Сонсолес Онега

Дочери служанки

© Sonsoles Ónega, 2023

© Editorial Planeta, S. A., 2023

© Борисова А., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

* * *

Посвящается Яго и Гонсало, которые всегда меня ждут

Помни об этом и передай эту память другим.

Луис Сернуда

Мертвые остаются жить в памяти живых.

Марк Туллий Цицерон

Любви и моря хватит всем.

– Говорят, роды прошли в доме семьи Вальдес.

– Кто тебе сказал?

– В порту судачили, а дальше новость разлетелась, словно чайки над морем. И еще кое-что.

– Что такое?

– А то, что раз служанка и хозяйка родили одновременно, тут не обошлось без колдовства.

Часть 1. Пунта до Бико, февраль 1900 года

Глава 1

Есть истории, скрытые в глубине веков, а между тем их стоило бы рассказать. Семейные предания о тех, кто ушел из жизни и покоится под слоем пепла. Та история, что начала прорастать сквозь стены замка Святого Духа, как раз одна из таких.

До сих пор так никто и не осмелился ее рассказать.

Хотя она носилась над морем, словно чайка.

Сеньор Вальдес и его супруга только что закончили ужинать, когда влажный воздух проник в столовую, и они перешли в каминную залу, где донья Инес почувствовала приближение родов, отчего ее охватил озноб. Последние дни ей было не по себе, но так рано она не ждала. Предполагалось, что в эти дни должна родить Рената, жена Доминго: браки между охранниками и работницами, жившими на земле замка Святого Духа, иногда случались. О том, что именно произошло в последующие несколько часов, мог знать только дон Густаво Вальдес, поскольку был в курсе дела и мог выстраивать обоснованные предположения. На самом деле, никому бы не удалось сказать точно, что произошло той ночью, дождливой, как все февральские ночи в Пунта до Бико, в провинции Понтеведра.

Порывы северного ветра ударяли в окна, и казалось, они разобьются, не выдержав его неистовой силы. Густаво пошевелил поленья в камине и углубился в чтение статьи о выращивании свеклы, клубни которой некоторое время назад заинтересовали его с точки зрения производства сахара.

Донья Инес сказала, что у нее начинаются схватки, но муж не обратил внимания ни на ее слова, ни на фиолетовые тени у нее под глазами, ни на то, что ее живот опустился до уровня бедер. Они сидели в креслах мебельного гарнитура на некотором расстоянии друг от друга, и он был в наушниках, так что не мог заметить, как донья Инес дрожит от лихорадки.

– Мне что-то нехорошо, Густаво, – повторила она.

Муж оторвался от газеты.

– Ложись спать, любовь моя. Я сейчас к тебе поднимусь.

Донья Инес посмотрела на мужа, но он был так увлечен статьей в газете «Маяк», что лучше было оставить его в покое. Она вышла из гостиной и заглянула в кухню, попросить Исабелу, служанку, чтобы та приготовила ей какой-нибудь горячий отвар.

– Хотя не знаю, удастся ли мне его выпить. Мне кажется, я умираю.

– Что случилось с моей госпожой?

– У меня болит вот здесь.

Она коснулась ладонью внизу живота.

– Как будто мне раздирают кишки.

– Поднимайтесь наверх, а я вслед за вами. Принесу вам яблочную настойку.

– Нет, настойку не надо, Исабела. Принеси липового чаю.

– Липового?

– Да, Исабела, липового чаю. Хайме уснул?

– Да, сеньора. Как ангелочек. О малыше не волнуйтесь. А я сейчас. У вас по лицу видно, что вам нехорошо.

– А как Рената?

Сеньора спрашивала о другой служанке; перед сном госпожа всегда интересовалась, как обстоят дела в доме.

– Она закрылась у себя в шесть вечера.

– И не выходила?

– Нет, сеньора.

– А где Доминго? Что о нем известно?

– Сидит, должно быть, в винном погребке.

Острая боль заставила донью Инес согнуться пополам.

– Как мне плохо. Думаю, он родится сегодня.

– Что вы, сеньора! Даже не говорите такого. Сегодня воскресенье. А мы повитуху не предупреждали. Ей понадобится время, чтобы добраться сюда из Виго. Воскресенье же, – повторила она встревоженно.

– Возможно, доктор Кубедо еще не спит?

– Этого я знать не могу, сеньора. Но знаю, что доктор Кубедо роды не принимает.

– Все равно. Пожалуйста, пошли за доктором.

– Где же я его найду в этот час?

– Наверное, он дома или не знаю, где еще, – ответила донья Инес.

Поддерживая руками живот, она с трудом поднялась по лестнице в супружескую спальню, где рухнула на кровать, чувствуя такие схватки, которых до сих пор не знала. Они были совсем не похожи на те, что были у нее, когда она годом раньше рожала первенца, Хайме. Боль была резкая и отрывистая. Она провела рукой внизу живота, и ладонь обагрилась кровью.

– Исабела! Исабела! Нельзя терять ни минуты!

– Это сеньора так кричит? – вдруг, словно очнувшись, спросил дон Густаво.

Он отшвырнул журнал на пол и бегом бросился по лестнице, а Исабела, ничего не ответив хозяину, помчалась за доктором. Тот, уже облачившись в пижаму, готовился забыть об окружающей действительности до следующего дня.

– Доктор, вы должны отправиться в имение сеньоров Вальдес. Донья Инес рожает. Как бы не умерла!

– Не преувеличивай, женщина!

– Я нисколько не преувеличиваю. Она говорит, чувствует себя так, будто ей раздирают кишки. Иначе мы бы не стали вас беспокоить. Быстрее, доктор, ради всего святого!

– Когда ей рожать?

– Самое меньшее, через три недели.

– Согласно твоим расчетам…

– Да, сеньор, согласно моим расчетам.

Служанка была так настойчива, что врач решился идти. Она едва дала ему время накинуть на плечи пальто и взять саквояж с инструментами, так что зонт он забыл, несмотря на дождь, который все не унимался. Дорогу развезло от грязи, они шли медленно, чтобы не поскользнуться, и доктор Кубедо не поддавался страхам. Услышав скрип ворот, залаяли собаки и замяукали коты. Промокшие до костей доктор и служанка поднялись по лестнице, перепрыгивая ступеньки, оставляя на каждой площадке лужи воды. В спальне сеньоров Вальдес дон Густаво, словно страждущая душа, стоял на коленях в ногах кровати, где донья Инес никак не могла разродиться.

– Ради всего святого, доктор Кубедо, спасите мою жену! – всхлипнул дон Густаво.

– Ну что вы такое говорите, дон Густаво, ведь это просто роды, ничего страшного!

– Но это трудные роды! – ответил хозяин дома.

Доктор перекрестился, переоделся в сухую рубашку и брюки дона Густаво, которые были ему отчаянно велики, поскольку доктор отличался худощавым телосложением; он был поджарым и не собирался толстеть.

– Где ванная? Мне нужно вымыть руки.

Исабела проводила доктора в ванную.

– Слушай, девочка. Вскипяти воды и принеси сюда, когда она остынет до теплой, – приказал он служанке, моя руки под краном.

Он вышел из ванной, вода капала у него с рук. Приблизившись к донье Инес, приложил губы к ее лбу и убедился, что у нее жар.

– Мы должны ее раздеть. Надо сбить температуру.

Дон Густаво стал раздевать жену, и доктор, как мог, помогал ему, поскольку ни время, ни место не располагали к застенчивости.

– Накройте ее тонкой простыней и скажите служанке, чтобы принесла какую-нибудь старую одежду.

– Доктор, у нее кровь, – прошептал дон Густаво, увидев расплывшееся между ногами жены красно-коричневое пятно.

Кубедо сказал, что нужна еще одна служанка в помощь, но дон Густаво ответил, что сегодня воскресенье и Рената ушла к себе.

– Однако ситуация непредвиденная, – настаивал доктор.

– По воскресеньям она отдыхает, – упрямо повторил дон Густаво.

Исабела вошла с тазом кипяченой воды. То, что она услышала, вызвало у нее такой гнев, что кровь быстрее побежала по жилам, однако она промолчала; в конце концов, она была всего лишь служанка, так зачем лезть не в свое дело?

Доктор Кубедо быстро давал наставления Исабеле.

– Поставь воду сюда, принеси какой-нибудь алкоголь для дезинфекции и мой саквояж, и еще принеси…

– Сейчас, доктор, сейчас.

– Повитуху из Виго не вызвали? – спросил доктор.

– Нет, доктор, не вызвали, – с сожалением ответила Исабела.

Кубедо почувствовал себя таким беспомощным, что приказал обратиться в имение сеньоров Сардина.

– Их служанка поднаторела принимать роды, – сказал он.

– Но только у животных! – воскликнула Исабела.

– И какая, к черту, сейчас разница?!

– К тому же она слепая! – Исабела никак не могла понять, как такая служанка могла бы помочь решить дело.

Дон Густаво трижды раздраженно отверг подобное предложение, на которое только он мог дать согласие.

– Нет, нет и нет! Ни под каким видом! Ни один человек из того имения не войдет в этот дом!

– Сеньор Вальдес, другого выхода нет. Мне необходима помощь! – повысил голос доктор. – Слепая та служанка или косоглазая, все равно, какая угодно!

Дон Густаво вышел из комнаты, но через несколько минут вернулся. Губы его были плотно сжаты. Он процедил всего лишь два слова.

– Пусть придет.

Исабела, видя, как встревожен доктор, со всех ног бросилась за служанкой. Зрачки у доньи Инес были расширены, и казалось, она вдруг поседела за одну минуту. Служанка распустила ей волосы, и они волной упали на плечи.

– Сеньора, дышите, дышите глубже!

Но донья Инес только кричала и кусала ногти от невыносимой боли. Живот был твердый, словно камень.

– Не нравится мне, что кровь будто бы пенится, – проговорил доктор.

– Что вы хотите сказать? – спросил дон Густаво.

– Такого не должно быть, но это происходит.

Дона Густаво не интересовало, что должно быть и чего не должно. Он хотел знать только, что означает пенистая кровь и не может ли его жена от этого умереть.

– Доктор…

Кубедо готовил укол.

– Доктор, – повторил он. – Она умрет?

Доктор поднял голову и посмотрел на него так, словно хотел убить взглядом.

– Не смейте больше задавать мне этот вопрос.

Дон Густаво подошел к кровати, донья Инес посмотрела на него, и глаза ее были полны такой печали, которая предшествует беде. Дон Густаво стал перебирать в памяти события своей жизни, время уже поглотило их, а будущее скрывал непроглядный мрак, но в этот момент ему показалось, что необходимо покаяться перед женой, хотя это было невыносимо. Когда-то инстинкт победил ощущение греха. Но ведь этот грех он совершил только с Ренатой. «Только с ней!» – успокаивала его совесть.

– Дай мне руку, Густаво!

Он не узнал ее голос – так он изменился.

Он поднес ее пальцы к губам и вспомнил их первые ночи в этой комнате, когда они предавались любви, на которую их благословила сама жизнь.

– Донья Инес, я сделаю вам укол, чтобы остановить кровотечение.

Доктор нарушил тишину, повисшую в комнате, но дон Густаво не слышал его. Он и не подозревал, что когда-нибудь его будет мучить чувство вины или что жизнь его накажет. Не то чтобы он хотел выжечь каленым железом свой поступок, но он готов был поклясться всеми святыми, что всегда любил только Инес, с того самого дня, когда впервые увидел ее, шестнадцатилетнюю, юную и свежую, словно утренняя заря. Воспоминание о другой женщине, ее криках наслаждения, ее сдавленных стонах вдруг проступили сквозь стены замка.

– Донья Инес, кровотечение остановлено. Сейчас я попытаюсь проверить положение плода. Дышите глубже.

Доктору понадобилась пара секунд, чтобы убедиться: ребенок идет ножками.

– Какого черта, где эта служанка из Сардины? – проворчал он.

Одетый в огромную рубашку с закатанными до локтей рукавами и брюки, ремень которых опоясывал его дважды, он утратил всю свою изысканность и элегантность.

В этот момент вошла Исабела в сопровождении специалистки по ветеринарному делу. Промокшие насквозь, обе женщины были, словно бестелесные призраки. Увидев их, и врач, и хозяин дома вздрогнули от испуга, будто им явилось некое зловещее видение.

– Святые небеса! Святые небеса! – вскрикнул доктор. – Какой ужас!

Повитуха по имени Маринья приблизилась к кровати и обратила незрячие глаза на донью Инес. Она положила руку ей на живот, затем осторожно ощупала ее между ног и жестом, не слишком подходящим для служанки, отвела руку врача.

– Оставьте это мне, – сказала она.

– У ребенка ягодичное предлежание, – отреагировал доктор.

– Да что вы говорите? Это я поняла еще издалека.

Маринья стала отдавать распоряжения присутствующим так уверенно, что в ее навыках нельзя было усомниться.

– Исабела, открой окна. Здесь такой воздух, будто стадо дьяволов собралось! Доктор, массируйте ей живот по часовой стрелке.

Девушка сняла мокрую одежду, попросила какую-нибудь сухую рубаху или что-нибудь в этом роде и опустилась на колени перед кроватью. Лицо у нее было как у маленькой девочки, даже не подростка, руки действовали на ощупь, а взгляд, всегда устремленный в темноту, выдавал того, кто никогда не видел лица смерти.

Много раз она принимала роды у коров, овец и собак, так что натренированными движениями она взяла ребенка за ягодицы и стала тащить его из материнской утробы, пока не отделила от нее навсегда. Донья Инес так и не узнала, насколько глубокой станет эта пустота внутри ее.

– Это девочка! – громко сказала Маринья, ощупав ребенка.

– Девочка! – повторила Исабела.

– Живая девочка! – подал голос доктор Кубедо.

– Девочка… – послышался голос дона Густаво. В тот момент сеньор Вальдес не осознавал ни своих ощущений, ни своих мыслей.

Первая девочка, которой суждено будет носить фамилию Вальдес. На протяжении трех поколений женский род упрямо сопротивлялся своему появлению на свет.

Донья Инес была белая как молоко. Казалось, она потеряла сознание. Она что-то бормотала, но никто не мог разобрать, что именно.

– Сеньора, потерпите еще немного, ваша дочка уже здесь.

Маринья перевязала ребенку пупок шелковой ниткой и обработала ранку спиртом. И в этот момент девочка заплакала.

Исабела бросилась к лохани с водой и, омывая девочку, спросила:

– Дон Густаво, а как мы ее назовем?

– Давай поговорим про имена попозже, женщина, – ответил доктор Кубедо.

Служанка замка Святого Духа подошла к доктору совсем близко.

– Простите, доктор, – сказала она. – Надо бы скорее наречь девочку во имя Святой Девы, а то не ровен час…

– Хватит каркать! И без того достаточно плохих предзнаменований, черт возьми! Я уже говорил!

Исабела закрыла рот, но будучи женщиной недалекой и упрямой, каких свет не видел, через пару секунд вернулась к прежней теме.

– Конечно, вы доктор, а я простая служанка, но я представлю девочку Святой Деве как положено…

С этими словами она завернула младенца в чистую простынку и стала спускаться по лестнице. Ночное эхо разнесло по дому голос повитухи:

– Пусть она зовется Каролиной!

Кто именно так решил, доподлинно неизвестно. Но так и произошло. Как и то, что вместо «Каролина» Исабеле послышалось «Каталина», и с этим именем великомученицы девочка прожила всю жизнь.

Часовня в имении, сложенная из необработанного гранита и крытая черепицей в два слоя, была совсем небольшая; располагалась она на расстоянии метров двадцати от главного входа. Служанка открыла деревянную дверь и, опустившись на колени перед статуей Святой Девы Кармен, стала молиться, словно прихожанка церкви, о скорейшем выздоровлении доньи Инес и счастливом будущем для ее дочки.

– Смотри, какую чудесную девочку я тебе принесла! Ее зовут Каталина. Возьми ее под свое покровительство, Святая Дева Кармен. И позаботься о ее матери. А я тебе обещаю, что не пропущу больше ни одной воскресной мессы.

Она подошла к самому подножию фигуры и несколько минут постояла, закрыв глаза и вознося молитву, которую помнила наизусть, а когда открыла, то увидела, что по лицу Святой Девы текут слезы.

– Бог мой! Вот это да! Вот так чудо! – воскликнула Исабела, почувствовав от страха спазм в желудке.

Дон Густаво, оставшийся в спальне, тоже был готов расплакаться. Он поцеловал жену в лоб и вышел на террасу с видом на Сиес[1]. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни ему было так страшно. Ни тогда, когда он покидал Кубу. Ни тогда, когда проиграл всю до последнего реала прибыль от лесопилки. Ни тогда, когда получал новости, одну за другой, о смерти своих близких.

Никогда.

– Дон Густаво, – крикнула Маринья. – Дон Густаво, вы здесь?

Ответа не было.

Дон Густаво будто растворился в пространстве. С террасы открывался прекрасный панорамный вид на имение с величественным фамильным замком. Часовня, амбар, огромный сад, простирающийся до темного горизонта в эти ненастные ночные часы в Пунта до Бико. В глубине, рядом с конюшней и разными хозяйственными постройками, находилось помещение для слуг. Неверный свет канделябра, падавший на угол дома, высветил комнату с каменным полом, выщербленным и грязным. Дон Густаво узнал Ренату, корчившуюся на полу в родовых муках.

Словно одно из тех животных, которым помогала Маринья.

Он видел очертания женщины, которая выла в голос, сжавшись от боли; ее волосы разметались по полу, и она била кулаками по земле, словно хотела, чтобы та разверзлась под ней и тело исторгло бы младенца, что был у нее внутри.

Но оставалось лишь кричать от боли.

Без единого свидетеля, если не считать смотревшего издалека дона Густаво, Рената родила на свет божий другую девочку, которую нарекла Кларой. Фамилия у нее была, как у Доминго, – Алонсо, а вторая фамилия, как у матери – Комесанья.

Клара Алонсо Комесанья.

– Сеньор Вальдес?

– Я здесь, девочка, – негромко произнес он.

Маринья пошла на голос, подошла к нему и тронула за плечо. Все его тело сотрясала дрожь.

– Принести вам воды? – обеспокоенно спросила повитуха.

– Не нужно.

– Идите к жене.

Каждый человек, каким бы значительным ни было его состояние, слава или происхождение, рано или поздно совершает ошибку. Сеньор Вальдес приблизился к донье Инес и, не отрываясь, смотрел на живот супруги. В его взгляде отражалась вся тяжесть совершенной им ошибки.

Глава 2

Тишина воцарилась в замке сеньоров Вальдес только перед рассветом, в преддверии начала дня и первой утренней грозы. Часы пробили три, когда донья Инес уступила действию слабого успокаивающего средства с хлороформом, которым доктор Кубедо смочил носовой платок, достав его из саквояжа. Исабела покорно выполняла все указания.

– Не надо беспокоить мать, – сказал он ей. – Приложи малышку к своей груди, пусть сосет, сосет и сосет.

Служанка запротестовала, объясняя, что у нее нет молока, но доктор настаивал до тех пор, пока не вмешалась повитуха.

– Доктор, я тоже имею отношение к девочке. Она мне как раз очень даже к месту, чтобы у меня молоко не пропало.

Доктор повернулся к ней, крайне удивленный подобным открытием. Он спросил девушку, сделана ли у нее прививка. Та кивнула.

– Закончим разговоры. Эта девушка будет заботиться о ребенке, пока донья Инес не восстановит силы. Ты справишься?

– Доктор, вы не смотрите, что я слепая. Я слепая, но не глупая.

– Тогда так и решим, – повторил доктор Кубедо.

– А когда моя жена проснется? – спросил дон Густаво.

– В свое время. Пусть поспит несколько часов, пока действует хлороформ.

– А потом? – уточнила кормилица.

– Потом пусть отлежится еще денек, а если она захочет увидеть девочку, покажите ей ребенка и положите малышку ей на грудь.

Дон Густаво попытался снова протестовать, однако уступил, как и в первый раз.

Доктор подошел к донье Инес, откинул простыню: грудь была полна молока. Он сжал одну грудь, и из соска полилась желтоватая густая жидкость.

– Придется ей перетерпеть это молозиво. Бедняжка, у нее грудь переполнена молоком.

У Исабелы по щекам потекли слезы. Она плакала часто и много, даже когда для этого не было повода. Она держала на руках девочку, завернутую в пеленки. Та весила, должно быть, меньше, чем кошка.

– А ты, – сказал доктор, подойдя к ней, – сделай яблочный отвар и дай несколько чайных ложечек с сахаром, чтобы она покакала.

– Кто, сеньора?

– Да нет же, девочка, отвар дашь ребенку. Какое невежество, Боже мой!

Доктор собрал инструменты, разбросанные на полу комнаты, и уложил их в саквояж. Он вынул из кармана наполовину пустой пузырек с тоником марки Кох, придающим бодрости.

– Пусть выпьет, когда проснется, – сказал он, обращаясь ко всем, кто его слышал. – Это для матери, – добавил он. – Приходится все уточнять.

Он чувствовал себя таким усталым, что глаза закрывались сами.

Прежде чем удалиться, он обещал заглянуть вечером. «Когда отойду ото сна», – добавил он. Он не помнил такой ночи с тех времен, когда, будучи юношей, мог по трое суток не смыкать глаз, помогая старикам, детям и любому заболевшему, неважно, кто это был: молодой человек, старик, мужчина или женщина. Он всегда был там, где разворачивалась очередная драма, следуя своему призванию даже больше, чем священник.

Дон Густаво проводил доктора до парадного входа.

– Сеньор Вальдес, у вас чудесная девочка. Не тревожьтесь. И помните: Господь не зря испытывает хороших людей. Он просто хочет, чтобы они стали еще лучше.

Доктор имел в виду добрую славу о сеньорах Вальдес. Весь городок Пунта до Бико очень их уважал: они были лучшие владельцы собственности, великодушные люди и единственные, кто не выставлял напоказ свое огромное состояние, как прошлое, так и настоящее. Но особенно, причем уже давно, все отмечали их чувство справедливости. Только этим объяснялось, что на протяжении многих лет местные жители, трудившиеся на их землях, не воровали. Или воровали совсем немного. А в этом и заключается особенная форма честности.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил сеньор.

Дон Густаво, который не переставал думать о родах Ренаты, воспринял происшедшее как отзвук своего греха и опасался, что Господь послал его семье это испытание в качестве предупреждения. А возможно, доктор что-то узнал и рассказал дону Кастору, священнику, а священник, отличавшийся болтливостью, волей-неволей проболтался кому-нибудь из прихожанок своего прихода, а то и сеньорам Сардина, и тогда может статься, что те используют полученную информацию, чтобы разрушить его брак и подмочить его прекрасную репутацию.

– Идите, поспите. Вы очень осунулись.

Дон Густаво проводил взглядом доктора Кубедо, пока тот не исчез в темноте ночи со своим саквояжем и в одежде, которая так до конца и не высохла. Собаки сеньора Вальдеса приблизились к нему несколько растерянные, поскольку в этот час хозяин никогда не появлялся, и стали тереться о его лодыжки. Он закрыл дверь и, обернувшись, увидел у подножия лестницы Маринью. Рядом стояла Исабела с его дочкой на руках.

– Сеньор Вальдес, малышка уже пососала грудь и успокоилась, но через несколько часов она снова захочет есть. Надо, чтобы кормилица осталась в замке на ночь. Если это не помешает…

– Да, так будет лучше, – согласился он. – Дай-ка мне на нее взглянуть…

Он подошел к Исабеле и поцеловал новорожденную в лоб. От ребенка пахло расплавленным железом и миндальным семенем. Терпкий запах запекшейся крови.

– Исабела, приготовьте одну из дальних комнат и идите отдыхать. И прежде всего откройте окна, пусть комната наполнится лимонным запахом самшита. От девочки пахнет колесными спицами.

Исабела поднесла ребенка к носу. Обнюхала.

– Хорошо, сеньор. Я приготовлю колыбельку.

– И давайте дадим отдохнуть сеньоре. Наверняка она совсем скоро уже сможет ухаживать за дочерью.

– Все сделаем. Что-то еще?

Дон Густаво удалился, не ответив.

У дверей супружеской спальни он снял обувь. Стараясь не шуметь, он тихо открыл дверь, хотя в этом не было необходимости, поскольку донья Инес была в том же состоянии, в котором ее оставили. Он стоял возле кровати и плакал, не вытирая слез. Губы доньи Инес были искусаны от боли, слипшиеся от пота волосы разметались по подушке, руки скрывала простыня. Он откинул покров и вдруг почувствовал стыд, увидев ее обнаженной и с опавшим животом. По крайней мере, ее отмыли от крови.

Он раскурил сигару, которую нашел на террасе, на круглом столике, где лежала пачка газет: он обычно просматривал их перед сном.

Стоило ему закрыть глаза, как он тут же слышал голос своего деда, дона Херонимо, хриплый от рома и кубинских сигар, и его последние слова:

– Я вернусь в Испанию, в мою провинцию, на мою террасу, которую вижу в час сумерек, где я и умру вместе с солнцем.

Его обещаниям не суждено было сбыться, старик так и не вернулся с Кубы, куда он эмигрировал из-за доноса сеньоров Видаль Кирога, более известных как сеньоры Сардина. С деда все и началось.

Дон Херонимо был первым из семьи Вальдесов, разбогатевшим на морских перевозках соли от копей в бухте Кадиса до берегов Галисии. В начале XIX века консервирование сардин требовало немереного количества соли, и дон Херонимо учуял прибыль раньше других. Сеньоры Сардина, каталонцы, жившие на берегах Атлантики, стали его лучшими клиентами. Соль требовалась и в других местах, но надо признать: Видаль Кирога делали свое дело лучше остальных. Они занимались уловом, используя новые технологии, и усовершенствовали процессы соления и обработки рыбы. Это позволяло им консервировать рыбу на более длительные сроки и быстро продавать на всем пространстве от юга Франции до Ближнего Востока и от Барселоны, через Средиземное море, до пределов Италии.

Сеньорам Сардина требовалась половина фанеги соли для засолки тысячи сардин.[2] Доходы дона Херонимо росли и росли, и он все больше и больше вкладывался в судоходство, чтобы обеспечить разнообразные пути доставки. Дошло до того, что он перевозил до тридцати тысяч кубометров соли, а это предполагало около сотни мест доставки в год. В семье тоже все множилось и нарастало. Одежда. Разные прихоти. Книги, приходившие в провинцию. Предметы искусства. Драгоценности для бабушки дона Густаво, доньи Соле Гусман. Светильники, украшавшие их первый дом и продолжавшие светить в гостиных замка. Именно тогда и именно благодаря соли первые Вальдесы купили замок в Пунта до Бико у одного разорившегося идальго, и дон Херонимо не накинул ему ни одного реала, поскольку у того оставалось еще много чего даже после того, как он потерял все.

Замок был всем известен как обитель Святого Духа, поскольку он возвышался на холме, имевшем это название. К нему вела тихая грунтовая дорога, обсаженная каштанами, придававшими ей сияющее величие. Дона Херонимо покорили толстые стены замка из гранита, обработанного в каменоломнях Винсьоса. В тех местах, куда солнце редко попадало, особенно в течение многих зим, стены, не избалованные его теплой лаской, покрывал мох.

Ничто не предвещало беды, а может, просто так казалось, но только ситуация изменилась из-за последующих войн и нападений французских корсаров, из-за которых море превратилось в опасную территорию; дошло до того, что пираты заставили португальский флот покинуть воды и серьезно угрожали испанскому. Дон Херонимо как-то выживал, но тут один из его соседей по провинции, чье имя лучше не называть, чтобы не нарваться на неприятности, вдруг заделался лучшим ночным торговцем солью во всем Испанском королевстве. Он заручился львиной долей контрактов в порту Саламанки, которые перекрывали доступ всем остальным. Так что дон Херонимо заторопился продать свои суда за хорошую цену, но вот незадача: оказалось, сосед спелся в этом вопросе с сеньорами Сардина, и это задело дона Херонимо до глубины души. Не потому, что это ему навредило, он и без того уже был богат, но он понял: Сардина хотели заполучить все – и рыбу, и соль.

Дон Херонимо удалился на террасу Сиес и несколько лет общался только со своими работниками. Одни потеряли работу, другие заключили контракты с новым предприятием, однако жаловались и те и другие. Их жены рассказывали ему анекдоты и разные смешные случаи про сеньору Сардина, но он затыкал уши и смотрел вдаль, на то, как приходили в порт корабли, на которых уже не было его соли. Видел он и кораблекрушения, и жалкие остатки всякого добра, которые после отлива выбрасывало на берег. До тех пор, пока в один прекрасный день ему не надоело хранить молчание. Так он оставил родную Галисию и взял курс на Кубу вместе с женой, доньей Соле Гусман, и двумя уже подросшими сыновьями, Педро и Венансио. Он никому не сказал, куда направляется. Он уладил с крестьянами все вопросы с арендой земли и поклялся, что не поднимет ренту в течение всего времени, что будет отсутствовать. Если соль принесла ему состояние, то сахар сделал его еще богаче.

На рассвете дон Густаво очнулся, стукнувшись головой о спинку кресла. Он так и заснул с сигарой в зубах, которая потухла, успев обжечь ему пальцы.

– Дон Густаво, дон Густаво, – услышал он шепот Исабелы.

От неожиданности он открыл глаза.

– Дон Густаво, принести вам завтрак? Уже скоро восемь.

– А сеньора? – воскликнул он.

– Она еще спит, – ответила служанка.

– А девочка?

– Тоже спит. Девушка покормила ее своим молоком.

– А Хайме?

– Все еще спят, сеньор.

– Мне нужно идти на фабрику. Сегодня понедельник, – сказал он потягиваясь.

Служанка вышла из спальни, и дон Густаво собирался привести себя в порядок, как вдруг увидел Доминго, мужа Ренаты. Тот был похож на бочку. Дон Густаво отошел в глубь террасы, чтобы охранник его не заметил, а сам продолжал следить за ним взглядом. Так и не сумев открыть дверь, мужчина рухнул на землю.

«Будь ты проклята! Мне следовало держаться от них подальше!» – с досадой подумал дон Густаво.

Рената с новорожденной девочкой, привязанной на спину, и с обнаженной грудью вынуждена была наклониться к мужу и бить его по щекам, пока тот не пришел в себя. Будучи свидетелем этой сцены, дон Густаво чуть приоткрыл окно и услышал, как Рената называла мужа проклятым всеми святыми, несчастным пьяницей, и бог знает, кем еще.

– Если тебя увидит сеньор, он выгонит из дома нас обоих! – сказала она, закрывая за собой дверь.

Дон Густаво снова почувствовал холодок внутри. Потом он увидел, как Рената бежит к парадному входу замка. Услышал голоса обеих служанок. Он напряг слух, но слов не разобрал. Доносился только общий шум, иногда слышались отдельные слова, но смысл понять было невозможно: то раздавался высокий голос, то другой, принадлежавший Исабеле, а затем дон Густаво услыхал умоляющий голос Ренаты, которая произнесла: «Только бы сеньор нас не услышал».

И снова со стуком закрылась дверь.

И тишина.

Вскоре шаги Исабелы возвестили приближение завтрака.

– Сеньор, приходила Рената.

– И что сказала?

– Что она родила девочку.

– И больше ничего?

– Больше ничего.

– Пусть отдохнет, сколько нужно, пока не восстановится, – заключил сеньор, избегая смотреть в глаза служанке.

– Она отказалась. Говорит, ей не надо.

Сеньор поставил чашку на маленький столик.

– Пусть больше не входит в этот дом.

– Не понимаю.

– Нечего тут понимать, пусть больше не входит в этот дом, – отрезал он.

Исабелу так перепугали слова дона Густаво, что у нее не хватило духу спросить, должна ли она сказать об этом Ренате или кому-то еще, и когда той не входить – сейчас или вообще – и самое главное – почему. Она спрятала свои сомнения и ушла в кухню, сварить куриный бульон для доньи Инес и подождать, когда проснется малыш Хайме, чтобы заняться им и больше ни о чем не думать.

Исабела не слишком высоко ценила Ренату. Разве что немного ревновала, потому что та была красива и не было мужчины, который не оценил бы, как она сложена. Сеньор держался вежливо и был щедр со всеми слугами, но особенно с этой служанкой, которой он дарил к Рождеству хорошие подарки. А иногда не только к празднику. Порой летним вечером, пока сумерки еще не опустились на Пунта до Бико, она видела, как они оживленно разговаривали, пользуясь моментом, когда сеньора была занята с ребенком или погружена в чтение какой-нибудь книги, выписанной из столицы. Исабела понимала, Доминго ей противен, Рената ненавидит его, хотя на самом деле пьянки были не в новинку и в его оправдание надо сказать, что пил он только в тот день, что совпадал с его именем[3], как бы воздавая честь самому себе с помощью красного вина для бедных.

– Эта женщина несет свой крест.

Сеньор ушел из замка, даже не сообщив, вернется ли он к обеду или к вечернему визиту доктора Кубедо и не хочет ли он, чтобы Исабела сказала дону Кастору, чтобы тот отслужил мессу в часовне за здравие доньи Инес…

У служанки и времени не было спросить его об этом, поскольку хозяин испарился, словно бестелесный дух, в направлении фабрики; как он уже упомянул, наступил очередной понедельник.

Однако что-то все-таки произошло, прежде чем он вышел за скрипучую калитку. Рената ждала его, прислонившись к каменной стене. Она положила ему руку на плечо, подошла к нему вплотную и со слезами на глазах произнесла четыре фразы. Исабела никогда не узнала, что именно та сказала, но на всякий случай несколько раз перекрестилась, чтобы отпугнуть злых духов, поселившихся в этом замке.

Глава 3

Солнце проглядывало на небе, покрытом тучами, застрявшими на Монтеферро – железной горе, которая возвышалась в море прямо напротив Пунта до Бико в бухте Каррейра. Гроза прошла, и малышу Хайме можно было выйти в сад поиграть с собаками, а потом погулять за руку с Исабелой, которая заставляла его повторять имя сестренки, желая убедиться, что он его запомнил.

Рената видела, как Исабела вышла из дома и пошла по дороге к порту, подождала, пока та не скрылась из виду, и вышла из дома с ребенком на руках. Она быстро побежала к замку, заглянула в окно кухни и осторожно постучала по стеклу. Маринья сидела на скамейке, где служанки поверяли друг другу свои горести и мечты, жаловались на боли в пояснице, обморожения и ожоги. Выговориться – лучшее средство.

– Кто здесь? – спросила Маринья.

– Я, Рената.

– Входи, входи, – ответила кормилица.

Рената открыла парадную дверь, стряхнула грязь с башмаков и спросила:

– Можно мне остаться?

Маринья ответила, да, можно, поскольку Исабела ушла с Хайме и вернется не скоро.

– Она оставила тебя одну с ребенком? – уточнила Рената.

– Я получила на то ее благословение. Мы не воюем, – заверила Маринья.

Глядя на кормилицу господского ребенка, приложенного к груди, Рената почувствовала, как будто ее укололи.

– Я не знала, что тебя позвали, – сказала она.

– Донья Инес была совсем плоха. А Кубедо не очень понимает в родах.

– Я видела, как пришел доктор. А тебя не видела, – продолжала Рената.

– В любом случае хорошо, что он пришел, девочка застряла. Вышла с трудом.

– Сеньора в порядке?

– Спит, – ответила Маринья.

– Как назвали ребенка?

Рената наклонилась, чтобы поближе рассмотреть девочку.

– Каталина.

– Красивое имя, – сказала она, глядя на малышку; только она знала, чего ей стоило скрывать свою боль.

Сильную боль.

– А твою как? – спросила Маринья. – Я слышала, ты тоже родила девочку.

– Ее зовут Клара.

– Тоже красивое имя.

Рената села с ней рядом и дала ребенку грудь.

– Трудные были роды?

– Нет. Все произошло быстро.

– У тебя что-нибудь болит?

– Скорее беспокоит.

Маринья посмотрела на девочку сеньоры. Закрыв глаза, та мирно и спокойно сосала грудь. Дочка Ренаты, напротив, смотрела на мать с тревогой, словно ей не хватало еды.

– Думаю, у меня недостаточно молока. И малышка остается голодной, – пожаловалась она. – Ты бы могла…

Рената вдруг умолкла. Она знала, что не может просить об этом кормилицу, но та все поняла без объяснений.

– Не знаю, хватит ли у меня молока на обеих.

Рената наклонилась к дочке, закрыв густыми черными волосами ее лицо, и что-то прошептала, при этом взгляд ее изменился. Вдруг покрывшись испариной, она стала нервно кружиться по кухне. Казалось, в нее вселился дьявол.

– Какое несчастье, Маринья! Горькая моя судьба!

– Рената, говори тише, нас могут услышать…

– Сеньора нет дома. Я видела, как он уходил.

– Да, но он может вернуться в любой момент.

Несколько минут девушки просидели в тишине, которую нарушила Рената.

– Если бы я могла…

– Если бы ты могла что? – спросила кормилица.

– Ничего, ничего, это я так, о своем. Занимайся своим делом…

Рената наблюдала за тем, как ловко Маринья массирует грудь, чтобы молоко, бежавшее по своим лабиринтам, попало в рот девочки. Она отвела взгляд и указала на кастрюлю с куриным бульоном, недавно приготовленным Исабелой.

– Можно я поем бульона?

– Нужно, – ответила кормилица. – Поешь как следует, тогда и молоко будет.

– Твои слова да Богу в уши!

Маринья встала со скамейки и сказала, что ей нужно искупать Каталину, а Рената может остаться, но только чтоб держала ухо востро, а то может прийти сеньор или Исабела, как знать.

– Ты одна справишься с купанием?

– Конечно, ты что? Или ты думаешь, это первый ребенок на моем попечении?

Рената не ответила и, охваченная жалостью к себе, посмотрела на Клару; она проклинала свою горькую судьбу и роковую ошибку: влюбиться в того, кто никогда не сможет ответить на ее любовь.

В те годы красота не гарантировала хорошей жизни. Наоборот, она лишь предвещала опасности, недаром ее мать, покойся она с миром, предупреждала Ренату держаться подальше от сеньоров и богачей, то есть от тех, у кого, как она говорила, «длинные руки». Эти слова возникли в памяти и бомбили разум, с силой прорываясь сквозь время.

– Я никогда не должна была их забывать, никогда, – повторял рассудок.

– Почему ты поверила? – допытывалось сознание.

– Потому что казалось, сеньор не из легкомысленных ветреников и не из заведомых негодяев, – отвечала она сама себе.

Но сейчас…

На руках ребенок, грудь без молока – такова была жестокая реальность, и она противостояла любому заблуждению.

Неожиданно в дверях появилась Маринья. Рената вздрогнула от испуга, увидев ее незрячие глаза с блестящими зрачками и бесцветной радужной оболочкой. Она держала на руках Каталину, завернутую в уютное одеяльце из белой шерсти.

– Ты что-то забыла? – спросила Рената.

– Не знаю, куда Исабела положила пеленки… – ответила Маринья. – Пойдем со мной, сделай милость.

– Дай мне девочку.

Рената взяла Каталину свободной рукой, а Маринья держала ее за плечо, пока они не дошли до спальни.

– Похожи, как две капли воды, – прошептала Рената, посмотрев на девочек вблизи.

Она почувствовала, как часто заколотилось сердце.

– Справляешься с обеими? – спросила кормилица.

Рената кивнула, но Маринья этого видеть не могла.

– Я справляюсь со всем… – прошептала она, укладывая младенцев на кровать.

В этот момент Каталина раскрылась, и оказалось, что под одеяльцем на ней ничего нет.

Рената отошла от Мариньи, оставив ее посреди комнаты, и поняла, что должна сделать это, что сама жизнь предоставляет такую возможность, что ее дочь не должна голодать из-за того, что у нее нет молока, и что материнская любовь к этому беззащитному созданию оправдает то безумие, которое она собиралась совершить.

«Жизнь дает возможность только однажды», – мысленно повторяла она.

Она почувствовала, что Маринья приближается к ней, и затаила дыхание. Быстрым движением она сдернула с Клары пеленку и старенькую распашонку, рассовав их по карманам, и уложила обнаженную девочку на шерстяное одеяльце Каталины. Все произошло со скоростью свершившегося проклятия.

– Возблагодари же эту жизнь. Я такой не заслуживаю…. А вот ты – да. Ты заслуживаешь ее! – шептала она в слезах. – Хотя я и останусь без тебя… и ничто меня не излечит. Хотя я и не знаю, какая буду завтра, когда рассветет, а тебя со мной не будет.

И руки, и колени у нее дрожали.

– Что-то случилось, Рената?

– Не могу найти пеленки, – ответила та сдав-ленно.

В этот момент Маринья, следуя инстинкту, подошла к тому месту, где стояла Рената.

– Ты плачешь? Но почему ты плачешь, женщина? – спросила она с сочувствием.

Рената взглянула на новорожденных девочек и почувствовала угрызения совести.

«Что ты натворила, Рената? Как ты решилась на это?»

В ее взгляде было понимание безумного поступка. На секунду раскаяние охватило душу, и она была почти готова исправить ошибку.

«Что я наделала, Бог мой?»

– Маринья… – она тихо позвала кормилицу.

– Скажи мне, Рената, что случилось?

В голове было пусто. Слова о подмене девочек застряли в горле.

Ее словно парализовало с того момента, когда она положила свою дочь на белое одеяльце, будто именно Клара была ребенком сеньоров Вальдес.

– Никак не могу найти пеленки, Маринья. Возьми свою девочку.

Донья Инес проснулась уже вечером в тот самый понедельник. Ей очевидно стало лучше. Тени под глазами исчезли, но она едва могла сделать несколько шагов по комнате. Она была очень слаба и, когда пришел доктор Кубедо, плакала и стонала. Доктор объяснил это последствиями трудных родов и велел поить липовым отваром. И ни в коем случае не отбирать девочку у Мариньи.

– Пусть она побудет с ней еще день.

В саду, когда доктор прощался с Исабелой, появилась Рената со своей дочкой, привязанной к спине. У Исабелы не хватило духу ни выставить служанку вон из замка, ни передать ей слова сеньора Вальдеса, так что та осталась, где была. Строго говоря, приказ она не нарушила. Сеньор же не запретил ей гулять на свежем воздухе.

Исабела заметила, как изменилась Рената, как будто перенесенные роды погасили живой свет ее глаз.

– С тобой все в порядке, Рената? – спросила она.

– Да, все хорошо, – ответила та, сдерживая слезы.

– Подойди-ка сюда, – сказал доктор Кубедо. – Не нравится мне, что губы у тебя обсыпаны лихорадкой.

Она подошла, и доктор осмотрел открытые ранки на нижней губе. Рената знала, что они появились от горечи и страха, но промолчала, тем более она никогда бы не смогла этого доказать.

– Я сама искусала, доктор. Ничего страшного.

– Промывай их аккуратно. Как прошли роды?

Рената повторила то, что уже сказала Маринье: все прошло быстро, боли особой не чувствовала, разве что некоторое неудобство.

– А плацента?

– Я сама все сделала.

– А твой муж?

– Его не было, доктор. На рассвете я родила сама.

– Почему же ты меня не предупредила, женщина? – спросил врач.

– Потому что донье Инес вы были гораздо нужнее, чем мне.

Он посоветовал Ренате не носить девочку на спине, но та сказала, что ей некуда ее положить. Исабела возразила, что донья Инес приготовила для нее колыбель, такую же, как для своей дочери, и полог такой же, и все остальное.

– И почему ты мне ее не отдала? – спросила Рената.

– Потому что ты не спрашивала.

На этом дискуссия закончилась. Рената поблагодарила, а донье Инес доложили о благополучных родах, когда она перестала плакать.

– Она должна была родиться со дня на день, – сказала она.

В эту ночь дочь служанки спала в хлопковых пеленках и под шерстяным одеяльцем.

Как и дочь госпожи.

Не было ничего странного в том, что дон Густаво поздно вернулся с лесопилки. Его рабочий день всегда заканчивался, когда все давно отужинали. Однако если бы кто-то увидел его, то заметил бы, что он погружен в меланхолию и выглядит словно поникшим. Он никак не отпраздновал понедельник, что делал всегда, слепо веруя в спасительность труда. Он ничего не спросил про новорожденную дочь. И вообще ни с кем не разговаривал, кроме как с Фермином, управляющим и администратором фабрики.

Закрывшись у себя в кабинете с видом на окружающие владения, сеньор Вальдес углубился в раздумья о своей жизни, пытаясь найти объяснение тому, что произошло между ним и Ренатой.

Если обратиться к конкретным фактам, дон Густаво за свою жизнь не сделал ничего плохого. Наоборот: он покинул Кубу и стал управлять фабрикой по заготовке древесины в Пунта до Бико. Он был первым, кто занялся лесопилкой и принес процветание округе. Он целиком посвятил себя донье Инес и сыну Хайме, а теперь и новорожденной девочке, дополнившей смысл его жизни.

– Каталина.

Он прислушался к имени и не нашел в нем ничего, что могло вызвать возражения. «Пусть так и останется, – подумал он, – пускай будет Каталина».

Он не был суеверным и не верил в галисийских ведьм, но был одним из тех, кто не заигрывает с нечистой силой, тем более в Пунта до Бико, где все проклятия сбываются. И тут его охватило беспокойство: а если кто-то знал больше, чем он думает, и теперь захочет его шантажировать?

