Мария Воробьи

На червлёном поле

© Мария Воробьи, текст, 2025

© ООО «ИД «Теория невероятности», 2025

* * *

Часть 0. Де Борха

Глава 1, в которой повествуется об отрезанных пальцах мужчин Браччано

В день, когда осенние ветра пришли со Средиземного моря, гонфалоньер[1] Святого престола Сезар де Борха повелел отрубить по пальцу у каждого мужчины мятежного города Браччано.

В церквях отслужили благодарственные молебны об укрощении дикого зверя, золотого быка на червленом поле – Сезара. Потому что сначала Сезар повелел повесить каждого пятидесятого из мужчин города, и Браччано – Браччано должен был покориться.

Но город, взятый за горло, ужом извернулся, и вместо мужчин, чтобы смирить жестокое сердце, послал девушек и женщин: сначала шли красавицы, потом шли старухи. Посмотри, Сезар, вот девы, а вот матери. Разве сердце у тебя не дрогнет?

Когда он проезжал по городу, они встали перед ним и, заламывая руки, принялись плакать и причитать:

– Все, что у нас есть, мы готовы отдать: наши кольца и серьги, наше серебро и золото. Конечно, вы и так владеете ими, синьор, но каждая из нас что-то да припрятала – и мы готовы отдать то, что вашим солдатам в жизни не найти!

– О, если бы ты позволил нам, как когда-то женщинам Вайнсберга, вынести мужей на спинах, о большем бы мы не просили!

– Восемь, восемь братьев у меня, сеньор, старик-отец и молодой жених. Жизнь которого из них ты заберешь? Которого я должна отдать?

Сезар остановился, медленно повернул голову к ней и сказал:

– Жениха. Разве ты сама не знаешь?

Он хотел было тронуть коня, но замер, глядя поверх женщин.

– Что с вами, господин? – спросил Мигель Корелья, его верный пес.

Одна девушка неподвижно стояла чуть в стороне, скрыв лицо капюшоном. Что-то было в ней знакомое. Сезар задержался взглядом на ней.

И тут она резко подняла руки и сдернула капюшон – мелькнули злато-рыжие волосы. Девушка тут же пала на колени.

Остальные женщины, словно почуяв звериным чутьем, что пора, тоже опустились перед ним на колени, продолжая плакать.

Сезар словно не слышал речей – он смотрел на девушку с золотистыми волосами, а она стояла на коленях молча, неподвижно, как если бы была статуей. Он двинулся было к ней, отвел на секунду взгляд, а когда посмотрел снова – оказалось, что та исчезла.

Сезар выпрямился, обвел глазами женщин Браччано. Некоторое время он молчал, потом сказал:

– Хорошо. Я казню лишь семерых зачинщиков мятежа. Они пролили кровь, они виновны и приговорены. А каждому из мужчин города я велю отсечь палец левой руки. Это будет знак их позора – и вечное напоминание о той цене, что платится за мятеж.

Сезар отвернулся от них и тронул коня.

Грех, Сезар, грех.

– Это не грех, – сказал бы он, если бы его спросили. – Они мятежники. Это не грех. Грех еще впереди.

Вечером, когда Сезар вернулся в свой шатер, он взял перо и начал писать письма.

Сперва он хотел написать священнику церкви на Вилле Фарнезе и задать вопрос, во сколько часов сегодня молилась донна[2] Лукреция. Но раздумал. Капеллан удивится, капеллан запомнит странность – а то, что запомнит человек, может быть выпытано у него.

Потом он хотел написать своему отцу, Александру де Борха, с вопросом, не замечал ли он какого-либо злого колдовства у себя в дому. Но раздумал тоже. Отцу он напишет позже, расскажет о покорении Браччано и о своем решении, но слова про колдовство нельзя доверять.

Тогда он вывел:

«Дорогая сестра, зачем ты это сделала? Не делай так больше никогда».

Он поднялся на самую высокую башню крепости Браччано и стоял там, ожидая сильного порыва ветра в сторону Рима. Как только поднялся этот ветер, он отпустил почтового голубя.

Он не ждал ответа скоро, но на утро третьего дня ему протянули измятую записку, его собственную записку с вопросом. Он развернул ее неторопливо, лишь затем, чтобы на обратной стороне найти короткий ответ, наспех написанный, смазанный – чернилам не дали высохнуть.

«Дорогой брат, ты сделал правильный выбор».

И тогда улыбка появилась на бледных и узких губах Сезара. Он сложил записку вчетверо, в квадрат, и спрятал ее в складках дублета у груди и потом никогда не расставался с ней.

Глава 2, в которой рассказывается о возвращении Сезара в Рим

Сезар въехал в Рим победительно, однако встреча его была организована не так, как он предполагал: куда более смазанно и менее пышно, чем следовало бы встречать подавителя мятежа. По тонким, незаметным признакам он понял, что политический ветер слегка поменялся, и его жестокость, уместная еще вчера, сегодня стала уже чрезмерной.

Он долго ждал аудиенции у папы римского, и наконец отец призвал его к себе. Смотрел на него внимательно из-под сведенных бровей. Потом спросил:

– Что учинил ты в Браччано? Разве так я тебе сказал?

– Пусть боятся, отец, – хрипло ответил сын. – Мы окружены врагами. Ты будешь лить им в уши мед и яд, вещать, улещивать и грозить, но я, твой сын, буду им бичом. Пусть знают, что будет, если ослушаться тебя, пусть знают, что у Сезара глаза бычьи, налитые кровью.

– О моей славе печешься? Или своей?

Сезар исподлобья посмотрел на отца, и тот сказал:

– Астролог, что составлял мне гороскоп, сказал, что Сатурн и Марс ведут меня и моих детей и он видит мне несчастливую судьбу: пережить всех моих сыновей. И что ни один из них не умрет своей смертью. Так что твоя звезда закатится совместно с моей – помни об этом, сын.

– Я буду помнить, отец.

– Слушай теперь. В сентябре примешь сан кардинала, потому что мне нужен голос в коллегии и человек, которому я могу доверять.

Сезар не удивился: речь об этом шла давно. Оставалось только решить, как обойти обычай: Сезар занимал должность лишь чтеца, и прежде только рукоположенные прелаты[3] становились кардиналами. Последний кардинал из мирян назначался давно, очень давно.

Но у отца были длинные руки – длинные руки с острыми цепкими когтями.

– Ты не женишься. Но что касается Джоффре и Лукреции… Им я нашел кандидатов для брака.

Сезар сказал:

– Не выдавай ее замуж так рано, она еще слишком молода для брака. Не выдавай ее за старика – ты же помнишь, что случилось с сестрой Джироламой.

– Да, Лукреция молода, – сказал отец, перекладывая бумаги с одной стороны стола на другую, не поднимая глаз на сына. – Она молода, но нам нужны союзы, нам нужны войска. Наш престол раздроблен и слаб. Нужна воля, чтобы объединить итальянские герцогства под моей рукой для Святого престола. После Авиньонского пленения, которое длилось больше ста лет, престол до сих пор целиком не оправился. Многие земли, которые по праву должны принадлежать папе, находятся в чужих руках. Но вырвать герцогства и графства из этих цепких рук будет непростой задачей, поэтому Лукрецию я выдам в семью Сфорца – только мы еще не определились с женихом. Но с Джоффре понятно. За Джоффре я выдам Санчу, Санчу Неаполитанскую, прекрасную деву с острым профилем и резкими кудрями, внебрачную дочь короля Неаполя Альфонсо. Что ты кривишься, Сезар? Она бастард – так и вы бастарды. Такие, наоборот, прекраснее родятся: потому что от большой страсти.

– Я не потому кривлюсь, отец, что она незаконная: ты верно заметил, что мы и сами ублюдки.

– Что же, думаешь, король Альфонсо предаст нас?.. Я думал об этом. Но если и предаст он нас, то за Санчей он дает герцогство Скуиллаче. Каков бы ни был тесть, какова бы ни была невестка – герцогство.

– Это южное герцогство, отец. Мне страшно за брата: помнишь ли, что случилось в Сицилии с сестрой Изабеллой?

Отец разозлился:

– Не тебе о сестрах вспоминать! Ты был еще мальчишка, когда Изабелла шагнула в черные воды. Ты был мальчишка, когда вокруг шеи Джироламы обернулась веревка. Лукреция выйдет за кого-то из рода Сфорца, а Джоффре женится на Санче – и не препятствуй. Сфорца с севера, неаполитанцы с юга – оба дома очень могущественны и нацелены перегрызть друг другу горло, но, на беду, наши земли лежат между ними. Мы заключим брак и с тем, и с этим. Пусть в своей борьбе истощают друг друга. Тем слабее будут потом, когда мы будем готовы нанести удар. Такова моя воля, моя, папы римского, наместника Святого престола.

После таких слов Сезар больше с отцом не спорил.

Последней, кого навестил Сезар, была его мать.

Благородная Ванноцца деи Каттанеи жила в собственном доме в Риме. Дом этот был возведен недавно по приказу Родриго де Борха, тогда еще кардинала, а не папы римского. Особняк был построен на месте прежней римской виллы, очень древней, но в последние годы крайне запущенной. При ее разборе сняли первый слой каменного пола и нашли небольшую статуэтку Венеры. Руки у нее были отбиты, как и нос, и для такого богатого римского дома она казалась на удивление грубой, сделанной совсем неизящно. Но когда о находке рассказали Родриго, он засмеялся и очень обрадовался: ему казалось, что находка сулит рождение многочисленного и крепкого потомства. Он велел очистить статуэтку, уложить ее в сундучок, вытесанный из тиса, проложенный алым бархатом, окованный железом, и снова поместить ее под пол дома.

Сбылось пожелание: все четверо детей, рожденные Ванноццей от Родриго, выжили и были как на подбор: красивыми, крепкими, искусными в словах и резкими в делах.

Но она, по-матерински чувствительная, в особенно черные, тревожные минуты думала, что все это не к добру, что что-то должно случиться – что-то злое. О своих подозрениях она молчала, ничего не говорила сыновьям, ничего не говорила любовнику. Знала, что звезда, которая их ведет, не терпит сомнений и гибнет от колебаний – так и она, их мать, не должна была сомневаться и колебаться.

Сезар, вернувшись из похода, отдал в починку доспехи и оружие и в дом матери явился, одетый по последней моде: в темно-зеленый дублет и объемную шляпу, украшенную белым пером.

У матери в дому жили Лукреция и Джоффре. Они родились в один день, но в разные годы. Но он родился мальчиком, а она родилась девочкой. Ее еще не выдали замуж, а Джоффре был слишком молод, чтобы жить в своем доме один, как хозяин.

Сезар всем заготовил подарки: матери – отрез ткани на платье, сестре – серьги с желтым камнем, а брату – арбалет нового устройства, чтобы тренировал руки.

Радостно встречали его мать и брат, но сестра сидела задумчивая, невеселая. Сезар ничего пока не спрашивал, правым глазом посматривал: знает или нет, была или нет.

Ванноцца радовалась, говорила:

– Только Хуана не хватает.

Хуан был еще одним сыном Ванноццы и Родриго.

Они родились в один год с Сезаром: один – в январе, другой – в декабре. Такое случалось редко, но все-таки случалось. Они были очень разные, и даже материнскую грудь они сосали по-разному: Сезар – торопливо, Хуан – жадно. Никто теперь не помнил, кто из двоих родился первым.

Время их жизни текло очень неодинаково. Лет до девяти Сезар был крупнее и умнее, но в своих девяти годах он неожиданно застрял лет на пять. Меж тем Хуан ложился спать безбородый, гладкий, как куриное яйцо, а утром встал волосатый и бородатый. Утром Хуан говорил тонким мальчишечьим голосом, а вечером говорил басовито, как дородный воин. В этих восемнадцати годах он застрял лет на семь.

Меж тем Сезар, долго подходящий к отрочеству, быстро и без интереса его преодолел и сразу стал двадцатипятилетним, обогнал Хуана. Долгое время так и было, и казалось, что Сезар уже окончательно перерос брата, пока Хуана не женили. Тут ему резко исполнилось тридцать, и он пребывал в этом возрасте до конца своей жизни. Рост Сезара до тридцати был медленным, но верным, и в итоге у Ванноццы было два тридцатилетних сына, а она все силилась вспомнить, которого из них родила первым.

Так никогда и не вспомнила.

Так никто и не узнал.

Но глухое соперничество между братьями принесло свои плоды, и, сидя за обеденным столом между матерью и сестрой, без Хуана, Сезар чувствовал себя вполне счастливым.

Сезара расспрашивали: по его словам можно было понять намерения отца. Отец вслух говорил мало, все больше думал, а потом озвучивал решение, спорить с которым было нельзя.

– Куда ты теперь? – спросила Ванноцца, проницательно глядя на него сквозь светлый туман ресниц.

– Здесь пока останусь, – ответил Сезар, боковым зрением видя, как переглядываются мать и сестра. – Скоро буду принимать кардинальский сан.

– Все-таки сан, – задумчиво сказала Ванноцца.

Она, должно быть, уже представила себя матерью будущего папы римского – потому что Сезар был коварен, как отец, и умен, как отец… Только вот менее удачлив, чем отец. Но сейчас пока этого не было видно, и Ванноцца воображала повзрослевшего Сезара в белых папских одеждах, в алых папских туфлях. Что ни говори, быть матерью почетнее, чем быть любовницей. Любовниц много, и период женского цветения короток. Но мать – мать одна.

– Никто лучше тебя не подойдет на эту роль, – искренне сказал Джоффре. – И отцу, наверно, нужны верные кардиналы рядом.

Сезар сдержанным кивком его поблагодарил.

После обеда Сезар и Лукреция вышли в сад.

Долгое время они шли по саду молча. Каждый ждал, что заговорит другой, и молчание затягивалось.

– Я рад вернуться, – сказал Сезар.

– Что было там, в Браччано?

– Ты не знаешь? – быстро и цепко спросил ее Сезар. – Тебя там не было?

– Конечно, не было. Я была здесь, дома.

– Разве не тебя увидел, всю в слезах, павшую передо мной на колени? Но даже если это не ты, то запомни, сестра: не падай передо мной на колени, это нельзя вынести, это ужасно, ты сама не знаешь, как это ужасно!

Лукреция зарделась. Как у всех рыжих блондинок, кожа у нее была тонкая и белая, лицо схватывалось пламенем красноты мгновенно и полностью.

– Я почувствовала, что ты находишься в страшной опасности и готов совершить большое зло. Я видела, как в тумане, твое лицо, на котором отпечатались горе и жестокость. И тогда я упала на колени, чтобы молиться, не тебе – за тебя. Но потом твое лицо смягчилось, и я поняла, что отвела от тебя беду.

– Понятно, – сказал Сезар, но поверил не до конца.

Словно чувствуя это, Лукреция подхватила нить угасающего разговора:

– Так что там было?

– Если не знаешь, так лучше и не знать, сестра.

– Хорошо. Я рада тебя видеть. Как ты не устаешь от такой жизни?

– Я привык. Знаешь, как меня называют в народе? Цепной пес престола.

– Мне это не нравится, – сказала она, нахмурившись. – Разве ты такой? Ты вовсе не такой.

Сезар знал, что такой: со всеми, кроме нее и отца… Может, еще с Джоффре. Но Джоффре вырастет скоро, станет мужчиной – и тогда нельзя будет больше до конца доверять ему.

– Кому отец сватает меня? – спросила, как выдохнула, Лукреция. – Ведь ты наверняка знаешь.

Сезар помолчал, потом сказал:

– Сфорца.

Лукреция пожевала губами, потом спросила, стараясь скрыть тревогу:

– Который? Молодой герцог или его страшный дядя? Ах, как бы не дядя! Говорят, у него полный дом фавориток, говорят, он жесток и огромен, как бык, и кожа у него черна, как у мавра.

– Нет, – поспешил успокоить ее Сезар, – юный герцог женат давно. А его дядя, Людовико Моро, только вот недавно женился на Беатриче д’Эсте. Нет, это будет какой-то другой член их рода. Нам пока рано на такую величину, как герцоги и их прямые наследники, сестра. Они считают, что мы выскочки, опасаются родниться с нами. Вот и Джоффре подобрали незаконную дочь, законную бы… ее отец не отдал.

Лукреция бросила на него задумчивый и пронзительный взгляд, который Сезар встретил бестрепетно. Пусть расскажет матери, пусть расскажет Джоффре, пусть примут эту мысль раньше, чем отец им сообщит.

Глава 3. Забава первого дня, в которой говорится о лавре и любви кардинала Родриго

До того как полюбить Ванноццу, Родриго де Борха любил многих женщин.

Трое детей было у него от трех женщин: сын Педро Луиджи и две дочери, Джиролама и Изабелла.

Эти дети были рождены от красоты своих матерей.

На этот их свет, щурясь, шел кардинал Родриго, тянул руки, мнил поймать его, запечатлеть. В ту пору он сам был красив, знатен, но беден, паутина связей и союзов еще не сплелась вокруг него. У него было немного друзей и немного врагов.

Он не стыдился рождения своих незаконных детей, но и не гордился ими. Они были побочным явлением, неизбежной расплатой за его страсть: маленькие, с крошечными руками, крикливые младенцы.

У каждой матери было по мужу, и к каждому ребенку прилагался вопрос: мой это ребенок или чужой?

Вопрос этот был для Родриго мучительнее всего. Женщины кидались в ноги, уверяя в верности, или злились и угрожали ему. Но пока дети не вырастали настолько, что можно было увидеть себя в их чертах, Родриго опасался привязываться к ним, не считал их своими.

Ранние дети его были рождены от большой страстности, еще юношеской, южной, пылкой, которая не сравнима с расчетливым и холодным сладострастием стариков.

По глупости они были рождены – и по лихорадочной, быстро проходящей любви.

Младшие дети Родриго стали его семьей. Прекрасная Ванноцца, с чудесными светлыми волосами, полная грации, полная покоя, стала его большой любовью.

Она была замужем пять раз – Родриго сам выдавал ее замуж, сам венчал молодоженов, сам протягивал неразборчивым мужьям драгоценные перстни и письма, в которых говорилось о больших наделах земли, о прекрасных виллах и домах, переходящих в их владение за три простых умения. Умения эти были таковы: вовремя отворачиваться, носить рога и мало видеть жену.

Младших детей он признавал сразу: Хуана, Сезара, Лукрецию и Джоффре. С этими детьми он проводил много времени, этих он сразу любил и ценил. Этому была еще одна причина, помимо обаяния, помимо ума Ванноццы.

Между старшими и младшими пролегала большая разница – разница в шестнадцать лет.

Когда начали рождаться младшие, старшие начали умирать.

Педро Луиджи убили горы.

Джироламу убил муж.

Изабелла убила себя сама.

Хуан, Сезар, Лукреция и Джоффре сосали грудь, учились ходить, играли в прятки в тенистом саду, а старшие гибли в пучине страстей – таких же страстей, что привели к их зачатию.

Со смертью Педро Луиджи отец прибыл на виллу и прожил с ними три дня. Он подарил деревянные кинжалы Хуану и Сезару, серьги с сердоликом – Лукреции, а Джоффре – расписную деревянную лошадку.

Со смертью Джироламы отец прожил на вилле две недели. Он не приносил подарков, но проэкзаменовал детей. Он отобрал им книги для обучения семи свободным искусствам. Он нанял им преподавателя из университета для постижения тривиума: грамматики, диалектики и риторики. После обучения этому они должны были постигнуть арифметику, геометрию, музыку и астрономию, чтобы в итоге можно было познать, наконец, философию. Для сыновей он определил одно несвободное искусство, в котором они должны были достичь совершенства: военное дело, а для дочери выписал клавикорд и учителя по нему, когда оказалось, что ее природный голос не очень хорош по тембру.

Со смертью Изабеллы отец стал часто бывать в дому Ванноццы. Он стал разговаривать с детьми и сам учил их: искусству умолчания, умению улыбаться всем и одновременно никому, заговорам и обманам. Этим искусствам сложно было обучиться по книгам или у нанятых наставников. Эти искусства дети почему-то очень любили. Для дочери он просил прибыть из Испании свою родственницу, Адриенну де Мила, знатную и высокообразованную вдову – чтобы учила дочь шитью, обхождению и манерам.

А еще со смертью старших детей Родриго стал больше времени проводить с младшими, не только обучая их: его стало интересовать, как, чем они живут, что они думают, чего хотят и чего боятся.

Призрачные Педро Луиджи, Джиролама и Изабелла смотрели сквозь оконное стекло на отца, что играл со своими другими детьми, маленькими еще, с круглыми детскими глазами, с гладкой детской кожей, – смотрели с чувством сожаления, но отца не винили. Им, мертвым, было открыто грядущее, и на своих живых братьев и сестру они смотрели с состраданием.

Дети росли, и росла тень кардинала Родриго де Борха, или, как на итальянский манер называли его, Борджиа.

Он был апостольским легатом, кардиналом-дьяконом, архиепископом, кардиналом-протодьяконом, кардиналом-епископом, аббатом-комендантом, камерленго, деканом Священной коллегии и архипресвитером.

У него был специальный портной, что постоянно перекраивал его одежды под новый статус, и Родриго платил ему так щедро, как иные короли не платили своим портным.

На рождение самого младшего из детей, Джоффре, Родриго де Борха уговорил папу Сикста даровать всем своим детям статус племянников Родриго и право носить фамилию «де Борха».

Лучистыми глазами смотрела на них спокойная Ванноцца.

Они росли, ее дети, в ее дому, они играли в ее саду, и бури, бушующие за стенами, не касались их – до поры.

В год, когда все поменялось, Хуан и Сезар были взрослыми мужчинами, Лукреция выросла достаточно, чтобы искать ей жениха, а Джоффре еще иногда играл в солдатиков, пока никто не видел.

В тот год Родриго де Борха, ставший папой Александром Шестым, оставил свою Ванноццу, с которой прожил в согласии пятнадцать лет. В тот год его увлекла другая. Юная, белокожая, златовласая красавица Джулия Фарнезе.

Животным своим она прозвала единорога, потому что хотела славиться такой чистотой и красотой, чтобы все верили, что на закате на опушке леса он выходит к ней из темной чащи и склоняет свою царственную голову ей на колени.

Лицом она была похожа на молодую Ванноццу – только Ванноцца была спокойна, а эта была буйная нравом. Она закатывала Александру замечательные истерики, заставляла лобызать пальцы своих ног, дарить ей подарки, заказывать картины с единорогами, давала щупать себя через решетку – и далеко не сразу разрешила приблизиться. Пьяный от этой круговерти и ее запаха, он становился вновь молодым.

До Ванноццы доходили слухи, которым она сперва не верила.

Потом Александр сам пришел к ней и сказал, что пути их разошлись. Что он позаботится о детях, а также дарует ее нынешнему мужу сумму в существенное количество дукатов[4], чтобы обеспечить ее старость.

Он не знал, как поведет себя Ванноцца, и слегка опасался этого разговора. Но Ванноцца только отвернулась от него, и отошла к краю балкона, и долго смотрела на Рим. По улицам шли прелаты, ремесленники, куртизанки.

Она стояла долго, но Александр не торопил ее.

– Что же, – сказала только она, – быть по сему. Об одном только прошу тебя: эту ночь останься со мной. Больше ни о чем тебя не попрошу.

Александр очень обрадовался, что не будет сцены. Он на самом деле плохо знал свою Ванноццу, такую ровную, деликатную, вежливую и упорную.

Он, как оказалось, совсем ее не знал.

Этой же ночью она пошла в середину сада, сняла с груди нательный крест и закричала.

Крик был такой силы, что разбудил всех слуг и домочадцев, что разбудил самого Александра, разбудил всех соседей и спугнул голубей, дремавших на крыше соседней церкви.

Пока мужчины дома хватались за кинжалы, женщины хватали детей и зажигали факелы, что-то происходило с Ванноццей. Лицо ее словно потрескалось, руки вздернулись вверх и переплелись одна с другой, пальцы ног удлинились, вся кожа ее покрылась коростой.

Когда крик стих и испуганные домочадцы выбежали во внутренний двор, то не поверили своим глазам: вчера в саду были только розы, но сегодня над ними возвышалось широкое и взрослое дерево.

Ванноцца превратилась в лавр.

Глава 4. Забава второго дня, в которой говорится о смерти сына Родриго де Борха

Педро Луиджи был первенцем Родриго де Борха.

Никого так не ждут, как первенца. Ожидание первого ребенка размазано во времени, как масло в жаркий тосканский полдень может быть размазано по хлебу. Первенец словно говорит: мой отец и моя мать не бесплодны. Они способны, подобно Богу, сотворить жизнь.

Молодые родители заворожены свершающимся чудом, непостижимым для рьяного разума: как из ничего получается что-то – кто-то, обладающий и волей, и душой, и своей судьбой.

Так родился Педро Луиджи, первенец де Борха.

С радостным изумлением смотрел на него отец: молодой, слишком молодой каноник[5] де Борха. Девятнадцатилетний отец взволнованно пересчитал все пальцы на руках и на ногах младенца. Все было так, как должно было быть.

Но когда отец – возмутительно юный, восхитительно красивый – удостоверился в том, что у него есть сын и этот сын здоров и прекрасен, он скоро почти потерял к нему интерес.

Три раза он заказывал портреты сына – в ту пору это только стало входить в моду. Но ни один портрет не походил на Педро Луиджи, а походил на каких-то других мальчиков. И возмущенный Родриго гнал художников прочь. Потом, через двадцать лет, он наткнется на эти наброски, и окажется, что художники писали одну лишь правду: они изображали сыновей Родриго де Борха, но сыновей этих звали Сезар, Хуан и Джоффре, а не Педро Луиджи. Тогда Родриго удивится причудливости судьбы и обнимет своих маленьких сыновей, потому что дети, рожденные в сорок лет, очень отличаются от детей, рожденных в двадцать лет.

Педро Луиджи рос одиноким и тревожным, он только и делал, что смотрел на звезды, и даже его кормилицы говорили:

– Право, это самый странный мальчик, которого мы видели.

Глаза у Педро Луиджи были серые-серые, как туман, как зимнее небо, как нелюбовь пожилых супругов, как равнодушие мира к человеку.

Казалось, перед ним – незаконным, но признанным сыном – расстилается такая же дорога, как перед его отцом.

В ту пору папой римским был Алонсо де Борха, дядя Родриго, и широкая тень его плаща позволяла затемнить любой грех. Но сам Родриго стремительно шел вверх, упрямо и старательно, и при помощи дяди к тридцати годам забрался туда, куда обычно приходили к пятидесяти.

А Педро Луиджи рос немного сам по себе, у дальней родни, таких же де Борха – отец из своих епархий выделял ему деньги на содержание, но и только.

Стоило ему немного подрасти, как город заполнили византийцы. Константинополь пал незадолго до его рождения, но беженцы сначала жались в Генуе, в Венеции, словно не веря окончательно, словно желая быть поближе к погибшей родине. Они отличались одеждами, и манерами креститься, и много чем отличались – с ужасом и восторгом смотрел на них Педро Луиджи.

Одного такого византийца, историка и философа, бывшего из некогда благородного рода Дукля, наняли в учителя мальчику. Византиец был не хорош и не плох, но другое вынес Педро Луиджи из его уроков. Ему мерещились и снились ночами сокрушаемые городские стены, падающие башни, вынесенные ворота. Ему слышались наречия, на которых больше никто не говорил, ему виделись дворцы и города, занесенные песком. Педро Луиджи просыпался среди ночи и ходил по дому, пугая служанок и кошек, потому что разговаривал на не известных никому языках.

Об этом прознали и родичи. Сочли, что он странный, и отписали о странностях сына отцу. Но Родриго, занятый интригами, почувствовал только раздражение, и хотя изначально хотел ответить, сделать это в итоге забыл. Так и рос Педро Луиджи сорной травой и все мечтал о чем-то несбыточном.

Наконец, как он подрос, отец явился, чтобы внимательнее посмотреть на него.

Тогда кто-то предсказал Родриго де Борха, что все сыновья его погибнут раньше него, а также что из его семени явится на свет святой. И вот кардинал явился, чтобы лично проверить своего первенца: близок ли он к смерти, близок ли он к святости?

Но Педро Луиджи не был похож ни на святого, ни на умирающего. Перед отцом стоял спокойный, несколько медлительный юноша, который изъяснялся разумно и мудро, умел превосходно держаться в седле и имел явный талант к языкам и математике. Он был невысокого роста, но прекрасно сложен – черный кожаный дублет сидел на нем превосходно, а волосы держала такая же черная плотная повязка. Из недостатков у него было только сильное косоглазие, но в правый профиль он выглядел даже красивым.

Отец остался доволен увиденным.

Он не знал, что глаза Педро косят по определенной причине: правый глаз его смотрел в будущее, левый – в прошлое. Иногда, когда Педро хотел смотреть в прошлое, он опускал повязку на правый глаз, а левым косил так сильно, что, казалось, он и вовсе выкатится из орбиты. То же самое он мог проделывать с будущим, но будущее волновало его несильно. Когда же ему требовалось что-то делать в настоящем, например скакать на лошади, он сводил глаза друг к другу и одновременно видел то, что было с ним несколько секунд назад, и то, что будет с ним через несколько секунд. Это было не очень удобно, но Педро Луиджи не знал другой жизни и хорошо приноровился к таким неудобствам.

Отец всего этого не знал и знать не мог, а Педро Луиджи не видел в своем будущем момента, когда он сказал бы отцу об этом, и поэтому молчал.

Отец начал выводить его в свет, но не в тот, где был сам, а в свет испанский: он хотел, чтобы у него был сын – мирской владыка, раз сам он – князь Церкви.

В один из дней к Педро Луиджи подвели маленькую девочку лет шести, закованную по строгой испанской моде в плотный корсет, с затянутыми высоко волосами – как носили взрослые дамы. Она, сделав положенный реверанс, застыла неподвижным истуканом.

Ему сказали:

– Мария Энрикес де Луна, двоюродная сестра короля.

И тогда Педро Луиджи широко улыбнулся девочке и отвесил ей глубокий поклон. В будущем он видел ее в алом, багровом, червленом платье – благородном, свадебном красном цвете, уже взрослую, двадцатилетнюю, принимающую фамилию «де Борха». Чью руку нашарит она в темноте? Чьей женою она себя назовет?

Де Борха, де Борха.

Склонился над ней Педро Луиджи, запечатлел нежный, сострадательный, бестелесный поцелуй где-то в воздухе возле ее лба. Такая судьба у тебя, Мария Энрикес де Луна. Что поделать, если такая судьба.

Она выросла, черноглазая Мария Энрикес. На праздник первого причастия ее одели в самое красивое алое платье, как невесту, и она испила Господней крови – и две маленькие капельки вина упали на дорогое кружево. На это среди других гостей смотрел Педро Луиджи, и глаза его были печальными.

Она же смотрела на него влюбленным взглядом, потому что король Фердинанд, католический король, спаситель Испании, ее объединитель, задумал их поженить.

Сам король женился на Изабелле, единственной дочери другого испанского владыки, и их объединенные престолы заложили надежду на то, что Испания будет единой.

В ежедневных любовных схватках одолевал ее: рожай мне сыновей, Изабелла, пусть правят Арагоном, Кастилией и Леоном!

Изабелла, жена послушная, хоть и королева в своем праве, исправно тяжелела, но только из чрева ее рождались дочери, дочери, здоровые дочери. А сын – сын вышел больным. Слишком много надежд и ожиданий было на нем, что сложно было выдержать их груз. Внимательно воспитывали дочь Хуану, думая, что, может, она однажды унаследует престол после брата. Королева Изабелла была разумная – королева Хуана станет безумная.

В том есть симметрия, не правда ли?

Католические короли собирались на войну против мавров Гранады – последнего мусульманского оплота на юге Испании.

Педро Луиджи был храбр в бою – и так храбр, что даже безрассуден: и король за его отвагу в бою даровал ему герцогство. Педро Луиджи приникал поцелуем к полной, безвольной, вялой руке короля в белой перчатке: он за собой храбрости не знал. Какова храбрость в том, чтобы уклониться от удара, который только будет нанесен?

Но герцогство Гандийское ему даровали.

Кардинал Родриго де Борха и король Фердинанд вели беседы.

– Было бы очень кстати, чтобы в нашем роду явился святой, – сказал король. – Я чувствую, как всё вокруг этого ждет. Да, меня и жену прозывают Католическими королями, и мне это льстит, но все-таки нам нужен святой в роду. У французского короля был предок – король Людовик, что судил, сидя под дубом, а потом пошел в Крестовый поход и умер там, где некогда стоял Карфаген. Его в итоге назвали святым, и Церковь признала это имя, которое дал ему народ.

Долго молчал кардинал де Борха, а потом сказал:

– Это будет непросто сделать, однако для деятельного ума нет ничего невозможного. Но скромный кардинал может куда меньше, чем мог бы отец всех христиан. Пусть еще я молод, но скоро, скоро я смогу избираться в конклаве, и если испанские кардиналы будут знать, что за мной стоит благосклонность моего короля…

– Вы не поняли меня, дорогой друг, – сказал король, глядя на Родриго круглыми рыбьими глазами. – Мне не нужен святой, про которого так говорят. Мне нужен святой, чтобы и в самом деле был свят. Мне нужно, чтобы он ходил по воде и исцелял болящих.

– Это будет устроить сложнее, – сказал кардинал.

– Вы опять не поняли меня, о друг. Мне нужен настоящий святой, настоящий.

– Такие рождаются раз в поколение или даже реже. В стародавние времена их было больше, но теперь их стало совсем мало.

– И все же вам был обещан один, разве не так? – Рыбьи королевские глаза вдруг оказались удивительно проницательными, и Родриго, бывший на двадцать лет старше, даже удивился этому. Но король продолжил: – Я знаю. Вам обещали, что от вас родится потомок-святой. Я внимательно наблюдал за вашим сыном, и мне кажется, что этот святой родится через него. Он отважен и спокоен, герцог Гандийский, и, кажется, знает то, чего знать нельзя, и помнит то, что случилось задолго до его рождения. Поэтому я хочу, чтобы он взял руку – не моей дочери, нет. Мои дочери очень ценны, их четыре у меня, а сын только один. Поэтому я хочу, чтобы он женился на моей двоюродной сестре.

Мария Энрикес де Луна, еще юная, у которой только-только начала расти грудь, доверчиво держалась за руку Педро Луиджи, пока их обручали. Она была такая серьезная и строгая, такая маленькая и влюбленная, что в его глазах стояли слезы. Целовал – он ее целовал – в лоб, как сестру, в лоб, как покойницу.

Говорил ей нежно:

– Не торопись взрослеть, маленькая, – тебе не быть моей женой.

Но Мария Энрикес только злилась на это и отвечала:

– А чьей еще, раз нас обручил сам король Фердинанд, благочестивый король Фердинанд?

Педро Луиджи не отвечал на такое. Улыбался виновато и нежно: за все, что случится потом. За всю боль, что он причинит ей потом, и за всю боль, которую принесет не он.

Смотрел мимо нее, в небо, в землю, в зеркало, в похлебку, говорил ей:

– Тише, тише, милая.

Она закусывала губу и удалялась. Муштровала служанок, велела шить платья, как для совсем взрослой: черные, отделанные золотыми нитями, да больше ткани класть, сапожки шить с высоким каблуком.

Но Педро Луиджи на нее особенно не смотрел. Она – упрямая, знатная, любимая дочь – приходила к нему сама. Сидела в гостиной, и три тетушки послушно сидели в углу и вышивали, чтобы она могла прилично побеседовать с женихом.

Педро Луиджи приходил, садился рядом. Рассказывал иногда какие-то сказки, но не ей лично, а как будто в пустоту. Говорил:

– Скоростные поезда будут покрывать расстояние двести километров за один час. Плесень убивает то, что заставляет людей умирать от чахотки. Однажды самый большой пароход в мире утонет в океане, отправляясь к земле, куда скоро отправится идальго[6] Кристобаль Колон.

Иногда говорил страшное:

– В Англии королю отрубят голову. Во Франции королю тоже голову отрубят, но еще и королеве, а в России…

В такие моменты Мария Энрикес подрывалась, подбегала к нему, зажимала ладонью его рот. Она знала: такие речи хоть и сказки, а не к добру. Лучше их вслух не произносить. Оглядывалась боязливо на старух, но те не слушали речи жениха, а ревностно следили за вышивками. Каждая хотела быть лучшей мастерицей, чем другие две. Им было не до жениховых бредней.

Так он развлекал невесту, придумывая много о том, что случится нескоро.

Но однажды она застала его в тревоге и тоске. Спросила участливо:

– Что такое?

– Я сделал глупость. Я читал письмо отца, где он говорил о маленьких моих братьях и сестре: Сезаре, Хуане и Лукреции, которая еще сосет материнскую грудь и не умеет держать голову. К слову, там будет еще один: его назовут Джоффре. Но его я видел и раньше, а сейчас увидел больше положенного. Мухи вились надо мной, я замахал рукой и случайно подвел глаз слишком близко – и я увидел, увидел, какая судьба их ждет.

– Ты беспокоишься о своих младших братьях и сестрах? – поняла Мария Энрикес. – Кто-то из них болен?

Тут Педро Луиджи вдруг засмеялся, захохотал так, что его затрясло. Мария Энрикес стояла молча, немного раздраженная его смехом, и ждала, когда же он наконец закончит. Отсмеявшись, он сказал:

– Да, пожалуй, каждый из нас болен. – И тут он стал намного серьезнее. – Надо им помочь.

– А кто поможет тебе? – спросила Мария Энрикес со слезами на глазах. Ей казалось, что ее суженый соскальзывает в безумие. Но при этом она видела, что в своем безумии он никогда не ранит ее, поэтому к ее жалости и ее любви не примешивалось и крупицы страха.

– Мне? А мне зачем помогать? Я своей судьбой доволен. Но ты верно сказала. Им надо помочь. Джироламе и Изабелле уже поздно. Но детям Ванноццы деи Каттанеи – можно. Сезару, Хуану – кстати, нравится тебе имя Хуан? – Лукреции и Джоффре, который еще не родился. Им помочь можно.

– Я не думала об имени Хуан.

– Хорошее имя для сына. Плохое – для святого, но святому пока рано. Святой будет, конечно, францисканец.

– Монах-францисканец?

– Нет, просто подобен святому Франциску Ассизскому. Дочь твоя будет тоже Франциска… Зачем ты меня перебила? О чем говорил? Ах да. О моих братьях и сестре. Они наделают страшного, особенно бедный Сезар. Сейчас это еще ничего, но я прозреваю, ночь придет, и мир, который мы знаем, закончится, а утром мир станет новым, свежим, как в первый день Творения. И вот тогда-то деяния Сезара, которые будут нормальны для мира старого, станут ужасными для мира нового. Лукреции помогут и без меня. Она словно за стеклом, и я не могу до нее дотянуться. У Хуана будет жена… Разумная, красивая, твердая духом. Если бы мне можно было любить, я любил бы ее.

Тут Марии Энрикес стало тяжело дышать, а он сказал:

– Не обижайся. Ты поймешь потом. А пока что… Я вижу день, один день. Вернее, его я как раз не вижу. Что-то случится в этот день, но, когда я навожу на него свой взгляд, глаза начинает резать, как если бы я смотрел на солнце. Глаза режет, и черные круги идут перед ними. Они застят от меня тот день. Что-то в нем случится, а я не могу знать, что именно. Но знаю, что в этот день и Лукреции, и Сезару грозит большая опасность. Я должен помочь им. Прости, мне нужно идти. Мне пришла в голову мысль, как им можно помочь.

– А тебе помогу я, – сказала ему вслед верная его невеста, юная Мария Энрикес де Луна.

Но она не могла ему помочь, хотя хотела и пыталась. Чем дальше шло время, тем сильнее косили глаза Педро Луиджи, тем чаще он говорил о трех своих младших братьях и сестре, тем меньше он рассказывал Марии Энрикес сказок про былое и грядущее.

Все чаще она заставала его взволнованным.

– Да, Сезару определенно понадобится помощь тогда. Он выберется из палатки, и наденет клобук[7] монаха, и смиренно пройдет весь лагерь, и никто его не остановит, и доберется до своего друга, нотариуса в соседнем городе. Но откуда он возьмет лошадь? Я не видел его подходящим к калитке, а между тем до города ему придется скакать, скакать всю ночь. Если он пойдет пешком, французы его поймают.

Мария Энрикес хотела это скрыть – и скрывала, что могла, но это видела не только она. Новость о черном безумии, что обуяло и прежде странного первенца кардинала Родриго де Борха, стала известна слугам, и родичам, и соседям, и дошла до короля, и дошла до самого кардинала.

А Педро Луиджи все продолжал говорить:

– С перевала Сьерра-де-Кревильенте скоро придет человек. У него будет желтый наряд, и он будет моего роста, только лицо у него будет плоское и глаза узкие, но это ничего, можно поправить: можно будет сунуть лицо в пчелиный рой и разозлить их. Так вот, он минует перевал, но упадет от истощения и жажды и погибнет, не дойдя всего ничего до акведука Эль Понтес. Там его тело изорвут и растащат бродячие псы.

Король своим велением запретил Марии Энрикес приближаться к жениху, а после и вовсе отослал ее к ее властной бабке, живущей в Толедо. От Гандии до Толедо путь был неблизок, и Мария Энрикес плакала, сидя в повозке, украшенной гербом ее дома. Повозка уносила ее от мягкого моря в центральную часть Испании. Она надеялась писать, она верила, что ее жених поправится и будет ей отвечать, – а еще она боялась своей властной бабушки, которую до того видела один раз в жизни. Бабушка родила не только отца Марии, но и ее тетку, Хуану Энрикес, что была некогда королевой, матерью нынешнего короля. Воля и энергия бабушки сделали дочь королевой, и Мария Энрикес боялась, что бабушкой ей будет определена какая-то другая судьба, чем стать женой безумца. Беда была в том, что она не хотела никакой другой судьбы.

Кардинал Родриго сам отправился в Гандию, чтобы понять, что случилось с его сыном – отважным воином и ученым, сведущим человеком. Он опасался покидать свою епархию, потому что в двенадцати котлах его коварства варились двенадцать опасных заговоров, и каждый из них требовал внимания. Но Родриго всегда очень хорошо чувствовал свою кровь.

Он опоздал. За неделю до прибытия Родриго Педро Луиджи пропал. Он взял своего коня, надел кожаный дублет и кольцо с большим рубином на палец и отправился на юго-запад, к горам. Возле гор он оставил своего коня у каких-то крестьян (те клялись, что это был подарок) и потом ушел в горы почти без провизии и воды.

Родня его всполошилась и отправила людей на розыски.

Осмотрели крестьянский дом и колодец, допросили хозяев, подозревая худшее, но те ничего не знали. Вскоре был найден еще человек, который видел Педро Луиджи, отправляющегося в горы: то был паломник, возвращающийся домой, пройдя весь Святой путь Сантьяго. Ракушки на его плаще так и белели, но хотя путь его и был завершен, им был дан обет молчания – до тех пор, пока он не вернется домой. Разрешить его от этого обета взялся епископ города Мурсии, и паломник подчинился велению князя Церкви. Но глубоко в душе он сожалел о несдержанном обете и сетовал о дне, когда увидел Педро Луиджи, уходящего в горы.

Паломник указал путь ищущим, и через три дня было найдено тело бедного Педро Луиджи. Оно было разорвано собаками и сильно искалечено, и лицо его казалось каким-то раздувшимся, но дублет был его, и перстень с большим рубином был его.

– И кровь, – сказал отец, Родриго де Борха, – и кровь была его.

Он, еще нестарый, сорокалетний, казался теперь смертельно усталым, а в глазах его притаилась горечь, которая не истает до его смертного часа. Такая отметина поселяется в людях, когда они испытывают горе, о котором и не знали, что такое возможно.

Педро Луиджи, герцога Гандии, отважного воина, похоронили в соборе, торжественно и пышно.

Герцогство унаследовал его младший брат, еще отрок, Хуан де Борха. Ему было лет тринадцать – а может, десять, толком было непонятно: такая путаница была с возрастами Хуана и Сезара. Он был веселый, и губы у него были пухлые, словно предназначенные для сладкого вина и горьких поцелуев, для произнесения невозможных пошлостей и скабрезных песенок. В том, чтобы быть герцогом, он видел только перспективу носить красивые наряды и праздновать на виллах, потолки которых, на римский манер, были бы расписаны прекрасными нимфами, будящими неопределенные желания.

Не только герцогство унаследовал Хуан за братом: еще и невесту.

И через несколько лет Мария Энрикес де Луна вышла замуж за Хуана де Борха. И много плакала до свадьбы – больше, чем невесты обычно плачут. Но в день церемонии была тверда и спокойна.

Глава 5. Забава третьего дня, в которой говорится о старшей дочери Александра, умершей из-за любви

Джиролама была старшей и самой прекрасной из дочерей Родриго.

Может быть, ее звали иначе? Может быть, она была Паризина – да и не де Борха вовсе? Может быть – да кто, в конце концов, помнит имена средневековых женщин! Пусть будет Джиролама.

Говорили, что она прекрасна, как солнечный зимний полдень.

Эта ее красота позволила ей выйти замуж за дважды вдовца Никколо из рода д’Арно, маркиза провинции Салуццо. Так бы он вряд ли взял ее за себя, внебрачную дочь церковника, но наследники у него были: шесть прекрасных и здоровых сыновей, старшему из которых, Уго, уже исполнилось девятнадцать лет.

Джироламе же было только двадцать, когда молодой хозяйкой она прибыла в дом супруга, который годился ей в отцы. Ни холоден, ни горяч он был к ней, ни зол, ни добр, и жизнь ее потекла в сонных сумерках его замка, в тенистой лени его лесов.

Джиролама была умна, и мать ее учила, что нужно подружиться с детьми мужа, потому что они потом будут владеть имением, и это просто будет сделать, пока они еще юны. Джиролама много времени проводила с пасынками, и все любили ее. Все, кроме самого старшего, Уго. Этот проходил мимо, не здоровался с ней и не смотрел на нее.

Джиролама плакала: мало того, что он был первенец, то есть после смерти мужа станет маркизом и может не выделить ей вдовьей доли, так еще она и не любила ссор в своем дому, не хотела распрей, а хотела, чтобы они жили мирно настолько, насколько могли.

Она писала матери растерянные письма, и искушенная в таких делах мать давала ей добрые советы. Но они никак не действовали на Уго: он все так же отворачивался от нее.

В конце концов, сам старый маркиз заметил это и сделал сыну строгий выговор, подкрепив его словами:

– Пока ты живешь в моем дому, будешь вежлив с моей женой. Мне все равно, нравится она тебе или нет!

С этих пор на людях Уго переменился. Улыбался ей, говорил:

– Любезная матушка!

Но то было только на людях. Когда он знал, что никто его не видит, он обжигал ее ледяным взглядом, и губы его надменно кривились. Но Джиролама – юная еще, ласковая, улыбчивая – делала вид, что не замечала этих взглядов, и всегда была с ним одинаково ровна, хотя часто плакала вечерами, но делала это задолго до сна, чтобы муж не увидел.

Мужу не следовало жаловаться часто – так тоже учила мать.

Но однажды днем, особенно тяжелым для нее, его взгляды наконец проняли ее до того, что она расплакалась при Уго и убежала от него в беседку, увитую розами и виноградом.

Там он ее догнал.

Она сидела, укрывалась рукавами от стыда.

Уго замер у входа: она думала, что он радуется своему торжеству, и знала, что нужно заставить себя замолчать, но от этого только пуще рыдала.

– Надеюсь, теперь вы довольны, – всхлипывая, проговорила она.

Но Уго вдруг беспомощно сказал:

– Нет, я этого не хотел…

Он прошел и сел на скамью рядом с ней, а она от неожиданности перестала плакать и сказала:

– Я понимаю, никто не любит мачех. Но я стараюсь заменить мать вашим братьям. Разве мы не можем быть друзьями?

– Я бы очень хотел стать с вами друзьями, – так же растерянно сказал Уго. – А еще я хотел бы, чтобы вы больше никогда не плакали. По крайней мере, из-за меня.

– В жаркие часы лета я читаю в библиотеке, – сказала Джиролама, сразу повеселев. – Я очень люблю читать романы, особенно про рыцарей и дам. Надеюсь, вы не станете хуже обо мне думать, узнав это.

– Нет, что вы, – сказал Уго. – Я сам люблю романы!

На самом деле Уго был не большой чтец. Но он любил смотреть пьесы и представления и считал, что это почти одно и то же, что и читать.

Потом он добавил:

– Мы могли бы читать вместе.

При этих словах на них пахнуло бедой, словно морским воздухом. Они почуяли, но ничего не поняли.

Ах, если бы им довелось понять!

Жаркими летними полуднями, когда плавятся камень, дерево, головы и сам воздух, когда тяжело даже помыслить о деянии – о битве, любовной игре или преступлении, – Уго и Джиролама за чтением романов были холодны, как зимний лед, и обоих била дрожь, и оба думали одинаково, но боялись сказать.

Все сильнее и сильнее пахло морем, пахло бедой.

Ах, если бы им тут повернуть!

В один из дней Джиролама взяла книгу. В этой книге тянулись устами к устам королева Гвиневера и рыцарь Ланселот.

Ах, нет бы ей взять другую!

Медленно столкнулись взглядами Уго и Джиролама, медленно потянулись друг к другу губами.

Летняя жара плавила камни замка, одурелые птицы молчали, потому что стоило им раскрыть клюв, как туда затекала жара.

Джиролама, вскочив, бежала от Уго. Он за ней не бросился – только посмотрел вслед, а потом снова посмотрел на книгу.

Джиролама, прибежав к себе, остановилась у зеркала. Ей казалось, что на ее губах отметина его поцелуя. Она облизала их раз, второй, потом схватила полотенце и принялась яростно оттирать, и дотерлась до того, что губы у нее потрескались и закровили. Все наставления священника, слова матери и истории о ревнивых мужьях подруг резко вспомнились ей, и она, переполненная стыдом, в ужасе от того, что чуть не совершила, стала его избегать. В большом городском замке сделать это было легко, тем более и он не искал встречи с ней.

«Мало ли других женщин, – старательно говорил себе Уго, – а это ведь жена отца. Что за глупое влечение меня повело? В нем нет никакого смысла. Лучше съезжу-ка я к Джулии Кампана. Она, конечно, для такой небольшой птицы, как я, слишком знаменитая куртизанка, однако приветливая со всеми, и дом ее полон девушек в учении. Вдруг я сближусь с какой-нибудь, которая отлично слагает подражания Вергилию, и она мне их почитает…»

Тут его мысль споткнулась тупым ударом в сердце, и он решил, что, пожалуй, не надо чтения.

Казалось даже, что обошлось. Обошлось бы зимой, осенью, весной, но летом – летом они были обречены.

Летом на Апеннинском полуострове господствовали болезни.

На людей нападал огонь святого Антония. Пламя впивалось в руку или ногу, и конечность чернела, словно горелая изнутри. Человек же сам бредил, бился в корчах, плакал от боли. Монашеский орден антонианцев взял на себя обязательство врачевать эту болезнь. Вытянутый крест без верхней перекладины, в виде буквы «тау»[8], был вышит на их одеждах. Они касались почерневших конечностей без страха или отвращения, и у каждого из них была ручная пила, чтобы пилить кости.

Приходила английская потливая горячка. Она начиналась с боли, которая неспешно охватывала все тело и прочно обосновывалась в груди. Она туманила разум, и человек засыпал, и спал все больше, и больше, и никогда уже не просыпался. Людей будили, тормошили, кололи иглами и били по щекам. Все знали, что больным нельзя спать, – и спать им не давали.

Некоторые болезни были связаны с танцами. Иногда люди заболевали плясками. Самая страшная из них была пляска святого Витта. Люди иногда вставали и танцевали, танцевали, и все никак не могли остановиться, пока не падали на землю. Но даже лежа на земле, они продолжали двигать руками и ногами, изгибались и извивались, будучи не в силах прекратить танец. Ходили слухи, что так танцевали даже мертвые: этих слухов все боялись – и все им верили. Иногда плясать начинал один. Иногда плясала дюжина. Однажды было, что плясать начал весь город. Боялись, что это заразно, называли танцевальной чумой. Чтобы избавиться от пляски-смерти, требовалось станцевать, но не бог знает где, а в особом месте: перед могилой святого Витта в день его именин, что были пятнадцатого июня.

