «по эскалатору». Надо же, какая неприятность, запнулся посреди фразы. Первый раз в жизни.

Правда, у меня была на это веская причина. В этот самый момент я её дорешал. Да, задача Мильтенса была покорена. И я был уверен в этом на сто процентов. Я поставил в блокноте последнюю галочку. Писать ничего уже не стал. Зачем? Всё. Осталось оформить и набрать на компьютере. Во что выльются три строки в блокноте? В пять страниц текста? Десять? Двадцать?

Миллион долларов теперь мой. Вряд ли я пущу его уже на полёт в космос. Это же была не моя мечта – этого хотела Крэйзи. Можно было бы сделать это для неё всё равно. Но у неё наверняка скоро появится парень (Джон, Стив или Мэт), и его такой подарок вряд ли обрадует. Ничего. Применение деньгам я найду. А мама поможет. Кстати, о маме. Я достал телефон и набрал для неё сообщение: «Всё получилось. Я решил задачу». Вот она там, наверное, обрадуется, когда получит. Будет прыгать и кричать от счастья. Это в её стиле.

И тут появилась Крэйзи, большая (по сравнению с черепахой, конечно) и настоящая. Она проходила мимо и решила попрощаться. Это она правильно сделала.

Мы перекинулись парой фраз, я показал ей мою черепаху. А Крэйзи отчего-то так этому удивилась… Нет, ну это, конечно, неожиданно было и для меня самого, но всё же… просто черепаха. Не крокодил, не лев. Что такого?

Был вечер, начинался час пик. Люди ещё не толпились у эскалатора, но уже шли плотными рядами. Сколько несчастных лиц вокруг. В середине дня ещё ничего, но ранним утром и в конце рабочего дня… пять тонн негативных эмоций на каждый квадратный метр. В такие моменты я был рад, что не испытываю эмоций. Моё настроение ровное всегда, оно не зависит от времени дня.

Крэйзи с любопытством рассматривала черепаху в моих руках, когда рядом с нами появился ребёнок, мальчик лет семи, он вырвал пальцы из руки не то молодой бабушки, не то зрелых лет мамы и нёсся в нашу сторону. А потом – раз – споткнулся и полетел прямо на Крэйзи, стоявшую около моей будки.

– Серёжа, – закричала женщина вслед ребёнку.

– Крэйзи, – сказал я, но успел только выставить руку, чтобы защитить её.

Мальчик ловко приземлился на четвереньки у ног Крэйзи, где его и настигла испуганная родственница, гневно схватившая ребёнка под мышки.

– Пожалуйста, держите ребёнка за руку, – сказал я, и женщина кивнула с виноватым видом.

Крэйзи замерла на месте, закрыв живот обеими руками. Она сильно испугалась, хоть и начала улыбаться сразу после того, как мальчик с криком «Ба. Отстань. Я сам» уехал наверх.

– Этот эскалатор, – нервно засмеялась Крэйзи, – какое-то неудачное место для меня, то я тут падаю, то меня пытаются убить.

А я поставил банку с черепахой на своё кресло в будке и замер на месте, перед глазами так и стояли полёт мальчика, крик женщины, но главное… главное… Было что-то ещё, что я упустил… что-то важное. Не из-за этого ли по спине ползли мурашки? Что же там было, связанное с ней… с Крэйзи… Только что?

Я посмотрел на неё сверху вниз. Такую маленькую, всё ещё испуганную, с ёжиком на голове.

– Эй, – я наконец осознал, что от меня ускользало, – ты… ты тогда закрывала живот… когда ребёнок споткнулся… Я видел это в одном фильме, – его картинка живо встала передо мной, – там беременная вот так, как ты… инстинктивно…

Она покраснела так густо, что не заметить было невозможно.

– Я? Правда? – спросила Крэйзи.

Я кивнул и подумал: «Не актриса. Ты не актриса».

– Ты… – начал я, но мне почему-то никак не удавалось сказать это последнее слово. Что-то мешало. Что-то стояло в горле и не хотело пропускать звук. Может, я заболел? Простыл?

Это было невероятно. Но очень похоже на то.

– Ты… – снова начал я, а люди всё бежали мимо, удивлённо разглядывая наши неподвижные фигуры.

– Да, – наконец прошептала Крэйзи, – я беременна. И… мне пора. Я пойду. И… он не нужен тебе. Поэтому я уеду. Навсегда. Прости.