«Но кто? Ведь Одноглазый-то умер», – спрашивал он себя.

Одноглазый всегда был самым большим завистником в округе. Это был некрасивый человек с желтоватой кожей, резкими чертами лица, длинным носом, маленьким ртом и губами тонкими, как у всех злых людей. Он всегда терпеть не мог дона Густаво за его счастливую судьбу, и с тех самых пор, когда тот приехал с Кубы с красавицей женой Инес, Одноглазый претендовал на его земли, так как уверял, что они принадлежат его семье. «Эти владения мои, этот тип у меня их украл и не имеет права ничего выращивать на этом участке». Не реже одного раза в несколько месяцев Одноглазый пытался с ним судиться. И всегда проигрывал. Так что, не будь дураком, он решил сам вершить правосудие и погубил с помощью яда примерно сотню деревьев дона Густаво. Он не стал утруждать себя; землю не раскапывал и яд в корни не вводил. Он ввел его на уровне человеческого роста и своего выбитого глаза. Мучительная смерть, зато наверняка: древесину больше использовать нельзя. Дон Густаво поклялся, что преступник не увидит эти деревья спиленными, и хотя они занимали место, где могли быть живые деревья, он вбил в землю колья, которые поддерживали стволы, не давая им упасть, и превратил их в поминальную часовню; так они и простояли много лет, пока Смерть с косой не явилась за Одноглазым. Жаль только, что через некоторое время порывы злого ветра с Атлантики грозили их поломать, и потому не стоило рисковать жизнью рубщиков. Так что дон Густаво приказал выкорчевать деревья с корнями. В конце концов, Одноглазого уже не было в живых, так что злорадствовать было некому. А вот что сеньор Вальдес не смог выкорчевать из себя – это страх. Всякий раз, как погибало какое-то дерево, он чувствовал укол в сердце.

«Сколько таких одноглазых в Пунта до Бико?» – спрашивал он себя снова и снова.

Это было единственное, о чем дед, дон Херонимо, его не предупредил.

О злой воле.

Когда он очнулся, была глубокая ночь. Рабочие уже ушли.

Фермина не было.

На лесопилке стояла тишина.

Он подумал о донье Инес и о малышке. Отсутствие новостей за целый день означало, что ухудшений нет. Он вышел из кабинета, прошел мимо строящихся судов, вдыхая запах еще влажной древесины. Закрыл ворота фабрики и пошел по тропинке через свои владения.

Дорога к замку напоминала извилистый коридор, засаженный с обеих сторон каштанами, которые росли здесь еще со времен его деда, дона Херонимо. Они были крепкие, мощные, с живой душой. Они сочувствовали ночному путнику. Заботливо укрывали его своей летней тенью. Они были с ним заодно почти во всем.

В ту ночь казалось, что возвращение длилось бесконечно. Он слышал, как на земле отпечатывались его следы, и на каждом шагу в мозгу возникало какое-нибудь соображение, которое тут же менялось на противоположное. Очевидно, стоило откровенно поговорить с доньей Инес, объяснить ей, что у него произошло с Ренатой, поклясться, что такое больше никогда не повторится. Но только у него получалось найти нужную форму и слова начинали звучать убедительно и уверенно, как он тут же передумывал, и образ служанки из Сан-Ласаро, креолки Марии Виктории, чудился ему среди деревьев.

Его охватила дрожь.

– Выброси ее из головы, Густаво. Выброси ее из головы! – выкрикнул он, охваченный страхом и гневом оттого, что не может привести в порядок собственные мысли.

Когда он вернулся с Кубы, у него это получилось, но сейчас его снова накрыли ярость и заносчивость.

– Мария Виктория, она…

На секунду он умолк, прежде чем произнести оскорбление в ее адрес, от которого стало хуже только ему самому.

Мария Виктория, она…

– Шлюха она последняя! – прорычал он в слезах, как будто эти слова, произнесенные вслух, могли залечить рану.

Его воспитание, все, что он видел и пережил, не позволяли ему брать на себя хоть какую-нибудь ответственность за плотские грехи. Они не касались ни его, ни близких ему людей. Он считал, что женщины легкого поведения всегда обирали мужчин его семьи, а те были словно околдованы ими.

О годах, проведенных на Кубе, дон Густаво помнил почти все, но если и было что-то, о чем он никогда бы не смог забыть, это три смерти, последовавшие одна за другой и оставившие кровавый след на главном предприятии его деда и бабки, которое они подняли с нуля в кубинской провинции Сан-Ласаро в середине XIX века.

Этот сахарный завод с плантацией назывался «Диана». Двести гектаров пахотной земли и еще кое-какие земли под животноводство. Сахарный тростник рос на плантациях круглый год и так приятно было любоваться им на закате дня в золотистых лучах солнца. Поскольку хотелось, чтобы дела шли еще лучше, дон Херонимо вложил все свои сбережения в паровые машины; теперь они приводили в движение мельницы и по сравнению с быками вырабатывали намного больше энергии. Доходы росли, и дон Херонимо, получая хорошую прибыль, распорядился построить жилье для сыновей, Педро и Венансио; младший родился умственно отсталым, и с ним поговорить было не о чем. Он жил в поместье, как король, не доставляя никому проблем и не ударяя палец о палец. Ему разрешили жениться на юной девушке-креолке, которую он имел обыкновение периодически заваливать в кустах и которая в результате забеременела. Родился метис, дед его так никогда и не признал, но и не отверг. Жизнь Венансио кончилась тем, что он изошел кровью, и объяснили это зараженной водой реки; дон Херонимо оплакал его и продолжал заботиться о семье. Венансио Вальдес первым упокоился на кладбище в Сан-Ласаро, в фамильном пантеоне.

Умным из двоих братьев был дон Педро, отец Густаво. Когда они приехали в Гавану, он уже бегло читал и писал без орфографических ошибок. Дон Херонимо научил его считать, вычитать и особенно умножать. До поры до времени все шло хорошо. Войдя в надлежащий возраст, он женился на донье Марте, испанке из колонии эмигрантов, дочери военного из отряда, посланного на Кубу для поддержания дисциплины среди неблагонадежных испанцев, осужденных за преступления против отечества.

Дону Густаво было больно это признать, однако его мать была страшна как черт. Он навсегда запомнил, как она высвечивала всякими мазями волоски на щеках и над верхней губой. Жених был куда краше невесты, но у любви свои законы. Неудачный брак отпраздновали изобильным застольем, забив по этому случаю несколько голов скота, а вино лилось рекой до самого рассвета. Песни пели так громко, что не было слышно никаких комментариев ни в адрес некрасивой невесты, ни в адрес симпатичного жениха. В самом деле дону Педро было наплевать, что говорят, ведь донья Марта была умная и веселая. А еще сообразительная и нежная. Она играла на пианино, а кроме испанского говорила на английском и французском языках, что было весьма полезно, когда Вальдесы заключали сделки.

До поры до времени… все шло хорошо.

Супруги поселились в одном из домов имения. Родились Густаво и Хуан.

С победой аболиционистов[4] в 1880 году изменился порядок заключения контрактов, но состояние продолжало расти. В распоряжении доньи Марты было уже сто пятьдесят поденных рабочих. Она сама отбирала их и оценивала их качества. Она предпочитала крепких на руку, легких на ногу и тупых, чтобы не противоречили. Большинство из них были негры и мулаты. Она старалась выбирать рабочих с Ямайки, поскольку те были лучшими рубщиками сахарного тростника, чем африканцы или местные кубинцы. Она создала целое войско, охранявшее «Диану», но распоряжалась им сама. Дон Херонимо нарадоваться не мог на сына, какую прекрасную сделку тот заключил, женившись на донье Марте. Пусть она страшна как смертный грех, зато на нее можно взвалить разборки с рабочими, а самим заняться более важными делами.

Уже не говоря о том, что донья Марта не забывала заниматься и домом, и детьми. У Густаво и Хуана были лучшие учителя по математике и языкам, родному и иностранным. Они дружили с сыновьями Пеньялверов и Лопесов, будущих маркизов Де Комильяс. Их целью было вырасти достойными наследниками и удачно жениться.

Ничто не предвещало перемен, пока в расчеты доньи Марты не закралась ошибка, стоившая ей жизни.

Ошибку звали Мария Виктория.

Донья Марта не имела привычки нанимать женщин, поскольку они рано или поздно беременели и переставали работать, но продолжали есть хозяйский хлеб. Неизвестно, какая муха ее укусила, но только она взяла на работу молодую девушку. Быть может, она повелась на одно нелепое суждение этой девицы, на которое сначала не обратила должного внимания. В день, когда они познакомились, Мария Виктория захотела узнать, почему в патио не врыты столбы.

– Столбы? – переспросила донья Марта. – И для чего они нужны?

– Чтобы стегать рабов.

– Святая Дева, – сеньора перекрестилась. – Я никогда этого не делала. Зачем их стегать?

– Потому что они воруют сахар, – ответила креолка Мария Виктория.

– Я нанимаю только честных людей, – твердо сказала сеньора.

Мария Виктория подняла бровь и покачала головой.

– На этом острове нет честных людей. Поверьте мне. Я знаю, что говорю.

Женщины помолчали. Донье Марте претило не доверять своим работникам, и до сих пор острый глаз ее не подводил.

– Если вы считаете, что я могу быть полезной, то я доверю вам свою жизнь. Кроме того, я расскажу о системе, которая поможет узнать, кто ворует. Но если у вас нет работы для меня, не переживайте. Буду искать дальше.

Она уже собралась уходить, как вдруг донью Марту обуяло любопытство.

– И что же это за система?

– Все очень просто: на всех складах привяжите к каждой двери по шнуру. На другом конце шнура прикрепите колокольчик. Стоит кому-то открыть дверь в неурочное время, колокольчик зазвенит, и вы поймете, что вас обворовывают. А поскольку я знаю, что так оно и будет, нужно врыть столбы, чтобы стегать воров хлыстом для лошадей. Я могу делать это собственными руками. – В качестве доказательства она показала ладони с растрескавшейся кожей. – Они только это и понимают. Ни у кого нет права брать чужое.

Донья Марта ушам своим не поверила, однако на следующий день Мария Виктория уже работала в ее владениях. Первое, что она сделала, – велела обработать древесину для столбов и привязать шнуры к складским дверям.

Дон Педро, увидев это, спросил у доньи Марты, что все это значит, и супруга рассыпалась в похвалах служанке.

– Ничего плохого не случится, любовь моя, – сказала она. – Эта служанка знает, о чем говорит, я и правда слишком доверяю рабочим. Девочка жестокая как никто, а голос такой мелодичный, как будто у нее во рту музыка, а во взгляде отрава.

Детская фигурка и юное личико помешали донье Марте увидеть настоящую опасность, куда худшую по сравнению с кражей нескольких чашек сахара.

Вышло так, что дон Педро Вальдес начал интересоваться юной креолкой. Он подолгу разговаривал с ней и не просто желал доброго дня, доброго вечера и доброй ночи. Мария Виктория, та еще сплетница, рассказывала разные анекдоты про других сеньоров и всегда попадала в точку. Кроме того, она играла с Густаво и Хуаном, соорудила для них качели, подрумянивала кукурузу на солнце и делилась с ними патокой, намазывая ее на хлебный мякиш. Донья Марта смотрела на это сквозь пальцы, потому что Мария Виктория делала столько, сколько не делали на этих землях многие работники мужчины. Она так никогда и не узнала, что в обмен креолка просила ее сыновей таскать мыло и полотенца из дедушкиного дома так, чтобы никто не заметил. А также белье доньи Марты и ее ночные рубашки.

С неграми Мария Виктория не была знакома и ни с кем из них ни разу не перекинулась словом. Впрочем, сказать по правде, о личной жизни девушки никто ничего не знал, и сколько бы донья Марта у нее ни спрашивала, та держала язык за зубами. Однажды она проговорилась, что ее отец упал в колодец шахты на медных рудниках корпорации Коппер и больше о нем ничего известно не было. О матери она не упоминала. Как будто была порождением самого дьявола.

Прошли годы.

Пришло время расцвета частного капитала. Начинались разговоры о свободе.

И о Хосе Марти[5].

И о том, что происходит в Испании, которая у многих была постоянной причиной бессонницы.

Испанцы, жившие в колониях, застали свержение Изабеллы II[6] и провозглашение королем Амадея I Савойского[7]. Они видели первую Республику и возвращение Бурбонов.

Дон Херонимо терпеть не мог жаркие дебаты и пламенных революционеров, наводнивших как весь остров, так и правящую метрополию. Он принадлежал к поколению могущественных собственников, владельцев сахарных, табачных и хлопковых плантаций, которые в результате тщательных размышлений пришли к выводу, что они, испанцы, не нуждаются ни в каких реформах.

По сравнению, например, с такими как Гуэль[8], дон Херонимо был всего-навсего рядовым землевладельцем, которому повезло, но ему нравилось чувствовать себя влиятельным и сидеть за одним столом с титулованными особами, владельцами сотен тысяч гектаров плодородной земли в северо-восточной части Кубы. Он часами беседовал с ними, засиживаясь до рассвета с неизменной сигарой в зубах.

Среди прочего они участвовали в создании испанского казино. Они поддерживали Кановаса дель Кастильо, снова занявшего свое место среди депутатов парламента в Мадриде и выступавшего против аболиционистов, а самые пожилые из них тосковали по королеве Марии Кристине[9].

Но, в конце концов, несмотря на всю свою власть и влияние, которыми они обладали на рынке сахара во всем мире, это была просто кучка богачей.

Их никто не слушал.

История осудила их. Не всегда справедливо. Про всех так не сказать. Однако, что касается дона Херонимо, он был хорошим хозяином; он построил больницу для работников и начальную школу для их детей. И та и другая носят его имя.

Однажды ночью, в августе 1888, первый раз зазвонил колокольчик, провозгласив о воровстве. Донья Марта проснулась в дурном настроении, поскольку несколько часов проворочалась на потных простынях из-за удушающей жары. Ей стоило большого труда уснуть. Она протянула руку к дону Педро, но наткнулась на пустоту. Его не было. Она соскочила с кровати и побежала вниз по лестнице, не обращая внимания на скрип ступенек. Она подумала, он припозднился за разговорами после обычного ужина в духе Пантагрюэля[10], но, пройдя через вестибюль, обнаружила, что в столовой никого нет. Она вытащила несколько хлыстов из подставки для зонтов и достала пистолет, который им когда-то подарил ее свекор дон Херонимо и который до этой ночи не было необходимости применять. Она вышла в патио.

– Здесь есть кто-нибудь? – крикнула она в темноту.

Две тени испуганно метнулись в направлении сахарной плантации. Они бежали со всех ног, а донья Марта босиком и в шелковой ночной рубашке мчалась за ними. Как вдруг тени исчезли.

– Будьте вы прокляты!

Она замедлила шаг и молча прислушалась. Луна осветила два силуэта: это были ее муж дон Педро Вальдес и служанка, оба почти обнаженные. Донья Марта схватила девушку за волосы и притащила в патио.

– А ты, – обратилась она к мужу, наведя на него пистолет его отца, – не двигайся, иначе я выстрелю и оставлю тебя подыхать на твоей собственной земле.

Дон Педро никак не мог помешать тому, что произошло потом. У него на глазах донья Марта привязала Марию Викторию к столбу и хлестала ее кнутом до тех пор, пока не убедилась, что убила ее. Оба их сына, Густаво и Хуан, четырнадцати и двенадцати лет соответственно, видели это с балконов своих комнат.

Через неделю в Гаване состоялся суд. Донья Марта отказалась от адвоката и, когда ее вызвали, не стала ничего отрицать.

– Да, ваша честь. Я убила ее, следуя ее же собственным убеждениям. Никто не имеет права брать у меня мое. Если они хотят свободы, то должны держать себя в рамках.

Судья посмотрел на нее так, будто перед ним был сам Сатана.

– Но я знаю, господа, что не смогу больше смотреть в глаза моим сыновьям и не смогу жить под тяжестью приговора, который вы мне назначите. И потому…

Донья Марта вынула из кармана юбки пистолет дона Херонимо и выстрелила себе в лоб. Она упала замертво.

Через несколько месяцев дон Педро умер от обширного инфаркта. Густаво и его брат Хуан остались круглыми сиротами.

Сеньор Вальдес утер слезы. Тяжело было это вспоминать. А от чего особенно болела душа, как он позже признавался самому себе, Мария Виктория была первой женщиной, вызывавшей желание и у него тоже, потому что красота и ум затмевали ее пороки.

Возможно, поэтому он так и не смог простить своего отца.

Он посмотрел на освещенную террасу Сиес в замке Святого Духа, потом поднял глаза к небу, наверное, в поисках утешения, и поклялся, что никогда не позволит пролиться крови по своей вине и на своей земле.

Глава 4

Донья Инес спала, когда взволнованный дон Густаво вошел в комнату. Ему хотелось, чтобы она проснулась. Ему необходимо было убедиться, что она жива, услышать ее нежный голос, обменяться с ней парой любых, пусть ничего не значащих слов. Он подошел к кровати и посмотрел на нее. Она казалась святой девой, сошедшей с алтаря. Ясный лик и покой. При каждом вдохе ее губы едва заметно подрагивали. Он потрогал ее лоб. Жара не было.

– Ты такая чудесная женщина, такая чудесная, – пробормотал он. – Ты заслуживаешь жить, – повторил он.

Она никогда не отказывала ему. Донья Инес неукоснительно выполняла супружеские обязанности и всегда смотрела на дона Густаво с любовью. В свою очередь, ее очень любили в Пунта до Бико за то, что она делала как для бедняков, так и для богатых сеньор. Она выслушивала всех, кому надо было выговориться о любовных злоключениях, о спорах и пререканиях с возлюбленными, всегда яркими и обидными, или о разногласиях между невесткой и свекровью. Она могла дать полезный совет и была такой отзывчивой и такой твердой в своем терпении, что вызывала восхищение, правда, не всегда искреннее, у тех, кто ее окружал.

В Пунта до Бико мало кто говорил о Нью-Йорке и еще меньше о Филадельфии. Однако если донья Инес заводила такой разговор, то весьма убедительно рассказывала про Пятую авеню и про берега реки Гудзон. Она развлекала этими сюжетами ключницу по имени Мама Пинта или служанок, которые протирали хлопковыми салфетками бокалы венецианского стекла в ее семейных владениях. Все, что она рассказывала, было правдой. Но и немножечко лжи было необходимо, чтобы заставить этих женщин забыть свои горести. Сеньоры исходили завистью, но не показывали этого, так как донья Инес, кроме всего прочего, брала на себя труд учить их искусству высокоморальной добродетели.

– Сеньоры, никакой зависти и никакой алчности. Если впустить в себя подобные чувства, они могут разрушить изнутри. Они словно ядовитые насекомые! Вы же не завидуете мужчинам? – вопрошала она их. – Вот и женщинам не надо.

Вдруг дон Густаво услышал голос Марты, своей матери. В его сознании он слабо доносился из могилы в Сан-Ласаро.

– Я не буду кормить вас грудью вечно. Вы должны жениться на женщинах, которые помогут вам приумножить состояние.

– Да, мама, – говорил Густаво, чтобы не обидеть ее.

Однажды, не откладывая дело в долгий ящик, его мать воплотила свои слова в жизнь, сказав ему, что Инес, дочь супругов Ласарьего, видится ей хорошей женой и замечательной невесткой. Густаво, еще совсем юный и неопытный в искусстве любви, не воспринял подобное предложение на свой счет, полагая, что речь идет не о нем.

– Она не захочет жить в Пунта до Бико, – ответил юноша.

На самом деле это была просто отговорка: он боялся сказать матери, что не имеет ни малейшего представления, как соблазнить донью Инес, самую красивую девушку в Сан-Ласаро, на которую нацеливались сыновья состоятельных испанцев, стремившихся породниться с другими богачами, чтобы стать еще богаче.

Донья Марта не оставила его замечание без внимания и, повысив голос, спросила, какого черта он потерял в Пунта до Бико. И тут дедушка Херонимо, внимательно слушавший их разговор, вмешался, не опасаясь последствий.

– Моя дорогая невестка, если один из твоих сыновей вернется на нашу родину, в Галисию, он воплотит мои мечтания о судьбе для моего сына Педро. Пускай один из двоих, Густаво или Хуан, туда вернется. Думаю, твоему сыночку Густаво понравится завоевывать испанские земли.

Донья Марта обернулась и во имя всего святого попросила прекратить разговор. В общем, дон Густаво понял: из всех девушек его мать предпочитает видеть в качестве невестки Инес Ласарьего. Время покажет, будут они жить в семейных владениях или в Пунта до Бико. Кто его знает, какой сюрприз приготовила им судьба за ближайшим поворотом.

Верно то, что о дочерях Ласарьего говорили всякое и всегда преувеличивали. Будто бы каждая прядь волос этих девочек стоила золотой дублон. Будто бы глаза у них были цвета Карибского моря, а фигуры, как у статуэток.

Так обстояло дело.

Донья Марта и сеньора Лора, мать доньи Инес, всегда хорошо ладили, однако происшествие с Марией Викторией все испортило. Связи между семьями были разорваны, и прошло несколько лет, прежде чем фамилия Вальдес была реабилитирована в памяти людей. Сплетницы рассказывали сеньорам Ласарьего, повторяя, как попугаи, которых у них в доме было больше двадцати, что донья Марта – убийца, она до смерти забивала слуг плетьми; ох и злыдня же была эта донья Марта!

Такие ходили сплетни.

Это было мрачное время злобных нашептываний, которые продолжались, пока со временем сплетни не умолкли. Семья Вальдес вернула себе честное имя, и Густаво, оставшийся круглым сиротой, снова стал посещать танцевальные вечера, где бывали Инес и ее сестры.

Они заметили друг друга. Заглянули друг другу в глаза. Обменялись парой слов и стали встречаться. Сан-Ласаро был пристанищем эмигрантов, где в соответствии с порядком, принятым в те времена, люди открыто выражали свои чувства и верили в светлое будущее. Если бы дон Херонимо не решил, что Густаво должен ехать учиться в Европу, они бы тогда же и поженились. Дед, немного офранцуженный и всегда восхищавшийся империей, сначала отправил Густаво в Париж, но потом, озаботившись тем, чтобы внук проникся семейными корнями, передумал, и для дона Густаво Европа сузилась до размеров университета в Компостеле[11], переживавшей не самые лучшие времена. Дело было не просто в том, чтобы он уехал. Дело было в том, чтобы он уехал ради чего-то.

В то же самое время супруги Ласарьего отправили Инес учиться в Нью-Йорк. Мы никогда не узнаем, почему семья выбрала именно этот город, хотя логично предположить, что они поступили так потому, что им принадлежала изрядная часть Пятой авеню. До этого они владели половиной Бродвея, а еще раньше несколькими поместьями в верхней части Уолл-стрит. Они продавали и покупали, продавали и покупали, пока не сколотили огромное состояние на сделках с недвижимостью.

Инес поселилась на Риверсайд-драйв, вблизи Гудзона, у дяди с тетей, у которых была незамужняя дочь; ей поручили отшлифовать кубинское воспитание Инес, и она неохотно взялась за это. Со временем Инес Ласарьего поняла, почему ее двоюродной сестре, которую звали Тильдита, никогда не выйти замуж: та целыми днями жевала табак, выплевывая его в цветочные горшки, и запах от нее исходил тошнотворный. Общалась она только с Инес и с ключницей Мамой Пинтой. Всех остальных презирала до глубины души. И за это все остальные были только благодарны.

Через год донья Инес переехала в Эден Холл, в Филадельфию, где начала учиться в колледже ордена Святого сердца.

Там она возобновила контакты с Густаво; тот не без труда вызнал, где находится девушка, которую мать мечтала видеть его невестой и на которой он в результате и женился.

Он сделал ей предложение в письме, и она ответила: да, конечно, да. Хоть завтра, если уж говорить точно. Она всегда была влюблена в Густаво. Она никому об этом не говорила, опасаясь насмешек из-за сплетен про донью Марту.

Молодые люди встретились, как только Густаво, окончив обучение, приехал в Гавану, чтобы просить руки Инес у ее матери, доньи Лоры: на самом деле всем распоряжалась именно она.

Так все и произошло.

Летом 1896 года дон Густаво вернулся на Кубу на пароходе под испанским флагом, который раз в две недели выходил из порта Ла Корунья и прибывал прямиком в Сан-Ласаро.

Мир был на грани того, чтобы рассыпаться на тысячу кусков. Война[12] погрузила остров в нищету. Местные партизаны пошли в разнос, и что ни день, в печати появлялись сообщения об убийствах в результате поножовщины. Но эти несчастья не помешали свадьбе, состоявшейся в имении сеньоров Ласарьего. На дона Херонимо надели сюртук с жилетом, лакированные башмаки и белые шелковые чулки. Он был похож на английского лорда, хотя и родился в Пунта до Бико. Бабушка жениха, донья Соле, подвела внука к алтарю, хотя поговаривали, что этим утром, еще до рассвета, Густаво посетил кладбище в Сан-Ласаро, где его мать сама приговорила себя к смерти, и произнес слова, которые так хотела услышать донья Марта:

– Можешь спать спокойно. Никто не чтит нашу память больше, чем я. И если нужно, я выкуплю из ада твою душу. Меня не затронет проклятие служанки.

Он ошибался. Но тогда он об этом не знал.

Густаво и Инес никогда не разлучались. И никогда друг другу не надоедали. Наоборот, им всегда хотелось быть вместе.

Так и случилось, что супруги Вальдес вернулись в Пунта до Бико. Все ждали сына дона Херонимо, но приехал его внук, и в городке решили, что, как бы там ни было, Вальдесы всегда были себе на уме и, если они ничего о себе не рассказывают, значит, скрывают какой-нибудь потаенный секрет. Со временем в городе узнали про донью Марту. Они не были с ней знакомы, не знали, кто она, однако того, что носилось в воздухе, им хватило.

Дона Густаво никогда не волновало, что говорят соседи. Он просто хотел выполнить поручение и поддержать славное имя своей семьи. Он не давал клятву, но ему и не нужно было. Помня о пожеланиях деда, он пошел на компромисс, который состоял в том, чтобы восстановить замок и там поселиться. В браке должно было появиться множество детей, которых надлежало воспитать так, чтобы из них выросли люди успешные, а не бродяги и преступники. Моряками они тоже не станут, чтобы избежать коварства морей, и не будут предаваться созерцанию мира, то есть не станут теми, кто только и думает, чтобы чему-то учиться и все. Дон Херонимо таких прекрасно знал. Он говорил: может, знания и не занимают места, зато они забирают все твое время.

Дон Густаво все воплотил в жизнь. Он начал с того, что отреставрировал замок, находившийся в таком плачевном состоянии, что дон Густаво даже не решился сообщить об этом деду. Единственное, о чем все эти годы заботилась природа, были великолепные деревья, окружавшие поместье. Горный кедр, каталонский кипарис, высокий и роскошный, дерево японских императоров мурайя, прекрасная катальпа, яблони, усыпанные расклеванными птицами плодами, бугенвиллия, вьющаяся по фасаду вместе с пятилистником, который осенью окрашивался в красный цвет. Такой прекрасный вид помог ему сотворить чудо с реконструкцией замка Святого Духа.

Он лично заключал контракты, провел ревизию земель, нашел, что все можно выгодно использовать, и вложил капитал в торговлю древесиной; в ту пору в Пунта до Бико считалось, что ничего хорошего из этого не выйдет. Даже дон Кастор, священник, считал, что пила – это самое настоящее орудие дьявола. Дону Густаво было наплевать на весь этот шум и гам, которые поднялись вокруг. А если сомнения иногда и появлялись, донья Инес побуждала его следовать своей интуиции. Она всегда относилась к слухам, как к вызовам, которые необходимо преодолеть. Ничего заранее не известно в этом мире живых и мертвых.

Дон Густаво налил себе воды из серебряного кувшина, который Исабела оставила на ночном столике рядом с газовым ночником, салфетками, флаконом ароматического масла и четками.

Вода его успокоила.

Он разделся и положил одежду на скамейку в ногах кровати. Надел пижаму и лег рядом с супругой. Он довольно скоро уснул, но сон был неглубокий. Он часто просыпался и с беспокойством поворачивался к донье Инес убедиться, что она дышит. Наконец ночь поглотила его, но только после того, как он встал и, полусонный, потушил керосиновую лампу на террасе Сиес.

Ночная тьма опустилась на замок сеньоров Вальдес, и Пунта до Бико превратился в необитаемый мир – ни тени на дорогах и на берегу, нигде ни одного отражения, разве что прибывающая луна освещала утихающий ночной прилив.

Глава 5

Утром в Пунта до Бико рассвело как обычно, и никто не догадывался о том, что произошло в замке Святого Духа.

Ни слепая кормилица, которая вообще не видела новорожденных младенцев.

Ни Исабела, которая не занималась девочкой, сосредоточив свои заботы на малыше Хайме и сеньоре Вальдес.

Ни дон Густаво, который подошел к своей дочке на несколько секунд.

Ни тем более донья Инес, которая ее даже не видела.

Каталина, которая была вовсе не Каталиной, проснулась среди белоснежных пеленок, и Маринья дала ей грудь. Девочка наелась досыта и, продолжая сосать, пукнула. Потом срыгнула. Маринья умыла ее, смазала эфирным маслом и надела на нее длинную распашонку.

Из кухни доносился аромат жаркого по-галисийски и слышался голос Исабелы, дававшей указания Доминго, охраннику и мужу Ренаты.

– Значит так, Доминго, нам нужны дрова. Не видишь, их почти не осталось? И надо сходить за рыбой. Или ты хочешь, чтобы пошла Рената, сразу после родов? Тебе бы стоило больше о ней заботиться!

– И какую рыбу тебе надо? – спросил он презрительно.

– Какая будет, Доминго. Ну прямо как вчера родился, – упрекнула она его.

– А что сначала? Дрова или рыбу?

Исабела смерила его взглядом, вытерла руки тряпкой и сказала, что это на его усмотрение и хватит терять время, пусть отправляется сейчас же.

– Я слышу, дон Густаво спускается по лестнице. Проваливай отсюда!

– Исабела! – крикнул сеньор Вальдес из коридора, ведущего в библиотеку. – Как там моя дочка?

– Она отдыхает на руках у кормилицы.

– А эта женщина в состоянии…? – он умолк на полуслове, не желая произносить то, что вызывало у него тревогу.

– Вполне в состоянии. Не тревожьтесь за девочку. Достаточно посмотреть, как она ее пеленает.

– Замечательная новость. Будь добра, принеси мне кофе, – попросил он, исчезая в коридоре, куда выходили двери комнат.

– Слушаю, сеньор. Сию минуту, – ответила служанка.

Библиотека была любимым местом дона Густаво. Храм книг, собранных в соответствии с его вкусами и взглядами. Мебель оставалась нетронутой еще со времен его деда, дона Херонимо, который увез с собой на Кубу только небольшое собрание литературы XVIII века, любимой им во все времена. «Эти тома прибыли сюда с моей родины», – говорил он гостям, в большинстве своем испанцам; те трогали корешок книги, и им казалось, что они прикасаются к Испании.

Исабела отнесла поднос с кофе и пачкой табака и пошла к донье Инес. Сеньора почти оправилась. Цвет лица был нормальный.

– Скажи, чтобы мне принесли девочку, – попросила она, едва увидев служанку. – Кто с ней?

– Служанка сеньоров Сардина. На поверку вышло, что она замечательная девушка, сеньора.

– Маринья? Слепая? – спросила донья Инес, массируя себе грудь.

Когда соски затвердели, она сжала их, и молоко брызнуло струей, словно лава из жерла вулкана.

Исабела ответила, что да, Маринья, спокойная и заботливая, одна радость смотреть на нее, когда она с ребенком. Сеньора не выказала никакого удивления, и служанка успокоилась. Ей не хотелось неприятностей.

– Я хочу приложить ее к груди, Исабела. Сделай милость, принеси ее, и пусть кормилица возвращается к себе домой.

– Будет сделано, сеньора, – решительно ответила Исабела.

Через несколько минут Маринья вошла в спальню с Каталиной на руках. От волнения донья Инес начала икать.

– Липовый чай! Я про него совсем забыла! Сейчас же бегу за ним! – сказала Исабела.

Но сначала она подвела Маринью к кровати, помогла ей положить ребенка на грудь сеньоре и только тогда выбежала из комнаты.

– Боже мой, какая она красивая! – воскликнула сеньора, орошая девочку слезами.

Она впервые держала на руках свою дочку. Так она думала.

Каталина зашевелилась: незнакомый запах кожи ей не понравился. Она напряглась, открыла глаза, словно ночная сова, но не знала, на чем остановить взгляд. И отчаянно расплакалась.

– Что с тобой, малышка? Что случилось, любовь моя? – шептала донья Инес.

– Это нормально, сеньора. Ее удивляет незнакомый запах, – сказала Маринья. – Но скоро он станет для нее родным.

Каталина все плакала и пыталась высвободиться из незнакомых рук, словно находилась на вражеской территории.

– Положите ее в колыбель, сеньора. И покачайте немного, – настаивала кормилица.

Когда Исабела, проявляя заботу, принесла липовый чай, на донье Инес не было лица. Она спросила, дома ли сеньор, и служанка ответила, что да, он в библиотеке.

– Скажи ему, чтоб поднялся сюда.

– Да, сеньора, – ответила женщина.

Маринья продолжала говорить, но донья Инес была погружена в свои мысли.

– Это нормально, ей все незнакомо и все неудобно.

Замечания няньки, высказанные безо всякой задней мысли, пробудили в сеньоре Вальдес потребность самоутверждения, которого она не испытывала с первым ребенком.

– Не понимаю, в чем дело… – она заколебалась, продолжать ли говорить. – Она питалась твоим молоком всего каких-то пару дней. Она должна признать меня, ведь я ее мать!

Маринья не знала, что отвечать. Она всегда чувствовала, что младенцы, которых она вскармливала, как будто и ее дети тоже, и, хотя ей было горько оттого, что она не может их видеть, позднее она никогда ими не интересовалась.

– Маринья, я благодарю тебя за помощь, но я хочу остаться одна.

– Я чувствую, что вызываю у вас досаду, – сказала кормилица. – Вот уж чего я совсем не хотела.

– Не сомневаюсь, – ответила донья Инес.

И больше не произнесла ни слова. Она внимательно рассматривала Каталину. Кожа смуглая, волосы на макушке вьющиеся, книзу от висков тоже довольно много волос, которые потом, когда она окрепнет, постригут. Она увидела этот мир в феврале, с благословения зимних ветров с юго-востока, как и сама донья Инес, родившаяся в январе 1877 года.

– Знаешь, мне нравится имя Каталина. Бог знает, почему Святая Дева приняла тебя под этим именем. Какая же ты маленькая, – шептала она. – Не надо плакать…

Дон Густаво вошел в комнату в тот момент, когда Маринья прощалась.

– Я ухожу.

Новоиспеченный отец рассыпался в благодарностях. Единственное, что он мог сделать для этой женщины, которая спасла жизнь его дочери.

– Не представляю, чем бы я мог тебе отплатить. Мы до конца жизни будем у тебя в долгу.

– Ради Бога, сеньор Вальдес, не беспокойтесь.

– Передай привет твоим господам со всем моим уважением. Я тебя провожу.

Сеньор Вальдес и представить себе не мог, что когда-нибудь произнесет подобные слова и что окажется в долгу у семьи, предавшей его деда. Он взял Маринью под локоть и проводил до парадной двери. Опираясь на каменную стену, она почувствовала себя увереннее, когда дон Густаво вложил ей в руку легкий посох.

– Ступай с Богом и продолжай творить добро.

Вернувшись в спальню, дон Густаво подошел к кровати и поцеловал донью Инес в лоб.

– Ты снова доказала, что ты лучшая мама на свете.

Несмотря на слабость, она попыталась сесть, обложившись подушками. Она была настолько слаба, что слова дрожали на губах.

– Девочка не хотела со мной оставаться.

– Да нет же, любовь моя. Не в этом дело…

– Нет, в этом, девочка хотела уйти с Мариньей… – сказала она с горечью.

– Откуда ты это взяла?

– Не знаю, Густаво. Я не понимаю, что со мной…

– Что-то произошло?

– Ничего не произошло, но девочка… – снова сказала донья Инес. – Она хотела уйти с ней…

– Не говори глупостей.

– Это не глупости, Густаво.

– Сейчас она уже с тобой! Это главное.

– Только мать может это знать: девочка не хотела оставаться со мной.

Дон Густаво не стал возражать, чтобы у нее опять не поднялась температура, и погладил жену по голове: волосы были слипшимися после двух суток, проведенных в постели.

– Ты чудесная, – пробормотал он.

– Больше всего у меня болит вот здесь! – Она указала на сердце, где покоилась головка Каталины.

– Главное, что ты такая замечательная, любовь моя, – повторил он, пытаясь увести ее от грустных мыслей.

– А ты обратил внимание на то, что наконец в этой семье родилась девочка? Ее послала нам твоя мать.

Дон Густаво всмотрелся в лицо своей дочери. От одного упоминания о донье Марте все у него внутри переворачивалось и в желудке начинали бушевать какие-то злобные твари.

– Не вспоминай ее.

– Но почему я не должна этого делать, любовь моя?

– Потому что она умерла.

Каталина плакала не переставая.

– Инес, я должен идти на фабрику. Сегодня постараюсь вернуться до темноты. Отдыхай. Я позвоню в Сан-Ласаро, и во всех поместьях узнают, что на свет родилась первая девочка по фамилии Вальдес.

Донью Инес даже в самой малой степени не волновало, сколько народу узнают о благополучных родах. Когда-то она была здесь счастлива, но уже через год после того, как супруги покинули Кубу, несчастья в ее семье пошли одно за другим. Ее родители умерли, сестры эмигрировали. Ничто больше не связывало ее с той землей.

– Можешь не торопиться. Мы будем ждать тебя здесь, – сказала она ему.

Он поцеловал ее в щеку, и донья Инес снова повторила.

– Эту девочку послала твоя мать, любовь моя, – прошептала она.

Дон Густаво перевел дух, закрыв двери в спальню, где его жена укачивала малышку на руках.

– Я всегда буду любить тебя, – сказала она ей, раскрывая пеленки и прилаживая ребенка для кормления.

Каталина с трудом открыла рот, чтобы присосаться к переполненной груди. Донья Инес так никогда и не узнала, как и до каких пор ей придется защищаться от этой девочки, которую она не рожала и которую ей так трудно будет любить до самой своей смерти.

Глава 6

История человека – это история его любви. Густаво Вальдес привез свой опыт с Кубы. Но он не учел, что в любовных хитросплетениях сгорают двое: мужчина и женщина.

В то утро, когда дон Густаво вышел из замка, предварительно убедившись, что Рената не рыщет поблизости, он решил не ходить на фабрику. Он решил проверить, как набираются сил посаженные им дубы и каштаны. Это был лес четыре километра в длину и три в ширину, на границе которого произошел случай с Одноглазым. До тех пор ни у кого не получалось получить хоть какую-то пользу от подобной почвы и за такое короткое время; у нее менялись соседи, ее продавали иностранцам. То был его шедевр, полный жизни. Здесь не было магии моря, но эта земля жила по своим правилам. Не было слышно неумолчного гула прибоя, зато ее безмолвие говорило о многом.

Он шел быстрым шагом, держа в руке нераскрытый зонт и отмечая им каждый шаг. Все эти дни ему было не по себе, и он не знал, болезнь это или просто последствия страха, который ему внушала Рената. Словно прилив в Пунта до Бико, когда волна выбрасывает на берег тела потерпевших кораблекрушение, донья Марта вернула память о себе, когда его жена про нее вспомнила. Эта девочка заразит собой его семью, будто тифом или чумой.

Он шел среди деревьев, смотрел, как рабочие подрезают ветви и шлифуют стволы, и чувствовал, как удача приносит ему облегчение. На ходу он делал замечания властным тоном, принесенным ветрами феодального прошлого. Он пожелал им хорошего рабочего дня и неторопливым шагом отправился на фабрику, стараясь привести в порядок мысли, которые извивались, словно змеи, постепенно принимая облик Ренаты.

«Господь знает, что это был всего-навсего каприз».

Дрожь сотрясла его с головы до ног.

«Только каприз?»

«Только каприз», – ответил он себе.

Видение обнаженных ног – свежий ветер не развеял его. Фигура женщины, заставившей его сдаться и попытаться понять почему.

«Почему?» – спросил он себя.

Он не знал, чем это объяснить. Впервые в жизни, на краю пропасти, дон Густаво понял предательские измены своего отца.

«По той же причине, по какой грешил мой отец, согрешил и я. Вот почему я это сделал», – сказал он себе, как будто подобное объяснение освобождало от всякой вины.

«Но почему мой отец делал это?»

«Ай-ай, потому что плоть слаба, а воля хрупка. Потому что ничто человеческое нам не чуждо. Потому что человек не святой».

И хотя он не успел задать отцу этот вопрос – слишком скоро того настиг инфаркт, – он все равно не стал бы спрашивать. Есть вещи, про которые отцам вопросов не задают.

Возможно, ответ крылся в его слабой воле, в неспособности сдерживать свои инстинкты – качестве, им унаследованном. Женщины сами провоцировали пробуждение желания.

Если Мария Виктория ходила через заросли сахарного тростника, покачивая бедрами, то взгляд Ренаты, словно у черной кошки, притягивал, как магнит: ее глаза были желтыми на солнце и зеленоватыми по ночам, губы полные, а грудь выпирала из-под одежды. Она имела привычку появляться и исчезать, будто знала, когда сеньор отпускал охрану. От нее пахло желанием, этим наущением дьявола, что ведет в пропасть греха.

И он согрешил.

Он пошел на это однажды ночью, полной весенних ароматов. Если он так никогда и не смог отделаться от этого воспоминания, то потому, что некоторым из них не суждено забыться.

Неуправляемые страсти, благодаря которым вертится мир мужчин, и они подталкивают на ошибки, за которые мужчины потом расплачиваются всю жизнь.

Он проник в нее с яростью, забыв о своем браке, и страсть, обесцвеченная годами семейной постели, вернулась к нему. Он смаковал опасность каждого поцелуя, каждого толчка, каждого стона, который он подавлял, чтобы их не обнаружили. Он никогда не любил Ренату, но сделал это, потому что ее чувственность разрушала его, стоило ему ее увидеть.

Он бы проник в нее тысячу раз. Когда сеньор Вальдес узнал, что она беременна, то не сомневался, а точно знал: ребенок от него, поскольку Рената жаловалась, что Доминго не годится для выполнения супружеских обязанностей. И хотя не было необходимости это подтверждать, дона Густаво затрясло, когда он услышал ее слова.

– Это наш сын, – сказала женщина, глядя ему в глаза, ища сострадания или хотя бы участия.

– Этому не бывать! У нас с вами нет ничего общего! Никогда!

Теперь дон Густаво проводил ночи, как и положено хозяину, он отстранился от Ренаты и снова стал сеньором, у которого, как когда-то говорила ее мама, «длинные руки» и на которого ей нечего было надеяться.

– Сделайте все необходимое, чтобы этот ребенок не родился. У вас всегда будет еда, а у вашего мужа выпивка. Мы заключим выгодное для вас соглашение, но ни один бастард не замарает нашу семью.

– Как ты можешь говорить мне такое, дон Густаво? Почему вдруг…?

Он не дал ей закончить, и его покоробило обращение на «ты», которое они употребляли в минуты близости.

– Пожалуйста, прошу тебя обратиться к голосу разума. Все, что произошло, – ужасная ошибка. Больше я повторять не буду. Этот ребенок не должен родиться.

Эти слова причинили служанке худшую боль, чем сотня ударов хлыстом у столба в Сан-Ласаро. Вне себя от гнева Рената тихо пробормотала слова, которых никогда бы не сказала в полный голос из страха перед последствиями. «Я слишком малодушна, чтобы совершить такое преступление».

Женщина не только не прервала беременность, но всячески старалась оберегать себя: не носила ничего тяжелого, например дрова, сельскохозяйственные инструменты, подойники с молоком. Никто не догадывался о причине такой заботы о себе, когда она мыла полы, только стоя на коленях, или когда стала тщательно относиться к положенному ей времени отдыха. Никто не видел ее ни в кабачке, ни в порту, ни на местных ярмарках. Только сеньор Вальдес замечал, как растет ее живот.

Если Рената в то время и представляла себе, что она сотворит со своей дочерью, то никто другой ничего об этом не знал.

И никто ничего не знал, когда она задумала план, разработала его и тихо ждала, когда настанет день, чтобы его осуществить.

Решив нанести удар, она подстерегла дона Густаво у входа в замок, дождавшись его на следующий день после рождения обеих его дочек.

– За все надо платить, мальчик мой. Причем в этой жизни. Другой у меня нет.

Земля ушла у него из-под ног. Если Рената и обладала каким-то достоинством, это было упорство. И в хорошем, и в плохом смысле. Она была способна на все, но в тот момент даже она сама не знала, как далеко сможет зайти.

Как только он вошел на фабрику, оклик Фермина отвлек его от размышлений, в которые он был погружен.