Много болезней терзало бедное, податливое, непрочное человеческое тело. Но самой страшной из всех была чума.

Чума скакала на коне не черном, не рыжем и не на коне блед, но на коне белом, чума была королем, от чумы не помогали монахи с пилами, танец у могилы святого или иглы и отвары, не дающие уснуть. От чумы можно было только бежать, бежать в маленькие замки, маленькие города и деревни, запереть ворота – и молиться о том, чтобы прошла мимо.

Чума не проходила. Чума не умирала. Чума не спала. Рано или поздно она просто уходила в другие края, вместе с кошками, вместе с крысами, вместе с ядовитым летним воздухом. Она уходила далеко-далеко, босоногая нищая старуха, она терзала другие народы и страны. Потом возвращалась и собирала свою жатву. Иногда жатва была маленькой, иногда средней, иногда большой – такой большой, что переполненная земля выплевывала могилы, не в силах их больше в себя принимать.

Чума убила Уго и Джироламу.

Она убила их вернее, чем если бы они заболели, она убила их вернее, чем если бы черные нарывы вспухли на их горлах.

Чума загнала их в угол, из которого им не было никакого выхода, – только в объятия друг другу.

Они были вдвоем на загородной вилле – они и пятеро слуг, – приехав туда по делам. Остались на день, и оказалось, что за этот день хворь подступила к воротам города, и их закрыли. Тогда Уго затворил ворота виллы, чтобы никто не проник к ним: так требовала обычная осторожность, так делали все.

Уго затворил ворота, а когда обернулся, то увидел, что за его спиной стоит Джиролама.

Сильно-сильно запахло морем, до одури, до головокружения.

Никто не знает, сколько они ждали, прежде чем броситься в чужие объятия. Была это минута? Или тогда они кивнули друг другу, и разошлись, и избегали один другого неделями? Никто не знает, сколько они боролись с собой, – но знают, что в итоге они бросились.

Рассчитывали они скрывать свою связь или просто по молодости отдались ей целиком и не думали?

В башне, летом, во время чумы, томились не только они, но и пятеро слуг. Когда заточение закончилось, Уго и Джиролама уговорились молчать, но служанка Джироламы такой клятвы не давала.

В тот день, когда все они вернулись в город, она рассказала все маркизу. За слова платили полновесно: ей выдали золотые монеты и отрез ткани на платье.

Маркиз велел их привести, но прежде, чем любовников ввели к нему, передумал: велел отвести их в темницы замка, бросить в подземелье по отдельности.

Велел привести к себе четырех оставшихся слуг и спросил их о сыне и о жене. Все четверо подтвердили слова служанки, но им за их слова не досталось золота, а достались плети – за то, что молчали.

Служанка, обрадованная дарами, стала рассказывать о грехе Джироламы и грехе Уго. Она говорила об этом на базаре, она говорила об этом товаркам, продавцам, кумушкам в церкви, шептала на чужих дворах – и все этому ужасались, и все этому впечатлялись, и ей очень нравилось, какую реакцию она вызывала.

В конце концов маркиз об этом прознал, и она была так же бита плетьми на дворе, как и четверо остальных.

Воистину, за одни и те же слова идет совершенно разная оплата!

Никколо д’Арно хорошо относился к молоденькой жене. Он знал, что ей тяжело с отрядом пасынков, с таким большим хозяйством и с ним – угрюмым и старым. Он хотел ее чаще радовать.

Никколо д’Арно любил и ценил своего сына-первенца. Сын был отважный и начитанный, идеальный рыцарь, хороший будущий маркиз Салуццо.

Да, Никколо любил их обоих.

Пока они не предали его.

Даже теперь Никколо не хотел их гибели. Он хотел найти в себе силы их простить.

Но слова, пущенные служанкой, разошлись быстро по всему Апеннинскому полуострову. Все знали об их позоре. Об этом сплетничали на празднествах. Об этом писали в письмах. Об этом говорили на базарах и у колодцев, об этом беседовали матроны и куртизанки, рыцари и прелаты.

Слух, нежный, как только что проклюнувшийся птенец, обрел вдруг плоть и силу, вырос – зрелый коршун. Никто уже не мог управлять им, а он все рос и рос, и тень его крыльев накрыла Салуццо плотнее, чем грозовое облако. Слух достиг границ моря и северных гор и там остановился, довольный собой, что некому больше было рассказывать.

Тогда слух развернулся и пошел обратно на Салуццо.

Стали говорить другое: что надо бы маркизу наказать неверную жену и преступного сына. Что их нельзя не наказать, и кара должна быть ужасной, ибо таков порядок и таков закон. Что ни развод, ни изгнание не будут достаточны, что такие вещи смываются только кровью. Что надо взять пеньковую веревку и повесить жену, что надо хорошо наточить топор с дубовым древком и отсечь сыну голову.

Никколо не хотел внимать этому слуху, не хотел слушать роящийся гул чужих голосов – любопытных и беспощадных, жадных до крови. Но они стучались в его ушах, грохотали и рокотали, когда он спал, скакал на лошади, писал письма, упражнялся с оружием.

Ему стало сниться, что он уже казнил изменников. Он уже видел повешенную жену, видел отсеченную голову сына. Каждый раз, когда ему мерещилось такое, он повелевал изготовить по пеньковой веревке, по топору с дубовой рукоятью. Скоро их скопилось столько, что их уже приходилось продавать со двора.

Продавали – говорили:

– Это та веревка, на которой повешена – была или будет – молодая госпожа Джиролама д’Арно. Это тот топор, которым – была или будет – отделена от тела голова молодого господина Уго д’Арно.

Надо ли объяснять, что веревки и топоры расходились с удивительной быстротой?

Джиролама и Уго сидели в холодных камерах. Их разделяла только стена, но они не знали об этом. Если бы они знали, они, наверно, сидели бы, привалившись к ней. Джиролама бы подтачивала ее слезами, они, наверно, шептали бы с двух сторон слова любви. Этих слов было бы не так много, как слов, что предрекали им гибель, но это были бы слова, до краев – через край – переполненные любовью. Быть может, их бы хватило, чтобы раствор, скрепляющий камни, потек, а сам камень расплавился. Быть может, их бы хватило, чтобы пройти друг к другу и умереть в объятиях друг друга.

Но они не знали.

А слухи все множились, поднялись океанской волной, накрыли Салуццо.

Видения, терзавшие маркиза, стали терзать всех жителей замка. Никто поутру не знал, живы ли несчастные влюбленные, или их вчера казнили, или их завтра казнят.

Дни текли размазанной чередой.

В какой-то из дней Никколо спустился вниз, в камеры, и увидел, как с пеньковой петлей на шее лежит мертвая Джиролама, увидел, как голова Уго валяется отдельно от тела, а рядом с ним лежит топор с дубовым древком.

Тогда их похоронили, и завеса слухов над городом стала чуть слабее. Но многие еще просыпались, не зная, были ли уже казнены несчастные любовники или казнь им только предстояла.

Долго, долго висел морок над Салуццо. Так долго, что сам навеки печальный Никколо сошел в могилу.

Однажды третий его сын, Лионелло, осторожный и тонкий, с нервным и красивым носом, поэт и политик, спустился зачем-то на рассвете в камеры Уго и Джироламы. Там снова он нашел их тела, хотя помнил, как их омывали и погребали.

Тогда он велел заложить двери к ним навеки и больше никогда не заходить.

Так сделали, и до самого конца рода д’Арно, уже даже почти забыв о том, что случилось, – в те места не ходили.

Глава 6. Забава четвертого дня, в которой говорится о младшей дочери Александра, умершей из-за любви

Изабелла – вторая из дочерей папы Александра, тогда еще Родриго де Борха – была рождена от яростной матери. Узнав, что Родриго ей изменяет, та коварно вновь заманила его к себе, и он пошел – потому что она была матерью его дочери. Там она бросилась на него с кинжалом, но он удержал ее руку и, привязав ее к изголовью кровати рукавами ее же платья, сбежал из дома, вытащив из колыбели крошечную Изабеллу.

Он нашел для нее кормилицу и баловал – баловал, как только балуют отцы долгожданных дочерей. Но когда она подросла, оказалось, что ничего от отца у нее нет, а вся она пошла в мать. Мать ее, несмотря на всю ее ярость, происходила от папы Иннокентия Десятого.

Никто не знал, откуда взялась эта уверенность, как и когда она зародилась, но в том роду тоже ждали свою святую. Изабелла, не проведшая с материнской семьей и полугода, откуда-то знала об этом. Должно быть, она впитала эту мысль с молоком матери, отравленным ее гневом.

Ей казалось очень естественным, раз в обоих родах ждут святую, постараться стать этой жданной святой. Когда ей исполнилось одиннадцать лет, она начала проповедовать птицам, как Франциск из Ассизы. Но птицы не слушали ее. Тогда она бросала им пшено и, пока они клевали его, говорила:

– Птицы, глупые птицы, вы совсем забыли то, чему учил вас Святой Франциск. Это не ваша вина: птичий век, как человечий век, короток. Для нас минуло две сотни лет, а для вас – много веков, птичьих веков. Но не бойтесь. Я здесь для того, чтобы напомнить вам Слово Божье.

Отцу донесли об этом, конечно. Родриго – тогда еще Родриго, а не Александр – был зорок во всем, и в своем дому тоже, несмотря на свои нависшие, сонные веки.

Он пришел к дочери, чтобы убедиться, и увидел, что она сидит на скамье и щедро сыплет пшено себе под ноги, на подол юбки и на колени, а потом смеется и отчитывает птиц, как взрослая.

Тут отец отступил, думая, что это детская прихоть. Но прошли годы, Изабелла вытянулась, похорошела, выросла, а занятия своего не оставила. Она стала злее к птицам – иногда ловила одну или другую, и близко подносила к лицу, и отчитывала именно ее, почти кричала на нее.

Тогда отец снова пришел к ней:

– Это гордыня, дочь. Это тщеславие.

Изабелла нахмурилась, ожидая, что отец строго отчитает ее за грех, но он внезапно только улыбнулся:

– Мы не скажем никому. Пусть думают, что это смирение. Гордыню и смирение путают и самые духовные люди. Но, дочь, неужели ты считаешь, ты первая это придумала? Да каждый монах-францисканец рано или поздно прошепчет молитву для птиц. Чтобы прославиться, чтобы молва объявила тебя святой, этого мало. Надо придумать что-то еще.

Дочь промолчала. Но видно было, что она задумалась над словами отца, и скоро бросила своих птиц. Теперь она даже невзлюбила их и украшала свои прически их перьями.

Жили они тогда в Мессине. Воды теплого моря ласкали ступни города, в котором все от мала до велика, женщины и мужчины, умели плавать и умели править лодкой.

Изабелла полюбила в одиночку на рассвете гулять по длинному берегу моря. Родичи ее, мамки и няньки, запирали ее, но оказалось, что она одним прикосновением и ласковыми словами может уговорить открыться любой замок. Горожане же знали ее, но среди них пронеслось поверье, что ее нельзя обижать. Даже бродяги, и даже прокаженные, и даже разбойники следовали этому правилу, хотя она была белокура и хороша собой, и всякий мужчина, глядя на нее, мог замечтаться.

Она гуляла по берегу моря и шептала слова молитвы рыбам и гадам морским.

Однажды на рассвете мимо нее проплыла рыбацкая лодка, а один человек плыл рядом с ней, как дельфин. Изабелла проводила его глазами: она не видела прежде таких ловких людей.

Через некоторое время он вернулся и вышел на сушу рядом с ней. Из одежды на нем были только брэ[9], но его, казалось, это не смущало.

– Кто ты? – спросил он. – Я ныряю на самое дно моря за жемчугом, я вижу диковинных рыб и морские цветы, но на дне моря нет такой красоты. Кто ты?

– Меня зовут Изабелла де Борха, – сказала она, удивленная тем, что кто-то может ее не знать. – Я внебрачная дочь кардинала Родриго де Борха. Я проповедую тут рыбам.

– Тогда я правильно сделал, что пришел к тебе, ведь меня зовут Кола, то есть Никола, как Святого Николу Мирликийского. Но ты зови меня Кола, а прозвище мне – Рыба. Ты можешь проповедовать мне.

– Да, наверно, я могу проповедовать тебе, – после некоторого раздумья сказала она.

Так начались их встречи.

Он был ловцом жемчуга и из глубин моря приносил ей разноцветные подарки. Кожа его была белая почти до перламутровости, гладкая и прохладная, словно рыбья, а волос на теле у него не росло. Изабелла иногда по утрам, забавляясь, пускала по морю деревянные кораблики с вырезанной монограммой «И. Б.», а вечером говорила Коле их достать. Он уплывал и возвращался с корабликом прежде, чем она успевала заскучать.

Так жили они, беспечно, пока не пришел западный ветер.

– Бора, бора! – кричали дети, видя, как злой ветер отгоняет от берега водоросли, уносит далеко в море слизь и гнилостный летний воздух.

«Бора» было имя ветру.

Тогда-то сам кардинал Родриго де Борха полюбил по утрам прогуливаться по посвежевшему берегу и увидел дочь, читающую проповедь белокожему рыбаку, влюбленно сидящему у ее ног.

Ни слова не сказал, никак себя не выдал – лишь медленно сомкнул свои сонные веки, чтобы из-под них не сверкнули злые и быстрые птичьи глаза.

На третий день он велел приволочь бедного Колу, Колу по прозвищу Рыба, перед собой в цепях. Он хотел тайно бросить его в нижний равелин крепости, чтобы Кола там умер, а дочь бы ждала его, гадала – а потом позабыла бы о нем и ждать перестала.

Но Кола вывернулся из рук стражников и бежал прочь, скрылся среди людей.

Был праздник Вознесения. Утром Родриго провел торжественную литургию и сейчас в окружении домочадцев, друзей и слуг сидел на помосте под балдахином, со своей высоты наблюдая за праздничными гуляниями. Дочь его, Изабелла, стояла при нем.

Туда-то и бежал Кола и, ловко проскользнув сквозь толпу, пал к ногам Родриго:

– Пресветлый кардинал! Я люблю вашу дочь, а она любит меня. Отдайте же ее за меня, потому что здесь, в Мессине, есть святой обычай на Феррагосто[10], в честь Пресвятой Девы: просить и получать.

Встал Родриго, оглянулся мельком на дочь, что стояла ни живая ни мертвая. Но с дочерью было понятно. Толпа горожан безмолвствовала – все знали белого ловца жемчуга. Все любили его за щедрость и доброту. Все чтили старый обычай Мессины. Все ждали ответа кардинала.

– Что же, – сказал Родриго, – как в такой день не уважить мольбу, особенно когда меня заклинают святым именем Божьей Матери. Но раз в этот день принято просить, так и я попрошу тебя в ответ. Я отдам тебе дочь, если выполнишь мою просьбу.

– Я готов на все, о государь мой!

– Тогда скажи мне, Кола по прозвищу Рыба, на чем стоит Мессина?

Тогда в первый раз Кола-рыба нырнул в воду.

Не дышала Изабелла, пока его не было. Но вот он вынырнул, отдышался и направился к кардиналу:

– Я много видел, о господин мой, и диковинных рыб, и кораллы, но там, в глубине, горит подводный огонь, и пышет жар, и дым выедает глаза – я не смог опуститься ниже.

– Тогда ты не дал мне, что я просил, – ответил ему Родриго. – И я не могу отдать тебе дочь.

Кола поднял свои круглые глаза на Изабеллу и сказал:

– Ради нее я посмотрю еще раз.

Он во второй раз нырнул в пучину. Его не было долго, а когда он объявился, то выглядел мрачно. Он отдышался, а потом сказал:

– Горе городу! Горе городу Мессине, потому что он стоит на трех столбах: один столб целый, по второму идет трещина, а третий вот-вот рухнет. Придет черный день, когда Мессина обрушится в море, и море ее поглотит.

– А что расположено ниже столбов?

– Я опять не выполнил твою просьбу, кардинал. Вода там тяжела, и привкус у нее соленый, как у крови. Даже рыбам там трудно дышать. Никто живой не может спуститься ниже, чем спустился я.

Злое торжество сверкнуло в сонных глазах кардинала, и он сказал:

– Ты должен узнать, на чем стоит Мессина. Ты не принес мне своего дара – как я могу одарить тебя? Ведь это будет против обычая, а здесь все его чтят.

– Будь по-твоему. Но сердце говорит мне, что я никогда не увижу больше родного неба над головой. Пусть твоя дочь подаст мне пригоршню чечевицы – я возьму ее с собой. Если я погибну в глубинах, вы увидите это.

На серебряном блюде Изабелла подала ему чечевицу. Вцепилась пальцами в пальцы, сжала до крови, шепнула:

– Не надо. Плыви отсюда прочь. Он погубит тебя.

– Не бойся, – сказал ей Кола, – я никогда не откажусь от тебя.

Он зажал плоские зерна в руке и бросился в море. Долго его не было. Вечер шел уже к закату. Но толпа его ждала, и так же долго ждала его преданная кардинальская дочь.

И как только солнце коснулось моря, чтобы в нем потом утонуть, все вдруг увидели, что по воде плывет чечевица.

Долго смотрела на нее прекрасная дочь кардинала. Потом же, как была, не оглянувшись, не перекрестясь, заломила руки и резко бросилась с утеса в воду. И там, у берегов Мессины, пошла ко дну, и никто не успел ее спасти.

С тех пор Родриго де Борха никогда больше не служил литургии в праздник Вознесения, а всегда в этот день ходил на берег моря или реки и смотрел на воду.

Записка № 1. О времени

Время в мире течет не так, как ему положено.

Время ускоряется, когда ты незаконно обнимаешь возлюбленного, когда ты скачешь по полям, когда гладишь щенков, когда истово веришь в чудо и ждешь Рождества, когда ты видишь, как умирают твои враги, и когда ты видишь, как бегут к тебе твои дети.

Но чаще всего время ускоряется, когда пряхи свивают свою нить на прялке.

Время замедляется, когда надо вытерпеть муку, когда сидишь на пиру рядом с кавалером, который тебе неинтересен, когда муж, которого ты не любишь, берет тебя, когда стоишь пасхальную службу и не можешь настроиться на вечное, когда рожаешь первенца, когда ты едешь в карете по бесконечной дороге и тебя мутит и трясет, трясет и мутит.

Но чаще всего время замедляется, когда пряхи раскручивают свою нить в обратную сторону и когда церковный ход идет посолонь. Тогда время становится вязким, словно настой, и сквозь него очень трудно двигаться.

Время течет быстрее, когда ты счастлив, и течет медленнее, когда ты несчастен.

Эти законы я выявила, уже будучи государыней. До этого я догадывалась, смутно подозревала время в чем-то, но не могла уличить, потому что все время от меня ускользало.

Конечно, время не всегда ускоряется согласно счастью или несчастью одного человека. В конце концов, счастье одного часто есть несчастье другого. Тогда в игру вступает какой-то другой параметр, поправка. Я не знаю. Отец учил меня, но учил мало, и я не знаю математики, но точно понимаю, что в таком случае идет борьба: судьба на судьбу. Воля на волю. Чья воля окажется сильнее, чей рок окажется страшнее, так время и потечет.

У женщин особые отношения со временем. Для мужчин оно течет иначе. Они менее чувствительны к нему, и оно оказывает на них меньше влияния, но при этом и они сами меньше могут влиять на время. Раскрутить время вспять могут только женщины. Поэтому, наверно, вопрос времени изучен недостаточно. Я состояла в переписке с ведущими умами своего времени, и все же они не знали и не могли ответить на этот вопрос, и они не понимали, о чем я говорю. Тогда я нашла женщину-гуманиста, Изотту Ногаролу, но хоть она и слала мне из монастыря умные письма, пахнущие ладаном и застарелым девичеством, и действительно украсила мои дни своими гуманистическими работами, она не интересовалась временем и как будто не любила его.

В итоге я осталась со временем один на один.

Занятия мои им прерываются заботой о государстве, а также о моем сыне и моих племянниках, поэтому не могут послужить даже цели накопления знаний. И все же я чувствую, что я права. Быть может, однажды трудолюбивый монах обнаружит мои безымянные записки и внесет их в каталог, и так они послужат… нет, не доказательством, равным пяти доказательствам бытия Бога, но слабым, полустертым, женским – да, женским! – свидетельством о времени.

Ибо время во Флоренции течет не так, как течет в Равенне, и время в Венеции движется куда быстрее времени Рима. Говорят, что там маленькие лодки движутся по городу сами, с помощью звука, и поэт наставляет себе железную трубку, похожую на крошечную бомбарду, прямо в лоб, а после падает мертвым; что там тысячи людей с узкими глазами ходят по городу и дивятся ему. Но я не знаю, я там не была и не вполне верю рассказам. А если это и правда, то к чему Венеции так ускоряться? Не впору ли было ей замедлиться? Быть может, там слишком много прях или слишком много спешащих людей?

Я знаю, что наш город живет быстрее других, и эту разницу я объясняю лишь одним тем фактом, что у нас больше прях, и тем, что мы окрашиваем квасцами нашу нить – и так она бежит быстрее по колесу. Также, мне кажется, имеет значение то, что в нашем городе много дорог, а дороги и путники (особенно те, что путешествуют на повозках или в каретах – в чем-то, что имеет колесо) тоже ускоряют время окружающего мира. Хотя для самих путешественников время скорее замедляется.

Вроде бы при таком разнотекущем времени должно казаться, что одни будут жить для других по сотни лет, а другие для третьих – умирать в двадцать немощными стариками. Но этого не происходит. Линии человеческих времен сопоставимы: и в Равенне, и в Риме, и во Флоренции, и в Милане, и в дальних землях – тоже.

В общем, тема эта еще ждет своего исследователя, но, быть может, мои неаккуратные записки помогут ему в этом труде.

Часть 1. Кардинал Валенсии и графиня Пезаро и Градары

Глава 7, в которой говорится о благочестивой деве Лукреции

Быстро летели дни, быстро росли Лукреция и Джоффре.

Налились, осыпались ближе к осени оливковые деревья, прибыли сваты – будущие родственники.

Пышно въехали они в Рим, торжественно вошли во дворец де Борха. Первым шел Людовико Сфорца по прозвищу Моро, что означало и мавра, и шелковицу.

С высокой галереи смотрела вниз Лукреция на огромное тело свата, главы рода Сфорца, на его суровые глаза, на герб с головой мавра и шелковицей, на синий его наряд, на золотые орденские цепи, на звенящие шпоры. Смотрела минуту, потом рванулась в сторону, прочь.

Все заметили это, но не подали вида, а Александр одним взглядом послал Сезара найти ее. Сын ловко растворился в толпе, проскользнул мимо кавалеров и дам, прошел стремительным шагом по коридорам и анфиладам, вышел в сад, прошел в глухой его угол – и там она сидела, обхватив руками старый лавр.

Шептала ему: спрячь, спрячь меня, укрой.

Сезар подошел к ней, и она повернулась к нему вполоборота, так, чтобы видеть его, но напрямую не смотреть.

Он сказал:

– Милая, нельзя так, негостеприимно. Это большой гость, а ты дама нашего рода, надо гостей приветствовать. Тем более что матери нет.

– Я не могу, Сезар, – ответила она, и по ее щекам потекли слезы. – Я боюсь его. И всего его рода тоже боюсь. Когда вы говорили о них, я не думала, что так будет. Но он страшный человек, и воля его страшна. Воля его рода черная и злая. Я думала, что привыкла, потому что твоя воля, воля отца, воля Хуана тоже страшны и темны. Но ваша тьма имеет цвет: она окрашена алым, это цвет кардинальской мантии, это цвет крови и цвет праздника. Но воля Сфорца – это темнота, в которой гаснут звуки, свет и чувство. Не отдавайте меня в такую семью!

Сезар положил ей руку на плечо, сказал:

– Отец уже решил. Все сговорено.

– И ты, брат! – с плачем воскликнула она.

На сердце у него было тяжело, но он надеялся, что она этого не увидит. Рука его, словно паучья, пробежала по ее руке, ладонь столкнулась с ладонью – он тянул ее прочь от лавра, тянул к себе, на себя, приговаривал:

– Ничего, ничего. Надо, надо. Да может, это не так страшно будет, милая, милая моя.

Лукреция выпустила лавр, пошла за ним, держась за его руку. Потом выпустила, вытерла рукавами слезы и вышла к гостям ровная, спокойная, золотоволосая, прекрасная. Поклонилась изысканно, сказала любезность, потом вечером, за ужином, была в меру учтива, в меру оживлена – всё как учили.

Людовико смотрел на нее тяжелым, одобрительным, но почти оскорбительным взглядом, толстыми пальцами брал перезрелые оливки, долго катал во рту, прежде чем раскусить.

– Как здоровье юного герцога? – спросил Сезар, которому эти взгляды были неприятны.

Людовико помедлил с ответом, но потом сказал:

– Он так же слаб, бедняга. Грудь его выгнута назад, он почти горбат. Иссушающий кашель мучает его и зимой, и летом.

– Мы будем молиться за его выздоровление.

– Да, – рассеянно сказал Людовико, – это поможет. Надо молиться. Мы думаем, это потому, что ему было всего семь лет, когда его отец был заколот в церкви тремя заговорщиками. Слишком тяжела оказалась ноша герцогства для него. Как тут позвоночнику не согнуться?

– Какое счастье, что вы были рядом с ним, чтобы защитить границы государства и самого́ юного герцога, – обходительно ответил ему Сезар, почти не допуская в свой голос насмешки.

Но Людовико, кажется, что-то почуял, скосил глаза за Сезара, а после и вовсе замолчал.

Через день после праздника ездили в лес, тешились веселой охотой, спускали с расшитых золотом перчаток знаменитую породу соколов с белыми маховыми перьями. Затравили псами олениху с олененком. Сезар злился, что попортили чудесную пятнистую шкурку, – хотел сестре подарить. Постреляли бурых по осеннему времени зайцев, но что зайцы – в зайцах никакой славы. Пытались отыскать кабана, и ловчие даже находили следы кабанихи с поросятами, но знаки были старые, и зверей не отыскали.

Вечерами устраивали пиры, приглашали музыкантов, шпагоглотателей, участников балаганов.

Хотели впечатлить высоких гостей. Не ради Лукреции, конечно, – там уже сговорено было. Ради других, смутных, политических целей.

Но в складках лица Людовико Моро ничего нельзя было прочесть. Лицо у него было такое же складчатое, сонное, слегка утомленное, как и всегда. Почему-то он больше походил на папу Александра, чем его сыновья, – должно быть, так сказывались ночные бдения над политическим картами, которые сродни молитвенным.

Де Борха так ничего и не выторговали.

Глава 8, в которой говорится о свадьбе Лукреции и Джованни Сфорца

Наступил день свадьбы.

Золотой день, золотой!

У ворот Рима исстари встречают гостей.

О Рим, Рим!

Стоящий на одной реке и семи холмах. Вот холм Тарпеи – говорят, с него бросилась весталка[11], предавшая народ, но мало ли что говорят.

Кого ты только не видел! Цезарь входил в твои ворота и Октавиан со сжатыми зубами, ведущий в поводу детей прекрасной Клеопатры. Аларих, вождь вестготов, что принял в конце концов христианскую веру. Бренн, вождь галлов, что свое право носил на острие меча.

По-разному, по-разному открывались ворота Рима. Иногда открывались для праздника, иногда открывались победителю, иногда выламывались силой.

Но в день, когда Джованни Сфорца женихом прибыл за своей невестой, они открылись ради свадьбы.

Братья Лукреции встречали его у ворот.

Хуан и юный Джоффре одеты по турецкой моде (ведь не зря почетным пленником у папы жил брат османского султана): в белые туники, расшитые золотом. На их шеях сверкали ожерелья. У Хуана – из рубинов, у Джоффре – из жемчугов.

За ними следовал Сезар в темных, фиолетовых одеждах прелата. Потом будут говорить, что он завидовал старшему брату: уже тогда. Потом будут говорить, что он убил Хуана из зависти – из зависти к белой тунике, расшитой золотом.

Золотая кавалькада проехала мимо лоджий дворца, на одной из которых стояла юная Лукреция, целиком одетая в золото.

Джованни поднял на нее взгляд: она была гибкой и стройной, в этом своем золоте. И белой, очень белой – казалось, что она сейчас упадет. По обе стороны от нее стояли две молодые мавританки, все в серебре, держали тяжелый шлейф. Лукреция медленно подняла ладонь, приветствуя братьев и жениха: так ее научили. Но этот жест был жестом взрослой матроны, а не юной девушки.

Впрочем, издалека она не казалась девушкой, матроной и вовсе живой. Казалось: это власть, которая почему-то сгустилась и движется, как человек. Казалось: это богатство. Казалось: это единственный шанс, чтобы в вечности осталось имя, хотя бы одно имя, если больше ничему не суждено.

Святой отец встретил жениха дочери у ворот дворца. Джованни преклонил колено и поцеловал перстень папы Александра. Жители Рима, видя эту картину, изумлялись и радовались: казалось, что они наблюдают какое-то мирское таинство.

Внутри дворца к отцу подвели Лукрецию, поддерживаемую знатными дамами – и папской любовницей Джулией. Она тоже облобызала перстень. Вокруг отца столпились кардиналы и епископы.

Лукреция и Джованни стали на колени на позолоченные подушки у ног святого Петра, подтвердили свое согласие перед нотариусом.

Гостей было необычайно много. Среди них ничем не выделялся молодой, статный Альфонсо д’Эсте, сын и наследник герцога Феррарского. Он сам недавно женился и поглядывал на молодоженов снисходительно. Беленькая Лукреция ему приглянулась, но он не думал, что встретит ее еще раз. Через десять лет он вспомнит свою мысль и подивится ей.

Епископ Конкордии надел кольца молодым, а ватиканский капитан поднял свою шпагу над их головами, знаменуя заключение брака.

Брак был заключен. Начался праздник.

Поистине, это была огромная свадьба, богатая и пышная. Сам святой отец обвенчал новобрачных, и пели на клиросе мальчики, и казалось, что неразделимым будет то, что соединил Бог.

Начали пир, усадили жениха, невесту – нет, уже мужа и жену.

Вдумчиво смотрел на них Сезар: на жениха с тонкими, модно подкрученными усами, нервными губами и пальцами. Он был в два раза старше невесты, уже вдовец, уже отец внебрачной дочери. На его фоне Лукреция смотрелась еще моложе – наряженной, игрушечной. Сезар поежился, начал уговаривать сам себя: старый муж мудрее молодого.

Давали представление. Вышли ряженые, вышли и запели:

Два близнеца родились у отца-купца

В Сицилии. Один из них похищен был,

А брата, что остался, нарекли тогда

Менехмом, имя дав ему пропавшего.

Едва он вырос – странствовать отправился,

Найти надеясь брата. В Эпидамне он

Его нашел; но прежде чем им встретиться,

Хлебнул он горя, ведь пришельца все сочли

Менехмом – тесть, жена, подружка братнина.

А как все было – сами вы увидите.[12]

Близнецами в свечном полумраке сидели Хуан и Сезар, только один был мирянин, а другой – кардинал. Но комедия Плавта никому не показалась предзнаменованием.

На ночь муж смиренно поцеловал жену в лоб, и разошлись по разным спальням. Слишком она была молода. Вроде и поженились, а вроде и не до конца. Сезар вдруг почувствовал, что от этого ему дышится легче.

Торжества продолжались еще несколько дней и потом закончились. Джованни остался в Риме, как офицер папской армии, но довольно скоро оставил службу и через четыре месяца вместе с молодой женой отправился к себе домой, в города Пезаро и Градару.

Должно быть, все сочли, что за эти месяцы она уже достаточно выросла.

Глава 9, в которой говорится о сомнениях французского короля

Карл Восьмой, король Французский, унаследовал от отца три вещи: претензии на королевство Неаполь; своеволие; фамильный нос, огромный и чувствительный не только к перемене погоды, но и перемене в чужих намерениях и душах. Не унаследовал он от отца хватки, ума и проницательности.

Его преемник – и по совместительству троюродный дядя – герцог Орлеанский унаследует у Карла три вещи: Францию, жену и войну.

Король, наследовавший по древнему династическому браку право на Неаполь, медлил.

Золотым соловьем пел папа Александр, писал Карлу надушенные письма, пахнущие патокой. Карл читал их по нескольку раз, не понимал потом, откуда медом пахнет, почему пальцы липкие и откуда столько ос вокруг него вьется.

Искусно раздувал опытный Александр в молодом короле жажду славы.

Говорил ему:

– Вот, полвека назад пал Константинополь, оплот христианства, и нет у нас больше защитника перед ордами неверных. Град святой томится в нечестивых руках. Собери же Крестовый поход, о король, и отправься – нет, не в Иерусалим, но на берега Хорватии, чтобы потом идти на восток, где солнце палит и пространства бесконечны.

При дворе короля отгоняли ос, брызгали по углам горькими духами, отмывали от писем папы руки короля.

Говорили ему:

– Он так коварен, этот обаятельный черноглазый испанец. Он хочет ослабить вас, о государь, услать вас на чужую землю, чтобы вы сложили там свою прекрасную голову, что подобна голове Аполлона.

Король Карл смотрел на себя в зеркало чужими глазами: глазами своих придворных и слуг, не видел, что у него лицо – собачье.

Золотую розу послал королю папа римский – золотую розу с острыми шипами – как символ бдения и веры.

Папа – отец четырех сыновей – чуял, что король скоро захочет войны и лишь выбирает цель. Папа – не только церковный, но и мирской владыка – знал, что любое государство стремится к увеличению. Папа только хотел перевести удар туда, где сам он тоже мог получить выгоду.

Но Карл медлил.

Золотая роза звала его на восток – но кровь звала на юг. Герцог Орлеанский – наследник и дядя, – имевший претензии на Милан, тоже уговаривал обратить свой взор на Италию.

Так бы и колебался Карл, пока к нему не пришел Людовико Сфорца, мавр и шелковица, наместник Милана. Сказал:

– Приди, король, ибо здесь у тебя есть верный союзник в виде сильного герцогства Миланского. Приди и сокруши короля Неаполя – разве нет у тебя на это прав?

Людовико Сфорца рассчитывал руками короля ослабить Неаполь, юг Италии, и привести к возвышению свой север, а там… Там и до объединения недалеко. Там и до королевства недалеко. В конце концов, испанские престолы только-только объединились – почему бы это не сделать и итальянским?

Людовико Сфорца не верил, что Карл надолго удержит Неаполь, но верил, что в борьбе оба ослабнут.

И король в конце концов решился.

И сказал:

– Наш путь лежит на юг.

Глава 10, в которой проводится роспись апартаментов

Папа римский велел выстроить себе апартаменты в Ватикане, блестящие и гладкие, покрытые новыми красками. Для их росписи вызвал к себе живописца Пинтуриккьо с его учениками.

Им велели расписать три зала, но долго не говорили, что именно писать, а только заказать столько дорогой лазурной краски, чтобы хватило покрыть потолки всех трех помещений.

Наконец папа все обдумал и призвал к себе мастера. Сказал ему:

– Первый зал будет залом Мистерий. Изобразите Благовещение, Рождество, Поклонение волхвов, Воскрешение, Вознесение и Успение Богородицы.

Молча стоял Пинтуриккьо: заказ был обычен, хотя и большой честью – расписывать залы в самом сердце Святого Города для самого папы римского. Живописец не понимал, почему так долго колебался Александр и что в этом необычного.

– Изобрази меня самого, коленопреклоненного, во время Воскресения Христова, перед Иисусом в славе и силе, а мою единственную дочь – в облике святой Екатерины. Изобрази герцога Хуана как капитана корабля, что плавает по морю. А другого моего сына, кардинала Валенсийского Сезара, – в облике императора.

В этом тоже ничего необычного не было: это было самое обычное дело.

Но странности начались потом.

– Во втором зале, – сказал папа Александр, не спуская с живописца внимательного черного взгляда, – нужно будет понизу изобразить святую Екатерину, встречу Марии и Елизаветы, мученичество святого Себастьяна, которого расстреляли стрелами, и мученичество святой Варвары, которой собственный отец-язычник отрубил голову. Сусанну и похотливых старцев.

Живописец только кивал, а папа продолжал:

– В третьей комнате необходимо изобразить сивилл[13]. Постарайтесь особенно с Кумской сивиллой – той, от которой в итоге остался один голос. Четвертым будет зал понтификов. Там нужно будет изобразить пап, которые были до меня, особенно моего дядю, что правил под именем Каликста Третьего. Одно место закрась голубой краской. Это будет место для меня, если мой преемник решит, что я заслуживаю быть среди них. Прямо под ним я поставлю на возвышении кресло, обитое алой тафтой, подобное трону. То будет место для меня сейчас. Этот зал должен быть самым пышным, чтобы там проводились приемы и банкеты.

Степенно кивнул Пинтуриккьо. Это желание было понятно. В этом не было ничего нового.

– Последним из залов должен быть зал свободных искусств, и там будут изображены Тривий в виде аллегорий Грамматики, Диалектики и Логики и Квадривий – Арифметика, Геометрия, Музыка и Астрономия.

Тут папа ненадолго прервался, чтобы выпить разбавленного вина и промокнуть потливый лоб кружевным платком.

– Ах да, еще по верху второго зала нужно будет пустить… другое. Сверху должна быть история Исиды и Осириса и быка Аписа. Бык – символ нашего дома. Пусть у Исиды будут золотые волосы, как у донны Лукреции. Пусть они сверкают так, что глазам будет больно смотреть. А в облике ее Осириса изобразите моего сына Сезара. Пусть у него будет такое же гордое лицо и те же волчьи повадки. Осирис будет убит другим своим братом, богом Сетом. Пусть Исида опустит его во гроб и родит посмертного сына. Потом она найдет растерзанное тело своего мужа, и соберет его по кускам, и сошьет суровой иглой. Пусть Осирис воскреснет и будет плавать в ладье по небу, будет рождаться и умирать. А главное – главное, – чтобы там было много бычьих голов – это все будут Аписы. Знаете ли вы, что священный бык жил в храме, а когда умирал – жрецы находили такого же, и душа мертвого Осириса переходила из одного зверя в другого и жила также вечно?

Тут живописец понял, почему так долго папа беседовал с ним: этому мистическому, языческому, дохристианскому не было прежде места в сердце веры, которым был Ватикан. Но не богомазу спорить с мирскими владыками – и Пинтуриккьо с учениками сделал все так, как просил папа Александр.

Когда фрески наконец были готовы, гуманист Помпоний Летус составил комментарий к ним – таким образом де Борха защищали себя от обвинений в еретичестве.

Живописец получил свою солидную оплату и, в последний раз проходя по залам, сдержанно гордился своей работой.

Одно его беспокоило. Бог Сет очень напоминал второго сына папы, Хуана Гандийского. Но этого, к счастью, никто не заметил.

Глава 11, где Лукреция обосновывается в Пезаро

Когда Лукрецию отправили к мужу в Пезаро, с ней поехала и Джулия Фарнезе, любовница папы Александра. Считалось, что Джулия лучше подготовит молодую графиню к ее роли, поможет ей освоиться в дому мужа.

Лукреция не держала на нее зла за мать – напротив, держалась за ее руку. Смотрела внимательно – пыталась понять, как надо себя так вести, чтобы чужие вслед оборачивались, а свои потакали каждому желанию.

Дамы устраивали праздники, принимали родственницу – Екатерину де Гонзага, вникали в дела графства. Оценивали и переделывали два дома: один – загородный, чтобы спасаться от летней жары, другой – городской, предназначенный для всей остальной жизни.

Лукреции нравилась такая жизнь, и особенно нравилось ей, что ее теперь спрашивают, какие ковры где постелить и что готовить к обеду его светлости.

Муж Лукреции особенно не докучал – только ночами, но, когда ты молод и когда на дворе стоит раннее лето, ночи всегда короче дней.

У Джованни Сфорца были свои заботы, не связанные с птичкой – молодой женой.

Джованни Сфорца изо всех сил напрягал слух.

Вместе с Лукрецией в Пезаро прибыли не только подруги, не только парчовые и шелковые наряды, не только служанки, не только собачки, не только белые кобылки. Вместе с Лукрецией в дорожных сундуках, закрепленное на спинах послушных мулов, въехало золото – приданое невесты.

Золото Джованни велел отнести в подвал и запер на три двери и три замка. Ходили слухи, что двери эти были: медная, серебряная, золотая. И правда, кажется, железо дверей по краям стало понемногу окрашиваться в разные цвета. Но слух угас, его затмили другие, и двери так и остались железными – только немного странными по углам. Внук Джованни потом в минуту нужды эти углы срежет, и отнесет ювелиру, и даже что-то выручит за них.

Но сам властитель Пезаро сейчас сидел над золотом и, погружая в него руки, слушал мелодичный звон монет. Этот звук ему нравился, и Джованни знал, что это связано с Лукрецией, что папа римский очень любит свою единственную дочь.

Но и другой голос шептал ему – то был голос крови. Дядя Джованни, Людовико Сфорца, призвавший на свои войны французского короля, писал племяннику длинные письма, скреплял своей печатью: оттиском головы мавра и шелковицы. На податливый воск, пока был еще горяч, капал каплю своей крови. Все пальцы у него были исколоты. Кто-то ему сказал, что в разговорах с родней лучше всего добавлять своей крови – тогда родня будет сговорчивей. Так было или нет – никто не знал. Но в любом случае Людовико колдовства не чурался, а Джованни всегда ощущал, как у него сосет под ложечкой, когда видел печать дяди.

Голос крови спорил с голосом золота.

Джованни колебался – и даже похудел от этих переживаний. Все дивились: думали, что он сохнет от любви к молодой жене. Все думали так, кроме нее самой – и кроме Джулии Фарнезе. Та слишком хорошо знала все типы мужчин, которые проницательно выделила сама, и была даже несколько обижена, когда поняла, что по ее классификации их не так уж и много.

Но Джованни выбирал между двумя голосами. Голос золота был слаще, но кровь стучала в его ушах непрестанно, где бы он ни был и что бы он ни делал. И в итоге выбор был сделан.

Он поддержит своего родича, который вместе с королем Франции идет войной на Неаполь. Папа римский – союзник Неаполя – лишит его благосклонности, но пусть, пусть. Золотые реки уже текут в его, Джованни, подземелье. Их не так-то просто будет теперь отнять.

Глава 12, в которой все ждут незваных гостей

Тучи сгустились. Мгла шла из-за Альпийских гор.

Папа Александр велел вооружаться: чистить ружья, собирать полки – и то же самое велел делать Альфонсо Второй, король Неаполя.

Но время французов ускорилось, а время итальянцев замедлилось – и когда пыль, взметенная сапогами во Франции, перелетела горы и опала черным осадком на их некогда белоснежных вершинах, войска короля уже шли по Италии. (Об этой пыли можно сказать особо: она до сих там так и лежит – со временем она, конечно, стает, уйдет в реки, напоит собой землю, но это случится не скоро.)

Папа римский и его сыновья были мрачны и мало спали, а когда все-таки ложились, то делали это по очереди: боялись пропустить вести. Младший, Джоффре, тоже рвался помогать, но ему, двенадцатилетнему, особой веры не было. Его ставили в довесок то к Хуану, то к Сезару.

Александр не забывал о своей дочери: он написал ей и Джулии письмо, в котором советовал оставаться в Пезаро вместе с Джованни Сфорца, не ведая о предательстве зятя. Это было недальновидно с его стороны: сам он всегда шел на голос своей крови, но верил, что для других голос золота окажется сильнее.

Пока дамы читали письма, Карл Восьмой, которого в веках льстиво назовут Любезным, перешел Альпы.

Несколько столетий спустя его родич, Людовик, будет так шествовать в тронный зал: король изволил встать! Король идет в будуар! Король примеряет наряд! Король спускается завтракать! Король навещает королеву!

Но поступь короля Карла была совсем иной.

Прибыв в Милан, он был щедро принят пригласившим его Людовико Моро. Несмотря на то что поход был военный, встречу ему организовали, как если бы никакого войска не было. Король и Людовико смотрели через специальное окно на Джан Галеаццо, настоящего герцога Милана, который жил у своего дяди как пленник.

Христианнейший король сказал:

– Это препятствие, мой дорогой друг. Король Франции может договориться с герцогом Милана, но может ли король Франции договориться с его лишь дядей-регентом?

– Он болен, мой бедный племянник, – сказал Людовико, – вы сами видели его погнутую спину. Мои доктора уверены, что к вечеру у него будет ухудшение, и к утру отечет его горло.

– Хорошо же, – ответил король Карл. – Но большего мне знать не надо.

Третьего дня было объявлено, что герцог Джан Галеаццо Сфорца умер от отека гортани. Когда его спешно хоронили в соборе, лицо его выглядело таким уставшим, что никто не поверил бы, что ему на момент смерти было всего двадцать пять лет. Его юная беременная вдова встретила дядю в своих покоях, стоя навытяжку, глядя на него с ужасом. За ее юбку цеплялись двое детей, и один из них был мальчик. Вдова держала его особенно крепко. Людовико поманил его к себе, и мальчик отчего-то подошел. Дядя подхватил его на руки, подбросил, сказал:

– Не бойся теперь. Не обижу. Городской совет провозгласил меня властителем Милана.

И правда: он не обижал детей Джан Галеаццо – только в обход них сам надел герцогскую корону, что можно было бы счесть даже очень благородным и гуманным.

Король Карл заказал мессу за упокой души бедного Джан Галеаццо.

Король Карл пересек Миланское княжество, и путь ему показывал новый герцог, скакал рядом на своем жеребце. Король думал, что Людовико Моро только указывает путь, но герцог был зловещ и темен, он мыслил так:

– Амбициозный король Карл отправится со своей армией через всю Италию и истощит себя в борьбе, но приведет к подчинению Неаполь. Придется пройти по землям папы Александра, что ослабит и того и другого… Но путь туда – одно дело, а путь обратно – сложнее. Когда уставшая французская армия будет возвращаться домой, то окажется, что между ними и их родной Францией лежит мой Милан, и дорого, дорого я попрошу за то, чтобы пропустить их обратно.

Карл прошел всю Романью.

Карл взял Тоскану, Пизу, Флоренцию.

Он пролетел Северную Италию быстро, как коршун, как тень, и тщетно завывал мистик Савонарола на флорентийских площадях.

Карл опубликовал манифест, в котором говорилось, что Неаполь – законное наследство французских королей. Он потребовал от папы Александра пропустить его через свои земли в Неаполь.

Папа Александр отказался.

Рим помрачнел и приготовился к осаде. Риму это было не впервой.

Братья де Борха и их отец смотрели с башен Святого Ангела. Вели разговор между собой.

Хуан сказал:

– Нам нужно бежать в Неаполь и соединить наше войско с отрядами Неаполитанского короля. Тем более что Джоффре помолвлен с его дочерью Санчей.

Папа Александр промолчал. Он смотрел на север, и ветер слезил ему глаза.

– Это будет трусостью, – возразил Сезар. – Замок Святого Ангела[14] хорошо укреплен. Мы сможем долго продержаться. А пока наши союзники склонят сердца колеблющихся, мы разошлем гонцов, что святой отец всех христиан находится в опасности.

– У Карла с собой новые бомбарды, которые, говорят, легко прошибают стены и ровняют башни с землей всего за три дня. У него много пушек, пищалей и фальконетов[15]. Колеблющиеся будут слишком долго думать и слишком долго слать нам свои подкрепления.

– Быть может, отлучить его от церкви, отец? – спросил Сезар.

– Надо просто вызвать короля на поединок, – вдруг сказал молчавший до того Джоффре. – Один на один. Если он победит, то мы позволим ему пройти сквозь наши земли без борьбы до самого Неаполя, как он хочет… Или даже пусть сразится с королем Неаполя сам: и кто победит, тот пусть и правит Неаполем.

Хуан взглянул на Сезара: в его взгляде сквозила насмешка над маленьким братом. Но Сезар не ответил на его взгляд. Тогда Хуан продолжил:

– Я смогу отправиться в Испанию и там попрошу помощи у родичей моей жены. Она королю – двоюродная. Я оставил ее в тягости, пусть припадет к царственным ногам – король не откажет родне, а королева, сама родившая пятерых, не откажет молодой матери.

Тут Александр наконец повернулся к своим сыновьям.

– Поезжай, – сказал он Хуану, – поезжай к своей жене и своему герцогству. Поезжай сегодня. Я напишу испанскому королю и его королеве письма, и ты вручишь их и дождешься ответа. Требуй от них ответа, не зря же их называют Католическими королями, их – Фердинанда и Изабеллу. А что до жены… Пусть будет мне к первым морозам готов внук. Пиши мне обо всем, и об этом – тоже пиши.

Александр обвел сыновей взглядом. «Тебе не хватает храбрости», – хотел он сказать Хуану. «Тебе не хватает смирения», – хотел он сказать Сезару. «Тебе не хватает зрелости», – хотел он сказать Джоффре. Вместо этого он сказал другое, а они слушали почтительно и молча:

– Мы не станем бежать: тогда, оставшись в Риме, наши враги, кардиналы Орсини, делла Ровере и преданные им, попробуют сместить нас. Попробуют доказать, что назначение было проведено против правил, что кого-то смутил злой дух… Особенно тех, кто умер уже и не ответит. Они скажут, что я недостоин тиары. Тогда на весь зримый мир опять придет страшный церковный раскол. Но сражаться мы тоже не будем, потому что нам не выдержать их напора: войско французского короля велико, и его ведет Людовико Сфорца. Он знает и Италию, и Рим – и замок наш падет прежде, что вести об осаде достигнут наших союзников. Нет. Мы откроем ворота и пустим войско короля на постой. Мы примем его как христианнейшего монарха и позволим ему облобызать наш перстень. Мы будем говорить с ним и отвечать ему уклончиво, ни «нет», ни «да» – так пройдет время, а время здесь главный наш союзник. Король Неаполя соберет армию, король и королева Испании внимут мольбам жены Хуана.

После этого все молчали: так решил отец.

Хуан отправился в плавание на закате следующего дня, а остальные принялись готовиться к приходу французов.

Глава 13, в которой встречают гостей

Как три волхва, двадцать шестого декабря, в день после Рождества, в Рим въехали три посла от короля Карла, три французских маршала.

Папа Александр принял их любезно, позволил послам садиться на местах, предназначенных для прелатов, пока сам служил торжественную мессу. А французской армии он щедро позволил расположиться на берегу Тибра.

Обратно с тремя послами поехали три кардинала.

Оставалось выбрать только день для того, чтобы вступить в Рим, но король Карл медлил. Астрологи колебались: в звездах чувствовался беспорядок. Тогда Карл выбрал дату: то был день святого Сильвестра[16].

В этот день много веков назад император Константин даровал Сильвестру, тогда еще папе, а не святому, город Рим. Об этом знали все. Что кесарем даровано, может быть кесарем отнято – не правда ли?

Тяжелы ключи от города, особенно тогда, когда вручаешь их захватчику.

Медленно входили в Рим Карловы полки. Сами находили себе постой.

Дом Ванноццы разграбили, запачкали ковры, выпили все вино. Стоял лавр посреди сада, мелко трясся от страха и гнева, колеблясь голыми по зиме ветками. Но его не тронули.

Участь обитаемых домов и живших там дам, что не превратились в лавр, была страшнее. Но король Карл, сонный и собачий, заставил себя на это разозлиться и поступил так, как должен поступать командир войска, без боя взявшего город: пятерых своих солдат, особенно отличившихся при грабежах, велел повесить.

Проходите, располагайтесь, дорогие гости! Устали, должно быть, с дороги.

Папа укрылся в замке Святого Ангела. Засновали туда и сюда посыльные. Но требования короля Карла возросли – теперь, когда он был в Риме и был близок к своей цели. Теперь он требовал не только прохода, но больших прав для французских кардиналов – и чтобы папа передал ему принца Джема, брата турецкого султана, уже много лет жившего в роскоши заложником в Риме.