Она резко развернулась и устремилась к эскалатору. «Гипс сняли», – только сейчас заметил я. А маленькая и юркая Крэйзи уже протискивалась сквозь толпу. Всё дальше и дальше от меня. Уже на нижней ступеньке. Обернулась в последний раз. На лице… какие-то эмоции, непонятные, для меня неопознанные. И побежала наверх.

Я смотрел на неё. В голове что-то раскручивалось по спирали, наворачивая всё большие круги. Мысли путались. Мелькали образы. Мамы. Потом бабушки и дедушки. Мамин голос твердил: «Не нужен…» Потом я будто бы видел черепаху, она несмело высовывала краешек мордочки из панциря, Крэйзи в моей голове смотрела невинным взглядом и говорила, что хочет крем-брюле, много-много крем-брюле. Потом всплыло лицо отца: жалкое, бежевое, он говорил: «Я ничего не знал», потом моя коллекция статуэток. Я опёрся о дверной косяк, потому что кружилась голова и подкатывала тошнота. А ещё эти слова, проклятые, хорошо знакомые, из сна: «Ты мне не нужен. Не нужен». Всё ближе и ближе. Всё громче. Всё пронзительнее. Всё невыносимее. До боли в голове, до звона в ушах, до рези в глазах. Я будто спал наяву, только сейчас было не пробудиться.

И тогда я побежал. Растолкал людей, толпящихся у эскалатора. Кто-то ударил меня по плечу, кто-то послал матом. Я шагнул на эскалатор, задержался на мгновение, решаясь. Я, Аркадий Попов, никогда не нарушал правил. Это против моей природы. Но сейчас на кону было всё, и я… побежал. Нёсся вверх по эскалатору. Дыхание сбивалось. Коленки тряслись. Что-то тёплое появилось в уголках глаз и затуманило зрение.

– Крэйзи! – крикнул я, так что люди вокруг уставились на меня в ужасе. Даже те, что ехали вниз на соседнем эскалаторе. – Крэйзи! – повторил я что было сил, но она всё бежала, всё удалялась. Уносила от меня его – того, что был внутри; того, что, как я внезапно понял, мне безумно… – Нужен! Он! Мне! Нужен! Ты слышишь? – мой голос летел вверх. Как теннисный мячик, он отражался от стен туннеля.

Вокруг раздались перешёптывания: «Несётся!», «Кричит!», «Псих!», «Полицию!», «Мужчина, не бегите по эскалатору!», «А ещё работник метро!», «Одна тут уже добегалась!».

Крэйзи обернулась. Замерла на месте. Улыбнулась.

А я перестал понимать, где нахожусь. Сначала пропало зрение. Потом звуки извне перестали доноситься до меня. Только всё громче и громче звучала эта фраза: «Не нужен. Ты мне не нужен». Пока она не превратилась в сгусток чего-то большого, тяжёлого и чёрного. Он висел над моей головой, живой и подвижный, рос, распухал на глазах, давил на меня всем своим существом, придавливал к земле, уничтожал всего меня. А потом, когда было уже совсем невыносимо, он взорвался. Чёрные клочья разлетелись во все стороны, превращаясь не то в летучих мышей, не то в хищных птиц. И я отключился.

Глава 35

Он так и рухнул на эскалаторе. Раз – и упал. Хорошо хоть, вниз не укатился. И не уронил никого. Люди в испуге расступились заранее. Он же выглядел совершенно умалишённым. Как я испугалась. Как перевернулось у меня всё внутри. Я как раз подъехала к самому верху, эскалатор выплюнул меня на ровный кафельный пол, а потому я замахала руками и закричала, надеясь докричаться до кого-то из служащих метро:

– Надо остановить эскалатор! Срочно! Кто-нибудь! Эй!

Я быстро поняла, что ничего не выйдет. Во-первых, на выходе из метро редко кого можно встретить. Все обычно на входе – ловят «зайцев». Во-вторых, служащие метро, если тут кто и есть, всего лишь передадут сигнал об экстренной остановке в будку, в его будку, которая сейчас пустовала. Кто же там нажмёт нужную кнопку? Разве что черепаха.

Я встала возле схода с эскалатора, вызвав недовольство других пассажиров, и ждала, пока он появится. «Смогу ли я его поднять, – думала я, – надо же оттащить!» Через мгновение показались две мужские головы, а затем и крепкие мужские фигуры. Слава богу, нашлись неравнодушные. Они держали Крэйзи под мышки с двух сторон. Так и шагнули синхронно на твёрдый пол, приподняв его при этом повыше.