– Только бы не было беды, дон Густаво!

Тот изменился в лице.

– Что случилось, Фермин?

– Пришла телеграмма с Кубы.

– Телеграмма?

Дон Густаво удивился не меньше, чем его управляющий. Оба знали, что его брат Хуан, единственный из Вальдесов, оставшийся жить на острове, писал только, чтобы поздравить семью с Рождеством и с днями рождения. Чуть позже выяснилось, что на телеграмме не было его подписи – только имя.

Глава 7

– Мы отплываем как можно скорее.

– Густаво, ради бога, мы не можем так поступить. Я еще не восстановилась, и мы не знаем, что нас там ждет. Куба уже не наша родина.

– Возражения не принимаются. У Исабелы достаточно времени, чтобы уложить чемоданы.

– Густаво, прошу тебя, – продолжала умолять она. – А как же замок?

– За ним присмотрят Рената и Доминго.

– А фабрика?

– Ее возьмет на себя Фермин.

– О Боже мой! – воскликнула донья Инес, прижимая руки к груди.

– Инес, прошу тебя, не усложняй ситуацию. Мой брат умер! – резко произнес он. – Он был одинок, никогда не был женат. Он всего себя отдавал имению нашего деда. А теперь пришло мое время. Мы не можем бросить нашу собственность!

Новость о смерти Хуана Вальдеса разлетелась по фабрике, словно пыль. «Хозяин уезжает? Вальдесы эмигрируют?» – спрашивали люди друг друга. Даже крысы перепугались, видя, как работницы хлюпают носами, отложив пилу, а мужчины сидят, обхватив голову руками, как будто им объявили о конце света.

Все ждали каких-то слов от хозяина, который бы заверил их, что назавтра у них будет хлеб насущный, однако сеньор Вальдес ушел с фабрики, не проронив ни слова. В тот момент он не знал, как ему предстать перед служащими, как, глядя им в глаза, сказать правду, которую он скрывал даже от доньи Инес: он даже приблизительно не представлял себе, когда вернется, и понятия не имел, что творится в имении «Диана» – разорено ли оно или процветает.

После разговора с женой он закрылся в библиотеке замка. Он то и дело слышал, как она откашливается. Единственный признак жизни, который она подавала.

Донья Инес плакала не переставая. Она говорила, новорожденная еще слишком слаба, сомневалась, хватит ли у нее молока для ее беспокойной дочки. Исабела не понимала, что брать с собой в багаж, и только и делала, что жаловалась.

– Сеньора, а что делать с длинными платьями? Положить их вместе с простынями или в отдельные баулы? А как быть с костюмами сеньора? Они ему там понадобятся?

– Я не знаю, что тебе сказать, Исабела. Все произошло так быстро… так быстро! А мои дети… что с ними будет?

Хайме, годовалый малыш, дотронулся до сестры: грядущее путешествие его не волновало.

– Я должна проститься с нашими дамами из Пунта до Бико. В любом случае мы не можем покинуть собственные земли, как беглецы.

– Сеньора, а теперь вернитесь к багажу. Ради Бога, скажите мне, что мне со всем этим делать.

Служанка показала на шкафы, набитые одеждой от лучших швейных домов. Шляпы, перчатки, обувь, сумки.

Донья Инес смотрела на все это с отчаянием человека, который не может ответить на такой простой вопрос.

– Исабела, ты одевала меня последние годы моей жизни. И прекрасно знаешь, что я ношу, а что – нет. Что выберешь, то и ладно. Обещаю, не упрекну тебя ни словом, когда мы приедем на Кубу.

Донья Инес хранила добрые воспоминания о тамошней жизни, но она уже давно привыкла к Пунта до Бико. Далеко позади остались сожаления об огромном расстоянии, отделявшем ее от острова, тоска по яркому солнцу или по прогулкам до внутренней гавани порта, откуда можно было увидеть, как отплывают корабли, направляясь в другой мир. Порой она чувствовала желание подняться на борт одного из них и уплыть вместе со своими близкими, но близкие умерли, и она поняла: ее семья живет в замке Святого Духа. Она одна из семьи Вальдес.

Сейчас, среди беспорядочно раскиданных по полу спальни баулов, она поняла, что ей придется покориться обстоятельствам с женским смирением. Донье Инес и так было, что оплакивать, когда она читала новости из газет, приходившие по телеграфу. Испания проиграла войну, больше не владела Кубой, лишилась Пуэрто Рико и Филиппин, так что перестала быть империей, и донья Инес опасалась столкнуться с враждебной страной, где история превратила производителей сахара в неудачников. Однако она не осмеливалась говорить с сеньором Вальдесом о своих опасениях, поскольку ее мнение никогда никого не интересовало. В самом деле, мнение женщин значило для мужчин мало, им интересовались разве что их жены. И потому донья Инес удовлетворяла свой интерес, читая прессу, приходившую в замок, или книги, которыми увлекалась, пока дон Густаво был на фабрике. Она сидела на ковре в библиотеке и часами не могла оторваться от Пардо Басан[13] или от стихов Росалии де Кастро[14]. Обо всем, что она узнавала, она рассказывала за чаепитием другим сеньорам и советовала им обратиться к своим мужьям. «Пусть они выписывают книги, они такие же долговечные, как драгоценности», – говорила она. Если ей удавалось достучаться хотя бы до одной из них, она считала, что выигрывало от этого все человечество. То же самое она проделывала с работницами фабрики, но там говорила другое. Она говорила, если женщина не хочет, нельзя позволять мужу брать ее силой. Нельзя, чтобы мужчина поднимал руку на женщину. Надо запретить оскорбления и стоит разбавлять вино водой, чтобы избежать пьянства. Все это противоречило воскресным проповедям дона Кастора, но донье Инес было все равно. Когда священник говорил, что женщина дана в услужение мужчине, сеньора Вальдес опускалась на молитвенную скамеечку и смотрела на распятие в ожидании объяснений.

Но никакого ответа не было.

Слышался только назидательный голос дона Кастора – и все.

Так что по окончании мессы донья Инес быстро возвращалась в замок и записывала слова священника, не пропуская ни одного, чтобы оспорить их на дамских собраниях.

Уже в середине дня, так и не пообедав и пребывая в отвратительном настроении, дон Густаво вышел из своего убежища и спросил, как продвигается упаковка багажа. Донья Инес ответила, что все хорошо, и чуть не спросила о ближайших планах, когда они отплывают, на каком корабле и есть ли у них билеты. Но не решилась: пусть себе идет восвояси. Хлопнула парадная дверь, и порыв ветра влетел в открытые окна, освежая воздух.

– Куда он пошел? – задала Исабела бестактный вопрос.

– На фабрику, я полагаю. Его состояние меня беспокоит. Ничего нам не говорит, мы даже не знаем, когда отправляемся. – Она посмотрела на окно, потом на служанку. – Он плохо выглядит или мне кажется?

– Он плохо выглядит, сеньора.

Донья Инес вдруг умолкла. Она понимала, у мужа горе, но чувствовала себя одинокой, как никогда.

В процессе сборов она решила написать прощальное письмо всем сеньорам Пунта до Бико. Всего несколько строк, которые Рената передаст в руки хозяйкам особняков.

Донья Инес села за круглый столик на террасе Сиес, достала перо и маленький листок бумаги. Она не знала толком, что сказать. Мысли, чувства, ощущения – все перемешалось и билось в мозгу, словно разряды электрического тока, не давая сосредоточиться. Она разговаривала сама с собой.

«Скажи им, что они всегда будут с тобой, что твое сердце остается здесь, в Пунта до Бико, что ты возвращаешься на родину детства, но родина твоих детей здесь, и что ты увозишь Хайме и мою дорогую девочку, красавицу Каталину, которая будет расти под рокот прибоя другого моря. И ты оставляешь замок, как надежный знак того, что еще вернешься. Пусть будет, что будет».

Она просмотрела каждую записку, подписала их все и добавила везде еще одну фразу: «Пока меня не будет, не забывайте читать».

Она разложила записки по конвертам, запечатала их и быстро спустилась к Ренате, которая возилась в кухне.

– Ай, сеньора! – воскликнула та, едва увидев донью Инес. – Как вы хорошо выглядите!

– А как твоя девочка, Рената? У меня не было времени даже спросить тебя об этом, – вместо ответа сказала сеньора, приветливо улыбаясь. – Тебе передали колыбельку?

– Да, сеньора. И она спит в ней, словно ангел.

– Как ее зовут?

– Клара. Ее зовут Клара, – ответила Рената.

– Я бы хотела взглянуть на нее, пока мы не уехали.

– И куда же вы едете?

– Сеньор вам ничего не говорил?

– Мне он точно ничего не сказал. Не знаю, может, он говорил с Доминго.

Рената вытерла руки кухонной тряпкой и, с тревогой глядя на хозяйку, снова спросила:

– Так куда же вы едете?

– Не говори, что я тебе рассказала, но мы уезжаем на Кубу. Умер брат сеньора, и мы должны взять на себя управление сахарными плантациями.

Рената обхватила голову руками.

– Как вы меня огорчили, сеньора!

Она вдруг ясно представила себе обеих девочек и как она быстрым движением положила свою дочь Клару в колыбель, где убаюкивали Каталину.

«Господи, зачем я это сделала?» – мысленно простонала она.

Раскаяние привело к болезненному осознанию того, что она может потерять дочь. Может быть, не навсегда, но точно на то время, пока длится путешествие сеньоров.

– Это уже решено? – спросила Рената, сдерживая слезы.

– Ему все равно, чего хочу я… Не плачь, Рената. Мы вернемся.

Донья Инес подошла к ней, обняла и погладила по голове. Волосы у Ренаты были гладкие, длинные, черные.

– Вы останетесь здесь. И ваша дочка ни в чем не будет нуждаться, – сказала донья Инес.

– Здесь, в замке?

– Ну, конечно, Рената.

Служанка положила тряпку на край каменной раковины, но ответить на объятие не смогла.

– Понимаю, ты потрясена, но все будет хорошо, – прошептала сеньора. – Береги дочку, чтобы росла здоровенькая. И еще сделай, пожалуйста, одну вещь: возьми эти конверты, а когда мы уедем, разнеси их по особнякам и передай в руки хозяйкам. Сделаешь?

– Да, сеньора. Конечно.

– А сейчас помоги мне накрыть мебель простынями. Исабела занимается упаковкой багажа. Не стоит терять время.

Прощание на фабрике прошло без церемоний. Дон Густаво позвал Фермина и сообщил ему о своих планах. Он сказал, что тот остается за главного, что он нужен ему как никогда и что самое важное для Фермина – знать себе цену. Все это повергло управляющего в такую тоску, что его глаза увлажнились.

– А сейчас, – закончил дон Густаво, – пойду соберу рабочих.

Фермин не мог совладать со слезами, которые текли по щекам; он закрыл глаза ладонями, чтобы рабочие не увидели, как он плачет.

Рабочие смотрели холодно, а их морщинистые лица выдавали усталость. У пожилых мужчин морщины были глубокие, у молодых – пока только черточки на лбу. Запущенная щетина и мозоли на ладонях были как у всех, кто обрабатывает мерзлую древесину зимой и сухую летом. Это оставляло свой след и делало их похожими друг на друга.

Та же история была с женщинами. Голову каждой покрывал черный платок. Черный был также и обычным цветом для толстых чулок, связанных вручную из овечьей шерсти, которые они носили на работу. Деревянные башмаки громко стучали по полу.

– А сеньора Вальдес тоже уезжает на Кубу? – спросила одна из них.

Учитывая серьезность момента, вопрос прозвучал так странно и так неожиданно, что дон Густаво посмотрел на остов корабля, откуда доносился голос работницы, пытаясь определить, кто его задал. Ответил он без колебаний.

– Разумеется. Сеньора отправляется вместе со своим мужем и двумя детьми.

Не хватало добавить: «И на этом хватит разговоров».

В самом деле, было нелепо полагать, что донья Инес останется в замке, но все так ее уважали, что вопрос, заданный работницей, был скорее пожеланием. Однако тот, кто действительно ждал ответа, его не получил, поскольку никто больше не осмелился открыть рот. Позже женщины, работавшие на фабрике Вальдеса, собрались в бараке на обед и дали волю воображению. Что, если семья разорилась, что, если на земли Кубы обрушилось какое-нибудь несчастье, что, если дон Хуан, холостой брат дона Густаво, погиб при странных обстоятельствах?

Что, если…

Так обстояли дела накануне отъезда сеньоров Вальдес на Кубу, а все остальное, что про это говорили, пустая болтовня.

Намного тяжелее было прощаться со слугами замка. На обратном пути дон Густаво подбирал подходящие слова, но как только вспоминал про Ренату, чувствовал рвотные позывы.

И его стошнило.

Он уперся головой в стену задней части замка, спрятавшись в кустах, чтобы его никто не увидел. Его рвало зеленоватой желчью и жидкостью, наполненной страданием, гневом и страхом.

Когда он оправился, то позвал в гостиную слуг одного за другим и заговорил с ними так, словно забыл, кто они такие, будто никогда их не видел, словно они были иностранцами, к которым он обращался впервые. Вид мебели, покрытой простынями, снятые картины, портрет дона Херонимо, прислоненный к стене, – все это произвело на него тяжелое впечатление. У него мучительно сжалось сердце.

То, что он сказал, не слишком отличалось от официальных объяснений, которые он давал на фабрике. Он обращался только к Доминго. На Ренату не взглянул ни разу.

Он велел охраннику проинформировать дона Кастора, священника, и доктора Кубедо. Он также попросил его сходить в дом сеньоров Сардина, чтобы сообщить им о своем решении, но тут же передумал.

– Нет, лучше не надо. Не стоит их радовать.

Рената вышла, с трудом передвигая ноги.

– Исабела, – обратился дон Густаво к служанке, – думаю, тебе надо ехать с нами. Ты нужна сеньоре.

– Но, сеньор… – пробормотала та.

– Предпочитаешь остаться здесь умирать от холода?

– Нет, сеньор.

– Значит, решено. Займись багажом. Мы отплываем завтра рано утром.

Итак, сеньоры Вальдес – дон Густаво и донья Инес, их сын Хайме, малышка Каталина – и служанка Исабела выехали февральским утром в среду в направлении порта на нескольких машинах, заполненных поклажей. Всего было семь баулов с одеждой; чемодан сеньоры, с которым она приехала сюда, а теперь возвращалась на Кубу; простыни первой брачной ночи и хлопковые полотенца, в которые были завернуты драгоценности, а также шляпы доньи Инес и деревянная статуэтка Сантьяго Апостола.

Собаки горестно выли, и Доминго пришлось привязать их к железной ограде, иначе они бросились бы вдогонку за хозяевами.

У ворот в имение стояла Рената с Кларой на руках, которая жадно, как все дети бедняков, сосала грудь. Именно в этот момент донья Инес впервые увидела свою настоящую дочь, и сама не зная почему, она навсегда запомнила ее образ.

С губ Ренаты снова слетели слова, которые она сказала по-галисийски дону Густаво:

– Вот ты и начал расплачиваться, мальчик мой.

По влажной дороге, покрытой опавшими листьями, она вернулась в дом, где родила девочку, не зная теперь, увидит ли ее когда-нибудь снова.

В этот момент Клара заплакала. Рената посмотрела на нее и вытерла ей слезы; она не была уверена, что сможет полюбить эту девочку, как собственную дочь.

Глава 8

Прошло уже несколько часов после того, как судно пароходной компании «Арротеги» вышло из порта в направлении острова Куба. Донья Инес не выходила из каюты первого класса, забронированной для семьи. Она продрогла до костей.

Она не испытывала никакого желания созерцать, как удаляется берег и замок на холме Святого Духа, каменные стены которого освещались бледными лучами восходящего солнца. Ее поглотила неизвестность: она не знала, когда вернется, но спрашивать у дона Густаво не решалась.

Прощание с Ренатой и Доминго, напутственные слова, высказанные на рассвете доном Кастором и доктором Кубедо, пришедшим взглянуть на новорожденную, оставили у нее привкус горечи. Служанка с ребенком на руках вызвала у нее зависть. У нее, которой нечему и некому было завидовать, потому что она имела все и до сих пор считала себя счастливой.

И, однако…

Она завидовала, потому что Рената оставалась в Испании, а она уезжала в неизвестность с новорожденной девочкой, которая не доверяет и боится собственной матери.

Пока она укладывала в колыбель Хайме и делала все возможное, чтобы заставить Каталину уснуть, ее муж общался с другими пассажирами и капитаном. Они говорили о потере колоний, что было несчастьем для Испании, и о спасенной монархии. Донью Инес тоже всегда интересовали подобные темы, но ей никогда не давали возможности принимать участие в разговоре.

Исабела выглядела обеспокоенной; она сидела на стуле, откинувшись на спинку, и смотрела на свои руки, словно собиралась считать, через сколько дней они достигнут крепости у берегов Гаваны. Получалось, что пальцев на руках не хватит.

Предстояли трудные недели. Донья Инес это знала. В памяти еще сохранились тяжелые воспоминания о плавании с Кубы в Испанию. Возможно, потому, что они пересекали Атлантику в каютах, где пахло курицами и портом.

Она ждала, когда солнце поднимется повыше, чтобы выйти на палубу, где мужчины дудели в волынки, а женщины пели народные галисийские песни, перебирая четки. Мысль о том, чтобы вернуться на Кубу, уже давно не приходила ей в голову. Когда они уезжали с Кубы, жить в Испании ей не очень хотелось. Однако любовь к дону Густаво помогла преодолеть горечь расставания с островом, она оставила семью и комфорт прекрасного имения, где жила со своими сестрами, желанными невестами из семьи Ласарьего. Каждая из трех отправилась навстречу судьбе туда, где проживала диаспора любимого человека. Младшая вышла замуж за доминиканского владельца кафе, а старшая – за морского офицера британского флота, который увез ее в Ливерпуль. Она, средняя сестра, была единственной, кто породнилась со своими корнями, но сейчас это ничего не значило. Она возвращалась на Кубу, неизвестно на сколько, и мелкая дрожь ностальгии пробирала до костей.

От гнева кровь стыла в жилах. Она попыталась скрыть его, изображая любовь, но ничего не вышло. Она смотрела на Каталину и чувствовала сострадание. Смотрела на Хайме – то же самое. Тогда она стала смотреть на океан, и когда ее взгляд потерялся в его бесконечности, она уснула, не думая больше ни о чем. Исабела тоже сдалась, а дети погрузились в дремоту и наконец затихли.

Через несколько часов донья Инес проснулась: казалось, у нее температура и болит зуб, но то были просто последствия приснившегося кошмара. Она тяжело дышала. Сжала кулаки так сильно, что впилась ногтями в ладони. Двигалась она с трудом.

Как могла, она привела себя в порядок. Причесалась, разгладила платье, припудрила щеки. Детей тоже привела в порядок. Велела Исабеле сопровождать ее на палубу. Ей хотелось подышать свежим воздухом.

Они позавтракали в одном из салонов, несмотря на то что голод куда-то улетучился. Пить тоже не хотелось, но Исабела сказала, надо копить силы, чтобы выдержать все, что им предстоит.

– Ты права, – согласилась донья Инес. – Поищи моего мужа, сделай милость.

– Да, сеньора, – ответила Исабела.

Дон Густаво присоединился к ним, и они пили и ели под взглядами пассажиров, которые останавливались, чтобы посмотреть на новорожденную девочку и малыша Хайме.

Матросы трудились не покладая рук. Их беготня отвлекала пассажиров, особенно когда в условленные часы приходили служащие контроля за эмигрантами, направлявшимися на Кубу в поисках лучшего будущего. Как будто будущее – это золото. Или сахар. Или кофе.

Во время первого плавания, в Испанию, она слышала, что в каютах третьего класса имели обыкновение пить анисовую водку, чтобы лучше переносить качку, но если все-таки накатывало, они вспоминали Сан-Кинтин[15], и тогда раздавались голоса, звучавшие громче остальных и бунтовавшие против всего. Иногда из-за голода. Иногда из-за жажды. А то еще из-за холода, но большинство – из-за влажности, пожиравшей их с ног до головы.

Дни шли за днями, и никто понятия не имел, сколько их прошло.

Бывали хорошие дни.

Бывали плохие.

Иногда оживленные.

В большинстве своем скучные.

Море владело ими и регулярно насылало рвоту.

С самых первых дней Исабела, так сильно огорчавшаяся из-за того, что сеньора ничего не ест, сама потеряла аппетит и стала молчаливой. Она погрузилась в состояние, напоминающее летаргию, и неотрывно созерцала через иллюминатор пустынный океан без единого клочка земли, который мог бы нарушить его монотонность. Приступы летаргии сменялись приступами безумной активности. Она перекладывала одежду, то и дело входила и выходила из каюты, болтала с матросами.

Самым большим развлечением была прогулка ранним вечером. Супруги Вальдес и их дети одевались по-воскресному. Донья Инес сама придумывала какое-нибудь украшение для прически, а под шерстяным пальто у нее струилось длинное, до пола, платье. Последствия родов ушли, и к ней вернулась девическая стройность.

Несмотря на опасения, у нее было достаточно молока для Каталины. Морская качка убаюкивала детей, так что и девочка, и ее брат Хайме спали ночи напролет не просыпаясь. Около трех часов утра донья Инес вставала, чтобы покормить Каталину.

И так каждый день.

Каждый переносил качку по-своему.

Тишина обрушивалась на них, когда они возвращались с прогулки или из гостиных, где дети сеньоров Вальдес привлекали внимание дам. Они всегда так нарядно одеты. У них такая белая кожа, а у малышки такая нежная, и когда-нибудь она сможет рассказать, что ей исполнился месяц на борту парохода, направлявшегося к затерянному в океане острову.

На публике дон Густаво изо всех сил старался скрывать неотступную тревогу, терзавшую его душу. Остальное время он представлял собой молчаливую тень человека, одержимого морской гладью. Он неотрывно смотрел на горизонт, словно пытался найти ответ в неведомой точке, которую только он один мог разглядеть или почувствовать встревоженным сознанием.

– Вот ты уже и начал расплачиваться, мальчик мой.

«Что за дьявольщину несет эта Рената, боже мой! Разве я мало заплатил своим страданием и сознанием того, что это моя дочь, что я оставил ее в Галисии, ведь это моя кровь, и она будет жить в том же самом мире, где живу я».

Хуже всего было то, что ему не с кем было поделиться своими мыслями и тягостными размышлениями – они превращали его в одинокого волка, что рыщет по бесплодной степи, побуждаемый к самоубийству, приговоренный к высылке, которая должна изменить контуры его судьбы.

– Мальчик мой…

Манера, с которой женщина обращалась к нему, полунасмешливая, полуразвязная, почти оскорбительная, с оттенком нежности, раздражала его до крайности.

Он перебирал в памяти, не осталось ли в замке чего-то такого, что Рената могла использовать ему во вред. Квитанции, письма, записки рабочих, из тех, что умели писать. Счета фабрики, счета арендаторов земель. Документы по судебной тяжбе с Одноглазым. Чего-то, что могло бы заинтересовать эту женщину.

Если ей придет в голову порыться в библиотеке, она сможет найти кое-какие фотографии дона Густаво в детстве. Она сможет их украсть, но не более того. Да, украсть-то она сможет, повторил он, чтобы убедиться, на кого похожа их дочь. И чтобы понять, чего в ней больше – от отца или от нее.

В последние дни путешествия они пережили шторма, которые, казалось, не кончатся никогда. Вздыбившийся океан ударял в корпус корабля, волны переливались через палубу, и при каждой атаке супруги Вальдес замирали от ужаса.

Ненастье длилось пять дней.

Целых пять дней пассажиры, положившись на опыт капитана, согласно его приказу, выходили из кают только в установленное время. Пришлось сесть на вынужденную диету, которую пассажиры первого класса не планировали, и отказаться от прогулок. По настоянию некоторых сеньор, капитан вынужден был держать открытым чайный салон.

Молнии на горизонте освещали каюту. От страха Исабела сидела, подтянув колени к подбородку.

И считала.

Десять.

Девять.

Восемь.

Семь.

И так до нуля.

Потом снова считала.

– Да, моя Каталина. Да, моя красавица. Буря скоро пройдет, – шептала донья Инес.

Когда девочка затихала, приникнув к груди сеньоры, начинал хныкать испуганный Хайме. Тогда донья Инес обнимала его свободной рукой.

– Тихо, малыш. Все прошло. Это всего лишь буря. Уже совсем скоро мы прибудем на Кубу.

Время остановилось.

Донья Инес наблюдала за доном Густаво: он не сказал ни единого слова ей в утешение, ни разу не протянул руку помощи и не поддержал ее ободряющим взглядом. С того момента, как они поднялись на борт судна, она почувствовала, что его будто нет рядом. Путешествие отдалило его от него самого, и она понимала: что-то в нем изменилось навсегда. Вообще-то, дон Густаво был веселым и говорливым в любых обстоятельствах. Он всегда умел видеть хорошее даже в самой тяжелой ситуации. Она только однажды видела его раздраженным – во время той истории с Одноглазым. Сейчас, хотя и казалось, что он растерял свою веселость, она продолжала любить его, как в первый день знакомства.

Она помнила тот день. Как можно забыть самый счастливый день жизни?

Ему было двадцать два, ей девятнадцать.

Он был одет в льняной костюм, сидевший на нем как влитой. Надо сказать, тогда и речи быть не могло о том, чтобы снова его увидеть: такова была антипатия доньи Лоры к семье Вальдес из-за истории со служанкой Марией Викторией. Не будем забывать, что все сплетницы только об этом и говорили, так что юная Инес даже подумывала отравить их.

Ее это ужасно раздражало…

Она улыбнулась, вспомнив, как смешно выглядели семейные собрания под крики птиц, живших в саду. Она никогда не рассказывала об этом мужу, опасаясь напоминать ему о мрачных годах его жизни. Она также не говорила ему, что ее семья наладила контакты с Вальдесами только из-за коммерческого интереса. Плантации «Дианы» приносили столько прибыли, что никто не мог не считаться с доном Херонимо. Но чтобы простить по-настоящему – они никогда его не простили. Лора Ласарьего близко к сердцу приняла удары хлыстом и всегда думала, что эта семья одержима дьяволом: если кто-то забивает до смерти служанку, какой бы эта служанка ни была, у этого человека злобная душа. И внутри у него дьявол.

Донья Инес сожалела обо всех умерших, которых когда-то оставила на Кубе и с которыми скоро встретится вновь. Особенно сожалела она о доне Херонимо, который никогда не делал ничего плохого.

Наоборот.

Старик умер, не удостоившись ни поруганий, ни славы.

Она подняла глаза и увидела зеркало в латунной раме, а в нем, как раз напротив, свое отражение. Ее красота тоже несколько увяла. Она уже не была прежней девушкой, однако после двух родов кожа сохраняла упругость, глаза сияли, а волосы были такие же пышные. Она перевела взгляд на свою грудь, которой кормила Каталину, и почти шепотом, чтобы не беспокоить ее, произнесла:

– Я дам тебе то, чего не было у меня: крылья, чтобы летать.

Она поцеловала ее в щеку, мокрую от молока.

– Придет день, и ты унаследуешь наши земли.

Она почувствовала, что вся дрожит, произнося эти слова в присутствии старшего сына, но если она чего-то и хотела в жизни, так это родить на свет девочку, чтобы та восстала против обычной судьбы сеньорит. Девочку, которая садится за тот же стол, что и мальчики. Которая читает книги, чтобы быть свободной.

Которая…

Картины будущего мелькали перед ней всю ночь, пока сон не сморил всю семью.

Электрические разряды слышались теперь только вдалеке.

Плавание приближалось к своей божественной литургии.

Позади осталось множество дней.

Ночей.

Ненастье.

Раздражение одних, обращенное на других.

Первые признаки ностальгии.

Последние вздохи и изнурение на лицах пассажиров.

Глава 9

Дорита, креолка, работавшая служанкой у доньи Лоры Ласарьего, терпеливо ждала на причале Гаванского порта прибытия обычного судна с эмигрантами с Ямайки для своих новых хозяев, сеньоров Брайтон. Донья Инес не предупреждала о приезде, но Дорита увидела ее и запрыгала от радости, будто ей явилась сама Дева Мария. Они обнялись и расцеловали друг друга в обе щеки.

– Что ты здесь делаешь, Дорита?! – воскликнула сеньора. – Ты знала, что мы прибываем?

Дорита покачала головой и объяснила донье Инес, что все изменилось с тех пор, как они уехали, а ее родители умерли от холеры, которая косила целые семьи и сгубила весь урожай. Она сказала также, что теперь всем распоряжаются британцы и американцы, что они обращаются со слугами вежливо и уважительно, но ей все равно не хватает испанцев.

Она поздоровалась с доном Густаво и выразила соболезнование. Она знала о смерти его брата Хуана. На самом деле в Сан-Ласаро не было никого, кто бы об этом не знал.

– Вы приехали, чтобы поднять предприятие? – спросила она с любопытством.

Ни донья Инес, ни дон Густаво не знали, что отвечать. Сеньор глубоко вздохнул, и его легкие наполнились гнетущей тоской. Не время и не место было давать объяснения – в порту, среди толпы, под взглядами матросов, махавших им с палубы на прощание, и эмигрантов, этих неудачников, которые наконец попали на вожделенную пыльную землю. Родственники кубинцев и те, у кого водились деньги, проходили без проблем. Но бедняков пересаживали на суда с экипажами из негров и везли в Трискорнию, где на вершине холма они сидели в лагере на карантине.

Дорита потрепала Хайме по пухлой щеке, погладила по голове новорожденную и, прежде чем попрощаться, выдала целый водопад информации о сеньорах Ласарьего. Оба умерли у нее на руках. Сначала донья Лора, за ней дон Даниэль, который ушел в мир иной без каких-либо признаков холеры, но с диагнозом хронического ощущения беды. «От этого средства нет, – сказала Дорита. – Никто не может излечить от несчастья».

Она сама похоронила их в Сан-Ласаро и послала телеграмму каждой из дочерей, которые, конечно же, не могли прибыть вовремя, чтобы положить белый цветок родителям на грудь.

Так обстояла жизнь в те времена.

И так началась новая жизнь для супругов Вальдес.

Они прошли контроль эмиграционной комиссии. Через несколько метров покинули территорию порта, и гул судовых моторов стал доноситься словно издалека. Когда-то Гавана была для них домом, но ни дон Густаво, ни донья Инес не узнавали ни улиц, ни рыночной площади, где продавали разные семена.

Ничего.

Не узнали они и флаг, развевающийся над крепостью Эль Морро[16] первого января 1899 года, дня, когда испанский генерал Адольфо Хименес Кастельянос передал Кубу майору армии Соединенных штатов Джону Р. Бруку.

Теперь они были эмигрантами и вдруг осознали, что ни происхождение, ни годы, проведенные в колонии, ничего не значат. Они поставили чемоданы на землю, вытерли пот со лба. Каталина начала плакать. Дон Густаво подошел к группе мужчин в элегантных костюмах и спросил, как добраться до Сан-Ласаро.

– Сан-Ласаро, – повторил он. – We need to go to San Lazaro[17].

Один из мужчин сделал рукой жест, означавший «подождите».

– Wait, sir[18].

Через несколько минут появился мулат на телеге, запряженной волом, на которую они погрузили свои баулы и отправились в направлении Сан-Ласаро.

– Плантации «Диана», – уточнил дон Густаво.

Мулат даже отдаленно не представлял себе, что такое плантации «Диана», но где находится Сан-Ласаро, он знал.

– Меньше чем за день не управимся, сеньор.

– Я заплачу тебе, сколько скажешь.

Дон Густаво устроился на краю повозки, которая напомнила ему о детстве, поскольку его дед перевозил по своей земле рабов с одного места на другое на чем-то подобном. Такой же вид транспорта использовали арендаторы, подвозившие к воротам фамильной резиденции штабеля древесины.

Они проехали по набережной и пересекли Ведадо с его внушительными особняками. Такие же флаги янки, один из которых развевался на крепости, приветствовали путешественников с балконов и из окон домов. Они выехали из города, и окрестность стала похожа на потемневшую акварель, изображавшую пыльные дороги. По обеим обочинам росли кусты, и невозможно было разглядеть ни клочка плодородной земли. Сеньор Вальдес такого не помнил. В детстве его окружали цветники и изобильные плантации.

Вскоре дорога превратилась в тропинку, на которой животному стоило труда сохранять равновесие, и так они тащились километры за километрами по нескончаемой прямой.

Мулат спросил, кто они такие и откуда приехали. У дона Густаво не было никакого желания с ним объясняться, однако, понимая, что они от него зависят, он решил быть любезным.

Он сказал, что он внук галисийцев. Они вернулись на остров, потому что его брат умер, и они не могут просто так взять и бросить предприятие, основанное первым Вальдесом, приехавшим на Кубу. Он хранит об острове прекрасные воспоминания, но сейчас он ничего не узнает. И чувствует себя так странно, хоть плачь. Мулат искоса взглянул на него – убедиться, не плачет ли он на самом деле.

– Мы были очень счастливы на этой земле, – вмешалась донья Инес, чтобы немного снять напряжение.

Не хватало сказать: «Если бы вы только знали. Я Ласарьега. Мы с сеньором полюбили друг друга до того, как произошло несчастье, и здесь же мы поженились, вот так, видите ли, обстоят дела. А теперь мы возвращаемся с двумя детьми, которые будут учиться читать и писать с местным акцентом».

– И сколько же вы здесь пробудете, сеньора? – спросил возница.

– Я бы и сама хотела это знать!

Они добрались до окраины Сан-Ласаро раньше, чем предсказывал мулат, и, так как была уже глубокая ночь, были вынуждены остановиться под кирпичным навесом, стоявшим посреди дороги. Чета Вальдес, беспокоясь о детях, стала организовывать ночлег. Хайме хотел есть, а донье Инес необходимо было вытянуть ноги, чтобы от переутомления не пропало молоко. Исабела достала завернутые в тряпочку хлеб и лепешки из анисовой муки, которые малыш умял за несколько секунд. Мулату тоже предложили, и тот с жадностью поел.

Когда солнце показалось над горизонтом, они вошли в Сан-Ласаро. Цоканье воловьих копыт было единственным звуком, нарушавшим тишину. На улицах не было ни души, но дон Густаво понял, что они уже в городке, хотя деревянные домики сменились на лачуги под соломенными крышами. Мулат сказал, это изобретение американцев.

При виде ограды имения сеньоров Вальдес охватило воодушевление.

– Давай, давай, прямо туда. Видишь ту железную ограду, где дорога поворачивает налево?

Мулат хлестнул вола веткой тростника и цокнул языком, чтобы тот ускорил шаг. Три черных кота с белыми пятнами на спине преградили им дорогу. Один был драный и хромой.

– Здесь умерла моя семья. И мы сюда возвращаемся, – пробормотал дон Густаво себе под нос охрипшим от волнения голосом, и внутри у него все сдавило, так что трудно стало дышать.

У калитки он спрыгнул на землю. Никогда он не думал, что вернется открыть ее, чтобы провести инвентаризацию нищеты.

До главного входа в дом было все-таки еще далеко.

– Я довезу их, сеньор. Ни дети, ни женщины идти не могут. Уж если мы добрались сюда…

К ним приблизилась свора бродячих собак. Животные были тощие, в глазах отражался лютый голод. Они обнажили клыки, и Хайме испуганно заплакал. Мулат прогнал собак, размахивая палкой, и те убежали, не то за кроликом, не то за змеей, бог знает, какая дьявольщина привлекла их внимание.

Это зрелище повергло в отчаяние дона Густаво и донью Инес, которые знали имение «Диана» в пору его расцвета, полным жизни: целая толпа гостей наполняла дом по праздникам, когда приглашали крупных торговцев и известных политиков, совавших нос повсюду, вплоть до кухни, желая получить свои комиссионные.

Дон Густаво заплатил мулату, и того смутила небольшая пачка банкнот, но сеньор сказал ему, чтобы он отправлялся назад – со спокойной совестью, полным карманом и усталым волом.

Господский дом походил на беззубый рот – без окон и с провалившейся крышей. В одной из комнат скопилась дождевая вода, и это болото грозило обрушить потолок нижнего этажа. Мебель, картины, светильники, украшения, кухонные плиты – все было покрыто пылью.

Как и большой стол в столовой.

И обивка стульев.

Диваны и кресла.

Ковры.

Пыль покрывала все.

Самое неприятное – в глубине камина, на горке пепла, лежал мертвый кролик. Глаза у него были открыты, а брюхо разодрано.

Донья Инес не решилась войти и осталась вместе с Хайме в патио, где донья Марта запорола до смерти служанку Марию Викторию. Деревянный столб стоял на прежнем месте. Исабела не удержалась и спросила, тот ли это дом, где они жили, действительно ли это резиденция дона Хуана, которую она представляла себе совершенно иной, соответствовавшей славе деда семьи Вальдес. Служанка говорила, что все это ужасный обман. И что, если бы она знала, ее бы силой никто не смог бы вытащить из Пунта до Бико, и что Ренате очень повезло, раз она осталась в замке.

Донья Инес снова почувствовала зависть, но так как для всех остальных у нее всегда наготове были мудрые советы, она попросила Исабелу набраться терпения и быть сдержанной. Она сосредоточилась на Каталине, а после кормления передала ее на руки служанке и ушла в слезах.

Она прошла мимо стойла для волов, мимо курятников и бараков для работников. Мельница хранила следы воровских набегов, плантации уничтожили вредители. Они высохли, словно глотка бедняка, словно ее собственная глотка, и отдавали горечью. Она облизала пересохшие губы. Села на большой валун и, обхватив голову руками, вспомнила одну знахарку, умевшую читать по ладоням рук. Ей было четырнадцать или пятнадцать лет, когда мать, донья Лора, привела дочь к знахарке, чтобы та сказала, выйдет ли девочка замуж и родит ли на острове. Знахарка на все вопросы ответила утвердительно: она видит ее дочь замужней и беременной.

Но больше ничего не уточняла.

Ее звали Антонина Варгас.

«Она тогда была молодая, может, еще жива», – подумала донья Инес.

Знахарка была жива, но когда донья Инес придет к ней, та не станет истолковывать линии, которые змейками извивались на ее ладонях. Она скажет ей правду, о которой до того времени молчала.

Глава 10

Семья Вальдес провела первую ночь в имении на грязных матрасах, которые нашлись в комнатах. Они открыли окна, чтобы свежий воздух наполнил помещение, выбили из матрасов насекомых и вповалку улеглись спать. Все, кроме дона Густаво, который при лунном свете пытался развести огонь в патио для изгнания злых духов. Он вынес из дома сломанное плетеное кресло и уселся напротив огня. Попросил прощения за грехи, собственные и чужие. Он хотел божественного искупления вины и посчитал наступившую нищету чем-то вроде оплаты долга. Его пришедшие в негодность земли были ничем иным, как заслуженным наказанием.

«Что еще, Бог мой, что еще я могу отдать в уплату?» – спрашивал он себя.

Когда рассвело, он пошел по дороге, которая вела из имения на кладбище Сан-Ласаро. Идти было тяжело, голова гудела. Он шел, и его трясло от злости. Вены на руках вздулись, шея распухла, каждый шаг отдавался страхом.

«Куда ты идешь, Густаво?» – спрашивала его совесть.

«Куда ты идешь, парень? – спрашивал его старый дон Херонимо. – Не ходи на это кладбище, оно приносит только несчастья».

Дед ненавидел это кладбище. Несмотря на то, что архитектор, получивший заказ на конструкцию усыпальницы, был другом семьи, славный дон Франсиско Агуадо, который придумал систему колоколов, возвещавших о поступлении покойника. Четыре удара большого колокола, если это был взрослый человек, и четыре удара, а потом еще пятый малого колокола, если это был ребенок.

Так была обставлена смерть в Сан-Ласаро.

Дон Густаво отвлекся, вспоминая тех, кто носил такую же фамилию.

Венансио, его слабоумный дядя, который умер первым.

Его отец Педро и его мать Марта, умершие в 1888 году, когда сотня ударов хлыстом и одна пуля изменили его жизнь.

Дедушка Херонимо и бабушка Соле, умершие в 1897 году, через год после его свадьбы и отъезда в Испанию.

И его брат Хуан, последний в колонии, который казался бессмертным, а умер в возрасте всего лишь двадцати четырех лет.

Остров оказался кладбищем семьи Вальдес.

«А что будет, когда не станет меня?» – спросил он вполголоса.

Один, с сокрушенным сердцем, приведенный сюда сложившимися обстоятельствами, он дошел до мраморной доски, на которой прочитал одно за другим имена ушедших из жизни в Сан-Ласаро.

Здесь не было креолки, которая вышла замуж за Венансио, и их маленького сына, но он вспомнил, что, хотя семья их отвергла, дед не возражал против захоронения их тел. Он заметил также, что не было и таблички с именем его брата.

Он поговорил с каждым из умерших. Дона Херонимо ему не в чем было упрекнуть, как и бабушку Соле, которая была истинно святой женщиной в их семье. Он поговорил с отцом и да, ему он во всем признался. Выплеснул все, что накопилось внутри. Он поведал ему, что в Испании у него осталась дочь, зачатая в лоне служанки, и обвинил в этом его. «Мне передалось проклятие твоей крови», – сказал он, как будто это могло смягчить вину. Он также посчитал его ответственным за свое раннее сиротство и за то, что имя его матери запачкано кровью и дурной репутацией.

– По твоей вине! – прокричал он.

Души умерших перевернулись в могилах, услышав его крик.

Венансио он не сказал ничего, а для матери припас последнюю жалобу. Он рассказал ей, что стал отцом двоих детей.

– И ты должна знать, что в Испании я оставил еще одну девочку, – выдохнул он слова, идущие из глубины сердца, едва слышным шепотом, исчезнувшим в тишине.

Он упал, как подкошенный, и ударился головой, так и не получив ни единого знака, указывающего на то, что к нему вернулась вера.

На рассвете охранники кладбища нашли его распростертым на мраморной доске с именами его предков. Они пытались привести его в чувство, били по щекам, брызгали на него водой.

Ничего.

Дон Густаво представлял собой кусок неподвижной плоти.

Они решили погрузить его на повозку. Строили догадки. Никто не ложится на имена чужих покойников, так что можно было предположить: это кто-то из Вальдесов, хозяев имения «Диана»; туда они и привезли его, но было еще так рано, что проснулась только Исабела.

– Это наш сеньор! – крикнула она, увидев его.

Втроем они сняли дона Густаво с повозки и устроили на диване в гостиной.

– Я займусь им, – сказала служанка хриплым от страха голосом.

– Пульс у него есть, – подтвердил один из охранников, после чего оба ушли.

Исабела промыла раны дона Густаво и несколько раз ударила его по щекам, пытаясь привести в сознание. Она никогда не видела, чтобы живой человек был так похож на покойника.

Она расстегнула ему воротничок рубашки и пуговицы до середины груди. Мошкара облепила его руки, рассчитывая напиться крови. Исабела хлопнула в ладоши, и комары испуганно разлетелись, покинув человеческое тело, пахнущее крысами и многодневным потом.

Донья Инес проснулась, когда солнце стало светить ей на веки. Она разволновалась, глядя на своих детей, спавших на матрасах, описавшихся, но не проронивших ни одной слезинки, несмотря на то что их давно не кормили. Она была раздета, но не помнила, чтобы снимала с себя одежду. Она надела рубашку и юбку и спустилась по лестнице, мучимая стыдом и страхом, не понимая, что же с ней произошло.

– Исабела! – крикнула она. – Здесь есть кто-нибудь?

В открытые окна лилось пение проснувшихся птиц. Она миновала кухню и через вестибюль прошла в гостиную, где почти тут же едва не упала в обморок, увидев мужа в состоянии, более подходящем беглому каторжнику. Исабела подхватила ее, прислонила к подлокотнику кресла, сняла фартук и стала обмахивать сеньору, пока у той не выровнялось дыхание.

– Его привезли двое мужчин, но больше ничего не знаю, сеньора.

– Что произошло, с кем он подрался, что за ярость поселилась в этом человеке? Будь она проклята! – плакала донья Инес.

И обе женщины разрыдались так безутешно, что горько было их слышать.

– Не беспокойтесь, сеньора, мужчины сказали, пульс у него есть.

Донья Инес оглядела себя с головы до ног: не хватало разве что пучка редьки, чтобы окончательно походить на нищенку.

– Хватит! – воскликнула она и без всяких объяснений бросилась бегом из дома – как была, в старой одежде, непричесанная – на поиски знахарки Варгас.

– Займись детьми! – крикнула она на бегу.

Грудь была полна молока, но она не думала о том, что оно может вытечь и что ее дочка проснется голодной.

Знахарка уже не жила в своем убежище, которое донья Инес вспоминала с детской наивностью. Прошлое всегда норовят подсластить, даже если оно дурно пахнет. Антонина Варгас вышла замуж за богатого старика, владельца табачной фабрики; он был уродливый, словно буйвол, толстый и c потемневшей от постоянного курения кожей. Она превратилась в женщину, которую ненавидели, а она ненавидела тех, кто правил в Сан-Ласаро. Она была хозяйкой фабрики и огромного дома с тремя балконами на верхнем этаже.