Переговоры шли очень долго, но в конце концов все было согласовано – почти так, как этого хотелось королю. Дальше речь шла о двух присягах: король должен был присягнуть папе, как сын Церкви – святому отцу, и назвать папу Александра «Настоящим наместником Христа и преемником святого Петра». После этого король Франции не смог бы больше поддержать никакую партию, которая пыталась бы низложить Александра или объявить его избрание незаконным. А папа, в свою очередь, должен был даровать королю неаполитанскую инвеституру, то есть признать его законным владетелем Неаполя.

В назначенный день папа – в полном облачении – ждал прибытия короля.

Король опаздывал.

Папа посылал за ним – ему отвечали, что король одевается.

Время шло. Тяжелая папская тиара заставляла болеть голову, и Александр снял ее. В натопленном помещении, заполненном кардиналами и курией, было душно, и он снял жаркую мантию. Прошел слух, что король должен явиться, сейчас, вот сейчас – и папа снова надел мантию и тиару.

Но он не явился.

Папа послал за ним второго гонца.

Король завтракал. Он не торопился явиться к ждущему его понтифику.

Время шло. Уже немолодой папа терпеливо переносил многочасовое ожидание, хотя физически он очень устал: он хорошо понимал, зачем король это делает.

Наконец Карл со своей свитой, превосходящей по пышности одежд и по численности кардиналов и курию, явился на аудиенцию к папе. С внешней покорностью целовал ему туфлю и перстень, а сам, низкорослый, смотрел сверху вниз. Папа обнял его и отечески улыбался ему.

Скрепил договор: передавал на время брата султана, обязывал своих подданных обеспечивать войско короля провизией за умеренную плату, гарантировал проход по своим землям, даровал чуть больше свободы кардиналам, которых назвал король.

Это было поражение. Это было унижение. Но и Александр, и Сезар выглядели ровными и спокойными.

Пришло время первой присяги – присяги короля. Все могло сорваться, и, кажется, де Борха этого ждали, но, несмотря на их ожидания, король ее принес и произнес вслух столь желанные слова:

– Святой отец, я принес свое повиновение и благоговение Вашему Святейшеству, как делали это мои предшественники, короли Франции.

Советник Жан де Гане разъяснил слова короля:

– Он признает вас, Преподобный отец, верховным понтификом христиан, истинным наместником Христа, преемником апостолов Петра и Павла. Он выражает вам свое сыновнее почтение, как это всегда делали его предшественники, короли Франции, по отношению к верховным понтификам. Самого себя и все то, что ему принадлежит, он вверяет Вашему Святейшеству и Святому престолу.[17]

С этим было покончено, и король и понтифик сели рядом. Оставалась еще церемония помазания Карла на престол Неаполитанского королевства. Но пока они могли поговорить не так формально, и король Карл сказал:

– Ах да! Окажите мне любезность, святой отец! Мне кажется, что епископ Сен-Мало, Гийом Бриссоне, давно заслуживает кардинальской мантии!

– Несомненно, заслуживает, – ответил папа римский, которому ничего больше не оставалось. – Мы возведем его в этот сан.

– Почему бы не сделать это прямо сейчас? Ведь все кардиналы, что проживают в Риме, присутствуют здесь. Их хватит для того, чтобы провести консисторию[18] и возвести французского епископа в кардинальский сан, – отметил король.

Папа Александр замолчал. Его лицо было особенно бледным, и на лбу выступила испарина. Он медлил с ответом. Глаза его закатились, и вдруг он обмяк. Стоящие рядом с ним кардиналы подхватили его.

Теперь король ждал, пока упавшего в обморок укладывали на скамью, приводили в чувство. Когда возле него остался только Сезар, папа приоткрыл один глаз и аккуратно подмигнул сыну. Он ждал, что раздосадованный король уйдет или перенесет возведение в сан на другой день, но король только сказал:

– Я подожду.

Он отошел к другому окну. Ему подали кресло, и он сел возле окна, скучающе стал глядеть на улицу, показывая, что умеет ждать ничуть не хуже понтифика. Было понятно, что он не уйдет, и через некоторое время папа «пришел в себя». Посылали за водой, за разбавленным вином, обмахивали его, тучного пожилого мужчину, пока король глядел в окно и на свои ногти.

В конце концов папа полностью оправился и послал за облачением.

Срочно была организована ординарная консистория, и папа Александр зачитал записанную заранее французами речь о добродетелях Гийома Бриссоне, и он был наречен и облачен.

Король следил за этим сквозь тяжелые веки, такие же тяжелые, как у самого папы. Он был доволен.

– А вы, – сказал король Карл, указывая на Сезара, – окажите мне честь: отправьтесь со мной в Неаполь как эмиссар Святого престола[19]. Будете моим любезным гостем.

Отец обменялся взглядами с Сезаром, и каждый из них понял слово, которое не произнес, но имел в виду король.

Заложник.

– Хорошо, – сказал бледный папа римский, но в глазах его мелькнуло что-то темное, что-то очень тонкое и лукавое. – Тогда я наделю кардинала Валенсийского полномочиями легата Святого престола[20]. Когда король Неаполя будет низвергнут, кардинал помажет вас на царство – так же, как это бы сделал я сам.

Глава 14, в которой говорится о золотом браслете Марии

Хуана задержали ветра. Вдруг поднявшиеся, могучие, еле протиснувшиеся через Гибралтар, по-океански буйные, они всласть наигрались с кораблем. Хуан чувствовал себя Одиссеем, когда вместо того, чтобы прибыть в положенный срок, прибыл, опоздав на месяц. Сухопутная почта его опередила: и хоть влияние его еще требовалось при испанском дворе, в другом он опоздал. Сын его был рожден, и не только рожден, но и наречен, и не только наречен, но и крещен.

Хуана это не особенно расстроило. Он только спросил у жены:

– Как назвала?

Мария Энрикес сказала, помедлив:

– Хуаном.

Хуан-старший засмеялся счастливо, потрепал жену за щеку, подхватил неумело младенца, взвесил на руке, как взвешивал бы щенка или поросенка, которого собирался купить. Потом вернул жене и сказал:

– В мою честь? Ну и хорошо, вон он какой здоровяк! Настоящий боров де Борха! Ну ты молодец, молодец. Надо будет еще одного… Но это потом, потом.

Он не старался долго делать вид, что ему интересно: в ту же ночь, уставший от долгого плавания и воздержания, пошел по кабакам и борделям.

Мария Энрикес смотрела, как кормилица укладывает ребенка. Подошла к колыбельке, натянула одеяльце повыше и сказала – то ли мужу, то ли сыну:

– Нет, не в честь отца. Так меня когда-то просили. Так мне когда-то сказали.

Хуан-старший был ей плохим мужем, но она поняла это не сразу. Он покинул ее вскоре после женитьбы – и оказалось потом, что непраздной.

Семья Марии Энрикес знала о жизни, что он вел в Риме, но молодую женщину в ее положении старались не тревожить – как и молодую мать впоследствии. Он был безалаберен по части писем, но когда она послала ему письмо, полное завуалированных намеков на ее положение, он ответил, и оказалось, что он едет прямо к ней. Это немного расположило ее сердце к Хуану, но вскоре она, проницательная и мнительная, к отвращению своему, поняла, кто он такой.

Хуан не менял своих холостяцких привычек и, удовлетворившись письмом от отца, в котором говорилось, что между Римом, Неаполем и Францией установлено новое равновесие, принялся вести жизнь такую же веселую и беспутную, какую вел всегда.

Мария Энрикес смотрела на него пронзительно, когда он выходил в ночь, и черный плотный бархат ее платья частоколом стоял вокруг нее – строгий и испанский, Хуан уже почти отвык от таких донн в Риме. Он, не оглядываясь, но чувствуя ее тяжелый взгляд, направленный между лопаток, стремительно выбегал в темноту ночи.

– Нет, право, римские женщины куда ласковее, – говорил он своим стражникам и спутникам, когда они отправлялись к веселым улицам. – Они носят разноцветные платья, которые обхватывают их туго, словно перчатки. У них веселые и живые лица, они не смотрят так в спину мужьям, словно хотят просверлить в них дырку. Они сами не прочь повеселиться!

С непотребными девками Мария Энрикес немного смирилась, но оказалось, что Хуан волочится за какой-то замужней дамой, дочерью герцога, женой графа. Это было куда тяжелее, чем женщины в борделях. Эта новость проворачивалась сверлом в груди, вставала колом в животе, в котором опять жил его ребенок. Это было уже настоящее предательство.

Мария Энрикес проводила много времени в церкви и столько же – в детской, но и то и другое вдруг перестало приносить ей удовлетворение.

В церкви стояла статуя Девы Марии, прекрасной и златовласой, в синем бархатном плаще. На шее у нее висело дорогое коралловое ожерелье. Младенец Иисус смотрел ласково и сосредоточенно – так же, как смотрел малыш Хуан, когда пил молоко. На шее у статуи божественного младенца висела веточка коралла. Как и все знатные матери, Мария Энрикес заказала такую же сыну: считалось, что он отгоняет злых духов, а также помогает прорезываться зубам. Только младенец был златовласый, а пушок над головой маленького Хуана был черным. А еще у него был отцовский нос, уже сейчас, в младенчестве, какой-то длинный. Мария Энрикес все равно его любила, и любила ходить в церковь, и думала, что ей будет этого хватать, но сейчас хватать перестало.

Хуан перестал ходить к девкам, и выписал себе новые наряды, и духи, и завел нового и дорогого цирюльника, и даже, кажется, пить перестал.

Мария Энрикес не знала, надеяться ли ей на то, что ему надоест или что та дама откажет быстрее. Но если она откажет, она, наверно, расскажет своей семье, а может, даже скажет мужу. И тогда все будут смеяться над Хуаном – и еще больше будут смеяться над его строгой женой, а муж графини, быть может, и вовсе захочет отомстить. Нет, уж лучше просто Хуану надоест – у него ветреное сердце, это всем известно. Пусть ему надоест!

Но правда оказалась страшнее, чем надеялась Мария Энрикес: та дама ему не отказала. Они ездили вместе на охоту, сидели рядом на пирах, весело проводили праздники. Она смеялась его шуткам, она хлопала его игриво по щеке.

Он уходил ночью, но не так крадучись, как уходил прежде на пирушки и к девкам, а словно демонстративно. Теперь он не боялся тяжелого взгляда жены – теперь он раздражал Хуана. Но хуже было другое. Мария Энрикес смирилась бы с несчастьем их обоих, но Хуан уходил, светясь, приходил, сияя. Он был счастлив – и этого она не могла ему простить.

Мария Энрикес тяжело носила ребенка: не так, как первого. С первым она летала. Ей казалось, что она проглотила бычий пузырь, что позволяет плавать, или охапку перьев, что позволяют летать, – ей казалось, что живот тянет ее вверх, делает легкой и прозрачной. Когда она шла, ее ноги касались земли только на считаные мгновения, остальное время она парила над землей – невысоко, но между подошвой ее обуви и полом можно было спокойно прокатить яичко. Но это было тогда. Теперь же она гнулась к земле, как старуха. Ребенок тянул из нее все силы и соки, а его отец – всю радость.

Наконец она разрешилась от бремени маленькой крикливой дочерью, такой же черненькой, как оба Хуана.

Тут Хуан явился, снова подкинул ребенка над колыбелью, цокнул языком, что не мальчик, спросил только:

– Как назовешь?

Подразумевалось, что всех детей называет она. Что он признает за ней это право.

Мария Энрикес, приподнявшаяся на кровати, задумчиво смотрела на него. В комнате царил полумрак – считалось, что яркий свет вредит молодым матерям. Марии Энрикес предстояло провести в постели еще две недели плюс к тем неделям, которые она провела здесь в ожидании родов – так тоже было принято: уходить в уединение заранее. С ней были ее наперсницы и служанки, к ней приходила экономка и к ней приводили сына, но круг был ограничен, и сейчас ей странно было видеть кого-то чужого – мужчину, мужа, и она даже рада была его видеть, и сказала:

– Я подумаю.

Хуан еще раз покачал младенца туда-сюда, потом аккуратно положил в колыбельку и отбыл прочь по делам.

Можно было назвать дочь Франческой. Не об этом ли когда-то говорил Педро Луиджи? Мария Энрикес откинулась на подушки. Что-то в ней протестовало против этого, какая-то злость, на Педро Луиджи, на Хуана, на всех де Борха. Но особенно – на Педро Луиджи. Зачем он ее оставил? Неужели все знания мира стоят того, чтобы ее, живую, оставить?

Со злости сказала: будет Изабелла.

Ну, Изабелла так Изабелла. Так и окрестили.

Золотой браслет на руке Мадонны так и сверкал, так и жег глаза молодой матери, когда она в первый раз после родов вошла в храм, когда она причащалась и слушала проповедь.

Мария Энрикес думала, что за недели своего ожидания совсем одичает, но оказалось, что возвращаться легко и привычно. Так же по привычке она поговорила с кастеляном и глубоко вникла в дела герцогства – она вела их вместо мужа всегда, когда он отсутствовал, а отсутствовал он часто. Жизнь потекла своим чередом, и казалось даже, что та черная тьма, проворачивающаяся в животе от предательства Хуана, стала поменьше.

Время шло, и однажды, выходя с мессы – малышке Изабелле было уже полгода, – Мария Энрикес поежилась от холодных порывов зимнего ветра.

«У меня же был такой же браслет, с тремя резными листьями и ягодой ежевики, – неожиданно подумала она, вернувшись с улицы, зябко кутаясь в пелерину. – Мне подарила его бабушка, свекровь королевы, в день, когда состоялась наша помолвка с Педро Луиджи. Вот ровно такой же. Может, она заказала два? Наверняка: ведь бабушка была богобоязненной женщиной. И все-таки странно: если бы она жертвовала браслет, то, наверно, Мадонне города Толедо, а не нашей, Гандийской, ведь она оттуда была родом. Бабушка не любила делать добрых дел, плоды которых потом никогда не видела. Да, странно: бабушка не преподнесла бы такой простой браслет в главный храм крупного города… Мне – одной из восьми ее внучек – такое бы годилось, но Мадонна единственная…»

Движимая такими мыслями, она отправилась в свой кабинет и там открыла резную деревянную шкатулку с изображением Венеры – подарок свекра к свадьбе, – чтобы пересчитать все свои украшения.

Браслета не было.

Мария Энрикес осмотрела еще раз, но его точно не было. Она даже хотела позвать слуг – пусть соберут, пусть устроят допрос, пусть секут плетьми посреди герцогского двора! Но тут мысль – страшная мысль – закралась ей в голову, и она, потрясенная, застыла. Но чем она дольше думала об этом, тем яснее понимала, что не ошиблась. Венера – томная, голая Венера, играющая с купидоном и зеркалом, – казалось, издевательски подмигивает ей. Мария Энрикес с такой силой захлопнула крышку шкатулки, что по изображению Венеры прошла трещина, и улыбка ее из издевательской словно стала горькой.

Тогда Мария Энрикес опустилась в кресло и так сидела почти до ночи.

Слуги заглядывали к ней, но, видя ее лицо, поскорее уходили из комнаты: любые зависимые люди хорошо читают лица тех, от кого они зависят. Наконец, удивленный тем хаосом, который сотворило с хозяйством и замком краткое отсутствие жены, в ее кабинет заглянул сам Хуан.

Он хотел сказать, что поварам не поступило распоряжение по поводу обеда, что к крыльцу подана коляска, но никто никуда не едет, что кормилица Изабеллы просит ее отпустить к больной матери на завтра и послезавтра, а для этого надо было найти замену, и вот женщины собрались, а их никто не отсмотрел.

Но он увидел лицо Марии Энрикес, увидел и надломленную шкатулку и замер, молча.

– Как ее зовут? – спросила вдруг Мария Энрикес, чувствуя свою власть над ним.

– Мария, – сказал зачарованный Хуан, – Мария Каэтана. Так звали ее вчера и, может быть, еще зовут сейчас, но это ненадолго. Сегодня она примет постриг под именем Катерины, в честь святой Катерины Сиенской.

И правда, он в последнее время никуда не уходил вечерами из дома, и правда, он начал снова пить, а Мария Энрикес всего этого не замечала. Но это все было неважно, неважно снаружи нее, потому что внутри нее все было заполнено яростью и ненавистью.

Она спросила:

– Где мой золотой браслет?

Хуан опустил глаза, а после сказал:

– Двое грудных сыновей у нее болели малой оспой[21] – ты знаешь, как опасна она для детей. Ей снился сон, что они исцелятся, если она пожертвует Мадонне Гандии золотой браслет с тремя резными листьями и аметистовой ягодой ежевики. Такого не было у нее и не было ни у кого в городе, а выковать бы такой не успели. Поэтому я взял браслет у тебя и подарил ей. Она отнесла его в храм, но это не помогло: к вечеру оба умерли. Тогда она сказала, что это ей за грехи, и ушла в монастырь, и вот сегодня примет постриг. Я виноват перед тобой, жена.

Мария Энрикес резко встала, и, не глядя на него, прошла к окну, и встала там, неподвижная, – только пальцы ее раздраженно стучали по подоконнику.

– Ты думаешь ее горем сейчас купить себе прощение? Не выйдет. Ты виноват передо мной больше, чем на один браслет. Ты виноват тем, что оставлял меня, твоими пьяными криками, твоими непотребными девками, твоим…

– Да, – сказал он, – да, виноват. Нет нужды перечислять. Чего ты хочешь?

– Чего я хочу? – взвилась было она, но резко опала. Она поняла, что власть ее над ним сейчас велика, но завтра этой власти уже не будет: она закончится. Тогда Мария Энрикес снова обернулась к окну.

Чего она хотела? Доброго мужа, спокойной и счастливой жизни. А еще больше она хотела, чтобы Педро Луиджи был этим мужем, а не Хуан. Но этого он не смог бы ей дать.

Тогда злая, черная, коварная мысль заползла ей в ухо, проникла в мозг и вырвалась словами:

– Ты исполнишь все?

– Клянусь тебе, клянусь именем отца, памятью матери и святым Евангелием!

– Я хочу мой браслет обратно.

Тишина пала между ними.

– Но это дар церкви, нельзя дарованное церкви забрать обратно.

– Да, нельзя, – сказала Мария Энрикес, обернулась к нему, и глаза ее светились злым торжеством, – поэтому ты ночью проникнешь в храм и украдешь его, ведь ты поклялся.

– У Богоматери нашего города, святой покровительницы Гандии?

– Подумай, – сказала она, – это мое. Ты забрал мое и отдал его женщине, а она отдала его Мадонне. Я – Мария Энрикес, та – Мария Каэтана, и Мадонна тоже Мария. Разве мы не равны? Это мой браслет, браслет Марии. Я хочу, чтобы в уплату долга передо мной ты вернул мне браслет – и именно так, как я сказала, а не кто-то твоими руками. Я хорошо знаю твою семью, твоего отца и брата Сезара. Так вот, я хочу, чтобы это совершил ты сам. Ты поклялся – сам поклялся.

– Побойся Бога, жена! – с хриплым ужасом в голосе сказал Хуан.

– Ты его не побоялся, – ответила она.

Записка № 2. О четырех темпераментах

Человек состоит из баланса четырех гуморов, то есть жидкостей: крови, флегмы, черной желчи и желтой желчи.

Кровь влажная и горячая, она олицетворяет воздух. Люди, в чьем организме преобладает кровь, ровны нравом, доброжелательны и легки. Таков мой последний муж, которого я называю Альфонсо Вторым.

Флегма влажная и холодная, она олицетворяет воду. Если в организме больше флегмы, человек спокоен и бездеятелен, как гладь озера, он выдержан и тверд и решения принимает долго, но, раз приняв, мнения своего не меняет. Таков был самый младший из моих братьев, Джоффре.

Желтая желчь суха и горяча, она олицетворяет огонь. Такие люди скоры на гнев, суждение, расправу, деятельны и злы. Таков был мой возлюбленный брат Сезар, пока был жив.

Черная желчь суха и холодна, она олицетворяет землю. Люди, у которых она превалирует над остальными жидкостями, чувствительны и глубоки, воля их слаба, и часто они бывают увлечены другой, чужой волей. Я была такова, пока была юна, но, кажется, испытания, через которые я прошла, и любимые, которых я потеряла, выжгли ее излишек из моих костей и органов.

Теперь, когда мои плечи больше не такие гладкие и ровные, какими были в девичестве, на них лежит груз ответственности за мой род и мое герцогство, и поэтому они опустились.

Теперь мне кажется, что ни один из темпераментов не описывает человека целиком. Люди усложнились и мыслят совсем иначе, чем мыслили в дни моей юности. Произошло это в мое время, но я не знаю когда, потому что, когда стоишь лицом к лицу с великим, его невозможно увидеть. Надо или отойти подальше, или дать пройти времени.

Глава 15, в которой Сезар бежит

Сезар ехал бок о бок с французским королем, во главе войска. Шапка его была украшена белым пером, как и всегда. Он олицетворял покорность папы власти земного короля. Его видели крестьяне и горожане, эмиссары и послы, коменданты и лошади всех тех мест, которые они проезжали. Король сначала посматривал на Сезара, но лицо того было ровным и доброжелательным, словно не было никакого унижения. И король перестал обращать на него внимание.

Изредка они обедали вместе, когда королю становилось скучно или он хотел узнать что-то больше о городах и землях, которые они бескровно проходили, или о нравах итальянских дам. Французский король говорил, что девушки и матроны его двора сплошь влюблены в него, особенно его молодая жена.

– Она ненасытна, как кошка, – вы знаете, я с ней совершаю за одну ночь по три путешествия в страну любви.

Сезар вспоминал о том, что ему говорили Джоффре и другие: что молодая герцогиня Бретани не хотела замуж за французского короля, а вышла замуж заочно за другого. Но Карл прислал войско, Бретань была взята, а герцогиня была полунасильно привезена в Париж. Так герцогиня независимой Бретани стала королевой Франции, и герцогство ее вошло в состав королевства. Вряд ли она бы после этого любила Карла. Но вслух таких мыслей Сезар не говорил.

После каждого привала читались молитвы во здравие принца, Шарля-Орлана.

– Он мой первенец, – говорил король Карл, – и единственный из всех наших детей, рожденный живым. Он живет в замке возле леса, и в том замке открыты только четверо ворот и есть большая стража, чтобы с ним ничего не случилось.

Рядом с королем также ехал его родич, герцог Орлеанский Людовик. Он был старше короля на десять лет и несоизмеримо выдержаннее. Он привечал Сезара. Чувствовал в нем большую силу и какое-то духовное родство. Без короля говорили они мало, скорее сидели рядом, и в этом молчании было больше понимания, чем в иных речах.

Герцогу Орлеанскому суждено будет пережить и самого Карла, и его маленького сына, которого все-таки не уберегут от малой оспы, и он будет коронован под именем Людовика Двенадцатого, и тогда понимание, возникшее между ним и Сезаром, очень пригодится обоим.

В целом, несмотря на язык и некоторые бытовые различия, все было такое же, походное, военное, знакомое Сезару. Он быстро втянулся в ритм этой жизни, затаился и себя не выдавал. Он ждал помощи и знака от отца, но его не было – а они уже прилично отошли от Романьи. Но Сезар сохранял спокойствие.

Одним вечером в его комнаты вошел монах-францисканец, чьи глаза очень косили. Что-то странное было в нем, и Сезар схватился за кинжал, подозревая, что видит перед собой убийцу.

Но монах сказал:

– Я принес вам привет от нашего общего отца, Отца всех христиан.

Он выложил из сумы одеяние – такое же, как было у него, а также пояс-веревку и четки.

Сказал:

– Отправляйтесь около полуночи. Вас остановит часовой по периметру – вы скажете, что были посланы настоятелем своего монастыря к кардиналу Бриссоне, что путешествует с войском. Но он задержал ответ и забыл про вас, поэтому вы выходите так поздно. Махните рукой на север – там есть монастырь, он женский, но часовой об этом не знает. Возле трех олив на северо-востоке от войска будет привязана лошадь. Там, рядом, находится городок Веллетри, и на постоялом дворе вы найдете ей смену. Дальше отправляйтесь в Рим – вас уже не будут искать.

– Спасибо, – сказал Сезар, чувствуя, как холодеет его голова и кипит его кровь. – Я вам признателен, друг мой.

Монах замолчал – некоторое время он напряженно вглядывался в Сезара.

Потом сказал:

– Я рад наконец увидеть вас. Я… столько о вас слышал. У вас все получится.

Сезар кивнул, и монах с поклоном удалился, как будто растворился в сгущающихся сумерках палатки.

Сезар вышел в полночь. Никто не обращал на него внимания. Монахи неинтересны настолько же, насколько крестьяне. Он был остановлен часовым и на его вопросы сказал:

– Я приходил к его преосвященству кардиналу Сан-Мале, он настоятель моего монастыря, – он указал на север, – но он медлил с ответом, а потом и вовсе забыл про меня.

Речь Сезара стала в этот момент речью простолюдина, ему казалось, что сам он, сирота, был отдан дальними родственниками на воспитание в монастырь в возрасте шести лет. Он, казалось, помнил лицо своего настоятеля. Он, кажется, немного сам стал монахом. Так научил его отец. Так лгали все де Борха.

Часовой не задал больше вопросов.

Сезар нашел лошадь у трех олив.

«Теперь – гони!» – сказало что-то внутри него, и он погнал.

Через несколько дней он явился в Рим и остановился неизвестным у своего друга и соратника Антонио Флореса, который был судейским чиновником, и послал весточку отцу, ожидая, что тот уладит конфликт с королем. По расчетам Сезара и папы, король должен был скоро отвлечься от побега пленника, потому что на днях пришел ответ от испанского короля, который в этой войне готовился выступить за своих родичей в Неаполе, и французскому королю нельзя было бы ссориться еще и с папой в такой опасный для себя момент.

Когда стало ясно, что птичка ускользнула из клетки, король Карл изволил гневаться на это, а герцог Орлеанский, когда его никто не видел, усмехнулся в свои усы. Жители городка Веллетри прислали делегацию, уверяя короля, что они не помогали побегу знатного заложника. Но к тому времени гнев короля прошел, и он только махнул рукой.

Получив послание от испанцев, король Карл велел составить письмо папе, где сетовал на то, что Сезар его покинул, но давал понять, что не слишком сердится.

Так Сезар стал снова в открытую появляться в Ватикане.

Глава 16, в которой мертвые сестры и мать помогают Лукреции

А Лукреция? Что Лукреция, со своим мужем, который выбрал кровь, а не золото? Грозы проносились над Римом, грозы гремели в Гандии – что же в это время случилось в Пезаро?

Когда французский король со своим войском гостил у папы Александра, муж, Джованни Сфорца, пригласил Лукрецию к себе.

Был он с ней ни зол, ни добр – так она думала.

Ах, хорошо бы был добр, это было бы здорово – думала она.

Но, во всяком случае, не зол, это уже кое-что – также думала она.

Муж пригласил ее к себе в студиоло*, и она пришла, встала навытяжку. Он вздохнул, перебирая бумаги, и сказал, не глядя на нее:

– Некоторое время назад умер глава нашего рода, юный Джан Галеаццо Сфорца. У герцога было двое детей и чреватая жена. Но его дядя, Людовико Сфорца, стал новым герцогом вместо них. Он и так ждал слишком долго, ведь с детьми могло бы что-то случиться, пока они росли бы. С ними непременно что-то случилось бы – жизнь ребенка полна опасностей. Он и так растил самого Джан Галеаццо, и теперь пришлось бы растить его детей, пока с ними бы что-то не случилось! Он поступил мудро, Людовико Сфорца, – жестоко и мудро, и так придется поступить теперь мне.[22]

Он встал, подошел к окну и долго смотрел вдаль.

Какое-то чутье подсказывало Лукреции, что нельзя прерывать его молчание, что от этого будет только хуже.

Наконец он повернулся и спросил:

– Сколько лет тебе? Ведь семнадцати даже нет? Ты так молода – а что делать? Тут ничего не поделать: надо. Надо поступить жестоко и мудро. Знай, Лукреция, сейчас я наточу свой кинжал, а после поднимусь к тебе в башню и отрежу твою прекрасную голову.

Лукреция не поверила ему и не испугалась, спросила только:

– Почему? Разве я была плохой женой?

Джованни ответил ей:

– Если твое предсмертное желание – знать почему, то я расскажу тебе. Я расскажу, а потом ты поднимешься к себе, оденешься в чистое, крахмальное, белое, новое, наденешь все самые яркие твои драгоценности – я не отдам их другой жене. Как умрешь – такой же и будешь похоронена. Потом ты встанешь в угол на молитву и будешь молиться Господу нашему и Пресвятой Деве, а я ударю тебя кинжалом. Как умрешь – сразу в небо пойдешь, шестнадцатилетняя, не успевшая еще нагрешить. Как умрешь – я тебя уложу в нашем фамильном склепе, отцу твоему отпишу, что ты умерла в попытках выносить ребенка, как часто умирают такие молодые жены. Ты хочешь знать почему? Это твое последнее желание?

– Нет, – сказала Лукреция ледяными губами, – я вовсе не хочу умирать. Можно мне не сейчас умереть, а потом? Через день, через месяц, на праздник Пятидесятницы, через двадцать лет?

– Нет, – сказал он нетерпеливо, – и не говори больше. Слушай же, за что. Мой герцог и троюродный дядя, зловещий Людовико Сфорца, мавр и шелковица, нарушил правила в надежде выиграть больше, чем имел. И до этого он их нарушал – и выигрывал. Верю, получится и теперь. Он на помощь себе в борьбе со злейшим врагом своим, Неаполем, призвал Карла, французского короля. Твой отец и все де Борха ополчились теперь на него и примкнули к Неаполю. Чтобы ослабить Людовико, они послали убийц ко мне, но Людовико перехватил их и перевербовал. Теперь они думают, что тринадцать рыцарей ежечасно меня охраняют и я не выхожу из своего замка без хорошо вооруженной свиты, а блюда мои пробуют три крестьянских мальчика, прежде чем их подают мне на стол. Они хотели убить и дядю, и меня, и все очень обострилось, и мне нужно разорвать союз с де Борха. Теперь он нас тяготит. Поэтому я зарежу тебя кинжалом. Ступай теперь.

Он отвернулся. Лукреция стояла ни жива ни мертва и все не могла, не могла ничего сказать. Джованни открыл дверь, жестом пригласил двух стражников и велел им отвести Лукрецию наверх и там ее зорко сторожить.

Как шла Лукреция – не помнила. Кажется, падала. Кажется, плакала. Кажется, кричала и рвалась. Ее удерживали, поднимали, вели, тащили. Что-то было, но в итоге она оказалась сидящей в кресле перед камином в башне.

Тут ужас положения дошел до нее, и она заметалась по покоям, заламывая руки, пока наконец не увидела себя в зеркале.

Лукреция смотрела на свое отражение: она была бледна, и золотистые волосы словно поблекли. Растрепанная, с искаженным лицом – она была страшна, и страшно ей было себя видеть.

Он там, внизу, точит свой нож.

Что же мне делать, пока он точит свой нож?

Лукреция рванулась к окну. До земли было очень далеко.

Ах, высокая башня, какая же высокая башня!

Тогда обессиленная Лукреция отошла от окна и, снова упав в кресло, закрыла лицо руками – так жгли ее непролившиеся слезы.

– Лукреция, Лукреция! – кто-то позвал ее от окна.

Она тяжело поднялась и подошла к окну.

Вот бы увидеть свет факелов, услышать перестук копыт, вот бы ее братья пришли к ней на помощь! Но братьев не было, а прямо за стеклом, словно в воздухе, стояли трое. Лицо матери было сплошь покрыто корой. Лицо сестры Изабеллы было распухшим и размытым. Лицо сестры Джироламы было страшнее всех: казалось, глаза и губы у нее немного выкатились.

– Мама, – прошептала Лукреция, – сестры. Что мне делать?

– Тебе нужно бежать, маленькая Лукреция, – сказала ей мать.

– Как же мне бежать? – спросила она. – Там, у двери, неспящие сторожа. Там, внизу, мой муж точит нож, хочет меня зарезать. Как мне спуститься с башни?

– Тебе нужно взять веревку, которой задушили меня, – сказала Джиролама и действительно сняла со своей шеи веревку и протянула Лукреции сквозь прозрачное стекло.

Лукреция, помедлив, взяла ее. Оглянулась на комнату в поисках того, к чему можно было привязать, и наконец привязала к кровати: тяжелой, из цельного тиса. Тогда она распахнула окно, надела кожаные перчатки, которые всегда надевала на выезды, чтобы править лошадью, и перекинула ноги через подоконник.

Лукреция думала, что упадет и умрет. Думала, что ее слабые руки не удержат ее белого тела. Думала, что веревка оборвется. Но ничего этого не случилось. Она просто спустилась – и все.

Она стояла снаружи башни, на камнях, а перед ней был широкий крепостной ров. Лукреция огляделась и увидела рядом с собой сестер и мать:

– Как мне пересечь воду? Ведь я не умею плавать.

– Тебе нужно пройти сквозь воду, которая утопила меня, – сказала Изабелла и развела руками. Вдруг вода во рву расступилась в две стороны, образовывая проход.

Лукреция осторожно слезла вниз, и прошла по речному дну, и вылезла с другого берега. Обернулась на сестру – та опустила ладони, и воды снова сомкнулись.

Лукреция шла через поля, полные винограда, Лукреция шла и шла вперед, спотыкаясь, плача, усталая, сбившая ноги.

Наконец забрезжил рассвет. Далеко-далеко позади, в крепости, пропели рожки. Лукреция не видела, но знала, что это за ней скликают погоню, и знала, что ей нельзя возвращаться.

Она продолжала идти вперед, пока силы не оставили ее и она не села прямо у дороги в тени деревьев.

– Что мне теперь делать? – спросила Лукреция. Ноги ее сбились и кровили – она никогда в жизни столько не ходила.

Бледный-бледный призрак матери был едва различим в рассветном мареве.

– Что мне делать, мама? – повторила Лукреция.

Лицо матери начало покрываться корой, как коростой, она подняла руки вверх и выросла, перекрутилась, истончилась, все больше походя на дерево.

– Тебе нужно стать лавром, как им когда-то стала я.

– Нет, – затрясла головой Лукреция, – нет, я боюсь, я не хочу. Я жить хочу, я хочу остаться человеком!

Мать-дерево высилась у самой дороги – исполинская, со стволом, который сложно было бы обхватить и крепкому мужчине. Крона ее терялась в утреннем сумраке.

– Тогда ляг между моих корней, и я укрою тебя. Но ты совершаешь ошибку: лучше бы тебе стать деревом, чем страдать, как человек.

Тогда Лукреция сделала несколько шагов своими израненными ногами и упала между корней матери, и выросла большая ветвь, и наклонилась, и укрыла ее.

Спала Лукреция, укрывшись в ногах матери, а мимо нее летели всадники ее мужа, его поисковые отряды, его гонцы.

Шли дожди, налетали ветра, лисы играли на полях, путники проходили мимо, расцветали кусты, набухали почки, а она все спала, и сон ее был безмятежен.

Пока, наконец, встревоженные отсутствием вестей от нее самой, настороженные уклончивыми ответами ее мужа, отец и братья Лукреции не послали отряд, чтобы выяснить ее судьбу. Вел его Сезар, во всей круговерти войн сумевший позволить себе отлучку. Лицо его было мрачнее грозовой тучи.

Вдруг огромный лавр у дороги поднял ветви, и что-то там белело, среди земли, веток, корней – что-то страшное. Сезар остановил отряд, спешился, вытащив кинжал – он думал, что может найти что-то, к чему лучше не прикасаться.

Но там, среди ветвей, на корнях, наполовину заваленная землей и листьями, спала женщина. Он подумал, что она мертва, но лицо ее было белым, безмятежным. Некоторое время он просто смотрел на нее – что-то было в ее облике, в ее лице, что-то знакомое…

Он узнал.

Узнал – упал на колени, стал руками раскидывать листья, разрывать землю, вытащил ее наконец из-под корней. Платье ее полуистлело, волосы из золотистых стали черными от грязи – но тело ее было нетленно.

Тогда Сезар обернул ее в свой плащ, забрался на коня, и ее ему подали, и так они помчались прочь, домой, к отцу, в Рим. У дороги остался лишь лавр, который вкрадчиво шелестел ветвями.

Глава 17, в которой обсуждаются тонкости развода

Обноски платья Лукреции сожгли в печи, плащ Сезара отмывали по очереди три прачки. Лукрецию выкупали в десяти водах, но она еще долго не могла избавиться от сладковатого запаха ранней летней земли. Ее узнавали по этому запаху, знали, с кем она, куда она идет.

Папский камергер[23] – черноволосый, красивый, веселый – каждый раз, оказываясь рядом с нею, дышал глубже, чем обычно. Запах волновал его, но он сам не понимал почему. Он коваными щипцами вытащил из печи недогоревший обрывок платья, но только зря руки запачкал золой: запах дыма прочно вытеснил запах земли.

Папа Александр, Сезар и юный Джоффре собрались на совет.

Отец сказал:

– Джан Галеаццо Сфорца, белый, беспутный, слабовольный правитель, который думал лишь о дамах и пирах, умер в возрасте двадцати пяти лет. Молва ходит, что его отравил дядя, черный Людовико Сфорца, ныне герцог и глава их дома. Король Карл подступает к Неаполю, и, думаю, королевство будет взято. И там – я чувствую, как все изменилось, – там уже в игру вступит дипломатия.

Александр обвел своих сыновей глазами, но Сезар сидел ровно, и, глядя на него, таким же безучастным старался выглядеть и Джоффре. Тогда отец продолжил:

– Ты будешь командовать нашими войсками, Сезар. Завтра я опять назначу тебя гонфалоньером, – сказал Александр. – Также я напишу Хуану в Барселону. Его жена – родственница испанского короля. Пусть выведает настроения короля и постарается лестью склонить его в нашу сторону или сторону нейтралитета. Самого его я вызову сюда, и он скоро должен будет вернуться в Рим. У меня есть для него дела, и сам он, мне кажется, рад будет навестить нас… Есть еще вопрос, дети: брак Лукреции и Джованни Сфорца не может быть оставлен в таком виде, как есть сейчас. Пока детей у них нет, его надо разорвать при первой возможности, потому что Людовико открыто перешел на сторону наших врагов.

– Заколю его кинжалом, – хрипло сказал Сезар. – Подойду в толпе и зарежу из-за спины.

– Нет, – ответил отец, – он осторожен. Он не покидает замка. А если и выходит, то с тринадцатью рыцарями, а еду его пробуют сначала три крестьянских мальчика. Нет, тебе нельзя туда. На заговор же нужно время.

Сезар почувствовал, что руки его еще пахнут землей – с той самой ночи, когда он вез беспамятную сестру в Рим. Зло сказал:

– Нападем на Пезаро первыми. Убью в бою. Будет вдова.

Александр поморщился:

– Нельзя идти на Пезаро сейчас, когда армия французского короля угрожает с юга. Прекрати злиться – ты глупеешь при этом. Джоффре, а ты что скажешь?

Младший поднял внимательные глаза на брата, потом на отца. Сказал:

– Можно развести. Скажем, что родственники по линии нашей матери. Или скажем, что ты его крестил – и вот они по крещению брат и сестра. Нельзя быть в браке.

– Не подделать – не поверят, – после некоторого раздумья сказал Александр. – Но можно сказать, что брак не был консуммирован. Можно сказать, что он не мужчина. Что она осталась девицей. Тогда это будет не брак, а помолвка. Брака никогда не было.

Некоторое время братья обдумывали хитроумный план отца. Потом Сезар сказал:

– Он потребует осмотра.

– Мы не станем подвергать нашу дочь осмотру, – сказал Александр, и глаза его сверкнули. – Мы переведем удар на него. Он должен будет доказать прилюдно, что он мужчина, он должен будет осуществить свой супружеский долг в присутствии двадцати свидетелей.

– Что о Лукреции? – спросил Сезар. – Ей каково будет такой позор вынести?

– Он не явится, – спокойно ответил отец. – Он оскорбится. А еще испугается – испугается, что под взглядами своих врагов не сдюжит. И даже если решится, то не сможет. Видели, как бегают его пальцы? Слышали, как отрывисто он говорит? Это человек лихорадочного и тонкого темперамента. Такой не сможет выполнить супружеский долг под чужими взглядами.

На том и порешили.

Глава 18, в которой братья совершают преступление

А что Лукреция?

А Лукреция удивительно быстро забыла и забылась. Казалось, что после такого мужа и после такого бегства она долго еще не будет хотеть общаться с мужчинами, но ей не было еще и двадцати лет, а в этом возрасте сердца сделаны из шерсти, из ниток, из мягкой и необожженной глины. Их можно бросить об пол, но потом, если поднять, отряхнуть, помять в руках, изначальная форма вернется, как и не было ничего.

Чернокудрый камергер Перотто все ходил за ней, все смотрел на нее ласково.

Красивый – красивый и юный, как она сама.

Носил в дом письма от отца. Сезар свои пробегал глазами, Джоффре читал внимательно – но они к отцу захаживали часто, и им письма приходили редко. А вот Лукреции Александр писал большие письма, и Лукреция долго их читала, не отпуская от себя Перотто. Потом заставляла его ждать ответ, но писать не спешила: так и сидела во внутреннем дворе, слушала песни щеглов и только-только завезенных с Канарских островов желтых птиц.

Засиживались до поры. Он играл ей на лютне. Потом просто сидели, тайно переглядывались, тихо переговаривались. Он целовал ей руки по кругу, сначала одну: мизинец, безымянный, средний, указательный, большой, потом другую – но получалось в обратную сторону: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Всем пальцам поровну ласки доставалось.

Лукреция ложилась в самую черную густоту ночи, с первыми лучами вставала. Почти не спала, но ей и не хотелось.

– Должно быть, я хорошо выспалась за те полгода, что провела под деревом, – смеясь, говорила она Перотто.

Он также не спал, глаза у него были влюбленные, безумные, красные. Он-то впрок не высыпался, как она.

Позор. Стыд.

Лукреция, Лукреция! Схватись за нож, схватись за яд, схватись за веревку!

Тебя назвали в честь достойной римской дамы, которая, будучи обесчещенной, вонзила в себя кинжал. И за меньшее женщины себя убивали. Таков обычай. Таков закон.

Горностай, одетый в белоснежную шкуру, предпочитает скорее умереть в зубах хищника, чем бежать по грязи и запачкать ее.

Ну а ты что, Лукреция? Разве черные кудри Перотто, папского камергера Перотто, того стоят?

Донесли. Сложно скрыть грех в доме, полном людей. Сложно скрывать позолотевшие глаза, и звуки лютни, и само присутствие чужого в доме. Сложно скрывать вложенные в письма отца записки, написанные любовником.

Сезар сверкнул злыми глазами, как узнал. Прибывший с корабля Хуан воспринимал все равнодушно. Ему было не до сестры. Джоффре смотрел жадно, не понимая пока, что к чему: это так, значит, люди женятся, а так – любят? Глупо как-то все придумано, но красиво – не отнять. Если этого, чернокудрого, одного из сонма камергеров, полюбили – и меня полюбят, я-то де Борха!

Пошли отравленные слухи: их видели, видели – его и ее – наедине, в растрепанных одеждах.

Узнав об этом, Сезар впал в ярость. Он бежал за Перотто по всему замку Святого Ангела, как бык за молодым тонконогим оленем, гнал его – и встречные боязливо жались по углам, чтобы не попасться им под ноги.

Перотто добежал до комнат святого отца.

Александр сидел в кресле возле окна и читал какую-то книгу, как его камергер влетел через двери и бросился к его ногам, пытаясь у отца найти защиту от сына. Сезар настиг его и ударил кулаком по лицу – так сильно, что брызнувшая кровь запачкала одеяния папы.

На этом гнев Сезара успокоился. Он стоял, тяжело дыша, а папа подал Перотто батистовый белый платок со своей монограммой и сказал утешительно:

– Вот и все. Теперь утрись, умойся, а наутро подавай прошение об отставке и уезжай из Италии навсегда. Не позорь больше мою дочь, не разбивай ее бедного сердца. Ты, бедный щегол, ей не ровня, и никогда она за тебя не пошла бы, даже если бы ты и хотел жениться – а я по глазам вижу: не хочешь и не можешь.

Ласковые были глаза у Александра, такие ласковые, что проницательный человек сравнил бы их со змеиными, а сравнивши – устрашился бы. Но Перотто не был проницательным. Если подумать, Перотто был не очень умным. Какой человек противится, если его кулаком бьет Сезар де Борха, а сам папа римский ласково отчитывает? А Перотто к следующей ночи и позабыл. Добро бы ты любил ее – да ведь не любил же.

Примчался к полуночи, тайным ходом прошел к Лукреции – служанка, Пентелесия, провела, а после села сторожить у дверей и уши воском заложила, чтобы не слышать.

Перотто было после такого – не жить.

Преходящим было любопытство Джоффре, скорой была ярость Сезара, но поступь отцовского гнева была тяжела, медлительна и неотвратима.

Выждали.

Закололи в ночи кинжалом.

Сбросили в холодные воды Тибра.

Невеликая птица была.

Грех, Сезар, грех.

– Это не грех, – сказал бы он, если бы его спросили. – Распутник, соблазнитель сестры. Это не грех. Грех еще впереди.

Глава 19, в которой мертвые сестры и мать утешают Лукрецию

Лукреция металась по дому, рвала на себе волосы. Перечить отцу не смела, но братьев – почти возненавидела. Сезар все пытался подойти, как к раненому зверю, осторожно, медленно, показывая раскрытые руки, – но Лукреция рычала, от себя его гнала.

Потом немного успокоилась, стала плакать. Сидела за прялкой – плакала. Вышивала – плакала. Над книгами – плакала. Наряды примеряла – тут отчего-то пуще прежнего рыдала. Все было заполнено соленой водой. Уж и пройти по полу, не замочив наряда, стало сложно.

Вечером пришли гостьи.

Поскреблись в заоконье.

Лукреция побежала смотреть.

Стояли призрачные: мать, сестры. Лукреция на них смотрела, спросила дрогнувшим голосом:

– Теперь зачем пришли меня спасать? Теперь уже поздно.

Смотреть на гостий было неприятно и одновременно – радостно. Но Лукреция была на них обижена – что раньше не помогли.

Мать сказала:

– Мы сами не выбираем, когда нам к тебе приходить. Позови нас, чтобы мы могли пройти через оконное стекло.

– Проходите, – хрипло сказала Лукреция и посторонилась, наблюдая, как медленно и чинно просачиваются они сквозь окно и камень.

– Мы пришли к тебе, – сказала мать.

– Чтобы уберечь тебя, – сказала Джиролама.

– Чтобы предостеречь тебя, – сказала Изабелла.

Лукреция отвернулась от них и отошла на несколько шагов, словно не желая слушать, но их шелестящие слова разносились повсюду.

– Посмотри на нас, – сказала Ванноцца, – посмотри внимательно, что любовь сделала с нами.

Тут Лукреция обернулась: они стояли перед ней – красивые, очень красивые. Только мертвые.

– Из-за любви я превратилась в лавр, – сказала мать. – Из-за любви.

– Из-за любви меня удушили, – сказала Джиролама. – Из-за любви.

– Из-за любви я бросилась в морскую пучину и погибла в волнах, – сказала Изабелла. – Из-за любви.

Лукреция смотрела на них и видела: видела кору на лице матери, видела борозду на шее Джироламы, видела распухшее лицо Изабеллы. Ее собственная боль стала чуть легче, чем была.

– Ты думаешь о том, что хорошо было бы разрыть его могилу, отрубить его голову, спрятать ее в большой горшок и засыпать землей. Чтобы можно было обнимать его, чтобы можно было лить над ним слезы, – сказала мать.

– Ты думаешь о том, что хорошо бы засеять этот горшок базиликом. Трава росла бы щедро на его костях, на твоих слезах, – сказала Джиролама.

– Нет, – сказала Изабелла, наклонив голову вправо – так, как будто к чему-то прислушивалась. – Нет, она думает о том, чтобы посадить не базилик, а паслен, дулькамар, белену, белладонну, куст вороньего глаза – с которого она сорвет ягодки: три и одну. Три – для братьев, одну – для отца. Так, сестра?

Под их обвиняющими взглядами она поежилась и шепотом сказала:

– Они убили Перотто, чернокудрого камергера Перотто, веселого и беззаботного, как щегол, – лишь потому, что он любил меня и взгляд его стал задумчив, лишь потому что ночами он мне играл на лютне и целовал мои плечи.

– За это их ждет своя кара, – сказала мать. – Но если ты пойдешь в пучину своих страстей, то сгинешь, как сгинули мы, и твоя печальная тень будет вечно блуждать с нашими тенями. Минута мщенья стоит вечности, Лукреция.

Лукреция молчала. Она снова обвела их взглядом, и снова бросились ей в глаза их увечья.

Она опустила голову, а когда подняла – никого уже и не было.

Но с тех пор она раздумала разрывать могилу – и мстить раздумала.

Жестокую логику отца она поняла. Не сразу, но поняла. Стала ему верна, как прежде была верна.

Хуан прощения не просил и не думал, что неправ: он выполнил волю отца, неприятную ему лично. Ради семьи. К нему Лукреция скоро стала равнодушна, как была равнодушна прежде.

Джоффре не убивал – он стоял в карауле, – но терзался. Отводил глаза. Она его простила, и они снова стали добрыми друзьями, как были прежде.

Сезар искал ее прощенья, заглядывал ей в глаза, но его простить было тяжелее всех: она видела, что он ее любил, – зачем же он нанес такую рану?

С ним ничего уже не было как прежде.

Глава 20, в которой говорится о пути французской армии домой и о срамной болезни

Меж тем король Карл дошел до Неаполя и, несмотря на все сопротивление, все неодобрение других государей, взял его.

Неаполитанский король Альфонсо бежал в Сицилию, а в самом Неаполе установились французские штандарты, французский язык и французская мода.

Но вместе с французской армией в Италию пришло что-то еще.

Семеро врачей состояло при папе Александре: два испанца-католика и один испанец-раввин, два француза, один из которых монах-цистерцианец, один неаполитанец и один епископ из Венозы. Разное они говорили папе, а он слушал их внимательно и молча, потому что боялся, что если их будет меньше, то они сговорятся и отравят его.

Но все семь врачей в этот раз были согласны: эта стыдная болезнь была следствием невоздержанности и слишком жарких ночей.

В другой жизни от нее бы однажды пострадала Ванноцца, бывшая, против своей воли и на беду себе, в осажденном и павшем городе. Но хорошо, что вышло не так, хорошо, что она обратилась в лавр – это было очень разумное решение.

Болезнь распространилась на всех, подобная весеннему ветру, ее дарили маркитантки[24], подавали в тавернах, торговали ей из-под полы.

Болезнь была срамная, от нее чернел уд, проваливался нос, покрывались стыдные места гнойными вонючими нарывами. Головокружительное очарование похоти заканчивалось теперь этим. Значило ли это остановку жарких ночей? Нет – и через год зудом была охвачена Италия: от болезни страдали и воины, и знать, и даже некоторые прелаты.

От нее береглись, и все же не слишком: для облегчения страданий полагалось сидеть в бочке оливкового масла. Как-то пятеро крестьян предоставили такие бочки заболевшим, а по окончании процедур масло сливать не стали, а попытались потом продать его в городе как свежее и чистое, за что были закованы на городской площади в колодки. Эти были первые, и наказание им было назначено не такое суровое, какое могло бы, – но последующих уже не щадили.

На следующий год и в Италии, и во Франции рождалось намного меньше прежнего. Там, где раньше рождалось десять, рождался теперь один. Покрывались паутиной крестильные купели, ржавели замки́ на дверях баптистериев[25], покрывались тонким слоем пыли их полы.

Все это неизбежно вело к прекращению войны: новых детей не родится – надо прежних беречь.