– Спасибо! – я бросилась к ним. – Спасибо вам!

– Ваш? – спросил один хмуро. – Куда его?

– Давайте сюда, – указала я в свободный от людей угол.

Эскалатор продолжал работать, привозя всё новые недовольные лица снизу вверх. Люди мгновение с ужасом оглядывали Крэйзи и исчезали в потоке, льющемся на улицу. А к нам уже шёл человек в полицейской форме:

– Что это у вас тут? – спрашивал он на ходу. – А, ясно. Вызываю скорую. Ого, работник метро!

По лицу моему потекли слёзы, я думала о нём, о нас, о его маме, о нашем ребёнке. Надо же, я впервые называла его нашим, а ведь он действительно был общим, моим и Крэйзи, как же я позабыла об этом? Как я могла лишить его…

– Давление? Сердце? Может, приступ какой-то, хотя не похоже, – говорил полицейский, уже выдавший по телефону инструкции врачам.

– Крэйзи, эй, всё хорошо, я тут, – я гладила его. – Конечно, он тебе нужен. Конечно.

Через пару минут мужчина с усталым лицом стремительно отодвинул меня в сторону и сел на корточки рядом с Крэйзи. У него был белый халат и большие ладони.

– А, это ты, – посмотрел он на меня внимательно, пока его руки расстёгивали на Крэйзи форменную куртку. – Ты же упала месяц назад с эскалатора?

Я кивнула:

– Вы, наверное, меня… лечили, да?

Врач хмыкнул, вдел в уши стетоскоп:

– Скорую тебе вызвал. Смотрю, всё хорошо?

Я кивнула. Врач переключил своё внимание на стетоскоп. И вдруг Крэйзи открыл глаза. Резко, неожиданно. Он попытался встать, но доктор удержал его:

– Стоп-стоп, не так резко. Полежи.

Я выдохнула. Жив. Только что же с ним было? Почему он потерял сознание. И… каким очнётся? Может, это не просто обморок, а какой-то страшный приступ? Инсульт? Может, он ударился головой, падая? А что, если теперь у него, помимо эмоций, отсутствует память?

– Крэйзи, ты в порядке?

Врач усмехнулся:

– Опять это словечко! Удивительно! Слыхал я, как влюблённые называют друг друга зайчиками и мышками, но чтобы так, – и он покачал головой.

Слово «влюблённые» больно укололо. Если бы… если бы…

Крэйзи взял меня за руку, посмотрел глаза. «Узнал, – обрадовалась я, – ну конечно, узнал. Порядок».

Теперь речь. Заговорит ли?

Будто подслушав мои мысли, он прошептал:

– Моя Крэйзи.

Что-то твёрдое и жёсткое, всё это время сжимавшее мне горло, внезапно отпустило.

– Черепаха, – неожиданно сказал он, повернув голову к эскалатору, точнее, к его будке, там внизу, – черепаха могла убежать…

Врач нахмурился:

– Какая черепаха? Ёлки! Бредит, что ли?

Я помотала головой. Улыбнулась. Самая счастливая. По-настоящему. Целиком и полностью. А Крэйзи… не может быть… да нет, точно, я бы не ошиблась… Он… посмотрел на меня… нежно.

– Кажется… – проговорил он, – кажется, я люблю тебя, – он кивнул на мой живот, – и его. Безумно… кажется, вы оба… нужны мне больше всего на свете.

Я закрыла лицо руками. Он впервые в жизни чувствовал. И впервые в жизни наши с ним чувства полностью совпадали.

А ПОТОМ…

Глава 36

Мы втроём сидели на кухне: Камилла, мама и я. Маленькая Крэйзи ползала по кухонному столу, и мы заворожённо смотрели на её медленные движения. Над столом горел желтоватым светом абажур. За окном шёл серый мартовский дождь. Пахло печеньем «Гости на пороге», рецепт которого я освоил по новой.

– Мама, Камилла, – я посмотрел на них по очереди и вздохнул, – я должен вас расстроить. Я не смог восстановить в памяти доказательство задачи Мильтенса. И вывести его заново я, кажется, теперь тоже не в состоянии. Что-то в мозгу… изменилось. Увы, не в лучшую сторону. В общем, я поглупел. Вот!