Когда-то только донья Лора уважала ее и защищала от нападок за ее экзорцизмы[19]. Как ее только ни называли: дьявольское отродье, сатанистка, одержимая дьяволом, ведьма.

Донье Инес не составило труда узнать, где она живет. Первый встречный, с которым она столкнулась, указал пальцем на особняк в колониальном стиле.

Двери были из крепкого дерева, с железным кольцом посередине. Она зажала кольцо в руке и ударяла им до тех пор, пока удивленный столь ранним визитом слуга не открыл решетку.

– Я бы хотела видеть сеньору Варгас, – ответила донья Инес, когда он спросил ее, что ей угодно.

– Кто вас прислал?

– Я сама себя прислала.

Слуга, одетый в белое от рубашки до башмаков, провел ее во внутренний двор, где росли красивые кусты, усыпанные красными и фиолетовыми цветами. Донья Инес посмотрела на верхнюю галерею, где резвились несколько детей, белых, как молоко. Горничная, тоже вся в белом и в вышитом переднике, выговаривала им за плохое поведение. В глубине патио, среди вьющихся по стене растений, донья Инес разглядела клетку с желто-зеленым попугаем. Ей не надо было подходить ближе, чтобы понять – это самка, такая же, какие были у ее матери, доньи Лоры. Она отвернулась, оправила свою грязную одежду и стала ждать Антонину Варгас.

Минуты тянулись для нее бесконечно, пока наконец не появилась знахарка в сопровождении слуги. Она ничем не напоминала ту женщину, которую знала донья Инес. Она хромала на правую ногу, а на одном глазу у нее была повязка.

Выразив недовольство по поводу гвалта детских голосов, Антонина Варгас остановилась посреди патио и крикнула горничной, что не время устраивать такой балаган, когда сеньор еще спит, а к ней пришли с визитом.

Она протянула руку донье Инес и извинилась за плохое поведение тех, кто, как она сказала, приходится ей внуками.

– Что с вами произошло? – спросила сеньора Вальдес, указывая на повязку лишь для того, чтобы показаться любезной.

– Сглазили.

Донья Инес испугалась, но знахарка Варгас ответила без обиняков:

– Не беспокойтесь. Он заплатил за это. И хорошо заплатил!

На шее у нее висел кулон размером с сушеный каштан с изображением ориши[20] Йеманья, богини моря и символа материнства. Донья Инес сразу же узнала его и готова была поклясться, что он был на ней, когда она впервые увидела знахарку.

– Так что? – спросила знахарка. – Что привело вас сюда?

– Мне нужно, чтобы вы погадали мне по руке, сеньора Варгас.

– Я этим не занимаюсь.

– О, не может такого быть! – жалобно проговорила донья Инес. – Клянусь вам, вы мне уже гадали. А сейчас мне это нужно, как никогда. Вы многое увидели по моей руке, когда я была еще девочкой, – сказала она, показывая ладони. – Посмотрите же!

Антонина Варгас сделала ей знак следовать за ней в темную, словно логово волка, комнату. Огромные окна были закрашены известью от края до края и защищены от света тяжелыми гардинами, спускавшимися до самого пола. Пахло ладаном. Знахарка зажгла свечу и села за стол, покрытый такой же тканью, что и гардины. Она предложила донье Инес сесть на стул напротив и, глядя ей прямо в глаза, предупредила:

– Я не могу зря терять время, дочка. Я должна заняться мужем, как только он проснется.

Во рту у доньи Инес пересохло и первое, что она попросила, воды из кувшина, где плавали лимонные корочки.

– Я не отниму у вас много времени…

Для начала сеньора решила оживить память знахарки, которая, не мигая, смотрела на нее единственным глазом и внимательно слушала. Она рассказала, кто она такая, из какой семьи. Она убеждала знахарку, что та должна была помнить донью Лору, вышедшую замуж за Ласарьего.

– Вы нас не помните? – спросила она.

Антонина Варгас и бровью не повела.

– Продолжайте. Продолжайте, дочка, – приказала она.

Донья Инес продолжила свой беспорядочный, хаотичный рассказ, смешивая даты, семьи и несчастья. Она поведала о судьбе своих сестер, которые вышли замуж в другие страны. О своем отце, да хранит Господь его в благодати, и даже о попугаях, что приносят дурные вести. Рассказала она и о донье Марте, и еще о том о сем.

– Вы упомянули донью Марту?

– Да, сеньора.

– Ту, что убивала слуг?

– Да, но на самом деле…

– Вы произнесли имя, запрещенное в этом доме. Я догадываюсь, кто вы.

– О чем вы, Антонина? Я сказала что-то не то?

– Продолжай! – приказала та, впервые обратившись к ней на «ты».

Донья Инес рассказала о свадьбе с доном Густаво, о переезде в Испанию, о своей жизни в Пунта до Бико, о лесопильной фабрике, восстановленном замке, о красоте той земли, которую ей суждено было узнать. Она сказала, у нее есть сын Хайме и вот наконец появилась девочка.

– Густаво и как дальше?

– Что вы хотите знать? – спросила донья Инес.

– Его фамилию.

– Вальдес. Густаво Вальдес. Как я могла вам этого не говорить, если я рассказала вам всю свою жизнь?

При этих словах знахарку так сильно передернуло, что пламя свечи заколебалось.

– Убирайся! Убирайся вон отсюда!

– Антонина, ради Бога!

Донья Инес испуганно встала со стула.

– Я не хочу видеть тебя в своем доме! – закричала знахарка вне себя от гнева.

Она встала со стула, продолжая кричать, будто в нее вселился дьявол.

– Убирайся! И скажи мужу, чтобы остерегался разорения в ближайшие годы.

– Что вы такое говорите, женщина?!

Донью Инес охватила дрожь.

– Густаво Вальдес заплатит за то, что его семья сделала с моей дочерью, Марией Викторией. Наконец пришел час вырвать острый шип, исколовший мне душу.

Донья Инес поверить не могла своим ушам.

– Моя дочь стыдилась меня по вашей вине, из-за таких вот богатеев, владельцев плантаций, которые называли меня ведьмой и одержимой.

– Моя мать никогда вас так не называла, сеньора Варгас. Она вас высоко ценила.

– Твоя мать была единственная, кто относился ко мне с уважением. Она была хорошая женщина. Я против нее ничего не имею! И потому не стану читать, что написано на твоих ладонях, а просто расскажу тебе о твоей судьбе.

– Не говорите ничего, умоляю вас. Я не хочу этого знать! – ответила донья Инес в слезах.

– У тебя есть дочь, но ты не скоро ее узнаешь.

– Замолчи, проклятая! – умоляла донья Инес.

– Ты ее родила, но пока не знаешь, кто она.

Донья Инес в страхе выбежала из дома Антонины Варгас; она дрожала всем телом, у нее беспрерывно лились слезы. Она добежала до имения «Диана» с такой болью в груди, от которой, казалось, вот-вот остановится сердце. Ноги были грязные до колен и расцарапанные жесткой травой, потому что сначала она бежала по пыльной дороге, а потом по узкой тропинке.

Когда она появилась в имении, грязная и непричесанная, дон Густаво уже ждал ее с мрачным видом.

Пока ее не было, слуга-негр появился в главном особняке, ни у кого не спрашивая разрешения, и рассказал сеньору Вальдесу, почему на мраморной доске на кладбище Сан-Ласаро нет имени его брата. Говорил он быстро, как говорится, без точек и запятых.

То есть очень торопился и без пауз.

Вот что он сказал.

Дон Хуан решил умереть после того, как увидел, что сделал с его владениями ураган Мальпико, терзавший провинцию трое суток и днем и темной ночью.

Ветры и без того добивали его, но вдобавок разносили вредителей, и он уже несколько месяцев жил в печали, потому что они иссушили всю плодородную землю.

Мерзкие насекомые начали с живой изгороди кладбища, затем перекинулись на восточную межу, дошли до середины плантаций, а там уже покончили и со всем остальным.

Негр не знал, как сказать брату о том, что дон Хуан из-за всего этого взял да и повесился.

– Из-за этой напасти у него даже все веревки растрепались, – сказал он, указывая пальцем на веревку. – Его снимали трое мулатов. И не верьте тому, что говорят в Сан-Ласаро, будто бы родные бросили его, чего только не скажут. Все это вранье, сеньор Вальдес. Единственные, кто его покинул, были его животные, они исчезли, один за другим, пошли к реке, и больше о них никто ничего не знает.

Однако слов было недостаточно, чтобы объяснить все произошедшее, так что негр протянул ему два письма.

– Это, – сказал он, подавая один конверт, – для нас. Его дон Хуан написал собственной рукой; тут указания, как его похоронить: в деревянном гробу, в рабочей одежде, с фотографией покойного деда и четками из оливкового дерева, которые вложат ему в руки после того, как он уйдет из жизни.

Негр помолчал.

– Второе письмо он оставил на ваше имя. Мы его не вскрывали. Ваш брат знал, что вы вернетесь в имение «Диана» и прочтете его.

Слуга отдал конверт дону Густаво и теперь уже надолго умолк под взглядом Исабелы, которая ни на секунду не переставала плакать, а ведь она даже не знала дона Хуана, никогда не видела его и была возмущена состоянием полнейшего свинства, в котором находилось его последнее жилище.

– Где похоронен мой брат? – наконец произнес сеньор Вальдес.

– Я вас отведу.

Они взяли направление на север и дошли до песчаного холма, где кто-то установил крест из деревянных кольев и написал от руки имя Хуана Вальдеса.

– Он выбрал для себя эту землю, и теперь он в этой земле.

Глава 11

Несколько недель донья Инес пролежала в горячке и в бреду, и высокая температура никак не хотела снижаться. Она никому не рассказывала о том, что у нее произошло со знахаркой Варгас, и ни словом не обмолвилась о разговоре мужа со слугой. Прошло много дней, прежде чем ее пульс пришел в норму. Но несмотря на это, у нее так сильно болела голова, что она бы не поверила, если бы кто-то сказал, что такое возможно.

В те дни ее муж занимался похоронами брата в фамильном пантеоне. Он поручил выбить его имя на мраморной доске и в полном одиночестве молился за упокой его души. Даже Исабеле не разрешалось сопровождать сеньора. У нее и так было достаточно забот: она занималась малышом и новорожденной девочкой. Кладбищенские охранники, которые много дней назад нашли дона Густаво полумертвым, теперь старались облегчить ему возвращение в имение «Диана» – уж как могли – и получали щедрые чаевые.

Письмо, которое передал ему слуга, состояло из нескольких листов, исписанных доном Хуаном: он подробно пояснял, где находятся деньги, которые он вложил, и что нужно сделать, чтобы их получить. А также где хранятся драгоценности доньи Марты и бабушки Соле. Кроме того, он указал несколько имен собственников, которые в свое время интересовались имением, поскольку лучше бы его продать. Весьма поверхностно он описал ураган и нашествие насекомых. Он решил не придавать этому слишком большого значения, чтобы не вызвать у Густаво тревогу. Напротив, он посвятил несколько строк тому, чтобы какие-нибудь ветры принесли брата обратно на остров, где он сотворил бы империю.

Слова младшего брата были наполнены такой любовью, что тронули Густаво так сильно, как только это вообще возможно. Хуан никогда не был женат, не знал женщин, и единственной его страстью были земля и книги, которые он собирал тщательно и со всей душой и которые ураганные ветры и дожди разметали во все стороны, будто их никогда и не было.

Начиная с того дня, дон Густаво стал делать то, что должен был делать, и ничего другого. Он перестал заниматься кубинскими и испанскими счетами и посвятил всего себя – и тело, и душу – имению «Диана». Донья Инес сомневалась, стоит ли вкладывать в него все деньги, которые они привезли из Испании, и хорошая ли это мысль, но муж никогда не интересовался ее мнением. Он все также не садился за один стол с ней и детьми. Завтракал, обедал и ужинал в одиночестве за каменным столом в кухне и всегда с открытыми окнами; говорил, что не хочет делиться теплом со злыми духами.

Он проникся идеей восстановить прежний водопровод. Нанял рабочих в Сан-Ласаро, и они явились на рассвете, поскольку разнесся слух, что последний Вальдес хорошо платил. Он работал наравне со всей бригадой, перерыв делал только, чтобы попить воды, отрастил бороду, на лице у него пролегли морщины. Он голыми руками вырывал сорняки и оставлял землю под парами в надежде, что настанет день, когда она снова будет плодоносить.

А по другую строну океана, в Пунта до Бико, как и каждый день, начинало смеркаться. Рената заперла скотину в стойлах, закрыла на клин сенник и привязала собак. Доминго вот уже несколько дней не подавал признаков жизни. Ушел в кабак и не вернулся. Кто его знает, может, после пьянки валяется полумертвый где-нибудь на песке или в постели у женщины. Ренату не слишком волновало, что происходит с мужем. Сказать по правде, не волновало совсем. Более того, она просила тех святых, в которых верила, чтобы они принесли его труп к воротам замка. Она будет оплакивать его и притворится скорбящей. Потом похоронит – и дело с концом.

Раз в неделю Фермин, управляющий лесопильной фабрикой, заходил ее поприветствовать. Рената знала, он приставлен за ней следить, и показывала ему малышку Клару, которая росла среди грязи, собачьей мочи и галисийских дождей. «Господь дает детей тем, кому не стоило бы их давать», – думал мужчина, сочувствуя бедному созданию, и молился, чтобы девочка не заболела.

Кроме Фермина, в замке появлялась Маринья, приносила кости для собак, и иногда заглядывал доктор Кубедо. Он относился к девочке с нежностью.

Ночами, в полнолуние, Рената укладывала ее в плетеную корзинку и оставляла посреди имения так, чтобы ей был виден фамильный герб, чтобы она привыкала к северным ветрам и к течению времени.

– Тебе нужно учиться переносить холод, дочка. Надо привыкать к такой погоде. Я это делаю ради твоего же блага.

Ребенок плакал, но никто ее не слышал в эти безлюдные часы.

Рената выходила мало, но когда появлялась на ярмарках по продаже скота, то покупала картофель и каштаны, чтобы потом пожарить. Она кивала соседям в качестве приветствия, и все видели, что она жива и лучше оставить ее в покое до следующего появления.

Она перестала надеяться на будущее. Исчез блеск в глазах, взгляд стал темным, словно она тоже начала расплачиваться в этой жизни, не имея другой, за то, что натворила. Иногда она приходила на берег моря и ждала, что какой-нибудь корабль, возвращаясь с другой стороны мира, вернет ей дочь. Она закрывала глаза, а открыв их, надеялась увидеть ее на палубе, подросшей за эти годы, но все равно похожей на ту, которую она помнила.

Но ничего такого не происходило.

И постепенно ее начал подводить рассудок. Болезненное состояние было вызвано совершенным злодеянием, его нельзя было ни исправить, ни вылечить.

В один прекрасный день она получила письмо; на обратной стороне конверта она, читавшая с грехом пополам, разобрала имя доньи Инес. Руки у нее задрожали, ладони вспотели, а внутри все сжалось.

Она разорвала конверт, достала листок бумаги, исписанный от руки, и стала искать имя Каталина. Она просматривала строчку за строчкой и нашла имя на середине страницы. Там же было имя Клара.

«Кларита», – написала сеньора.

Служанка вышла из дома. Как обычно, шел дождь, небо было серое и затянутое тучами, сквозь которые едва проглядывал солнечный свет. Она побежала к церкви. Только дон Кастор мог расшифровать все эти загадочные слова. Она широко, словно кобыла, шагала по грязной дороге. Ей не хватало воздуха, а сердце сильно билось в груди. Священник, увидев ее в таком состоянии, подумал, что она бежала, боясь опоздать на мессу, и поспешил успокоить, хотя его слова ничего не значили для Ренаты.

– Нет, сеньор Кастор, я пришла, чтобы вы прочитали мне письмо от доньи Инес.

Священник надел очки для близоруких, сел на каменную скамью в глубине центрального нефа и стал читать монотонно, словно проповедь:

Дорогие Рената и Доминго, пишут вам супруги Вальдес из Сан-Ласаро, восточной провинции Кубы.

Мы прибыли на остров в хорошем состоянии после путешествия, в котором нас измучили бури и волнения на море. К счастью, плавание с успехом закончилось, и мы устроились в имении «Диана».

Малышка Каталина быстро подрастает, Хайме все такой же замечательный мальчик, каким вы его знали, а Исабела уже привыкла к влажному и жаркому климату.

Мы бы хотели установить с вами постоянную переписку, чтобы вы нам рассказывали обо всех новостях в замке и особенно, Рената, дай мне знать, как там твоя красавица Кларита.

Помните: Фермин, управляющий фабрикой, окажет вам любую помощь, в которой у вас будет необходимость.

Сердечный вам привет,

Донья Инес

Священник дочитал письмо, сложил листок пополам, засунул его в конверт и вернул служанке.

– Повезло же вам иметь таких хозяев, которые так о вас беспокоятся! – заключил он. – Твоему мужу следует об этом помнить.

– Что да, то да, – согласилась служанка.

– Хочешь, чтобы я написал ответ?

– Да, – снова согласилась служанка. – Там видно будет когда, – добавила она.

Глава 12

Прошли первые два года со всеми своими сезонами. Лето, весна.

Прошли осени и зимы.

И ничего.

Земля плантаций не давала ничего. В борьбе с гигантскими североамериканскими компаниями дон Густаво открыл для себя, что, выиграв войну в девяносто восьмом году и нанеся поражение Испании, обернувшееся глубокой травмой для ее просвещенного народа, американцы начали основывать огромные производства тростникового сахара, с которыми такие плантаторы, как хозяин «Дианы», конкурировать не могли. Донья Инес была права. Испанцы уже ничего не значили на Кубе, где хозяйничала «Юнайтед фрут компани».

В один из майских дней 1902 года была окончательно оформлена независимость от Испании. Салют гремел по всему острову, народные гулянья продолжались несколько дней, и для всех, кроме испанцев и некоторых скептиков, это был праздник.

Появилась Республика Куба.

– Нам здесь больше нечего делать, – сказала донья Инес.

– И что, по-твоему, мы должны предпринять? – спросил муж.

– Вернуться в Испанию.

– Не сейчас.

– Здесь мы превратимся в нищих стариков.

– Здесь покоятся наши близкие, Инес.

– Но нет ни одного живого, – заключила сеньора, чувствуя комок в горле.

Больше она к этому вопросу не возвращалась.

По вечерам донья Инес сидела на террасе, глядя на сумерки, вместе со своими детьми, Хайме и Каталиной. Они устраивались у ее ног, а она одной рукой гладила по голове малыша, а другой разглаживала волосы девочки, черные, как смоль. Каталине исполнилось два года. Она уже не только вовсю ходила сама, но и бегала, поднимая пыльные вихри из опавших листьев во дворе «Дианы». Не слишком ласковая, она всегда вытирала щеку рукой, если кто-то ее целовал, но донья Инес старалась не замечать этих мелких неприятных моментов, связанных с девочкой. Когда та начала говорить, выяснилось, что ей передался дух Антонины Варгас. Сеньора Вальдес затыкала уши, чтобы не слышать ее, однако маленькая знахарка повышала голос и повторяла проклятые слова.

– У тебя есть дочь, но ты не скоро ее узнаешь.

Дочка также служила ей напоминанием, что дон Густаво должен заплатить за то, что донья Марта сделала с Марией Викторией, и все в донье Инес сжималось от страха при одной только мысли об этом. Она тайком следила за мужем, подслушивала под дверью и обшаривала карманы его пиджаков в поисках каких-нибудь признаков сглаза. Иногда ей случалось находить визитки американских сеньоров. Записки, не содержащие ничего, что бы ее заинтересовало. Монетки, которые он забывал в карманах. Она задавала рабочим наводящие вопросы, но те отвечали односложно. Да, нет, хорошо, плохо. Когда приближался дон Густаво, и вовсе умолкали.

«Какого черта нам нужно было сюда плыть? – спрашивала она себя. – Не проще ли было установить связь с островом, быть в курсе всех бед и сложить паруса вместо того, чтобы позволить прошлому взять над тобой верх?»

Она недоверчиво смотрела на небо и молила ангела-хранителя исполнить ее желание – вернуться в Испанию и чем скорее, тем лучше, вместе с благоразумным мужем и двумя здоровыми детьми.

Днем и ночью она ждала вестей от Ренаты, чтобы та рассказала о Галисии, о Пунта до Бико, о замке Святого Духа. И она хотела узнать о Кларите, знать о ней все, словно это помогло бы ей избавиться от зависти, так ее и не отпускавшей.

Первый ответ от Ренаты так сильно запоздал, что донья Инес уже перестала на него рассчитывать. Сказать по правде, это было всего несколько строк: она интересовалась Каталиной и писала о Кларе, впрочем, совсем немного.

Клара ест за семерых, а доктор Кубедо заходит к нам время от времени. Как там Каталина? Я хорошо ее помню, и мне так хотелось бы увидеть ее когда-нибудь снова, когда хозяева вернутся домой в Пунта до Бико.

Берегите свою семью.

На этом письмо заканчивалось. Ни одного упоминания ни об одной сеньоре из Пунта до Бико, которые мало-помалу забывали донью Инес. Одни из них снова завидовали друг другу, а кое-кто просто забросил чтение.

Однако несмотря ни на что, письмо наконец пришло, а позже переписка поддерживалась годами, притом, что дон Густаво представления не имел о том, что Рената так близка к его семье.

Донья Инес целиком погрузилась в воспитание детей и решила найти учительницу, которая могла бы заниматься с ними прямо в имении. Вместо одной она нашла двух учительниц из Луизианы, которые оказались на острове, последовав за мужьями, тоже преподавателями. Женщин звали Кейт и Сара. У обеих были дипломы по истории. Хайме и Каталина быстро освоили английский язык.

Кроме учительниц они наняли новую служанку по имени Мария Элена. Она появилась с легкой руки Дориты, когда донья Инес уже потеряла надежду ее увидеть. И дня не проходило, чтобы она не думала о ней, сожалея, что та прислуживает в другом доме, и не имея от нее никаких известий, кроме тех, что та поведала ей, когда они случайно встретились в гаванском порту.

Дорита предстала перед ней в погожий день в час сиесты, когда донья Инес отдыхала после обеда. Она увидела девушку издалека и сначала подумала, что это видение – последствие переедания и несварения желудка. Но нет, служанка, худая телом и солидная по возрасту, направлялась вместе с Марией Эленой в имение «Диана». Девушка искала работу, хотела служить хорошим хозяевам. У нее уже был опыт работы в одной испанской семье. Она умела стряпать, гладить и мыть плиточные полы, но для доньи Инес ее главным достоинством были рекомендации Дориты.

Три женщины провели несколько приятных часов, беседуя о переменах на острове, о новых порядках, об американцах, завлекающих кубинцев обещаниями модернизации. Они пили сладкий лимонад, ели пресные галеты, пока Хайме и Каталина не проснулись после дневного сна. Девочка полюбила Марию Элену, едва увидев, к неудовольствию Исабелы, которая наблюдала за ней из-за дверей с враждебным выражением лица. Такая явная симпатия тронула донью Инес: наконец-то ее дочка начала хоть кому-то выказывать признаки нежности и любви.

– Какая ты смуглая! Больше похожа на отца. А какая рослая! Почти такая же, как брат! Если ты так растешь сейчас, то… – начала говорить Дорита, не зная, как продолжить. В девочке так мало было от доньи Инес, что она предпочла умолкнуть.

– Она настоящая Вальдес, – твердо сказала сеньора. – Я всегда знала, что эту девочку послала мне моя свекровь, чтобы компенсировать страдания моего супруга. Она первая женщина, которая родилась под этой фамилией.

Исабела подумала, к сожалению, других Вальдесов Дорита все равно не знает и не может убедиться, что Каталина происходит из них.

Так обстояли дела.

Мария Элена занималась домашней работой вместо Исабелы, у той не было времени, поскольку всегда находились дела по уходу за детьми. Новая служанка была мулаткой, дочка рабов и внучка рабов.

Когда она располнела, донья Инес отметила, что у нее широкие запястья, крутые бедра, которые раскачивались при ходьбе, и колени, похожие на подушки. Лодыжки и пальцы, наоборот, были узкие и тонкие. Волосы у Марии Элены были длинные, на рассвете она расчесывала их щеткой и собирала в узел, открывавший затылок, от которого всегда исходил аромат туалетной воды, изготовленной ею самой из лепестков розы с добавлением лимонных корочек и нескольких капель спирта. Он предвосхищал ее появление и извинял ее отсутствие. Она была одета в безупречную униформу и никогда не вмешивалась в чужие разговоры. Она была такая аккуратная, что, когда птицы вили гнезда на крыше террасы, она убирала их так, что не опадал ни один лист. Она знала средства от всех болезней. От герпеса, от золотухи, предшествующей туберкулезу, и от кашля, что проходил только от чудесных снадобий Марии Элены, которые она держала в бутылочках и употребляла по нескольку капель три раза в день. Кроме всего прочего, она вкусно готовила. Жарила мясо, варила супы, тушила фасоль с бананами и делала на завтрак изумительные компоты. Заботясь об ароматах, она настолько вошла в доверие к хозяевам, что таскала у Исабелы ее специи. Так что последняя относилась к ней плохо и сердилась на нее, хотя на самом деле в ней просто кипела ревность; некогда, то же самое происходило по отношению к Ренате, и теперь ей не нравилось все, что бы ни делала Мария Элена.

Так что она не упустила случая раскритиковать девушку, когда обнаружился ее единственный недостаток: Мария Элена выпивала полдюжины чашек кофе, чтобы не заснуть в дневные часы. Сон мог сморить ее в любом месте: на кухонной столешнице, на стульчаке, когда она делала свои дела, и даже когда она, стоя с тряпкой в одной руке и куском мыла в другой, что-то драила. Однажды, оставшись одна с сеньорой и детьми, Исабела воспользовалась моментом и стала немилосердно поносить служанку: что будет, если она уснет на стуле в столовой, или зажарится на солнце в кресле-качалке, или в один прекрасный день по ее вине сгорит дом, потому что на нее нападет сон, когда в доме зажжен огонь.

Донья Инес осталась глуха к этим словам, но Хайме их запомнил и в тот же вечер спросил бедную женщину, почему она может уснуть в любой момент. От смущения Мария Элена залезла под кухонный стол в страхе, что ее выставят на улицу из-за недиагностированной нарколепсии[21]. Никто не отменял страх рабов, страх, который не понимает законов и не знает никаких норм. У Марии Элены он был в крови и, если ей случалось услышать, как дон Густаво делает строгий выговор работникам, она убегала к себе в комнату, запиралась на ключ и прижималась спиной к дверям. Иногда можно было услышать, как она подолгу плачет, переставая только после продолжительных утешений со стороны доньи Инес, которая делала то же самое со своими детьми, когда ей случалось их отшлепать.

Проходили месяцы, и Мария Элена перестала бояться дона Густаво – уж лучше поздно, чем никогда. Наконец решение продать имение «Диана» было принято при согласии обеих сторон и оставалось только подписать документы.

Глава 13

– Это ни в коем случае не значит сдаться, – сказал дон Густаво, когда донья Инес узнала, что имение назначено к продаже. – Земля не дает ни одного зеленого росточка, так что сделка выгодная.

– С кем ты договорился о продаже? – спросила супруга.

– «Диана» войдет в корпорацию «Матохилья». Сеньор Абадиа Бискай хочет увеличить ее до самой реки. У нас лучший спуск к воде для его скота и для его бизнеса.

Дон Густаво объяснил жене, какие вложения сделал его брат Хуан, и добавил, что доверяет своим связям с буржуазией Гаваны.

– Возникнут новые возможности для торговли, – добавил он.

– Ты не похож на Вальдеса, – тихо сказала донья Инес, глядя на свое отражение в зеркале туалетного столика.

Ночь опустилась на имение. Сеньора распустила узел волос на затылке, и они свободно рассыпались по плечам.

– Что ты сказала?

– Ничего, просто так, глупости, – ответила она. – И где мы будем жить?

– Хуан купил симпатичный дом в центре Гаваны. Он пустует несколько лет. Я съездил на него посмотреть. Там четыре спальни, одна с туалетом, две гостиные, еще несколько ванных и просторная кухня. Тебе понравится. Ты по-прежнему думаешь, что это было необдуманное решение и я поторопился? – спросил он.

Донья Инес молча слушала разглагольствования мужа.

– Но ведь это ты во все горло трубила, чтобы мы отсюда уехали!

В этом муж был прав. Донья Инес кивнула в знак согласия, разделась и надела ночную рубашку.

– Я хочу уехать в Испанию, – прошептала она, сдерживая слезы. – Я хочу уехать из этой страны. Я не хочу менять город, не хочу начинать с нуля. Не хочу, чтобы ты без конца занимался торговлей, чтобы ты забыл о нас и о том, что твои дети растут без отца. Ты едва знаешь их, и с тех пор, как мы приехали на Кубу, я тоже тебя почти не вижу.

– И что же мне, по-твоему, не удалось?

Донья Инес не ответила ему. Она вытянулась на простынях супружеской кровати и попробовала вспомнить, сколько же месяцев она не знала близости с мужем, в тишине спрашивая себя, когда это происходило последний раз. Быть может, когда она забеременела Каталиной?

Сеньор Вальдес был поглощен собственным поражением.

– Инес, – сказал он, – времена изменились, и это тоже надо учитывать. Нас отсюда гонят. Ты просто этого не видишь! Когда нет воды, падает качество зерна или его вообще нет, а то бывает приходит в негодность оросительный канал или портится труба, проложенная от реки. Но есть нечто худшее, чего я не могу исправить сам.

– И что же это, Густаво?

– Меня сглазили.

– Что ты такое говоришь? – с беспокойством спросила жена, вспомнив Антонину Варгас.

– Меня сглазила женщина.

– Не говори глупости! – воскликнула она.

– Это не глупости, – настаивал он, не решаясь произнести имя Ренаты.

И тут сеньора Вальдес подумала, что, возможно, судьба дает ей еще одну возможность уехать подальше от знахарки. Она пролила много слез на этой земле, добилась того, что здешняя грязь больше не пачкала подол ее платья, она создала семейный очаг для своих детей, однако знахарка была слишком близко к ее семье, чтобы можно было спать спокойно.

– Ладно, Густаво. Мы уедем отсюда.

Они не стали задерживаться с переездом в столицу. Бригада рабочих получила свою зарплату, и все обнялись на прощание. Дон Густаво организовал для них последний обед, Марии Элене было велено приготовить свежую воду, сделать тарталетки из рисовой муки и запечь фасоль в кляре. Эти рабочие были последними, кто работал в имении и кто потом в отчаянии шагал по пыльной дороге в Сан-Ласаро в поисках нового хозяина, владельца кофейной или сахарной плантации, который не даст им умереть с голоду.

Женщины, служившие в доме, паковали чемоданы, укладывали одежду, готовили мебель, которую сеньора хотела увезти с собой в город, а также немногие вещицы, которые напоминали бы ей об имении.

Глава 14

Сеньора Вальдес, двое ее детей, Исабела и новая служанка Мария Элена заселились в жилище дона Хуана поздно вечером в день, который делит неделю пополам, а именно в среду, в марте месяце 1904 года.

Они прибыли грязные, голодные, мучимые жаждой. И все из-за того, что вторую часть путешествия проделали на одном из новых поездов, соединявших восточную часть Кубы со столицей. Маленькая Каталина орала всю дорогу, дралась со своим братом Хайме и мешала Исабеле, которая крестилась каждую минуту на протяжении всех шести часов пути.

Дом в Гаване располагался на улице Агуяр, в квартале от парка имени Сервантеса. Едва войдя в дом, они открыли окна, и приторный ночной воздух окутал их с ног до головы.

Донья Инес стала направо и налево раздавать указания. Исабеле было велено вымыть полы, а Марии Элене заняться постелями. Сама она достала остатки еды из корзины, приготовленной в дорогу, накормила детей и, словно тоже была из прислуги, стала распределять всех по комнатам.

– Здесь будет спать моя дочь. Здесь – мой сын. Проветрите главную спальню и развесьте одежду по шкафам, – сказала она женщинам, которые суетились, чтобы облегчить задачу госпоже, а в это время ее муж, словно мешок с зерном, затерялся в углу гостиной и в закоулках собственной души и только смотрел на жену, удивляясь ее энергии.

Сеньора Вальдес не хотела терять ни секунды. Ее преследовало горькое ощущение, что с тех пор, как она покинула родительский дом и вышла замуж за Густаво Вальдеса, она пошла против времени, против себя самой и против своего счастья. И правда, она никогда не была полностью счастлива. Даже когда родился Хайме, ведь она быстро забеременела снова.

И появилась эта девочка.

– Эта девочка, – повторила она, вспоминая роды и то, как в первый день жизни малышка отвергла ее, и она приняла это близко к сердцу.

Всякий раз, когда она целовала этого ребенка и та отвечала ей явным неудовольствием, она вспоминала ее безутешный плач, недоверчивый взгляд и ее неприятие. Эта сцена навсегда запечатлелась в памяти.

Донья Инес, которая не верила ни во что и ни в кого, велела по всему дому расставить распятия и статуэтки Святой Девы, черные и белые, с младенцем Иисусом на руках или воздевшей к небу ладони.

И разложить головки чеснока. Исабела – единственная, кого не тошнило от этого запаха – сплетала их в связки и вешала на гвоздик над каждой дверью, а также засовывала под кровать. Еще немного, и запах стал бы невыносимым.

Если донья Инес открывала в кухне кран, собираясь сделать глоток для утоления жажды, то сначала набирала немного воды в ладонь и касалась ее кончиком языка – убедиться, что вода не отравлена.

Когда на гаванском горизонте стало рассветать, сеньора почувствовала, что силы ее покинули. Наконец дом был приведен в порядок.

Улицы потягивались после сна.

Коты шарили в помойках.

Бродячие собаки бежали по брусчатой мостовой, оставляя следы когтей.

Гавана – это шрам на душе.

Ливень ностальгических воспоминаний.

Флаги, знаменующие горечь.

От прежней Гаваны колониальных лет не осталось и тени. Всего несколько семей не захотели паковать чемоданы, когда главные генералы и кое-кто из оставшихся офицеров выбросили белый флаг. Если кто и остался, то только потому, что Куба была для них такой же родиной, как и Испания. На острове остались вдовы, сыновья богатеев и прочие пораженцы. Тоскующие по ушедшим временам старики, которые так и не уехали, не капитулировали и не смогли принять разгром как завершение целой жизни.

Донья Инес ходила по дому, пока не обессилела.

«Какое будущее нас ждет, если этот мужчина представляет собой всего лишь один из вариантов поражения?» – думала она, глядя на дона Густаво.

Тот всю ночь так и просидел в гостиной, отдавшись течению судьбы, и не двинулся с места, даже когда утреннее солнце осветило его лоб, покрытый испариной от ночных кошмаров и мучительных размышлений.

Прошел первый месяц в Гаване.

Дон Густаво не отдавал себе отчета в том, что его дом похож на святилище. К связкам чеснока и фигуркам Дев прибавились бантики из красной ткани на дверных ручках, кусочки черного янтаря под подушками и подковы на подоконниках. Ему было все равно, потому что все свое время он посвящал мыслям о несчастье, уйдя в молчание, от которого уже было не избавиться. У Исабелы и Марии Элены было столько обязанностей, что пришлось нанять еще одну девушку. Ее звали Лимита, кроме всего прочего, она умела изгонять злых духов при помощи коры хинного дерева.

«Где двое, там и трое, где две, там и три», – сделал вывод сеньор Вальдес.

Донья Инес наперекор всему решила, что настал момент насладиться счастьем. Снять груз со своего сердца и подразнить жизнь мулетой[22]. Правильнее было бы сказать – она решила больше не верить в судьбу.

Как будто такое возможно.

Она гуляла по городу и научилась любоваться его красотой. Ей было приятно слышать непрестанный шум метрополии, такой же причудливый, как те хищные птицы, которые ею управляли. То одни, то другие. Королевство заморских королей. Территория партизанских войн. Поселение с привкусом сахара, желавшее стать свободным, хотя гуарачо[23] и пели песенки о том, что происходит на самом деле.

Иностранцы хвалят нас

И дают работу;

Только денег не дают,

Нью-Йорк – их забота.

Донья Инес описала в общих чертах новое жилище семьи Вальдес в письме, отправленном в замок в Пунта до Бико. Она не рассказывала о новой жизни в деталях. Но хоть она и была скупа на слова, все же посвятила несколько строк дочери служанки, которой желала удачи. Такой была ее манера изживать зависть, представляя их обеих в замке Святого Духа, где они пользовались ее собственностью, имея единственную обязанность – как-то выжить.

Пришла весна.

Дон Густаво предпринял кое-какие действия на случай, если что-то пойдет не так. Он убедился, что золотой запас находится в банке, как и говорил его брат. Он изъял оттуда часть, выставил на рынок и продал за хорошую цену. Кроме того, продолжала поступать помесячная прибыль и короткие новости от Фермина, а это можно было считать добрым знаком. Фермин подвел баланс: хотя дела все-таки шли неважно, денег хватит до того времени, когда Хайме и Каталина выучат таблицу умножения. Что будет с испанской дочерью, ему было все равно, поскольку он о ней забыл.

Дети начали посещать школу. В доме было пусто в течение нескольких дневных часов. Хуже всего донья Инес переносила тишину, так что она стала ходить на собрания дамского кружка, где были знакомые дамы, все сплошь супруги испанских, кубинских и американских предпринимателей, выучивших испанский язык, читая «Эль Фигаро»[24]. Она вникала в их разговоры и в их дела. Помогала бедным и была внимательна к женщинам, выселенным из жилищ за плотские грехи. Ко всем относилась с пониманием. Всем сострадала и для каждой находила средство успокоить ее душу. Донья Инес никогда не задумывалась, откуда взялось это стремление к благотворительности, которого она никогда не замечала у своей матери и которое никогда не приветствовалось ее мужем. Более того, сеньор запретил, чтобы в доме появлялся кто-то, кто не был членом семьи или их прислугой. Донья Инес не стала чинить препятствий этим запретам. Спорить было бы худшим решением, поскольку на самом деле она ничего не решала и в конце концов у нее оставался неприятный осадок с риском получить приступ разлития желчи.

Они собирались в задней комнате книжного магазина на улице О’Рейли, где находилось первое агентство иностранных газет, получавшее передовицы из половины стран мира. Особенно статьи Пулитцера и Херста[25], которые открыли для себя золотоносную жилу благодаря войне Кубы за независимость от Испании и заваливали остров желтой прессой. Дамы проводили вечера, беседуя о человеческом и божественном, о материях, которые интересовали сеньору Вальдес до самой ее смерти. Говорили о чудесах и о литературе. А также о воспитании детей. У нее так никогда и не хватило смелости рассказать, что ее дочь Каталина превратилась в настоящее мучение, и как с ней справиться, она не знает. Девочка не хотела учиться, хоть убей. Она протестовала против всего. Ей не нравилась ни ее одежда, ни ее друзья. Разговаривала она дерзко. Дважды ее исключали из школы за то, что она выбросила в окно игрушки других девочек. Ее тошнило ни с того, ни с сего, и даже Исабела в конце концов подняла белый флаг.

– Эта девочка из другого мира, – высказалась она.

Донья Инес, услышав эти слова, едва не надавала ей пощечин, но сдержалась, вспомнив об ударах хлыстом доньи Марты и поняв, что не стоит обращаться к прошлому опыту.

Однако высказывание служанки не пропало всуе. Хотя она не могла выразить это словами, Каталина чувствовала, что она из другого мира, что это не ее семья, что она оказалась здесь против воли. Собственное тело было для нее чужим, затерявшимся в чуждом для нее мире.

С ней нельзя было прожить ни одного спокойного дня, однако дон Густаво оставался глух, когда на его дочь нападал гнев или когда она начинала бить ногой по стене. Ее брат Хайме, мальчик спокойный и приятный, отличался благопристойным поведением, прилежно учился и, как мог, успокаивал сестру, но однажды, по привычке размеренно и четко, сказал матери, что эта девочка не может быть их кровной родней. Донья Инес, которая и представить себе не могла, что произошло в Пунта до Бико, взяла его за волосы и встряхнула четыре раза, так что у него навсегда пропала охота снова открывать рот на эту тему.

Спрятавшись в складках скатерти, покрывавшей стол с жаровней в гостиной, Каталина слышала весь разговор.

– Вы не любите меня, – проговорила она сквозь слезы.

Донья Инес крепко обняла ее. Но этого было недостаточно. Каталина, погруженная в печаль, сжала зубы, чтобы сдержать свою боль. Мать и представить себе не могла, что переживает девочка. И она сомневалась, что настанет день, когда она узнает, почему это происходит с ее дочерью, почему та ведет себя таким образом и какой дьявол поселился у нее внутри.

Знахарка из Сан-Ласаро была права.

Глава 15

Дочерям дона Густаво исполнилось по семь лет в феврале 1907 года. Испанией правил Антонио Маура[26], на троне сидел Альфонсо XIII[27], а в Гаване раздавался галисийский гимн Пондаля[28]. Остров переживал новую интервенцию Соединенных Штатов из-за мятежей, направленных против правительства Эстрады Пальма[29]. Неспособный справиться с ними в силу своего характера, не обладая данными политика, он был вынужден в сентябре 1906 года объявить о своей отставке. Уже на следующий день в городе высадились две тысячи человек Рузвельта. Они пустили в ход двести миллионов американских долларов, вложенных в недвижимость.

Гуарачо попали в точку.

Времена были неспокойные, но повседневная жизнь шла своим чередом, и дни рождения дочерей дона Густаво отпраздновали, как обычно: они не вошли в историю.

Угощение Каталины состояло из яблочных тарталеток, пирожных с кокосом и лимонада из чиримойи; все это Мария Элена, Исабела и Лимита принесли в плетеных корзинах в дом на площади Альбеар, где в тени вековых деревьев девочка распаковала приготовленные сладости.

По другую сторону Атлантики Кларита задувала свои свечки без пирожных. Только она сама и помнила, когда у нее день рождения. Рената потеряла счет дням, месяцам, годам, погруженная в безумие, причины которого объяснить она никогда бы не смогла. Клара нашла семь щепок, воткнула их во влажную землю и произнесла единственное желание: научиться читать и писать.

В ту же ночь, после празднования, сеньор Вальдес вошел в супружескую спальню, как раз когда донья Инес готовилась ко сну, накладывая крем на лицо и тело и расчесывая волосы.

– Я по-прежнему хочу тебя, – сказал он, подойдя к ней.

Донья Инес не знала, что отвечать.

Она уже давно привыкла жить, не слыша подобных слов.

Не подставляя губы для поцелуя.

Не чувствуя тепло его рук.

Отсутствие нежности в течение длительного времени приводит к оцепенению тела и затягивает паутиной душу, открывая раны, которые заживают с трудом.

Однако она ему отдалась.

Они снова лежали в одной постели, оба потные от взаимных ласк.

Начиная с того дня, что бы ни делал дон Густаво, все было направлено на благо жены и детей, словно для того, чтобы, спрятавшись в этом потаенном месте, заплатить по счетам тому, кто приговорил его жизнь к переменам и неуправляемым поворотам судьбы.

Они возобновили милый обычай завтракать вместе, а порой дон Густаво появлялся в доме без предупреждения, чтобы поцеловать жену. Иногда он срывал цветок в городском саду и вставлял его в петлицу. Сеньора Вальдес никогда не спрашивала его, чему она обязана такой переменой настроения. Она давно поняла, что терпеть изменчивость мужчины составляет обязательную часть брачного соглашения. Ей было вполне достаточно убеждаться, что он демонстрирует все признаки любви, а ее оплодотворенное нутро уже начинает искажать линии фигуры.

Реакция на весть о беременности была разной: у дона Густаво она вызвала восторг, как прекрасная мечта, среди служанок – переполох, у Хайме – невинное непонимание происходящего и полнейшее отсутствие интереса у Каталины, которая ни разу не спросила у матери, почему у той так увеличилась грудь, округлились бедра, а живот все рос и рос.

Мать постаралась объяснить ей, что новорожденные дети приносят счастье в семью, но она всегда будет в особенном положении как первая девочка, что дает ей преимущество.

– Я всегда буду любить тебя больше всех других, потому что ты моя первая девочка, – говорила ей донья Инес.

Каталина притворялась, что не слушает, или делала вид, что слова доньи Инес до нее не доходят.

Развитие плода проходило без малейших неприятностей. Не вызывало ни тошноты, ни изжоги. Донья Инес носила ребенка, почти этого не замечая. Она расцвела, как во времена жизнерадостной юности, счастливой и, как ей казалось, уже далекой, несмотря на то что ей недавно исполнилось только тридцать лет. Она действительно вновь обрела счастье. И забыла о лживой знахарке, превратив ее в мрачное воспоминание, которое иной раз мелькало в сумерках ее сознания.

– Сеньора выглядит так, будто носит мальчика, – говорила ей Лимита, – вы прекрасны до безумия.

Донья Инес знала, что служанка говорит правду, и молилась и другим велела молиться, чтобы не родилась девочка, которая могла вызвать ревность Каталины.

– Его будут звать Леопольдо, – сказала она однажды за завтраком.

Дети уже ушли в школу. Они остались с доном Густаво вдвоем.

– Как короля? – спросил он.