Гнев Божий!

Вняли, наконец.

Сели переговариваться.

Только каждый думал, что подкопит денег, заключит союзов, ослабит врагов хитростью и коварством – и заново начнет.

Но пока откатили по городам тяжелые бомбарды, распустили людей, лошадей в табуны отправили.

Понемногу болезнь пошла на убыль, и стали появляться первые, робкие и бледные, как цветы по весне, дети.

Люди, люди, вам пальчиком погрозили.

Вняли, поняли, забыли.

Обратно шло французское войско – измученное, утомленное. Да, Карл, ты добыл себе корону Неаполя, не правда ли, хитрый король? Да, важно дойти до Неаполя, важно завоевать корону – но важнее ее удержать. Важнее – вернуться. Но откуда об этом мог знать король, который унаследовал владения в тринадцать лет, сразу после смерти отца, права которого никогда не оспаривались?

Карл шел, измученный жарой, непривычной для француза, – и таким же усталым было его войско, сплошь пораженное новой болезнью. Так брели они обратно на север, не встречая никакого сопротивления, по областям, по которым год назад шли в другую сторону. Их провожали долгими и тяжелыми взглядами.

Удовольствие, которое получил Карл, когда Неаполь был покорен, уже истаяло. Сейчас он ощущал, как будто тучи сгущаются лично над ним, как будто его армия отступает, бежит от какого-то невиданного противника, а не возвращается домой с победой.

Оставшийся в Неаполе гарнизон французских войск смотрел на уходящих так, словно завидовал: почему-то казалось, что тем, кто остается в Неаполе, домой не вернуться. Герцог Монпансье, Жильбер де Бурбон, дальний родич короля, также ведущий свой род от Людовика Святого, сердечно попрощался с Карлом. Он был назначен вице-королем Неаполя, и ему предстояло теперь отстаивать интересы французской короны на этой земле, пышущей жаром, совсем другой, чем Франция.

Болезнь шла вместе с войском французского короля – от Неаполя. А другая болезнь, куда более страшная, – шла к Неаполю. И вице-королю предстояло скоро умереть от чумы, как и половине его гарнизона. А оставшиеся потом вернутся домой, во Францию, на кораблях, и будут думать, что это был сон – тяжелый, злой сон.

Король Карл все шел и шел – на север.

Но итальянские герцоги, графы, вельможи и кардиналы – тосканские, романские, венецианские – тихо-тихо сплели сеть союзов и объединений, и главным на этой сети сидел жирный, как паук, папа Александр Шестой. Они назвали себя Священной лигой, и король Испании присоединился к их союзу против Франции.

И когда усталое войско короля Карла было уже в Северной Италии, наперерез ему вышло войско Священной лиги, и случилась битва при Форново, в которой Карл, к немалому своему удивлению, проиграл.

Не вполне понимая, как это могло случиться, Карл с остатками своих войск отправился дальше, во Францию, с поспешностью, не вполне подобающей тем, кто только что, казалось бы, завоевал Неаполь.

Там его настигла смерть.

Король входил в низкую дверь и ударился, не нагнувшись достаточно сильно. Удар был так силен, что вызвал внутреннее сотрясение. Король потерял сознание и, будучи еще молодым, скончался.

По ту и по эту сторону Альп ходила злая шутка о том, что мудрее было бы склонить голову и смотреть по сторонам, но это было не в привычках короля Карла.

Следующим королем, наследником бездетного Карла, стал его родич, герцог Орлеанский, коронованный под именем Людовика Двенадцатого.

Глава 21, в которой Лукреция учится лгать и успешно применяет это умение

Лукреция не хотела больше оставаться в доме, где жили ее братья, – и отец почувствовал это, предложил ей пожить при монастыре, не принимая никаких обетов. Она согласилась, переехала с несколькими служанками.

Там ей жилось хорошо и спокойно. Мужчин она почти не видела, а в распорядке молитвенных и трудовых дел чувствовала, как сходит с нее что-то внешнее, что нанеслось извне.

«Могла я быть какой-нибудь сестрой Лаурой, а не Лукрецией де Борха?» – спрашивала она себя после мессы, причастившись святыми дарами, идя обратно в свои комнаты, когда душа ее была полна покоя. Дойдя до кельи, она решала, что могла быть и даже быть в этом счастлива, но там ее ждали письма. Их пергамент выглядел угрожающим. Они своим видом кололи глаза.

Письма бывали от подруг: они рассказывали сплетни, говорили о нарядах и праздниках, о новых художниках и найденных древних статуях. Лукреция вспоминала, как ей было это весело, как ее это забавляло, – и снова хотела туда.

Иногда приходили письма от отца. Их она брала и читала быстро и бегло. Отец писал ей очень четко и только по делу.

Джоффре просто посылал ей черновики страниц-миниатюр: он хотел собрать отцу в подарок часослов, но денег на художников у него не хватало, и он развлекался тем, что делал наброски сам и советовался с сестрой, что лучше изобразить там или там. Лукреция улыбалась его рисункам и принимала всерьез его рассуждения.

Один раз пришло письмо от Хуана, но, хоть сам почерк подписи был его, слог был чужой: отцовский или Сезара. По образу мыслей отец и Сезар были похожи, и кто-то из них заставил, видимо, Хуана написать сестре.

Часто приходили письма от Сезара. Их она не открывала – решимости на это у нее не было. Хотела бросить в огонь – но и на это сил недостало. Так и складывала нераспечатанными в сундучок. Она обмолвилась об этом кому-то со смутной надеждой, что до него это дойдет, и при служанке говорила несколько раз – чтобы он понял, чтобы он прекратил писать.

Судя по всему, он понял. Целое лето не было от него писем. Лукреция начала тосковать.

Наконец она получила письмо, открыла его и прочла одну только первую строчку:

«Дорогая, драгоценная моя Лукреция».

После этого ей стало плохо, и страшно, и дурно – и она в ужасе спрятала это письмо к остальным, но часто думала о нем, так и не решаясь открыть.

Пока она не открыла его письма – там могло быть что угодно. Но эта неопределенность успокаивала ее, она говорила себе, что там, наверно, написано то, что она хочет. Сама не понимая как, она стала ждать его писем, и прощупывала их при получении, и нюхала их, и открывала – дразнила себя саму.

Читала заголовки, только заголовки.

«Милая моя сестра».

«Лукреция, отрада моего сердца».

«Ангел мой».

«Златая и дражайшая моя донна».

Приветствия никогда не повторялись и особенно грели Лукрецию. Ее не покидало ощущение, что он, зная, что письма не будут открыты, писал там что-то страшное и прекрасное: что предназначалось только ей, но чего она сама не имела права знать. За эту свою догадку она держалась – и разве у нее не было оснований? Она хорошо знала, как он мыслит.

Она запирала сундучок на ключ, ставила возле своей подушки, когда ложилась спать, а ключ вешала на шею. Из сундука по ночам выползали миазмы вины, раскаяния, любви и чего-то еще, какого-то смутного, страшного, не совершенного пока греха. Все это ползло по подушке, по злато-рыжим волосам Лукреции, заползало ей на белую длинную шею, поднималось выше, вползало в ухо, шептало всю ночь.

Она, сама не заметив как, выучила первые строчки наизусть. Она, сама не заметив как, простила Сезара.

И это ей пригодилось.

Некстати пришло письмо отца, краткое и повелительное: он приказывал ей покинуть святую обитель и вернуться в Рим, в их дом, потому что муж – ее муж! – требует ее к себе, и эту ситуацию необходимо разрешить.

Лукреция тяжело опустилась на большой прикроватный сундук.

Муж? Джованни Сфорца? Да, он все еще ей муж – как она могла забыть! Как она могла забыть звук, с которым он точил свой нож, или сны, которые ей снились, когда она спала под корнями дерева. Ведь он правда оставался ей мужем и имел власть над ней. Как она могла забыть?

Тут она заплакала и не открыла даже письма Сезара, знавшего, о чем отец будет ей писать, и написавшего что-то безумное и откровенное, что открывало больше, чем следовало открывать.

Лукреция плакала и сквозь всхлипы и стоны умудрилась дать понятные указания монахиням и служанкам: чтобы собрали ее, ее письма, ее платья, ее молитвенник. Через час она встала и втянула свои слезы в себя – перед аббатисой предстала ровной и спокойной светской дамой. Благодарила за гостеприимство, за доброту, обещала писать. Настоятельница была дочерью одного из пап, что были до Александра. Она слушала Лукрецию вежливо и ровно, но когда та вышла, сказала, как бросила вдогонку:

– Не зарекайся.

И в этом было две судьбы: судьба Лукреции и судьба аббатисы.

Когда Лукреция ехала в карете, она все плакала о своей судьбе и о себе. Потом она не будет так плакать, потому что все слезы, отмеренные ей свыше, потратит раньше положенного времени. Видящий мало – много плачет.

Но когда она прибыла в Рим, оказалось, что она спокойная и ровная, как всегда, любезная и, как всегда, прекрасная.

Почтительно она целовала перстень отца – при всех, и обняла его – в кругу семьи. Так же ровна была с братьями.

Они смотрели на нее сочувственно, словно зная, что сейчас смертельно ранят, – и ведь так они не смотрели на нее, когда был заколот Перотто, веселый, как щегол.

Усадили ее в кресло – сами, кроме отца, остались стоять.

Тогда он сказал:

– Дорогая дочь, мы не можем придумать лучшего способа развести тебя с твоим мужем, кроме того, что уже придумали. Завтра ты наденешь голубое скромное платье, волосы распустишь вниз, как у девушек, а не матрон, и перед судьями поклянешься, что твой муж оставил тебя девицей.

– Отец, – прошептала Лукреция, – он не оставил. Вдруг я не смогу солгать так, чтобы мне поверили?

– Ты – де Борха, – сказал Хуан весомо. – Хочешь ты того или нет, этому придется учиться – и придется учиться быстро.

Сурово из-под косматых бровей глянул на него Александр, а потом повернулся к дочери и сказал:

– Делай, как я тебе говорю. Ты думаешь, что помнишь, как он был с тобой, но, если вдуматься, ты не помнишь. Быть может, это тебе приснилось? Быть может, ты этого боялась и тебе показалось? Ты хочешь сказать, что знаешь тяжесть его тела, – да, конечно, ведь он пытался, но раз за разом оказывался бессилен. С каким разочарованием на лице он каждый раз вставал с бесплодного ложа! Какими проклятьями сыпал! Быть может, он даже тебя ударил за свою слабость. – Тут неподвижный до того Сезар вздрогнул, вскинулся и снова замер. – Вспомни это, вспомни до малейших деталей.

Лукреция смотрела в его глаза и молчала, а он продолжил:

– Пусть твоя ложь станет плотной, плотской, живой, настоящей. Поверь в нее – и она воплотится. Ведь твой муж так и оставил тебя девицей, верно? Ведь так и было, правда?

– Правда, – сказала Лукреция, зачарованно глядящая в лицо отца, как кролик на удава. – Только в одном вы ошиблись, отец: он не сыпал проклятьями, когда у него ничего не выходило, а шел к очагу и большими глотками пил вино, и пахло от него кислятиной несбывшихся желаний. Я это точно помню.

– Ты быстро учишься, дочь, – улыбнулся ей отец. – А теперь забудь, что ты представила. Мало уметь представлять и делать то, другое, что ты вспомнила, реальностью – важно уметь развеять этот морок раньше, чем он заменит собой реальность. Посмотри на меня и вспомни то, что ты забыла сейчас. Помнишь?

– Помню, отец, – сказала она и поежилась.

– Хорошо, – сказал он. – Учись жонглировать правдами, учись заменять воспоминания – и люди, чья воля слабее твоей, будут увлечены тем, что ты создала. У них не будет других картин, кроме тех, что нарисуешь ты.

– Завтра перед судом предстанешь не только ты, – сказал Хуан. – Он сам явится и будет свидетельствовать за себя.

– Глупец, – тяжело сказал Александр. – Я предлагал ему через его родича, кардинала Асканио Сфорца, чтобы он признал, что порча была наложена на него и только с тобой он был бессилен. Так он смог бы сохранить лицо и спокойно жениться на другой, и твое приданое мы оставили бы ему – но он уперся и явится завтра на суд. Он будет говорить другое. Это не собьет тебя, Лукреция? Помни о том, что твой единственный шанс получить развод – убедить всех, что брак не был завершен по праву плоти.

– Он не был завершен, отец, – ровно и убедительно сказала Лукреция. Хуан и Сезар переглянулись: их восхитило, как быстро она выучилась.

Но, пожалуй, не восхищаться им следовало, а ужасаться.

– Если он будет упорствовать, мы скажем, чтобы он доказал свою мужскую силу при свидетелях.

Лукреция не сказала ни слова. Она замерла, и глаза ее будто остекленели.

Сезар подошел к ней, и положил руку на плечо, и сильно сжал. Сказал:

– Он не станет даже пытаться, потому что испугается. Он нервического темперамента, он полон черной желчи, что сообщает слабость его воле. Он даже не явится. Я уверен в этом.

Тут Лукреция отмерла, подняла на него глаза и сказала голосом, в котором можно было угадать какую-то злую усмешку:

– Тебе следует учиться больше верить в свою ложь, брат.

Сезар убрал руку, словно обжегшись.

– Пойдем, пойдем, дочь, – сказал Александр, тяжело поднимаясь с кресла, – провожу тебя в твои покои.

Он вел ее и говорил – уговаривал:

– Ты, главное, не бойся: бояться совершенно не помогает. Я мало тебе внимания уделял, а все-таки ты главное впитала, из воздуха съела. Зубки-то у тебя острые и взгляд тоже острее, чем у… Неважно. У тебя во всем, что происходит, своя роль, и она большая, куда больше, чем думают твои братья и чем думаешь ты сама. Не только завтра, но и вообще, через год, через два, десять. Про дочерей мне ничего не говорили… Только про сыновей…

– О чем вы, отец? – спросила Лукреция.

– Что Сезаровы письма? Сожгла?

Лукреция покачала головой.

– Сожги. Не в тех руках они могут стать оружием.

– Вы знаете, что там написано?

Отец замолчал, потом ответил:

– Нет, но я знаю моего сына. Но дело даже не в том, что там написано сейчас. Дело в том, что там будет написано завтра, послезавтра, через три дня. Такие письма имеют свойства менять содержание со временем, в этом показана суть изменчивости мира.

Лукреция искоса глянула на отца, но переспрашивать не решилась. Войдя в свои покои, заметалась, закружилась – ах, здорово было бы так закружиться, чтобы отсюда улететь! Но так раскружиться не получалось. С надеждой шагнула к окну, но в окне было пусто – ни следа матери и сестер.

Достала Сезаровы письма, взвесила их на руке. Они были тяжелы и гнули вниз, к земле. Стыдясь, отложила одно, последнее, спрятала в сундуке, в складках, в подоле багрового платья. Какой ущерб возможен с одного письма?

Остальные поднесла к очагу… Замерла на несколько мгновений, а потом разжала слабую, разморенную руку. Долго смотрела, как они горят, а после, не раздеваясь, легла на кровать и сразу же уснула, убаюканная дымной песней сожженных писем и чувств, что они содержали.

Служанки, должно быть, вечером ее переложили, потому что утром она проснулась переодетая в ночное, под одеялом, и волосы ее были распущены.

Она проснулась, улыбнулась сначала – потом вспомнила.

Подошла к окну – там скакали несколько всадников, и первая ее мысль была о том, что это братья скачут ей на подмогу, а потом она поняла, что братья уже тут, они не прискачут, прискакать может только он: муж со страшной бородой.

Матери не было, сестер не было тоже. «Должно быть, – подумала Лукреция, и от этой мысли ей стало еще страшнее, – от меня тут ничего не зависит».

Ее одевали в голубое закрытое платье, косы спускали волной по плечам, слегка белили лицо – чтобы казалась юнее. Она – и так юная.

Одевались – Хуан и Джоффре, облачались отец и Сезар.

Вошли в зал суда по очереди, не вместе. Истицей – Лукреция, Хуан и Джоффре – свидетелями, отец – судьей, Сезар – обвинителем.

Что же вы делаете? Разве так суды судятся?

Вели Лукрецию под руки, а ноги ее подгибались. Вели ее, в голубом платье, совсем молоденькую, нежную, похожую на какой-то цветок – невзрачный и полевой. Посадили в правом углу. В левом сидел Джованни со своими приближенными.

Так шептала она, кроткая, говорила ласково: слово – ложь, слово – ложь.

Вставала за кафедру, говорила:

– Я осталась девицей, потому что муж мой бессилен.

И даже не покраснела, и даже не запнулась: хорошо отцовскую науку усвоила. Усадили ее обратно.

Хорошим прокурором был Сезар, бледным стоял в фиолетовой кардинальской мантии, которая ему не шла.

Сказал вальяжно и беспощадно, сверкая черными, наглыми, торжествующими глазами:

– Чтобы доказать всем, что на тебе нет бессилья или порчи, ты возляжешь сейчас с ней в присутствии пятерых судей.

Лукреция сложила руки и сильно-сильно впилась пальцами в ладони. Она опустила глаза, чтобы никто не увидел, что происходит на ее лице, и порадовалась, что сидит.

Наступила минута, страшная, чумная минута, в которую все молчали, в которой решалось что-то очень важное, но при этом темное и грязное.

– Нет, – сказал как выплюнул Джованни Сфорца. – Я отказываюсь.

Почти бестелесный выдох пронесся по залу. Сезар подошел ближе к врагу и заговорил, и пока он говорил, рот его широко открывался – так, что видны были клыки:

– Тогда церковный суд признает тебя бессильным, а брак – несостоявшимся. Донне Лукреции оформляется развод.

Тон его был ровным, ровным и спокойным, но в самом конце его звякнула золотой монетой радость.

Тогда лицо Джованни исказилось яростью, глаза начали вращаться по кругу, в разные стороны, – казалось, что он одержим бесом. И тогда он прошипел, прошептал, прокричал уже не совсем по-человечески, словно зверь, словно змий, словно дьявол:

– Потому что ты хочешь ее себе, кровосмеситель!

Сезар рванулся вперед, но стоило ему потянуть руку к поясу, где обычно был меч, как Хуан схватил его за правую руку, а Мигель – за левую. Вдвоем они удержали его, а меча – меча в кардинальском облачении не было.

Лицо святого отца не изменилось, оставалось таким же ровным и спокойным, каким было до этих слов. Лукреция сидела, обхватив себя руками – так, словно защищалась от холодного ветра. Джоффре приподнялся со своего сидения.

Так замерли они все, мир остановился на какое-то время – так велика была власть брошенного слова.

Но потом мир начал вращаться, быстрее, быстрее, быстрее, и гневный Джованни покинул и зал, и Рим, и загнал своего коня ближе к границам Романьи; и папа Александр приложил свою руку и печать к бумагам о разводе; и Джоффре увел под руки бледную сестру; и ушел верный Мигель по своим делам; и, крадучись в ночной тишине, вышел из замка, торопясь на свидание с дамой, невозмутимый Хуан; и разошлись кардиналы; и служанки выкупали Лукрецию, как маленькую, и она лежала на спине и смотрела в потолок неподвижными круглыми глазами, словно сова; а Сезар все стоял на месте – там, где услышал обвинение.

Так стоял он три дня и три ночи.

После этого он вышел, отряхнулся, как собака от воды, и стал, пожалуй, злее, и опаснее, и безжалостнее, чем был, и стал дальше от своей семьи, и меньше стал прощать своим подчиненным, и злее он был с женщинами, и беспощаднее – к своим врагам. Бич божий, Сезар де Борха.

Но до того он стоял неподвижно три дня и три ночи.

Потому что это была правда.

Записка № 3. Об изменении смысла слов

Что-то завелось на страницах моего дневника. Должно быть, это книжные черви, те, которые питаются словами, а может, просто какой-то мелкий бес – потому что в них много гордыни и мало благочестия. Слова, написанные мной, иногда приобретают издевательскую интонацию. Иногда капли стекают с моего пера и превращаются в мерзкие рожи.

Но это меня не тревожит.

Тревожит меня другое.

Я заметила – ох, и сложно это было! – что слова изменили смысл. Я не люблю читать свои старые записи, но, когда я увидела, что происходит с моим дневником, я поняла, что нужно прочесть все с самого начала. Читала, обливаясь по́том стыда, и некоторое время потратила на борьбу с этим стыдом. Но потом я стала замечать, что некоторые слова стоят там, где они не должны стоять.

Слова лживы.

Их следует опасаться.

С этих пор я планирую писать только простые слова, потому что, хоть поэты этого и не понимают, у простых слов больше достоинства.

Как это вам объяснить? Ну, представьте, что я пишу «сухая вода» или «мокрый огонь», причем не как о какой-то философии или идее, а буквально обозначаю то, чего нет. Эти слова написаны моей рукой, в этом я уверена. Значит, объяснение может быть только одно: в какой-то момент слова поменяли свое значение.

Это пугает. Кажется, что если даже слова поменяли свое значение, то есть ли вообще в мире что-то неизменное? Мысль о том, что все подвержено изменению, приносит непокой. Как жить в мире, где все изменчиво и ты сам изменчив тоже?

Чтобы привязать слова на нитку, насадить на булавку, я велела прислать мне книгу, полную слов, объясняющих слова. Долго я не могла найти такую книгу, а после мне прислали целых две: одну из Флоренции (ее я листала в перчатках, потому что само дыхание Медичи могло быть ядовитым и остаться на книге), а другую из Венеции, которая, как мы знаем, живет в будущем, потому что слишком много вод омывают ее.

Но слова в них не совпали. Один словарь говорил одно, а другой – другое.

Тогда я захлопнула их и вернулась к своему дневнику.

В итоге я нашла точку изменения: там был чистый лист. Слова до него изменились. Слова после него остались прежними.

Что-то случилось со мной в тот день, что-то случилось с миром.

Что-то случилось в тот день, что состав слов изменился.

Часть 2. Принцесса Салерно и герцог Валентино

Глава 22, в которой заключаются два похожих брака

Тем временем в Неаполе ситуация изменилась: после того как чума убила половину оставшегося французского гарнизона, король Неаполя отвоевал – или, скорее, без особых боев, забрал обратно свое королевство.

Переговоры о том, чтобы женить Джоффре на Санче, дополнились теперь мыслью выдать замуж Лукрецию за Альфонсо, такого же внебрачного сына короля. Но переговоры шли с большими задержками, и в какой-то момент Лукреция пришла к отцу, чтобы обсудить это подробнее.

– В чем же теперь причина промедления? – спросила она. – Почему они сперва хотели заключить союз, а потом передумали? Почему они засомневались?

Лицо у отца было скучающим, незаинтересованным, и смотрел он куда-то в сторону, словно хотел показать, что аудиенция окончена. И тут Лукреция поняла:

– Это из-за слухов? Тех слухов, что пустил Джованни Сфорца?

Тут отец перевел взгляд на нее:

– Да. Не беспокойся, мои дипломаты уговорят короля, уверят его в твоей добродетели.

Лукреция хмыкнула, но Александр продолжил:

– Мы вышлем твой портрет, писанный Вазари, и твоя красота, приданое, а также то, что слухи эти – всего лишь уязвленное самолюбие бессильного бывшего жениха, уверят их в том, что откладывать свадьбу не следует.

Лукреция кивнула и встала. Что-то было в тоне отца, что она поняла: ей следует идти. В дверях уже она обернулась и спросила:

– Что мне делать с этими слухами?

– Ничего, – быстро сказал отец. – Не беспокойся. Скоро ему надоест. Скоро у него будет много других занятий. А еще через некоторое время вряд ли у него останется такой громкий голос, как сейчас.

Лукреция поклонилась отцу и вышла.

Александр откинулся в кресле и потер пальцами виски.

Джованни Сфорца сам по себе был уже не опасен. Но было кое-что, чего он не говорил дочери. Слухи, как знал папа Александр Шестой, иногда становились сильнее самого сплетника. Слухи, повторенные много раз, слухи, подхваченные тысячей языков, иногда набирали такую силу, что становилось неважно, каким было их начало.

И иногда – очень редко, но такое все-таки случалось, – слухи становились настолько могущественными, что прорывались прямо в реальность и становились правдой. Они сметали волю людей, про которых говорили, – и заставляли их совершать невиданные вещи.

Не все, конечно, были таковы. Некоторые были подобны ручью, пересыхающему летом. Некоторые мощно начинались, но помнили о них потом немногие, и скоро они забывались.

Но этот, думал Александр, этот, не казавшийся ему вначале стоящим внимания, вдруг оказался таким громадным и полнокровным, что однажды мог бы стать правдой – к вящему ужасу понтифика.

Как было прежде сговорено, последовали две помолвки Арагонских бастардов с бастардами де Борха.

Прибыли наконец Санча и Альфонсо. Санче было двадцать, Альфонсо – тринадцать лет. Вышли рука об руку, жених и невеста.

Навстречу им двинулись Джоффре и Лукреция, тоже жених и невеста. Лукреции было двадцать, Джоффре – тринадцать лет.

Смотрели друг на друга все четверо, настороженно и понимающе.

Обе свадьбы играли в один день, наскоро, наспех. Надо было союз скрепить.

Чуть не запутались, кто на ком женится: Джоффре случайно вместо невестиной руки за руку Лукрецию взял.

Волна пошла по гостям – и потом враги говорили: правы, значит, слухи про кровосмешение. Кровь к крови тянется, кровью, как падальщик, питается. Правы были Сфорца: нет дыма без огня.

Обвенчали.

На пиру сидели: молодым женам вина наливали, а молодые мужья все больше на выступление смотрели, ученым собакам хлопали, от глотателя огня и вовсе пришли в восторг. К концу вечера уже зевать начали.

Потом развели молодых по спальням, оставили одних, проверив, что пары не перепутались. Плотно-плотно затворили двери.

Черноволосая Санча нависала над черным Джоффре, беловолосая Лукреция – над белым Альфонсо. Стояли юные мужья навытяжку, ждали от жен руководства. Все в ночи казались одинаковыми.

Наконец Санча решилась. Сказала:

– Жить будем так: ты иди спи там, на кушетке, а я тут буду спать. Поменьше мне докучай, не попадайся на глаза – и я тебе докучать не буду. Понял? Делай что хочешь: хочешь – на лошадях гарцуй, хочешь – на войну иди, хочешь – в университете учись. Только так сделай, чтобы я поменьше тебя видела. А то я твоя жена, и у меня все братья – младшие, я знаю, как сделать твою жизнь невыносимой, если захочу. Расти сам. Как вырастешь – приходи: посмотрю на тебя заново, решу, как с тобой быть.

Джоффре ей кивнул, взгляд отвел, пошел спать на кушетку и после ей на глаза старался попадаться поменьше.

Совсем другой разговор шел у Лукреции и Альфонсо.

– Какой ты красивый, – сказала Лукреция, внимательно разглядывая его. – Ты похож на ангела, что изваян в соборе Святого Петра на колонне главного нефа, который второй по счету снизу.

– Я был там, но ангела не запомнил, – шепнул он. – Теперь посмотрю.

Лукреция подошла к нему, поправила на нем дублет. Альфонсо еще не закончил расти, и она была выше него. Стоял навытяжку, послушно. Тогда Лукреция протянула руку и осторожными пальцами поправила ему кудри.

– Какой ты беленький, – снова сказала Лукреция, – как сахарная голова. А волосы – чистый мед.

Альфонсо все смотрел на нее снизу вверх, слушал, слушался.

– Дай тебе перину взобью, чтобы слаще спалось, – сказала Лукреция и, отвернувшись от него, стала поправлять постель.

Он, одетый в белую рубашку, послушно лег в кровать.

– Вот бы у меня был такой сынок, – мечтательно сказала Лукреция, пропуская пальцы сквозь его светлые волосы.

Белые сыновья родятся от белых мужей, златовласые – от златовласых. Легко такого ребеночка получить – легко, если муж тебе не сын.

Лукреция чесала его серебряным гребнем. Подавала полотенце по утрам после умывания, как служанка. Выбирала ему наряды по утрам. Мечтала о чем-то. Не о том, о чем с чернокудрым Перотто.

Санча с Джоффре была – похожая. Только ее, в отличие от Лукреции, это не умиляло. Мальчик-муж был ей скучен. Она была злее Лукреции, знала, чего хочет. Сына не хотела. Знала, что надо, но не хотела. Мужу наследник – а ей знай мучайся. Вот еще, к чему плоский живот полнить?

Джоффре и Альфонсо подружились, купались на речке. Лукреция и Санча прогуливались под ручку по садам, музицировали, слушали рассказы поэтов. Санча до утра могла сидеть, а Лукреция не засиживалась: она своему мужу сказки на ночь читала. Ложилась, обнимала, укутывала волосами, начинала речь. Альфонсо лежал как в колыбели, смирно, смотрел на то, как всполохи огня пляшут на потолке, воображал в них речи Лукреции: то великанов, то византийских принцесс, то старых, скрюченных ведьм.

Засыпал – иногда сладко, иногда страшно. Просыпался ночью, боялся. Лукреция чуяла, зажигала свечу, укрывала водопадом волос, прогоняла кошмары. Из своих волос связала ему шарф. Потом думала: надо вычесанное копить, смогу ему волосами ложе устлать, как гамак сделаю.

Так и жили: в дремоте, в сонном союзе, в балдахинном мире.

Все это видели. Говорили:

– Ничего, он поздний. Подрастет, свое возьмет.

А Санча была нетерпеливая: про таких говорили, что глаза у них хоть и потуплены, но потуплены в преисподнюю. На своего мальчика-мужа смотрела с неодобрением, глухим раздражением взрослой женщины. Не хотела ждать, пока он подрастет. Сейчас хотела жить.

А по дому – шумно, по-мужски – ходили высокие черноглазые деверья.

Сезар или Хуан – смотри, не ошибись, Санча.

Хуан веселее, пожалуй, а страсти Сезара – опаснее. Но чем опаснее, тем интереснее, правда, Санча?

Хуан или Сезар: у Хуана судьба умереть от кинжала – это написано в его пухлых губах, но перед этим он поживет. Над Сезаром довлеет тень рока – губы у него узкие, сжатые, напряженные, они мало кому улыбаются. Но если поманишь одного – он не откажется, если поманишь другого – не откажет.

Санча красовалась перед зеркалами. Завивала кудри, вплетала в прическу жемчуга, заказывала парчовые платья глубоких цветов, надевала драгоценности из шкатулки, что дал ей с собой отец, король Неаполя. Украшала себя алыми розами – они чудесно оттеняли белое лицо, темные волосы, красные губы. Белые розы Санча посылала бледной Лукреции, но Лукреция свои ставила в вазы. Ей-то некого было впечатлять.

Санча сидела с деверьями на открытых террасах виллы. По потолку шла роспись: могучие циклопы, полуголые нимфы, фрукты, брызжущие соком.

Сверху нереида Галатея бежала от циклопа Полифема, внизу незаконная дочь короля Неаполя, Санча, бежала к чужим объятиям.

Только все выбрать не могла: Хуан или Сезар.

Скоро о ее терзаниях прознали – но прознали только женщины. Это была женская тайна, мужчины в нее не допускались. Не сговариваясь, женщины знали, что мужчинам о ней говорить не след. Мужчинам – и Лукреции.

Женщины обсуждали. Говорили:

– Я бы выбрала Хуана. Пусть ненадолго, а все-таки он веселый и красивый, есть ли что-то важнее?

– А я бы выбрала Сезара. Такой, кажется, злой и никого не любит, но меня бы он полюбил, и любил бы одну в целом свете.

– А я бы… Я бы выбрала папу Александра. Ладно вам, не смейтесь, подруги! Он обходителен, могущественен и богат. Как возвысилась бы моя семья, если бы я выбрала его! Я ходила бы только в алом и ела бы с золотых тарелок.

Слухи вернулись к Санче, нисколько ее не успокоив: теперь вместо двух вариантов ей пришлось выбирать из трех.

Устроили танцы, бал, праздник. Санча собиралась на него, как молодая лошадь – на охоту. Ноздри ее нервно раздувались, она была хороша и знала, что хороша.

Санча специально припозднилась: вошла, когда все уже началось, хотя готова была заранее. Золотое платье в пламени свечей так и сверкало, и взгляды всех к ней сошлись, как она того и хотела.

Некоторое время она просто стояла и смотрела на всех, а все на нее смотрели.

Потом музыка заиграла, а Санча грациозно двинулась вперед, и за ней пошел людской шепоток. Да, это и правда королевская дочь. Они другие все-таки, короли, кровь у них не алая, а золотая. И пусть незаконная – тем ярче она сияет, что сама рождена от великой любви. Зачем такую красоту мальчишке отдали?

Санча вышла в круг дам, что цепочкой плясали, встала там посередине, знала, что все на нее одну смотрят. Чувствовала, что сегодня все решится. Внутренним чутьем знала, что сегодня выберет.

Загадала: кто первый из мужчин ее за руку возьмет, того она и будет.

Но ее за руку брали пока что только женщины. Женские руки были разные, но все были одеты в перчатки, так что казались одинаковыми. Все женские руки были деликатны, брали Санчину ладонь с почтением.

И вот кто-то ухватил ее – сильно, потянул в хороводе к себе, заставил двигаться в его ритме.

Санча все смотрела на руку и на лицо глядеть медлила. Ей было очень интересно, но она медлила.

Трепеща от предвкушения, подняла глаза.

Хуан.

Ну, Хуан – значит, Хуан.

Лукреция сидела в углу с Джоффре и Альфонсо. Развлекала их, смотрела, чтобы пирогов не переели, чтобы животы потом не болели. Поправляла им волосы, белые и черные. Она была как Санча: тоже счастливая, но совсем другим счастьем.

Сезар смотрел на эти женские счастья тяжелыми, налитыми, бычьими глазами.

Глава 23, в которой Санча и Хуан изматывают друг друга страстями

Одним вечером Санча все чему-то улыбалась.

«Мужнин брат ко мне явится за полчаса до полуночи», – думала она, и ее веселила и пьянила эта мысль, как бокал жженого вина.

«Вы не знаете этого», – мысленно говорила она служанкам.

«Вам этого не понять», – кивала она Сезару, улыбаясь мечтательной улыбкой.

«Скоро, скоро я, жена одного твоего брата, стану женою другого», – ласково касалась она рукава Лукреции, красивого парчового рукава с бобровою опушкой.

Лукреция смотрела на нее приветливо, и Санче вдруг показалось, что для золовки существует только один брат.

Санча бросила эту мысль.

«Кем он явится ко мне? – думала она. – Войдет ли он как он сам, Хуан де Борха, герцог Гандийский? Нет, это вряд ли: здесь только пищу дай слухам, этой ядовитой спорынье, и она прорастет сквозь пол, стены, кровати, и насквозь людей тоже прорастет, пока они будут спать на этих кроватях. Может, он войдет как свой брат, Сезар де Борха, кардинал Валенсийский? В фиолетовом облачении клирика? Или в мирском, что так любит Сезар, в черном кожаном тюрбане и с тремя белыми перьями. Нет, тоже вряд ли: Сезар любит какую-то другую, он любит другую».

Холод прошел по всему телу Санчи, словно она увидела что-то запретное.

«Тогда, быть может, он войдет в облике моего мужа, герцога Скуиллаче? Никто не удивится мужу, входящему к жене. Нет, в таком виде он не придет: он знает, что в таком виде я его не приму и выгоню отсюда. Если бы я хотела Джоффре, он уже вчера был бы моим. Но я его не хочу, и Хуан это знает».

Тут Санча со всеми распрощалась и отправилась в дом Ванноццы. Ехала в карете, сопровождаемая лишь несколькими служанками. Дом Ванноццы почти пустовал – слуг королевская дочь за людей не считала.

Надевала платье и все гадала, кем придет к ней любовник. Рыцарем? Герцогом? Прелатом?

И Хуан пришел – но пришел не принцем, не рыцарем, не разбойником, не трубадуром, не кардиналом, не любовником и не мужем. Он пришел, одевшись в скучную, запыленную, серую одежду нотариуса, и говорил голосом скрипучим и нудным. Веселая Санча от этого сморщилась.

Ей доложила служанка, что смиренный законник желает ее общества, что он заходит с черного хода, как прислуга, – и это было неглупо, неглупо, но так скучно, так жалко! Санча велела сказать ему, что у нее в гостях кардинал Орсини, что он пришел что-то выведать у нее про семью де Борха, чтобы нотариус не уходил – ведь проницательный кардинал увидит это из окна, – но и не заходил. Чтобы он ждал, ждал прямо на улице, прижимаясь к стене дома.

Санча велела подать себе обед и сполна наслаждалась им. К ней еще раз пришла служанка, которую хватал за руки и умолял несчастный Хуан. И тогда Санча велела ему сказать, что теперь к ней пожаловал кардинал делла Ровере, и все расспрашивает, расспрашивает, и надобно умаслить его, и накормить его как следует, этого желчного человека – ведь гуморы его не в порядке.

Ночь уже шла к середине, но Санча не ложилась спать и не звала к себе – ей хотелось знать, как долго он так простоит. Ей хотелось его как следует измучить, чтобы лучше думал, прежде чем приходить к ней в таком скучном виде, чтобы дышать забывал, измученный страстью к ней, чтобы не думал, что то, что она однажды взяла его за руку, значит, что она навсегда стала его.

Хуан простоял под окнами целую ночь, а она так его и не пустила. Он замерз, и заболел, и долго кашлял потом.

Санча, движимая раскаянием, начала виться вокруг него, все больше и больше, сильнее и сильнее, была все нежнее и ласковее, чем была до этого.

Хуан ни словом, ни делом не выказывал ей неодобрения, не вспоминал о прошедшей ночи, и могло показаться, что он забыл о ней. Но он не забыл.

Через несколько месяцев, когда он поправился, они уговорились на свидание – только теперь она должна была прийти к нему. И она пришла.

Он целовал ее: умело целовал, это Санча поняла сразу. Руки его пробежали по шнуровке ее платья – и веревочки словно плавились под его касаниями. Ловко расплетать их он тоже умел. Руки у него были теплые и очень приятные, и каким-то образом оказалось, что верхнее платье уже отлетело в сторону и что за ним полетело нижнее, и рубаха, и вот руки скользили прямо по возмутительно голому телу, заставляя теперь плавиться саму Санчу.

Вдруг послышался какой-то звук, Хуан поднял голову, а потом схватил Санчу и уложил ее на кровать, накрыл длинным синим одеялом, всю, с головой. Лицо при этом у него было строгое, и сказал он сурово:

– Лежи так. Если откроешь лицо – будет беда.

Он вышел из комнаты, но почти сразу вернулся, и с ним шли какие-то другие люди – мужчины, – потому что половицы скрипели под тяжелой поступью, хотя Санче через одеяло не было видно их лиц, а только силуэты.

– Проходите, господа, проходите! – зазывал их Хуан, прямо туда, в комнату, где пряталась под одеялом дрожащая от ужаса Санча.

Они окружили кровать, заполнили помещение шумным дыханием, шутками, разговорами, кислым запахом вина.

– Я обещал вам, – счастливым голосом говорил Хуан, – показать ножки моей любовницы. Смотрите все и убедитесь, что ступни у нее подобны мрамору, а ногти подобны перламутру.

Он немного откинул одеяло снизу – так, чтобы обнажить только ступни. Мужчины, стоящие над кроватью, засмеялись, стали переговариваться – но Санча словно оглохла и не понимала их слов, она различала только слова Хуана, а тот сказал:

– Хорошо, колени тоже! Но только колени, зарубите себе: колени, не больше. От колен-то не будет беды.

Он поднял одеяло выше, обнажив ее колени. Санча сведенными пальцами цеплялась за одеяло. Только бы он не открыл ее лицо, только бы не лицо, все остальное – ладно! Но не лицо.

Снова послышались голоса, и теперь, к своему ужасу, она поняла их речь:

– Если у нее такие ножки, какие у нее должны быть груди! Какие бедра! Герцог, поднимите одеяло чуть выше, покажите нам ее целиком.

Санчу, которая до того лежала, словно мертвая, пробила мелкая дрожь, а Хуан засмеялся. Но потом он сказал:

– Нет уж, господа, посмотрели – и будет. Ступайте теперь.

Так он уговорил их, и вышел, и плотно затворил за собой дверь, и закрыл ее на ключ, а ключ унес с собой. Санча лежала, боясь пошевелиться, а потом резко, одним движением, втянула ноги под одеяло и лежала, свернувшись, еще некоторое время – выбираться из-под одеяла ей было страшно: а вдруг они вернутся, и увидят ее полуодетой, и, главное, увидят ее лицо? Такой позор она не переживет, ведь он разойдется всюду, всюду, дойдет до Неаполя, и сердце ее отца лопнет от горя… Хотя нет, это вряд ли: сейчас война, он думает о войне, а не о незаконной дочери. Но все равно.

Дверь скрипнула, открылась, закрылась, заперлась на ключ.

Хуан сказал:

– Я здесь один.

Санча некоторое время лежала молча, а потом взвилась пантерой из-под одеяла и ударила его по лицу, прямо куда-то туда, где были его глаза, рот, нос. Он слабо охнул и отступил, а она, почувствовав, какая пощечина жесткая и мокрая, а лицо человека мягкое, неожиданно смутилась и закричала:

– Мерзавец, негодяй!

– Все, все, прости меня, – сказал он, отворачивая лицо. – Теперь все, мы квиты. Я бы никогда…

Но от звука его голоса Санча снова взбесилась: исхлестала его яростным шквалом пощечин – так, что назавтра казалось, будто он слишком долго был на солнце, потому что кожа его сплошняком покраснела.

Он только стоял и глупо улыбался, а потом потянул ее обратно к кровати, в шелковые тенета греха и сна, и они продолжили там свой бой, и заснули, переплетясь на перине, словно две влюбленные змеи.

Поутру Санча потянулась, поглядела за окно: там уже светало, но песни жаворонка еще не было слышно.

– Ты не даришь мне подарков, – строго сказала она, наблюдая из теплой, раскаленной двумя телами кровати, как он, поеживаясь, одевается.

Он торопливо натянул брэ и только потом обернулся к ней, сказал:

– Чего тебе хочется, милая? Я все добуду.

Санча потянулась, как кошка, сытая и довольная. Сказала:

– Я хочу золотой браслет.

Хуан замер, и рубашка выскользнула из его пальцев, сделавшихся вдруг толстыми и слабыми, словно чужими.

А Санча продолжала:

– Я хочу золотой браслет, какой однажды видела во сне. Такой, знаешь, чтобы у него была посередине крупная ягода ежевики, но непременно из драгоценного камня, скажем, аметистовая! Да, аметистовая – это будет хорошо, он как раз бывает такого цвета, как настоящая ежевика. И чтобы по руке тянулись три резных листика, как настоящие листья ежевики, только пусть будут золотые…

Глава 24, в которой Сезара опутывают тонкие нити вожделения

Новый французский король, Людовик, в отличие от предшественника счел, что папа римский выгоден ему как соратник. Полетели белые птицы писем, и скоро союз был составлен – причем он был намного крепче, чем какие-то другие союзы. Сезар ездил во Францию и был принят там как принц крови. Он и король хорошо понимали друг друга.

Отец снял с него сан, чтобы он мог жениться на французской дворянке, но родственница короля заупрямилась и сказала:

– Не пойду за сына потаскухи.

Как ни странно, это оскорбление не тронуло Сезара (он вообще был равнодушен к оскорблениям женщин), но строптивость родни задела короля, и в итоге союз стал только крепче. Король нарек его герцогом Валентино.

Сезар вернулся в Рим с герцогством, но без невесты, имея сильные связи.

Людовик через свою бабку имел претензии не только на Неаполь, но и на герцогство Миланское. Он решил начать с него – при разрешении папы – и объявил войну Людовико Сфорца, мавру и шелковице.

Этим маневром он открыл путь Сезару. Север был под властью союзника, неаполитанский король на юге был слишком слаб, чтобы противостоять папе. И тогда отец и сын решились.

Семь городов – Римини, Пезаро, Имола, Форли, Камерино, Урбино и Фаэнца – специальной буллой объявлялись ленными владениями папы римского, а тиранам этих городов, как неверным вассалам, предлагалось отдать свою власть. Они прежде не раз поднимали мятежи против Церкви, а также пренебрегали своими вассальными обязанностями – так заявлялось в булле.

Прошел приличный срок, но ни один из них не сложил оружие.

Тогда Сезар был отправлен отцом на усмирение двух первых городов: Имолы и Форли. Так говорили. Но мало кто знал, что старший сын святого отца был подвластен ему хуже других его сыновей. О да, Сезар знал свою кровь и против крови своей не шел. Все, что было сделано им, было сделано на благо себя, отца, Церкви, – но только сам он определял средства для этих благ.

Александр дал ему войска, наказ и благословение.

Сотни лет герцогства и графства центральной Италии раздавались папами – или кандидатами в таковые – своим сторонникам. И кардиналы потом считали эти владения родовыми, а не переходящими с должностью. Так поколения родов жили в исконных вотчинах папы римского. Их требовалось вернуть, и было понятно уже, что вернуть их получится только силой.

Не выстоит дом разделенный – и дом требовалось соединить. Все видели мощь французского короля и силу короля испанского и понимали, что силы эти проистекают из единства их земель.

Сезар отбыл вместе с армией и обернулся – обернулся, выезжая из Рима. Но никто не махал ему малиновой лентой на прощание, никакие солнечные лучи не путались в золотых волосах той, что могла стоять на городских стенах.

Армия Сезара шла сквозь итальянские земли, и союзники приветствовали его, и резали в его честь быков, и устраивали пиры. Сезар их посещал, и был со всеми вежлив, и ровен, и улыбчив, и не отказывался от кубка вина, но наутро вставал собранный и внимательный – только руки его были холоднее обыкновенного.

Наконец он прибыл со своей армией под стены крепости Имолы.

Имолу и Форли защищала женщина: Катерина Сфорца, что приходилась племянницей Людовико Моро. Жена трех мужей, двух из которых выбрала себе сама, мать многих детей, женщина, которую называли «тигрицей Форли». Ходили слухи, что по ночам она превращается в львицу и, развлекаясь, бегает по своим городам. И горе тем, кто не успел закрыться на три засова. Говорили, что по утрам она принимает ванну, полную колодезной холодной воды – так лучше отмывалась с лица человеческая кровь.

Многое говорили про Катерину, но слухи разнились, и изредка – очень редко – можно было увидеть, как длинный тигриный хвост высовывается у нее из-под юбки.

Но такая звериная натура Катерины не находила отклика у ее подданных, и гарнизон Имолы вступил в переговоры с Сезаром, желая городу перейти обратно под владычество церкви. Сезар принял их ласково, и бумаги были подписаны, но гордая и отважная Катерина Сфорца ускользнула в крепость следующего своего города, Форли.

Там вместе с верным себе гарнизоном она заперлась в башне, и когда войска Сезара прибыли, то нашли ощерившуюся крепость, которая ждала осады.

Сезар отправил гонца с письмом от своего отца. Он не ждал результата: он знал, что Катерина собирала полки и запасала провизию, он знал, что она готовится к долгой осаде. Даже стремительное бегство из Имолы говорило само за себя. Но не попробовать было бы глупо, и Сезар не очень удивился, увидев, как быстро вернулся его посланник.

Лицо гонца было какое-то странное, замороченное, потерянное. В руках он держал сложенное письмо, но, представ перед Сезаром, отдать его не спешил. А как только письмо попытались вытащить у него из рук, он крепче сжал пальцы и замотал головой. Наконец бумагу вырвали и протянули Сезару. Тот, нахмурившись, надел перчатку и взял письмо. Гонец замычал и потянулся к нему.

Тогда Сезар быстро прошел к себе и велел принести шкатулку. То была шкатулка с ядами. Отец, будучи еще кардиналом Родриго, собрал пять таких – для себя и для детей. Лукреция их знала и потом расширила свою, но шкатулка Сезара давно покрылась пылью. Один лишь ингредиент он знал хорошо – один лишь камень.

Сезар отложил письмо на стол, а сам осторожно достал маленький и невзрачный камень гелиотроп. Камень был черен и звался кровавой яшмой: много волшебных свойств было у него, но главным образом он почитался за то, что мог определять яды. Когда его клали в напиток, в котором был яд, черный камень вспыхивал алым – алым, как кровь Христа. Сезар положил его на письмо, но поверхность камня осталась такой же матовой и черной, и никакого иного блеска в нем не появилось.

Сезар убрал камень и лишь тогда прочитал письмо. Оно пело, звало грудным женским голосом:

«Приди, приди завтра в полдень на мост, и я, Катерина Сфорца, львица Романьи, тигрица Форли, буду говорить с тобой, потому что есть многое, что мне нужно тебе сказать. Но эти слова нельзя доверить переменчивому слуху людей или чернилам, которые могут попасть в недобрые руки. Не бойся обмана – пусть твое войско стоит за тобой на земле.

Катерина

Постскриптум: только вели связать гонца, потому что он оскорбил меня, и завтра я расскажу тебе, как именно, – быть может, ты захочешь его наказать. Но если его не связать, он бежит».

Сезар пожал плечами, запечатал письмо и бросил его к остальным письмам. Велел расспросить гонца, но тот ничего не говорил, только глупо улыбался. Тогда Сезар велел следить за ним – но не связывать.

Вечером Сезар лег спать. Ему редко снились сны, но сегодня он видел что-то такое, что часто видят в ранней юности: белые ступни, нежные женские руки, танцы при свечах, легкий женский смех. Потом картинка сменилась: он преследовал женщину, шел за ней по длинным извилистым и темным коридорам неизвестного дворца. Она была впереди, манила багровым платьем, шуршанием шелка, смехом, запахом меда и яблок. Сезар был зол, что она ускользает, но чувствовал, что настигнет ее, – хотя он только шел, а она убегала. Поступь его была тверда, и вот она была все ближе, ближе, и он видел, как тянет к ней свои руки, загребущие руки, огромные и уродливые, как крючья, как впивается в ее волосы, ее тело, словно коршун, как притягивает ее наконец к себе и видит ее лицо!..

Это было лицо Лукреции.

Утром он с остервенением умывался холодной водой, одевался особенно тщательно, не выспавшийся, напуганный своим сном. Он знал единственный способ с ним справляться: быть собранным, умным, четким.

Если бы он посмотрел на письмо Катерины Сфорца, то увидел бы, что все буквы разбежались, как тараканы, вползли ему в уши. Но он не посмотрел.

Как его просили в письме, он вышел к воротам замка. Он и его офицеры оглядели тщательно стену, но орудий не было видно, как и стрелков. Сезар, одетый в полный доспех, медленно подошел к крепостному рву. Его сопровождал отряд со щитами.

Мост начал медленно опускаться и наконец коснулся земли возле ног Сезара.

Тогда Сезар ступил на него, сделал шаг вперед. Его отряд, согласно уговору, оставался стоять на месте.

Там, в темном проеме открытых замковых врат, стояла высокая женщина. Сезар никогда прежде не видел Катерину Сфорца, но сразу понял, что это она – такое у нее было холодное, надменное и прекрасное лицо.

Она не двигалась, просто смотрела на него, а потом что-то негромко сказала.

И началось что-то странное.

– Сезар, Сезар, – пели ворота.

– Сделай шаг, сделай шаг, – скрипел мост.

– Чуть ближе, чуть ближе, – скрежетали камни замка.

Сезар сделал шаг.

– Приди в мои объятия, о Сезар, – говорила женщина. Манящая женщина, в платье, похожем на древние, благородного багряного цвета. Темные волосы ее были увиты золотыми цветами, легко струились по полуобнаженной груди… Такие платья носили римлянки былых эпох, такими доставались из-под земли сладострастные и изогнутые статуи богинь и нимф.

Сезар сделал шаг.

– Одолей меня в борьбе – и эта борьба будет приятна и мне, и тебе, – словно говорила она, но алые, чуть приоткрытые губы ее не двигались. Лицо ее заострилось и стало коварным и хищным, но Сезар как будто уже не мог увидеть этого.

Он медленно пошел по мосту по направлению к ней.