– Ну, твой интеллект меня более чем устраивает, – хмыкнула мама, – а что до денег, так я давно смирилась с тем, что буду жить в этой квартире, – она махнула рукой, – ничего. Вы съедете, и я в Аркашкиной комнате оборудую детскую для внука. К тому же, – добавила она, – я люблю тебя не за гениальность и не за деньги. А отцу ты, надеюсь, ничего больше не собираешься доказывать?

– Вот ещё, – фыркнул я, – перебьётся.

Все эти недели я осваивался с новыми чувствами и переживаниями. Сложнее всего до сих пор было с негативными. Злость, страх, раздражение, неприязнь. Всё это было таким откровением. Больше я не контролировал себя, как раньше. Ощущал тростинкой, брошенной в море эмоций.

Камилла улыбнулась:

– Чуть поглупел – это прекрасно, Аркаш! Поменьше выпендриваться будешь.

Я удивлённо на неё посмотрел, она хмыкнула:

– Зазнавался всё время. И не спорь. И ищи поскорее работу. Нормальную, человеческую. У нас впереди большие траты на ребёнка. Я тут прикинула. Ужас как дорого.

Я обнял её:

– А как же мечта лететь в космос?

Камилла покачала головой:

– Какой космос, Аркаш? Я же ребёнка жду. Нет уж. Меня больше на авантюры не тянет. Нужен ребёнку космический мусор вместо матери?

Мы с мамой засмеялись. И снова уставились на меланхоличную черепаху на кухонном столе. Я дал ей новый кусочек капусты. Она неторопливо обнюхала его и укусила.

– Глядя на неё, я вспоминаю Тортиллу из «Буратино», – сказала Камилла, – та, правда, большая была. И говорила, помните: «… Триста лет тому назад…»

– А я черепаху, которая пела вместе со львёнком, – улыбнулся я и напел: «Я на солнышке лежу…»

Мама всплеснула руками:

– А я читала очень классный рассказ про людей и черепах. Его написал итальянец. Луиджи Пиранделло. Он начинается… сейчас-сейчас…

Она подняла глаза к потолку, вспоминая, и произнесла выразительно:

– «Как ни странно, но даже в Америке имеются люди, верящие, что черепахи приносят счастье. Однако можно с полной уверенностью сказать, что сами черепахи этого даже не подозревают…»

– О, как вы классно декламируете, – Камилла захлопала в ладоши.

Мама широко улыбнулась:

– Там несколько страниц текста… Я знала наизусть весь… могла без запинки рассказывать пятнадцать минут подряд! Даже готовила его на экзамен в театральное. Хотела поступить. Чтоб доказать самой себе…

Она побледнела:

– Постойте-ка… я учила текст про черепаху, когда была на третьем месяце беременности тобой… Значит, она всё-таки есть…

– Кто, мам? – я внимательно посмотрел на испуганную маму.

Она опустила голову:

– Память… Человек всё-таки может помнить то, что услышал, будучи во чреве матери… Неспроста же у тебя в голове с детства эта связка «черепаха – счастье». Аркашик, мне кажется, я должна тебе кое-что рассказать. А ты… постарайся простить меня… точнее, ту юную девчонку, которой на короткий момент жизни показалось, что ей не нужно самое важное в её жизни…

* * *

А через год я сидел возле кроватки и качал её ногой, потому что в руках держал книгу. Я улыбнулся, взглянул на спящего сына и дочитал вслух последние фразы рассказа Луиджи Пиранделло «Черепаха»:

– «Мистеру Мишкоу не остаётся ничего другого, как радоваться этому, пока ещё робко. Он слегка похлопывает в ладоши и, глядя на черепаху, думает, что он должен признать, хотя и без твёрдого убеждения:

– А счастье-то вот оно, счастье!»[4]

Примечания

1

От английского crazy – сумасшедший.

2

Это выдуманная автором математическая проблема. Впрочем, есть реально существующие задачи, за решение которых можно получить по одному миллиону долларов от Математического института Клэя (США). Их условия легко найти в интернете.

3

Матанализ – сокращённо от математического анализа. Диффуры – сокращённо от дифференциальных уравнений. Разделы высшей математики.

4

Из рассказа Луиджи Пиранделло «Черепаха» (перевод Н. Я. Рыковой).

Content

Ольга Замятина
Пожалуйста, не бегите по эскалатору

Часть первая. Аркаша

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая. Камилла

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Примечания