– Как писателя[30], – ответила она.

«Регентша» была последней книгой, появившейся на острове, – издание в двух томах, опубликованное в Барселоне в 1884 году. Сеньоры из книжного магазина на улице О’Рейли зачитывались этой книгой и передавали ее из рук в руки.

– А если будет девочка?

– Будет мальчик.

Она впервые уверенно высказала то, что было только пожеланием.

Дон Густаво промолчал, и донья Инес восприняла это как согласие на крещение ребенка этим именем. На самом деле сеньор Вальдес просто перестал вникать во все, что его окружало. Его перемена настроения выглядела несколько странно, поскольку в это время не случилось никакого значимого события. Напротив, донья Инес знала: неудача с усадьбой «Диана» опустошила его и в конце концов сделала из него человека, который боялся начинать новое дело. Он ходил на собрания и возвращался ни с чем. Посещал банкеты и приходил, нагрузившись ромом. Так что она, несмотря на развивающуюся беременность, решила присутствовать на ужинах, чтобы убедиться, действительно ли ее муж превратился в марионетку или, наоборот, остался приверженцем прежних принципов ведения дел.

Обычно они собирались в одном из лучших домов Гаваны. Женщины всегда говорили о своем, но донья Инес одним ухом слушала женские разговоры, а другим – то, о чем говорят мужчины. К счастью, она убедилась, что дон Густаво не растерял свой опыт. Более того, именно она побудила его вложить часть денег в торговлю алебастром, продвигаемую наследником Агирре-и-Помбо, выходцем из семьи Сантонья, присутствие которой всегда чувствовалось на подобных застольях.

У него было множество возможностей как разориться, так и начать все сначала, чтобы приумножить капитал, полученный им от продажи «Дианы».

Если донья Инес и настаивала, то совсем не потому, что финансы мужа проявляли признаки оскудения; наоборот, она никогда не тратила столько на свои наряды, шляпки, туфли, книги, пудру, кремы и разные бальзамы. Она делала это, чтобы окончательно разделаться с предсказаниями знахарки.

Короче говоря, жизнь выровнялась и пошла по прямой.

На позднем сроке беременности живот был таким тяжелым, а сердце так сильно болело, что пришлось временно прекратить встречи с сеньорами. Она не могла выйти из дома без помощи и без молитвы. Если не жара, то общее изнеможение мешало ей покинуть кресло-качалку.

Она часами шила приданое для нового сына. Слюнявчики, пинетки, пеленки – все из чистого хлопка. Она боялась, что вместо мальчика родится девочка, и тогда вензель, вручную вышитый голубой нитью, окажется бесполезным. Чтобы избавиться от этих мыслей, она перебирала чеснок, целовала фигурки Дев и просила каждую из служанок носить на спинке платья изображение подковы.

Комната для новорожденного могла быть и получше. Широкие окна выходили в патио, где время от времени происходили драки. Но она была единственной свободной комнатой. Донья Инес поставила там кроватку, низкое кресло для кормления ребенка и лоханку, чтобы его купать. Оставалось только дождаться родов. Течение жизни успокоилось, подтверждая высказывание: «Господь затрудняет жизнь, но не губит ее». А может быть, донья Инес просто думала так в преддверии родов. Однако покой в доме на площади Агуяр нарушило событие абсолютно непредвиденное.

Все началось с того, что донья Инес услышала странный шум на крыше гостиной. Она не придала этому значения. Подумала, это птицы вьют гнезда, невинные создания ищут защиты. Но прошло несколько дней, и стало отчетливо слышно, как кто-то бегает по крыше, так что, если даже не птицы, это могли быть котята, недавно появившиеся на свет, или крысы, пробравшиеся в дом по какой-нибудь водосточной трубе. Никто ни о чем не догадывался. Ни служанки, ни дон Густаво, который после захода солнца по-прежнему появлялся у доньи Инес, чтобы выказать ей свою любовную страсть.

– Ты слышишь? – спросила она мужа однажды ночью.

– Что? – ответил он рассеянно.

– Это крысы, Густаво!

На следующий день крысы прогрызли непрочную крышу и заняли жилище, как партизаны занимают пространства сельвы[31]. Белые, серые, коричневые. Были также черные как уголь. Донья Инес видела, как они бегают по гостиной, мочатся на ковры, залезают в кухонные шкафы, разыскивают еду, съедают остатки, обгрызают салфетки. Они издавали пронзительный визг, который она долго не могла забыть, поскольку последним, что она запомнила, прежде чем упасть без чувств прямо в околоплодные воды, излившиеся из ее лона, было нашествие грызунов.

Так родился Леопольдо.

В тот же день после благополучных родов семья покинула жилище на улице Агуяр и поселилась в гостинице «Англетерр», на углу бульвара Прадо и улицы Сан-Рафаэль.

Горничные пытались убедить сеньору, что это было не более чем видение, бред, что никаких крыс никогда не было и что спальни в отеле – это подарок дона Густаво, чтобы как-то возместить ей родовые муки. Естественно, донья Инес им не поверила и, как только они покинули роскошные комнаты «Англетерра» с горячей водой, телефоном и льняными простынями, твердо сказала, что стены на площади Агуяр пропитаны ядом.

Бригада мулатов произвела дезинфекцию жилища, начиная с крыши и заканчивая трубами. Они дезинфицировали все, что попадалось под руку. Даже приданое маленького Леопольдо, которое никто не догадался вовремя убрать.

Этот эпизод стал любимой темой в городе на несколько недель – примерно столько же понадобилось донье Инес, чтобы избавиться от неприятного осадка. А когда это произошло, она дождалась дона Густаво в спальне и сказала:

– Я уезжаю отсюда. Возвращаюсь в Испанию. А ты решай: со мной ты или нет.

Часть 2. Пунта до Бико, 1915 год

Глава 16

«Если боишься, что не выдержишь ответа, не задавай вопроса». Сколько раз она слышала эти слова от своей матери, доньи Лоры, никогда не забывая, что та была первой, кто ей это сказал. Ей так и хотелось спросить: «Зачем ты так говоришь, мама? Разве есть ответы, которые невозможно стерпеть?»

Но донья Лора умерла.

Время было упущено.

Жизнь стала другой.

Донья Инес скрестила пальцы, пытаясь обмануть себя, но почтальон Закариас заверил ее, что не пришло ни одного письма в конверте с кубинской маркой.

– Скоро придет, – сказала сеньора.

Она через силу улыбнулась, чтобы не показать ни единого признака отчаяния, озабоченности или тревоги, которые могли бы обнаружиться в Пунта до Бико.

Почтальон был человек тактичный и сдержанный. Он чрезвычайно высоко ценил донью Инес, поскольку накануне каждого соблюдаемого праздника она угощала его бокалом вина, и Закариас, который редко общался с соседями, с благодарностью его принимал.

В тот день он уходил огорченный тем, что расстроил сеньору Вальдес, хоть она и пыталась это скрыть. Никто не должен был узнать, что уже длительное время для нее нет ни одного письма.

До того как в 1915 году письма перестали приходить, дон Густаво имел обыкновение писать жене и детям раз в месяц. Он беспокоился о них, справлялся о том, как идут дела на фабрике, и сообщал о своих делах на острове, всегда снабжая сообщения политическими или военными новостями. Но потом все изменилось, и донья Инес вот уже пять месяцев не получала от мужа никаких вестей, разве что он периодически беседовал с Фермином, и она подслушивала эти разговоры, стоя за дверью бывшего кабинета дона Густаво, в котором теперь расположился управляющий. Она слышала, как они говорили о ней. Фермин докладывал хозяину, что сеньора начала интересоваться делами и, как только ей позволяли обстоятельства, приходила на фабрику проверять, как идут работы. Он также добавлял, что работницы молятся на нее, потому что она дарит им книги.

Что отвечал сеньор Вальдес, ей узнать было не суждено.

– Почему он мне не пишет? – постоянно думала она.

Она закрыла калитку из кованого железа, и наихудшие предположения смутили ее покой. Она представляла себе, что другая женщина завладела его вниманием. Она видела, как он целует ее, гуляя по площади, где столько раз донья Инес прогуливалась под руку с мужем. Она видела его в постели, которая когда-то была супружеской, в объятиях другой. Недоверие ранило ее, словно нож, тем более что у нее не было никакой возможности проверить свои подозрения.

Она глубоко вздохнула. Вытерла слезы. Она была вынуждена держать голову высоко, чтобы продолжать жить в замке, который в большей степени принадлежал ей, чем семье мужа.

Как к своей собственности она относилась и к лесопильной фабрике. Фермин не лгал, когда говорил о ее интересе к делу, которое унаследуют ее дети. Вскоре после того, как в 1914 году началась война, которую называли Великой войной, она перестала быть просто наблюдателем и присвоила себе некоторые полномочия, ни у кого не спрашивая разрешения. Разумеется, это вызвало сопротивление управляющего, который вообразил себя владельцем и хозяином фабрики наравне с доном Густаво, хотя не был ни тем, ни другим. Со временем у Фермина не было другого выхода, как признать право сеньоры Вальдес делать или не делать что-то по ее усмотрению. Историю можно написать как справа налево, так и наоборот, однако непреложная правда состояла в том, что донья Инес сама занималась делами.

Так и не получив утешительного письма, донья Инес вернулась к своим обязанностям. Дверь в замок была закрыта. Она бывала крайне недовольна, если служанки не выполняли ее приказы.

– Я хочу, чтобы эта дверь всегда была открыта! Даже если идет дождь, на улице холодно или дует ветер. Сколько раз я должна это повторять, Исабела?

– Но собаки все испачкают… – попыталась оправдаться женщина.

– Глупости, причем тут собаки?

Донья Инес хотела, чтобы ее дети входили и выходили, когда им вздумается, а собаки бегали по дому, пусть даже пачкая ковры.

Она хотела живой жизни.

Но особенно ей хотелось, чтобы дочке служанки не надо было звонить в дверь, чтобы войти, и она объяснила это Исабеле:

– Я люблю, когда эта девочка приходит в мой дом, – сказала она.

– Она нищенка. Вы разве не видите, какая она всегда грязная и оборванная?

– Ничего подобного! – отрезала донья Инес. – Зато девочка очень умная.

– Ну, если вы так говорите… – пробормотала служанка.

– Вот именно, я так говорю, Исабела. А тебе лучше помолчать.

Исабела, самая первая служанка в замке, уже давно увяла, и ее характер за восемь лет жизни в Испании после возвращения с Кубы испортился настолько, что с ней никто не разговаривал. Ни Лимита, ни Мария Элена не говорили ей ни слова, чтобы не нарваться на крик, оскорбление или перекошенное от злобы лицо. Исабела называла их негритянками, обвиняла в том, что они плохо исполняют свою работу, и использовала любую возможность, чтобы сделать выговор. Однако донья Инес, зная обо всем этом, никогда их не ругала, поскольку, несмотря ни на что, ей необходимо было слышать кубинский акцент: это помогало ей уменьшить душевные страдания.

Это было не единственным изменением, которое она ввела сразу после возвращения. Ей хотелось, чтобы замок был наполнен музыкой, и она купила граммофон. Он чудесным образом успокаивал плакавшего по ночам Леопольдо, которому очень трудно было привыкнуть к этой земле, сотрясаемой бурями, от которых он просыпался посреди ночи. Он пугался сильного ветра и молний, освещавших комнату, искусно обустроенную матерью, точно знавшей, что она больше не сможет зачать мальчика.

Она никогда не думала о том, согласился бы дон Густаво с ее решениями или нет. На этом этапе жизни донья Инес поступала так, как считала нужным, и единственное, что ее по-настоящему волновало, – это обучение детей.

И чтобы они не эмигрировали на Кубу.

Это тоже ее беспокоило, и потому она делала все возможное, чтобы не пробудить в них ностальгию по далекому острову. Она запретила служанкам пересказывать легенды, ходившие в тамошних усадьбах, и редко вспоминала об отсутствующем отце. Конечно, ей приходилось отвечать на вопросы Хайме, более всех привязанного к отцу и хранившего воспоминания о Гаване.

Возможно, настанет день, и она расскажет сыну всю правду о том, что произошло в ту ночь, когда она решила покинуть Кубу, а его отец отказался, ответив на три вопроса своей супруги.

– Я остаюсь, – сказал он жене. – Я не могу уехать в Галисию.

– Почему?

– Потому что у меня есть обязанности.

– Ты имеешь в виду торговлю алебастром? – спросила она.

– Да, я не могу все бросить еще раз, – ответил он.

– А твои дети?

– С кем еще им будет лучше, как не с тобой? – заключил дон Густаво.

Больше они к этому не возвращались.

Еще до рассвета, в ночь с 8 на 9 декабря 1907 года, осознав, что она возвращается в Испанию одна, донья Инес пришла на набережную Гаваны, села на парапет и расплакалась.

Глядя на корабли – одни поднимали якорь, чтобы уплыть с острова, другие прибывали на остров, – она окончательно поняла, что счастье – это всего лишь мираж.

«Для чего столько всего…» – подумала она.

Столько надежд, столько молитв, столько всего отдать мужчине, который по закону навсегда останется ее мужем и отцом ее детей, согласно свидетельствам о рождении.

«Для чего, Господи!» – крикнула она, глядя на чернеющий ночной горизонт.

Она снова увидела крыс, засуху в усадьбе, пыльную дорогу. Все прожитые события она истолковала как знаки.

«А теперь… – сказала она себе, вытирая щеки, мокрые от слез, – настал момент, чтобы их правильно истолковать».

Оставалось лишь отдать несколько мелких распоряжений служанкам и можно было отбывать в Испанию. Они уехали, как и было решено. Больше их ничего не держало.

За несколько дней до прибытия в порт Виго того самого корабля, на котором плыли сеньора Вальдес, ее дети и служанки, Рената узнала о рождении Леопольдо. Новость исходила от Фермина, который поделился ею с доктором Кубедо, а тот, в свою очередь, со священником Кастором, а священник по окончании мессы сообщил об этом пастве, и какая-то болтунья прихожанка, услышав эту весть, принесла ее Ренате.

– Знаешь, из-за чего шум-гам? Твоя хозяйка возвращается в Испанию и везет с собой еще одно новорожденное создание. Ты в курсе?

– Я знала, что она беременна, но что родила, не знала, – ответила та.

– Уже родила. Только что сказали.

– И кого она принесла?

– Мальчика.

– И теперь возвращается в Пунта до Бико? – с любопытством спросила Рената. – Ты уверена?

– Поэтому и шум, – ответила сплетница.

У Ренаты перехватило дыхание. Прошло семь лет с того дня, как она выбрала для своей дочери судьбу, не похожую на ее собственную.

Семь лет она не видела дочку и ничего не знала о ней, кроме того, что читала в скупых строчках, которые присылала донья Инес.

Семь лет. Год за годом.

Она больше не произнесла ни слова, и болтушка прихожанка тоже. Гнев закипал в ней, когда она думала о том, что жена дона Густаво зачала от него еще одного ребенка.

Разумеется, никто никому не рассказал, и в Пунта до Бико никогда не узнали, что донья Инес родила среди полчища крыс.

До сочельника 1907 года оставалась пара дней. Темнота окутала окрестности, когда донья Инес с детьми преодолели холм и оказались у самого края имения дона Густаво. Ограда была другая, но это не помешало донье Инес узнать границы владений. Деревья простирали над ними свою тень. Донья Инес почувствовала глубокую печаль.

– Что с тобой, мама? – спросил Хайме.

– Ничего, сынок. Я очень рада вернуться домой. И поэтому так взволнована, – солгала она.

– Мы уже близко? – снова спросил сын.

– Совсем близко, сынок. Совсем близко, – повторила она, когда они проезжали вдоль колючей изгороди, спускающейся с холма Святого Духа до самого замка.

У нее сердце готово было выскочить из груди, когда автомобиль резко остановился у главного входа.

– Семья прибыла! – крикнул водитель, вылезая из машины.

Каталина и Хайме выскочили из автомобиля, как два жеребенка, закусившие удила.

– Дети, подождите маму! – велела донья Инес, которая несла на руках Леопольдо, завернутого в одеяло для защиты от холода.

Сеньора ждала, что Рената выйдет им навстречу, однако той ночью царила мертвая тишина. И тут вопросы, которые она задавала себе на протяжении всего путешествия, как только они отплыли из Гаваны, снова заняли ее мысли:

«Что ты натворила, женщина? Оглянись, ты одна, без мужа. Тебе придется все вытерпеть самой, и никто тебе не поможет, разве что служанки, которые тебя сопровождают».

Сознание металось, словно зверь, загнанный в ловушку. Она посмотрела на Марию Элену и на Лимиту, и сердце ее сжалось при виде того, как они дрожат, будто пламя зажженной свечи. Она перевела умоляющий взгляд на Исабелу, чтобы та открыла решетку двери, ведущей в замок, или хотя бы вышла из машины. Донья Инес чувствовала, что сама сделать этого не сможет и что начинается траур, который кончится неизвестно когда.

Издалека, будто приглушенное эхо, она услыхала голос Ренаты.

– Кто там? Кто сюда явился? – услышала она.

Рената вышла с большой палкой в руках.

– Рената! – воскликнула сеньора.

Донья Инес с трудом узнала ее, такой у нее был запущенный вид: и кожа, и тело, и черная одежда. От прежней Ренаты не осталось ни малейшего признака. Непричесанная, располневшая, она утратила всю свою красоту. Даже голос у нее стал другим. Только сама служанка знала, какие страдания превратили ее в другую женщину.

– Рената?

Служанка отбросила палку и предстала перед семьей, изобразив удивление.

– Ну надо же! Вот радость-то!

Донья Инес не решалась обнять ее.

– Мы вернулись с Кубы, Рената. Вас никто не предупредил? – спросила сеньора, чтобы снять напряжение.

– Мне никто ничего не сказал, – солгала служанка. – Если бы я знала, то запасла бы дров и приготовила постели. Давайте сюда чемоданы, я их отнесу. А это создание, что у вас на руках?

– Это Леопольдо, – ответил Хайме, который вместе с Каталиной прятался в складках материнской юбки.

– А девочка? – спросила служанка.

– Каталина, вылезай, дочка.

Девочка выскользнула из складок ткани и встала перед матерью, опустив руки; пальцы ее были скрючены от холода, она не отрывала взгляда от мокрой земли и стояла, плотно сжав губы, так что не произнесла ни единого слова и не ответила на поцелуй служанки.

– Она прекрасна! – сказала Рената, гладя ее по голове озябшей рукой.

Она наклонилась, чтобы посмотреть ей в глаза, сверкавшие в лунном свете, и не смогла сдержать слез. Она смахнула их быстрым движением, чтобы не выдать себя, и выпрямилась: ее словно обдало холодом.

– Она очень красивая, сеньора, – прошептала она. – Очень красивая.

– А твоя дочка, Рената?

– Она уже спит.

– А Доминго? Я бы хотела с ним поздороваться.

– Он не изменился, – сказала она, ничего не объясняя, иначе пришлось бы рассказать, что он, как и прежде, шляется по кабакам.

В ту первую ночь донья Инес так и не уснула. Комнаты, простоявшие столько лет пустыми, не были нагреты, матрасы без простыней, отделочная плитка ледяная. Она молилась в тишине, плакала в подушку и каждый раз, когда Леопольдо всхлипывал, крепко прижимала его к себе, пытаясь почувствовать, пахнет ли его кожа гаванской селитрой. Она слышала, как служанки ощупью пробираются по деревянному полу. Они столько раз вставали, то попить, то взять кусок хлеба, то еще одно одеяло, что она потеряла счет. Устав от бессонницы, она зажгла керосиновую лампу, раздвинула гардины на террасе Сиес и увидела вдалеке свет маяка, точно так, как она помнила, освещавший окружающую местность. Только тогда она почувствовала себя в безопасности.

Следующий день выдался погожий и наполненный светом. Редкое декабрьское солнце светило на чистом небе, и женщины замка Святого Духа расставляли мебель по местам, убирали с диванов простыни, проветривали гостиные и библиотеку. Они разожгли очаг в кухне и главный камин. Разогрели плиту, и запахи еды рассеивались по дому, пока не исчезали. Донья Инес занялась одеждой, которую она оставила в шкафах перед отъездом на Кубу, и когда она уже собиралась идти на Главную площадь Пунта до Бико, чтобы объявить самим своим присутствием о приезде семьи, то увидела девочку, которая развешивала прокипяченное в щелоке белье на сушилке, сделанной из деревянных столбов и проволоки.

Она подошла к ней.

– Ты Клара? – спросила сеньора.

– Да, сеньора. А вы донья Инес, – сказала она утвердительно.

– Откуда ты знаешь?

– Я много раз слышала, как о вас говорили.

– А кто тебе говорил обо мне?

– Женщины на лесопилке.

– Ты знаешь про лесопилку? – удивилась сеньора.

– Про нее все знают, донья Инес.

– Не называй меня донья Инес. Это не обязательно, – прибавила она.

Но девочка Клара так с этим и не справилась.

– Я хотела с тобой познакомиться.

– Я тоже, – сказала девочка.

– С той минуты, как увидела тебя на руках у твоей матери, когда мы уезжали на Кубу… – продолжала она. – И я всегда беспокоилась о тебе.

– Почему? – спросила Клара.

– Я сама хотела бы это знать… – у доньи Инес не было ответа на этот вопрос. – Какие у тебя красивые глаза, – добавила она, меняя тему.

– Они голубые.

– Голубые, как небо. У моей матери были голубые глаза. Она была такая красивая! – воскликнула донья Инес.

– Как и вы, – ответила девочка.

Клара собрала волосы в узел и завязала «конский хвост»; открылась фарфоровая кожа и голубые глаза, как у доньи Лоры, которая покоилась с миром в Сан-Ласаро и с небес указывала перстом на эту сцену в Пунта до Бико.

Так произошла первая встреча доньи Инес с ее дочерью. Помимо ее воли в ней проснулась потребность защитить этого ребенка – чувство, которого она не испытывала по отношению к Каталине, Хайме и Леопольдо. К ним у нее были другие чувства. Не такие.

Девочка удивила ее тем, что уже умела читать, хотя была еще маленькая и никогда не переступала порог школы в Пунта до Бико. Она и писать умела, правда, с орфографическими ошибками, зато четко выводила буквы. А еще быстро и не колеблясь называла все европейские страны. Она вела себя осторожно, чтобы не возбудить ревность Ренаты, хотя в этом случае осторожность была явно излишней.

Женщины, которые говорили Кларе о сеньоре Вальдес, рассказали ей, что Клара чуть ли не с младенчества бродила по улицам одна. Уходила и приходила. От них она узнала, что девочка захаживала на лесопилку, потому что ей нравилось слушать болтовню работниц. Она выбирала женщин постарше, они вроде как заменяли ей бабушку, которой у нее не было. Они рассказали также, что одна из них, по имени Паулина, научила ее читать. Она умерла от лихорадки и болей в животе. Донье Инес было очень жаль, поскольку она хотела с ней познакомиться. Кларита спускалась к порту и пыталась учиться читать, изучая названия судов. Пока не исчерпался весь алфавит. Тогда она открыла дверь в библиотеку, которую сеньоры забыли закрыть при отъезде, и потом этого тоже никто не сделал. Клара проскальзывала в библиотеку и читала, сидя в сумеречном замке до тех пор, пока ночь окончательно не поглощала день. Беспорядок, который там царил, никого не удивлял, потому что у дона Густаво всегда все было вверх дном и он оставлял открытые книги и на полу, и на подлокотнике дивана.

Фабричные работницы приберегли для доньи Инес один эпизод, получить подтверждение которому она так никогда и не решилась из страха вызвать гнев Ренаты. Кажется, когда Кларе было лет пять, Доминго исчез на целый год. Никто не знал, где он. Одни говорили, что он пешком отправился в Мадрид. Другие, что он в Португалии. Были и такие, кто упрямо заверял, что его видели, когда он поднимался на борт корабля, направлявшегося к британским берегам. Факт в том, что через триста шестьдесят пять дней, без всякого предупреждения, он появился в постели Ренаты, которая чуть не умерла от страха.

– Это отец? – спросила Клара.

– Он не твой отец, – резко ответила Рената.

– Пошла к черту! Еще увидим, кто тебе ее накрутил, – ответил Доминго, поворачиваясь на тюфяке на другой бок.

Девочка видела его только иногда, на территории замка, всегда нетрезвого: летом он загорал на солнце, лежа на траве, а зимой пил вино, греясь у костров, которые разжигали в садах. Поскольку Клара росла наполовину сиротой и всегда в грязи, дело кончилось тем, что она просила милостыню в Пунта до Бико, и никто ей не отказывал, потому что она всех покоряла красотой голубых глаз. Ее даже угощали мороженым или сладкими меренгами, лишь бы рассмотреть ее поближе.

Глаза служили ей магнитом, который спасал от ощущения покинутости.

Донья Инес почувствовала это в тот день, когда они познакомились, и после уже больше никогда не расставались.

Через восемь лет после первой встречи со своей дочерью сеньора Вальдес так и не решилась спросить у нее, «кто ты». Точно также она не решилась спросить у дона Густаво, «когда ты вернешься, любовь моя».

Глава 17

– Хочешь работать у меня? – опрометчиво предложила донья Инес, напрасно полагая, что это не имеет большого значения. – Тебе уже пятнадцать. Ты умеешь читать и писать.

– Я и считать умею, донья Инес.

Они возвращались из школы в Пунта до Бико, где учились Хайме, Каталина и Леопольдо.

– Это серьезный задел на будущее! Ну, а тебе-то самой нравится такое предложение?

Девушка ни секунды не помедлила с ответом.

– Я была бы счастлива.

– Как приятно слышать это от тебя! – воскликнула сеньора Вальдес.

– А вы думаете, родители мне разрешат?

– Предоставь это мне. Но ты должна мне обещать: не забывай получать новые знания и все, что ты заработаешь, отдавай родителям.

– Я вам обещаю, – ответила девушка.

В тот же вечер донья Инес поговорила с Ренатой. Та подметала в доме, когда сеньора постучала в дверь. Доминго и Клара ужинали тем, что оставалось от ужина в замке. Как только девочка увидела ее, она просияла от радости, но донья Инес тут же отвела глаза и сказала ей лишь пару слов, чтобы не ставить хозяев в неудобное положение. Она вежливо поздоровалась с охранником и отвела в сторону Ренату, чтобы изложить свой план, касающийся ее дочери.

– Учитывая ее природный ум, у нее может быть многообещающее будущее.

– Откуда вы знаете про ее природный ум? – спросила Рената.

– Достаточно на нее посмотреть. Хочешь сказать, ты этого не замечаешь? Она изголодалась по знаниям, по обучению.

– Изголодалась, да, – повторила служанка. – Изголодалась.

– Подумай об этом. Если хочешь, поговори с мужем, – подсказала донья Инес.

– Он-то здесь причем?

– Рената, не будь такой. Он отец твоей дочери.

Рената пристально смотрела на фасад замка, и все океанские приливы забурлили у нее внутри. Силы природы сотрясали ее естество.

– Забирайте ее, – вдруг сказала она.

– Это значит да? – удивленно спросила сеньора Вальдес.

– Да, – ответила Рената. – И хватит об этом.

Она повернулась и исчезла, словно черный призрак.

На донью Инес нахлынул вихрь эмоций. Она улыбнулась, испытывая удовлетворение от того, что ей без скандала удалось вытащить девочку из этого дома, где у нее была скудная жизнь среди пустых бутылок, хриплой брани и побоев.

Никто из детей доньи Инес не проронил ни слова, когда мать рассказала им новость. Только Хайме через несколько дней спросил, не нуждается ли эта девочка в деньгах.

– Ей не повезло родиться в такой семье, как наша, сынок. Вы никогда ни в чем не нуждались, а ближнему надо помогать. Если эта девочка не будет работать, она всю жизнь проживет в служанках, как ее мать.

– Каталина будет ревновать, – сказал Хайме, стараясь выглядеть равнодушным.

– К кому?

– К Кларе. Она и так говорит, что ты больше занимаешься ею, чем нами.

– Какая ерунда! Ты тоже так думаешь?

– Я – нет, мама.

Донья Инес почувствовала, что на самом деле было скорее «да», чем «нет», и что его комментарий содержал в себе мысль, которой она подсознательно избегала. Она любила всех своих детей, однако бывали моменты, когда в глубине души она понимала, что Каталина не разделяет ее любви. Поведение девочки становилось все хуже. Она дерзила братьям, служанкам и ей самой. Годы в Пунта до Бико, колледж для детей из хороших семей и время, ей посвященное, не дали никаких результатов. Последний выпад совпал с ее пятнадцатилетием: когда донья Инес преподнесла ей длинное бальное платье, она небрежно бросила его на пол и крикнула: «Я такое не надену!»

Донья Инес объясняла все переходным возрастом. Она даже подумывала, что девушка, возможно, влюблена в какого-нибудь мальчика, который не ответил ей взаимностью, и в отместку презирает всех остальных.

В то воскресенье, во время сиесты, после мессы и обеда, когда она собрала всех за столиком в гостиной у камина, она попыталась вызнать, что за трудности в жизни испытывает Каталина, однако та ткнула в нее указательным пальцем:

– Занимайся своим делом! И не лезь в мою жизнь!

– Каталина…

Девушка вышла из гостиной, а у доньи Инес остался горький осадок от разрыва связи с дочерью, привкус гнева на нёбе и желание написать отсутствующему отцу – пожаловаться на сиротство, на которое он их обрек. Ей хотелось расплакаться, надавать дочери по щекам и одновременно обнять ее.

Да, ей хотелось, но она лишь подавила вздох и пошла искать Каталину по всем помещениям замка, пока не нашла в башне последнего этажа, куда никто не заходил. Дон Густаво хранил там упакованную жизнь своих предков. Личные вещи, оставленные там перед отъездом на Кубу, которые он обещал сохранить как частицу памяти о своей семье. Мебель, накрытая пыльными простынями, закрытые чемоданы, в основном пустые, но были и заполненные одеждой, обувью, пальто для холодной погоды, шерстяными платками. Свет сюда едва пробивался. Сквозь слуховое окно проникали лучи вечернего солнца, виднелась буйная растительность сада, окружавшего замок.

– Каталина, перестань прятаться.

– Уходи.

– Каталина, я хочу с тобой поговорить.

Молчание.

– Каталина, – повторила она, – я хочу, чтобы ты знала…

– Я не буду тебя слушать.

Она услышала, что девочка плачет, забившись в пыльный угол и обхватив руками колени.

– Ты плачешь.

– Тебе до этого нет дела.

– Как это, мне нет дела? – донья Инес чувствовала себя уязвленной.

– Тебя волнует только служанкина дочка.

– Ничего подобного, Каталина!

Донья Инес села рядом с ней и погладила ее по голове. Она вытерла ей щеки, мокрые от слез, и сказала те слова, что прорастают в душе каждой матери. Она произносила их, стараясь убедить девочку в том, что на первом месте в ее жизни всегда будут дети и что нет ничего более жестокого, чем чувствовать их равнодушие, нелюбовь и отстраненность. Она сказала, что была бы счастлива, если бы ее дочка в конце недели тоже приходила на фабрику, потому что она и только она унаследует семейное дело.

Подобное предложение только еще больше возбудило демонов, которыми была одержима Каталина. Она встала и, глядя на мать злыми глазами, сказала:

– Я не собираюсь работать. Это для бедняков.

Она швырнула матери эти наглые слова и вышла из башни.

В тот момент донья Инес почувствовала, что между ними выросла невидимая стена, разделившая их навсегда, а в душе поселилась неизбывная боль, которую причиняют неблагодарные дети.

Когда Клара начала работать на фабрике, ее красота уже оформилась. Она была высокая и стройная. Упругая грудь виднелась под блузкой или вытянутым свитером, которые она носила с юбками коричневого или темно-зеленого цвета. Скромность одежды несколько компенсировали голубые глаза. Когда донья Инес увидела ее в этих бедняцких одеяниях, то подумала, не подарить ли ей что-нибудь из одежды, отвергнутой Каталиной. Но сделать это надо было так, чтобы не ранить ни свою дочь, ни Ренату, которая чем дальше, тем больше мрачнела. Возможно, она просто ревновала: ей никогда не предлагали стать работницей на фабрике, с зарплатой, расписанием и выходными днями.

С тех пор как донья Инес встала во главе дела, условия для рабочих поменялись. Не то чтобы раньше они были плохими, однако Фермин, управляющий, не вникал в потребности женщин. Сеньора Вальдес была первой во всей провинции, кто установил часы отдыха для женщин, которые только что родили. Она организовала подобие яслей, где младенцы спали в шерстяных гамаках под присмотром не желавших сидеть дома пенсионерок. Она была ярым поборником чистоты и конфликтовала с властями, пока не добилась того, чтобы производственные отходы не попадали в море. Она придумала систему сбора мусора, которую взяли на заметку и другие производства провинции, которыми всегда управляли мужчины. С самого начала она понимала: ей будут чинить препятствия, но она приехала с Кубы, так что в Пунта до Бико она не сможет потерять больше, чем уже потеряла в Испании.

Владельцы соседних предприятий с трудом принимали изменения. Тем более, если они исходили от женщины. Они только и знали, что говорить о войне в Европе, остальное их интересовало постольку поскольку. Испания не понесла потерь в этой схватке, однако из-за ее нейтралитета наступили скудные времена, вызывавшие ропот недовольства. Работницы фабрик творили у себя на кухне чудеса. Дюжиной яиц, стоившей три песеты, они кормили семью блюдом, куда вместо курицы клали турнепс, который выращивали на заднем дворе.

По правде говоря, в замке никто не голодал, и это было видно по тому, как выглядели служанки и сама Клара, которая в первый день пришла на работу в своей обычной скромной одежде, но лицо и руки были вымыты, а волосы, собранные за ушами, заколоты гребнем.

Фермин вышел им навстречу. Все знали, что она дочь служанки сеньоры Вальдес, но ее никогда не видели рядом с сеньорой, и это сразу же поставило ее на другую ступень. Управляющий старался изобразить, что ничего особенного не происходит. Однако невозмутимое выражение лица удалось ему плохо. Сразу стали судачить, что девушка похожа скорее не на дочь служанки, а на приемную дочку сеньоры. Она пришла чистенькая и после горячего завтрака – подробность, которую могут заметить только люди, знакомые с голодом. Они шептались, что Клара появилась на фабрике отнюдь не для того, чтобы обрабатывать древесину вручную, а для того, чтобы подслушивать разговоры работниц и докладывать, что они замышляют.

– Ну и ну, а ведь сеньора привела свою дочь! – говорили они.

Клару определили под руководство Рехины Ганс – у той были широкие запястья и пальцы, деформированные преждевременным артрозом. Она взяла ее под руку и повела показывать лесопилку. Они прошли помещения, где на просушке стояли деревянные корпуса судов, миновали склады с огромными печами и механизмами, которых девочка раньше не видела, потому что старые работницы, учившие ее читать, показывали ей только столовую, где они собирались, чтобы поесть завернутого в газету хлеба; потом Кларита вытаскивала ее из мусорного бака, чтобы практиковаться в чтении и изучать орфографию.

Она поняла, что женщины работали в одном крыле здания, мужчины – в другом, но не решилась спросить почему. Она также не догадывалась о том, что мужчины смотрят на нее не просто так, а с любопытством, вызванным желанием. Она думала только о своем будущем и о том, что нельзя упустить представившуюся возможность. Еще она думала о том, что у нее счастливая судьба, потому что она родилась в замке сеньоров Вальдес, хозяйка которого – прекрасная донья Инес. Она была знакома с другими семьями и другими хозяйками и знала дочерей служанок, которые были вынуждены торговать собой в порту за несколько рыбешек, а иногда за монетку.

– Теперь, когда ты увидела всю фабрику, скажи мне, где бы ты хотела работать? – спросила Рехина Ганс, отвлекая ее от раздумий.

Клара, естественно, не знала, что отвечать, и ответила словами, которые услышала от сеньоры: она должна помогать родителям, но она ничего не умеет, только читать, писать и делать двухэтажные подсчеты. Работница не поняла, что значит двухэтажные подсчеты, и пошла искать Фермина, чтобы тот решил вопрос. Управляющий, человек весьма сообразительный, определил Клару измерять древесину и подсчитывать доски лотами по сотне килограмм. Кларе это показалось подходящим.

Прежде всего следовало узнать, кто на фабрике командует. Она быстро усвоила, что кроме Фермина и доньи Инес важный голос здесь имела Сантиагинья[32]. Ее звали так, потому что она старалась облегчить жизнь слабых и немощных. У нее была густая шевелюра, собранная в высокий узел, и усы, как у мужчины, она была вдовой и матерью четверых сыновей. Этой воительнице за справедливость понадобилось всего несколько недель, чтобы подружиться с Кларой и попытаться выпытать у нее правду о доне Густаво, отсутствие которого никто не мог толком объяснить. Она сразу же поняла, что девочка ни о чем не имеет понятия. Она не только не была с ним знакома, но никогда не слышала, чтобы о нем говорили, и не знала, почему он остался на Кубе и когда вернется.

– Про все, о чем я тебя спрашивала, ни слова сеньоре, да? – предупредила Сантиагинья, глядя на нее кошачьими глазами и подмигивая, что немного напугало Клару.

Ничего не добившись от Клары, Сантиагинья оставила ее на длинной скамье, где работницы обедали, касаясь друг друга локтями и обсуждая тяготы военного времени. Пустые желудки все больше заявляли о себе в мастерских, на фабриках, в гавани. Клара накрепко запоминала все, что слышала, и после работы уходила гулять в порт, где, слушая, о чем говорят люди, убеждалась: то, о чем судачили женщины на фабрике, правда.

Испания превратилась в кладовую Европы. Фабричные работницы узнавали, где хранились продукты, и устраивали налеты с целью ограбления, унося овощи, уголь, сахар и муку, чудовищно выросшую в цене. Их так ни разу и не поймали.

Клара никогда никому не раскрыла, что Сантиагинья и еще четыре работницы фабрики собирались обчистить склад одного из самых могущественных спекулянтов провинции, бессовестного типа, который скупал все, чего всем не хватало, и отправлял поездом в Мадрид, подкармливая столицу, в то время как Пунта до Бико и окрестности умирали от голода. Девушка из первых рук узнала о планах работниц и молча их благословила. Она посчитала, что такой план справедлив, и не произнесла ни звука.

Преступление назначили на 6 мая 1917 года, собираясь выдвинуться на рассвете. Группа направилась к складу заморских товаров, они вскрыли дверной замок и вынесли все, что поместилось в руках и сумках. Они шли на дело, вооруженные палками и мотыгами. К счастью, им не пришлось ими воспользоваться, а то последствия могли быть гораздо хуже.

Группа из пяти женщин была задержана и связана комиссарской портупеей. Новость дошла до газет, тем более что в тот же день произошло несколько подобных случаев в различных провинциях. В Оренсе налетчики остановили жизнь в городе, оставив его без торговли, транспорта и газет. Донью Инес разбудили, когда солнце осветило террасу Сиес, и уже в комиссариате она сделала работницам строгий выговор.

Когда они возвращались из комиссариата, донья Инес заговорила о происшествии, чтобы выяснить, знала об этом Клара или нет, и если знала, то почему ничего не сказала. Когда они дошли до холма Святого Духа, девочка созналась. К удивлению сеньоры, у нее было полно аргументов. На их выслушивание ушло много времени, причем Клара с начала до конца изложила их, не переводя дыхания и не сделав ни одной паузы. Она говорила настолько убедительно, что в тот же день сеньора Вальдес отдала управляющему приказ, который не подлежал обсуждению.

– Пока не кончится война, мы будем получать меньше, чтобы эти женщины ели больше.

Так и получилось: рабочие лесопильной фабрики в Пунта до Бико стали получать по пять песет в час. Донья Инес лично донесла до них свое распоряжение, чтобы от них не ускользнула ни одна подробность, и подчеркнула одну вещь, обращаясь к мужчинам.

– Вас я прошу не пропивать в кабаках свою повышенную зарплату. Женщины, смотрите за ними, чтобы они не пили. Если замечу, что кто-то выпил, дневное повышение зарплаты будет заморожено.

Со временем донья Инес узнала, что мужья делали то, что им нравится, и жены никак не могли на это повлиять, так что она оставалась глуха к тому, что то одного мужа, то другого видели на рассвете таким пьяным, как будто он выпил целую бочку вина.

Дежурные стукачи докладывали ей о том же.

– Передай ему от моего имени: поймаю – убью.

Было прекрасно известно, что она и мухи не убьет, однако в гневе она внушала страх.

Сантиагинья и другие нападавшие на склад так никогда и не вернулись на фабрику. Какое-то время они провели в тюрьме, откуда вышли с тощими животами и лицами, испещренными морщинами.

Великая война закончилась, поскольку ни одна война не длится сто лет, однако бывает любовь, которая длится всю жизнь.

Годы, проведенные в Гаване, не прошли напрасно.

Город по-прежнему овевал нежный ветерок, так непохожий на бриз в Пунта до Бико, и приятно ласкал дона Густаво, когда тот завтракал.

В то утро он держал в руках ворох писем от доньи Инес. В положенное время он ответил на все.

Он попросил служанку Мерседес принести чистые листы бумаги и перо, которым подписывал документы.

Моя дорогая супруга,

В тот самый момент, когда я собирался написать тебе, мне принесли твое письмо, взволновавшее мою душу. Каждый день я думаю о том, когда мы увидимся снова.

Гавана меняется в зависимости от политических событий. Президент Менокаль сделал для страны кое-что хорошее, например приравнял песо к доллару.

У нас по-прежнему много эмигрантов, «Юнайтед фрут компани» использует пеонов[33] с Гаити. Галисийцы тоже приезжают, изможденные и согбенные, спасающиеся от кубинского солнца с помощью соломенных шляп. Они рассказывают, что североамериканские компании платят тем, кого они держат на контракте, – они называют их ганчо[34] – чтобы те убедили наших соотечественников эмигрировать. Это понятно: когда не хватает хлеба, остается только эмиграция.

Моя дорогая Инес, хочу сообщить тебе нечто очень важное. Торговля алебастром провалилась по причине слишком хорошо известной среди мужчин. Это не моя вина. Вина лежит на противозаконных методах управляющего. Его страсть к игре, алкоголю и мулаткам разорила наше предприятие. Он брал деньги, откуда не имел права брать, платил женщинам наличными с несуществующих счетов, пил круглые сутки. Когда все эти махинации открылись, было уже поздно. Мы разорились.

Знаю, тебе наверняка понравится, что я вложил деньги в производство сахара вместе с несколькими арендаторами из Овьедо, которые пребывают в процветании.

Плодородие здешней земли не имеет границ. Вот и печать говорит: «Если так пойдет и дальше, мы засеем сахарным тростником патио наших домов».

Время сейчас чрезвычайно благоприятное для урожая, поскольку война в Европе уничтожила посевы сахарной свеклы по всему континенту, а крестьяне покинули поля и ушли воевать. Сейчас все зависят от кубинского сахара. Через год торговля принесет более чем двести тысяч долларов, и доход будет расти.

Я хочу попытаться поднять это новое дело. Надеюсь, ты сможешь меня понять.

Навсегда твой, Густаво

Он знал, донья Инес громко вознесет к небесам молитву, а возможно, ее удар хватит, стоит ей только представить его на главном сахарном заводе, однако война дала ему эту новую возможность. И он не собирался ее упускать.

Он запечатал конверт и попросил Мерседес принести еще кофе.

Глава 18

В конце августа 1918 года в Пунта до Бико разразилась эпидемия. В первую ночь после шествия паломников в честь Благословенного Иисуса Страстнотерпца сразу несколько соседей заболели; объяснений этому не было. За неделю целые семьи заразились вирусом, который доктор Кубедо окрестил русским насморком. В Мадриде его называли «неаполитанский солдат», и было большим удивлением узнать, что во всем мире его называют испанским гриппом.

– Вечно мы во всем виноваты, – говорил дон Кастор.

– Потому так происходит, что мы честно признавали, сколько людей у нас умирало, падре, – отвечал доктор Кубедо, который был почти всегда прав.

Испания, сохранявшая нейтралитет во время Великой войны, совершила ошибку, честно информируя о количестве смертей, в то время как на поле боя военные потери скрывали. И никто не интересовался, от чего люди умирали – от пули или от гриппа.

Алькальд[35] Пунта до Бико перед лицом падения численности населения говорил, что вирус завезли матросы, чьи корабли стояли на рейде, а губернатор области запретил пересекать границу с Португалией, потому что популярная галисийская газета «Коррео» обвиняла португальских рабочих в том, что они первыми запустили эпидемию.

Обвинения.

Газеты были переполнены новостями о бедствии, постигшем Испанию. Некрологи множились страницы за страницами. Словесная реклама продвигала таблетки, полоскания, лечебные сыворотки и другие средства, которые можно было купить только в аптеках городов Виго или Понтеведра, поскольку до Пунта до Бико они не доходили. Запрещены были празднования, собрания и любые скопления людей, и алькальд издал приказ, в соответствии с которым надлежало изолировать свиней и кур, а также конфисковать автомобили, чтобы облегчить развоз больных по больницам. Сеньора Вальдес отдала свою машину в распоряжение властей без единого возражения.