Но тут выдержка изменила Катерине: она взмахнула рукой, и мост стремительно начал подниматься. Морок спал, и Сезар бросился назад, и прыгнул – прыгнул с моста на берег: тяжелый доспех мешал ему, и он начал было соскальзывать вниз, в реку, но его солдаты смогли быстро подбежать и сначала удержать его на берегу, а потом и вовсе втащить наверх.

Если бы он прошел еще несколько шагов, буквально еще три шага, он не успел бы, он упал бы внутрь, он стал бы пленником Катерины Сфорца.

Ему помогли дойти до палатки, снять тяжелый доспех – на правом боку у него начинали наливаться багровые синяки и ссадины. Слишком силен был удар о землю. В этот момент пришли двое: оказалось, что вчерашний гонец утонул, пытаясь перебраться через ров обратно к Катерине, а еще пришло письмо от отца.

Сезар, поморщившись от движений, взял его левой рукой и раскрыл слабыми пальцами правой руки.

«Дорогой сын! Третьего дня мне пришло письмо от графини Форли, Катерины Сфорца. В нем были уверения в дружбе, но ничего конкретного. Следующей ночью я почувствовал сильное недомогание, но поправился, и сейчас моя жизнь вне опасности. Письмо я проверял гелиотропом и жабьим камнем, но яда не было на нем. Наконец я и Лукреция (которая была моей преданной сиделкой в это время) догадались, что Катерина положила в буквы письма не яд, а порчу, саму болезнь. Однако теперь она подлежит церковному суду, и после того, как город будет взят, вези ее прямо в Рим, где мы будем судить ее.

Постскриптум: будь осторожен, сын мой, не принимай ее писем – судя по всему, она искусная чародейка».

Сезар, поморщившись, бросил письмо в очаг, смотрел, как оно горело, жалел, что оно опоздало. Но ведь обошлось.

– Продолжайте канонаду, – сказал он двоим своим офицерам, что ждали его распоряжений. Потом добавил: – Ведьма она все-таки.

Две недели еще пели пушки. Им следовало пристреляться, и они хорошо научились на Форли: в конце концов стена башни частично обрушилась, и в образовавшийся проем хлынули наемники и воины Сезара.

Крепость пала, и Катерина Сфорца была пленена.

Некоторое время Сезар оставался в городах, ожидая прибытия кардиналов, чтобы привести жителей к присяге. Потом он намеревался отправиться дальше, в Пезаро, к бывшему мужу Лукреции, чтобы и его город вернуть Святому престолу. Сезар надеялся, что Джованни Сфорца окажет сопротивление, как его родственница Катерина, и что можно будет убить его в бою. Сама мысль об этом горячила кровь Сезара, но сбыться этому было не суждено: во всяком случае, не сейчас.

Людовико Сфорца, осажденный в Милане, умелыми и решительными действиями, смелыми вылазками за пределы города основательно потрепал французскую армию, и их командир прислал письмо Сезару с просьбой о немедленной помощи.

Сезар хмурился, читая его: все-таки как жаль бросать только начатый, хорошо рассчитанный поход! Но французы были теперь союзниками, и он отправил маршем под распоряжение французского офицера большую часть своей армии.

Некоторое время он провел еще между Имолой и Форли, занимаясь делами городов, восстанавливая порядок, управление и стены, но потом, оставив небольшую часть армии в них, с одним отрядом верных и пленной Катериной Сфорца отправился в Рим.

Глава 25, где совесть Сезара заменяет его сестра

Лукреция клала золотой узор по черному шитью – хотела вышить плащ Мадонне в церковь Санта-Мария-Маджоре. Она взяла на себя обязательство в минуту душевной тревоги и теперь уже тяготилась им, но прервать обет, даже не высказанный вслух, а внутренний, никак не могла.

Дамы ее двора сидели подле нее и тоже шили, а одна из них читала вслух остальным.

Сезар прокрался в их круг почти неслышно, невидимо, словно возник из ниоткуда прямо в центре комнаты.

Лукреция отложила работу, встала, и они обнялись, осторожно и бережно. Сезар оглядел дам, которые встали, приветствуя его. Лукреция услала их прочь, и, пока они выходили, снова села, и принялась за шитье.

– Ты здесь… Я рада тебя видеть, – рассеянно сказала она.

– Да, мой свет, – сказал Сезар и сел рядом с ней, внимательно вглядываясь в ее лицо, пытаясь понять: счастлива ли она, спокойна ли. Но выражение ее лица было сложным, и Сезар вдруг задохнулся: прошло то время, когда он спокойно читал ее, как открытую книгу. – Как ты? Как ты на самом деле, а не то, что ты пишешь в письмах своим аккуратным почерком, зная, что муж смотрит через твое плечо?

– Альфонсо не смотрит мне через плечо, – сказала она. – Он же младше меня, он почитает меня, как старшую сестру.

Что-то было в ее словах, какой-то невидимый укол. Но Сезар не успел обдумать, потому что она неожиданно подняла глаза, сверкнула ими остро и зло, спросила:

– Ты руководил штурмом Форли?

– Да, я же писал. Почему ты спрашиваешь?

– Им руководила Катерина Сфорца, дочь Людовико Моро. Это правда?

– Правда.

– Правда ли, что ты захватил в плен ее детей, а когда вывел их перед ней, требуя сдать крепость, она подняла юбки и сказала, что родит себе еще?

– Правда.

– Правда ли, что ты привез ее сейчас в Рим, к нашему отцу, и она ехала с тобой бок о бок, только ты ехал на черном коне, а она на белом, и будто бы руки ее были скованы тонкой золотой цепью, как змеей, и конец этой цепи держал ты?

– Разве ты сама не видела этого, ведь мы прибыли позавчера? Правда.

– А правда ли то, брат, – и тут голос ее дрогнул, – что когда город пал, ты пришел в ее спальню и хотел ее обесчестить, а она в ответ начала обороняться, да так, что ты передумал и сказал… Сказал, что, если бы она так защищала город, как защищает свою честь, ты никогда бы его не взял?

– Кто сказал тебе такое? – спросил Сезар.

– Неважно. Слухами земля полнится. Так правда?

– Нет, – сказал Сезар, но в глубине его глаз было что-то тревожное. – Зачем бы мне такое делать? Ей сорок лет, двадцать пять из которых она отдала ведовству, а это старит в два раза быстрее. Теперь, без своего колдовства, она скорее уродлива, чем прекрасна.

Лукреция смотрела на него в упор, молчала. Но лицо Сезара было ровным, ничего не выражающим.

– Я не знаю, могу ли я верить тебе.

– Верь мне, – сказал Сезар и улыбнулся, – ведь я твой брат.

Лукреция отвернулась, и он продолжил, чувствуя, как что-то темное и жадное мучительно пульсирует внутри него.

– Так как ты? Как твоя жизнь? Как твой муж?

– Он хороший мальчик, – с улыбкой сказала она. – Он уважает меня, в том числе на людях, слушается меня и делает как я говорю. Он приносит мне шаль, когда я замерзла. Наш климат не очень ему подходит, как и его сестре, и я все боюсь, что он заболеет. Не знаю, как этого избежать, особенно нашей пакостной зимой. Отец нашел врача, но все-таки вдруг не поможет?

И это нежное, заботливое, счастливое и немного неземное выражение ее лица вдруг больно ударило Сезара по сердцу, но он только улыбнулся и продолжал старательно улыбаться весь вечер.

Глава 26, в которой предлагаются и осуществляются разные способы убить человека до срока

У Сезара был друг – был пес.

Звали его Мигель. Он был рожден бастардом, но бастардом несчастливым: отец не хотел его знать, потому что незаконный сын для него был позором. Долгие часы простаивал на коленях отец Мигеля – все хотел отмолить свой грех, но каждый раз при виде Мигеля вспоминал и злился: на себя – за рождение ублюдка, и на ребенка – за то, что посмел родиться. Отец хотел отдать его в монастырь, но все прознали о нем, и не дать ему будущности теперь, когда все родичи знали о нем, когда жена из-за него плакала, тоже было грехом.

Мигель был рожден от простолюдинки, от крестьянки, незамужней дочери пекаря. Родив ребенка, она принесла его к любовнику и долго стояла у порога. Отец Мигеля велел ее гнать, но она начала стонать и плакать, потому что у нее было шесть младших сестер и ни одного брата. За позор отец выгнал ее из дома. Ладно бы позор пал на нее и на мать с отцом, но отец знал, что доживать ему придется с мужем одной из дочерей, и планировал выдать их, миловидных, за богатых людей. Дочь, принесшая в подоле, бросала тень на остальных шестерых и истончала отцовские надежды. Мать Мигеля знала наверняка, что ей с ним не выжить, и принесла его к дому своего любовника: принесла открыто, днем, чтобы все видели, чтобы отец принял сына, чтобы не посмел не принять.

Отец Мигеля его принял и страдал потом от этого.

Судьба матери Мигеля скрыта во мраке времен.

Никто не любил Мигеля.

Один только Сезар, бывший тремя годами старше, относился к нему с теплотой. Мало было теплоты у взрослого Сезара, но в детстве было больше, и на Мигеля – хватило.

Вырос Мигель при Сезаре – пес цепной, злой пес, с длинными клыками и мощной грудиной. Не просто пес – волкодав.

Лукреция его заранее боялась, бежала от него. Мигель всегда был с ней почтителен, даже излишне почтителен: он чуял, что тут, именно тут сердце Сезара. Лукреция для него была главное сокровище Сезара, особенно тогда, когда сам Сезар так не думал, когда сам Сезар не понимал, что такое для него сестра – Лукреция.

Ветер снова переменился.

Французский король Людовик, захвативший Милан, теперь внимательно смотрел на Неаполитанское королевство: он был умнее и выдержаннее предшественника, и его союз с папой был крепок.

Теперь уже союз с Неаполем стал невыгоден Александру.

Воистину непостоянным был ветер в Италии начала шестнадцатого века от Рождества Христова – и такими же непостоянными были людские сердца.

Юный Альфонсо был в зале сивилл. На него с высоты смотрели двенадцать печальных женщин и двенадцать пророков. Плясали ленты вокруг их голов.

– Берегись своих даденых братьев, – сказала ему троянская сивилла.

– Юный Альфонсо, тебе грозит большая опасность, – сказала ему тибуртская сивилла.

– Горе тебе, – сказала фригийская сивилла.

– Скоро потекут реки, – сказала киммерийская сивилла.

– И вода в них будет кровава, – сказала дельфийская сивилла.

Семь планет – семь божеств на колесницах, изображенные на потолке, глядели на Альфонсо как семь глаз. Но он – вот молодость! – не внял.

Кто-то подошел к нему со спины и тринадцать раз ударил кинжалом. Нападавшие быстро скрылись, поднялась суматоха – но Альфонсо был еще жив. Тогда его подняли и отнесли домой, к жене.

Лукреция только ахнула, увидев его белое и золотое тело, покрытое запекшейся бурой кровью, запачканное грязью, его запавшие глаза, посиневшие пальцы.

Прибежала Санча, его сестра – тоже ахнула.

Каждая по отдельности готова была плакать, но вместе они друг друга поддерживали. Раздели, омыли, пригласили врачей. Врачи осмотрели раны, сделали что могли.

Лукреция и Санча из комнаты не выходили, спали по очереди в его ногах. Одна спала – другая бодрствовала. Когда становилось страшно, что Альфонсо умрет, держались за руки, и становилось чуть легче.

На исходе седьмого дня от покушения Мигель пришел к Сезару и сказал:

– Женщины, Санча и Лукреция, его стерегут. Пробуют блюда, не покидают покоев. Не отравить и не заколоть – не подобраться к нему. Можем разве что открыто отрядом пойти: один принца убьет, другие женщин удержат.

– Нет, – быстро сказал Сезар. – Нельзя, чтобы они видели, нельзя, чтобы страдали больше того, через что им придется пройти. Мы возьмем их на себя: я и мой брат. А ты не заколешь его, а удавишь. Пусть они думают, что он все-таки умер от тех ран.

На город пала ночь, принесла прохладу на своих легких крыльях.

– Санча, Санча, – позвал из коридора голос.

Переглянулись две золовки.

– Не ходи, – сказала Лукреция, – у меня плохое чувство.

– Это Хуан меня зовет, – смутно шепнула Санча. – Как ему не внять? Я его три месяца не видела. Я быстро.

И она вышла из дверей, и там правда ждал ее Хуан, и он взял ее твердой рукой, как тогда, на танцах, и увел подальше за собой.

– Лукреция, Лукреция!

Лукреция знала, что ей лучше было не выходить, но это Сезар ее звал, а она его давно не видела. Некоторое время она колебалась, а потом подошла к двери. Там он взял ее за руку и повел за собой.

Они прошли по коридору, и зашли в комнату, и Сезар дверь захлопнул и задвижку задвинул.

Тут Лукреция крупно вздрогнула: от сквозняка, от порыва ветра, не иначе.

– Зачем ты звал меня?

Сезар пристально смотрел на нее, и она добавила:

– Зачем ты закрыл дверь?

– Я хотел поговорить с тобой, – сказал он.

– О чем? – резко спросила она и двинулась к двери, положила руки на задвижку, намереваясь ее открыть. Но Сезар опустил руку на ее ладони, останавливая ее.

– Помоги мне, Лукреция, – сказал он глухо.

– Тебе? Помочь? Чем я могу тебе помочь? – удивленно спросила она, но отступила от двери и убрала руки.

Сезар снова взял ее за руку и провел дальше в комнату, где они сели на небольшую лавку.

– Я никогда и ни с кем не говорил об этом, но тебе скажу.

Когда Сезар уводил ее, он не знал, что будет говорить ей, но теперь, видя ее так близко, целиком владея ее вниманием, он вдруг понял, что может сказать только правду, причем ту правду, которую никому не говорил и от которой сам бежал. Чтобы удержать ее здесь, он начал говорить:

– Отец сказал, что все его сыновья умрут раньше него. Что об этом ему было пророчество. Мне кажется иногда, Лукреция, что конец моего пути не так далек.

Лицо ее смягчилось, и она торопливо начала:

– Быть может, это предсказание лживо. По чему оно было – по звездам или по руке? Звезды правдивы, но человеческие руки лгут. Я слышала, как один гуманист писал, что у всех воинов, павших в битве, узор на руке разный, но смерть-то они нашли в одно время и один час. Значит, и на руках должно быть что-то общее – хоть что-то. Но общего не было и нет. Хиромантии верить нельзя, и если это было гадание по руке, то оно не сбудется.

– Сбудется, – хрипло сказал Сезар. – Я знаю. На моих плечах сидит ворон. На моих плечах сидит рок. Когда я смотрюсь в кривое зеркало, я не вижу себя стариком – я вижу только темный провал пустоты. Я боюсь пустоты, сестра, что глядит из зеркала на меня. Отец не боится ее. Хуан не боится. Джоффре тоже не боится. А ведь я, когда был таким же юным, как он сейчас, уже все почуял. Видишь ли ты пустоту?

– Я не смотрюсь так глубоко в зеркала, как ты, – задумчиво сказала Лукреция. – Я только смотрю на свои волосы, и наряд, и цвет кожи, и украшения – но никогда не смотрюсь в ту тьму, о которой ты говоришь. Хочешь, теперь посмотрюсь? Хочешь, сейчас загляну? Я уверена, какой бы ни была тьма, о которой ты говоришь, ее можно одолеть, или перед ней поставить завесу, а судьбу – может, можно обмануть? И тебе не придется умирать, и Джоффре, и Хуану.

– Не надо, сестра. Спасибо тебе. Если не смотрелась, так и не смотрись сейчас. Я не хочу, чтобы ты видела там то, что вижу я. Пусть твои сны будут чисты, сестра моя.

Он встал. Он чувствовал – сердцем чувствовал, что сказал лишнего. И чувствовал другим чувством, которое всегда заставляло просыпаться посреди ночи, заслышав чужие шаги, и понимать, кто на него украдкой смотрит, – этим чувством он знал, что Мигель уже закончил, что нельзя дольше задерживать ее. Что она должна вернуться к своему мужу-сыну, что она должна найти его мертвым и плакать о нем. Что все изменится между ними, если она догадается, и, может, он потеряет ее надолго, если не навсегда.

Тогда Сезар встал, и она тоже встала.

Он взял ее за плечи, наклонился к ней и, приблизив свое лицо к ее лицу, коснулся ее губ своими – легко, почти безгрешно, почти братски.

Где-то за две двери вдруг раздался пронзительный и горький женский крик.

Лукреция рванулась к двери, уперлась руками в задвижку и почему-то перед тем, как ее открыть, оглянулась на Сезара. Лицо у нее было растерянное, но что-то пронзительное и одновременно вечное проступило на нем, и волосы ее в свете солнца казались пылающими.

Сезар навсегда запомнил ее такую: замершую на мгновение у двери.

Но миг минул – Лукреция шагнула в проем, пропала из виду. Гулко застучали по каменному полу коридора ее башмаки.

Сезар остался стоять.

Ему бы думать о своей душе, запятнанной убийством, но он думал о своем поцелуе и том, что значит это «почти». Он чувствовал, что это очень важный вопрос.

Дальше по коридору снова раздался пронзительный женский крик. Он узнал его: это кричала сестра. Она, должно быть, тоже поняла, что Альфонсо мертв.

Мертв его, Сезара, волей, пусть и не его руками.

Грех, Сезар, грех.

– Это все еще не грех, – сказал бы Сезар, помолчав. – Неаполь стал нам врагом, и от зятя нужно было избавиться. Так велел отец. Мир жесток. Если мы не будем жестоки, то к нам жестоки – будут. С нами сделают то, что мы сейчас делаем с другими. Жаль его. Но это не грех. Грех еще впереди.

Записка № 4. О зеркалах и отражениях

Все сущее мы можем познать лишь в частностях, но целиком – никогда.

Я читала эту мысль у философов-эллинистов, когда была молода, но после несколько раз убеждалась в правоте этого суждения.

Представим мраморную чашу, стоящую посередине комнаты, полной зеркал. Чаша отражается в каждом из них – и каждое из них показывает лишь часть чаши. Чашу можно потрогать – она холодна. Чашу можно поднять – она тяжела. Она отбрасывает тень. Можно подумать о ее предназначении. Это чаша для пиров? Это купель для крещения родовитых младенцев? Быть может, это Грааль, ведь мы знаем, что он каменный? Это все ее характеристики и части. Ни одно отражение и ни одно свойство чаши не будет описывать ее полностью, а значит, суть ее ускользнет от нашего понимания.

Всякая вещь, мысль, идея – недостижимы.

Мы можем увидеть только часть, но если мы стоим спиной (а к великому часто стоят спиной), то, чтобы увидеть и понять хотя бы часть, нам нужны зеркала.

Тут-то и кроется дьявол: зеркала сами по себе пристрастны и лживы.

Зеркала могут быть разные. Они могут быть прямыми или кривыми, чистыми или запыленными. Отражение может как угодно исказить мысль, лик или даже то самое святое из чувств, что дано нам залогом спасения наших бессмертных душ.

Кривое зеркало, сплошь покрытое паутиной, – такова была любовь моего бедного брата Сезара ко мне.

Глава 27, в которой Санча и Лукреция едины в горе, но различны в его проявлениях

Сезар знал, что на самом деле даже ему трудно убить человека, что на это надо решиться, собрать себя и повелеть или самому занести кинжал. Это было привычным для него, но все еще событием. Он помнил лица своих жертв, и, хотя они не терзали его сны, забывать о них – он не забывал. То было напряжение до убийства, а вот с тем, что было после него, он столкнулся в первый раз.

Плакали Санча и Лукреция, изорвали свои одежды, сняли все украшения, велели нашить себе скромных траурных платьев. Не слушали песен, не приходили на пиры – ходили, взявшись за руки, разговаривали только друг с другом.

Сезар искал взгляда своей сестры, Хуан – своей любовницы, но женщины на них не смотрели. Женщины смотрели на тело, в гроб, в землю.

Бдела над ним Лукреция. Стояла на молитве в комнате с покойным. Долго стояла. Свеча почти догорела, и ноги затекли, но Лукреция этого не ощущала, все смотрела на Мадонну с младенцем. У Мадонны были золотые волосы, у младенца – светлые.

Я не сберегла – ты тоже не сберегла.

Будем вместе горевать.

Подошла потом к Альфонсо – еще раз посмотреть. Глаза у него уже запали, а рот приоткрылся. Утром тело должны были забрать для приготовлений к отправке в Неаполь и к похоронам. Сегодня была последняя ночь.

Лукреция склонилась над ним и увидела что-то на его шее, чего не видела раньше: длинный злато-рыжий волос. Ее, Лукреции, волос. То покрывало, что она соткала из своих волос, – Альфонсо им удушили.

Ее волосами его удушили.

Она прижала пальцы ко рту, и выбежала прочь, и бежала до своих покоев, и заперлась там, и никого не пускала, кроме своей горничной. Прощаться она не пошла, и Санча одна провожала гроб брата, отправляющегося в последнее путешествие на корабле. Он должен быть похоронен в усыпальнице, как предыдущие поколения королей Неаполя. Незаконный сын, он не имел на это права, но папа римский – вдохновитель его убийства – даровал ему такую честь.

Санча поцеловала брата в лоб, погладила по волосам. Как-то странно они были обрезаны: криво – надо же! А при жизни казалось, что лежат ровной золотой волной. Неужели это ее брат? Он так изменился за эти часы, которые провел мертвым. Санча схватила его за руку. Хорошо бы ей отправиться с ним на этом корабле. Бежать из этого прокаженного Рима, от этих деверей. Брата не пощадили – ее, наверно, тоже не пощадят, что бы там Хуан ни шептал ей на ухо в минуты любовного томления.

Тих стал дом де Борха, тих и печален. Женщины, что жили в нем, затаились до поры. Из уважения к их скорби все стали говорить шепотом и переобувать обувь, надевать при входе в дом мягкие туфли, каблуки которых не стучали по полу.

Думали братья – Сезар, Хуан, Джоффре, – что все пройдет, время вылечит. Но они плохо знали своих сестру и невестку.

Однажды утром, встав с кровати, Джоффре не нашел Санчи.

Попробуй найди одну красавицу-брюнетку с острым профилем во всей Италии. Много в Италии брюнеток, много в Италии красавиц – Италия ими славна.

Вода сквозь пальцы, иголка в стоге, кольцо, брошенное в море с обрыва.

Ускользнула Санча, упорхнула птичкой к себе в Неаполь.

Не стали и ловить. Включились крючкотворые адвокаты и законники, стали думать, как их развести с Джоффре – теперь, когда она его оставила, это могло быть легче.

Смешное положение брошенного мужа задело бы гордого человека, но Джоффре, в отличие от старших братьев, не был горд. Думали, что это еще юношеское, а потом он вырастет, изменится, но Джоффре вырос, а гордым не стал.

Как подрос, Джоффре попросился с Сезаром в поход. Любовь его не интересовала, а вот бомбарды – да. Сезар взял. Смотрел на младшего брата придирчиво, внимательно: думал, когда же тот станет на него похож. Но Джоффре так никогда и не стал.

Процесс развода затянулся на годы. Санча, жадная до жизни Санча, вернувшись к радостному двору своего отца, стала жить, как вольная вдова. Веселый двор был у короля Неаполя, шумный и праздничный, жаркий и морской, в нем плавятся головы, и самые ледяные чувства за один только день становятся водой.

Он был похож на римский. Только убивали тут меньше.

Санча, пока ждала развода и нового мужа, три раза вышла замуж без венца, и каждого мужа любила – почти до гроба. Кричала отцу, что выйдет именно за первого, второго, третьего, а если он ее не выдаст, так она бросится в море с утеса!

Отец, за такую дикость и ярость некогда полюбивший ее недостаточно высокородную мать, только лениво млел на жарком солнце, обмахиваемый маленьким мавританским пажом. Угроз дочери он не боялся.

Последним, кого полюбила Санча, был великолепный испанский капитан по имени Гонсало Фернандес из Кордовы. Это был блестящий военачальник, уже пятидесятилетний, седой и мудрый; и он сидел у ног королевской дочери, которая чесала его за ухом, словно большого пса, и рассказывал ей о странах, в которых он побывал, о Гранадском эмирате – мусульманской державе, которую он разрушил, о битвах, которые он выиграл, – и о той единственной, которую он проиграл.

Он был щитом и надеждой Неаполя – от французов.

Ходили слухи, что он, дважды вдовец, осмелился просить у короля ее руки. Когда король призвал к себе дочь и спросил ее, хочет ли она пойти за Великого капитана, Санча побледнела и еле-еле выдавила тихое: «Да». По такому ответу отец понял, что любовь ее на этот раз действительно глубока, и будто бы обещал ее руку Гонсало.

Но первый брак Санчи не был расторгнут, а война не была выиграна: и Гонсало с многими отрядами принялся скрытно терзать французское войско, а Санча осталась ждать своего капитана на вершине башни.

Там ее настигла болезнь – болезнь, рождающаяся от водорослей и грязного духа моря. И там же она умерла через несколько лет ожидания.

Так говорит история. Но хватит уже смертей и несчастных концов. Быть может, умерла какая-то другая, а отважная Санча, переодевшись мальчиком-оруженосцем, скакала во главе войска со своим капитаном – а потом просто не захотела возвращаться домой.

Можно поверить в это.

Глава 28, в которой Сезар отказывается быть кем-то, кроме де Борха

Сезар думал о сестре, которой причинил много боли, но другое дело отвлекло его: он снова собирал армию, потому что из семи мятежных городов в прошлый раз он захватил только два. Остались пять.

Венеция и Флоренция, что снабжали эти города золотом, войсками и ссудами, сейчас были заняты другими делами: над Венецией нависали турки, над Флоренцией – французский король.

Сезар собирал войска стремительно, как коршун срывался в небо.

Говорили про него в народе: «Сезар на закате сеет зубы дракона и поливает их кровью двенадцати быков, и на рассвете из них вырастают полки».

А те, кто пообразованнее, понимали, откуда растут корни Сезаровых умений, и цинично заключали: «Войско герцога Валентино собрано ценой появления двенадцати новых кардиналов». В этом была правда, потому что проницательность Сезара как полководца хорошо сочеталась с деньгами, которые мог легко добыть его отец.

Первым городом, куда направился Сезар, была Чезена.

Люди в Чезене были странные. Они делились на две группы. Символом одних был белый цветок лилии, символом других – спящий лев. Одни хлеб резали с края, другие – с середины. Одни, снимая шляпу, покачивали ею, другие водили из стороны в сторону. Одни разбивали яйца с тупого конца, другие – с острого. Было совершенно понятно, что при таких различиях ни о каком примирении речи быть не могло.

Называли их гвельфы и гибеллины.

Право, люди легко делятся на две группы, если им предоставить шанс. История знает множество примеров этому: так, во всяком разделении можно увидеть зеленые и синие колесницы Константинополя. Говорят, если варианта всего два, то люди делятся охотнее, чем если вариантов три или пять. Поэтому гвельфы и гибеллины захватили город.

Любой купец знал: нельзя оставаться в Чезене дольше двух недель, потому что в канун пятнадцатого рассвета, проведенного в городе, начинало ощущаться острое желание стать одним или другим. Через две недели пришлый становился либо гвельфом, либо гибеллином.

Истерзанный войной город не запирал ворот перед Сезаром – наоборот, его призвали, пригласили, провели в зал главного дворца и сказали, что город охотно отдастся ему в руки, если он разрешит их спор.

Сезар согласился, и его провели с большими почестями во дворец, и выделили ему богатые комнаты, и две недели рассказывали ему все злодеяния друг друга, и не было забыто ничто: от кражи скота и наведения порчи до убийства дочерей.

Семь дней Сезар слушал про преступления гвельфов и еще семь – про преступления гибеллинов.

Утром пятнадцатого дня он поднялся с постели, и вышел к ним, и сказал свой вердикт:

– Нет гвельфа без гибеллина, и нет гибеллина без гвельфа. Ибо если вы подумаете, то поймете, что там, где будет сказано «гвельф», любому захочется сказать «гибеллин», и наоборот. В веках вы запомнитесь вдвоем, как двухголовые чудовища, – и я бы сказал вам примириться, но примириться вам не суждено. Оставайтесь жить как жили и лелейте свои обиды, пока их не засыплет песок времени.

И на пятнадцатый день Сезар не стал ни гвельфом, ни гибеллином, потому что был де Борха.

Это имя было почти как приговор.

Чезена присягнула ему на верность, а он, как и всегда, показал себя разумным государем: снизил налог на муку и устроил для горожан праздник.

Глава 29, в которой Сезар разгоняет сов

Потом он отправился дальше.

Уже началась осень, и распутица и пронизывающие ветра лишали людей мужества и сил, навевали хандру и желание покоя. Густой туман окутал их, словно они варились в каком-то котле, где все было белым и холодным. Они шли по дороге, по карте, но в конечном счете почти наугад, и Сезару иногда казалось, что он едет совершенно один по этой молочной дороге.

«Хорошо воевать весной, – думал он. – Хорошо воевать летом. Даже зимой в целом можно, если она не слишком промозглая и сухая. Но осень – плохое время для войны. Но делать нечего: надо закончить начатое».

На третий день туман слегка рассеялся, и оказалось, что армия Сезара проходила мимо неизвестной крепости, что была расположена у Апеннинских гор.

– Чьи это владения? – спросил Сезар у Мигеля, который, конечно, и в военном походе следовал за хозяином – или другом.

– Я не знаю, господин, – ответил Мигель. – По картам здесь нет никакой крепости. Быть может, они неточны. Быть может, она выстроена недавно.

– Странно, – вмешался другой офицер, – крепость есть, а города рядом не видно, и деревень поблизости нет. Чем же она живет?

– Хуже другое, – ответил Сезар. – Что она, должно быть, не платит никакие подати.

Но время шло к вечеру, и армия стала лагерем не так далеко от крепости.

Сезар обошел со своими офицерами окрестности, и потом сел на землю под старым дубом, и глядел на то, как ловко и споро строится лагерь. Чей-то тоненький голос пропищал рядом с ним:

– Смотри, сидит! Сидит! Сидит и не знает, что его ждет вечером!

– Как мы все не знали! Как мы все!

Сезар резко повернул голову, но никого не было – только дуб, только поле.

А голоса продолжали:

– Вон как дублет! Как дублет! Дорогой герцогский дублет! Дублет – это значит цепи в подвале, пока не принесут золото, выкуп.

– А остальные станут кормом для сов, да, кормом для сов!

Сезар вскочил на ноги, и рука его дернулась к поясу, где висел кинжал. Голоса смолкли. Тогда Сезар спросил хрипло:

– Кто вы? Бесы преисподней? Чьи-то призраки, что непрозрачны только ночью? Крошечные жители раковин и кувшинов, подобные кумской сивилле – от которых остался только голос?

– Мы малы, мы малы, наклонись – и увидишь!

Тогда Сезар склонился к траве и увидел, что среди травы сидят две белозубки со светлыми брюшками: крупная и поменьше. Он был не вполне уверен, что это было то, что говорило с ним, но они запищали:

– Увидел, увидел!

– Кто вы?

– Меня зовут Рафаэли Пескаторе, а это Асканио Кавалли. Я был рыбак, а он был конюх, но потом нас взяли в ополчение: наш господин, синьор Антонио да Монтефельтро, забрал нас в ополчение! Мы остановились возле этой крепости, и ночью оттуда прилетели полчища сов и сбросили на нас сверху заклятье, злое заклятье. И все мы превратились в белозубок, белок и мышей, и злые совы пировали нами, и когти их стали кровавыми, и клювы их стали кровавыми. Только господин наш, Антонио да Монтефельтро, не превратился, а остался человеком. Должно быть, более густая кровь течет в благородных жилах, потому что он не превратился. Но участь его была страшнее. С первыми лучами солнца совы сели на землю и превратились в сорок разбойников-рыцарей. Они скрутили нашего синьора и отволокли его в замок, в темницу, с той целью, чтобы получить за него большой выкуп. Но его брат, господин Урбино, Гвидобальдо да Монтефельтро, не успел собрать золото к нужному сроку, и наш бедный синьор был повешен. Такая судьба ждет и вас, рыцарь, если вы не поспешите!

Сезар внимательно слушал рассказ белозубки. Кровь его закипела, как кипела всегда, когда решение надо было принимать быстро, мгновенно, секунду назад. Это ценили в нем друзья и союзники, и этой его способности боялись враги, потому что пылающая кровь разом отливала от головы, и та оставалась ледяной.

Сезар снял свою шляпу, по современной моде похожую на тюрбан, и ловко засунул туда обеих белозубок. Сказал, шипя:

– Я разведу сейчас костры, и если вы меня обманули, то утром на этих кострах вы будете зажарены.

Стремительным шагом он спустился к лагерю и, вручив белозубок одному из воинов и велев посадить их куда-нибудь, чтобы не выбрались, начал скликать своих офицеров, и лагерь, уже добротно и разумно поставленный, преобразился, забурлил, переорганизовался. Усталые от марша люди подобрались, готовясь к нападению, и принялись за работу: они отгородили небольшую часть лагеря и по периметру сложили высокие костры.

Люди стояли часто, арбалеты и пушки были заряжены. Все ждали.

Сезар оглядел их и вдруг задумался, не привиделся ли ему разговор белозубок. Но его воины ждали нападения, зорко смотрели в непроглядную мглу – и это их терпеливое ожидание, какое всегда бывает перед битвой, словно делало нападение сов вещественным и предосуществленным.

Только-только пробила полночь, и большое темное облако поднялось с крыши замка и полетело к армии Сезара. Казалось, что это летит кусок ночной тьмы, и кто-то забормотал молитву.

Раньше всех ожил сам Сезар и закричал:

– Стреляйте, идолово семя! Стреляйте же!

И, словно расколдованные, послушные его голосу, они вскинули свои арбалеты и выстрелили в стремительно приближающуюся черноту.

Потом был хаос.

Совы визжали – визжали совсем как люди, и все пытались достичь людей, но высокие костры слепили им зрение и туманили ум: они отшатывались в страхе и роняли – роняли опасные колдовские травы. А со стороны людей грохотали пищали, свистели арбалетные болты. Это был хаос, хаос битвы, но только шла она в небе, не на земле.

Сезар кричал своим полкам:

– Заряжайте, заряжайте! Не давайте им приблизиться!

То было бы не в силах людей, потому что и арбалет, и пищаль, и сама бомбарда, из которой уже приказал выстрелить Сезар, требовали перезарядки. Но сов отпугивало пламя. Сов отпугивал грохот. Они роняли волшебные травы вдалеке от людей.

Грохот ночи сменился тишиной утра.

Темнота рассеялась, оставшиеся совы улетели по направлению к замку. Сраженные остались лежать – но больше не были птицами. Тела и лица у них были человечьи. Все они были голыми, и некоторые из них сжимали в горсти какие-то травы.

Сезар велел собрать их, но не прикасаться напрямую, а только через перчатки. Походный священник отпел их, опасливо поднимая распятие. Горели люди-совы так, как обычные люди, только, может быть, больше трещали, словно были частично сделаны из воска.

Пепельно-серые лица смотрели на него – его люди не спали уже больше суток. Сезар взнуздал своего жеребца – он тоже не спал сколько они. Сказал голосом, одновременно бычьим и змеиным:

– Что вы, собаки, трусите? Колдовство? Да, но что же! Вам ли бояться? Вас ведет знаменосец самой матери-Церкви! Сын святого отца! У меня его благословение, на мне его слово! Вперед! Тащите бомбарды, заряжайте их и палите, палите нещадно – пусть грохот стоит такой, что ангелы вспомнят свой ликующий хор на седьмой день Творения! Бейте их, бейте, ну же, собаки! Вечером они опять полетят вперед, чтобы сделать вас мышами и белозубками, кормом для своих клювов и когтей! Так бейте их, бейте, бейте сейчас, пока они люди!

И войско, взметенное его словами, неспящее, бессонное войско пошло вперед, и двинулись люди, лошади, бомбарды.

И снова они запели, только точечно, не как ночью. Все виделось словно всполохами, картинами: вот дрогнула хрупкая, старинная стена замка, явно не рассчитанная на обстрел из пушек, – да, этот замок древний, сейчас так не строят, так строили десятки, сотни, тысячи лет назад! Кто мог так обмануться? Этот замок был тут со времен основания Рима. С того дня, как Ромул и Рем преломили первый выпеченный хлеб на вершине Капитолийского холма, – и до сегодняшнего дня.

«Но не дольше, – подумал Сезар. – Сегодня это кончится».

Стена дрогнула и с грохотом обрушилась, подняв облако пыли. Внутрь устремились воины Сезара, те, что с серыми лицами. Большой почет полагался первому ворвавшемуся в крепость – почет и десятая часть добычи. Поэтому первые никогда не иссякали. Совы оборонялись, но то, что составляло множество сов, оказалось малой горсткой рыцарей. И вскоре все они были либо убиты, либо пленены.

Плененных сов сволокли в главный зал центральной башни. Там лежали они, и их желтые круглые глаза смотрели в потолок и не моргали. Сезар пробовал говорить с ними, но они отвечали ему клекотом – так, словно речи отродясь у них не было. Они были похожи на людей – отличали их только круглые желтые глаза и такие же желтые длинные ногти на руках, подобные когтям.

Сезар, не договорившись, велел предать их всех огню, как колдунов.

Никто ему не возразил. Горели люди-совы так, как совы, не как люди, а после, через час где-то, к замку начали подходить нагие люди – то были бывшие мыши и белозубки. Смерть совиных рыцарей разрушила заклятье, что довлело над ними.

Вскоре к Сезару подошли двое, сиротливо прикрывающие чресла обрывками ткани. Один из них сказал:

– О синьор! Это мы, Рафаэли и Асканио, те белозубки, что давали вам советы. Прежде чем идти к вам, мы опустились в подземелье и увидели, что от нашего благородного и доброго господина Антонио да Монтефельтро остались только белые кости, в которых нет уже даже костного мозга. Они перепутаны с другими белыми костями. Последнего утешения лишили нас рыцари-совы: мы не сможем привезти тело нашего синьора его брату в Урбино. Но мы рады тому, что вы смогли уничтожить бесовское гнездо, а мы снова смогли стать людьми.

– Вы сказали правду, маленькие мыши, – строго сказал Сезар, но глаза его улыбались. – Вот вам кошели с золотом за ваш добрый совет. Если хотите, присоединяйтесь к моей армии.

– Ах нет, – высоким голосом сказал тот, что был потолще, – мы уже навоевались. Пойдем к себе домой и будем рыбачить и следить за конями. Но спасибо за избавление и за деньги тоже спасибо.

– Мы на самом деле не хотели, – сказал тощий. – Но нам так посоветовал человек. Он наклонился к тому месту, где мы прятались, и сказал, что мы через три дня должны непременно рассказать все тому военачальнику, который сядет под дубом и у которого будет белое перо на тюрбане. Он сказал, что если мы не послушаем его, то он придет и запалит наш луг с четырех сторон, и нам некуда будет бежать. Так страшно косили его глаза, когда он это шептал, склонившись над нашим кустом!

Что-то тревожное шевельнулось в груди Сезара, как будто его задела крылом какая-то птица. Он спросил:

– Назвался ли он?

– Сказал только, что его зовут Луиджи, а больше ничего не сказал.

Сезар пожал плечом. Ощущение чего-то знакомого пропало. Он отпустил бывших мышей, а потом и думать забыл о произошедшем: таково было еще одно счастливое свойство его натуры.

История с совами задержала его на три дня, но провиант был рассчитан и на бо́льшие задержки. Только когда армия его достигла Пезаро, оказалось, что эти три дня сыграли шутку одновременно и хорошую, и дурную.

Город, и без того не любивший Джованни Сфорца, не желал воевать за него против хорошо выученной и оснащенной армии Сезара и взбунтовался. Джованни и преданные ему люди заперлись в крепости, но чувствовали, что если город откроет ворота Сезару, как горожане и хотели, то крепость недолго простоит и скоро будет взята. Джованни посылал отчаянные письма своим родичам, но те были или заняты, или не хотели ему помогать. Один из родичей прислал ему отряд из сотни человек. Против многотысячной армии Сезара это было ничто.

В итоге одной ночью Джованни Сфорца оставил и этот отряд, и большую часть своих верных людей и с несколькими приближенными уплыл на большой лодке прочь из города. Они вышли в море и, стараясь не терять берег из вида, поплыли на север: туда, где была Венеция, туда, где было ближе до Милана, туда, где на севере жили государи Италии, что желали поражения де Борха. Приближенные его по очереди гребли, пока был штиль, потом поставили небольшой парус – ветер был им попутным.

Джованни сидел на носу лодки и смотрел, как бьются волны о борт. Там же, на носу, он уснул, а когда проснулся, оказалось, что борода его сплошь пропиталась морской солью, которую принес ветер. Если бы он был сентиментален, то мог бы заплакать – добавить соль к соли. Но он не был: он только щурился на восходящее солнце и думал, что ловко ускользнул из острых когтей Сезара.

Сезар, в свою очередь, испытывал радость и горечь: радость от того, что Пезаро открыл ему ворота и не пришлось держать утомительную и кровавую осаду, и горечь от того, что не удалось схватить Джованни.

Но поскольку в делах войны Сезар был человеком рациональным, он скоро подавил второе чувство и встречал делегацию города спокойно, деловито, вдумчиво – как всегда распоряжался на своих землях.

Глава 30, в которой рассказывается о расхитительнице волос

Лукреция пробыла взаперти целый месяц.

Сезар, вернувшийся из похода, ходил под ее окнами, скребся иногда в дверь, но не особенно веря, что будет прощен, не веря, что она когда-либо выйдет.

Но она вышла.

Пришла ночью, сама постучалась. Сезар, когда открыл дверь, не узнал ее. На теле у нее было грубое платье, почти что власяница, лицо осунулось и похудело, а голова была покрыта платом, который носили монахини.

«Это твоя расплата», – подумал Сезар. А вслух сказал, протянул нежно и горько:

– Сестра…

Он хотел просить ее о чем-то и что-то еще сказать ей, но не знал, как это сказать, и ему оставалось только ждать, о чем она сама заговорит.

Лукреция ему сказала:

– Мне от тебя нужна прядь.

– Что? – переспросил от неожиданности он.

– Прядь твоих волос, – терпеливо, как если бы говорила с ребенком, сказала Лукреция. – Твоя. Ее я отрежу сейчас.

– Зачем?

– Тебе ли спрашивать? Удушили его по твоему приказу, удушили моего Альфонсо, моими волосами удушили.

Сезар замер: он думал лгать ей, все отрицать, но то, как твердо она говорила…

Лукреция, казалось, не заметила силы своих слов и снова продолжила:

– Отдай мне прядь твоих волос и прядь волос твоего цепного пса. Тогда я прощу тебя. Хуан и Джоффре уже отдали. К отцу я подойду завтра, выдерну длинный седой волос возле левого его уха: он меня так и манит. Отдай мне прядь. Волосы быстро отрастут, а я прощу тебя за то, что ты уже сделал, и, быть может, прощу один раз потом, когда тебе понадобится мое прощение.

И тут только в ее руках он увидел ножницы: портновские, уродливо огромные – удивительно было, как он умудрился не заметить их раньше.

Ему казалось, что она безумна, что она, бедная, сошла с ума от его деяний, но прощение даже сумасшедшей сестры было намного лучше непрощения, поэтому Сезар пальцем небрежно отделил прядь и вытянул ее вперед. Маленькие руки Лукреции поднялись к его лицу, раздался щелчок ножниц, и черная прядь упала на ее ладонь.

С тех пор она стала чаще появляться среди родных и сделалась как будто бы веселее, но никому, кроме верной служанки Пентелесии, не позволяла заходить в свои покои. На пирах и охотах она сидела со всеми, но мысли ее были далеко. Она иногда улыбалась – всем и никому. Она улыбалась чему-то, что еще только должно было случиться. Так улыбаются женщины, носящие ребенка, но время шло, живот Лукреции не рос, а улыбка все оставалась на лице.

Девять месяцев спустя в ее покоях раздался крик, а за ним еще один.

Это был крик радости – кричала сама Лукреция. Второй крик был криком прихода в мир – так кричал младенец.

Слуги взволновались, но выбежавшая на минуту из покоев Пентелесия только схватила выстиранные ткани и не ответила ни на какие вопросы.

Об этом послали гонца папе, и он, встревоженный, явился по тому ходу, который велел проложить в дом прямо из своего дворца. Вместе с ним явился и Сезар. Оба были мрачны и подозревали худшее.

Сезар колотил в дверь, уже думая, что ее придется выламывать, но Лукреция сама открыла ему. Ее домашнее платье было мятым, а на голове был намотан платок – так, что ни одной пряди не выбивалось. На ее лице сверкала улыбка – но не та, что светилась прежде. Нет, нынешняя улыбка колола и резала: это была улыбка не ожидаемого, но свершившегося.

Лукреция пригласила отца и брата к себе, провела их в покои и там, сияя от радости, показала им колыбель.

В колыбели лежал голый младенец, но он не был похож на обычного человеческого ребенка. Он словно состоял из тысяч тонких нитей разных цветов: золотого, красного, черного.

Радостная Лукреция протянула руки и вытащила его, взяла бережно и нежно.

Сказала:

– Смотрите, какой красивый у меня мальчик!

С молчаливым ужасом смотрели отец и брат, а она продолжила:

– Я соткала его не из плоти, а из волос. Людей из плоти слишком часто убивают другие люди из плоти, а этого никто не убьет. Больше всего в нем моих волос – с того покрывала, которым удушили Альфонсо. Но есть и другие волосы. Смотри, Сезар, вот твоя прядь – видишь?

Сезар сделал шаг назад, но видел, видел – свои черные кудри, сделавшиеся плотью ребенка.

Лукреция продолжила:

– Здесь есть и волосы Альфонсо, это его сын – его и мой. Никто не скажет, что я родила ребенка вне брака: это обыкновенный посмертный сын, который был не только рожден после смерти отца, но и зачат после его гибели. Это ли не значит – по-настоящему посмертный?

– Как ты смогла это сделать, дочь? – хрипло спросил папа Александр.

– Очень просто. Смотрите, там и ваши седые волосы есть, отец. И Хуана, и даже Джоффре – на всякий случай. Моему мальчику вы ничего не сделаете теперь, раз он немного и ваш сын тоже. Вы не сможете его удушить, потому что он не дышит. Вы не сможете его утопить. Но сжечь его и разрезать кинжалом вы тоже не сможете, ведь он ваш сын, а как бы ни были вы злы, вы не тронете своих сыновей, не так ли, отец? Не так ли, Сезар?

Сезар взглянул на отца – мельком. Отец стоял бледен, и капельки пота выступили у него на лбу. Отец понял больше, чем понял Сезар, – понял и устрашился. Сезар перевел взгляд на чудовище на руках сестры. Оно было золотистым. И тогда Сезар попросил:

– Сними платок.

Лукреция перехватила ребенка одной рукой, а другой сняла с головы платок, и обнажился голый, лысый, бритый череп – такой, какой бывает у больных. Сестра так казалась еще более хрупкой и какой-то неприятной.

Она сказала:

– Ваших волос бы не хватило, а у меня их всегда было много. Матерям приходится многое отдавать. Но ничего, волосы отрастут.

– Он не похож на человека, – сказал отец.

– Это он сейчас не похож, – почти обиженно возразила Лукреция. – Но он ест молоко и мочит пеленки. Сначала он был тонкий-тонкий, совсем как воздушная ткань, а теперь потяжелел, и глаза у него открылись, как у щенят открываются. Со временем он станет совсем как человек.

– Это колдовство, – неожиданно для себя сказал Сезар.

– Молчи! – грозно и быстро сказал отец. – Ты искала ему кормилицу? Ты приказала резать ткань на пеленки? Ты заказала роспись родильного подноса и крестильное платьице?

– Да, да.

– Знают, значит, – сказал отец. Медленно прошелся и тяжело сел в кресло. – Все теперь знают, у них на наши дела много глаз направлено. Глаза эти внимательные и недобрые. Орсини, делла Ровере, Сфорца – все наши враги. Даст Бог, они не узнают о том, как этот… ребенок появился на свет. Но они уже знают, что он есть. Он появился скрытно. Будут думать, что это либо сын Альфонсо, либо бастард, рожденный тобой от какой-то страсти.

Лукреция покрепче перехватила существо.

Отец продолжал:

– Пусть думают лучше, что бастард. Если будут думать, что потомок Альфонсо, королевский дом Неаполя явится за ним, и тогда откроется при всех то, что мы хотим скрыть.

Лукреция, казалось, что-то хотела возразить, но Александр не дал ей:

– Ты что, думаешь, это чудо, подобное Божьему чуду творения? Для остальных это будет, как сказал Сезар, колдовство. Тень моей папской тиары прикроет твой грех, но даже она не спасет тебя – и всех нас, – если мы не будем достаточно осторожны. Не выпускай кормилицу из своих покоев. Не выпускай служанок. Не покидай сама. Нам нужно ждать. Ты поняла меня?

Лукреция смотрела на ребенка и не слышала, казалось, что он говорил, и он повторил:

– Ты поняла?

– Я поняла, отец, – отозвалась она. – Я никому ничего не скажу и никого не выпущу и не впущу, кроме вас.

– Умница, – сказал отец, поднимаясь из кресла. Он казался очень уставшим. – Вот и умница. Мы посмотрим, как лучше поступить, чтобы защитить вас обоих.

Лукреция будто не обращала больше на него внимания.

Отец и Сезар вышли из ее покоев, молча, не сговариваясь, отправились в студиоло отца. Там он сел за стол, а Сезар запер дверь на ключ, после чего спросил:

– Что вы думаете?

– Надо ждать, – повторил отец. – Я читал о таком – давно, но читал.

– Надо поискать в книгах, – задумчиво сказал Сезар. – Я могу написать в университет Пизы, много преподавателей знают меня со времен обучения.

– Нельзя напрямую говорить зачем. Только если самим смотреть в книгах. Но у нас не будет времени на это. Пусть Бог управит. Или это… существо станет больше похожим на ребенка, и можно будет показывать его без страха, или…

– Было бы лучше, если бы его не было, – сказал Сезар, глядя поверх отца. – Но это убьет ее.

– Да, это ее убьет. Оставим как есть. Если он выживет и станет человеком, все равно попробуем его скрывать. Я окрещу его сам, в домовой церкви, и назову своим именем: Родриго.

Глава 31, в которой мертвые сестры и мать утешают Лукрецию

Как-то Сезар пришел к сестре. Смотрел, как она возится с младенцем. Платок с головы соскользнул, и оказалось, что волосы – первые робкие волосы – уже немного отросли. Стояли вокруг головы золотой короной. Шею полностью не закрывали – шея была тонкая, белая, длинная.

Сезар смотрел на нимб волос, пылающий в золотом свете, и думал о чем-то, о чем ему думать не следовало.

Ребенок рос. Лукреция почти не спускала его с рук, и он становился все плотнее и тяжелее. Пришлось нанять еще одну кормилицу – первая уже не справлялась с его жадным аппетитом. Он рос, и день проходил у него за три, а месяц – за два. Зубы у него вылезли все, когда ему было только два месяца. В три месяца он начал сидеть, в четыре – ходить. Он был уже почти похож на человека. Только две вещи отличали его: быстрый рост и волосы. Вся голова его была покрыта волосами, но были они разных цветов: встречались и рыжие, и золотые, и седые, и каштановые. Глядя на него, Сезар задавался вопросом, чьи же еще пряди добавляла Лукреция и как она их добывала.

Лукреция была счастливая-счастливая. Когда ходила, то немного отрывалась от земли, будто тяга земная на нее не действовала. Иногда могла зависнуть над землей, совсем невысоко, в одной онсии[26]. Если окликали, она сразу опускалась. Сама за собой этого не замечала.

Люди начали говорить. Прознали, что мадонна Лукреция возится с ребенком, и слухи, взметенные людьми, снова пошли над Римом.