Трупы в порту напоминали гору рыбных костей после пиршества бродячих котов. С социальным уровнем тут не считались. Про бедных в газетах не печатали, но они могли утешать себя тем, что богатые тоже болеют. Король Альфонсо XIII и глава правительства, либерал и человек неуравновешенный, Мануэль Гарсиа Прьето, также заболели.

Сын маркизов Рьестра, Сантьяго, умер бесславно, без лекарств и без страданий. Это событие так потрясло донью Инес, что она ночи напролет на коленях молила Святую Деву, чтобы никто из близких не заразился. Но у святой было, чем заняться, и она забыла о сеньоре, потому что одного человека спасти не удалось.

Заболела Исабела.

Сначала женщина жаловалась только на озноб, будто по спине пробегает электрический ток, от которого никак не избавиться, хоть она и закутывается в платки, шали и одеяла. К ознобу прибавился мокрый кашель, когда она выплевывала зеленую слизь в кухонную раковину к ужасу других служанок, которые зажимали рот, чтоб их не вырвало. Наконец, у нее поднялась высокая температура, которую не могли сбить даже растиранием ледяной водой.

Замок сверху донизу охватила паника. Сеньора, которая разбиралась в симптомах, поскольку читала несколько газет за день, приказала продезинфицировать весь дом дезодорантом «Соталь»[36] и после каждой трапезы выпивать стакан молока с пятнадцатью каплями йода.

Исабела провела в своей комнате столько дней, сколько ей было отмерено. Лимита и Мария Элена, много знавшие про эпидемию, но не верившие, что от нее умирают, как об этом писали в газетах, ухаживали за ней утром, днем и ночью. Донья Инес только подходила к двери комнаты и громко разговаривала с ней, поскольку грипп дал осложнение на уши и Исабела стала плохо слышать из-за отита. Сеньора говорила, что не входит в комнату, потому что она единственная, кто не может позволить себе умереть, ведь на ней трое детей, пятьдесят два рабочих, четверо слуг и весь ее род.

– Да еще муж на Кубе, Исабела, и как знать, может, придется ехать за ним, живым или мертвым.

Исабела обратила внимание на количество слуг, упомянутых сеньорой. Она тихо перечислила их по именам: Лимита, Мария Элена, Рената и Доминго – и, поняв, что ее среди упомянутых нет, стала медленно умирать, оставив для прощаний минуты между приступами кашля и колющей болью в груди, которую она толковала, как боль сердца, когда к нему приближается смерть.

– Пусть не говорят, будто сердце не болит.

Это было последнее, что она сказала, потому что так крепко сжимала зубы, что скоро они у нее выпали, и она больше не могла говорить. И не подавала признаков жизни. Лимита и Мария Элена открывали окна настежь, чтобы впустить свежий утренний воздух, омывали ей ноги и спели подобающие случаю кубинские песни. Они снова любили ее, несмотря на неприятности, через которые она вынудила их пройти. Кубинские служанки сообщали донье Инес о состоянии Исабелы, когда рядом с ней не было детей, чтобы не напугать их.

Исабела умерла поздно вечером, в конце лета, в Пунта до Бико. Лимита нашла ее на рассвете, она была тверда, будто якорь, а голову повернула к окну. Она пахла камышовкой[37] и землей, как будто смерти захотелось напомнить ей, откуда она родом. Ее вынесли ногами вперед, укрытую с головой в старые простыни, потому что доктор Кубедо сказал, что мертвые тоже могут заразить живых.

Донья Инес уладила формальности, прождав несколько часов у специального окошка, которое власти распорядились открывать, чтобы выдавать документы на захоронение. Бумаги не хватало – столько было умерших – везде.

– У меня умерла служанка, – сказала она священнику; у нее было сокрушенное лицо и печальный голос.

Она не выдала подлинных чувств. Они были спрятаны в глубине сердца.

Сеньора Вальдес решила, что Исабела должна упокоиться в фамильном пантеоне дона Густаво, где ее имя будет выбито в камне. Там могли поместиться десять могил. Вряд ли он когда-нибудь будет заполнен, а Исабела была фактически членом семьи.

На самом деле Исабела умерла дважды.

Первый раз, когда ушла из своей деревни и больше о ней там никто не вспоминал. Женщина никогда не говорила о родителях, не упоминала ни братьев, ни сестер – ни родных, ни двоюродных, – ни других родственников. Даже когда донья Инес о них спрашивала. «У тебя в деревне ведь кто-то остался, Исабела», – говорила она. «Никого, сеньора», – отвечала бедняжка без малейших признаков горечи. Со временем донья Инес заключила, что это и послужило главной причиной ее преданности сеньорам Вальдес. Она никогда не наводила ни о ком справок, и ею тоже никто не интересовался: семьи, которая хотела что-то узнать о ней, не существовало. И сейчас, когда наступила окончательная смерть, ее хозяйка, как это ни грустно, не знала, куда послать простое извещение, так что она приказала опубликовать его во всех галисийских газетах: быть может, кто-то откликнется. Но ничего не произошло. Исабела умерла уже давно забытая.

Все население замка присутствовало на погребении, кроме Ренаты, Доминго и Клары, которую мать не выпускала из дома целый день под предлогом того, что она может заразиться.

Гроб привезли на кладбище на выделенных мэрией похоронных дрогах, запряженных парой лошадей, уставших проделывать один и тот же путь по многу раз за день. Сеньора Вальдес и ее дети были одеты в черное с головы до ног. Моросил дождь, и холод пробирал до костей.

С тех пор как начались беспрерывные похороны, погребальный звон колоколов отменили, чтобы не пугать людей, живущих по соседству, и соседи не сопровождали семьи, это было запрещено по всей стране, кроме Саморы: там епископ не верил в эпидемию и продолжал служить мессу в соборе, будто ничего не происходит.

Служба длилась едва ли полчаса. Парни, работавшие на кладбище, отодвинули и задвинули каменную плиту так быстро, что у присутствующих сжалось сердце.

– Да будет земля ей пухом! – вздохнула донья Инес.

Ее дети впервые присутствовали на погребении.

– Как это печально, дети мои!

– Смотря, кто умер, – прошептала Каталина, когда они возвращались домой.

– Смотря кто, Каталина?

– Смерть не всегда вызывает печаль. Есть такие, которые заслуживают умереть от булавок в животе.

– Что ты говоришь, девочка моя?

Хайме дал Каталине подзатыльник.

– Ты одержима демоном!

– Дети, дети, прошу вас. Только не сегодня. Каталина, пожалуйста, сохраняй хотя бы минимум приличий, – упрекнула ее донья Инес.

– У нашей семьи нет врагов, которые желали бы нам такой ужасной смерти! – крикнул Хайме.

– Это ты так считаешь, – ответила Каталина высокомерно и презрительно. – Если Клара умрет, нам всем будет спокойнее. А если я умру, вы только обрадуетесь…

Донья Инес перекрестилась, подняв к небу полные слез глаза.

– Как ты можешь… как ты можешь говорить такое? – спросила она, понимая, что упреки ничего не дадут; одержимость демоном – это было слишком просто, чтобы объяснить чувства этой девочки, которую она так любила.

Она вытерла слезы льняным платком, который достала из кармана пальто, и сделала вид, что ничего не слышала. Она не знала ни что сказать дочери, ни как ее исправить, да и желания исправлять у нее в тот момент не было.

Этой ночью, когда души прячутся в безмолвии снов, Хайме, в свои девятнадцать лет считавший себя главой семьи, пришел к матери и сказал, что они должны принять решение: Каталина никогда не изменится, потому что ее кровь отравлена ядом, и что, может быть, настал момент удалить ее из дома и определить в интернат для молодых девиц. Он сам пытался смягчить ее отношение к бедняжке Кларе, однако не было способа ее переубедить. Она ненавидит ее. Так он и сказал.

– Она ненавидит ее всей душой.

– А ты, сынок?

– Я – нет, мама. Она ни в чем не виновата. Клара добрая и красивая. Поэтому моя сестра ее и ненавидит… всей душой, – повторил он.

Мать снова безутешно разрыдалась. Слова Хайме не исчезли, не рассыпались, как зерно из рваного мешка, и через несколько лет ей пришлось вспомнить об этом разговоре.

Все последующие недели после этого происшествия донья Инес тонула в потоке своих размышлений, но ничего путного ей выудить не удалось.

В замке воцарился траур. На самом деле он воцарился во всем Пунта до Бико. Никто не выходил из дома. Слышны были крики чаек, и бродячие собаки были тощими от голода, как сама жизнь, которая едва теплилась в годы лихорадки.

Лесопильня, как и другие предприятия, закрылась; в аптеках не было даже аспирина, а в Барселоне не хватало гробов.

Второй раз после возвращения с Кубы донья Инес почувствовала непреодолимость жизненных обстоятельств. Она пыталась избавиться от чувства одиночества, перебирая воспоминания, однако пустота, оставленная ушедшими, была слишком глубокой. Особенно по утрам, потому что не было Исабелы. Никто не звал к завтраку.

Донья Инес укрывалась в библиотеке замка, чтобы избежать постоянных споров с дочерью. Когда Клара видела там свет, она бежала к сеньоре, как будто их влекло друг к другу как магнитом нечто такое, что невозможно описать словами. Сеньора Вальдес искала в девочке ту любовь, которую не получала от Каталины, а Клара, возможно, чувствовала в ней мать, которую ей хотелось бы иметь. Так что по вечерам, после ужина, они разговаривали вдвоем или читали книги. Донья Инес никогда не спрашивала, как она вошла в замок и знает ли мать, что ее нет дома. Она не делала этого, потому что на самом деле ей хотелось, чтобы девочка была с ней.

Порой они умолкали, искоса поглядывая друг на друга, словно ища взаимного утешения, такого необходимого обеим, чтобы продолжать жить.

– Я бы хотела проститься с Исабелой, – сказала Клара в один из таких вечеров.

– Никто не смог с ней проститься.

– Я бы пошла на кладбище, но мать меня не пустила. Она говорила о ней ужасные вещи…

– Что она говорила?

– Что Исабела всегда ей завидовала, потому что она в молодости была красавицей.

– Она такой и была, – ответила донья Инес.

– Я всегда видела ее грустной, потерянной и всем недовольной. – Она слегка повела плечами, словно оправдывая мать. – У нее на это были причины.

– Да, причины были, – вздохнула донья Инес, не зная, что сказать.

– Бедным недостает ума. И поэтому мы бедные.

– Почему ты так говоришь? – донья Инес нахмурилась.

– Мы убиваем друг друга, вместо того чтобы помогать и жить лучше. Вы…

Донья Инес упрекнула ее, как делала всегда, когда девушка обращалась к ней на «вы».

– Вы, – настойчиво повторила Клара, – добрый человек, который помогает бедным. Я сама видела это на фабрике. Никто мне об этом не рассказывал. И все-таки…

– Все-таки что?

– Когда арестовали Сантиагинью и ее товарок, работницы вас ругали. Говорили, если бы вы приняли большее участие, те женщины не попали в тюрьму, если бы да кабы… У меня душа болела за вас, ведь я знаю, вы навещали их в тюрьме чаще, чем их собственные семьи. Они не знают, что это такое – когда тебя никто не любит. Я знаю.

– Иди ко мне, моя девочка.

Донья Инес обняла ее и крепко прижала к груди, охваченная жалостью. Она никогда не слышала, чтобы кто-то так откровенно говорил, как ему не хватает любви.

– Я люблю тебя, – прошептала донья Инес.

– Спасибо, сеньора.

– Никогда не благодари того, кто тебя любит, за любовь, а то получается, что ты этого не достойна.

Женщины разомкнули объятия, и когда Клара успокоилась, донья Инес вернулась к жалобам работниц. Это было ударом для нее, ведь она и в самом деле делала гораздо больше того, чтобы просто любить всех и каждого из тех, кто у нее работал. Она знала их по именам, была знакома с их семьями, интересовалась жизнью стариков и тех, кто работал в их домах.

Она навещала их, когда они болели, приносила утешение, тепло и еду, когда видела, что они голодают.

– Но я столько заботилась о них!

– Донья Инес, донья Инес, – умоляла Клара, – я плохо объяснила. Не было ни одной, кто бы вас не любил. Наоборот! Они ругали воровок.

– Не беспокойся, я поняла тебя правильно. По совести говоря, я делала все, что от меня зависело, но я не могу повлиять на судью, который вынес приговор.

– Донья Инес… – вдруг сказала девушка.

– Слушаю тебя.

– Нет, нет, ничего, – Клара смутилась.

– Я слушаю, девочка. Что ты хотела мне сказать?

– Вы никогда не думали вложить деньги в торговлю морепродуктами?

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что она приносит много денег в Пунта до Бико.

– Откуда ты знаешь?

– Слышала от работниц. У некоторых мужья работают на консервном заводе и хорошо зарабатывают.

– Море так жестоко, Клара.

– Они тоже так говорят, но вы видели эти баркасы и этих матросов? Они ежедневно прибывают, груженные сардинами. Консервные заводы не остановлены. Вы можете попробовать.

– Неплохая мысль, – задумчиво проговорила сеньора Вальдес.

– Я выполню любое поручение, чтобы помочь вам.

Донья Инес улыбнулась и встала с козетки.

– Мы назовем фабрику «Светоч», – вполголоса сказала она, глядя куда-то вдаль.

Клара не знала, что эти слова навсегда изменят ход истории семьи Вальдес.

Донья Инес попрощалась с Кларой и погрузилась в поток противоречивых размышлений. То, что сказала эта девочка, не было детским лепетом: Клара обдумывала ситуацию с тех пор, как оборот капитала в банках снизился до ритма морского трафика. Многие семьи, жившие торговлей из заморских колоний, видели, как оскудели их счета, в то время как производители консервов увеличивали свои вложения в такой же пропорции. Такое происходило, например, со вторым поколением семьи Сардина. Или с семьей Руисеньор Монтеро. Или с Барба Пелаес, у которых была еще и своя судостроительная верфь.

Донья Инес восхищалась ими не за то, чем они владели, но за то, что они сумели не разориться, а продолжить дело и оставить его в наследство. Это приводило ее в восторг, но она никому в этом не признавалась, да и некому было признаваться, хотя она по-прежнему доверяла дону Кастору, пусть даже тот и насплетничает обо всем дону Густаво. В ее тогдашнем положении ей бы хотелось, чтобы рядом был муж, который разбирался во всех этих вещах. В конце концов, первое состояние семье принесло море. Теперь, думала она, море снова предлагает ей ключи от богатства, и дон Густаво возник в ее памяти как предмет ее почти утраченной любви.

Единственным утешением для нее было знать, что он жив. Не было вестей о том, что смертельный грипп добрался до Кубы на каком-нибудь грузовом судне или на корабле с эмигрантами, так что ее мужу не грозило умереть от пневмонии одиноким и покинутым, даже если одиночество и покинутость были его нынешним состоянием.

Довольно часто донью Инес охватывало раскаяние из-за того, что она уехала, оставив его там одного. Она чувствовала себя виноватой. Любить молча и страстно желать – не одно и то же, но она продолжала жить именно так: она любила только этого мужчину, с которым каждый вечер одиноко беседовала на террасе Сиес, которого ждала на рассвете, представляя, как он поднимается по деревянной лестнице, неся розу и поцелуи.

В тот вечер донья Инес впервые всерьез осознала, что лесопильная фабрика закрылась. Клара осталась в библиотеке одна. Ее немного беспокоило то, что она решилась докучать сеньоре, однако общение с ней делало ее счастливой. Такие моменты были для нее самыми прекрасными в жизни. Ей нравилось, что она может проскользнуть в замок, почти всегда с одобрения Марии Элены и Лимиты, которые закрывали на это глаза, зная, как хорошо Кларите среди книг. Сами они понять этого не могли, но им нравилось видеть, как дочка служанки умеет читать, писать и вести подсчеты ежедневных расходов.

Девушка подошла к стеллажу и достала книгу Пондаля.

Это было прекрасное издание сборника поэм «Шум сосен», опубликованное издательством «Латорре и Мартинес» в 1886 году. Вдруг из книги вывалился пожелтевший от времени кусочек бумаги, сложенный в несколько раз и тщательно засунутый за суперобложку, он плавно опустился на пол, словно лепесток мака.

Клара подняла его с пола, аккуратно развернула и прочитала имя женщины, к которой были обращены строчки следовавшего за именем письма.

Рената.

Клара почувствовала, как внутри у нее все перевернулось; она бросилась бежать из замка домой, в родительскую хижину. Она спрятала тайный листок, не зная, что настанет день и ей придется снова прочитать это письмо, оглядываясь на прошедшие годы.

Глава 19

Никто не знал, когда закончится испанский грипп, однако война закончилась раньше. Подпись, поставленная в поезде в Компьенском лесу 11 ноября 1918 года[38], принесла мир всему континенту, и в новом году в Пунта до Бико стала постепенно возвращаться обычная жизнь.

Эпидемия продлилась еще несколько месяцев, однако очевидным признаком того, что несчастьям приходит конец, стало появление бродячих торговцев, продававших разные чудесные вещи и громко их рекламирующих. Плетеные корзинки, свечи, сковородки и множество другой утвари, которая ценилась и в домах, и на консервных заводах. Поговаривали, будто эти торговцы пришли из Андалусии, но по их акценту было понятно, что Андалусия тут не причем. Это были португальцы или жители приграничных земель.

Они переходили с одного места на другое, и надо сказать, с их появлением в Пунта до Бико стало повеселее, и только доктор Кубедо, которого эпидемия состарила на сто лет, им не радовался. Он не сразу стал предупреждать об опасности, которую представляли эти люди; ведь они жили неправильной кочевой жизнью и могли принести в городок любую болезнь.

– Они врут! Они явились из Румынии! От них будет только беда! У нас своих несчастий достаточно, – говорил Кубедо.

Но на улицах Пунта до Бико их встречали, словно паломники Святую Деву.

– Сейчас они творят, что хотят. А потом ко мне придут наши будущие мамочки, – ворчал доктор. – И будьте начеку, не позволяйте им опустошать ваши карманы, – заключил он, понимая, что битва проиграна.

Все только о них и говорили. Торговцы отличались смуглой кожей, длинными ногтями и заглядывались на местных женщин, которые подходили к ним, не принимая в расчет рекомендации доктора Кубедо. Кроме того, они были такие приветливые и веселые, таких не часто видели в Пунта до Бико. А ведь кто только не сходил на берег в порту городка – люди с любым цветом кожи.

Женщины, что пришли вместе с ними, имели экзотический вид и очень любили танцевать. Просто для того, чтобы оживить окружающую атмосферу, они становились посреди улицы на деревянный ящик и начинали танец движением ладоней.

Некоторые из вновь прибывших остались в Пунта до Бико, соблазнившись деньгами местных жителей. В своих кибитках они прятали ткани из Португалии и шелка с Востока. Сеньоры не могли устоять перед кусками материй, которые продавцы отрезали навахой[39] и разрешали потрогать, если были навеселе.

Однажды, разговаривая с представителем племени жестянщиков, Клара познакомилась с юношей, которому только что исполнился двадцать один год; он работал при одном сеньоре, кормившемся от моря и заинтересованного в том, чтобы такие, как этот парень, делали консервные банки у него на фабрике.

Она навсегда запомнила его взгляд, пронзительный, словно игла, как она потом говорила. Такой взгляд был у всех, кто работал в море.

– Знаешь, что бывает после земли? – спросил он Клару, когда она рассматривала инструменты, висевшие в палатке.

Вопрос ее удивил, и она решила не отвечать, но потом передумала.

– Море.

– А после любви? – снова спросил юноша.

– Хотела бы я это знать, – ответила Клара, бросив взгляд на сеньор, которые, как и донья Инес, перебирали всякие мелочи.

В тот день Каталина сопровождала мать. У нее тогда был день хорошего настроения, и сеньора Вальдес, пользуясь отсутствием у дочери капризов, предприняла безуспешную попытку вернуть ее доверие.

Держась на приличном расстоянии, молодой человек опять взялся за свое, упрямо не желая отступать.

– Меня зовут Сельсо. Я матрос, работаю на консервном заводе. И уж я-то знаю, что бывает после любви, – сказал он Кларе на ухо.

Донья Инес расплатилась за несколько вещей, купленных для себя и для дочери, и когда она уже собиралась уходить, женщины настояли на том, чтобы она посмотрела ткани. У сеньоры Вальдес желания не было, но Каталина согласилась и попросила пару метров льняного полотна, предназначенного как для скатертей, так и для лент на весенних шляпках.

На это ушло несколько минут, и за это время Сельсо успел увести Клару за повозку.

– Я не местный. Приехал на заработки и мечтаю бороздить океан на большом корабле, но я не уйду, пока тебя не поцелую.

Покраснев от стыда, Клара поспешила присоединиться к донье Инес и Каталине.

– Кто это? – спросила донья Инес, когда они уже прощались.

– Никто, сеньора. Идемте. Мать ждет меня обедать.

Донья Инес посмотрела на свои часы и убедилась, что время еще есть.

– Девочка, я видела, как ты с ним говорила.

– Он так на тебя смотрел, – добавила Каталина.

– Он только спросил, знаю ли я, что бывает после земли.

– Он это спросил? Какая глупость! – воскликнула Каталина.

– Да, – ответила Клара.

Уже какое-то время девушки не разговаривали друг с другом. Донья Инес это поддерживала, чтобы не подогревать ревность дочери.

– И что ты ему сказала?

– Что после земли бывает море. И что за горизонтом Пунта до Бико находится Куба, ведь так, донья Инес?

– Да, так.

– Да ты прямо всезнайка, – сказала Каталина с раздражением.

– Давайте не начинать, пожалуйста, – взмолилась донья Инес.

– И как зовут этого парня? – с любопытством спросила Каталина.

– По-моему, он сказал, что его зовут Сельсо.

– По-твоему или это точно?

– Это точно. Его зовут Сельсо, – решительно подтвердила Клара.

– Он красавчик, – заключила Каталина.

На том все и кончилось.

Сеньора Вальдес и обе девушки вернулись в замок почти в полном молчании. Они открывали рот только для того, чтобы поздороваться с соседями, которых встречали на улице Лесо. Когда они пришли к замку, Клара побежала помогать Ренате. Она чувствовала себя виноватой из-за того, что пробыла в городе дольше позволенного. Она готовилась к серьезному выговору, как вдруг услышала голос Каталины.

– Эй, Клара!

Она обернулась, испугавшись, что дочка сеньоры сейчас будет ее ругать.

– Я все видела. Ты что о себе думаешь?

– Что ты видела?

– Как на тебя смотрел этот самый Сельсо и, главное, как на него смотрела ты. Я же не дура.

– Не знаю, о чем ты.

– Он взял тебя за руку, и ты руку не убрала. Я расскажу об этом матери, чтобы она знала, какая ты есть на самом деле. Ты такая же, как все.

Клара повернулась к ней спиной и побежала прочь.

Всякий раз, когда они встречались взглядами, у Клары сводило живот, но в тот день у нее кровь закипела в жилах.

Клара в ту ночь так и не уснула. Если и удавалось подремать, то не больше, чем пятнадцать-двадцать минут. Она просыпалась возбужденная, охваченная страхами, измученная кошмарами, в которых какие-то неизвестные люди увели ее из замка Святого Духа и трясли ее, ударяя о каменную стену, пока не убили. Когда она поняла, что это был всего лишь дурной сон, то попыталась успокоиться.

Но это было невозможно.

Медленно текли часы.

Сердце билось неровно, и она уткнулась в подушку, чтобы выровнять дыхание и при этом не разбудить Ренату.

Она стала думать о матери.

В самом деле, ведь она ничего не знала о ее жизни. Мать никогда не рассказывала ни о своем детстве, ни о юности, ни о том, как познакомилась с Доминго и почему влюбилась в него, если вообще такое было. Где они поженились, когда и почему стали работать на сеньора Вальдеса. Как только она произнесла это имя, ее глаза наполнились слезами, потому что она вспомнила письмо дона Густаво к матери. Она просунула руку под матрац – убедиться, что листок бумаги на месте. Перечитывать ей не хотелось.

Из сада доносились ночные звуки: это кролики убегали от крыс, запутывая следы, и глухо ухали филины. Уже на рассвете она услышала, как отец открыл дверь и вошел в дом. Как он, напившись до бессознательного состояния, упал на пол в кухне, где утром Рената избила его за бродяжничество и пьянство.

Клара, дрожа, кусала ногти и пыталась обдумать свои намерения. В январе этого года ей исполнилось девятнадцать лет, но этого было недостаточно, чтобы самой принимать решения. Порой она думала уехать в Мадрид или в Сантьяго-де-Компостела, чтобы найти хорошо оплачиваемую работу, что позволило бы ей поступить в Школу искусств и ремесел. Но она тут же отказывалась от этой мысли, поскольку не могла оставить мать, которую не любила, но скорее боялась. Осознав это, она почувствовала такую сильную боль, какую не могла бы причинить сотня ударов плетью, и она приняла это, хотя и с большим трудом, а приняв, ощутила внутреннюю свободу. Что касается отца, Доминго, то к нему она не чувствовала ничего.

В последние утренние часы, прежде чем зародившийся свет проник в подслеповатые оконца дома, Кларе удалось привести мысли в порядок, перебирая их одну за другой, и тут появилась донья Инес в халате из белого шелка. Она села на край ее кровати и спросила, что же все-таки произошло у нее с тем парнем, о котором она и сама знала только три вещи: что его звали Сельсо, он матрос с большого корабля и он спросил у нее, что бывает после любви.

– До сих пор никто не спрашивал меня об этом, потому что до сих пор никто меня не любил, – сказала Клара.

– Так разреши ему это сделать, – ответила донья Инес в ее сне.

Сеньора исчезла, словно призрак, однако этого видения было достаточно, чтобы воспламенить любовь, которая начала пробуждаться в сердце Клары.

На следующий день, в душевном порыве, измученная, словно проработала на фабрике три дня без перерыва, девушка сказала Ренате, что сама сходит за провизией. Рената чуть в ладоши не захлопала от радости, что ее от этого избавят. Клара не пошла в замок поздороваться с Марией Эленой и Лимитой, как обычно. Не пошла она и к сеньоре Вальдес. Ни к Хайме, ни к Леопольдо, с которым она двенадцать лет из тринадцати гуляла в саду, оберегая его от собак. На то была единственная причина: она не хотела встречаться с Каталиной или слышать эхо ее слов. Счастливая, какой почти никогда не бывала, она отправилась по тропинке по направлению к порту.

Хотя эпидемия еще не совсем закончилась, худшее осталось позади, и в то солнечное утро множество жителей прогуливались по набережной или сидели на парапете, среди которых Клара узнала нескольких работниц с фабрики доньи Инес, которые использовали последние свободные дни перед возобновлением работы, приостановленной из-за гриппа. Она поздоровалась с ними, поговорила только о пустяках, несмотря на то что они всячески стремились выпытать у нее какую-нибудь информацию о сеньорах Вальдес и их планах на будущее.

Она видела, как какое-то судно поднимает якорь и матросы возвращаются на берег, нагруженные свежей рыбой.

Как дети помогают отцам убирать сети и грести на веслах.

Как старики провожают взглядом последний галеон, битком набитый уловом сардин и тунца.

Она перекинулась словом с каждым из них, не выпуская из поля зрения баркасы сеньора, на которого работал Сельсо.

Она чувствовала нетерпение.

Минуты показались ей вечностью, но наконец осознав, что больше ей здесь делать нечего и разговаривать тоже больше не с кем, она решила пойти исполнить взятое поручение, не прячась, но и не афишируя свое присутствие. Она держалась так скромно, что Сельсо едва узнал ее в толпе, когда она собиралась повернуть с набережной к мясной лавке и к аптеке. А узнав ее, решил, что увидится с ней, когда она пойдет обратно.

Но девушка не вернулась.

Не потому, что потеряла интерес, но из-за глубокого убеждения, что все должно происходить само собой. Клара вернулась в замок – с продуктами, завернутыми в бумагу, и полосканиями из аптеки, – твердо уверенная в том, что она попытается еще раз, впрочем, немного обеспокоенная, ведь она понятия не имела, когда представится следующая возможность.

Ей бы хотелось, чтобы это произошло в тот же день или на следующий, но дальше все растворилось в неизвестности, когда донья Инес позвала ее к себе еще до обеда. Они сели на свои обычные места, и сеньора сообщила, что фабрика возобновляет работу.

– Мы снова открываем лесопилку. Дело больше не должно простаивать.

Клара кивнула. Сеньора была права. Только ее фабрика все еще не открылась, и убытки росли с каждым днем.

– Я обдумала идею с консервным заводом. Пока что все у меня вот здесь, – сказала она, понизив голос, и, подойдя к Кларе вплотную, указала на свой лоб. – Но ты – никому ни звука, чтобы никто не узнал.

– Не сомневайтесь, сеньора. Я никому ничего не скажу. Да мне и некому говорить.

В тот же день рабочие получили известие о возвращении на работу. Большинство восприняли это с неодобрением. Клара, напротив, не хотела терять ни секунды, поскольку единственное, что для нее было действительно важно, когда и где она может встретиться с Сельсо. И чтобы время не пропало впустую, в ту же ночь, когда погас свет и слышался только морской прибой, она бесшумно вышла из дома и отправилась неизвестно куда, поскольку не знала, где живет это парень.

Она дошла до порта, потратив меньше времени на дорогу, чем голодная собака, спряталась между баркасами и стала ждать.

Несколько матросов ужинали, сидя вокруг костра.

Она напрягла зрение, и ей показалось, что Сельсо среди них. Он выглядел отстраненным, лежа на земле и глядя в черное небо. Не было ни одной звезды, только серповидная луна далеко от земли. Тут Клара поняла: сейчас или никогда – и срывающимся от волнения голосом попыталась выкрикнуть его имя, но у нее получился только громкий, на весь Пунта до Бико, щелчок языком.

– Это что такое было? – спросил один из матросов.

– Кот, наверное, – ответил другой.

– Посмотрим, может, это алькальд, – высказался третий.

Они рассмеялись и вернулись к своим занятиям.

Клара вышла из укрытия и больше не пряталась. Она села на корму баркаса, похожая на земную сирену. Из-за темноты не видно было, как она дрожит.

– Все в руках божьих, все в руках божьих, – прошептала она.

Вдруг она увидела, что Сельсо встал и пошел прочь. Клара следила за ним взглядом, пока не потеряла из виду.

Она подумала, он должен вернуться к теплу костра, к матросам, и стала ждать, охваченная смятением и противоречивыми чувствами, именно так и было. Она просила Бога, о котором никогда не забывала в своих молитвах, чтобы Сельсо появился снова.

Она поудобнее уселась на корме баркаса.

И задумалась о любви.

Подумала о любви между родителями, но тут же отвергла эту мысль, махнув рукой.

Подумала о любви дона Густаво к донье Инес и представила себе, что эта любовь была безгранична и потому она ждет его до сих пор.

Она подумала о том, что могло произойти с Ренатой, если бы та встретила такого мужчину, как сеньор Вальдес. Она представила это себе с такой отчетливостью, словно они действительно встретились. Она вспомнила о письме, адресованном Ренате, и снова внутри у нее все перевернулось. Время еще не настало, да и Клара была слишком молода и пока не знала, что правда всегда выходит наружу, даже если кто-то всю жизнь пытается ее скрыть.

Она снова задумалась, теперь о Лимите и Марии Элене, о том, что никогда не слышала, чтобы они говорили о мужчинах, но о любви они знали. Она предположила, что, будучи служанками, они могут общаться только с такими мужчинами, как ее отец Доминго. И не было никакого средства и никакой возможности изменить свою судьбу. Несчастья к несчастным, как деньги к деньгам.

В конце концов, устав от собственных мыслей, она пришла к выводу, что никто из этих женщин не смог бы ответить на вопрос Сельсо. Быть может, молодое поколение Вальдесов: Хайме, Каталина и Леопольдо. Хайме был привлекательным молодым человеком двадцати лет. Она знала его как облупленного и восхищалась его элегантностью, но он разбирался разве что в дорогих тканях, из которых были изготовлены его костюмы по индивидуальной мерке, в остальном его не стоило принимать всерьез.

Она не заметила, сколько провела времени в размышлениях – прошли минуты или, может быть, часы. Измученная бессонницей и уже готовая послать все к черту, она вдруг увидела Сельсо в тени уличного фонаря под руку с какой-то сеньориткой профессионального вида. Клару охватила дрожь. Она прокляла и свою судьбу, и эту дамочку и вспомнила, как она впервые встретила Сельсо; сколько раз воображала себе встречу на берегу Лас Баркас и поцелуй среди огромных корзин, ждущих, когда их заполнят рыбой.

У нее не было сил заставить себя уйти оттуда, пока солнце не осветило террасу напротив островов Сиес. Тогда она встала и, полагая, что не полюбит больше никогда и никого в своей жизни, вернулась в замок с сокрушенным сердцем. В тот день она поняла, что плоть мужчин слаба и что нельзя заниматься любовью как ремеслом.

Рассветные лучи солнца, направлявшие ее путь, осветили комья зеленовато-коричневых водорослей на берегу, словно ими вытошнило море, от них шел терпкий запах, привкус которого она ощущала на губах.

Гора писем, которые хранил дон Густаво, занимала весь письменный стол. Он разбирал их одно за другим, раскладывая по датам. Сюда одни, туда другие.

Не все они были написаны в доме на улице Агуяр. Он вспомнил, как, охваченный приступом ностальгии, он просил бумагу и перо и писал их в кафетерии отеля «Алькасар» или на площади де Армас, а то и на Кафедральной площади, где в кафе на террасах так естественно было предаваться тоске, выписывая буквы.

Он раскрыл конверт, достал одно письмо из недавно написанных, и стал читать.

Как такое возможно, Инес? Читаю в газетах о числе жертв испанского гриппа, и у меня кровь стынет в жилах. Берегите себя, береги детей, защищай их, а если ситуация ухудшится, приезжайте в Гавану. Вы всегда здесь желанны.

Он достал другое письмо.

Сколько раз я думал вернуться… я здесь, а ты там, хранительница наследства наших детей. У меня жизни не хватит, чтобы отблагодарить тебя за твою заботу и прекрасное воспитание детей, которое, я уверен, они получают.

Но у меня еще много дел на Кубе. Несмотря на приближающийся финансовый кризис, урожаи сахарного тростника по-прежнему значительные, и вложения не позволяют сейчас покинуть остров. Дело не стоит на месте, ты можешь твердо убедиться в этом, получая прибыль. Я знаю, ты не нуждаешься в деньгах, но мой долг отца и мужа вас обеспечивать.

Дон Густаво не лгал. У него было шесть новых предприятий, среди них одно огромное под названием «Вертьентес» в провинции Камагуэй; всего, вместе с ними, моловшими кубинский сахар впервые, у него было десять плантаций с заводами.

Всю ночь я провел в чужих объятиях, Инес. В объятиях вялых, неосознанных. Только для того, чтобы скрасить мое одиночество, избавить себя от постоянной боли из-за огромного расстояния между нами. То была ошибка. Не более того…

– Всего лишь ошибка, Инес. Близость даже не утомила меня.

Дон Густаво, человек не склонный к повышенной эмоциональности, внутренне извивался, словно гусеница. Кроме стыда, появилось раскаяние, и тут же возникла в памяти Рената в юбке на бедрах.

– Я всего лишь мужчина! – хрипло сказал он, выдохнув эти слова со струей сигаретного дыма.

Мужчина, который теперь жил в Гаване, пестром и ярком городе весельчака Хосе Посады[40], с множеством садов и парков, посещая бесконечные банкеты, театр Такон[41] и воскресные балы в галисийской общине.

– Я всего лишь мужчина! – повторил он, как будто принадлежность к простым смертным оправдывала его неверность в течение двух десятилетий, о которой он не считал нужным поведать своей супруге.

Глава 20

Прошло несколько недель без Сельсо. Клара не переставала думать о нем каждый день, но плакать ей было некогда, поскольку, снова приступив к работе, люди трудились на лесопилке в сумасшедшем ритме. Эпидемия, в память о которой отслужили мессу, принесла огромные убытки. Их так никогда и не удалось покрыть.

Управляющий был готов набрать новых рабочих на замену тем, кого не стало, однако сеньора Вальдес решительно отказалась без всяких объяснений, поскольку на самом деле ей нечем было им платить. На счетах фабрики почти ничего не было, и активную торговлю ей было не восстановить. Древесина перестала интересовать ее как приоритетный товар, она думала только о консервировании. Но донья Инес не говорила об этом ни Фермину, ни кому бы то ни было еще.

В сумбуре планов и проектов, которые она не знала, как довести до конца, у доньи Инес хватило духу организовать помпезный ужин, на который собрались самые богатые люди Пунта до Бико, чтобы отведать даров моря и земли. Это был первый такой праздник после тягот эпидемии и войны. Она сама позаботилась о том, чтобы приглашение было доставлено прямо в руки каждому гостю. Охватили всех. И все были рады возобновить прежние порядки.

В указанный весенний день 1919 года в замке с утра царило оживление забытых времен, когда подобные праздники были обычным делом. Донья Инес поблагодарила небеса за солнце, ласкавшее крыши и сады. Она достала лучшие скатерти, посуду из тонкого фарфора, хрусталь, серебряные канделябры. Это входило в обязанности Исабелы, но поскольку Исабелы уже не было, она взяла их на себя и только указывала Марии Элене и Лимите не забыть ни одной детали, когда они будут накрывать столы, украшать их живыми цветами, раскладывать приборы, расставлять рюмки, бокалы, бутылки с вином и кувшины с водой. Ближе к вечеру Рената и Доминго доставили морепродукты из бакалейной лавки – устриц, омаров, моллюсков, раков, которых варили в огромных котлах с солью и лавровым листом.

Когда появились гости, все было готово. Некоторые пришли пешком, другие приехали в автомобилях последнего поколения, вызвавших интерес Хайме и Леопольдо. Оба были одеты в лучшие костюмы и вместе с доньей Инес встречали гостей у главного входа в замок.

– А Каталина? – спросила сеньора.

Ей никто не ответил, и в шуме приветствий и разговоров, когда ей надлежало оказывать внимание то одним, то другим приглашенным, она забыла о дочери.

Жены владельцев консервных предприятий, в раздражении скрывавшие свои расплывшиеся объемы, завышали талию бальных туалетов и украшали туфли различными деталями, которые виднелись из-под кромки платья. Эти люди были основой Пунта до Бико. Не потому, что городок чем-то выделялся среди других уголков провинции, но потому, что со временем он превратился в уважаемое буржуазией место, где ее представители проводили летнее время на пляжах.

Донья Инес была так занята своими обязанностями, что не замечала перешептываний жен сеньоров: как такое возможно, самой держать фабрику на плаву, не имея в прошлом никакого опыта в торговле. Больше всего этим возмущались Аделина и Исабель, достигшие возраста, когда мучает подагра.

Аделина верила в королеву Марию Кристину только потому, что ее отец основал Испанский банк в Гаване, который потом стал называться Испано-колониальным банком острова Куба, и еще потому, что она была супругой Барбы Пелаеса, одного из главных предпринимателей региона. Последнее слово всегда было за Исабель, с кем бы она ни говорила: с женой пекаря, с рыбаком или молочником из Монтеферро. Со всеми, кроме мужа.

Обе занялись Марией Тересой, которая пришла последней; она была женой дона Агустина, единственного ребенка мужского пола в семье Сардина. Она была совсем молода и еще не научилась осуждать других.

В тот вечер у сеньор было, что рассказать друг другу. Они столько времени просидели дома, не имея возможности обменяться мнениями. Они неприветливо посматривали на донью Инес, поскольку сами не участвовали в делах мужей и тем более не вели разговоров о торговле.

– Замечаете, как Инес старается быть безупречной? Однако я уверена, ей не хватает дона Густаво, – сказала Аделина.

– Лучше бы завела себе любовника и плакалась бы ему в жилетку, – ответила Исабель.

– Кстати! Она больше не дает вам читать книги? – спросила Аделина.

Мария Тереса заинтересовалась вопросом о книгах.

– Инес говорила с вами о книгах?

– До отъезда на Кубу – да, но после возращения все прекратилось! – ответила Аделина, и сеньоры вышли в сад, где служанки накрывали столы с аперитивом.

И действительно, донья Инес больше никогда не собирала сеньор Пунта до Бико, чтобы обсудить последнюю литературную новинку. Ей не хватало времени да и желания, после того как она поняла, что у этих женщин мало склонности к знаниям. Они исходили завистью, и чем больше у них всего было, тем больше они хотели иметь.

– Инес всегда отличалась манией величия из-за того, что была в Америке, – продолжала Аделина. – Она внушала нам, что все мы круглые дуры, а она умна и образована лучше всех…. И посмотрите, осталась одна с тремя детьми…

– А мне она кажется приятной женщиной, – вставила Мария Тереса.

– Моментами… – ответила собеседница и отпила вино из бокала.

Неожиданно в гостиной появилась Каталина; она подошла к матери и что-то сказала ей на ухо, отчего сеньора Вальдес изменилась в лице. Девушка, не дожидаясь ответа, исчезла, проявив неуважение к гостям, с которыми даже не поздоровалась.

– Дорогие мои! – воскликнула Аделина, направляясь к сеньорам, столпившимся вокруг одного из столов. – Идите-ка сюда…

Женщины подошли к ней.

– Вы видели дочку Инес?

Все закивали.

– Хорошо, а теперь скажите мне, вы видели дочку Ренаты, жены охранника замка?

– Ту, что с голубыми глазами? – спросила Исабель.

– Ту самую! – ответила Аделина. – И знаете, на кого они обе похожи?

Сеньоры смотрели на нее с любопытством.

– Не во всем, да! Не во всем… ведь Каталина такая крупная.

– Ну, говори же, Аделина. Ты же всегда все угадываешь! – польстила ей Исабель.

– У обеих черты лица Густаво Вальдеса, – непререкаемо заявила Аделина.

Ее голос заглушили возгласы удивления, которые привлекли внимание сеньоров, беседовавших между собой.

– Сеньоры! Что вы там замышляете? – спросил дон Педро.

Женщины заговорщицки переглянулись.

– Да так, мы о своем, дорогой, – ответила Аделина.

Мужчины вернулись к вину в бокалах и к дарам моря на подносах. Донью Инес волновало только, чтобы всем всего хватило. Она переходила из комнаты в комнату и при этом держала пальцы скрещенными, чтобы никто не спросил ее о доне Густаво, а если кто-то спрашивал, она произносила отработанный за эти годы ответ. Она и без супруга блистала красотой в наглухо застегнутом платье и разговаривала с мужчинами о том, что их занимало более всего. На первом месте по-прежнему была эпидемия, но также активно обсуждались последствия войны.

– Мы больше не ведем дела с французами, Инес. Да здравствует благословенный мир! – воскликнул сеньор Барба Пелаес.

– Конечно, нет ничего лучше, чем мир. Война принесла вам деньги, это правда? – поинтересовалась она.

– Причем, огромные, – ответил сеньор, довольный собой.

– Я бы хотела спросить…

– Слушаю вас, дорогая Инес.

– До меня дошла весть, что продается соляной склад, принадлежавший деду моего мужа, дону Херонимо. Это точно?

– Совершенно точно. А в чем дело? Тебя это интересует?

– Очень.

– Ты опоздала.

– Ты хочешь его купить? – Она постаралась, чтобы в голосе не было разочарования.

– Нет, моя дорогая! Мне достаточно моей фабрики и моих баркасов.

– Тогда почему?

– Торговли больше нет. Я только что об этом сказал. Французская армия питалась галисийскими сардинами. Но, как тебе известно, война закончилась для всех.

Антонио Барба Пелаес был владельцем самого большого консервного завода в Пунта до Бико, компаньоном нескольких французов, которые утвердились в Галисии, когда в конце XIX века побережье Франции осталось без сардин. Никто точно не знал, что произошло, но по факту рыба из французских морей ушла и заводы остановились. Это обстоятельство побудило князя Монако Альберто Первого несколько раз посетить галисийские воды у городов Виго, Понтеведра и Корунья. Барба Пелаес при любой возможности хвалился тем, что его отец дружил с монархом с семнадцати лет, когда они вместе учились в мореходном училище в Кадисе, и потому князь принял его в порту Пунта до Бико на борту «Ирондель», парохода, на котором монарх ходил в научные экспедиции. В те годы, в конце XIX века, Галисия продавала Франции тысячи тонн сардин, и в провинции было множество фабрикантов, сотрудничавших с французскими предпринимателями, досконально знавшими технику консервации в оливковом масле и производства жестяных банок.

Замечание Барбы Пелаеса несколько расстроило донью Инес, однако она была не расположена продолжать разговор в том же русле.

– А я не думаю, что торговля закончилась. Наоборот.

– Ох уж эта мне женская наивность. Если бы здесь был Густаво… – ответил Барба Пелаес усмехаясь.

Она сделала вид, что не слышала этих слов, произнесенных с наихудшими намерениями и нарочитым высокомерием.

– А я настаиваю, мой дорогой, что здесь явно просматривается возможность торговать продукцией нового консервного завода. Более того, я думаю вложить в него мое состояние.

Сеньор рассмеялся так звучно, что все гости обернулись к ним. Женщины прошипели нечто осуждающее, а мужчины напрягли слух, чтобы не упустить подробностей разговора.