Было прислано письмо из Неаполя, осторожное, обходительное, разведывательное – пока что. Пока римляне заняты были своими делами, в Неаполе было все неспокойно: длиннорукий Людовик вытянул пальцы, взял королевство в тиски. Старый король, отец Альфонсо, к тому времени умер, и умер его единственный законный сын.

Теперь тем, что осталось от Неаполя, правил дядя покойного Альфонсо – правил и знал, что без союзников ему не выстоять. Поэтому – мягко спрашивал. Поэтому – обходительно писал.

Ему ответили – также обходительно, но четко, – что мальчику уже много лет, больше, чем прошло с заключения брака Альфонсо и Лукреции: он и правда выглядел трехлетним.

Тогда вспомнились кости покойника-Перотто, стали думать, что это его сын. В первый раз, как Сезар это услышал, нахмурился, на второй раз пришел к отцу и сказал:

– Назови меня отцом маленького Родриго. На бастардов от мужчины никто и не смотрит. Но незаконный ребенок опорочит честь женщины.

– Хорошо, – сказал старый Родриго, глядя на сына своими немигающими совиными глазами. – Я издам буллу, которую тут же обнародую. Пусть он твой сын от знатной, но замужней дамы. А еще издам другую, тайную, чтобы в ней было сказано, что это мой сын. Что ты смотришь зверем? Папе не положено иметь бастардов, но я знаю твою волчью суть: стоит мне умереть, решишь, что ничего ему оставлять не надо, не выделишь денег, обойдешь при дележе.

– Сына Лукреции никогда не обойду, – сказал Сезар, но в глазах у него мелькнуло тревожное.

– Обойдешь, – сказал Александр, сверля его взглядом. – Сына, наверно, не обойдешь, но с этим будет иначе. Сам себе скажешь, что это за сына не считается. Убедишь себя.

Сезар злобно подбородок вздернул, но дальше спорить не стал.

Так и пошли слухи, которые называли маленького Родриго сыном Сезара, сыном папы Александра, а матерью называли Лукрецию. Слухи говорили о кровосмешении, слухи говорили о разврате, и так было не в первый раз. Пали в землю, растревоженную рассказами оскорбленного Джованни Сфорца, первого мужа. И поверили, многие поверили этому.

Чуть ближе стала нить, что связывала Лукрецию и Сезара, на половину ногтя короче. Никто этого и не заметил.

Приходили еще раз, смотрели еще раз: отец, Хуан, Сезар. Ничего не сказали, ушли.

Напугали Лукрецию. До этого она была спокойна, а тут начало сниться разное, страшное. Снился отец, с ладоней которого медленно капала кровь. Снился Хуан с ножом в руках. Снился Сезар с темным взглядом, нависающий над ее постелью, жадно на нее глядящий. Его она больше всех боялась. После таких снов бегала смотреть, как там ребенок.

С мальчиком было все хорошо, но однажды она услышала, как ключ медленно повернулся в двери, и в комнату заглянул Мигель. Увидев, что она молча и пристально смотрит на него, скорчил какую-то рожу, будто он ошибся дверью, извинился – и пропал.

Лукреция заметалась, закрыла дверь, задвинула щеколду, побежала к люльке мимо сонной кормилицы, выхватила из колыбели младенца, прижала крепко, цепкими пальцами. Родриго заплакал.

Убьют, убьют его. Лукреция теперь была совсем уверена. Они хотят его убить: отец, Хуан, Сезар, даже Джоффре – такой же волк теперь, как они. Дождутся, как она уснет, и войдут, и прирежут – а даже тела прятать не надо, он весь и распадется на волосинки. Значит, ей нельзя спать.

И тогда Лукреция перестала спать.

Она знала наверняка, что при ней ничего не случится, ведь и ее мужа не стали убивать при ней. Но стоит ей заснуть – кто упасет Родриго? Ей казалось, что она одна в своем горе, что в своем доме она окружена врагами.

Она щипала себя до кровавых черных синяков, она хлестала себя по щекам, она прикусывала себе пальцы, лишь бы не уснуть. Но сон все равно был сильнее. Лукреция клонила голову у колыбели, засыпала на лавке рядом с ней, засыпала на полу.

Просыпалась в слезах, уверенная, что все уже свершилось, что ее Родриго уже убит своими дядьями-отцами.

На третью ночь такого бодрствования к ней пришли гостьи: мать и сестры, прозрачные в зимнем небе, смотрели на нее с той стороны окна.

Лукреция шагнула к ним и потянулась к окну, хотела до них дотянуться, открыть. Голова ее кружилась, и все на мгновение стало черным, и что-то повлекло ее вперед, с башни, но тревожный хор родных голосов привел ее в сознание.

– Тебе нужно спать, – сказала ей мать.

– Мы поможем, – сказала Джиролама.

– Мы последим за ним, – сказала Изабелла.

– Нет, нет, – замотала головой Лукреция. – У вас прозрачные руки. У вас прозрачные тела. У вас голоса тонкие, как колокольчики в маленькой лесной церкви, что играют панихиду по королю горностаев. Вы не остановите убийц. Вы разбудите меня слишком поздно.

– Тогда мы проследим за теми, кого ты боишься, – сказала Ванноцца. – И я стану тенью Родриго, что теперь называет себя Александром. Я вопьюсь в его тень и займу ее место. Мы все сделаем так. Тогда мы станем достаточно сильными, чтобы удержать твоих отца и братьев, оттащить их от колыбели, замкнуть им уста, чтобы они не отдали приказа.

– Я стану тенью Сезара, – сказала Изабелла. – Я знаю, что такое черная любовь. Я заменю собой его тень. Я чую, какова будет его смерть, но это еще может измениться. Но когда я стану его тенью, это будет навек определено.

– Я стану тенью Хуана, – сказала Джиролама, – потому что я знаю, как взять то, что не должно тебе принадлежать. Потому что я воровка – и он вор. Но знай, маленькая сестра: как только мы станем тенями, мы больше не сможем приходить к тебе и беречь тебя. Мы свяжем свою судьбу с теми, чьими тенями станем, и часть нашего рока станет их роком тоже. Хочешь ли ты этого, о сестра?

Лукреция склонилась над колыбелью, лицо ее озарилось светом, и она сказала лишь:

– Да.

И три прозрачные женщины растворились в густом воздухе, и Лукреция никогда больше их не видела.

Записка № 5. О женских увлечениях

Я родилась девочкой, и мой отец любил меня за то больше других. Других он любил со смесью взыскательности и гордости, мне же доставалось больше нежности.

Но это было в детстве. После вся его милость не помогла мне. Я рада, что теперь хозяйка в своем дому и могу позволить себе куда больше, чем могла позволить в девичестве.

Тогда же я никогда не вышагивала за круг означенных мне увлечений, знаний и ролей – за исключением одного случая. Я хорошо умела танцевать: танцы с низкой постановкой ноги и с высокой – тоже. Я читала классиков – в том объеме, чтобы поддержать правильную беседу, но не в том объеме, чтобы показаться сухой и переученной. Я хорошо умела ухаживать за собой: знала, как водить по лицу железным шариком, чтобы уменьшить отеки, знала, как правильно мыть волосы и как их сушить так, чтобы они казались светлее, чем есть. Я также знала все средства по отбеливанию кожи. Я знала наизусть множество молитв и псалмов. Я умела вести хозяйство: рассчитывать объемы щелока для стирки, отрезы ткани на платья – свои и служанок; знала секреты откорма замковых свиней так, чтобы окорока потом получались сочными; знала, сколько маслобоек нужно, чтобы масла хватало на зиму; знала, сколько времени нужно мять и жать сырную заготовку, чтобы получилась моцарелла; и знала, сколько толченого миндаля добавить к пшеничной муке, чтобы получить «королевское тесто».

Я была щебечущей птицей, прекрасной, любящей жизнь, чувственной, немного образованной, исполненной уважения к вере, с легкой духовностью – так, как принято было среди женщин моего поколения.

Но у меня было одно увлечение, что выбивалось из этого круга знаний, хотя началось оно вполне невинно.

Всякая хозяйка должна немного знать медицину, и я знала. Я знала, что гиацинт успокаивает сердце, фига слабит желудок, а тыквенное семя – крепит. Я умела из яичного белка, розового масла и живицы смешать превосходную заживляющую мазь. От меня не требовалось большего, и все же я этим неожиданно увлеклась. Я знала, что глисты возникают от сильного страха, я знала, что бычья кровь отравляет человека, но если он выдержит ее, то станет чудовищем, подобным Минотавру. Я умела из помета дрозда смешать клей для ловли певчих птиц. Я знала, что если натереть спящему человеку зубы шалфеем, то он умрет.

Шалфей что-то сделал со мной. Я долго думала над этим, а потом стала узнавать все больше и больше.

Фармакон есть и лекарство, и яд. Фармакон – это средство.

Если черным пасленом пропитать горгонзолу, то человеку, съевшему такой сыр, покажется, что он превратился в мула. Если накинуть ему на шею веревку, можно его вести за собой куда угодно. Если угостить человека вином с белладонной, то он не сможет больше ничего съесть или выпить, а разучится глотать. Если растереть белену и посыпать ею пищу, человеку будет казаться, что он птица: лебедь или гусь. Если перетереть панцири шпанской мушки, то увеличишь мужскую силу, даже если любовнику семьдесят лет. Но если добавить туда кое-что еще, то получится кантарелла, самый милосердный яд, ибо человек умирает, находясь на пике блаженства.

Смерть – единственный по-настоящему бескорыстный дар, ибо она не требует отдачи.

Я знала это все и любила про это читать.

Они нарекли меня отравительницей.

Но знать не значит применять – правда же?

Глава 32, в которой Джоффре встречает деву, одетую в шкуру

Папа Александр послал своего младшего сына, недавно овдовевшего Джоффре, к своему родственнику, графу Альбайдо, в Испанию затем, чтобы сын взглянул на графскую дочь, Марию де Мила.

Корабль Джоффре легко бежал по морю, как масло скользит по горячему пирогу, и скоро он был уже на месте. Он остановился в Гандии у Марии Энрикес, жены Хуана. Играл с племянниками и беседовал с сухой одинокой женщиной.

Мария Энрикес расспрашивала его:

– Правда ли, что Хуан ведет себя беспутно – так ли это?

Джоффре не мог ей лгать и не хотел ее огорчать, поэтому отговаривался с искусством, прежде ему незнакомым:

– Да, так говорят, но разве можно верить слухам? Простите, дорогая сестрица, я обещал поучить маленького Хуана стрелять из лука.

Но она подкарауливала его в самые неподходящие моменты, в которые он не мог сбежать, и спрашивала – за обедом, или когда он ждал во дворе, пока ему оседлают коня, или просто приходя в его покои.

– Правда ли, что Лукреция позволила себе связь без брака? Правда ли, что у папы Александра родился очередной внебрачный сын и назвали его Родриго? Правда ли, что Сезар очень жесток, и он ненавидит Хуана, и только и ждет, чтобы тот оступился? Правда ли, что Хуан не вернется обратно?

Доведенный ее расспросами, Джоффре выкрикнул в один момент:

– Правда! Все – правда!

Потом он сам испугался своего крика и пытался все отрицать, но Мария Энрикес отвернулась от него и подняла руку, приказывая ему замолчать. После она старалась не попадаться ему на глаза. Когда он со своей свитой собрался, чтобы отправиться к графу Альбайдо, она вышла его проводить.

Лицо ее было удивительно спокойно, и она сказала ему:

– Спасибо вам, дорогой брат, что были честны со мной. Теперь я уже не буду ничего бояться и не буду больше ничего ждать. Моя жизнь вполне определенна теперь.

Джоффре поцеловал маленькую Изабеллу, погладил по голове Хуана-младшего, а матери их ответил:

– Обещайте мне одну вещь, дорогая сестра. Будьте счастливы.

– Этого я вам обещать не могу, – сказала Мария Энрикес, опуская долу свои черные глаза. – Но я обещаю постараться. А вы будьте осторожны с графом. Хоть и не годится так говорить, но в последнее время он стал немного странным.

Джоффре поблагодарил ее за совет, тронул коня и, не оглядываясь, отправился прочь из Гандии. Он со своими рыцарями ехал по солнечной, сухой весенней земле. Дорога под ногами была пыльной, но настроение у них было хорошее – они рассчитывали, что к вечеру прекрасно доберутся до цели. Однако день выдался жарким, и они устали и планировали пообедать и напоить лошадей в одной из деревень, принадлежавших графу. Но постоялый двор был закрыт, а на улицах было пустынно. Некоторое время поколотившись в закрытые двери, они напоили лошадей из деревенского колодца, а сами расположились в тени.

Когда они прибыли во дворец, стража долго не хотела их пускать, но потом их все-таки проводили в зал, где их принял сам граф Альбайдо. Джоффре и его свита устроились на стульях. Граф сидел напротив них и не смотрел им в глаза.

Джоффре повел долгую приветственную речь, передавая привет от отца и восхищения владениями, встреченными им, но граф перебил его и сказал:

– Вы явились сюда за рукой моей дочери, Марии де Мила.

Джоффре замолчал. Он не ждал такого прямого вопроса, но граф неожиданно продолжил:

– Я охотно вам ее отдам. Вот только есть проблема, которая возникла недавно, уже после того, как мы договорились с вашим отцом. Дело в том, что она надела шкуру и отказывается ее снимать, пока кто-нибудь не угадает, что это за зверь. Хотите, я велю привести ее, и вы взглянете? На самом деле она прекрасна, еще прекраснее, чем была ее покойная мать. Наверно, это единственная женщина в мире, которая была прекраснее моей умершей жены. Но сейчас, под шкурой, этого не видно. Но вы должны это знать. И не торопитесь, дорогой принц Скуиллаче, потому что вы можете дать только один ответ.

Джоффре не знал, как на это реагировать, поэтому только кивнул. Что-то странное тут было, что-то болезненное и темное.

Наконец двери раскрылись, и сквозь них прошло какое-то невиданное существо, уродливое и смердящее, одетое в обноски, все какое-то серое и низенькое, круглое и подвижное, словно сгорбленное, согнутое в несколько раз. По краям оно прикрывалось чем-то твердым, словно двумя щитами.

Джоффре встал было, приветствуя графскую дочь, но распрямился не до конца, потрясенный зрелищем. Какой-то из его рыцарей помянул Бога, и это разморозило Джоффре. Он вышел из-за стола и приблизился к существу. Оно отпрыгнуло от него. Джоффре смотрел внимательно, но не мог увидеть под одеянием частей человека.

Кто-то из его рыцарей сказал:

– Ослиная, ослиная же шкура…

Граф, сидевший до того с опущенной головой, при этих словах вскинулся, и стали видны глубокие тени, залегшие у него под глазами. Он сказал:

– Одна попытка.

Но Джоффре молчал. Он внимательно вглядывался в глубины существа. А тому, казалось, было невмоготу, что его так рассматривают. Оно отходило и отворачивалось.

Тогда Джоффре твердо сказал:

– Благородная донна, простите, что я не представился вам. Я – Джоффре де Борха, принц Скуиллаче, брат герцога Гандийского Хуана. Вы, должно быть, знали, что наши отцы сговаривались о нашей свадьбе. Я уважаю ваше желание ходить в этой шкуре, чем оно ни было бы продиктовано, но ответ дам вам чуть позже – если ваш граф-отец будет так добр, что предоставит нам кров на те несколько дней, что я буду думать.

Граф медленно кивнул – никто не заметил, что нижняя губа у него чуть прикушена.

Глава 33, в которой Джоффре женится

В середине ночи кто-то поскребся в окно Джоффре. Он встал с кровати, нашарил кинжал и подошел к окну. Там виделся темный силуэт, который каким-то образом держался на стене возле окна.

– Впусти меня, принц Скуиллаче! Ведь это я, Мария де Мила.

Голос у нее был тонкий, девичий, нежный и печальный.

Джоффре отворил окно и отошел на несколько шагов. Но она не стала заходить внутрь, а так и села на подоконнике и спросила:

– Ты правда женишься на мне?

– Женюсь, – сказал Джоффре. – Я слышу по голосу, что тебе пришлось нелегко, и мне жалко тебя.

– Ты увезешь меня отсюда?

– Да, мы поплывем на корабле и прибудем в герцогство Скуиллаче, что на юге Италии. Тебе там понравится. Погода похожа на здешнюю, только чуть сырее.

– Я не верю. Таких добрых людей не бывает.

– Да разве я добрый! – засмеялся Джоффре. – Я совершенно обычный.

Как будто именно этот смех убедил ее.

– Тогда слушай. Она его укусила, – сказала черная фигура, – и он поймал ее, и посадил в стеклянную банку, и стал кормить своей кровью. Наконец она выросла, выросла большая. Я тоже, на беду себе, выросла. Она умерла, а я осталась жива – на беду, на беду себе. Он велел закопать ее, но я разрыла ту яму и вытащила ее. Потом я надела ее шкуру, и это помогло, спрятало меня.

Джоффре открыл было рот, но Мария де Мила быстро задвигалась и сказала:

– Не говори отцу, не говори сейчас. Пусть нас обвенчают, а потом ты скажешь, чья шкура на мне. Но я уже буду твоей женой, и никто не разлучит нас. Обещай мне!

– Я обещаю.

– Ты не боишься, что я тебя обману?

Джоффре покачал головой:

– Ты очень страдала, бедная, я слышу это теперь. А что до любви – тут я холоден. У меня была жена – взрыв вулкана, лесной пожар. Я не был с ней счастлив. Но с тобой, может быть, смогу.

– Я очень красивая на самом деле. У меня длинные пепельные косы и зеленые глаза. Я понравлюсь тебе. Я всем нравилась – на беду, на беду себе. А ты не обманешь меня?

– Я не обману тебя, – сказал Джоффре. – Я вырос в такой семье, где все лгут, а сам не научился. Не бойся.

Некоторое время фигура сидела молча, ничего не говоря. Потом бесшумно растворилась за окном, взмахнув большими крылами.

Наутро Джоффре сказал, что готов завтра же жениться на графской дочери Марии де Мила, пусть она и останется чудовищем. Приданое было согласовано и подготовлено заранее, и их обвенчали спешно и тихо, прямо в домовой церкви графского дома.

И лишь когда стихли последние звуки молитв, Джоффре, глядя на свою жену, похожую на чудовище, сказал:

– Блоха. Это блошиная шкура.

Что-то заскрипело, зашумело, затрещало, и из серой шкуры вышагнула вдруг прекрасная девушка с пронзительными зелеными глазами, в дырявой полуистлевшей рубахе. Джоффре сделал шаг к ней и, сняв плащ со своих плеч, укутал ее, внимательно вглядываясь в нее. Косы и правда были пепельные, только свалявшиеся.

Он сказал ей тихо, на ухо:

– А шкуру мы сожжем.

– Возьмем ее с собой! – попросила она. – Возьмем с собой, а сожжем в Гандии – перед тем как взойти на корабль. Пожалуйста, давай не будем здесь задерживаться. Пусть служанки меня оденут, и отправимся к побережью, не будем здесь ночевать.

На отца она не смотрела. Он тоже не смотрел. Никак не протестовал, когда они прощались и отбывали. К обеду были в Гандии, где Мария Энрикес, всплеснув руками, обхаживала Марию де Мила: велела готовить ей ванну, чесать косы, сжечь рубаху, выдать новую. Молодого мужа, Джоффре, оттеснили за пределы женского царства.

Он подчинился. Ему казалось, что к некоторым вещам приглядываться не надо. Что жена не будет рада, если он приглядится.

Вечером, к ужину, Мария де Мила вышла с уложенными косами, в красивом зеленом платье и вела разговор так учтиво и умело, что очаровала всех.

Вечером их проводили на ложе.

Упоенный и счастливый, Джоффре проснулся на рассвете, но молодой жены не было рядом. Он не успел толком испугаться, как послышался шорох, и огромная блоха влетела в комнату через раскрытое окно. Из блошиной шкуры вышагнула его жена и сказала, улыбаясь:

– Я просто хотела полетать в последний раз. Но теперь все. Можно сжигать.

И шкуру сожгли.

Попрощались со снохой, с племянниками, погрузились на корабль и отправились в путь.

Мария Энрикес долго смотрела им вслед: ей казалось, что они очень любят друг друга и будут счастливы. Через несколько дней до нее дошли известия о том, что граф Альбайдо был убит на рассвете. Слухи были дикими: будто бы его нашли обескровленного, и шея его была порезана так, словно покусана жвалами огромного насекомого.

Он был ее соседом, и они были хорошо знакомы. Но Мария Энрикес знала за ним такие вещи, что не стала молиться за упокой его души.

Глава 34, в которой в последний раз говорится о золотом браслете

Не только Джоффре отправился в Валенсию. Путь Хуану тоже был один – в Испанию. Его, герцога Гандии, призвал король – король испанский, Фердинанд Католик. Король собирал всех своих грандов, принцев и герцогов, потому что случилось великое горе: умер его единственный сын. Вся Испания погрузилась в траур, потому что ей грозил раскол. Крепко спаянная браком Фердинанда, короля Арагона и Сицилии, и Изабеллы, королевы Кастилии и Леона, она опять распалась бы на королевства, если бы наследовал не их совместный ребенок. Но, к счастью, кроме единственного сына, у католических величеств было еще четыре дочери.

Хуану надлежало приехать на похороны принца, а также принести присягу той из принцесс, что будет выбрана в наследницы.

Он покидал Рим с тяжелым сердцем. Он не хотел возвращаться в Испанию, но в Риме тоже было для него нехорошо: он думал, что забудет все произошедшее с Санчей и ее братом, но время почему-то не могло изгладить воспоминания об этих событиях. Для человека, который так любил грешить, у него была мучительно хорошая память.

«Было бы неплохо… Было бы здорово отправиться куда-нибудь на Сардинию, в Кальяри, и пить там херес, и глядеть на море. А еще там чудесные серебряные рудники, которые могли бы позволить шить красивые наряды – мне и тем женщинам, которых я захочу к себе приблизить. Нет, больше никаких высокородных красавиц – от них одна боль и одно унижение. Нет, теперь я буду выбирать крестьянок с румяными щеками и лавочниц с ясными глазами… А если мне захочется чего-то более утонченного, в конце концов, всегда есть дочери художников и ювелиров», – так он уговаривал сам себя, но сам себе не верил. А во снах ему снилась Санча, которая превращалась в Марию Энрикес, а потом Мария Энрикес, которая превращалась в Санчу. Это было совершенно возмутительно с их стороны, и Хуан только вздыхал, глядя на волны, бьющиеся о просмоленные борта корабля.

Когда вдалеке показался берег Гандии, Хуан, выйдя на палубу, вдохнул полной грудью запах своего герцогства, и золотой яд памяти снова охватил его. Он велел сказать, что на корабле карантин и никто не сойдет с него, прежде чем будет ясно, что опасности нет. Срок составлял сорок дней. Корабль бросил якорь в бухте недалеко от города. Им привозили провизию, но ничто не должно было покинуть корабля. Удивленная команда повиновалась герцогу неохотно, потому что все устали от долгого плавания и не понимали причины задержки.

Следующей ночью Хуан не спал. Он взял двух людей и лодку. Тайно выйдя на берег, они взяли лошадей, что подготовил им другой надежный человек, и поскакали к южной границе города. Там они пролетели сквозь городские предместья и вошли в крепость по секретному ходу, который знал Хуан, будучи герцогом.

Хуан подобрал не самых верных для этой поездки. Хуан подобрал не самых достойных. Хуан знал, что верные и достойные ужаснутся и отвернутся. Хуан подобрал таких, чтобы скакали в город ночью, не задавая вопросов, чтобы шли по подземному лазу в свете оранжевых, как гандийские апельсины, факелов бестрепетно. Хуан их выбирал – беспринципных, убийц, и все же, когда оказалось, что надо вскрыть дверь церкви, даже они, эти висельники, заколебались.

Но в конце концов один из них, самый умелый и самый бесстрашный, протянул к замку руку с проволокой. Хуан сказал ему, чтобы подстегнуть его готовность:

– Я буду молиться в ночи. Зачем мне, герцогу этих земель, владетельному государю, ночью отправляться в главный храм, кроме как от желания приложиться, припасть поцелуем к святым мощам? Открывай бестрепетно двери церкви.

Тогда его сопровождающий достал отмычку и начал орудовать ею в замке церковной двери. Он шарил довольно долго, но в конце концов дверь с негромким щелчком приоткрылась. Хуан взялся за ручку и сказал, чувствуя, как откуда-то из глубин поднимаются волны начинающейся болезни:

– Дальше я пойду один. Ждите меня в церковном саду.

И, не оборачиваясь больше на своих спутников, толкнул дверь и шагнул в непроглядную тьму ночной церкви. Ему пришлось закрыть за собой дверь, чтобы никто, если будет проходить мимо, не удивился и не поднял тревогу.

В ночной церкви было особенно тихо и темно. Глаза его долго привыкали к полумраку – даром что ночь была ясная, лунная, звездная. Хуан сделал шаг вперед. Он хорошо знал эту церковь. Он знал, где какая стояла статуя, он знал, где какая висела картина: на одной был он сам, коленопреклоненный, украшенный венком цветов, – и рядом с ним, также на коленях, стояла Мария Энрикес. Они смотрели на Святую Деву, что держала на коленях Младенца Христа. Эту картину заказал его тесть, дон Энрикес, к их свадьбе. Дважды ее снимали со стен: в первый раз, чтобы дописать рядом с женой Хуана-младшего, во второй раз, чтобы дописать дочку Изабеллу. Оба ребенка были изображены, как взрослые, уже в пеленках стоящие на коленях с молитвенно сложенными руками. Право, что может случиться с ним в такой церкви, в его собственной церкви, в городе, в котором он хозяин?

Но сейчас, ночью, он не узнавал знакомых изображений. Как ни странно, вместо того чтобы видеть святых и ангелов, написанных светлыми красками, покрытых золотом и серебром, он видел только изображения чертей и тварей ада. Как будто черная ночь подсвечивала их, как будто ночью в церкви нельзя было искать прощения – особенно когда пришел сюда как вор.

– Ты вор, Хуан, сын Родриго, – шепнул ему мраморный ангелочек-путти[27].

– Ты вор, человек, называющий себя герцогом Гандийским, – пропищали маленькие бесы, которых сбрасывал в бездну святой Иоанн Схоластик по прозванию Лестничный.

– Но мы никому не скажем. Тьма скроет любой грех. Иди и возьми то, за чем ты пришел сюда, – сказал змей-искуситель, поворачивая голову от Евы и глядя страшными черными глазами прямо на Хуана.

Хуан пошел вперед по темной церкви, лишь только бы не слышать этого бесовского многоголосия. Пол, устланный темным камнем, казался бездной, ведущей вниз: каждый шаг давался ему с трудом, ему казалось, что он сейчас провалится.

Он шел вперед, к статуе Мадонны, и проклятый золотой браслет на ее мраморной руке так и горел, так и пылал, и слепил его виновные глаза.

Хуан прошел вперед и оказался прямо перед статуей. Он думал: «Нельзя смотреть ей в глаза, нельзя смотреть на ее лицо – тогда я не смогу сделать то, за чем пришел. Это просто кусок дерева, просто кусок дерева, из которого плотник вырезал изображение, он сквернословил, наверно, пока резал. А потом художник красил и ругался – ругался, что краска плохо ложится на поверхность. Это просто дерево, просто дерево!»

И так, уговаривая себя, он поднял руку и сдернул с деревянной руки Мадонны браслет. Потом он бросился к выходу – браслет жег его окаянную руку, и он на бегу засунул его в суму.

Он поскользнулся на гладком полу и чуть не упал. Из последних сил ухватился за ручку двери – и, почти против воли, обернулся.

Мадонна стояла в облаке лунного света, такая же прекрасная и холодная, как и всегда.

Хуан выбежал из церкви.

Он криком позвал своих людей, и они окружили его, аккуратно закрыли дверь церкви, повели обратно через тайный проход, подсадили на коня. Самого Хуана трясло, и зубы его стучали, словно он замерз и никак не мог согреться.

Он следовал за ними и подчинялся их командам, но сам словно утратил волю. Им удалось вернуться скрытно на корабль, и там Хуан неуверенной походкой, будто пьяный, вернулся к себе в каюту.

Наутро он не смог встать с койки.

Его знобило, и лихорадило, и рвало, и команда с удивлением, испуганно, подумала, что это, быть может, и правда горячка, потому что все указывало на это. Переговорив друг с другом, они решили, что Хуан, должно быть, был болен и предчувствовал свою болезнь, потому и отдал приказ о карантине. Хотя болезни вроде бы неоткуда было взяться в открытом море.

Матросы ухаживали за ним, и скоро он пошел на поправку, и выздоровел, но только стал тих и задумчив, и боялся теперь темноты: по его приказу привозили сотни толстых монастырских свечей, и всю ночь он сидел в их окружении, чтобы было видно, как днем.

Глава 35, где встречаются давно расставшиеся супруги

Миновал последний день карантина, и корабль зашел в порт. Город, украшенный флагами, встречал своего герцога. У трапа ждали его сановники и офицеры, но жены не было. Хуан лишь осведомился о здравии донны Марии Энрикес и их детей, Хуана-младшего и Изабеллы, на что получил ответ о том, что все трое здоровы и готовятся встречать его в герцогском дворце, хоть это и против обычаев.

Хуан был со всеми любезным и ровным, разве что только немного нервным, что списывалось на недавнюю болезнь.

Они прибыли во дворец, где его встречала Мария Энрикес, сверкающая своими темными глазами. Она приветствовала его поклоном, согласно этикету, и Хуан вдруг поразился, как сильно она постарела за те несколько лет, что он ее не видел: в ее прическе было уже много седых прядей, и она их демонстративно не скрывала. Но теперь Хуан мог выдержать ее тяжелый взгляд.

Все формальности были соблюдены, просящим было назначено на завтра, многие встречи обещаны, мелкие проблемы решены, а крупные – отложены, и Хуан остался с Марией Энрикес наедине.

Он поманил ее за собой, и они вошли в небольшую гостиную. Тогда он повернулся к ней, и нашарил в сумке браслет, и вытащил его.

– Вот, – измученно сказал Хуан и протянул подарок Марии Энрикес, – возьми.

– Что? Где ты взял его? – пораженно спросила она. Потом затрясла головой и почти закричала: – Это такой же, да, такой же? Ты просто заказал ювелиру такой же?

– Нет, – сказал Хуан твердо, – я взял его в церкви, как ты мне когда-то велела.

Мария Энрикес упала в кресло, закрыла лицо руками и сказала надрывно:

– Почему ты не явился сначала домой к нам – твоей жене и твоим детям? Я простила тебя. Я давно тебя простила! Мне не нужно никакого браслета.

Хуан положил браслет на столик, а сам сел рядом с ней и прикрыл глаза. Мария Энрикес отняла руки от лица, опустила их на колени, сказала:

– Мы прокляты теперь. Я – за то, что взяла с тебя ту клятву, ты – за то, что ее исполнил. Ты не мог, наверно, не опоздать. Нами овладел рок, и нет теперь способа с ним справиться.

– Есть! – закричал высокий девичий голос откуда-то сбоку и сверху.

По лестнице вниз слетела юная девушка, очень хорошенькая, одетая в черное платье, похожее на платье Марии Энрикес. Она подбежала к герцогине и грациозно опустилась рядом с ней прямо на пол, обняла ее ноги и положила голову ей на колени – так, словно уверена была в своем праве. Что-то было знакомое в ее лице, и все же Хуан ее не узнавал.

– Я уйду в монастырь, – сказала девушка, подняв голову и глядя на Марию Энрикес, – и буду молиться о вас, мама. Этот проклятый браслет я возьму с собой и пожертвую монастырю, буду смотреть на него и молиться. Я буду молиться всю жизнь. Я вас отмолю.

– Мама? – переспросил Хуан. – Изабелла, ты ли это? Сколько же тебе лет?

Девушка повернула к нему голову: на белом лице выделялись строгие черные глаза, такие же внимательные и цепкие, как у Марии Энрикес. Она ответила ему:

– Мне пятнадцать. Вы слишком долго плавали и слишком долго спали, отец. Я выросла, и Хуан тоже вырос.

Теперь Хуану стали понятны седые пряди Марии Энрикес. Тогда как жена нежно взяла Изабеллу за подбородок, повернула к себе и сказала:

– Так нельзя, нет. Я не хочу этой судьбы для тебя.

– Это желанная судьба, – твердо сказала Изабелла. – Я мечтала о ней с детства. Я возьму имя «Франциска» – в честь святого Франциска Ассизского.

Мария Энрикес долго смотрела на нее, и в глазах ее стояли слезы. Тогда Изабелла встала и повернулась к отцу:

– Но вас я не смогу отмолить. Грех матери меньше вашего греха. Вам нужно спешить обратно в Рим, к святому отцу. Пусть пройдет Пасха, и вы исповедуетесь ему, и он наложит на вас покаяние, и отпустит вам грехи. Так вы можете спастись, отец.

Хуан сглотнул и ответил дочери:

– Я отправлюсь сейчас же, сегодня. Ты выросла такая мудрая и такая красивая, дочка.

Но взгляд Изабеллы был суров – и Хуан понял, что мать она знала, что мать она любила, что за мать она хотела молиться, а за него – нет. Это могло ранить его, но почему-то не ранило. Все чувства в нем притупились – с той ночи, когда он украл браслет.

– Только я поеду посуху, – сказал он. – Что-то злое рыщет и ждет меня во тьме. Я буду ночевать в церквях, в монастырях, при свете свечей – вдруг этого хватит.

Глава 36, в которой Сезар покоряет Фаэнцу

Сезар думал о сестре, но не замышлял злого против ее ребенка. Он надолго оставил ее, потому что почти год осаждал город Фаэнцу.

Правил городом Асторре Манфреди, шестнадцатилетний, златовласый, юный и храбрый, любимый народом.

Дезертирам, беглецам позволяли проходить сквозь армейские ряды без обиды. Самых голодных кормили. Красильщик по прозванью Грамманте бежал из города ночью и утром пришел к Сезару. Стоял, тощий, с нервными лукавыми глазами. Говорил:

– Я знаю место, слабое место крепостных стен. Если ударите туда, то пробьете брешь, и вся стена обрушится, и завтра же вы возьмете неприступную Фаэнцу. А я немного за это прошу: золота по моему весу.

Молча посмотрел на него Сезар, плоскими, ничего не выражающими глазами.

Наутро щедро заплатили красильщику: по его весу вздернули его. Смотрел на это из окна златовласый Асторре, наблюдал за этим, сидя на коне, чернявый Сезар. Им бы быть союзниками – но Бог не судил.

Вели канонаду пушки Сезара. Говорили разными голосами, как церковные колокола на Пасху: на разные ноты пели. Были большие, тяжелые, басовитые пушки. Но таких было всего две. Остальные были баритоны да тенора. Одна была, на остаток отлитая: она тонко-тонко пела, как певец-кастрат. Разное пели: канцоны и мадригалы, баллаты и – редко, по ночам – эстампиды.[28]

Воины Сезара под них спали. И сам Сезар спал. А во сне слушал, как поет его оркестр.

Армия осаждающая музыку слушала – армия защищающаяся ядра ловила: град небесный, свинцовый град. Только вроде зиму пережили – и на тебе, снова с неба сыплется.

Песня пушек сделала свое дело: от города пришли парламентеры, и город был сдан.

Сезар въехал в него победителем, как во многие города до Фаэнцы. Осторожно ступал его конь по изрешеченной мостовой. Жители провожали его долгими и тяжелыми взглядами. Доспех Сезара сверкал, как только вышедший из мастерской.

Документы были подписаны – и Сезар городом овладел.

Попросил вечером явиться братьев Манфреди.

Они пришли, одетые в черное, готовые ко всему: к насмешкам, к унижению. Но Сезар встретил их радостно, с протянутыми руками, подвел их к накрытому столу, усадил подле себя. Сказал учтиво:

– Если бы у меня была такая армия, мои господа, как армия, что защищала Фаэнцу, я бы захватил уже всю Италию.

Стол не был роскошен, но после бедности осажденного города показался братьям настоящим пиром. А Сезар делал знаки, и им подливали. А он все продолжал:

– Я восхищен вашей стойкостью, тем более в таком юном возрасте. Про меня ходит много слухов, но я уважаю достойного противника. Я не ждал его встретить здесь, тем более после прошлых моих походов.

Кто-то заиграл на лютне, и вечер становился все веселее. Офицеры Сезара рассказывали шутки, но ничего слишком уж грубого и непристойного. Словно показывали: война – да, война. Но мы рыцари, на самом деле, что нам теперь враждовать? Теперь-то все уже кончено.

Послушали канцону о любви, выпили еще вина.

– Я отказался от контрибуций, – сказал Сезар старшему, Асторре, – ведь Святому престолу теперь владеть этими землями. Ваши люди не виноваты в том, что защищали вас. И пусть претензии вашего рода основывались на ошибке – Фаэнца была дарована лишь на время и человеку, а не всему роду, вы ничем себя не запятнали, друг мой.

Асторре отхлебнул вина. Он не знал, как на это ответить. А Сезар продолжал:

– Я кормил ваших дезертиров и пропускал их без обиды сквозь наши ряды. Всех, кроме одного: тот красильщик, Грамманте, обещал показать мне слабое место в стене. Но я не люблю предателей и приговорил его к смерти через повешение. Вы видели ее, должно быть, наблюдая с балкона дворца. Я видел кого-то, думал, это были вы.

– Это был я, – ответил Асторре.

– Вы судили бы его иначе?

– Нет, – ответил Асторре после паузы. – Я тоже бы его приговорил.

Сезар улыбнулся ему – но только ему одному, – усмехнулся одним уголком рта. И губы Асторре дрогнули в ответ.

Ночь все длилась и длилась, и текло вино, и декламировались стихи, и пелись песни, и играли лютни.

– Но вообще, – сказал Сезар, – тот красильщик, он был такой один. Остальные, даже кто бежал, сохраняли верность вам и городу.

– Это все наши люди, – сказал Асторре. – Они показывали нам пример стойкости. Знаете, когда пошел восьмой месяц осады, я обсуждал с ними сдачу города, и они отказались. Сказали, что лучше умрут за меня. Вот какие жители Фаэнцы.

– Вы молоды, синьор, – сказал, откинувшись на спинку кресла, Сезар. – Молодости свойственно очаровываться своим окружением.

– Пусть я молод, но я могу отличить добро от зла и преданность – от вероломства. Все прелаты разом отказались следовать приказам самого святого отца, чтобы помочь мне. Торговцы ссужали мне деньги – беспроцентно и без сроков выплаты. Город любит меня, герцог.

– Вы ошибаетесь, – сказал Сезар. Лицо его в свете свечи было печальным, как будто он слышал вещи, узнать которые должен был, но был этому очень не рад. – Ваши воины сражались очень мужественно, но так не бывает.

– Капелланы приносили мне золотую церковную посуду, и мы переплавляли ее на монеты. Плотники вытачивали им деревянную – бесплатно. Женщины несли свои украшения, а торговцы, сговорившись, не поднимали цены, чтобы я мог платить жалованье солдатам и закупать орудия. Теперь вы верите мне?

– Теперь верю, – хрипло сказал Сезар, и глаза у него стали совсем отчаянными. – Мой отец, папа римский, предлагает вам выбор: вы можете отправиться в одну из небольших крепостей на юге Италии, к родичам вашей матери, или отправиться со мной в Рим.

Тут бы Асторре услышать то, что Сезар хотел ему сказать, но он был юн, и напряжение, копившееся в нем все время осады, помноженное на теплое вино, давало о себе знать. Он весело сказал:

– Юг Италии очень далеко отсюда. Родичи матери живут где-то под Беневенто. Вы вообще представляете, где это?

– Рядом с Неаполем, да. Я там бывал.

– Тогда вы представляете, какие это люди. У них даже речь смешная, – весело сказал молодой Манфреди. – Я поеду с вами, герцог. Я всегда мечтал увидеть Рим.

– Вы, должно быть, ошибаетесь, мой друг, – медленно сказал Сезар, – ведь родичи матери ждут вас.

– Нет, я вполне уверен в том, что хочу ехать с вами.

– Быть по сему, – жестко сказал Сезар, резко вставая, – быть по сему.

Глубокие тени залегли под его глазами, но сомнения, казалось, покинули его.

Следующие несколько дней Сезар потратил на обустройство города. Он оставил там отряд – для поддержания порядка, и одного из самых талантливых своих офицеров, чтобы решал все проблемы горожан.

Сезар входил в покоренные города как правитель, не как завоеватель: за это полюбили его Имола и Пезаро. Но Фаэнца не полюбила, потому что была верна своему молодому и отважному герцогу. И эта же любовь обрекла его.

Сезар спешно отправился в Рим, и там оставил братьев Манфреди, и убыл рано утром, не попрощавшись с ними, – тяжело ему было бы взглянуть в их глаза.

Им все говорили, что скоро их примет сам папа, но в одно утро под конвоем повели куда-то вниз, по сырой и узкой лестнице.

Навстречу им, также под конвоем, шла Катерина Сфорца, в тюремном мешковатом платье, потерявшая в холоде подземелий всю свою красу. Мелко-мелко шагала она и все потирала руки: и согреться не могла, и мешало отсутствие привычных уже цепей. Но она радовалась, что ее выпускают и что она снова увидит солнце.

Вниз шли братья, еще не догадывающиеся, куда их ведут.

Катерина и Асторре обменялись долгим взглядом, и старший из братьев все понял. Но он ничего не сказал младшему, потому что теперь уже им было не выбраться. А он, догадавшись, хотел вести себя с достоинством.

Дверь темницы навсегда захлопнулась за ними.

Сезар, Сезар, сам узнаешь, как кандалы звенят!

Через год их заколотые тела были выловлены рыбаками из Тибра.

Грех, Сезар, грех. Совсем мальчики ведь.

Сезар бы долго, очень долго молчал.

– Это не грех, – сказал бы, наконец, Сезар. – Жалко, да, но иначе никак: одними их именами Фаэнца бы восстала. Если бы они были стары, распутны, жестоки, я оставил бы их в живых. Но таких, любимых в народе, юных, отважных, златовласых… Нет, нельзя было оставить в живых. Никак было нельзя. Это необходимость. Это не грех. Грех еще впереди.

Записка № 6. О разобщении людей

Раньше люди делились на три группы: тех, кто молится, тех, кто пашет, и тех, кто воюет. Раньше люди веками строили соборы и, прохаживаясь мимо фундамента детьми, знали, что к тому времени, как они станут стариками, высота собора изменится только на две ладони.

В безвременье, что охватывало каждого и всех, был покой.

Собор когда-нибудь будет достроен. Песок просыпается сквозь пальцы, как делал всегда. Смерть когда-нибудь придет к нам. Это неважно: место умершего булочника займет его зять, место умершего герцога – его сын, вместо умерших детей женщины нарожают новых.

Жизнь подобна вздоху, зимнему дню – стоит ли за нее цепляться?

Но жаркая лихорадка вошла в наши сны, измотала, лишила разума, сделала невозможным прошлое объединение, растащила нас по углам.

Флорентийский собор Санта-Мария-дель-Фьоре долгое время был без купола. Купол невозможно было построить так, как строили прежде: все вместе, заменяя одного другим. Нет, чтобы возвести этот дерзкий, сложный, невозможный купол, нужен был гений. Причем такой, который знал бы, что он гений. Такой, чтобы решился.

И он явился, Филиппо Брунеллески, и сказал:

– Кто поставит яйцо тупым концом на стол – так, чтобы оно не упало, – тот и будет строить купол.

Зодчие, созванные со всех краев земли, никак не могли решить эту задачу. И тогда Филиппо с силой ударил яйцом по столу и разбил его. Но так как яйцо стояло, он был признан победителем, а все люди, что видели это, поняли, что он – человек невероятной гордыни.

Он взялся за дело, и купол собора-цветка наконец закрылся.

Теперь каждый строит по-своему.

О, как мы горды!

Каждый теперь, кто может, заказывает свой портрет, чтобы остаться в веках. Теперь мастера подписывают свои работы – но и этого мало: именем, одним только именем или прозвищем. Они верят, что это имя останется в веках.

Да здравствует Человек! Ура Человеку!

Древним богам подобные герои, алые метеоры зимней ночи – будут про нас вспоминать. Про нас будут писать и рассказывать у костров долгими холодными вечерами.

Теперь каждый торопится жить, вгрызается жадно в кость, как пес, беспокойным разумом проникает в самую суть вещей. Хочет быть: и суровым, и коварным, и прекрасным, и умнейшим. И все вместе. Смирения мало в нас – его выжгло полуденное летнее солнце.

Теперь каждый из нас – отде́лен и отделён.

О, как мы теперь одиноки!

Глава 37, в которой всадник убивает донну, и льется кровь, и плачет Лукреция

После того как были пленены братья Манфреди, Сезар отправился к сестре, что жила на вилле неподалеку от города. Там наконец он почувствовал покой, которого давно уже не видел. Что-то было в ее речах, что-то было в ее словах. Вечерами сидел, положив ей голову на колени, а она перебирала кольца его волос. Иногда она ему играла, а он ей читал.

Ему казалось, что так можно было бы прожить всегда.

Одно вносило смуту: письма приходили от отца – о том, как он подыскивает ей нового мужа. Злая, черная мысль в Сезаре снова поднялась.

Раз он вывел ее на прогулку в дальний лес. Долго ехали на конях, потом коней оставили у лесничего, пошли пешком.

Все дальше шли они, все глубже в лес, заговорившись, задумавшись. Подол платья Лукреции весь вымок. Наконец они вышли на удивительно круглую поляну, где прежде не бывали.

Вокруг было глухо и тихо, и не было никаких тропинок. И тогда Сезар обернулся к Лукреции, чтобы предложить ей присесть и отдохнуть, но вдруг откуда-то повеяло ледяным ветром, сзади послышался грохот, и глаза Лукреции стали круглыми.

Сезар оглянулся.

По поляне бежала полностью обнаженная женщина с распущенными рыжими волосами. За ней бежали два гончих пса – черный и рыжий. За ними мчался всадник, одетый в доспехи. Женщина бежала отчаянно, но недостаточно быстро. Она оглянулась, и тут собаки настигли ее: сбили с ног, повалили на землю.

– Сезар! – отчаянно закричала Лукреция. – Спаси ее, Сезар!

Не вынеся ее мольбы, он выбежал вперед, выхватывая из ножен кинжал, и ударил было одну из собак, но его кинжал прошел сквозь нее.

Женщина кричала. Приблизившийся всадник спешился, вытащил кинжал, сделал несколько шагов по направлению к ней – псы, рыча и скалясь, расступились. Он склонился над нею, и кровь брызнула прямо вверх, обагряя его лицо, доспехи и руки.

Лукреция в ужасе закрыла глаза руками, а Сезар замахнулся, снова ударил по всаднику – и снова удар его прошел насквозь.

– Кто ты? – яростно спросил он. – Мятежный дух? Неупокоенный призрак? Отвечай мне!

Но призрак не ответил ему. Он, наклонившись, что-то делал с телом женщины. Затем выпрямился, держа в окровавленных руках алое человеческое сердце.

Собаки рычали, подпрыгивая на месте. Лукреция отняла руки от лица, увидела это, охнула – и заплакала. Рыцарь высоко поднял свою добычу, долго вглядывался в нее, а потом сказал железным и печальным голосом:

– У нее все-таки было сердце.

Потом обернулся, и нечеловеческие уже его глаза, огненные и черные, уставились на Сезара. Тот не знал, как можно противостоять таким сущностям, лишь крепче перехватил свой кинжал.

Тогда рыцарь сказал:

– Знай же, кардинал, знай, рыцарь, знай, кровосмеситель и братоубийца, мою историю. Знай же, жена трех мужей, знай же, графиня, принцесса, герцогиня. Мы жили в Равенне – она и я. С тех пор прошло много тысяч лет – а может быть, прошли сотни, а может быть, минул только год, а может, это было вчера, а может, будет только завтра. Я любил ее и был предан ей, а она манила меня и улыбалась мне. Я выполнял все ее просьбы, я надеялся на ее благосклонность. В один день она обещала мне, что объявит о нашей помолвке, но, когда я пришел, она публично посмеялась надо мной. Там была вся моя семья, все знатные жители нашего города, прелаты и члены герцогской семьи. Женщины безжалостны к мужчинам, которых они не любят, и насмешка ее была жестока и точна, потому что она хорошо знала меня. Все видели мое унижение. Той же ночью, когда разошлись гости, я бросился на меч. Теперь мы оба обречены на посмертное наказание: она – за свою насмешку, я – за самоубийство. Раз за разом я вынужден преследовать ее, а она – бежать от меня. Раз за разом я убиваю ее и вынимаю ее сердце, а мое собственное сердце разрывается от горя. И нет спасения нам, и его не будет. Идите с миром, путники, ибо это не ваше наказание. Пока – не ваше.

– Нет, – сказала Лукреция и затрясла головой, – мы призовем священников, они прочтут молитвы, мы закажем молебен, чтобы вас отпели, чтобы освободить вас от вашей кары!

Но призрак не видел ее и больше не отвечал ей. Лицо его снова стало суровым и жестоким, сердце из рук пропало, а сами они стали чистыми. Неожиданно зашевелилась женщина – тело у нее было белое, целое, снова мучительно обнаженное. Она встала, и на лице ее отобразился смертельный ужас. Она побежала прочь, по кругу поляны. Рыцарь вскочил в седло, собаки залаяли – яростно, почти до рвоты. Потом они бросились в погоню за женщиной – все так же по кругу.

Сезар сделал шаг к сестре и сказал:

– Пойдем отсюда. Им не помочь.

Лукреция стояла, прижав напряженные пальцы к щекам, и не отвечала ему.

Он потянул ее за плечо и снова сказал:

– Идем. Надо идти. Сейчас это повторится. Нам не надо это видеть, тебе, тебе не надо – и одного раза было достаточно.

Он увлек ее за собой, повел прочь, держа за плечи. Лукреция шла спокойно и покорно, только один раз крупно вздрогнула, когда за их спинами раздался крик женщины, терзаемой псами.

Тогда Сезар развернул ее к себе, и обнял крепко-крепко, и держал в объятиях долго: дольше, чем надо было.

Дольше, чем следовало.

Часть 3. Добрая герцогиня Феррары и гонфалоньер Святого престола

Глава 38, в которой говорится о помолвке благородной донны Лукреции

Вернувшись в Рим, Сезар помчался к отцу.

Отец показал ему письмо от Джоффре. Тот был в это время на юге и писал письма: говорил, что милая Мария де Мила подарила ему третью дочь. Любой государь огорчился бы третьей дочери, но Джоффре писал о девочке с большой любовью: как важно и серьезно глядит она из пеленок, как смешно зевает; и как часто он ходит в покои жены, чтобы навестить обеих, – к вящему удивлению служанок и кормилиц. Писал также, что хочет на зиму ехать в Мессину – там у него был унаследованный от Санчи замок: доктора говорили, что там климат мягче, и накопилось всяких дел, как накапливается в любом месте, где нет хозяйской руки.

Сезар улыбался: Джоффре, кажется, так и будет довольствоваться малым. Ну и пусть, пусть. Для больши́х дел у него есть старший брат. Но Александр сказал, покачивая головой:

– Лучше бы ему не ездить в Мессину. Да и вообще, юг этот… Разлетелись вы, дети, оставили меня одного.

– Зато и Хуан, и Джоффре – герцоги, пусть один на юге Италии, а другой – на западе Испании. Но и я, и Лукреция – здесь. И даже когда я объединю все завоеванные города в одно герцогство, я буду недалеко от вас, отец, пусть даже основные мои владения – во Франции. А Лукреция…

– Она молода еще, – сонно сказал Александр, – она выйдет еще раз замуж. Я нашел хорошего жениха ей. На этот раз – хорошего. Не бастарда, как Арагонские были. Не третьесортного родича, как был Джованни Сфорца. Нет, на этот раз – лучшего мужа, которого можно было найти.

Сезар чувствовал, как кровь отливает от лица и сердца, – он должен был знать. Да. Это было закономерно. Но слова отца терзали его, и он едва стоял. Да, Лукреция еще молода, ей не исполнилось еще и двадцати семи – почему бы не усилить себя новым союзником. Но почему в горле пересохло и слова не хотят произноситься?

– Кто? – только и смог сказать Сезар.

– Альфонсо д’Эсте. Сын и наследник Эрколе д’Эсте, герцога Феррары. Старику больше семидесяти, и он болен подагрой. Не пройдет и пяти лет, как он умрет, и Альфонсо станет новым герцогом, а его жена будет могущественной герцогиней Феррары.

– Что он за человек? – спросил Сезар, и этот вопрос задать было сложнее, чем предыдущий.

– Он старше Лукреции всего на четыре года, но, как и она, – вдов. Первая его жена была из рода Сфорца и умерла родами. Говорят, он очень увлечен литьем бомбард и инженерией, и слава о нем идет как о разумном государе.

– Ясно, – глухо сказал Сезар.

– Но они еще не согласились. Мялись, хотя я обещал за ней большое приданое. Но твоя победа над Фаэнцей, кажется, убедила их: страшен такой враг, но такой родич усилит любого герцога.

– Что Лукреция? – спросил Сезар.

– Ну, что она? Ждет, конечно.

Этому Сезар не очень поверил и, поговорив с отцом о других делах, отправился к сестре, которая как раз вернулась в Рим. Они обнялись.

Сезар сказал осторожно:

– Отец говорил мне, что хочет снова выдать тебя замуж.

– Я знаю, знаю, – сказала она. – За Альфонсо д’Эсте, наследника герцога Феррары. Так смешно: новый муж со старым именем.

Сезар сел рядом с ней и спросил:

– Ты хочешь выйти за него?

Если она скажет «нет», то он… Он не знал, что сделает, но знал, что теперь у него много силы: графства Романьи подчинялись его приказам – его, а не отца; у него много войска и есть пес – Мигель, а у того есть связи среди любого отребья почти в любом городе. Он найдет способ расстроить любую помолвку. А если не получится словами, письмами и уговорами – что же, для нерадивых женихов и мечи найдутся.

– Да, – ответила она с улыбкой, – судя по всему, он хороший человек. Я хочу за него замуж.

Он кивнул, чувствуя, как становится бледен, потому что кровь отхлынула от его лица. Зачем сестрам вообще выходить замуж? Она могла бы быть госпожой Романьи и править вместе с ним: она бы управляла герцогством, пока он воевал бы – а воевать ему приходится много. Тем более она уже вдова, никто не спросит, почему в его доме живет незамужняя сестра, если сестра эта вдовая. И ребенок у нее есть – что ей еще надо?

– Почему? – спросил он.

– Почему бы и нет, – сказала она. – Говорят, Феррара – спокойное место, где мало чего происходит. Я такое люблю. Вот только, наверно, мне придется оставить на время маленького Родриго, потому что для людей он мой брат… Но отец обещал прислать его чуть попозже, как будто на воспитание. Думаю, муж не откажет мне в такой мелочи. Но надо сначала очаровать его послов…

Она продолжала говорить что-то, а Сезар сидел подле нее, и слушал рокот своей крови в ушах, и думал, думал о том, что у нее такая же кровь.

Та же черная кровь.

Но не только отец, сестра и братья ждали Сезара в Риме. Еще в Риме ждали его три маски, посланные маркизой Мантуанской, Изабеллой д’Эсте. К маскам прилагалось письмо:

«Герцогу Валентино и Романьи, Сезару де Борха, для карнавала и жизни».

Это была насмешка над его двуличием – и одновременно признание его прав. Сезар усмехнулся и велел отписать ей благодарность, а маски – спрятать.

Из семи городов остался последний: Урбино.

Глава 39, в которой говорится о свадьбе благородной донны Лукреции

Лукреция улыбалась феррарским послам. Говорила им любезности, проявляла внимание к тому, как они устроились, умно отвечала на их загадки. Очень хотела понравиться.

Что вы, что вы, из яиц рождаются и лебеди, и змеи, Касторы и Поллуксы. Я лебедь, а не змея, даром что де Борха. Все, что говорили про меня, – ложь. Я не жестока и не развратна, я не ведьма и не отравительница.

Я притворюсь любой, как вы хотите. Я умело играю любые роли. Могу быть набожной и могу быть веселой, могу быть графиней Пезаро, принцессой Салерно. Герцогиней Феррары тоже смогу быть.

Я знаю наизусть Плутарха и Новый завет, я говорю на четырех языках, я умею управлять замком и герцогством, я умею так составлять письма, чтобы успокаивать горячие головы и при этом ничего не обещать. Я умею вправлять вывихнутые суставы и врачевать, создавать тонкую сеть из верных мне женщин, сеть заговоров и интриг, обольщений и обещаний. Я умею управлять городами, следить за соблюдением законов, и раздавать милостыню, и находить в казне на нее средства. Я умею снаряжать корабли и ловить за руки вороватых казначеев, я разбираюсь в искусстве и моде, а если я чего-то не умею, я научусь. Я быстро учусь, это мое счастливое свойство.

Только заберите меня отсюда.

Пожалуйста, заберите.

Они любят меня – мой отец и мои братья. И все же их любовь черная и непроглядная, как тьма ночной воды.

Феррарские послы строчили письма о том, как любезна и прекрасна матрона Лукреция, какой у нее ясный ум и какая живость в суждениях, а также о том, что она ведет себя весьма достойно и умно. Старый герцог за время переписок успел скончаться, а новому пришлись по вкусу новости о невесте.

В конце концов согласие было получено. Свадьбу играли спешно, по доверенности, а потом Лукрецию собрали и отправили. Ее отец боялся, что сваты передумают, расторгнут брак – с заключенным по доверенности это можно было сделать.

Лукреция пустилась в путь. Она то ехала на лошади, то в паланкине, из города в город, из замка в замок, по землям Папской области, Романьи, почти полностью покоренной мечом ее брата и дипломатией ее отца.

Через несколько дней она прибыла в Имолу, в которой Сезар уже навел порядок. Она и ее свита, уставшие с долгой дороги, расположились в ней.

Обрадованные, брат и сестра обнялись, но он, чтобы не утомлять ее, сказал, что зайдет позже.

Лукреция же велела своим служанкам греть воду, чтобы вымыть голову. Волосы, волосы – главное украшение дамы. Локоны, шиньоны, накладные косы, жесткие каркасы для оплетения, турецкие тюрбаны. Говорят, венецианки, чтобы добиться удивительного злато-рыжего цвета, надевали шляпы, срезали тулью, оставляя широкие поля, и через отверстие пропускали волосы. Так у них кожа оставалась белой, волосы выгорали, напитывались золотом, а мысли – плавились.

Лукреция сидела возле окна, разложив распущенные волосы по плечам. Они почти высохли на жарком солнце центральной Италии.

К ней постучался Сезар, и его пустили. Она сидела, белая, в облаке золота, и казалась похожей на Мадонну больше, чем на земную женщину.

Он стоял молча, глядя на нее, и прошли годы, столетия, эпохи, прежде чем он сказал:

– К тебе гость.

– Какой гость? – спросила она, проводя по локонам черепаховым гребнем с изображением богини Венеры.

– Герцог Феррары, сам. Он прибыл с небольшой свитой, в одежде обычного рыцаря, небогатого барона, хочет взглянуть на тебя. Но он не останется на ночь, только увидит тебя – и отправится обратно.

Лукреция встала и сказала:

– Несите нарядное платье! Нет, не из багровой парчи – это мы оставим для въезда в город. Другое! Бледно-зеленое, как ряска, как тина, как омут. Сетку золотую для волос! Мои украшения и жемчуга, золото и браслеты.

– Не надо, – хрипло сказал Сезар, – так встречай. Никакие жемчуга и браслеты не сделают тебя прекраснее, чем ты сейчас есть.

Лукреция посмотрела на него, потом кивнула. Махнула появившимся было служанкам, чтобы скрылись. Снова села на кресло, снова подняла гребень и сказала ему:

– Пропусти его. А сам за дверью останься. Он другого не поймет. Он муж мне.

– Хорошо, – сказал Сезар.

Проводил герцога, открыл ему дверь, как слуга, как брат – брату. Сам встал у двери. Ледяной ужас осознания затопил его целиком, и он слушал голоса, доносящиеся из покоев сестры, но не слышал их и не мог понять.

А Альфонсо д’Эсте, сын Эрколе, властитель Феррары, встал перед Лукрецией, и она встала, приветствуя его, и гребень с Венерой выпал из ее рук, глухо стукнулся об пол, устланный ковром. Он поднял гребень, подал ей – для этого подошел близко, очень близко.

Разлетающаяся прядь ее волос зацепилась за пуговицу его камзола.

Альфонсо неловкими пальцами отцепил, сказал ей:

– Вот вы меня и привязали к себе.

Привязала, привязала. Он раньше думал о ней с холодной яростью оскорбленной гордости. Разведенная жена, вдова, любовница своих братьев – до чего омерзительные слухи! – а еще говорят, там был какой-то повар или слуга в любовниках… Жена с ужасной репутацией, почти что навязанный брак.

Но эти золотые волосы, что привязали его… Ему вспомнилось, как он видел ее в день ее первой свадьбы, наряженную, милую, еще совсем юную. Ему вспомнилось, как приятно было смотреть на ее нежную красоту, а теперь – теперь стало еще приятнее.

И Лукреция улыбалась ему, а он улыбался ей, и они говорили, говорили о многом, а Сезар стоял снаружи двери, и считал удары своего сердца, и билось оно редко-редко, раз в минуту, и кровь не двигалась в его жилах.

Он понял, понял наконец, что за грех ему предстоит.

Записка № 7. О ночной тайне

Как-то к моему двору пришел человек. Он смиренно ждал у ворот вместе с остальными нищими, и, когда в полдень мои служанки вышли с корзинами хлеба для раздачи, он отказался от протянутой руки, но сказал, что пришел из дальней страны, чтобы увидеть меня. Его провели к кастеляну замка, потому что тогда я жила, опасаясь, что ко мне подошлют убийцу, и все письма открывала в перчатках, и все блюда пробовал особый мальчик, прежде чем я могла их отведать, и пила я всегда из одного кубка, сделанного из рога единорога, украшенного камнями гелиотропа.

Но человек этот показался кастеляну безвредным и был проведен ко мне. Это был очень необычный человек: глаза у него были узкие, а лицо плоское, как будто щеки его покусали осы. Он был завернут в желтый плащ и говорил так:

– Я историк. Сначала я хотел писать о древних временах, как сначала мечтают все. Потом я хотел писать о деяниях какого-то правителя, живя у него при дворе, как выбирают потом многие. Но тут ко мне подкралась ошибка и овладела мной.

Я смотрела на его плащ. Почему он такой желтый? Что значит желтый плащ? Он несет тревогу.

– Вместо того чтобы выбрать время, я выбрал пространство. Я мог бы написать историю города или герцогского рода. Но вместо этого я выбрал день. Я решил описать один только день, но по всему миру. И вот уже семь лет я странствую, чтобы точно описать этот день, каким он был при дворе островной королевы, каким он был при дворе царя московитов, каким он был в деревне на берегу Эгейского моря, каким он был в бедной хижине в Трансильванских горах, и вот, наконец, я пришел к вам, чтобы спросить, каков был этот день для вас.

– Вы странствовали немало, – ответила ему я, – и, должно быть, обезумели в этих ваших странствиях. Или вы хотите сказать, что поговорили с каждым человеком, живущим на земле Божьей?

– Сначала я думал об этом. Но потом я понял, что за всю жизнь не смогу управиться. А еще начал слышать одинаковые ответы. Сначала я думал, что дело в том, что я спрашиваю недостаточно точно, но после узнал: часто дни людей повторны между собой. Я собрал все знания, которые мог, и теперь пришел к вам, благородная донна, потому что в своих странствиях я научился видеть людей, день которых отличался от обычного дня: у таких людей голова как будто опутана красной паутиной. Это очень идет вам, госпожа, и все же я должен спросить вас, что вы делали днем и вечером пятого февраля тысяча пятьсот пятого года, когда Сатурн был в страшном знаке Марса.

Я долго молчала. Молчал и он. Казалось, это молчание его не тяготит.

Тогда я сказала:

– Я была в своей башне, я читала и пряла, и ждала возвращения моего мужа, а больше ничего не случилось. Теперь, когда я ответила тебе, я запрещаю задавать вопросы о прошлом.

– Благородная донна, – сказал он мне, – ваше слово – закон для меня. Но мне приглянулся ваш двор. Позвольте мне остаться и жить при нем. Я искусен в гадании по звездам и многое знаю про яды. Я буду вам полезен, госпожа.

И я оставила его при своем дворе и не раз потом ловила на себе взгляд его маленьких, как бусинки, глаз.

Он был почтителен, он редко попадался мне на глаза, он прилежно кланялся мне, и все же его присутствие меня тревожило.

Я сказала ему однажды:

– Я сказала вам не все по поводу того дня. На его излете мой муж пришел ко мне в спальню.

Он все смотрел на меня бусинами глаз.

Я разозлилась и сказала:

– Вам нужно дальше объяснять? Вы развратник.

Он все смотрел, а я сорвала с руки перчатку и исхлестала его перчаткой по лицу. Ему было не больно. Он стоял молча. Потом я резко велела ему уйти, а сама смотрела и смотрела на перчатку. Она порвалась в том месте, где была прорезь для моего тяжелого перстня – перстня, в котором я всегда носила яд. Враги думали, что я носила яд для них, но я носила яд для себя. Я выросла в эпоху сражающихся герцогств, я видела слишком много страшных судеб и изощренных смертей, я не хотела войти в историю своей ужасной участью.

Перчатка моя никуда не годилась теперь, и мне было неприятно на нее смотреть. Я аккуратно сняла вторую и велела обе сжечь.

Во второй раз я нашла хрониста и сказала ему, перейдя на «ты»:

– Я сказала не все, но ты, должно быть, это понял. Слушай же меня внимательно: я не скажу тебе ни слова про то, что случилось той ночью. Но я спущусь к реке и прошепчу это рогозу, что там растет. Я сама срежу этот рогоз, сама выщиплю из него весь пух. Пух этот я зашью в маленькую подушечку. На этой подушечке ты будешь спать до тех пор, пока не увидишь то, что я не скажу тебе вслух. Потом ты бросишь ее в огонь. Ты понял?

Он кивнул мне, и мы так и сделали. Долго потом я не видела его и специально не искала, хотя любопытство глодало меня. Но я прождала месяц и вновь велела привести его ко мне.

– Я исполнил, как вы велели, о госпожа моя.

Но меня интересовало не это. Я и так знала, что он сделает ровно так, как я скажу.

– Я хотела спросить тебя еще. Что случилось в тот день? Что такого важного произошло, почему ты хочешь отметить именно его?

– В тот день на ложе болезни умер архитектор Джотто ди Бондоне. В тот день на конкурсе по обновлению дверей флорентийского баптистерия неизвестный никому Лоренцо Гиберти превзошел именитого мастера Филиппо Брунеллески. В тот день на винограднике под Римом была найдена статуя Лаокоона и его сыновей. В тот день изменился состав почвы и состав воздуха – изменился незаметно, но необратимо. Именно поэтому тот, кто пришел к вам ночью, смел прийти – а утром уже не смог выдержать такого ночного своего греха. Мир слишком изменился за один день. Поэтому вы, будучи бесплодной утром, как старая олива, в ту ночь понесли ребенка. Поэтому вы, будучи бессильной вечером, утром силу обрели. Время такое настало.

– Как же изменился мир? – спросила его я.

– Все очень просто, – ответил мой гость. – Началось Возрождение.

Глава 40, в которой много говорится о стекле

На беду свою, на слезы жены своей, на сиротство детей своих Джоффре де Борха отправился в Мессину.

Город Мессина, стоящий на трех колоннах, одна из которых обвалилась, вторая потрескалась, а третья была целая, был поглощен морем. Задрожала Мессина, задвигалась. Поднялась высокая волна, обрушилась на город.

Большую жатву, кровавую жатву собрало море. Многие сгинули в пучине. Многих недосчитались.

Но Джоффре море не унесло. Джоффре море оставило. Каменные своды дворца обрушились на него, и выгнули ему грудь, и выпустили ему кровь.

Его нашли и привезли к жене, в Скуиллаче. Долго смотрела на него Мария, а потом спросила:

– Вот что бывает, когда люди разбиваются? Как хрупки люди. Люди хрупки, как стекло.

Все подивились ее спокойствию. Летели встревоженные письма – письма, полные горя. На похороны брата примчался только Сезар, поддерживал вдову за локоть. Но вдова словно не нуждалась в утешении.

– Всем бы быть в горе такими твердыми, как вам, благородная донна, – сказал ей деверь – Сезар.

– Я его любила, – сказала Мария, качая на руках крошечного Франческо, пока ее дочери тихо и настороженно сидели в углу детской. – Я его любила. Не думай, что я его не любила. Я его любила, но люди хрупки: они разбиваются, как стеклянные вазы. Люди не сильно прочнее стекла.

Сезар построил рожицы младенцу, погладил трех девочек по головам и понесся дальше: быть орудием отцовской воли. А скорбь по брату осталась сидеть у него на плечах.

Мария велела закупать ковры. Весь замок она заполнила коврами. Когда дочери выходили на улицу, она велела расстилать ковры перед ними и запрещала ступать по голой земле или камню. Она стала бояться скатиться ночью с кровати и упасть, поэтому спала на полу, обложившись подушками, и дочерей клала рядом с собой. Все столы она укрывала тремя слоями скатертей, даже столы в студиоло, предназначенные для написания писем. Она оборачивала тканью ножки стульев.

Но белокожие ее дочери бились бог знает обо что: разноцветные синяки расцветали на их ногах и руках. Тогда она велела надевать им как можно больше одежды, по три пары перчаток, по три слоя чулок, по три камизы[29]. Бедные девочки соловели и прели от жары, а мать лишь приговаривала:

– Люди не прочнее стекла. Люди сделаны из материала, подобного стеклу. Люди подобны стеклу. Люди сделаны из стекла. Если вы будете недостаточно внимательны, вы можете разбиться, как ваш бедный отец. Что-то смахнет вас с полки – и вы разобьетесь, разлетитесь на тысячи мелких осколков. Я не допущу такой судьбы, стеклянные мои дочери.

Во второй раз явился Сезар в Скуиллаче. Взметенный тревожными письмами, отправленными писцами и кастеляном замка, он приехал, чтобы убедиться самому, не наговаривают ли на его невестку.

Увидев все это, он думал недолго. Велел служанкам одеть девочек нормально, снял метр ткани с упарившегося, почти сваренного младенца, пришел говорить с невесткой, которая была в ужасе от его действий.

Она лежала на полу среди подушек и говорила:

– Не подходите, синьор, вы меня разобьете. Почему вы так жестоки со мной? Вы ведь брат моего мужа!

Сезар подумал, что бессмысленно ее переубеждать, как внезапно она вытащила из груды одеял и подушек бесстыдно обнаженную ногу, подняла ее высоко, чтобы он рассмотрел, задрала платье. Сезар вначале скривился – вдова брата! – но после увидел, что пальчики на ногах действительно стеклянные, и колено стеклянное тоже, и стекло идет уже по всей ноге, поднимаясь к бедру, смешиваясь с плотью.

Он выбежал из комнаты к детям, размотал младенца – но тот был розовый и человеческий.

Велел раздеть племянниц. Молочные мамки за эту вольность смотрели на него с неодобрением, но ему было все равно.

Младшая – трехлетняя – была еще слишком мала, чтобы впечатлиться страхами матери. Была вся теплая, гладкая, розовая, обыкновенная. Сезар выдохнул, велел ее одеть.

Средняя – пятилетняя – была тревожна, как мать. Пальчики ее ног были стеклянными.

Старшая – семилетняя, – будучи голой, перед взрослым мужчиной жалась. Нога у нее была не хрустальная, а железная.

Сезар спросил:

– Почему?

Она ответила, пока ее одевали:

– А я не разобьюсь, я железная и смелая.

Сезар засмеялся, поцеловал ее в лоб и сказал:

– Нет. Ты и так не разобьешься, отважная девочка. Тебе для этого стальная пятка не нужна.

Долго он думал, что делать со средней девочкой.

В конце концов он велел вывести во двор самую восхитительную белую кобылу, которую только мог сыскать в округе. Гриву ее он велел украсить цветами и лентами, и укрыть ее велел самой красивой попоной, которую только могли найти в замке.

Он взял девочку на руки и поднес ее к узкому окну, показал ей лошадь. Спросил:

– Нравится?

Лошадь нравилась, и очень, и Сезар покатал племянницу. Потом он проводил ее в сад и дал нарвать все цветы, которые ей приглянулись. Потом он показал девочке живописный ручей и как весело прыгать через него. К исходу третьего дня она забыла материнский страх, и пальцы ее стали розовыми.

Тогда Сезар повелел готовить две кареты: одну полностью обить подушками, чтобы везти в ней донну Марию, а другую нормальную: в ней поехали служанка, кормилица, малыш Франческо и три его старшие сестры.

Прибыли в Феррару.

Лукреция выбежала им навстречу, целовала притихших, испуганных, осиротевших при живой матери девочек, тетешкала малыша. Говорила:

– Я ваша тетка, я сестра вашего отца, ну же, не бойтесь меня. Муж мой сейчас сражается, и есть угроза его герцогству, так я живу здесь, жду его возвращения. Какая ты смелая, Лукреция. Ты знаешь, что тебя назвали в честь меня? У нас чудесное имя, не так ли? Дай посмотреть на тебя, Антония, ах, до чего тонкая у тебя красота, ты вырастешь настоящим сокровищем! А ты, маленькая Мария, может, хочешь узнать, что у меня спрятано в этом кулечке? Да, это сладости по случаю вашего прибытия, мои дорогие девочки.

Так она заболтала их и увела, и они не видели, как из кареты доставали их мать и несли в заранее подготовленные для нее покои.

Мария-вдова жаловалась Сезару, что когда ее несли, то уронили – и мизинец левой ноги у нее откололся. Сезар проверил: мизинца и правда больше не было.

С тех пор жила Мария в своих покоях, где полы были устланы коврами, а стены обложены подушками, забыла она своих детей, и думала, что стеклянная, и стала в конце концов целиком стеклянной.

А детей ее растила Лукреция, Лукреция целовала их по утрам, Лукреция крестила их перед сном.

Записка № 8. О свойствах памяти

Я помню.

Я помню – моих отца и мать, братьев. Наши забавы и нашу учебу. Как на праздник Богоявления выпекались большие пироги, и в них клался волшебный боб, исполняющий желания. Мне никогда не доставался этот несчастный боб, но Сезар всегда отдавал свой, если ему попадался. Впрочем, старшие – Сезар и Хуан – всегда были немного отдельно от нас с Джоффре. Только мы немного подросли, их услали учиться в университет Пизы.

Но еще я помню, как на день святого Иосифа нас, отглаженных и расчесанных, приводили к отцу. Он улыбался нам и выдавал каждому по кульку печенья-зепполу[30]. Строгие няньки, руководимые нашей родственницей-испанкой, были готовы забрать у нас печенье и выдавать потом по воскресеньям в течение года, но отец был добродушен и проницателен. Он сажал нас у своих ног и велел есть печенья прямо на месте. Пока мы шуршали кульками, отец нам что-то рассказывал. Как ни странно, именно эти его наставления я помню ярче всего. Может, он был не так уж и неправ в своем подходе, хотя за это на него неодобрительно смотрели наши няньки.

Я хорошо знаю историю своей семьи. В семьях, подобно нашей, крепко держатся за такие знания – даже крепче, чем в тех семьях, чей род уходит веками к античным героям или чудовищам, рожденным от связи богов и прекрасных смертных.

Я знала, что бедная сестра Джиролама умерла родами, а Изабелла – от мора, бушевавшего тогда на юге Италии. Что Педро Луиджи погиб в горах.

Я помню, что маленький Родриго – бастард отца и одной куртизанки – умер в тринадцать лет от чумы. Я очень горевала о нем.

И много еще чего помню.

Но иногда, в такие ночи, как эта, мне кажется, что все на самом деле было не так. Мне кажется, что я вижу, как моя мать превращается в дерево, а сестры, которых я никогда не видела, парят призраками за окном. Мне кажется – и это ужасно, – что Сезар целует меня как женщину, а не как сестру. Мне кажется, что мои косы чуть приподнимаются над землей, мне кажется, что если я обернусь, то увижу, как они парят. Тогда я смогу их отрезать и соткать из них покров, и наброшу на Феррару, и никакой недруг ее не найдет.

Это глупо, конечно. Может, когда-то такое и было возможно, но те времена прошли. В такие дни я перекидываю косы себе на грудь и в очередной раз убеждаюсь: волосы – это только волосы.

Глава 41, в которой устраивают получше детей Джоффре

Осиротевшие племянники не могли долго жить при Лукреции в Ферраре: в конце концов, младший, годовалый Франческо, стал после смерти отца принцем Скуиллаче. Государь должен жить там, где будет видеть его народ державы, пусть этот государь пока что и мочит пеленки и пускает пузыри.

Вялотекуще шли переговоры между папой, неаполитанской знатью, французским королем.

Внимательно смотрели на опеку над старшей девочкой, названной тоже Лукрецией, в честь тети. Всем казалось, что маленький Франческо умрет до срока – как умер Карл-Орлан, сын Карла, предыдущего французского короля. Как умирали множество родовитых младенцев, единственных сыновей.

Они не знали того, что призрачная сестра Джиролама держала в руках три ветки: ветку мирта, ветку ели и ветку лавра, что отломила ей Ванноцца. Этими ветками она обмахивала младенца каждый раз, когда видела, что зловонное и незримое облако заразы ползет к нему.

Вот тебе, золотуха. Уходи прочь, чума. Выйди вон, оспа.

И болезни отступали от младенца, даже если болели все вокруг.

Старшая Лукреция это поняла, почуяла звериным материнским чутьем. Больше времени проводила с девочками. Дрожала над ними: вдруг не сберегу. Маленькая Лукреция очень полюбила Лукрецию большую. Повторяла ее в прическах и манерах.

Муж, Альфонсо, смотрел на то, как жена возится с племянницами, улыбался незаметно, про себя. Ему, тридцатилетнему, хотелось иметь наследника, и он надеялся, потому что старшая Лукреция утром шепнула ему что-то на ухо.

Наконец сговорились насчет опеки – с детьми отправлялась Адриенна де Мила, воспитавшая старших де Борха. В герцогстве их ждал совет из трех регентов: неаполитанского, французского и приставленного де Борха.

Лукреция внимательно собрала племянниц, положила каждой по кукле и, помимо провианта, по кульку печенья в дорогу – чтобы повеселить сердце. Перецеловала, перекрестила. Наказывала маленькой Лукреции писать – и та потом послушно выполняла.

Провожать их вызвался Сезар. Дети могли и без него добраться, но насущные дела требовали присутствия на юге.

Он вернул их в замок спустя два года после того, как забрал. Марии де Мила было уже лучше, и ее Сезар вводил в город с опаской. Но она шла сама. Увидев врата своего замка, она сказала медленно:

– Он разбился, мой бедный Джоффре…

Но тон ее был задумчив, и Сезар, поддерживающий ее за руку, сказал:

– Это не значит, что вы с детьми не можете быть здесь счастливы.

И все же разум ее был слаб. Сезар дождался приезда регентов, убедился, что замок готов к жизни, и дальше поехал по своим делам.

Некоторое время спустя его догнало письмо, в котором зять скупо писал, что Лукреция больна, серьезно и, может быть, смертельно.

Тогда Сезар все бросил и поскакал на север.

Глава 42, в которой Сезар прибывает к ложу больной сестры

Он поднимался по лестнице. Ожидание жгло его. Там, за окнами и дверями замка, варился, кипел, жарился, словно в аду, этот мир. Сезар знал, что промедление смертельно. Сезар славился тем, что никогда не медлил сам – что впивался в горло своим врагам тогда, когда они не ждали этого. Что ужас перед ним, что его слава делают теперь больше, чем он сам, – и оба зависят от скорости.

Так знал он, Сезар де Борха, герцог Валентино и Романьи, и все же сейчас он медленно поднимался по лестнице. Ему переменяли лошадей, а он шел наверх неторопливо, словно подагрик: он ждал, что ту, к которой он так спешил, расчешут, что ей поднесут верхнее платье, потому что знал, что она не хотела бы видеть его – так.

Он знал, что время и скорость играют сейчас против него, но все же, все же…

– Как она? – спросил он у зятя.

Альфонсо был собранным, как всегда, спокойным и внимательным.

– Мы опасались худшего, но сейчас угроза миновала. Она металась в беспамятстве, и я хотел приказать ее остричь…

Сезар остановился. Альфонсо остановился тоже и с некоторым раздражением продолжил:

– Но я раздумал. Потом она пошла на поправку. Но все еще слаба. Она будет рада видеть вас.

Сезар кивнул и остановился у дверей. Здесь Альфонсо его оставил, одного с его ожиданием и печалью, с почти мальчишескими страстями.

В конце концов – то была вечность, вечность стояла между ними и скалилась, как пес, – он вошел в ее покои. Там больше не было никого: ни служанок, ни дам из ее свиты, ни каноника, ни прелата – и Сезар мимолетно возблагодарил за это Бога. Он сделал несколько шагов вперед, к кровати.

Она лежала среди подушек, она была белее молока, белее пиков Альп в самые суровые зимы, белее платья девочки, которую в десять лет приводят к первому причастию, ему было больно от того, как она была бледна.

Сезар сделал несколько шагов к ее кровати и пал, рухнул на колени. Протянул дрожащие руки, обнял ее. Спросил:

– Как ты?

Она слабо улыбнулась ему – и он возненавидел эту улыбку, потому что так и только так улыбались мученицы на картинах в церквях, – и сказала страшное:

– Не живут мои дети, брат.

Тогда Сезар сел на ее кровать, а после осторожно и нежно обвил ее руками, положил голову ей на пустой живот. Сказал:

– Но ты поправишься, сестра, я вижу предстоящий румянец, который появится через день или два на твоих щеках.

– Останься со мной, – попросила Лукреция, опуская пальцы в темную смоль его волос. – Не покидай меня, как все покинули.

– Я не могу, – сказал он, закрывая глаза, отдаваясь ее ласке. – Мне нужно ехать дальше, мне нужно сражаться, мне нужно завоевать еще графство, герцогство, королевство, империю. Я не могу остаться с тобой, но я хотел бы оставить тебе свою душу, чтобы спала у тебя за пазухой.

– Это ее не убережет, – тихо сказала Лукреция и стала наматывать его пряди на тонкие пальцы.

Кто-то мелькнул в дверях: это был Альфонсо, ее муж. Он остановился в проходе, но потом тихо и осторожно сделал несколько шагов назад, и никто не заметил его.

– Что маленький Родриго? – спросил Сезар, не открывая глаз.

Лукреция вздохнула глубоко и печально.

– Он все теперь сидит на кресле возле окна. Иногда через него просвечивает солнечный свет. Он не ест, не дышит и не говорит.

– Что Альфонсо думает по его поводу?

– Он ничего не говорит, как будто того не существует. Есть какие-то вещи, за которые он не заступает.

– Мне еще говорили, – и тут Сезар открыл глаза, оторвался от нее, сел и внимательно посмотрел на нее, – мне говорили, что какой-то поэт по прозвищу Эрколе Строцци пел тебе любовные песни, и целовал твои руки, и посвящал тебе сонеты и пьесы, а потом был заколот тринадцатью ударами кинжала у дверей церкви, когда твоего мужа не было в городе. Это Альфонсо приказал?

– Строцци же и тебе написал поэму, в которой молит Юпитера сделать тебя бессмертным, – слабо улыбнулась Лукреция.

– Она глупа. Я уважаю лесть тонкую, но не терплю лесть грубую. Но ты не ответила на мой вопрос: любил ли он тебя, за это ли он был убит?

– Ты бы так сделал?

– Я мог бы приказать это, – ответил он. – Но за такое – сам бы заколол. Так правда это?

– Нет. У него была прекрасная молодая жена, с которой они очень любили друг друга и с которой прожили всего тринадцать дней после свадьбы. Тринадцать дней – и тринадцать ударов кинжала. Он носил не те письма, бедный Эрколе, но не любил меня.

Тут бы Сезару успокоиться, но он не успокоился:

– Говорят еще, что Франческо Гонзага, муж Изабеллы д’Эсте, сестры твоего Альфонсо, тоже шлет тебе письма, пахнущие медом и грехом. И за это Изабелла, называющая себя Примадонной среди итальянских дам, ненавидит тебя.

– Он шлет мне такие письма, – ответила Лукреция. – Но Изабелла ненавидит меня не за это. Изабелла думает, что я кукушонок в ее высокородной герцогской семье. Яйцо василиска в гнезде певчих птиц. Сама она теперь маркиза, а я, дважды уже бывавшая замужем, герцогиня, жена ее брата. Она шлет другим дамам бальцо, прекрасные шиньоны по турецкой моде, круглые каркасы из покупных волос и дорогих тканей, как знак ее расположения. Но мне она их не шлет… Ты знаешь, она ненавидит женщин… Даже собственных дочерей – особенно собственных дочерей. Кормилицу для своих собак она выбирает тщательнее, чем для дочерей, которые виноваты тем, что были рождены девочками. А я была бы рада девочке…

Долгая речь утомила ее, и она тяжело поводила плечами по подушке, чуть сползла вниз. Потом спросила, размазанно глядя на него сквозь полусумрак ресниц:

– Куда ты отправишься сейчас?

– В Рим. Остался последний город из семи, Урбино. В Риме я соберу полки и отправлюсь в свой последний поход. Пожелай мне удачи, сестра.

– Возьми там, в сундуке, – сказала она, – ножницы.

Он подошел к широкому кассоне, стоящему в изножье кровати. Это был свадебный сундук, и изображена на нем была нагая Венера, держащая в ладони горсть винограда. Пожелание счастья, многочисленного потомства – подарок свекра Лукреции. Сезар откинул крышку, и правда: на самом верху стопки тканей лежал поднос, а на нем – маленькие серебряные ножницы. Он вложил их в слабую ладонь Лукреции. Та отделила одну из своих прядей, щелкнула ножницами.

Сказала:

– Возьми с собой. Пусть тебя бережет. Мне кажется, тебе понадобится оберег, милый брат.

Сезар принял прядь и спрятал ее у сердца, с тем чтобы потом зашить в тряпицу и всегда носить ее с собой. Он поцеловал Лукрецию в лоб и покинул ее.

Глава 43, в которой говорится о возвращении давно потерянного сына

Хуан шел по городу и видел, как город изменился. Как выросли деревья там, где их не должно быть. Как те, кого он знал детьми, отрастили длинные бороды. Те женщины, которых он любил, чьи полные плечи целовал от пения соловья до пения жаворонка, стали уже не только матерями – бабушками, и волосы их стали седыми. Это напугало Хуана, ему показалось, что он сам стар, только не видит этого со стороны. Он взглянул на свои руки, но на них не было гречки и лишних складок – то были праздные руки мужчины, которому не исполнилось еще и тридцати лет. Он искал свои отражения: в зеркале, в луже, в бокале, в гладкой полированной поверхности щита. Но мир был стар, а он был молод.

Тогда он пошел в замок Святого Ангела, где должен был находиться его отец. Его встречали и удивлялись ему. Говорили:

– Хуан Гандийский? Который младший? Сын Хуана де Борха и Марии Энрикес де Луна? Внук святого отца?

Хуан сначала пытался протестовать, но потом принял то, как его называли.

Его проводили к отцу. Папа Александр сидел у окна и казался очень старым и седым, и искра былого лукавства не сверкала в его глазах. Хуан опустился на колени и поцеловал перстень, а после обнял отца.

Александр поднял на него глаза и сказал ему:

– Хуан… Не думал я, что ты вырос таким чувствительным, ведь мы сейчас видимся в первый раз в жизни.

– Разве ты не узнаешь меня, отец? Ведь я Хуан, твой сын.

– Этого не может быть, – сказал Александр. – Мой мальчик, мой любимый сын пропал в море. Его корабль наткнулся на риф, его опрокинул шторм, его утянули в глубину морские чудовища.

– Это я, отец! – голос Хуана дрогнул. – Узнай меня, отец. Кому узнавать сына, если не отцу?

Но Александр сидел безучастным и холодным, словно потерявши к нему интерес. Тогда Хуан сказал:

– Когда мне было восемь лет, я изорвал страницы своего учебника, протестуя против той учебы, которой ты меня заставлял заниматься. Ты строго отчитал меня. Когда мне было девять лет, я украл с кухни пирог, и ты велел отдать мне все пироги с кухни. Когда мне было тринадцать лет, я подглядывал за купанием дам, среди которых была тогда Джулия Фарнезе, которую любил ты сам. За это ты велел высечь меня. Когда мне было пятнадцать лет, я в первый раз согрешил со служанкой, а ты лишь засмеялся. Это я, отец, твой беспутный, бесполезный сын.

Тогда Александр наклонил к нему голову и спросил тихо:

– Хуан? Мальчик мой, это и правда ты?

– Да, отец, это я. Это я.

Тут силы оставили его, и Хуан пал на колени. Тогда Александр наклонился и со слезами на глазах обнял Хуана.

И в эту минуту, в эту самую злополучную минуту, вошел Сезар. Отец сказал ему:

– Смотри, кто вернулся! Твой брат и мой сын.

Сезар прошел и коротко обнял вставшего брата. Лицо его было почти бесстрастным.

– Нам нужно устроить большой пир, Сезар. Пусть заколют четырех тучных желтых быков и подадут их на блюде. Пусть несут фазанов и лебедей. Мой любимый сын вернулся ко мне!

Темным огнем полыхнули глаза Сезара.

– Отец, – сказал Хуан, – мне нужно покаяться. Мне нужно исповедоваться перед тобой.

Образ золотого браслета встал перед ним, застил ему свет в глазах. Отец ответил:

– Конечно, конечно. Но сегодня пусть будет пир, завтра – пост перед причастием и покаянием. Ведь ничего не случится, если мы отложим твою исповедь. Я долго тосковал по тебе, мой Хуан.

Устроили праздник. Пели и плясали, и Хуан был самым молодым среди всех, словно он правда был своим же сыном, словно их разница с Сезаром составляла двадцать лет, а не десять месяцев.

А Сезар смотрел на седого и старого отца и думал: «Я был тебе верным сыном». Вносили лебедей, ставили сценки из Плавта, а Сезар думал: «Я был тебе псом цепным». Веселые женщины подсаживались к нему, он уголком рта им улыбался, невнимательно гладил по плечам и думал: «Я всегда выполнял твою волю, отец».

Пир близился к концу, и Хуан наконец встал. Заплетающимся языком он сказал, что должен отправиться к себе домой, и Сезар вызвался его проводить.

Вместе они вышли на улицу, влезли на оседланных коней и поехали прочь от отцовского дворца. Некоторое время они ехали молча, шагом, глядя по разные стороны дороги, но вдруг где-то за их спинами послышался какой-то перестук, методичный и надоедливый.

Сезар придержал коня и оглянулся. Позади, где-то у моста на черном муле сидел необычайно высокий человек, на лице которого была маска. Понять, куда он смотрит, было невозможно, и все же Сезару казалось, что черные провалы глаз уставились прямо на него.

Он поежился и сказал Хуану немного грубовато:

– Двигайся.

Они снова тронулись, но перестук не приближался и не удалялся. Сезар оглянулся второй раз – и на этот раз он увидел руки незнакомца. Все они были сплошь увешаны тонкими браслетами. В полумраке ночи браслеты казались костяными, но когда человек в маске выехал под свет луны, Сезару стало понятно, что они золотые и что узор на них одинаковый, что-то вроде каких-то ягод.

– Едем скорее, – бросил он Хуану. Тот смотрел прямо и не оборачивался. Они снова тронулись.

– Как все изменилось в городе, – медленно проговорил Хуан, – я не узнаю этих мест.

Сезар покрутил головой. Он тоже не узнавал их. В окнах не было света. На улицах не было людей.

– Мы, должно быть, свернули не туда, – сказал Сезар. – Быть может, если мы вернемся…

И тут он понял, что нельзя повернуть назад. Что за ними следует человек в маске и – Сезар почему-то знал – с ним нельзя встречаться. К нему не следует приближаться. Видимо, это понял и Хуан, потому что сказал:

– Нет, поедем вперед. Город конечен. Рано или поздно мы выедем к знакомому месту.

– Ты прав, – откликнулся Сезар. – Что может нам грозить? Мы оба вооружены.

Но слова эти повисли в прохладном и вязком ночном воздухе, став сомнением и страхом. Казалось, да: многое может грозить и грозит.

Сезар обернулся в третий раз. Ему снова показалось, что человек в маске ближе к ним, чем был. Ему показалось, что сквозь маску просвечивает какое-то страшное, нечеловеческое лицо, больше похожее на осклабившийся череп.

Они ехали дальше и, не сговариваясь, подгоняли коней, едва удерживаясь от того, чтобы пустить их вскачь. Сезар начал поворачивать голову, но Хуан резко воскликнул:

– Не оборачивайся больше!

Сезару показалось это странным. Ему показалось, что тому, кто следует за ними, нужен именно Хуан и что Хуан это знает. Но слова разрушили стену молчания, что была между братьями, и Сезар сказал:

– Это, должно быть, злой дух. Я слышал о таком. Надо искать спасения в церкви. Смотри направо, а я буду смотреть налево, и если найдешь храм, то говори мне. Мы выломаем ворота храма, и ворвемся туда, и будем искать прибежища, как делают все.

Некоторое время они ехали молча, стук за спиной не приближался и не удалялся. Но на улице не было храмов, соборов, часовен, только темные глухие дома. Сезар удивился:

– Странно. Как будто мы не находимся в главном городе христианства! Справа тоже ничего не было?

– Нет, – ответил Хуан, – только кусты ежевики вдоль дороги.

Тогда Сезар сказал:

– Мне пришла в голову мысль. Когда мы окажемся на развилке, я изо всех сил поскачу налево, а ты поскачешь направо, и то, что преследует нас, остановится в растерянности.

Хуан посмотрел на него долгим рассеянным взглядом. Сезару показалось, что его предложение обречет брата – но ведь он не возразил? Нет, наверно, это только кажется Сезару.

Они продолжали ехать по Риму, вдруг сделавшемуся бесконечным, и неизвестным, и пустым, таким пустым, каким не бывал даже в дни чумы или нашествия. Перестук золотых браслетов был все ближе и ближе. Странная апатия завладела Сезаром: он знал, что позади него смертельная опасность, но ему почему-то хотелось спать, спать, спать.

Тогда он сказал, пытаясь взбодрить себя:

– На следующей развилке.

Хуан кивнул, а Сезар затряс головой, выгоняя из себя сон и ту странную слабость, что гнула его к земле. И вот показалась большая площадь, от которой улица расходилась двумя широкими дорогами.

Сезар оглянулся на Хуана: тот был бледен, страшно бледен, и на лице его выступила испарина.

– Теперь! – закричал Сезар. – Гони!

И они пустили коней вскачь и бросились в разные стороны. Мимо неслись дома, отлетали искры, выбиваемые подковами по брусчатке.

Через некоторое время Сезар обернулся: за ним никого не было. Он замедлил бег коня, а потом, с большим усилием, развернул его и бросился обратно.

Где ты, брат мой?

Где же ты?

А бедный Хуан лежал у берега Тибра, пронзенный тринадцать раз кинжалом, и кровь его стекала прямо в реку, и хищные рыбы, что жили там, облизывались, водили нервно чуткими ноздрями.

Человек в маске исчез, и исчез окровавленный кинжал, и лишь Хуан остался возле реки, потому что больше не мог никуда идти.

Но человек, осторожный человек подошел к нему. Этот человек был обычен всем, кроме своих глаз: они у него косили.

Он присел рядом с телом Хуана и в отчаянии закрыл лицо руками:

– Мог ли я не опоздать к тебе, брат мой?

Со стороны Тибра послышалось какое-то движение, и Педро Луиджи – а это был, конечно, он – вдруг что-то понял. Некоторое время он сидел и гладил брата по голове, потом перекрестил его и решился. Он встал и, нагнувшись, приподнял тело брата. Сделав несколько шагов, столкнул его в реку и смотрел, как оно плывет, а потом медленно погружается в воду, словно что-то тянет его на дно.

Педро Луиджи медленно побрел прочь.

Хуан опустился на самое дно и лежал там. Течение реки колыхало его волосы. Рыбы, сперва всполошенные его падением, скоро поняли, что он не движется, и стали подплывать все ближе и ближе. Наконец большая зубастая щука подплыла прямо к его лицу и укусила его за ухо. Бедная душа Хуана задрожала, а щука неожиданно сказала человеческим голосом, голосом его сестры Джироламы, который Хуан сразу узнал, хотя никогда не слышал:

– Ты проведешь следующие девяносто лет в обличии рыбы. Твой сын женится, и жена его родит сына, которого они назовут Франциском. Твой внук пройдет много испытаний и будет первые сорок лет жить в миру, как герцог, а вторые сорок лет проживет, приняв обеты, став генералом ордена иезуитов. Он будет святым, что был однажды обещан твоему роду. Он будет изгонять демонов из одержимых, и нести божественное слово, и проповедовать тем, кто этого слова еще не знает. Однажды он будет плыть сквозь океан, старый, измученный, усталый, изверившийся, ибо сомнение свойственно человеку. Даже святому. И он решит, что положится на Божью волю, – и выбросит свой орденский перстень в морскую пучину. Он скажет себе: «Если перстень вернется ко мне, то Бог любит меня и мне следует продолжать мои труды». Это будет, конечно, искус, соблазн, который он не пройдет – потому что он захочет испытать волю Бога. Но Бог простит его. Ты проглотишь этот перстень и поплывешь к берегам Гандии. Там тебя поймают сетью, зажарят и подадут на стол твоему внуку. Он достанет из твоего брюха перстень и раскается в своих сомнениях, а ты будешь прощен, и душа твоя будет свободна. Согласен ли ты на это?

Хуан ничего не ответил, потому что мертвые губы не могли говорить, но вдруг почувствовал, как обостряется его зрение, как крепка его чешуя и как крепки его плавники.

Вильнув хвостом, он поплыл прочь, не оглянувшись даже на свое тело, оставшееся позади.

Записка № 9. О людях минувшего

Я помню моего деда, Якопо деи Каттанеи, отца моей матери. Он был художник из Мантуи и приехал в Рим к своему брату, который владел двумя постоялыми дворами, потому что сам начал рано слепнуть и не смог больше работать.

Он всегда говорил, что его слепота – наказание от Бога. Я верю в то, что это было действительно так, и тому есть причины. Однажды, когда бабка Менчия носила дитя, ей казалось, что лазурная краска дивно пахнет, и она очень хотела попробовать ее на вкус. Ультрамарин этот был выписан специально за большую цену из дальних персидских земель, где делался дроблением кристаллов благородной ляпис-лазури. У деда был всего один крошечный горшочек этой краски, и он предназначался для плаща Пресвятой Девы Марии. Но дед так любил бабку, что отдал краску ей – и она съела ее целиком. И поэтому у моей матери были дивные синие глаза, что приворожили моего великого отца. Вместо этой драгоценной краски дед использовал другой, происходящий у нас минерал: азурит. Его часто под видом ультрамарина продавали нечистые на руку торговцы краской. Разница в них была не видна поначалу, но через пять, десять, двадцать лет азурит начинал темнеть.

Так темнел плащ Пресвятой Девы и темнел свет в глазах моего деда.

Я помню его не таким. Я помню его старым, часами просиживающим у огня, глядящим в пламя. Иногда он вставал со своего кресла, и садился у окна, и смотрел на улицу – также часами. Что он хотел там увидеть, полуслепой, старый, уже все повидавший?

Мне казалось глупым это просиживание. Я не понимала его: эту неподвижность, эту созерцательность. Я как-то спросила его:

– Что ты смотришь, дедушка, ведь ты плохо видишь?

Он засмеялся и неловко, почти невесомо погладил меня по голове своей огромной кряжистой рукой. Почему у стариков такие большие руки?

– Я смотрю не наружу, маленькая, я смотрю вовнутрь. Когда ты станешь как я – ты поймешь.

Я еще не стала как он, но поняла, о чем он говорил много лет назад.

Теперь мне кажется, что все больше смотрят наружу. От этого то, что там, вовне, расцветает и становится прекраснее, выпестованное заботливыми руками, отполированное внимательными взглядами.

Теперь мне кажется, что в той внутренней пустоте, в которую смотрел дед, скрывался какой-то мир, который выше и прекраснее мира сущего. Ведь дед явно смотрел не в свою душу. Душа человека, особенно душа старика, не предполагает долгого созерцания. Да и кто выдержит это?

Нет. Дед видел что-то, что выше человека. И пока дед смотрел своими незрячими глазами туда, все было хорошо.

Но он умер.

А мне теперь придется научиться жить в изменившемся мире.

Глава 44, в которой говорится о смерти сына Родриго де Борха

Три дня прошло с тех пор, как Сезар и Хуан разъехались на развилке в разные стороны. Велик был город Рим, велик. Длинны, извилисты были его улицы, глубоки колодцы, тихи дворы. Есть где пропасть человеку.

На третий день бедный рыбак выловил тело возле церкви Санта-Мария дель Пополо. Вытащил сетями. То было распухшее от воды тело человека, что при жизни был герцогом Гандии, Хуаном де Борха. Ни золотых украшений, ни тяжелого кошеля не было срезано у него, а грудь была тринадцать раз пробита кинжалом.

Тело доставили несчастному отцу, и пока тот рвал на себе остатки седых волос, Сезар смотрел на брата круглыми глазами, полными вины и вина.

Схоронили Хуана почетно и пышно, в фамильном склепе – потому что многие де Борха до него уже умирали в Риме.

Чернь пела песни, ужасные песни о папе и Хуане:

Ловец душ, ловец душ человеческих!

Кто попал в твои сети в холодных водах Тибра?

Из реки выловил ты собственного сына!

Пришло письмо от Марии Энрикес, строгой вдовы. Она писала так, словно говорила, словно была с ними в одной комнате, и голос ее гремел и пылал:

– В том, что случилось, я обвиняю герцога Сезара де Борха. Я знаю, что брат убил брата: так было предсказано мне, когда я была еще девочкой. Иначе не мог поступить герцог, ведь он всегда завидовал своему брату, потому что тот владел большими землями, а Сезар де Борха слишком долго был кардиналом, потому что их отец любил Хуана, но не любил своего старшего сына.

– Это герцог Валентино, – говорили люди друг другу, шептали из уст в уши. – Конечно, это он, ведь больше некому.

– Это Сезар, ведь он убил всех мужей своей сестры, он убил своего младшего брата Джоффре, это он – убийца.

Высоко поднялся черный слух, как воды моря возле Мессины, как воды Тибра, дошел до Феррары, до доброй герцогини Феррарской.

Встала Лукреция на пороге города, преградила дорогу слухам, как высокая каменная стена останавливает морскую волну. Стояла так день, два стояла, три стояла, а на четвертый закричала:

– Не верю! Не поверю никогда!

В знак скорби разорвала на себе платье, дорогое, шитое золотом платье, что было дано ей в приданое. Никто не думал, что маленькая Лукреция будет обладать такой силой, что сможет голыми руками порвать тяжелую парчу и бархат, – но она смогла. Слух остановился на пороге Феррары, побежал из города прочь, видя такую веру Лукреции, и никто в Ферраре ему не поверил.

Но больше защитников не было у Сезара, и слух прошел по всей Италии.

– Он заколол его кинжалом.

– За что Каин убил Авеля?

– Нет, не кинжалом, погодите: он заколол его шпагой – шпагой, на которой выгравирована хвастливая надпись: «Или Цезарь, или никто». Он хочет стать Цезарем, он хочет стать тираном, единственным сыном своего отца.

– Да как же это может быть? Нет, сам он не марал рук, этот чудовищный бык де Борха, его люди убили Хуана, убили и столкнули в Тибр.