– Что ты говоришь, женщина? Мало тебе разорения семьи Вальдес? – спросил предприниматель, наклоняясь к ней, словно собирался поделиться каким-то секретом.

Донья Инес отстранилась от него, не обращая внимания на то, что их слышат все присутствующие.

– Дон Херонимо, да пребудет он во славе, не разорялся.

Барба Пелаес снова громко расхохотался.

– Боюсь, я знаю, что произошло нынешней ночью. Тебя подослал твой муж, так ведь? Этот трус хочет знать, как мы увеличили свое состояние, пока он занимается на Кубе сахарными плантациями… причем такими, которые уже пришли в негодность.

– Ты назвал моего мужа трусом? – сурово спросила Инес.

Дон Антонио подправил длинные, тонкие усы левой рукой, правой взял бокал и приказал служанке налить еще вина.

– Да, назвал, – подтвердил он без всякого смущения.

Мертвая тишина воцарилась в гостиной замка.

– Вон из моего дома! – произнесла донья Инес, не думая о последствиях этих слов.

И тогда добрейшая Аделина вмешалась, пытаясь спасти своего мужа.

– Ты выгоняешь нас из своего дома, Инес?

– Твоего мужа – да.

– Но если ты выгоняешь его, тогда уйдем мы все.

Хозяйка обвела взглядом гостей, ища хоть какого-то участия или, может быть, сочувствия, но ни в ком его не нашла. В какой-то момент она встретилась взглядом с Хайме, который был в гостиной и все слышал, но никак не отреагировал на вызов, брошенный его матери, и на то, что она не могла оставить без внимания оскорбления, которым подверглась. Осознав это, она отвела глаза от сына.

– Я не могу позволить, чтобы моего мужа поносили в его же доме, – сказала она с чувством собственного достоинства. – И меньше всего…

Аделина не дала ей закончить и визгливым голосом продолжала накалять атмосферу.

– Мой муж говорил от имени всех. Или ты полагаешь, он один так думает?

– Что ты хочешь сказать?

– Что все в Пунта до Бико считают твоего мужа трусом. Он бросил тебя и потому не вернулся с Кубы. И еще, мы полагаем, тебе надо одеваться в черное. Ведь ты считаешься вдовой, а ты об этом даже не знаешь, – добавила она в бешенстве.

– Сеньоры, сеньоры, пожалуйста, – вмешался дон Агустин. – Вам не кажется, что представление, которое вы здесь устроили, зашло слишком далеко?

– Я? – Донья Инес приложила руку к груди. – Вы считаете виноватой меня?

– Пожалуйста, Инес, прошу тебя. Давай не будем конфликтовать из-за пустяка.

– Для тебя, может, это и пустяк, дорогой мой. А для меня это как раз и есть причина для конфликта! – воскликнула донья Инес вне себя. – Вы обвиняете моего мужа в трусости и в том, что он бросил свою семью. Я этого не потерплю. Прошу вас покинуть этот дом, который был, есть и будет его домом.

Сеньоры чувствовали себя крайне неловко. Барба Пелаес взял под локоть свою супругу Аделину.

– Идем! – сердито сказал он.

Остальные сеньоры последовали за мужьями и перешептывались, уткнувшись в воротники платьев. Постепенно, одна за другой, супружеские пары покинули замок, не зная, радоваться им или сожалеть о том, что сеньора Вальдес окончательно лишилась рассудка. Собственно, они так про нее и говорили: сумасшедшая, безумная, потерявшая берега.

Последними ушли дон Агустин и Мария Тереса, которые тянули время, несмотря на окрики Аделины.

Донья Инес залилась слезами, которые не принесли облегчения. Она упрямо держалась принятого решения, и невозможно было представить, что ее мнение изменится. Оскорбить дона Густаво в присутствии сына – такое нельзя ни исправить, ни простить. Так она и сказала молодой супружеской паре, которая повела хозяйку дома в сад, несмотря на сопротивление, пытаясь таким образом ее успокоить. Моросил дождь, но никто из них не обращал на него внимания. Было холодно, и донья Инес почувствовала у себя на плечах пальто дона Агустина, чья доброта заставила ее расплакаться еще безутешнее.

– Я знаю, дон Херонимо сотрудничал с твоей семьей во времена торговли солью, дорогой Агустин. Мне рассказывал об этом Густаво, однако прошлогодняя вода мельницу не крутит, но, так или иначе, вы были единственными, кто остался на моей стороне.

– Инес, – прошептала Мария Тереса.

– Дайте мне договорить. Барба Пелаес прав в одном: человеческое существо трусливо. – Она указала пальцем на небо. – И потому так трудно найти кого-то, кто может противостоять врагу. Вы как раз такие.

Третье поколение сеньоров Сардина покинуло замок в состоянии возмущения, в котором они пребывали еще долгое время, ровно столько, сколько в Пунта до Бико шел дождь; словно весь городок захотел, чтобы его настиг всемирный потоп, который успокоил бы раны его обитателей, размыл дороги, и чтобы море вышло из берегов и утопило бы душевную боль доньи Инес, супруги Густаво Вальдеса.

В последующие дни чьи-то голоса разносили по всем соседям новость о том, что произошло в замке Святого Духа. Неважно было, лгали эти голоса или говорили правду и подтверждала ли реальность сюжет, который разносили из конца в конец до тех пор, пока не осталось ни одного уголка, где бы произошедшее не раздавалось эхом. Среди прочего Аделина распускала слух о том, что подобное выступление доньи Инес имеет под собой вполне оправданный мотив.

– Поговаривают, дочка Ренаты – это тоже дочка ее мужа, потому она и сошла с ума. Недаром говорят, что эти роды – результат недозволенных нежностей…

И только дон Кастор не верил в эти сплетни. Ему тоже муха жужжала во все уши, но, будучи человеком набожным, он не решался произносить такое вслух, кроме как перед Христом, преклонив колени перед главным алтарем. Кроме того, не желая подливать масла в огонь, он пригласил Аделину, чтобы привлечь ее к ответственности.

– Незачем рассказывать это по всему городу, в Пунта до Бико немало детей, у которых неродные отцы.

Сеньора вышла из церкви в сильном раздражении: ей надлежало покаяться Господу за то, что она разносит сплетни и сеет фальшивые подозрения, порочащие честь семьи Вальдес.

Священник рассчитывал, что слухи скоро утихнут и, когда убедился, что они окончательно растворились в пространстве, решил навестить донью Инес, скорее для того, чтобы понять, действительно ли она сошла с ума, как говорят злые языки, нежели для того, чтобы узнать правду.

Она пригласила его в дом и предложила травяной настой с медом и кориандром. Они сидели в главной гостиной перед портретом дона Херонимо Вальдеса, который всегда был перед глазами. Сначала диалог получился бессодержательным, они говорили о возобновлении работ на лесопилке и о планах доньи Инес в отношении детей, которых когда-то крестил дон Кастор, утверждавший, что лучшее наследство – это воспитание, а не деньги. Речь зашла также о нескончаемых жертвах гриппа и об обязанностях дона Кастора в последнее время, который продолжал их исполнять и отказывался передать должность молодому священнику, недавно рукоположенному в Риме, который помогал ему в приходе. Когда с вопросами божественными и мирскими было покончено, священник набрался храбрости.

– Знаете ли вы о том, что о вас говорят, Инес? – осторожно спросил он.

– Что я сошла с ума, полагаю, – ответила она безразличным тоном.

Дон Кастор отпил из чашки и взял кусочек десерта, приготовленного Лимитой по кубинскому рецепту. Он отправил его в рот и таким образом получил время, необходимое, чтобы разрешить свои сомнения: сказать ей правду или замолчать о ней навек.

– Речь идет о подозрениях.

– Я это знаю…

– Я уважаю вас, донья Инес. Я вас очень ценю. Вы всегда были доброй прихожанкой. Я никогда не слышал ни одной жалобы от ваших работников, они вас почитают, на фабрике вас особенно уважают женщины…

– Дон Кастор, не надо ходить вокруг да около. Что вы хотели мне сказать?

– Что вы должны наладить отношения с сеньором Барбой Пелаесом, – ответил он, не осмелившись напомнить о слухах относительно ее дочери и дочери служанки.

– Кто вам рассказал?

– Все знают о том, что произошло, и вам не стоит не принимать в расчет эту вражду.

– Почему не стоит?

– Потому что вы хотите открыть консервный завод, ведь так?

– Вам и это сказали?

– Разве вы не интересовались соляным складом деда вашего мужа?

– Было такое.

– И другими вопросами консервирования?

– Да, интересовалась.

– Тогда я прав. Вам ни к чему вражда с доном Антонио. Поверьте мне.

– Моря хватит на всех.

– Причина не в этом, – сказал священник, сцепив толстые пальцы.

– И еще я найму на работу сотни женщин. Я дам им ту жизнь, которую они заслуживают! – воскликнула она. – Мои работницы на лесопильной фабрике счастливы! Найдите мне такого хозяина, который дал бы им то же самое, приходите ко мне и расскажите, где такой есть.

Она так резко встала с кресла, что напугала дона Кастора.

– Сеньоры, имеющие дело с морем, должны принять: если консервирование – дело женское, значит, и хозяйка у них должна быть женщина, – заключила она, расхаживая по гостиной в помятой льняной юбке.

Священник не нашелся, что ответить.

Сеньора Вальдес продолжала говорить, не переводя дух, она вспоминала своих предков, свою мать донью Лору, бабушку, которую не знала, но о которой всегда молилась, своего отца, уважаемого офицера, и своих детей, которых ей нелегко было растить одной.

– Вот поэтому-то, Инес, именно потому, что вы только что сказали… Не хотел бы я видеть вас еще более одинокой, чем вы есть! – выговорил наконец священник.

Донья Инес поставила чашку с отваром на столик.

– А почему вы думаете, что я одинока? – спросила она.

– Я только говорю о том, что вижу… – осторожно проговорил дон Кастор, стараясь не раздражать сеньору.

– Вы ошибаетесь, падре. У меня прекрасная семья, и она всегда со мной. Мои дети будут учиться в Компостеле, это так же верно, как то, что меня зовут Инес, а потом с божьей помощью вернутся и унаследуют семейное дело, чтобы оно процветало и дальше.

– Но ваш муж… – вставил священник.

– О моем муже могу говорить только я. Вы слышите? И я заткну рты всем, кто посмеет сказать, что он меня бросил.

Она с трудом сдержалась, чтобы не заплакать, и продолжала говорить.

– Кроме того, у меня в замке есть девушка, самая умная в округе. И нет никого, кто мог бы это оценить. Они думают, что происходят напрямую от Сида[42], и потому считают постыдным приблизиться к дочери служанки. Но я занимаюсь ею, как родной.

Дон Кастор, не мигая, смотрел на нее широко открытыми глазами.

– Не смотрите так на меня, падре. Дочь Ренаты отличается умом намного выше среднего.

– Вы говорите о Кларе?

– Да, я имею в виду Клару. Она стала во всех отношениях замечательной женщиной. Я видела, как она росла. Она буквально глотала книгу за книгой из этой библиотеки. – Донья Инес указала на книжные полки кивком головы. – Жаль, что я не могу послать ее учиться в университет, как моих детей.

– А почему вы этого не можете?

– Ее мать не позволит, а отец предпочитает пропивать все деньги, которые девушка получает на фабрике. Но Клара знает о жизни больше, чем мы все. И знаете почему?

– Почему? – повторил за ней падре.

– Потому, что у нее не было детства, и потому, что она всю жизнь питалась всяким дерьмом. – Донья Инес смутилась, произнеся столь неблагозвучное слово. – Простите, дон Кастор.

Священник нисколько не был возмущен, ожидая, что она дойдет до раскрытия тайны, которого он ждал.

– Я хочу сказать, эта девушка знает, что такое голод. И потому сделает все возможное, чтобы бороться за свою судьбу. Она не хочет быть, как ее мать, и работницей она тоже быть не захочет. Пока росла, она всячески искала дорогу к знаниям. Одна, без посторонней помощи! – продолжала донья Инес. – И знаете, что еще?

– Скажите же, сеньора.

– Клара со мной, она работает у меня и никогда меня не подведет.

Дон Кастор не решался открыть рот, чтобы не подбросить дров в огонь. Он ничего не сказал о том, что говорили о Кларе, и даже не стал на это намекать, чтобы донья Инес вырвала с корнем все слухи, прежде чем они дойдут до ее детей или до самой Клары.

Когда отвары были выпиты, пространные речи закончены, а десерт Лимиты съеден до последней крошки, донья Инес проводила священника до дверей замка, приложившись губами к перстню из фальшивого золота, который падре всегда носил на пальце и постоянно говорил, что этот перстень ему прислали из Рима за его добрые деяния и лучшее служение. Глядя, как он удаляется по дорожке к калитке, сеньора Вальдес крикнула:

– Падре, пусть они говорят! Пусть говорят, что хотят!

Приходский священник Пунта до Бико пробормотал сквозь зубы вечернюю молитву и ускорил шаги.

Вот так случилось, что этот вопрос был устранен, если не навсегда, то, по крайней мере, на какое-то время. В приступе смелости донья Инес достала из ящика круглого столика на террасе Сиес почтовую бумагу и в тот же вечер, когда замок погрузился во мрак, без риска, что могут появиться дети или служанки с прохладительными напитками, она собственной рукой написала дону Густаво письмо, которое, в отличие от прежних посланий, послала в Гавану без страха не получить ответ.

Глава 21

Содержание письма доньи Инес можно расценить как прижизненное завещание всех своих владений, поскольку она считала себя такой же хозяйкой, как ее муж, всей недвижимости в Пунта до Бико, унаследованной от дона Херонимо. Она перечислила ее и объяснила дону Густаво, что она собирается делать.

Я продам леса, продам земли с травой и кустарником, а также лесопилку.

Если мы не вложим деньги в машинное оборудование, торговля окажется в критической ситуации, в то время как море неистощимо. Сардины, морепродукты, устрицы… Я куплю соляной склад твоего деда и организую консервный завод. Я назову его «Светоч».

В ее описании планов на будущее не было ни малейшего намека на сожаления, как не было и упоминания о судьбе старших детей, которые, как она рассказала дону Кастору, поедут учиться в университет Компостелы. Она не сомневалась, что так для них будет лучше. И так уже потеряно много времени. Инцидент с Барбой Пелаесом и остальными соседями послужил толчком, чтобы принять решение увезти детей из Пунта до Бико. Она не стала писать, что Каталина стала невыносимой, чтобы не расстраивать отца, и потом она не была уверена, что это его хоть немного заинтересует. Похвалы она приберегла для малыша Леопольдо и после некоторых сомнений написала про Клару.

Эта девушка полна жизни и отличается умом. Если бы ты видел ее, Густаво! Она работает на лесопильной фабрике и именно она больше всех воодушевляет меня на новые вложения. Жаль, что у нее нет тех же возможностей, что и у наших детей. Если бы Клара могла учиться…

Она красивая и стройная. Ее голубые глаза напоминают мне глаза моей матери… Когда ты вернешься в Испанию, где мы все так же тебя ждем, у тебя будет возможность убедиться в том, что я говорю правду.

Донья Инес так никогда и не узнала, что почувствовал ее супруг, прочитав эти строки, находясь по другую сторону океана, на земле разоренных плантаций, в городе их разлуки. Дона Густаво до самой смерти бросало в дрожь, и сердце разрывалось пополам, после известий о его дочери Кларе.

Сеньоре Вальдес хотелось расспросить его о Кубе и о его делах, рассказать, что эпидемия гриппа прошла, и сколько человек она унесла, и как похоронили Исабелу. Она не стала этого делать, поскольку любая жалоба может быть истолкована как слабость, а после своего возвращения на Кубу донья Инес усвоила для себя, что она сильнее легиона богатырей и что в ее жилах течет кровь смелых женщин ее семьи, жертвенная жизнь которых предшествовала ее жизни. Жаль, что она не была знакома со своей бабушкой. Она знала о ней только по воспоминаниям матери, которая всегда утверждала, что та научила ее всему, что она знает и умеет, и что донья Лора, в свою очередь, передала своей дочери. Ушедшая из жизни, похороненная и, вероятно, превратившаяся в прах, старая женщина продолжала вести донью Инес по дороге удачи, а это всегда исходит от сердца.

Ее сердце и подсказало, что делать в тот день, когда дочь служанки заговорила с ней о производстве, связанном с морем. Будто она сама это знала.

Будто знала, как все организовать.

Будто всосала это с молоком матери.

В ту ночь, без свидетелей, она поклялась не отступать.

Наоборот.

– Консервный завод «Светоч», – прошептала она, укладываясь в кровать, которую одна из кубинских служанок заранее украсила на подушке живыми цветами.

Прежде чем уснуть, движимая какой-то силой, непонятной ей самой, она поклялась также, что никогда не оставит дочь служанки, потому что именно на нее она возлагала свои материнские надежды.

На следующее утро она проснулась рано, как никогда. Пока дети еще спали, она положила в сумку навигационный компас, когда-то принадлежавший дону Херонимо, засунула письмо в конверт, провела языком по краю, заклеила и отнесла на почту, где оформила срочную доставку, чтобы оно как можно скорее пришло в Гавану.

Впервые в жизни донья Инес торопилась.

Затем она явилась на соляной склад и сделала такое предложение о покупке, которое словно пыль разнеслось по Пунта до Бико и вызвало целую бурю лживых выдумок, которые она даже не потрудилась разоблачить.

Все изменилось летом 1919 года.

Донья Инес уладила вопрос с обучением Хайме и Каталины в университете Компостелы и не позволила дочери даже пикнуть по этому поводу.

– Каталина, без разговоров. Ты не останешься в Пунта до Бико неучем. И благодари Бога, что твоя мать заботится о твоем развитии, – твердо заявила она дочери, не обращая внимания на ее злобу.

Хайме потерял несколько лет из-за войны и эпидемии, и в результате получилось, что теперь он будет учиться вместе со своей сестрой.

За несколько недель до отъезда, в канун сентября, донья Инес пригласила Эухенио Соусинья, португальского фотографа, у которого было ателье на улице Принца в Виго и слава лучшего портретиста, чтобы он увековечил ее вместе с тремя детьми в главной гостиной замка, прямо под портретом дона Херонимо.

Она также находила время проповедовать Каталине о рисках, которые несет влюбленность: мошенники завлекают девушек, чтобы воспользоваться их наследством. Но девушка не обращала никакого внимания на ее слова, потому что ей надоело слушать одно и то же и потому, что она общалась с мужчинами всех сословий и любого уровня. С сыновьями из богатых семей, с нищими матросами, с молодыми рабочими фабрики. Каталина знала, они никогда рта не раскроют, не станут рисковать своей шкурой, в то время как ее мало интересовали превратности любви как таковой, зато она наслаждалась, обманывая их обещаниями, которые и не думала выполнять. Донья Инес так никогда и не узнала, что мужчины – слабость ее дочери. Если бы она это узнала, то навсегда заперла бы ее в замке.

Отголоски речей доньи Инес доходили и до Клары, и впервые в жизни ей пришло в голову, что разные проходимцы не обманут ее никогда. И еще она подумала, может, в какой-нибудь день у нее случится любовь с Сельсо.

Нежданно-негаданно.

В воскресенье, накануне отъезда, донья Инес устроила прощальную церемонию с недолгой службой в часовне замка. Присутствовали все обитатели, кроме Ренаты. Доминго никто и не ждал, так что никому в голову не пришло упрекать его за отсутствие.

Закончив службу, дон Кастор снова объявил, что это его последняя проповедь, ожидая, что присутствующие пожелают ему всех благ на новой должности, скажут, что не было никого лучше, чем он, и так далее и тому подобное. Священник был готов к похвалам, особенно со стороны кубинских служанок, которых он учил правильно произносить молитвы.

Перед выходом из часовни дон Кастор осенил крестом лоб Каталины и лоб Хайме.

– Храни вас Господь, и да будет процветание на этой земле.

Молодые люди не знали, что сказать, но их это не слишком беспокоило, особенно Каталину, которая неотрывно смотрела на Клару, скромно стоявшую поодаль.

Служанки вернулись к своим обязанностям, донья Инес прошла со священником до главного входа в замок, Хайме занялся собаками, а Каталина обратилась к Кларе со словами «поди сюда, я хочу с тобой поговорить».

Сестры, хотя они и не знали, что они сестры, смотрели друг на друга с недоверием, Клара с опаской, Каталина с презрением. Она взяла Клару за плечо и сказала: «Будь осторожна с матросом, ему нельзя доверять». Клара сбросила руку Каталины и, опустив глаза, ответила, что ничего не знает о нем уже давным-давно.

– С тех пор, как ты видела его с гулящей, да? – продолжала Каталина.

– Не знаю, о чем ты.

– Я тебя видела в порту. И что ты себе думаешь?

– А ты что делала в порту?

– Смотрела, как тебя обманывают.

– Ни с кем я его не видела, – твердо сказала Клара.

– Мало того, что ты клянчишь у матери деньги, ты еще и врешь ей.

Клара больше не могла этого слышать. Обиженная, она шла, стараясь глубоко дышать и сдерживая слезы, чтобы не доставить удовольствия юной сеньорите Вальдес. Она вошла к себе в дом, так сильно хлопнув дверью, что связки чеснока и медные сковородки, висевшие по стенам, дрогнули.

– О чем ты говорила с дочерью сеньоров? – спросила Рената.

Клара испугалась, услышав голос матери. Она ее даже не заметила.

– Не важно! – ответила Клара.

– Я видела, ты ее расстроила.

– Она расстроилась не из-за меня.

– Сколько бы сеньора с тобой ни возилась, не забывай: ты никогда не станешь такой, как она.

– Зачем ты мне это говоришь? – спросила девушка.

– На всякий случай.

– Я знаю, кто я такая, не сомневайся.

– И заруби себе это на носу, девочка, – ответила Рената, прикоснувшись указательным пальцем к носу Клары.

Девушка почувствовала, что язык у нее во рту стал тяжелым и приклеился к нёбу, и это помогло ей избежать в тот день бесконечных словесных перепалок между ней и Ренатой, полных взаимных упреков и злобы, накопившейся с годами.

Они отвернулись друг от друга; пахло гниющей рыбой, ящик с которой со вчерашнего дня стоял в углу кухни. И еще пахло сгоревшими дровами и влажной древесиной. В глубине виднелся штабель постельного белья.

– Вечером все перестираешь со щелоком.

Клара не ответила.

– Слышишь меня?

– Слышу.

Рената вытерла руки о фартук и проследила взглядом за доньей Инес, пока та не скрылась за стенами замка. Дочери дона Густаво больше не обмолвились ни словом за все годы обучения Каталины в университете.

В день отъезда Хайме и Каталины в Компостелу разразилась буря. Огромные волны бились друг о друга. Ливень шел сплошной стеной, и ветер хлестал по деревьям и крышам.

Донья Инес была убеждена, что она приняла лучшее решение для своих детей и что ее муж, хотя он никак этого не проявил, был с ней согласен. Она собрала всех троих.

– Когда вы вернетесь из Сантьяго[43], консервный завод уже будет реальностью.

– Опять завела свою шарманку, – проворчала дочь.

– Каталина, дочка, я только пытаюсь разделить с вами…

– Не понимаю, для кого ты это делаешь… – перебила она.

– Для вас, – ответила мать.

– У нас и так всего достаточно, – отрезала Каталина.

Мать на этом не остановилась и, обращаясь только к Хайме, снова стала рассказывать о выгодах морской индустрии. Уже не в первый раз она пыталась объяснить свои намерения, но дочь продолжала вставлять реплики и бросила ей в лицо обвинение в том, что она слишком много времени уделяет лесопильной фабрике.

– Ты вечно занята, – сказала она матери, – только не для дочери Ренаты, которая как была нашей служанкой, так и есть. Для нее у тебя всегда находится время. Это все знают. Что она твои глаза и уши.

Малыш Леопольдо не понял ни слова, а Хайме пытался выплыть из водоворота противоречивых мыслей.

– Каталина! Хватит! Это мое решение, и тебя это не касается, – воскликнула донья Инес, устав от дискуссий. «Для меня она такая же, как вы», – подумала она про себя.

Больше они об этом не говорили.

У дверей замка Святого Духа, где стояли их кожаные чемоданы с бронзовыми застежками, Хайме и Каталина попрощались. Донья Инес почувствовала ком в горле, как было, когда она уезжала из Гаваны. Теперь она ощущала это, прощаясь с Хайме, но не с Каталиной, хотя это она смогла признать только со временем. Хайме уехал, и она поняла, что доверила сына его будущему, словно открыла дверцу клетки, чтобы выпустить птицу.

Она должна отпустить его, как отпускают того, кто следует за своей любовью.

Она всю жизнь прожила, готовясь к этой минуте, и теперь преклоняет колени перед неизбежностью судьбы.

Она простилась с Каталиной. Поцеловала ее в обе щеки, слегка тронутые рисовой пудрой, почувствовала холод ее кожи, и ей вспомнилось проклятие целительницы из Сан-Ласаро.

– Ты родишь дочь, которую не скоро узнаешь.

Заледенелая душа дочери ударила ее прямо в сердце.

В этот момент Каталина повернула голову к домику арендаторов и различила силуэт Ренаты на фоне оконной занавески.

– Рената, прощай! – крикнула Каталина, помахав рукой.

Рената тут же задернула занавеску, чтобы не видеть свою дочь.

Второй раз она уезжала от нее.

Все эти годы ее утешало, что дочка тоже здесь, что они обе живут в замке, и по ночам она часто смотрела на каменный фасад здания. Но самым большим утешением служило то, что все те страдания, которые она вынесла, поменяв свою дочь на дочь сеньоры, были не зря.

– Я никогда не видела, чтобы ты плакала, – сказала Кларита, стоя рядом с ней.

Рената промолчала, но Клара увидела, что она вся дрожит.

Вечером того же дня, пока служанки накрывали ужин для доньи Инес и малыша Леопольдо, который то и дело спрашивал про брата и сестру, Рената проникла в гостиную замка, подошла к донье Инес и произнесла нечто, чего сеньора Вальдес уже никогда не смогла забыть.

– Мать не должна оставлять свою дочь.

– Что ты сказала, Рената?

– Что вы не должны были оставлять свою дочь.

– Как ты смеешь мне это говорить?

– Я всего лишь высказала свое мнение.

– У тебя никто его не спрашивал.

После этого отношения между ними испортились навсегда. Донью Инес задела неблагодарность Ренаты, о которой она постоянно заботилась и дочь которой приблизила к себе, почти удочерила только для того, чтобы та не повторила судьбу матери.

Отъезд Хайме и Каталины и твердое решение довести до конца свои планы изменили взгляды доньи Инес. Заметили это только те, кто общался с ней близко. Несмотря ни на что, она справилась с тоской по уехавшим детям и преодолела всевозможные сопротивления. Начиная с Фермина, управляющего лесопильной фабрикой, которому она пообещала ответственную должность на консервном заводе, чтобы его задобрить, и заканчивая алькальдом Пунта до Бико и нотариусом города Виго. Она была так занята, что не успевала поесть, и доктор Кобедо диагностировал у нее невроз, тревожность и кто знает, что еще.

– Вы бледны, как бездомный бродяга, – сказал он ей.

– И что из того? – парировала донья Инес.

Он выписал ей пилюли Пинк, которые сеньора купила в аптеке по четыре песеты за упаковку, на случай если врач ее о них спросит. Но выйдя из аптеки, выбросила их в траву и пожалела, что рассказала ему о своих неприятностях.

Кроме всего прочего, ужасно было каждую ночь слышать голос старшего сына, который, прощаясь, высказался о возможном разорении, а это как раз и было ее потаенным страхом.

– Я верю в тебя, мама, делай то, что считаешь нужным, но так, чтобы все не потерять.

Эти слова могли бы удержать донью Инес. Однако этого не произошло. Злые языки жен предпринимателей не унимались и замолчали только в тот самый день, когда консервный завод с придуманным заранее названием «Светоч» открылся под звуки орудийного салюта на фоне ярких огней фейерверка.

Она работала без отдыха. На соляном складе все было вверх дном. Во время эпидемии гриппа туда свозили скотину, которая могла быть заражена, и запах стоял такой, будто там собралась тысяча чертей. Она велела Кларе вычистить помещение от коровьего помета, который копился так много времени, что даже мухи им уже не интересовались. Фермину она поручила ликвидацию лесопилки. Он быстро продал ее дону Бенито де Акилану, местному судовладельцу, заинтересованному иметь свою фабрику по обработке древесины для строительства кораблей. Сеньора Вальдес позаботилась о том, чтобы оставшийся материал использовали для изготовления первого ряда столов, занимавших площадь цеха от края до края. Оставшиеся тонны древесных стволов пошли на растопку огромных очагов, над которыми кипели ракушки, и не пришлось нанимать матросов, чтобы они шли в горы за дровами и возвращались после этих походов с больной спиной.

Через несколько недель предприятие сияло, как новенькая медаль, и донья Инес дала объявление в газете, где предлагала работу женщинам, знакомым с производством консервов. Таких женщин очень скоро нашлись десятки. Они знали больше, чем она, но это ей было не важно. Наоборот, она у них училась. Приходили также и несовершеннолетние девочки, но она не отвергала их, поскольку эти менины[44] тоже должны были приносить в семьи свою лепту. Она определяла их в помощницы и в ученицы, они подметали пол и мыли столы. Она посылала их за ракушками и моллюсками, и они возвращались с переполненными ведрами. Иногда матросы соглашались развесить осьминогов на веревках, растянутых по фасаду фабрики.

Работы хватало на всех.

Фермин стал доном Фермином, поскольку работницы, пришедшие с других фабрик, обычно называли его господином управляющим, и женщины, что работали раньше на лесопилке, повторяли за ними, так что это обращение за ним закрепилось. Клара подшучивала над ним, но тщательно исполняла его приказы. Она работала больше всех. Первой приходила на фабрику и последней уходила. Она помогала вести счета, следила за поставками товара для других фабрик и докладывала обо всем донье Инес.

Дон Кастор, несмотря на то что был против всего этого, перешел на ее сторону и каждое утро проходил мимо завода «Светоч»», чтобы бросить взгляд на его бурную деятельность.

– Дела идут, сеньора Вальдес?

– Идут, падре, идут, – отвечала донья Инес.

В один прекрасный день священник спросил ее, уладила ли она вопрос с поставками рыбы и у кого собирается ее покупать.

Донья Инес ответила, что выбрала несколько разных предприятий в Пунта до Бико, но еще не решила, кому отдать предпочтение.

– Они забывают о том, что я сумасшедшая, когда хотят у меня работать. Я им так и сказала. Пусть себе лают.

Священник от неловкости закашлялся, поскольку ему не хотелось поднимать тему о невзгодах сеньоры.

– Падин мне сказал, что ты договорилась с ним насчет мидий, моллюсков и ракушек.

– Это так, дон Кастор. Я смотрю, вы знаете больше, чем я.

– А сардины?

– Слишком много вопросов, падре.

– У вашего доброго друга Барбы Пелаеса дела идут не слишком хорошо. Он рассорился с местными судовладельцами.

– Я предполагала, но мне все равно.

– Я знаю, как решить дело.

Донья Инес оставила свое занятие и с этого момента стала внимательно его слушать.

– Вот смотри, на прошлой неделе в Мондоньедо мы хоронили сеньора Кастро де Мингеса. Знаешь, о ком я говорю?

– Судовладелец? – спросила донья Инес. – Я читала некролог в газете.

Священник кивнул.

– Он самый, – подтвердил он. – Присутствовали все: и алькальд, и епископ, Солис Фернандес.

– Сеньор епископ, дорогой Кастор, не пропускает ни одной церемонии, – вставила донья Инес.

– Моя дорогая сеньора, – поправил ее падре, – на праздники мы приходим сами, а на похороны нас зовут.

Оба рассмеялись и заговорили о том, какое несчастье эта смерть, и о том, что целая флотилия из четырех рыболовецких судов осталась в руках вдовы и двух сестер. Они были известны как сестры Понтеведра и за последние три года обе тоже овдовели, одна за другой.

– В общем, сейчас им надлежит заняться судами. Они в этом полные профаны, мягко говоря, и сейчас подыскивают консервный завод, чтобы пристроить свои сардины.

– Как мне с ними связаться? – спросила донья Инес, не вдаваясь в детали.

– Завтра они придут в мой приход, чтобы добровольно помочь мне перед службой погребения усопшего. Если хотите, я приведу их сюда, и вы поговорите.

Так они и сделали.

На следующий день три вдовы Понтеведра – Монча, Эмилия и Асунсьон – в строгом трауре появились на заводе «Светоч» и совершили сделку, нимало не торгуясь. Их матросы принесли сардины, мелкие и крупные, и скумбрию.

– Тут и говорить нечего, донья Инес. Сардины в день Сан-Хуана[45] будут для вас, – сказала Монча, наименее других переживающая смерть мужа, поскольку овдовела первой из них.

Они не стали подписывать какой-либо официальный документ. Вдовы пожали руку донье Инес и удалились, откуда пришли, в сопровождении священника.

Так и случилось, что в день Сан-Хуана 1920 года «Светоч» функционировал в полную силу. Постоянно чего-то не хватало, но в то лето фабрика выпустила первые консервы. На банках не было никаких украшений, но у них была слава, поскольку работницы разнесли по всей округе, что каждая получила в подарок одну банку, а еще несколько они открыли, чтобы отметить первую партию, которую донья Инес никогда не забудет. Еще был кукурузный хлеб, вино, разлитое по чашкам, и много радости, так что хозяйка на несколько минут даже забыла о своем жестоком одиночестве, о горечи оставленной мужем жены, о слухах и сплетнях и о черных мухах.

– За Сан-Хуана, за сардинки и за хлеб! – кричали работницы.

– За сеньору Вальдес! – воскликнул Фермин, едва ворочая языком от выпитого вина.

– Да здравствует! – подхватили женщина хором.

Это был самый счастливый день в ее жизни.

Ранним вечером служанки привели Леопольдо на завод. Мальчик, которому вот-вот должно было исполниться тринадцать, навсегда запомнил совет, который мать сказала ему на ухо.

– Не привыкай к счастью, сынок, оно редко случается в жизни.

В том году сезон выдался удачный и начало следующего тоже. Возможно, не такой благоприятный, как предыдущие, однако недостатка в рыбе не было. Баркасы причаливали к заводу, посыльные созывали на работу, и через несколько минут женщины были на своих местах, чисто вымыв руки и убрав волосы под черные косынки. Донья Инес велела всем носить фартуки от ворота платья до края подола, почти всегда обтрепанного по причине бедности. На моле работницы «Светоча», которых была целая армия, принимали полные корзины сардин и, поставив себе на голову, несли на завод.

Заводские работники работали по принципу лестницы, и этой градации сеньора Вальдес придерживалась, невзирая ни на что. Опытные мастерицы учили новеньких и наблюдали за работой, тогда как другие служащие занимались всем остальным: мыли рыбу, укладывали ее, заливали маслом и проверяли последний раз перед окончательным закупориванием; в те времена это была единственная операция во всем процессе, которую делала специальная машина. Донья Инес потратила на ее покупку часть денег, вырученных от продажи лесопилки. Остальное делали вручную или на других фабриках округи, с которыми донья Инес заключила договоры, действовавшие до тех пор, пока «Светоч» не перестал в них нуждаться. Она была предусмотрительна и не тратила зря ни одной песеты, опасаясь, что сбудется пророчество ее сына Хайме.

После сардин пришло время анчоусов, работа с которыми была трудоемкой, поскольку надо было снять кожу и удалить колючки. Потом наступила первая для «Светоча» зима, и было так холодно, что донья Инес велела Кларе варить турнепс в огромных чанах, а работницам назначила пятнадцатиминутный перерыв, чтобы они немного отдохнули и согрели руки.

Все работали усердно и упорно молчали не жалуясь, потому что знали: хозяйка, так же как и они, себя не жалеет. Вскоре среди прихожанок утвердилось мнение, что сеньора Вальдес наделена сильным характером мужа, чувствительностью бабушки и что она вовсе не сумасшедшая.

В течение первых месяцев бешеной активности «Светоча» Кларита стала самостоятельной женщиной, всегда была погружена в себя, работала за четверых и, как и все остальные, страдала от боли в спине. И хотя все знали о ее тесных отношениях с доньей Инес, она никогда не пользовалась этим, чтобы избежать какой-нибудь особенно тяжелой работы. Она работала везде, где требовались руки: чистила, мыла, таскала мешки с солью, углем или бидоны с маслом. Иногда она видела, как кто-то из работниц тянет в рот сардину, но ничего не говорила, потому что знала, что такое голод.

Воспоминание о Сельсо поблекло, но не исчезло совсем. Она так его идеализировала, испытывая жгучую необходимость любить и быть любимой, что в конце концов при ходьбе у нее стала болеть грудь. Она сказала об этом доктору Кубедо, но он не придал этому значения. Он спросил ее, не влюблена ли она, и она ответила, что нет.

– Это точно? – настаивал доктор.

– Конечно, доктор. И потом, любовь не болит, – ответила девушка.

– И болит, и убивает, дочь моя. – Он ласково погладил ее по голове. – Ты познакомилась с парнем?

Кларе кровь бросилась в лицо, а зрачки так расширились, что почти закрыли ее голубую радужную оболочку. Она не сказала доктору ни слова, чтобы тот не проговорился Ренате или сеньоре Вальдес, которая сразу бы поняла, кто этот парень. Поскольку не было признания, то не было и советов, и, хотя ей любопытно было узнать, какую любовь он мог порекомендовать для дочери служанки, она предпочла промолчать.

Она решила перестать думать о Сельсо и ни на одну секунду не вызывать в памяти его образ, слушая шум прибоя в полнолуние. Если же обещание нарушалось, она наказывала себя: не ела и не пила в течение двенадцати часов.

Глава 22

Женщины шли по размытым от дождя тропинкам, возвращаясь в замок с грузом консервов для «славного застолья».

Они издалека увидели группу нищих из всех церковных приходов, поджидавших донью Инес. Каждый первый понедельник месяца она раздавала консервы наиболее нуждающимся. Она расставляла банки на прямоугольном каменном столе у входа в усадьбу Святого Духа, и каждый брал одну или две. В зависимости от потребностей.

В качестве благодарности мужчины обещали молиться за сеньору.

– Ладно, ладно! Оставьте ваши китайские церемонии. Хотите помочь, помогите, обратитесь к тому, кто наверху, – говорила она, поднимая глаза к небесам. – Пусть пошлет мне удачу.

– Да, сеньора, конечно, – отвечали бедняки, держа в руках банки сардин.

– Приходите в четвертый понедельник месяца!

И так каждый месяц.

Она бы попросила их помолиться, во-первых, за то, чтобы у Каталины изменился характер, во-вторых, за будущее Хайме и, в-третьих, чтобы Леопольдо рос здоровым и послушным. Она не хотела злоупотреблять вниманием этих обездоленных, а то бы попросила помолиться о том, чтобы дон Густаво подал какой-нибудь знак – прислал бы письмо, телеграмму или что его душе угодно.

Донья Инес стремилась сохранять спокойствие, однако с каждым днем чувствовала, что ее терпение на исходе. У нее было столько работы, столько забот, приходилось кормить столько голодных ртов и возиться с таким огромным количеством бумаг в конце каждого месяца, что однажды – назвать точную дату она не могла – она проснулась с ощущением, что отсутствие супруга уже не слишком ее мучит. Как привычная хроническая болезнь, которую не лечат. Она запросто могла бы и вовсе о нем забыть. И если она этого не сделала, то лишь потому, что в глубине души не хотела отказывать себе в удовольствии встретить его в Пунта до Бико вне себя от гордости, поскольку она стала главной хозяйкой моря во всей провинции.

В те времена донья Инес перестала носить длинные широкие пояса и стала первой, кто носил пиджачные костюмы и платья с заниженной талией, купленные в бутиках города Виго. У нее вошло в привычку после обеда выпивать рюмочку травяной настойки и время от времени выкуривать трубку с изящным мундштуком.

В ней не было ни претенциозности, ни хвастливости, но она позволяла себе некоторые капризы в качестве компенсации за изнурительный труд. Одним из таких капризов было длинное кожаное пальто, которое она надела, посетив мессу в Компостеле, где блистала во время одного из приездов к детям. Другое удовольствие она разделяла с Леопольдо: по воскресеньям, если не ожидалось поставок рыбы, они одевались во все белое и отправлялись в Виго, чтобы пообедать в ресторане «Ла Фама» на улице Веласкеса Морено и закончить десертом в кафе «Колон». Иногда они ходили в кинотеатр «Ройялти», а бывало, она уступала сыну, и они ходили на матч футбольного клуба «Реал Клуб Сельта» в Виго на стадионе «Гойя». Каждый раз они звали Клару с собой, но та с ними никогда не ходила под предлогом, что кто-то должен остаться, мало ли что может случиться на «Светоче».

Донья Инес и Леопольдо вместе гуляли по всей территории порта, сверху донизу, и им повезло увидеть вблизи «Сибони», американский трансатлантический десантный корабль, севший на мель у мыса Борнейра в ста пятидесяти метрах от берега. Не то чтобы погибших безутешно оплакивали, однако крушение произвело такое сильное впечатление на город, что дело дошло до организации экскурсий.

Эти обстоятельства подтолкнули донью Инес к тому, чтобы объяснить Леопольдо кое-какие события семьи, о которых он толком не знал. Она рассказала ему, что они отбыли в эмиграцию на похожем судне. Что Каталина тогда только что родилась, а Хайме был всего год. И что у родителей его отца, Густаво, было сахарное предприятие.

– Понятия не имею, что такое предприятие.

– Это огромная плантация. Твой отец унаследовал от твоего деда, дона Херонимо, плантацию в Сан-Ласаро под названием «Диана».

– Это тот сеньор, что на портрете в гостиной, – перебил мальчик.

– Он самый, – ответила мать. – Он умер на Кубе.

– Отец вернется когда-нибудь, чтобы я с ним познакомился?

– Конечно… – сказала донья Инес, хотя не была в этом убеждена. – Но не стоит устанавливать точную дату событий, которые мы не можем контролировать…

Леопольдо попросил мать вспомнить еще какие-нибудь семейные истории, и донья Инес рассказала ему все, что помнила сама. Без всяких прикрас она поведала о кубинских чудесах, о непрерывном солнце, об испанских колонистах и о своем отце, который был военным. А еще о донье Лоре, о ее попугаях и о многих других вещах.

– Мама, а почему мы делаем консервы? – вдруг спросил мальчик.

– Потому что их придумал Наполеон.

Оба засмеялись.

– Настанет день, когда Хайме, Каталина и ты унаследуете семейное дело. И потому очень важно учиться, много читать и много знать.

– Как Клара, которая знает все, хотя никогда не ходила в школу. Она тоже будет наследницей?

– Нет. Она – нет…

– Почему? – не унимался мальчик.

– Потому что наследуют только кровные родственники.

В этот момент донья Инес подумала о несправедливости судьбы.

Во время долгих прогулок по улицам Виго донья Инес убедилась в любознательности Леопольдо. Его интересовало все, а так как она ежедневно читала газеты, то знала и о последствиях Великой войны[46], и о голоде в Европе, и об обещаниях свободы и процветания, которые с громом и треском раздавались уже десять лет. Она довольно много знала о короле Альфонсо XIII и рассказывала, что он хотел учиться в Мадриде, чтобы познакомиться с писателями, драматургами и художниками. Если в тот момент рядом была Кларита, донья Инес покоряла ее своими знаниями, поскольку ясно представляла себе, где находятся Нью-Йорк, Рим или Париж, и свободно упоминали имена знаменитостей, которые появлялись на черно-белых страницах газет. С годами Клара стала спрашивать, кто такие Примо де Ривера[47], Муссолини или Гитлер.

Они любили эти воскресенья. Матери никогда не было так хорошо с Хайме и Каталиной. Может быть, из-за этого ей тяжело давалось отсутствие старших детей, ведь ей и так уже недоставало их отца, про которого она никогда не говорила плохо. Она подсчитала: прошло ни много ни мало тринадцать лет с тех пор, как она вернулась с Кубы, – вся жизнь Леопольдито. Она преуспела в делах и только тогда отдала себе отчет в том, сколько она всего преодолела и чего достигла, а ведь рядом с ней не было мужа и у нее не было нужных знаний, да и новых привязанностей, разве что дочь служанки.

Так что, пока годы труда уходили в прошлое, консервный завод «Светоч» разрастался и постепенно превратился в одно из самых преуспевающих предприятий южной Европы, конкурируя с производством морепродуктов на фабриках местных сеньоров.

И никто не был обижен, начиная с рабочих и заканчивая теми, кто всегда готов был наговорить на нее, бог знает что.

Никакого самолечения.

Никакой работы, если они приходили на завод, плохо себя чувствуя.

Они регулярно получали зарплату, а если заболевали, она вызывала на завод помощника доктора Кубедо, молодого врача с университетским образованием по имени Селестино. Точно так же было, если заболевал кто-то из ее близких.

Со временем она построила несколько бараков для недавно родивших работниц, которые не хотели возвращаться домой, где их ждали только голые доски и холод.

Ничто не происходит вдруг.

Наоборот.