Говорили, говорили, и слух, шедший по земле, поднялся высоко, к замку Святого Ангела, к сердцу несчастного отца. Слух приник к его страдающему сердцу, слух припал к его лихорадочной голове, вцепился крепко, словно черная пиявка.

Александр не выходил из своих покоев. Скорбь его была так велика, как только может быть велика скорбь отца, потерявшего любимого ребенка.

На пятый день он призвал к себе единственного оставшегося в живых сына. Сезар пришел к нему, одетый в черное и дорожное.

– Куда ты отправляешься, Сезар? – спросил отец.

И Сезар – Сезар с повинными глазами ответил ему:

– Семь мятежных городов я должен был покорить для тебя, отец. Римини сам склонился предо мной. Имолой и Форли правила Катерина Сфорца, которая хотела меня приворожить, но я пленил Катерину и покорил Имолу и Форли. Чезена была раздираема изнутри гвельфами и гибеллинами, но я помирил их и покорил Чезену. Из Пезаро бежал нелюбимый жителями Джованни Сфорца, и я без боя взял Пезаро. Фаэнцой правил честный, отважный и юный Асторре Манфреди, и когда он сдался, я обманул его – и по моему приказу его удавили в темнице, вместе с его братом. Остался Урбино. То будет последний мой поход во славу твою и, наверно, последнее мое злодеяние.

Тут глаза сына и отца встретились.

– Ты убил его, Сезар? – прямо спросил его отец.

И Сезар смотрел в змеиные глаза своего отца, в его бычьи глаза, и отвечал правду:

– Я позволил этому случиться.

Отец отвернулся и сказал ему:

– Над тобой мое отцовское проклятье, ибо нет греха страшнее Каинова. Уходи прочь, грешник, ибо я проклинаю тебя.

И Сезар бежал от него прочь.

Глава 45, которой лучше бы и не было

Сезар, бежавший от отцовского проклятья, думал, что теперь пропадет и сломается все, чем он жил. Что его удача отвернется от него, что пушка, заряженная, чтобы выстрелить по вражеской крепости, взорвется и убьет своих же офицеров. Что кубок с ядом вместо недоброжелателя пригубит друг. Что конь взовьется на дыбы и он, Сезар, сломает себе шею, упав с него.

Но он поклялся отцу, поклялся, что завоюет для него семь городов, а Сезар был всяким – но не клятвопреступником.

Войско, которое он начал собирать еще до возвращения брата, было как раз готово. Они пошли маршем по землям Романьи – теперь, когда папа так горевал о сыне и никто не ждал от них нападения. Никто не слышал о проклятье. Воины следовали за Сезаром так, как следовали всегда: бестрепетно и спокойно. Некоторыми ночами Сезар плохо спал, и снилось ему, что он просыпается среди пустого, покинутого лагеря, совершенно один, а все его люди ушли от него, даже Мигель, его пес. Кто пойдет за сыном, проклятым собственным отцом? Кто пойдет за гонфалоньером, которого проклял сам папа римский? Но время шло, а страхи Сезара не сбывались, и в конце концов он и в самом деле уверился в том, что никто не слышал их разговора.

Им удалось окружить Урбино с трех сторон и начать вторжение одновременно. Когда они были в городе, оказалось, что герцог Гвидобальдо вместе со своим наследником-племянником бежали в сторону пограничной крепости Сан-Лео, которая была на высокой скале и в которой легче было бы переждать осаду. Но Сезар заранее осадил ее, и дядя с племянником вынуждены были повернуть.

После того как над Урбино взвилось знамя де Борха – золотой бык на червленом поле, – Сезар отправился на поиски беглецов. Весело мчались псы по дороге, чуя запах и грядущую резню и кровь, а Сезар говорил Мигелю, что ехал рядом с ним:

– Как только мы возьмем герцога, привезем его под стены Сан-Лео, чтобы гарнизон сдался. Иначе слишком много времени и сил мы на нее потратим. Герцог – калека. Болезнь, дремавшая в его коже и костях с рождения, беспощадно проявилась тогда, когда ему минуло десять лет. Тело его перекручено, словно дерево, что росло, огибая каменную кладку. Он бессилен, и жена его до сих пор ходит в девицах. Родня предлагала ей развестись, но она отказалась. Вместо ребенка они взяли себе племянника и растили его, называя воспитанником и наследником.

Они продолжали идти по следу Гвидобальдо, пока не выехали к маленькой деревне, что притулилась в тени гор. Там спутники Сезара принялись было выгонять людей из домов, но прежде, чем они осуществили свое намерение, к Сезару подошел старик и сказал:

– Я поднес нашему господину подогретого вина и дал ему одежду. Он переоделся в крестьянское платье и отправился в горы один.

Сезар молча, не мигая, смотрел на него, пытаясь понять, будет ли такой человек лгать. Сказал:

– Твоя встреча с Богом ближе, чем ты думаешь, старик.

– Она близка, – согласился крестьянин. – Но я давно готов. С прошлой зимы я просыпаюсь готовым не проснуться. Это дает свободу, господин герцог. Я не лгу. Государь Гвидобальдо отправился в горы. Один, в одежде крестьянина. Он сказал, что за ним будет погоня – и велел от этой погони его не прятать, а наоборот, указать, куда он пошел.

Сезар вскинул голову, глядя туда, куда указывал крестьянин. Подумал немного, потом спросил:

– А куда отправились его спутники? С кем был мальчик, племянник и наследник герцога?

Крестьянин молчал. Сезар понял это по-своему:

– Он думает, наверное, устроить на нас засаду. Заманивает в ловушку. Он думает, что мы испугаемся. Но Сезар де Борха бесстрашен, а людей у Гвидобальдо вдвое меньше, чем у меня. Даже если они нападут на нас в горах, им нас не одолеть. А когда мы вернемся, то повесим всех твоих родных на центральной балке твоего же дома, и они будут смотреть на тебя с укоризной: они-то не готовы к встрече с Богом так, как готов к ней ты.

– Нет, – сказал изломанно старик, – Гвидобальдо ушел один. Рыцари его свиты и мальчик отправились нижней дорогой, через холмы. Я клянусь вам, что он ушел один.

– Если ты обманул нас, – сказал свистящим шепотом Сезар, – то за это заплатит не только твоя семья, но и вся твоя деревня.

Он пришпорил коня, и свита его отправилась вслед за ним.

Они ехали некоторое время по дороге, но она все сужалась и сужалась, и им пришлось в конце концов спешиться и вести коней в поводу. Так шли они несколько часов, пока не увидели вдалеке человека, который медленно шел, тяжело опираясь на две трости. Вдохновленные тем, что их погоня скоро закончится, Сезар и его спутники ускорились. Человек оглянулся. Завидя преследователей, он не стал ускоряться, а подковылял к ближайшему крупному камню и сел на него, поставив трости рядом с собой. Так он и сидел, дожидаясь Сезара и его людей.

Когда они подошли, то окружили его и стали оглядываться, но Гвидобальдо – а это был, конечно, он – сказал:

– Я здесь один, не ищите засады.

Тогда Сезар махнул рукой своей свите, и они отошли. Гвидобальдо сказал:

– Что же, простите, что не приветствую вас стоя. Дорога была довольно утомительна.

Вблизи Гвидобальдо выглядел еще хуже, чем издали. Ноги его были перекрученными и тонкими, словно птичьими. Торс тоже был худ и сух, в руках было меньше странности, но у обычного человека они были изогнуты под другими углами. Уродливое тело венчала красивая голова с внимательными и умными голубыми глазами. На лице был отпечаток какой-то внутренней силы – той, что приходит после познания боли и печали.

– Почему, – спросил Сезар, – вы отправились в горы один, учитывая ваш недуг?

– На этот вопрос есть простой ответ, – сказал Гвидобальдо, внимательно изучая Сезара. – Но поймете ли вы? У вас ведь нет детей.

– У вас их тоже нет.

– Верно, – согласился Гвидобальдо, продолжая изучать лицо Сезара. Видимо, то, что он увидел, обнадежило его, потому что он продолжил: – Но у меня есть маленький Франческо, сын моей сестры. Я воспитывал его с трех лет, с тех пор как он, сирота, оказался на пороге моего дома, испуганно цепляющийся за юбку няньки. Он испугался меня. Меня часто пугаются дети. Теперь ему одиннадцать, и он больше ничего не боится. Я знал, что нужен буду вам, что между мной, герцогом, и им вы выберете погоню за мной. Поэтому я пошел пешком, чтобы вы отправились за мной, а не за ним.

Подумав, Сезар присел рядом с ним и сказал – медленно, словно уже догадываясь, какой будет ответ:

– Но претензия вашего Франческо на герцогство, даже когда он вырастет, будет очень слабой. Он только сын вашей сестры, а не ваш сын. Мало кто его поддержит, если вас не станет. Для герцогства было бы лучше вам ускользнуть, а ему – умереть.

– Я люблю его, – просто ответил Гвидобальдо. – Не по крови, но по духу – это мой сын. Я не мог позволить своему сыну умереть. Жить без того, чтобы кого-то любить? Я выберу смерть.

Сезар долго смотрел на солнце, уже полуприкрытое облаками. Потом сказал:

– Будьте вы прокляты, Гвидобальдо. Напишите бумагу для гарнизона Сан-Лео, приложите свой перстень, чтобы они сдались, – я пощажу их. Вы знаете, я щажу жителей и гарнизоны городов, кто сдается. И ступайте себе на ваш перевал. Удачи вам его перейти.

Гвидобальдо повернул голову на Сезара, а тот все смотрел, смотрел на солнце, и глаза его от этого слезились.

Когда Гвидобальдо поковылял дальше по горной дороге, а Сезар со спутниками вернулся на большую дорогу, они разделились. Мигель отправился с письмом для начальника армии, что осаждала Сан-Лео. Также он нес письмо от Гвидобальдо. А Сезар отправился в сам город Урбино, где ждали его городские головы и офицеры сдавшегося гарнизона.

Мигель успел доставить письма, но был убит случайной стрелой. Сезар недолго стоял над ним, но какая-то злость поднялась в нем, особенно злость на себя, что отпустил Гвидобальдо. Но он не позволил ей разлиться вовне. Злоба, как яд, варилась внутри, жгла желудок, калила кости, вытравливала витиеватый узор на сердце. Превращалась во что-то новое, что-то страшное, что-то, что проникло в саму суть Сезара, что стало им.

После того как гарнизон Сан-Лео сдался, а графство было приведено к присяге, Сезар почувствовал лютую, свирепую тоску.

Он ходил по залам и комнатам, в которых жил прежде Гвидобальдо. Он смотрел на картины, которые самые лучшие художники писали для бывшего государя Урбино. Смотрел на портреты Гвидобальдо и его верной, некрасивой и немолодой уже жены-девы. Гадал, как они могли так жить – безгрешно и любяще. Думал о том, может ли этого кому-то хватить.

Ему было очень пусто и очень одиноко в холодных залах, остывших уже от чужого счастья.

Урбино был близок, слишком близок к Ферраре.

И однажды Сезар, взяв с собой лишь несколько верных рыцарей (ему было жаль, что среди них не было Мигеля), поскакал в город, которым правил его зять, где за пазухой его сестры лежала в покое его душа.

Так мчали они несколько дней. От скачки пал его конь, но путь их проходил через Чезену, Форли, Фаэнцу – почти все города Романьи. И там он заменил коней себе и свите, и оставил там тех, кто не смог ехать дальше.

Утром пятого дня он прибыл в Феррару. Ему доложили, что герцога нет, а герцогиня рада будет ему. Пока его вели по коридорам, он чувствовал, что яд внутри горит, как порох, как греческий огонь, как он выжигает все изнутри.

Наконец он вошел в ее комнаты.

Лукреция стояла, протянув узкие белые ладони к очагу. На ней было черное глухое платье, а волосы были заплетены в высокую прическу, похожую на корону. Она обернулась к нему и вскинула руки к лицу.

Они застыли, глядя друг на друга.

Потом Сезар сказал:

– Верни мне мою душу.

И она ответила, опуская руки:

– Я не могу вернуть тебе твою душу, ибо я ей не хозяйка. Если тебе нужна твоя душа – иди и возьми ее.

Они бросились друг другу в объятия и держали друг друга крепко, сведенными пальцами, словно тонущие. Потом расцепились, прошли, держась за руки, к огню, сели на кресла. Тут только Сезар увидел, что у нее глаза заплаканные. Спросил:

– О ком ты плакала?

О Джоффре? О Хуане? О нем самом, проклятом отцом? Нет, о нем она не могла плакать – никто не знает о том проклятии и о том кипящем яде, что поселился в его жилах.

– Об Альфонсо, – сказала Лукреция. Как ножом ему по глазам полоснула. – Мне писал один из офицеров, что его сопровождал. Он написал, что муж мой умер на чужой войне вдали от дома.

– Мне очень жаль, – сказал Сезар и не лукавил: ему было жаль свою прекрасную сестру, во второй раз ставшую вдовой. Ему жаль было зятя, ведь зять был для нее хорошим мужем.

– Я проклята, брат, – сказала она. Потом подняла цепкие, внимательные глаза на него и поправилась: – Мы оба прокляты.

– Ну что ты, мы вовсе не прокляты. – Он старательно улыбнулся, но она перебила его:

– Вы всю жизнь меня обманывали! Хватит лгать мне! Хватит!

Она вскочила, и вцепилась руками в волосы, и стала их рвать. Сезар бросился к ней, стараясь ее удержать, схватил ее за ладони, и она билась, билась, плача в его руках, как кандалах, потом обмякла. Сезар подтащил ее к камину, усадил на ковер перед очагом и начал медленно распутывать прическу, которая теперь, когда она пыталась ее порвать, была растрепанной и косой. Приговаривал:

– Вот так, сейчас будет лучше, будет лучше.

Пальцы его путались в волосах, как в паутине, делались неловкими. Лукреция шмыгнула носом, сказала почти обиженно:

– Садись рядом, я сама.

Она вышла ненадолго, а вернулась назад с гребнем, на котором были изображены трое: бык Апис, Осирис и Исида.

Лукреция сказала:

– Отец проклял нас. Проклял этими росписями в зале де Борха. Когда меня изобразил Исидой, а тебя – Осирисом. Ты знаешь миф? Она была его сестрой, она была женой, она его потеряла. Шила нитью, плакала над ним солеными слезами – более солеными, чем все воды моря.

Вытаскивала из прически шпильки и ленты, чесала гребнем.

– Я знаю миф, – хрипло сказал Сезар.

– Ты последний, кто остался у меня, – тихо сказала она. – Педро Луиджи забрала гора. Джиролама была удавлена пеньковой веревкой. Изабелла бросилась в пучину. Джоффре был раздавлен мраморными плитами. Хуан был пронзен кинжалом – целых тринадцать раз. Перотто, веселого, как щегол, вы с братьями закололи и утопили в водах Тибра. Альфонсо вы, вы удушили моими же волосами. Второй Альфонсо умер, потому что рядом с ним взорвалась бомбарда. А мальчик мой, Родриго, сплетенный из волос, – может, ты хочешь знать, что случилось с моим сыном? Однажды он просто расплелся, снова стал волосами, осел на пол. Я выгребла эти волосы из-под его одежды, поплакала над ними и сожгла в этом очаге, у которого мы с тобой сейчас сидим. Только ты остался у меня. Но ты умрешь, я знаю, я чувствую: с тобой что-то случится – и тогда я останусь совсем одна.

– Сейчас ты не одна, – медленно сказал Сезар.

Она медленно села рядом с ним, а потом, словно лишенная опоры, легла, положив голову ему на колени. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, не мигая и не отводя взгляда.

Она сказала:

– Я прочитала наконец твое письмо. Последнее, которое ты прислал мне в монастырь. Как ты вообще осмелился его писать? Такая страшная и черная любовь. Зачем она такая?

– Я не знаю, – сказал он. – Я больше ничего не знаю. Только одно я знаю: мне в этой жизни нет другого света, кроме тебя.

И медленно, медленно они потянулись друг к другу, движимые ужасом, одиночеством, страданием.

Он приходит ночью, муж мой, с глазами голубыми, как рассвет.

Розовыми губами он целует меня.

Он приходит жарким полуднем, муж мой, с глазами зелеными, как весенняя листва.

Белыми губами он целует меня.

Он приходит темной ночью, муж мой, с глазами черными, как нераскаянный грех.

Черными губами он тянется к моим губам.

Белыми руками он водит по моему телу, а потом шарит внутри меня – что он хочет отыскать внутри меня, зачем он шарит внутри меня, ведь внутри нет ничего, только я, белая, розовая, красная я, живая я – жива ли я?

Так было испокон веков. Кто-то сажает, а кто-то растит.

Зачем мужчины преследуют нас? Хотят ли они спрятаться в складках нашего тела от ужаса жизни, от зорких чудовищ?

Подходите, подходите, у меня широкие алые юбки, я сильнее любого зла, вы скорее умрете, чем признаете это, но вы чувствуете это, правда?

Катерина, Катерина, о святая Катерина, моли Бога о нас, ты невеста, и я – невеста.

За цветами следуют плоды.

Клонишь усталую голову на мое лоно.

Жизнь даровать – это же сложно.

Жизнь даровать – часть отдать.

Ах, что мы наделали!

Что мы наделали!

Глава 46, полная страхами, ужасом и запоздалым раскаянием

В середине сумрака ночи Сезар проснулся – резко, словно его окатило водой. Некоторое время он смотрел в потолок, а потом встал, не глядя направо. Он знал, что туда нельзя смотреть. Что в темноте можно увидеть что-то такое, чего ему видеть нельзя.

Он спешно оделся, внимательно не глядя на кровать.

Туда нельзя было смотреть.

Он взял огниво, высек искру, зажег свечу.

Да, да, так будет лучше – ведь совсем темно. Ставни закрыты, чтобы не было видно греха. Чтобы не было видно страха и сомнений.

Сезар нашарил свой меч, пристегнул его к поясу.

Бежать, бежать отсюда.

Он шагнул к двери, взялся за ручку – металл холодил руку. Но в первый раз в жизни Сезар горел в лихорадке весь, целиком, сгорая, и даже думать не мог.

Он распахнул дверь. За дверью была тьма. За дверью щерилась пустота.

Он словно не мог уйти, не посмотрев в последний раз на ту, что лежала на кровати. Он почувствовал, что тугая жила, висельная веревка тянет его обратно к кровати.

Как заколдованный, он повлекся за этой силой, потянулся туда, маленькими шагами, против собственной воли. Он сел на кровать, поднес свечу и потом лишь посмотрел на нее.

Она спала. Грудь ее почти не вздымалась. Лицо ее было бледным, предсмертным, восковым, мраморным. Разве человек может быть так бледен, как она?

Может быть, она мертва? Может быть, она тоже умерла – и все это привиделось ему, от горя потерявшему рассудок?

Медленно-медленно, тихо-тихо текли капли воска по свече. Пламя потрескивало, а в остальном мир молчал. Петух не кричал, жаворонок не пел, монахи не заводили молитвы. Мир плыл в предсмертной дреме, застыв и увязнув в тишине.

А Сезар смотрел на нее.

Капля воска сорвалась со свечи и ударилась о ее щеку.

Лукреция открыла глаза.

Они смотрели друг на друга так, как смотрят перед смертью, так, как Адам и Ева смотрели друг на друга в первый день творения.

Сезар выдохнул, и свеча погасла.

Он бросился прочь, рванулся в дверь – на этот раз она поддалась – и выбежал в коридор.

Грех, Сезар, грех.

– Это грех, – прошептал он. – Поздно теперь. Теперь все, грех. Не искупить. Не отмолить. Грех.

И он бежал, заломив руки, ослепленный безумием, прочь.

Глава 47, где течет и льется бычья кровь

Время билось птицей, стучалось в окно, свернулось в кольцо, горело и пылало. Сезар вывел черного коня и летел на нем из Феррары в Рим.

Вокруг него плавился и сгорал мир: ничего знакомого уже не было в нем. Пыльная ночная дорога уходила все выше и выше, и все меньше было по бокам деревьев, и все меньше было деревень и домов. Сезару казалось, что он скачет по пустыне сквозь сумрак и тьму. Дорога поднималась выше, выше, а по краям был обрыв. Сезару казалось, что он летит через облака, а конь его, ни разу не сбившись с ритма, скакал без устали, как механический.

В начале ночи бежал Сезар от сестры – в конце ночи он доскакал в Рим и вышел у дворца Святого Ангела. Там ему сказали, что отец его болен, что звал и искал его и посылал за ним в Урбино, но гонцы вернулись ни с чем, не застав Сезара на месте.

Он передал поводья слуге, а сам торопливо начал подниматься по лестнице. Весть о болезни отца вела его вперед, и он даже не оглянулся, чтобы увидеть, как пал его загнанный конь, у которого разорвалось сердце.

Войдя в комнату к отцу, Сезар понял, что ему солгали. Отец не болел. Отец умирал. Желтое лицо его, с запавшими глазами, казалось уже совсем восковым. Мутные глаза приоткрылись и уставились в потолок.

Александр что-то прошелестел, и Сезар подошел к нему близко, склонился над ним, чтобы разобрать слова:

– Мальчик мой, ты ли это?

– Это я, отец. Я, Сезар.

– Я болен, сын мой, последний мой сын. Но я тебя прощаю. За все, за все тебя прощаю. Прости и ты меня.

Сезар шагнул к нему и сказал:

– Конечно, отец. Я тоже прощаю тебя – за все.

И он склонился над распростертым телом отца и запечатлел на его коченеющем лбу сыновний поцелуй.

Но мгла болезни, что убивала Александра, вцепилась в нижнюю губу Сезара и поднялась выше, проникла в его горло, осела на языке, попала в желудок, проникла в кровь, и через день он понял, что тоже болен.

Так лежали они, отец и сын, и умирали: от яда – все говорили, что от яда.

Говорили, что отец поднес сыну бокал вина, куда добавил кантареллу, а сын поднес отцу грибов, посыпанных тем же ядом.

В бреду Сезару казалось, что он все подносит отцу отравленное блюдо. Сезару снилось, что он толчет яд и размешивает его в бокале теплого черного вина. Сезару казалось, что он убивает Хуана – тринадцать раз пронзает его кинжалом. Сезару казалось, что он слышит крик Джоффре, лежащего под гранитной плитой.

Ему снилась Лукреция. Она ему снилась больше всего.

Когда он выныривал из сна, то говорил:

– Принесите бычью кровь.

И ему приносили, приносили бычью кровь, подносили в кубке, и он ее пил, пил, сколько мог пить. Потом его рвало все той же кровью, и все комнаты его были багряными. Но только после такого питья ему становилось немного лучше, и все же он соскальзывал обратно во тьму слов, которые когда-то говорили про него, и начинал верить этим словам, потому что их хор был так строен и так уверен.

Тогда он говорил:

– Убейте трех золотых быков, слейте их кровь в медную ванну, погрузите меня туда.

Сливали бычью кровь, в огромных чанах грели над огнем, не доводя до кипения. Холодная кровь свернулась бы, но до кипения ее доводить тоже было нельзя. Трое сильных мужчин, сменяясь, весь день и всю ночь размешивали жидкость в чанах ложками, больше похожими на весла.

В конце концов крови набралось на ванну, ее перелили и принесли туда Сезара, который не мог идти сам и который едва не терял сознание. Его усадили в ванну, придерживали за плечи.

Какой-то человек, то ли кардинал, то ли офицер, то ли и вовсе слуга, наклонился к Сезару и сказал:

– Ваш отец умер.

Сезар поднял на него усталые бычьи глаза, но никак не мог запомнить его лица и только сказал всем:

– Уходите.

Ему стали возражать, что он утонет в таком состоянии, без поддержки, но он только повторил:

– Уходите.

И они ушли. Тогда Сезар сделал глубокий вздох, набрал побольше воздуха в легкие и, сложив руки на груди, целиком погрузился в жидкость. Он так лежал некоторое время, на дне.

Он чувствовал, что воздух в легких иссякает, а сознание меркнет, и загадал себе: пусть случай решит, жить ему или умереть. Если он потеряет сознание, то умрет, утонет в бычьей крови. Если он вынырнет в последнюю секунду, то будет жить.

Он лежал там, во мгле железной, червленой крови, и чувствовал, как века и тысячелетия проносятся над его плотно сомкнутыми веками.

Он чувствовал, как меркнет его сознание, но тут его могучие руки словно сами собой сделали движение и вытолкнули его на поверхность. Вздох, который он сделал, был подобен первому вздоху младенца.

С тех пор он пошел на поправку.

А в Ферраре Альфонсо д’Эсте, пришедший с войн больной и израненный, так что его на какое-то время сочли убитым, вернулся к своей жене Лукреции. Она выбежала ему навстречу, она висела у него на плече – и одновременно поддерживала его. Она рыдала о нем так, как редко кому доводится плакать: она рыдала от радости. Она разогнала слуг, сама проводила его в покои, сама раздела его, и плакала еще раз – на этот раз над его ранами, плакала от жалости.

Он потянул ее к себе, под слои по-зимнему теплых одеял, и так лежали они, обнявшись, мокрые от пота и ее слез.

Поутру она плакала от вести, что умер ее отец, и хотела ехать на похороны, в Рим, но Альфонсо отговорил ее. Сказал:

– Тебе будет слишком опасно. Все ваши враги ликуют и будут хотеть выместить злость на тебе сейчас, пока Святой престол вакантен, а новый папа не избран. Останься здесь, со мной, жена, а для тех, кто рискнет явиться сюда, у нас мечи найдутся.

Лукреция обняла его.

Они ждали нападения, но нападения не было. Время до конклава тянулось мучительно и долго. Избрание заняло около двух месяцев. Выздоровевший Сезар оказал влияние на конклав, и следующий папа, что был избран, был хорошим другом покойного Александра и всей семьи де Борха. Когда вести дошли до Феррары, Альфонсо принес их молодой жене, но она сказала ему свои новости, медленно положив руку на живот. Сказала, кривясь, чтобы не заплакать:

– Мне страшно, Альфонсо, вдруг опять – не жилец.

Он обнял жену и сказал, почему-то абсолютно уверенный в том, что говорит то, что станет потом правдой:

– В этот раз наш мальчик точно выживет.

Лукреция почему-то ему поверила. Ткала и шила пеленки, стала весела.

Но из Рима пришли дурные вести: свежеизбранный папа, престарелый Пий, пробыв святым отцом всего лишь двадцать семь дней, не выдержал долгих и тяжелых церемоний, простудился и скончался. Следующий оказался врагом де Борха.

Сезар, о Сезар!

Ты пытал – будь пытан.

Сезар, о Сезар!

Ты бросал в подземелья – потомись же сам там.

Сезар, о Сезар!

Ты насмехался – подвергнись насмешкам и унижениям.

Закатилась твоя звезда, герцог Валентино и Романьи, та звезда, что вела тебя сквозь бурю, та звезда, которая помогла тебе опрокинуть стольких государей, – вспыхнула и пропала, как звезда Полынь.

Жизнь его стала чередой заключений и побегов, переговоров и нарушенных обещаний, клятв, данных лживыми людьми. Жизнь летела вперед, а солнце стояло в зените, и день не кончался, и Сезар знал, что умрет раньше, чем оно снова закатится, потому что черный ворон – рок Сезара – настиг наконец его и плотно вцепился когтями в его плечи, и с тех пор они стали неразделимы: рок и Сезар.

В каждом подземелье его одолевали черви – то были отрезанные пальцы мужчин Браччано. Он стряхивал их с себя, он топтал их ногами. Они с хрустом ломались и исчезали, но на месте исчезнувших появлялись новые: их было много, как много было мужчин в Браччано, как много было злодеяний Сезара.

В один момент он оказался в одиночестве и увидел отряд, что был послан за ним, чтобы опять бросить его в подземелье, чтобы пытать его, чтобы тихой ночью удавить его, – но он не хотел себе такой смерти.

Тогда Сезар развернулся и, вытащив меч, в одиночку поскакал прямо на них. Так страшно и так дико это выглядело, что отряд едва не дрогнул: он казался им каким-то демоном, призраком или духом. Но мужественные люди обнажили мечи и своим примером удержали маловерных.

Сезар скакал вперед и вперед, и он поднял высоко свой меч, и обрушил его на врагов, и пролетел сквозь их строй, и потом только оглянулся.

Он понял, что стоит пеший.

Тело его, пронзенное насквозь тринадцатью мечами, лежало на траве, лицом уткнувшись в землю. Конь его, задумчиво наклонив голову, смотрел на мертвого Сезара. Люди стояли над ним в молчании, изумленном и даже торжественном: им казалось, что этот человек не смертен.

Созерцание своего тела было чуточку неприятным.

Сезар отвернулся. Перед ним расстилалась прозрачная дорога, ведущая куда-то, куда не ведут земные дороги. Сезар оглянулся еще раз, словно силился вспомнить то, что он забыл, но так и не вспомнил.

К нему подошел человек, глаза которого очень сильно косили. Только теперь Сезар понял, кто был этот человек. В руках у Педро Луиджи были поводья, он вел за собой призрачного коня, коня блед. И он сказал своему брату:

– И дальше мы отправимся вдвоем, на одной лошади, как тамплиеры, потому что мне тоже туда дорога.

Они молча влезли на коня, и Сезар легонько тронул поводья – такие же призрачные, как и дорога, как и они сами.

Они отправились вперед и скоро растаяли в летнем предгрозовом воздухе.

Глава 48. Лукреция

Лукреция была где-то далеко, совсем не здесь. Тело ее, истерзанное болью, корчилось на родовом ложе, забывая дышать. А она была в середине тьмы, где не было времени.

Перед Лукрецией стоит Смерть.

Смерть похожа на мать Лукреции, только глаза у нее совсем черные. Смерть высока, черные грозовые облака лежат на ее плечах, как плащ. Лукреция – растрепанная, в пропитанной потом рубахе – достает ей едва ли до колена.

Они стоят на высокой скале.

За спиной Смерти клубится непроглядная тьма.

За спиной Лукреции – бездна.

Смерть говорит Лукреции:

– Сражайся, сражайся со мной. Если одолеешь меня – уйдешь живая, и ребенок твой тоже будет жить. Если не сможешь победить меня, но устоишь на утесе, – выживешь одна. Если я смогу столкнуть тебя с обрыва – умрешь сама. Ведай же страх, ведай страх.

Так страшен ее лик, что Лукреция отвечает, плача:

– Я не хочу. Мне больно, мне очень больно. Я забываю, как дышать. Можно мы просто уйдем отсюда, а смерть как-нибудь потом, потом?

Но Смерть движется на нее. За спиной Смерти звенит все, что когда-либо пронзало тело человека с целью его убить: бряцают копья, гремят мечи. За спиной Смерти текут все яды, которые когда-либо убивали людей, – и все реки, в которых люди тонули. За спиной Смерти высокой стеной огня идут пожары. За спиной Смерти безглазыми черепами, полуразложившимися телами смотрят все предки Лукреции, говорят: и ты с нами будешь.

Маленькая Лукреция, измученная страданием, стоит перед Смертью. Она одна, и за ее спиной ничего нет.

За ее спиной бездна.

Тогда Лукреция, плача, бьет Смерть кулаком, но та не шевелится даже, а продолжает – медленно, очень медленно – продвигаться вперед.

Лукреция бьет ее еще раз. Она еле стоит на ногах от усталости, руки ее дрожат так, что она даже не может сжать их в кулак.

Лукреция снова отплевывалась мелкими и частыми выдохами. Глубоко дышать у нее не получалось. Она снова лежала на кровати, и вокруг нее были служанки и повитухи. Церковный колокол бил полдень.

– Я не хочу туда снова, – хотела сказать она, но губы не слушались, сил на такую длинную фразу не было. Женщины, склонившиеся к ней, не поняли ее.

Они словно были где-то за стеной или за стеклом, а она была одна, одна со своим страданием и со своей бедой.

Время шло. Лукреция знала, что сейчас, вот сейчас начнется снова. У нее есть минута или две, но скоро начнется снова. Этого не избежать. От этого не спастись. И это ожидание мучения было хуже, чем само мучение.

Мир стал гаснуть.

Смерть теперь выше облаков. Она бледна и длинна, мало уже похожа на мать Лукреции. Лукреция поворачивается и бьет ее плечом. Потом, с плачем, оседает к ногам Смерти. Смерть каменная, стальная, гранитная, железная.

Слезы текут из глаз Лукреции.

Смерть движется вперед. Очень медленно, но неотвратимо. Бездна все ближе. Лукреция не может встать, она плачет.

За что, за что эта бесконечная мука!

Лукреция снова пришла в себя.

Комната окрасилась в красно-розовый свет, который бывает при закате. Неужели уже закат? Неужели так много времени уже прошло? Лукреция огляделась по сторонам. Женщины стояли рядом с ней, но у них были усталые и встревоженные лица. Они больше не знали, что с ней делать. Им было страшно, что она сейчас умрет: и каждая из них на своем веку видела такую мать, что умерла родами. Долгие, долгие и бесплодные мучения Лукреции тревожили их.

Лукреция приветствует новую схватку. Время идет теперь быстрее.

Промежутки все короче. Просвета все меньше. Все застилает тьма.

Лукреция оборачивается на бездну. Всего лишь подтащить себя к краю и – метнуться вниз, полететь в последний раз. Избавление близко. Все, все что угодно, но не эта пытка.

А ребенок? Тоже в бездну, вместе с тобой?

Тогда Лукреция, сидящая у ног Смерти, поднимает руку. Бьет Смерть бессильной ладонью сквозь боль. Нога смерти холодна и неподвижна, словно сделана из мрамора. Лукреция приближается к ней лицом, впивается зубами.

Глыбу невозможно сдвинуть, но в истерзанной Лукреции поднимается какая-то новая злость.

Она молотит и молотит, кусает и кусает, бьет ногами, наваливается плечами.

Тьма не кончается. Боль должна была уже давно схлынуть, но нет: она не кончается.

Что, теперь так будет всегда? Абсолютная боль, бесконечная боль?

Лукреция бьет и молотит слабыми руками по ногам Смерти. Смерть неотвратима – знает Лукреция.

Но все-таки бьет.

И еще раз.

И еще раз.

И, почти не веря, Лукреция ощущает, что холодные ноги смерти движутся назад, прочь от Лукреции и от ее ребенка.

Лукреция закрыла глаза на мгновение, раздался возмущенный крик, и молчание спало: женщины зашевелились, заговорили, сверкнуло лезвие ножа, кто-то подавал алую катушку специальных родильных ниток, чтобы перевязать пуповину.

– Чудесный здоровый мальчик, госпожа! Он толстый и голосистый, как молодой лев.

Лукреции дали его в слабые руки, она подхватила неловко. Мальчик кричал, широко разевая беззубый рот, а она хотела посмотреть на его лицо, не искаженное гримаской. Хотела понять: чей он, в кого он, ее ли он?

Дрогнули часы, забили колокола городского собора. Солнце медленно и торжественно заходило за горизонт. Время снова пошло.

Но Лукреция этого не видела. Она смотрела на своего сына.

Смерти больше не было в ее видениях. Ребенок кричал.

Смерть растворилась в его живом, победительном крике.

Она бежала прочь – знала Лукреция.

Она еще вернется. Она всегда возвращается.

Но сегодня – сегодня она бежала прочь.

Глава 49. То, что останется

Лукреция просыпается утром, за некоторое время до того, как ей предстоит вставать. Это – многолетняя привычка, которой она не изменяет. Какое-то время она смотрит за окно, где поднимается солнце. Сейчас конец сентября, погода еще летняя, но поутру бывает прохладно. Лукреция поворачивает голову. Слева от нее спит Альфонсо. Он пришел вечером и остался на ночь у нее, сомлев от вина и любви. Он любит ее, хотя со дня их свадьбы прошло уже пятнадцать лет, и часто приходит к ней. Лукреции это нравится: нравится, что кто-то спит рядом, хотя так живут только бедняки, те феррарские крестьяне, которых она раз в месяц навещает с милостыней и корзиной снеди. Ее сопровождают только служанки, но все так уважают и любят ее, добрую герцогиню Феррарскую, что она никогда не слышала и злого слова в свой адрес.

Лукреция встает, тихо, чтобы не разбудить мужа, накидывает поверх рубашки домашнее платье. Оборачивается на Альфонсо. Во сне его лицо кажется добрым и беззащитным. Он на самом деле такой и есть, только знает об этом, пожалуй, она одна. Для остальных герцог Феррары – строгий, взыскательный, но справедливый государь, лоб которого вечно нахмурен. Во сне его морщины расходятся, то есть почти расходятся. Все-таки они уже не очень молоды, и есть морщины, которые никогда не проходят до конца. Да и волосы начинают седеть – и у него, и у нее. Только она умеет омыть их тремя отварами, искусно спрятать в косы седые пряди. К тому же они светлые, видно все-таки не так, как у брюнета Альфонсо. Она по-прежнему заботится о волосах, как всякая высокородная дама. Иногда ей снится, что ее волосами кого-то душили и из волос был сплетен какой-то ребенок, но, проснувшись, она понимает, что этого на самом деле не было.

Лукреция идет в смежную комнату, где ждут ее позевывающие служанки – они совсем молоденькие. Любимая Пентелесия, подруга и наперсница, привезенная еще из Рима, в прошлом году умерла от болезни, упокой Господь ее бедную душу. В итоге Лукреция по утрам и по вечерам слушает щебетание юных девочек, которые еще сами про себя не знают толком, что они такое.

Утром Лукреция разбирает письма. Сегодня пришли два письма: одно от Марии Энрикес, у которой вот недавно родился первый внук, сын Хуана-младшего.

«Его назвали Франческо, в честь святого Франциска Ассизского. В конце концов, святой покровительствует нашему роду».

Гордая Мария Энрикес всегда пишет монументально. Потом невестка рассказывает про свою дочь Изабеллу, в монашестве Франциску: она пишет возвышающие душу гимны для церквей, которые переписывают и поют во всех храмах Кастилии и Леона.

«У них все хорошо», – думает Лукреция.

Второе письмо приходит от племянницы, дочери Джоффре, тоже Лукреции де Борха. Она пишет не так искусно, как Мария Энрикес, но старшая Лукреция читает это письмо с большей теплотой, чем письмо невестки. Младшая Лукреция пишет, что маме намного лучше – она стала выходить гулять в сад, что сестры недавно подрались из-за платья, как маленькие, а брат почти выучил все буквы. Ее волнуют наряды, и она просит совета у тетки, какое платье ей лучше надеть для встречи гостей: скоро к ним приедет маркиз Кастельветере из одного неаполитанского рода. И его сын и наследник приедет с ним.

«Хорошо, что девушкам удается теперь взглянуть на жениха, прежде чем идти за него замуж. Это все-таки как-то легче. Все три раза я видела женихов только на свадьбе», – думает Лукреция.

Она ответит на письма позже.

Лукреция идет к детям. Их у нее трое: двое сыновей и дочка. Были еще, но не выжили: Лукреция иногда заказывает мессы за упокой их душ и помнит о них, но сейчас в воспоминаниях уже меньше боли, чем было раньше. Сыновья штудируют латынь. Старшего назвали Эрколе, Геркулесом, чтобы точно выжил, рос крепышом, – и он оправдал свое имя. Дочка сидит в углу и слушает, кажется, более внимательно, чем мальчики. Ровное течение класса нарушено приходом герцогини. Учитель, нанятый из университета Пизы, сбивается и краснеет. Лукреция думает о том, что он смущается из-за ее статуса, но догадывается, что он в нее влюблен. Как мудрая женщина, она не подает вида, что знает об этом. Послушав, как отвечают сыновья, она спускается на кухню, где слушает жалобы экономки и повара, раздает указания насчет ужина.

Она обедает по-простому, перекусывает холодными закусками: так заведено в их дому, что собираются они только на ужин.

Потом Лукреция поднимается к себе в студиоло, некоторое время читает, пишет записки и письма. Она отвлекается. В кабинете жарко. Скоро жара войдет в свои права, и нужно будет прилечь на дневной короткий сон. До этого времени нужно написать все, что она обдумала. Но Лукреция медлит. Ее привлекает сцена за окном: золотой бык, не холощеный, племенной, сорвался с привязи и теперь бегает по полю. Это опасно, но его уже ловят крепкие крестьянские мужчины с вилами и веревками наперевес. Свет преломляется под необычным углом, и поле, по которому бегает золотой бык, кажется красным, багровым, червленым. Лукреция отворачивается от окна. Прядь ее волос падает на бумагу, пачкается, размазывает написанное, но это не печалит Лукрецию.

Она сидит в глубокой задумчивости. Она знает, что новый папа римский, Юлий Второй, готовит для Альфонсо отлучение от церкви, потому что хочет получить Феррару себе. «Отец и Сезар действовали тоньше», – с неудовольствием думает Лукреция. По отцу и всем братьям она тоже регулярно заказывает мессы. Юлий готовит войска. Альфонсо и Лукреция знают об этом и готовятся отражать неминуемое нападение войск Святого престола. Плотная сеть связей, раскинутая Лукрецией, дает им поддержку. Литейный завод Феррары льет бомбарды на предельной скорости: Альфонсо сам их иногда плавит и льет. Также он следит за подготовкой гарнизона, а она готовит крепость к осаде, которая, по всей видимости, последует этой зимой.

«Это жизнь, – просто думает Лукреция. – Она вот такая вот, в ней всегда много тревог и мало покоя. Много борьбы. В сущности, борьба никогда не заканчивается».

Она оборачивается к окну. Какой-то рослый темноволосый крестьянин подступает к быку, держа веревку. Его шаг, повадки, ловкость – все напоминает Лукреции Сезара.

Она встает к окну. Взгляд ее скользит наверх, к солнцу, к облакам.

Она думает обо всех – и ни о ком конкретно. Недописанное письмо стынет на столе. Солнце поднимается все выше. Со двора слышны крики ее детей, выпущенных на волю после сложного урока.

Лукреция думает: «Но если борьба не заканчивается, то любовь не заканчивается тоже».

Послесловие

Италия эпохи Ренессанса представляла собой конгломерат раздробленных государств, герцогств, графств и республик, что, с одной стороны, способствовало развитию художественной мысли при дворах государей, а с другой – делало ее уязвимой перед сильными, централизованными странами, такими как, например, Франция.

Она была полна древними родами, династическими союзами и старой враждой. Разобраться в переплетении судеб и семей для неспециалиста едва ли возможно: вообразите «Игру престолов», где персонажей больше в пять раз, а отношения родов, государств и союзов уходят на много поколений назад.

Поскольку все это невозможно (и вряд ли нужно) отразить в художественном тексте, я очень многое вынуждена была оставить за его пределами.

Важно понимать, что это магический реализм, а события, хоть большей частью и взяты из реальной истории, часто не придерживаются хронологического порядка. Реальные жизни той эпохи часто отданы другим персонажам, некоторые люди удалены из повествования.

Осаду Браччано проводит Сезар, а не Хуан. Смерть одного из братьев Борджиа перенесена на четыре года вперед, а одна из свадеб – на два года. Смерть другого брата сдвинута на десять лет. Убрана одна из ветвей рода и не ведется речи о двоюродных братьях и сестрах героев.

История Паризины Малатеста передана Джироламе Борджиа. Последние короли Неаполя из династии Трастамара – Альфонсо, Фердинанд и Федериго – сплетены в один образ, потому что постоянная смена власти и интриги еще и этого двора совсем бы запутали читателей. Также опускается французская жена Сезара. По той же причине из повествования удалена Флоренция, которая в реальности играла в этих событиях второстепенную, но важную роль. Роль Венеции также ослаблена.

Я постаралась отшагнуть от реальных прототипов и поэтому испанизировала некоторые имена – в этом я вижу уважение к реальным людям, некогда жившим и страдавшим. Поскольку они были католиками, я заказала по ним поминальную мессу.

Роль христианства в книге меньше, чем в реальной жизни: но, включенное в полной мере в повествование, оно стало бы доминантой и, оттянув на себя все внимание, мешало бы выполнить художественную задачу.

Что касается сказочной составляющей текста, пул образов и сказок брался из источников XIV–XVII веков. Искушенный читатель найдет отсылки к «Декамерону» Боккаччо, «Сказке сказок» Джамбаттиста Базиле, а также к двухсотлетней традиции итальянской ренессансной новеллы. Исключение составляют «Сказка о Коле-рыбе» и толедская легенда о золотом браслете Девы Марии: как народные, они не могут быть точно датированы, однако источники, которыми я пользовалась для их описания, XIX века.

И последнее, что надо сказать о времени. Процессы гуманизации и нового открытия античных ценностей, лежащие в основе Возрождения, происходили годами, десятилетиями и даже столетиями. Однако в романе, для наглядности, все ужато в несколько лет. Из-за этого также вольно сдвинуты во времени годы жизни многих известных деятелей искусств, философов и художников.

Примечания

1

Гонфалоньер Церкви – военный пост папского государства, который мог занимать мирянин. Он получал знаки отличия и нес папские знамена. (Здесь и далее – прим. автора.)

2

Дама, леди. Чаще применялось к замужним женщинам, но могло и к незамужним девушкам высокого положения.

3

Высокопоставленный священник католической церкви.

4

Денежная единица некоторых итальянских государств Средневековья.

5

Член кафедрального совета, состоящий при епископе, как правило, имеющий земельный надел, с которого получал содержание, а также занимающий одну из должностей.

6

Мелкопоместный или безземельный дворянин, потомственный благородный человек. Колон, не имеющий этого статуса при рождении, получит его с другими титулами.

7

Головной убор монаха, похожий на капюшон.

8

Буква одновременно еврейского и греческого алфавитов, похожая на русскую «Т», только более объемная по концам. Тау-крест (без верхней перекладины) считается символом Антония Великого, в честь которого и назван госпитальный орден.

9

Короткие мужские штаны эпохи Средневековья.

10

Праздник Успения Богородицы, по юлианскому календарю 15 августа, совпадает с окончанием жатвы, на юге Италии отмечается с большим размахом.

11

Древнеримская жрица богини Весты, хранительница священного огня.

12

Строки из комедии Тита Макция Плавта «Два Менехма», или «Близнецы» (пер. А. Артюшкова). На фоне возросшего интереса к античности комедия, согласно источникам, игралась на свадьбе Лукреции и Джованни, несмотря на то что была написана во II веке до нашей эры.

13

Древнегреческая пророчица. Считалось, что их было десять, они жили в различных городах и были известны по именам этих городов: Дельфийская, Кумская, Троянская и т. д. Интерес к античности и эзотерике был распространен в Италии конца XV века.

14

Крепость на берегу Тибра, недалеко от Ватикана, в прошлом являлся резиденцией пап, особенно во время войн. В хорошо укрепленном замке было удобно выдерживать осады и обороняться от врагов.

15

Небольшое артиллерийское орудие, малая пушка, поставленная на что-то, часто на колеса.

16

По юлианскому календарю – 31 декабря.

17

Клятвы короля Карла приводятся по книге: Клула И. Борджиа / И. Клула; пер. с фр. С. В. Пригорницкая. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1997.

18

Собрание кардиналов для решения важных церковных вопросов и для участия в торжественных актах римской церкви.

19

Дипломатический посланник с расширенными полномочиями.

20

Личный представитель папы, назначаемый, как правило, не как постоянный дипломат, а на одну миссию.

21

В данном случае имеется в виду корь. В Средние века она часто считалась детским подвидом обыкновенной оспы из-за схожего течения болезней.

22

Кабинет ренессансного правителя. Сочетал несколько функций: как правило, он предназначался для работы, но и для созерцания тоже – стены студиоло были украшены искусной живописью, для чего приглашались лучшие художники. В студиоло полуофициально принимали гостей, демонстрируя одновременно хороший художественный вкус, образованность и богатство.

23

Личный слуга, секретарь. Мирянин. Должность временная. Не следует путать с высокой должностью «камерария».

24

Торговки припасами, снедью, напитками и мелкими товарами, следующие за армиями. Здесь в контексте доступных женщин.

25

Пристройка к церкви, предназначенная для крещения.

26

Мера длины средневекового Рима, равная 18 мм.

27

Маленький обнаженный ангелочек, часто похожий на Купидона, популярный вспомогательный персонаж в живописи Возрождения и барокко.

28

Средневековые типы музыки. Канцона – текстомузыкальная форма. Мадригал – многоголосная вокальная партия для примерно пяти голосов. Баллата – лирически-шутливая песня. Эстампида – одноголосая пьеса танцевального характера. Здесь: пушки поют разными голосами, как люди.

29

Средневековое нательное белье, рубашка. Женская доходила до щиколоток.

30

Традиционное итальянское печенье, подаваемое на день святого Иосифа. Готовится, обжариваясь в масле, часто похоже на звезду, хотя вид и форма зависит от региона.

Content

Мария Воробьи
На червлёном поле

Часть 0. Де Борха

Глава 1, в которой повествуется об отрезанных пальцах мужчин Браччано

Глава 2, в которой рассказывается о возвращении Сезара в Рим

Глава 3. Забава первого дня, в которой говорится о лавре и любви кардинала Родриго

Глава 4. Забава второго дня, в которой говорится о смерти сына Родриго де Борха

Глава 5. Забава третьего дня, в которой говорится о старшей дочери Александра, умершей из-за любви

Глава 6. Забава четвертого дня, в которой говорится о младшей дочери Александра, умершей из-за любви

Часть 1. Кардинал Валенсии и графиня Пезаро и Градары

Глава 7, в которой говорится о благочестивой деве Лукреции

Глава 8, в которой говорится о свадьбе Лукреции и Джованни Сфорца

Глава 9, в которой говорится о сомнениях французского короля

Глава 10, в которой проводится роспись апартаментов

Глава 11, где Лукреция обосновывается в Пезаро

Глава 12, в которой все ждут незваных гостей

Глава 13, в которой встречают гостей

Глава 14, в которой говорится о золотом браслете Марии

Глава 15, в которой Сезар бежит

Глава 16, в которой мертвые сестры и мать помогают Лукреции

Глава 17, в которой обсуждаются тонкости развода

Глава 18, в которой братья совершают преступление

Глава 19, в которой мертвые сестры и мать утешают Лукрецию

Глава 20, в которой говорится о пути французской армии домой и о срамной болезни

Глава 21, в которой Лукреция учится лгать и успешно применяет это умение

Часть 2. Принцесса Салерно и герцог Валентино

Глава 22, в которой заключаются два похожих брака

Глава 23, в которой Санча и Хуан изматывают друг друга страстями

Глава 24, в которой Сезара опутывают тонкие нити вожделения

Глава 25, где совесть Сезара заменяет его сестра

Глава 26, в которой предлагаются и осуществляются разные способы убить человека до срока

Глава 27, в которой Санча и Лукреция едины в горе, но различны в его проявлениях

Глава 28, в которой Сезар отказывается быть кем-то, кроме де Борха

Глава 29, в которой Сезар разгоняет сов

Глава 30, в которой рассказывается о расхитительнице волос

Глава 31, в которой мертвые сестры и мать утешают Лукрецию

Глава 32, в которой Джоффре встречает деву, одетую в шкуру

Глава 33, в которой Джоффре женится

Глава 34, в которой в последний раз говорится о золотом браслете

Глава 35, где встречаются давно расставшиеся супруги

Глава 36, в которой Сезар покоряет Фаэнцу

Глава 37, в которой всадник убивает донну, и льется кровь, и плачет Лукреция

Часть 3. Добрая герцогиня Феррары и гонфалоньер Святого престола

Глава 38, в которой говорится о помолвке благородной донны Лукреции

Глава 39, в которой говорится о свадьбе благородной донны Лукреции

Глава 40, в которой много говорится о стекле

Глава 41, в которой устраивают получше детей Джоффре

Глава 42, в которой Сезар прибывает к ложу больной сестры

Глава 43, в которой говорится о возвращении давно потерянного сына

Глава 44, в которой говорится о смерти сына Родриго де Борха

Глава 45, которой лучше бы и не было

Глава 46, полная страхами, ужасом и запоздалым раскаянием

Глава 47, где течет и льется бычья кровь

Глава 48. Лукреция

Глава 49. То, что останется

Послесловие

Примечания