Понадобились годы, чтобы поднять империю, и одного только капитала для этого было недостаточно. «Светоч» занимал все ее дни целиком, и бессонные ночи, и все лето без перерыва. Никто не знал этого лучше, чем служанки замка, которые видели, как она приходит около полуночи, и Клара, которая усвоила три вещи.

Не бывает славы без усилий.

Не заработать состояние без мучений.

Нет времени на любовь.

Последнее соображение подтвердилось в декабре 1920 года, накануне праздника Непорочного зачатия Девы Марии.

У разгрузочного мола, в час прибытия рыбы, произошло нечто необыкновенное, чего Клара и вообразить не могла.

Так всегда происходит, когда ничего такого не ждешь.

Судьбе было угодно, чтобы настала ее очередь принимать улов именно в тот день, когда она простудила горло, охрипла и не могла кричать. Как вдруг с палубы первого судна, которое начали разгружать, какой-то мужчина крикнул:

– Если бы я услышал этот голос, я бы тут же бросился навстречу со скоростью света!

Клара повернулась, и сердце ее затрепетало под фартуком.

– Ты забыла меня? – спросил Сельсо, широко улыбаясь. – Я Сельсо, – уточнил он, но его нелегко было узнать в матросской форме, перепачканной сверху донизу, и в полотняной шапочке на голове.

– Что ты здесь делаешь? – удивленно спросила девушка, стараясь сдержать волнение.

– Служу матросом на флоте у трех сестер.

– Мне надо работать, Сельсо, – Клара показала на женщин, которые грузили корзины с рыбой, одну за другой без перерыва.

В самом деле, активность была бешеная, они работали быстро и ловко, не делая ошибок, чтобы не испортить свежий улов.

– Смотрю на тебя и не могу наглядеться, – сказал в ответ Сельсо, не обращая внимания на то, что щеки девушки вспыхнули.

Он спрыгнул с борта, чиркнул спичкой о камень и разжег трубку.

Стараясь не смотреть на него, Клара руководила разгрузкой; улучив момент, сказала, это всего лишь случайность, что он оказался именно на этом баркасе, а не на каком-то другом.

– На том самом, что привез рыбу для консервирования! – заключила она.

– Случайностей не бывает, Клара.

У Клары все внутри перевернулось, и это лишний раз подтверждало, что она прекрасно помнит его имя, и еще она убедилась: боль в груди, которую доктор Кубедо не стал диагностировать как болезнь любви, имела именно эту причину.

– Ну что же, тогда иди, работай.

– Да нет, это подождет, – добавила она, стараясь делать вид для работниц на моле, что ничего особенного не происходит.

– Ты в котором часу заканчиваешь? – спросил Сельсо.

– Здесь конкретного часа не бывает.

– Ты ночуешь на фабрике или как?

Клара чуть улыбнулась.

– Смотря когда.

Загудела сирена, и это означало, что матросы должны вернуться на борт.

– Ну вот. Мне нужно уходить.

Клара подошла к нему и едва слышно произнесла:

– Жду тебя на берегу у Лас Баркас, когда луна будет прямо над Синко Пиникос.

Сельсо понятия не имел, что такое Синко Пиникос и когда луна окажется прямо над ними, но знал, что свидания он не пропустит, потому что хоть он и давал себе волю с женщинами, но не переставал думать об этой девушке с голубыми глазами и фигуркой балерины.

В этот день Клара никак не могла сосредоточиться и то и дело сверялась с настенными часами, которые предупреждали о приближении главного судна и еще служили затем, чтобы отличать день от ночи. Если рыбы было много и она пришла утром, они весь день проводили на заводе без отдыха, света белого не видя, хотя донья Инес велела держать окна по фасаду открытыми. В животе у нее «летали бабочки», в горле стоял комок, а на лице было такое выражение, которое отражалось даже на походке. Она легко порхала между разделочными столами и так проворно устанавливала решетки с рыбой, что работницы вынуждены были просить ее делать это помедленнее. Клара не послушалась, решив закончить работу еще до того, как взойдет луна.

День клонился к вечеру, и наконец совсем стемнело. Океан сурово ворчал, когда Клара закрыла дверцу на главном судне.

– Чем от меня пахнет? – спросила она задержавшуюся работницу, которая вешала фартук на место после того, как вытерла пол.

Та ответила, что пахнет, как всегда, и сказала это так невозмутимо, словно запах рыбы был для них теперь само собой разумеющимся.

Клара вернулась к раковине и остатками мыла еще раз вымыла шею, щеки и запястья.

– Сейчас лучше? – снова спросила она, подойдя к работнице.

– Сейчас от тебя пахнет «Светочем».

Клара бегом бросилась по направлению к Лас Баркас, дрожа не только от ожидания скорого свидания, но и потому, что впервые в жизни она не вернется домой вовремя. Ей не важны были ни выговоры Ренаты, ни обеспокоенность доньи Инес, узнай которая о том, что происходит, перевернула бы хоть Рим, хоть Сантьяго, лишь бы ее найти.

В назначенный влюбленными час на берегу было пустынно. Луна над Синко Пиникос смутно виднелась сквозь густые облака.

– Эй! – послышался голос на некотором расстоянии.

– Это ты? – прошептала Клара.

– Ну а кто, если не я?

Девушка приблизилась, сцепив руки на животе, внутри у нее все ходило ходуном, словно морские волны.

– Идем со мной.

Клара пошла вслед за ним до баркаса, еще влажного после рабочего дня. Сельсо снял свитер и протер доски.

– Знаешь, что? – спросил он.

– Нет… – робко ответила Клара, опасаясь, что он снова станет спрашивать ее о любви и любовных правилах.

– Я знаю тебя с того самого дня, как увидел впервые, и тогда уже понял, кто ты.

– Нет, ты не понимаешь, кто я, – сказала девушка.

– Ты ошибаешься, Клара.

Она не решилась продолжать, потому что тогда надо было бы сказать, что она тоже знает, кто он, что она видела его в обществе той женщины, неизвестной в Пунта до Бико, без роду, без племени и без чести и совести. И тогда, если уж говорить искренне, она должна будет раскрыть, какие наказания она на себя накладывала за грех воспоминания о нем, о своих слезах и бессонных ночах.

Она предпочла промолчать и в тишине ночи слышать только шорох одежды, когда Сельсо взял ее ледяную руку в свои и поднес к губам с такой нежностью, какой девушка до сих пор не знала. Потом – она даже не поняла, как это произошло, – он поцеловал ее в губы, и морской прибой откликнулся на вздох Клары: она поняла, что любима впервые в жизни.

Темнота скрывала их лица, но когда луна проглядывала сквозь облака, она освещала ее глаза, увлажненные слезами, и горящие глаза мужчины, который приник к ней, и так было до тех пор, пока рассвет не покончил с ночью.

Влюбленные простились, когда солнце выступило над восточным краем горы, но так далеко они не смотрели, лишь ощущали начало нового дня и обещали друг другу новую встречу.

Глава 23

Свидания повторялись каждый день, в тот же час и на том же месте. Закончив работу, Клара мылась под краном и быстро убегала с фабрики. Домой возвращалась поздно, и Рената не переставала ругать ее за то, что она пренебрегает домашними обязанностями. Клара врала, объясняя, что на «Светоче» требуется ее присутствие дольше, чем она рассчитывала, и что она не может оставить одну сеньору Вальдес.

– В конце концов, ты должна подумать и о себе, – отвечала Рената в приступе горечи, следы которой время оставило на ее лице.

– Я и думаю о себе, мама.

– Нет, только о сеньоре Вальдес.

– Она не сделала нам ничего плохого.

Рената промолчала и задумалась. В самом деле, донья Инес не сделала им ничего плохого. Наоборот, она всегда о ней заботилась и о ее дочери тоже, а ее, Ренату, всегда защищала от Доминго.

И все-таки…

С того дня, как она послала Каталину учиться в Компостелу, Рената поставила донью Инес во главу угла своего гнева, словно это сеньора несла ответственность за ее ошибку.

– Мне бы хотелось, чтобы ты так же заботилась обо мне, как она. – Она столько лет не стремилась к общению с матерью, и вдруг впервые дочь служанки бросила вызов этой женщине, которая подменила ей мать в результате роковой случайности судьбы.

– Поди-ка сюда! – крикнула Рената.

Ее лицо было перекошено незнакомой до этого яростью.

Клара подошла к ней без страха. Рената замахнулась и отвесила ей сильную пощечину, оставившую след на щеке. Девушка никак не отреагировала. Она неподвижно стояла напротив, глядя на нее, как приговоренный к смерти смотрит на своего палача в суматохе боя.

– Ударь меня еще раз, – сказала она с вызовом.

Рената сцепила ладони, пытаясь сдержаться.

– Ты такая же упертая, как твой отец, – она словно выплюнула эти слова из беззубого рта.

Клара закрылась у себя в комнате, и поток ее слез был таким же обильным, как дожди, приносимые южными ветрами, которые дуют с той стороны холма Святого Духа. Она уткнулась лицом в матрас. В голове беспорядочно роились обрывочные мысли, оскорбления без адреса и адресованные всем, зловещие предчувствия, желания, о которых оставалось только сожалеть.

– Будь проклята моя жизнь! – выкрикнула Клара, уткнувшись в льняную ткань. – Будь проклято мое будущее!

В этот момент она вспомнила о письме, которое нашла в книге Эдуардо Пондаля. Она сделала все возможное, чтобы о нем забыть, и у нее это получилось, но в приступе горечи случайно приподняла матрас и наткнулась на него среди проволочных пружин. Когда-то она спрятала его в углу постели, сложив в несколько раз, пока оно не превратилось в бумажный комочек величиной с речной камешек.

Она развернула его дрожащими от нетерпения руками и перечитала, словно нечеткий почерк мужчины, не подписавшего письмо, однако оставившего в виде пометки свои инициалы, содержал правду, которая касалась именно ее.

Пунта до Бико, сентябрь 1899 года

Рената,

Если сделаешь, как мы договорились, я оставлю вам в собственность земли, на которых работает Доминго.

Больше повторять не буду.

Не вздумай на меня давить.

Сделай, как я сказал, и все будет хорошо.

Я обязан жить так, чтобы не рисковать своей репутацией.

Г. В.

Она перечитала письмо тысячу раз.

Вслух.

И шепотом.

Она читала, пока не расплакалась.

Перечитывала каждую строчку отдельно, пытаясь понять, почему было сделано подобное предложение.

О чем они говорили между собой?

Почему он сохранил письмо?

Почему не разорвал его в клочья?

В бурном порыве, не свойственном ее природной сдержанности, она выбежала из комнаты, словно одержимая, и побежала к главному крыльцу замка.

– Донья Инес! – крикнула она.

Лимита открыла дверь, удивленная тем, что Клара, которая всегда говорила тихим ровным голосом, так кричит.

– Что случилось, девочка моя? – спросила она.

– Я к донье Инес. Мне нужно с ней поговорить.

– Она собирается на фабрику. Подожди здесь, и пойдете вместе, – ответила служанка.

– Дай мне воды, – попросила девушка.

– Конечно, моя девочка. Поди, поди сюда, – сказала Лимита со своим милым акцентом.

Она дала Кларе напиться, а сама внимательно рассматривала ее лицо.

– У тебя что-то случилось, – сделала она вывод.

– Ничего особенного, Лимита. Я поругалась с матерью и теперь хочется выплакаться.

Служанка, которая никогда не видела ее в таком смятенном состоянии, крепко обняла ее.

– Ох, девочка моя! Не иначе как из-за мужчины ты поругалась с матерью.

Кларита не нашла, что ответить, и только бормотала что-то нечленораздельное.

– Что тут происходит?

Голос доньи Инес заполнил пространство кухни.

– Могу я с вами поговорить? – спросила Клара, вытирая слезы.

– Поговорим по дороге на фабрику.

Сеньора сделала четкие распоряжения по поводу возвращения Леопольдо из школы и его ужина.

– Скажите ему, чтобы слушался и не ждал меня вечером. Я приду поздно. Мне надо разобраться со счетами.

– Будет сделано, сеньора, – ответила Лимита, почтительно склонив голову.

Женщины отправились по дороге легким шагом. На Клару напала нервная икота, и донья Инес сказала ей, чтобы она успокоилась.

– Мне есть о чем волноваться, Клара? – спросила она.

– Нет, сеньора. Я никогда не причиню вам неприятностей.

– В данном случае я жду, что ты мне все расскажешь, – сказала сеньора Вальдес. – Даже если это выведет меня из себя!

– Донья Инес, я поругалась с матерью. Она дала мне пощечину.

– Как это она могла дать тебе пощечину? – воскликнула она в изумлении. – Ну-ка, покажи!

Она резко остановилась, взяла девушку за подбородок и слегка повернула ее голову.

– Да мне не больно. Вы об этом не беспокойтесь.

– О чем вы спорили?

– Она говорит, я прихожу поздно и совсем забросила домашние дела.

– А почему ты приходишь поздно?

Клара глубоко вздохнула, прежде чем сказать, что после работы она встречается с Сельсо. Вместо того чтобы сделать Кларе выговор, донья Инес обрадовала девушку тем, что стала интересоваться подробностями, и это вызвало у нее улыбку.

– Значит, ты встречаешься с матросом. Я его помню. И знаю, кто он. По-моему, он славный парень…

– Да, сеньора, и ему уже двадцать два года.

– Прекрасный возраст, дочка. Он тебя целовал?

– Только сюда, – она указала на щеку.

– Расскажи мне еще.

Донья Инес была в таком воодушевлении, что Клара, умолчав о других поцелуях, которые были между ними, перешла к рассказу о том, как они встречаются, о чем говорят, о снах, в которых она на борту большого корабля совершала долгие путешествия; поговорили они и о том, как нежно и трепетно он с ней обращается, как обнимает ее на берегу бухты Лас Баркас, а также о ее опасениях по поводу неосведомленности в правилах любви.

– У любви нет правил. Любви надо дать вырасти. И обращаться с ней бережно, как с фарфором.

Донья Инес разволновалась, произнеся эти слова, которые перенесли ее в счастливые годы, проведенные рядом с Густаво Вальдесом. Клара внимательно слушала рассказ сеньоры, а инициалы ее мужа то и дело вспыхивали у нее в мозгу.

– В нашей любви не было ни стратегии, ни расчета, ни предвидения. Мы влюбились друг в друга, не зная, что уготовила нам судьба.

– Продолжайте, сеньора. Мне так нравится вас слушать.

– Это все, дочка. Мое замужество было очень счастливым.

– Вы еще любите дона Густаво?

– Люблю, – подтвердила она. – Быть может, не так, как в первый день, но так, как я сама придумала за все эти годы разлуки. Я несу его в своем сердце и жду, когда жизнь возьмет на себя труд сделать все остальное.

«Жизнь тверда, как железо, ее так легко не перекрутишь, мы очень редко можем что-то изменить в нашей судьбе, и для этого надо стать невероятно стойкими». Последнее соображение она не высказала, Кларита все равно бы его не поняла.

– Вот что я тебе скажу. Ты молода и перед тобой твое будущее. Ты сможешь сделать его таким, как захочешь. Препятствия будут только те, которые ты сама нагородишь в своей жизни. Пусть любовь растет. Поверь мне. Ты никогда не раскаешься в том, что у тебя была любовь.

Женщины шли по аллее Лесо в молчании, последовавшем за этими словами. В кармане своего полупальто Клара нащупала кончиками пальцев листок бумаги с письмом, написанным доном Густаво ее матери, и решила не показывать его сеньоре. Донья Инес не заслужила такого, она не заслуживала этой пытки: узнать, почему ее супруг написал эти строчки служанке, и когда и где он их написал, и какой дьявол его надоумил. Шагая по дороге, она приняла решение не причинять боли донье Инес. Она спасет ее из пламени ада и сама найдет способ установить контакт с доном Густаво.

Слезы навернулись на голубые глаза, которые вдруг стали цвета моря, когда оно серебрится в предвечерние часы. Теперь они были серые и потемнели, словно хотели что-то сказать.

– У меня все прошло, сеньора, – сказала Клара. – Пойдемте работать.

Настанет день, и Клара поймет: как правду ни скрывай, она всегда победит ложь. И она должна сделать все возможное, чтобы доискаться до истины.

В тот же вечер, в условленный час Клара и Сельсо снова встретились на Лас Баркас. Прилив опустошил берег, украсив торчащие из воды рифы зимними водорослями. Пахло селитрой и ракушками, вдалеке квакали лягушки.

Они увиделись, крепко обнялись и долго и страстно целовались. Потом, обнявшись, гуляли по пустынному берегу и долго говорили о том, как у него прошел день в море, а у нее на фабрике.

– Смотри, что я принесла, – сказала Клара, широко улыбаясь.

– Что это?

– Консервы с фабрики «Светоч». Не думай, я их не украла, нет! Когда все заказы раздали, осталось несколько лишних банок для работниц. Но я оказалась проворнее всех.

Они сели на песок, открыли банку с моллюсками и стали есть. Клара предупредила его, что ей надо вернуться домой пораньше, чтобы опять не поругаться с Ренатой, и не стоит терять ни одной секунды из того немногого времени, что они могут провести вдвоем. Сельсо был по своей природе чрезвычайно любопытным, обо всем спрашивал, всем интересовался, вплоть до самых незначительных подробностей.

– Расскажи мне, где ты живешь, каков замок сеньоры Вальдес, кто твоя мать, твой отец и почему у тебя нет братьев и сестер?

Так проходили часы. Он спрашивал, она рассказывала то, что считала нужным, однако не все. В сущности, совсем мало.

Его очень привлекала сеньора Вальдес. Клара сразу же опровергла всевозможные слухи о ней и в тот вечер так долго рассыпалась в похвалах, что Сельсо ее перебил:

– Ладно тебе приукрашивать! Когда ты ей надоешь, она выгонит тебя ко всем чертям. Хозяева все такие.

Клара покачала головой и взяла его за руку.

– Она больше, чем хозяйка. Вот бы тебе с ней познакомиться.

– Я бы с удовольствием, – ответил он.

– В Новый год! – воскликнула она. – Мы будем праздновать на «Светоче» с вином и закусками и пригласим матросов, которые работают с нами. В этом году ты сможешь прийти!

– Как раз об этом я и хотел поговорить, Клара.

– О чем?

– Меня не будет здесь в Новый год.

– Почему? – потерянно спросила она.

– Мне предложили работу на «Санта-Исабель». Один из кочегаров сходит на берег в Корунье, и я его заменю.

Клару словно парализовало. Она не отрывала взгляда от влажного песка и чувствовала комок в горле.

– Ты ничего не скажешь? – спросил Сельсо.

– Что ты хочешь, чтобы я сказала?

– Малышка, не грусти, я вернусь, и мы поженимся. Мне ничего не надо, только твои поцелуи и твоя нежная кожа.

У Клары все внутри сжалось. Она подумала о своей жизни, такой короткой и такой напряженной, и еще о гулящей женщине в порту. Она решила, что Сельсо произнес эти слова просто так, чтобы снять с себя ответственность за то, что оставляет ее одну на этой земле, где должны быть двое.

– Уверена, ты говоришь это всем…

– Ошибаешься, только тебе.

Пароход «Санта-Исабель» принадлежал компании «Трансатлантика эспаньола», председателем которой был маркиз де Комильяс, и построен он был на судостроительной верфи Кадиса в Матагорде[48]. Его спустили на воду 21 октября 1916 года. Четыре года он пересекал Атлантику до Фернандо-По с остановками в Кадисе и на Канарах и шел в Аргентину, где был конечный пункт назначения. Среди людей моря «Санта-Исабель» слыла кораблем мечты. Судно девяносто метров длиной и двенадцать шириной вмещало четыреста пассажиров и восемьдесят человек экипажа. Оно развивало скорость более десяти узлов. Стоило шесть миллионов песет и на тот момент было одним из самых дорогих судов: у него было два винта с четырьмя лопастями, восемь шлюпок, каюты первого, второго и третьего класса и роскошные гостиные, где накрывали обед и ужин на скатертях из тонкой материи и с дорогой посудой.

– Это мечта работать с таким экипажем, Клара. – Он приблизился к ней и нежно поцеловал в шею. – Кто знает, что будет завтра? Одно я знаю наверняка: я вернусь c деньгами, чтобы снять для нас хорошее жилье.

– Сейчас это не имеет никакого значения.

Клара встала, отряхнула песок и пошла прочь, больше не сказав ни слова. В голове у нее раздавались слова доньи Инес: «Пусть любовь растет. Поверь мне. Ты никогда не раскаешься в том, что у тебя была любовь».

Она, не оглядываясь, побежала по дороге к холму Святого Духа.

И вдруг выкрикнула в темноту:

– А что делать с этой любовью?

Ответ Сельсо услышал только ветер.

Глава 24

Почтальон Закариас прибыл к замку Святого Духа, качаясь от усталости, верхом на выносливой лошади, с боков которой свисали мешки с письмами: он развозил их раз в неделю, обычно по вторникам.

Железная калитка была на замке. Навстречу ему выбежали собаки, оскалив зубы и роняя слюну.

– На помощь! Спасите! – крикнул он, но убедился, что поблизости никого нет.

Почтальон был напуган, и дело было в том, что на дороге за домом он наткнулся на мертвеца. Первой, кто обнаружил приход Закариаса, была донья Инес, которая каждый вторник в этот ранний час ожидала прибытия корреспонденции на террасе Сиес. Увидев его в отчаянии, она, не теряя времени, быстро спустилась по лестнице в надежде получить какие-нибудь новости с Кубы.

Когда донья Инес, запыхавшись, подбежала к Закариасу, она убедилась, что он действительно сильно напуган.

– Да что же такое случилось, Закариас?

– Мертвец, сеньора! За стеной замка лежит мертвец, и, по-моему, это кто-то из вашего дома.

– Боже мой, что ты такое говоришь? Ты с ума сошел?

– Нет, сеньора. Пойдемте со мной!

Донья Инес открыла калитку, вставив в скважину огромный ключ, который всегда прятали в углублении между камнями. Собаки подбежали к лошади и стали ее обнюхивать, но она отогнала их сильным ударом хвоста. Сеньора и почтальон бегом преодолели метров двести вдоль стены из необтесанного камня, которая огораживала территорию замка, и вышли на дорогу, где и в самом деле среди опавших листьев каштана обнаружилось мертвое тело. Человек лежал лицом вниз, уткнувшись в заросли крапивы. Она узнала его, даже не видя лица.

– Это Доминго.

– Я же говорю, сеньора. Я так и думал, этот мертвец из вашего дома.

– Мы пока не знаем, мертвец он или нет! – резко сказала донья Инес.

Она наклонилась, дотронулась до него и убедилась, что он еще теплый.

– Ох, Доминго, Доминго, вот что значат вредные привычки, – с сожалением сказала она и перекрестилась.

На всякий случай.

– Иди в приемную доктора Кубедо и предупреди его. Бегом! Нельзя терять ни минуты!

Почтальон вернулся к калитке замка, вскочил на лошадь и поскакал галопом, подняв чудовищную тучу пыли; он прилетел к доктору Кубедо, но нашел там только его помощника Селестино, занятого рассматриванием в микроскоп каких-то червячков. Тот оторвал глаза от линз, в страхе выслушал рассказ и испугался еще больше, когда понял, что придется ехать на место происшествия.

– Я никогда не видел труп.

– Ну вот время и настало, – ответил почтальон.

В это время донья Инес, преодолевая тошноту, перевернула тело и убедилась, что Доминго не дышит. Тогда она заключила, что, поскольку для него уже ничего нельзя сделать, самое лучшее – предупредить Ренату и Клару. Она собралась с духом и дробно постучала в дверь их дома кончиками пальцев.

И стала ждать.

Она сожалела, что именно ей выпало принести эту новость.

– Доминго умер, – выпалила она, когда обе женщины показались в дверях.

Это было в первый раз, когда донья Инес сообщала о смерти. И второй раз смерть произошла в замке, после бедняжки Исабелы.

Обе женщины стояли, широко открыв глаза и стиснув зубы, но ни одна не раскрыла рта.

Они втроем вышли с территории замка, гуськом – Рената, Клара и донья Инес. Дойдя до того места, где лежало тело, Клара наконец расплакалась. Непонятно было, она плачет от скорби или от того, что лицо Доминго опутано паутиной и покрыто волдырями. Глаза бесцветные. Пахло от него, как всегда: анисовой водкой, вином, табаком.

– Умер, – сказала девушка.

– Его уже давно ищут, – сказала Рената, дотрагиваясь до него носком башмака.

Скоро пришли почтальон и помощник доктора Кубедо, и так же скоро весть разнеслась по соседям и дошла до дона Кастора; тот еще не совсем отошел от дел, подтвердил, что это прихожанин его прихода, и скоро колокол зазвонил по покойнику.

Доминго похоронили на кладбище в Пунта до Бико, вырыв могилу среди травы, ни далеко, ни близко от пантеона семьи Вальдес, ровно посередине ряда захоронений. Всем занималась донья Инес. Она даже поместила в газете некролог, навсегда увековечив имя Клары, его дочери, которая ею не была, и заказала службу за упокой души охранника замка Святого Духа, отсутствия которого, честно говоря, никто и не заметил.

Только однажды Клара заговорила о Доминго, когда рассказывала Сельсо о своем сожалении. И тут же сменила тему, ясно показав, что не хочет возвращаться к пережитому, потому что «мне горько от того, о чем я не хочу вспоминать», так она сказала.

– Меня интересует только, когда ты уезжаешь, в какой день и в какой час, – добавила Клара. – Сколько дней у нас осталось побыть вместе… И особенно, когда я снова тебя увижу.

Они грелись у костра, который разожгли на берегу из нескольких поленьев и кучи листьев, и Сельсо рассказал, что «Санта-Исабель» должна вот-вот начать рейс из порта Кадиса по направлению на Пасахес. На обратном пути у него стоянка в Корунье. Предполагаемая дата собрания экипажа – первое января нового, 1921 года.

– Но я хочу приехать на день раньше, тридцать первого декабря, и до этого…

– До этого что?

– Хочу повидать родителей.

Сельсо происходил из Томиньо, городка на берегу реки вблизи от португальской границы. Там жили его родители, три сестры, две пары дедушек и бабушек и незамужняя тетка. Он редко говорил о семье, но, когда это случалось, в его словах всегда чувствовалась ностальгия. Он был младшим из четверых детей, избалованным, любимчиком, и он ушел из дома, потому что хотел только одного – плавать по морям.

– Мама очень переживала, и сейчас ей будет приятно, что меня взяли на такой корабль, как «Санта-Исабель».

Клара приняла это как неизбежное; такое же непоправимое, как смерть Доминго, но более мучительное.

Чтобы развеять горечь, омрачившую голубизну ее глаз, Сельсо стал говорить о свадьбе и о том, что он заработает больше денег, чем за весь сезон сардин. Он говорил с таким воодушевлением, но Клара не хотела поддаваться иллюзиям, ее воображение и ее желания, с каждым днем все более сильные, были связаны с тем, чтобы уйти от Ренаты, которую смерть Доминго не сделала более терпимой, а наоборот, ожесточила еще больше. Хотя для всех это было освобождением. Мать и дочь не говорили ни о нем, ни о том, что делать с вещами, оставшимися после него. Клара не видела в доме ни его потертых брюк, ни пары тонких свитеров, ни ботинок. Она предположила, что Рената, должно быть, все это сожгла или отдала старьевщику в Пунта до Бико без оглядки и, значит, ни с кем не советуясь.

Каждая похоронила его по-своему.

Клара сделала это, когда могильщик установил гроб в нише. В тот момент гнев по отношению к этому сеньору, которого она двадцать лет считала отцом, улетучился; она не видела от него ни одного проявления нежности, которое могло бы как-то загладить бессонные ночи и бесконечные пьянки. Понятное дело, Рената тоже вносила в их жизнь свою долю: драки, стычки, крики на рассвете, запах анисовой водки, когда она, довольная, возвращалась из кабака. Эта женщина никогда не знала, что значит любить, и потому Клара оправдывала ее все эти годы, пока в конце концов не получила пощечину.

Сейчас, в объятиях Сельсо, она с нежностью подумала о возможности выйти замуж.

Хотя такое случалось с ней лишь временами.

Она предалась мечтам, которых не знала, когда была девочкой, потому что не верила в счастье и даже представить себе не могла, что бедняки тоже имеют на него право.

В тот вечер и в последующие вечера Сельсо и Клара превратили свои встречи в прощальный ритуал. Влюбленные знали, что с каждым днем у них остается на день меньше и время остановить невозможно. Оно уходило, как песок сквозь пальцы. Они целовались и ласкали друг друга или проигрывали будущее, строя воздушные замки и мечтая, что когда-нибудь будут вдвоем бороздить это море, которое сейчас смотрело на них. Они призывали на помощь луну и обнимались с деревьями, чтобы судьба приняла их сторону. И неважно было, что они мокрые от дождя, что замерзли от холодного соленого ветра, который обвевал их тела. Страсть чудесным образом согревала кровь, и сердце Клары стучало под одеждой, которую Сельсо не осмеливался с нее снять.

Хотя Клара никогда этого не говорила из страха, что их хрупкая любовь испарится навсегда, она прощалась с Сельсо, как со своим мужем. Она насмотрелась на жен матросов, которые никогда не знали, вернутся ли их мужья из долгого рейса в Америку. В Пунта до Бико было полно вдов, чьи мужья умерли или были живы, но однажды отчалили от мола, и теперь женам казалось, они узнавали их издалека, то у подножия холма, то напротив консервного завода. Те женщины, что не могли похоронить мужей, в конце концов сходили с ума от горя. Или от тоски.

Клара думала обо всем этом и сожалела, что потеряла столько времени, пытаясь забыть Сельсо. С другой стороны, думала она, возможно, они бы уже сыграли скромную свадьбу, которую она представляла себе в часовне Святого Духа, украшенной белыми гортензиями, и в присутствии уменьшенного состава обитателей замка. Она видела себя в подвенечном платье, по случаю сшитом Лимитой, – та научится шить именно для этого дня – и с букетом свежих цветов. Донья Инес в этих видениях представала такой нарядной, будто выдавала замуж собственную дочь, а не дочь служанки.

Клара и Сельсо говорили о стольких вещах, что каждую ночь ей необходимо было все осмыслить, чтобы ничего не забыть. Она все записывала, а на следующий день перечитывала. Она не потеряла ни слова из этих тайных записок, превратившихся в любовный дневник, который она хранила всю жизнь вместе с письмом Г. В. и другими попавшими в руки бумагами из тех, что также следовало беречь.

Она писала быстро, поскольку приближался рассвет и надо было идти на фабрику. Она была так требовательна к себе, что никогда бы не простила, если бы позволила себе проспать. Донья Инес регулярно спрашивала ее о Сельсо, и хотя она рассказывала едва ли половину, о решении молодого человека она сказала сразу.

– Донья Инес, он уходит в море.

– Куда? Ему что, недостаточно тех судов, на которых он плавает?

– Нет. Ему – нет. Он нанялся на «Санта-Исабель», на трансатлантический лайнер.

– Какая глупость! – воскликнула донья Инес.

– Его мечта – навигация. Не ловля рыбы.

– Я сама с ним поговорю.

– Но вы даже не знакомы! Оставьте все, как есть, прошу вас! – взмолилась Клара.

Донья Инес рассердилась. Если он не собирается исполнить свой долг перед Кларой, она сама возьмет его за шиворот и убедит остаться в Пунта до Бико.

– И когда он возвращается?

– Один Бог знает. Но когда он вернется, мы поженимся.

– Он так сказал?

– Да, сеньора. И я ему верю, Сельсо не лжет.

– Он сделал тебе предложение? – настаивала донья Инес.

– Да, сеньора.

Ни Клара, ни сеньора Вальдес не скрывали свои эмоции. Донья Инес крепко обняла ее и сказала, что устроит самую прекрасную свадьбу в мире, эта свадьба будет первой в замке Святого Духа, и они обязательно поедут в Виго выбирать подвенечное платье.

– Я больше не буду ничего себе придумывать. Ты права. Рано или поздно о долгах и жертвах становится известно всем.

– Это так, сеньора. Я не могу просить его, чтобы он остался. Это его решение. Я должна поддержать его, хотя в груди у меня все сжимается, – сказала она, приложив руку к сердцу.

Так обстояли дела, пока не настал день отъезда Сельсо, сначала в Томиньо, а потом в Ла Корунью, где он наконец поднимется на борт «Санта-Исабель». Донья Инес была заблаговременно предупреждена: не стоит беспокоиться, когда она не увидит Клару на «Светоче» ранним утром.

Клара всю ночь не спала, записывая в любовный дневник все, что проносилось в ее измученном бессонницей сознании. Она хотела, чтобы бумага навсегда сохранила ее личный секрет, которым она ни с кем не хотела делиться. И вдруг она обнаружила, что готова дать ответ на вопрос Сельсо, который он задал ей в первый день знакомства.

«После любви, – написала она, – остаются слова».

И, однако…

Очевидно, слов было достаточно, поскольку больше писать было нечего.

Они встретились на рассвете на перекрестке дорог между замком Святого Духа и фабрикой «Светоч», где был каменный фонтан, из которого скот пил воду, натекавшую из речки. Так решил Сельсо, и Клара не стала возражать, потому что хотела, чтобы он уехал в хорошем настроении и с желанием вернуться.

Они почти не говорили.

Все, что они хотели сказать друг другу, уже было сказано. Если что-то еще добавить, боль в груди будет только сильнее, Клара снова чувствовала ее, как нечто неизбежное, и незачем консультироваться с врачами, она знала, что ее болезнь неизлечима.

– Я пошел, – сказал Сельсо.

Клара решила не плакать, поскольку не хотела, чтобы он запомнил ее в слезах, так что он зашагал по дороге с вещмешком за плечами, в который она положила пару консервных банок, чтобы ему было, чем перекусить.

У него с собой не было ничего, что могло бы напоминать о ней. Только его память. У Клары же, напротив, был любовный дневник, который она вела ежедневно, высказывая всю свою боль.

У поворота, прежде чем скрыться из виду, он обернулся и крикнул:

– Помни, я вернусь и буду заниматься с тобой любовью, когда ты станешь моей женой.

Клара улыбнулась.

Поднялся северо-восточный ветер, принесенный солнцем и темными глубинами моря.

Глава 25

В городе Ла Корунья только что отслужили мессу, благословлявшую начало морского похода в 1921 году. В десять часов утра капеллан корабля «Санта-Исабель» Антонио Пескадор, молодой священник, в течение пятнадцати минут благословлял отплытие из порта в направлении Кадиса. С остановкой в Вильягарсиа де Ароса.

Свинцовое небо затемняло сверкающий корпус величественного корабля, пришвартованного к причалу. Сельсо смотрел на него издалека, как на землю обетованную, перед которой хочется преклонить колени. Он прибыл в город накануне вечером после прощания с Кларой и после семейных объятий. В Томиньо, на берегу реки, осталась мать, вся в слезах, его подросшие сестры, его престарелые дедушки с бабушками и отец, скептик по натуре, взгляд которого выдавал человека, никогда не позволявшего себе мечтать.

– Спокойного моря, сын, – пожелал он ему.

Сельсо подошел ближе и некоторое время наблюдал за погрузкой. Он видел, как погрузили три больших ящика с разобранным на части алтарем, который церковный приход преподнес преподобному служителю от острова Фернандо-По. Затем настала очередь пассажиров. Он терпеливо ждал, пока офицер закончит проверять билеты и документы. Все были на месте. Мужчины и женщины, старики, которым в их возрасте выпал жребий изведать трудности эмиграции, дети, заражавшие своей веселостью, и юноша, державший аккордеон, который он то и дело поглаживал свободной рукой. Все, кроме четверых человек, путешествовавших в каюте третьего класса. Он слышал, как они говорили, что пересаживаются в Кадисе на трансатлантический лайнер «Королева Виктория Эухения», идущий в Аргентину.

– Кочегар?

– Он самый, – ответил Сельсо с нескрываемым воодушевлением, когда до него дошла очередь.

– Добро пожаловать! – моряк широко улыбнулся.

– Спасибо.

– Меня зовут Бальбино Сьерра.

– Сельсо Домингес, – ответил он.

– Не будем терять времени! Если все пойдет как надо, капитан хотел ускорить отплытие.

– Назначено в четыре, так? – спросил Сельсо.

– Получено предупреждение о шторме, поэтому он хочет отбыть в час. Все уже на борту.

Сельсо чувствовал себя счастливым, стоя рядом с этим моряком в традиционной форме Трансатлантической компании из синего сукна с квадратным воротником и двумя рядами позолоченных пуговиц.

– Как мне повезло! – прошептал он про себя.

– Есть опыт работы с котлами?

– Некоторый есть, – ответил он, опасаясь признаться, что на самом деле в жизни не видел машинного отделения корабля. Он знал только то, что слышал от Валентина, одного моряка с корабля сестер-вдов, который плавал десять лет, пока не устал по несколько месяцев не бывать дома.

Они быстро миновали палубы. У него едва хватило времени восхититься роскошью внутреннего убранства. Все выглядело, как и говорили: компания вложила огромное количество песет в дорогие породы дерева, в шикарную мебель гостиных, куда ему не придется даже ногой ступить, но которые можно увидеть в окна первого класса. Пианино, серебряная посуда в стенных шкафах, столы, покрытые скатертями, стулья с гравировкой заглавных букв компании.

Моряк Бальбино Сьерра приветствовал членов экипажа и пассажиров.

– Себастьян, как самочувствие? Похмелье? – усмехаясь, спросил он дворецкого, который, будто нарисованный, неподвижно стоял у дверей столовой в ожидании путешественников.

– Есть немного!

– Мы вчера отмечали Новый год, и экипаж не спал всю ночь, – объяснил он Сельсо.

– Бальбино! – окликнул женский голос.

– Что тебе, Кармен?

– Мы отплываем раньше?

– С Божьей помощью.

– Не только с Божьей, но и капитана! – улыбнулась она.

– Так точно, – ответил Бальбино. – Кармен, помоги вон той женщине, – добавил он, указывая на сеньору в углу палубы, которая пыталась успокоить четверых малышей, в то время как она сама кормила пятого.

– Сей момент! – И она ушла.

– Кармен – это благословение божие, – сказал Бальбино. – Единственная женщина в экипаже. Официантка в столовой первого класса.

Зона отдыха экипажа располагалась на корме и на носу. Не входя внутрь зоны, моряк Бальбино представил Сельсо, и тот поздоровался кивком и тихо произнес «привет». Здесь со старшинами и юнгами соседствовали официанты, ключники, мясники, поварята, машинисты, электрики, кладовщики…Тут были андалузцы, кантабрийцы, астурийцы, баски, галисийцы и один человек из Южной Америки. Внимание Сельсо привлек радиотелеграфист, кубинец с острова Пинос – так он представился, когда они знакомились.

– Меня зовут Анхель Лосано. Всю жизнь на борту, – добавил он.

На форменной шапочке сверкала отличительная буква «М» как указание на Маркони[49]. Анхель взял заплечный мешок Сельсо и отнес его в один из шкафчиков.

– Подожди меня здесь одну секунду. Я сейчас вернусь, – обратился к нему Бальбино, прежде чем отвести Сельсо в котельную.

– Не беспокойся, Бальбино, – ответил телеграфист.

Мужчины остались его ждать, завязался дружеский разговор.

– У меня тоже будет форма? – с любопытством спросил Сельсо.

– Плотник?[50]

– Нет, кочегар.

– Верно, ведь Риверо сошел на берег, – сказал телеграфист, вспомнив, что судовой кочегар остался на берегу.

– А почему он оставил работу? Вы не в курсе? – опять задал вопрос Сельсо.

– У него жена должна скоро родить, и он не захотел рисковать.

– Рисковать?

– От моря никогда не знаешь, чего ждать, приятель, – ответил Анхель Лосано с улыбкой, которая тут же исчезла с лица. – Из нашего набора выжил только я. Девять так и остались в море.

Сельсо не знал, что и сказать, несмотря на то что наслушался всяких историй о кораблекрушениях.

– Такое бывает, Сельсо! – сказал Анхель непринужденно, как человек, который столько раз смотрел в лицо смерти, что перестал бояться. – А что до формы, про это забудь, – добавил он.

– На дне колодца не до красоты, – с сожалением произнес Сельсо.

– Там, внизу, отсутствие униформы – это не самое плохое. – Он указал на трапы, ведущие на склады и в машинное отделение.

Пока они ждали Бальбино, Анхель Лосано рассказал о некоторых подробностях праздника прощания со старым годом и приветствием нового.

– Целый день мы объедались итальянской пастой, вот досюда, – он провел ребром ладони по горлу. – А на ужин было пять блюд на выбор. Разные десерты, сладости, на столах вино, шампанское в бокалах, крепкий алкоголь.

Еще он рассказал Сельсо, что на «Санта-Исабель» путешествуют самые что ни на есть благородные господа, как, например, граф Фигерас, сын генерала Ласага, дети алькальда города Мино – Педро и Хуана. Оба посмеялись над тем, что им повезло оказаться в одном и том же море со всеми этими персонами, однако не повезло с голубой кровью, чтобы наслаждаться роскошью гостиных.

– Но я все про ужин, приятель! Мы в конце концов устали от еды!

– Весь экипаж?

– Весь экипаж. Правда, ели по очереди, это да, каждый в своей столовой и уже без алкоголя.

– И те, что внизу, тоже?

– Тоже.

Сельсо пожалел о том, что не поднялся на борт в Сантандере или в Пасахесе, чтобы проводить старый год на судне, но тут же устыдился своего желания, вспомнив свинину с репой и жареную картошку с кровяной колбасой, приготовленные матерью.

– У тебя на суше есть любимая, а, приятель? – спросил Лосано, лукаво глядя на него.

– Да, есть моя Клара, – ответил он. – Я оставил мою Клариту. Но когда вернусь, мы поженимся.

– И не теряй ни минуты. Я женился тринадцать месяцев назад и сейчас оставил ее беременную. Но не будем огорчаться! Если захочешь с ней поговорить, найдешь меня в радиорубке.

Сельсо внимательно посмотрел на этого парня в шапочке и в скромной форме и позавидовал ему: ведь у того будет сын от женщины, на которой недавно женился. Он хотел выполнить все свои обещания. Он не сомневался, что все сбудется, он не просто легкомысленно уверял в этом Клару, чтобы ее утешить. Он думал о том, что будет писать ей письма, как своей жене, а когда они будут вместе, она ни в чем не будет нуждаться. Он мечтал о семье, в которой много детей, о достойном доме, где никто никогда не будет знать ни холода, ни голода. И тут он ощутил внутри словно боль от удара. Это было незнакомое чувство, и в тот момент он не мог объяснить его природу. Это не был страх, который он иногда испытывал. И это не была ностальгия, ведь она ощущается совсем по-другому, от нее ноет сердце. Он подумал, может, нервы расходились перед неизвестностью и среди незнакомых людей, хотя рядом был Анхель Лосано, дружески к нему настроенный. Когда наконец вернулся Бальбино, он перевел дух. Он издалека увидел его крепкую спину и пружинистую походку.

– Пошли, а то опоздаем!

Сельсо послушно последовал за моряком, не говоря ни слова. Они прошли по узкому коридору, по обе стороны которого находились разные помещения: винный погреб, кухни, склады, каюты для бедняков. В глубине висел портрет нарядного кабальеро.

– Это капитан? – простодушно спросил Сельсо.

– Да нет же, нет! – засмеялся Бальбино. – Это наш маркиз! Дон Антонио Лопес, основатель Трансатлантической компании и маркиз де Комильяс. Выдающийся предприниматель. Умнейший человек, – сказал он высокопарно. – Он очень гордится этим кораблем. И не меньше тем, что достиг всего этого ценой больших усилий и труда! Ты что-нибудь знаешь о нем?

– Сожалею, но не знаю ничего, – смущенно ответил Сельсо.

– Ну так я тебе расскажу про его жизнь, у него каждая копейка была на счету, с тех пор как он приехал на Кубу торговать одеждой.

Сельсо хотелось, чтобы Бальбино побольше рассказал о маркизе, ему хотелось, слушая подобные истории, помечтать о себе. Поскольку он знал мало, то начал с того, что вообразил себя маркизом. Маркизом де Комильяс. После чего представил себе, что у него есть дворец, как в Собрельяно, а также шахты и железные дороги.

Бальбино взял его за локоть, перед тем как открыть дверь в машинное отделение. Сельсо захлестнул сильный жар.

– Новый кочегар! – объявил Бальбино.

Человек с черными от угля руками – он представился именем Мануэль Пас – подошел к ним, чтобы встретить.

– Добро пожаловать, парень! Давай, привыкай! – добавил он, имея в виду раскаленный воздух.

Сельсо и не собирался жаловаться, он и так понял, что ему придется сжиться со страшной жарой и грязными от угля руками, как у остальных рабочих.

– Команду к отплытию не отменили? – спросил Мануэль Пас у Бальбино.

– Наоборот, капитан только что подтвердил: выходим в час дня.

– Тогда нельзя терять времени! – сказал он.

Бальбино попрощался с Сельсо, обвел взглядом всех этих мужчин – грязных, потных и бритоголовых – и пожелал им благополучного пути.

Все ответили в унисон: «Да будет так, матрос Бальбино», – и вернулись к своим делам.

– Вон тех двоих, – сказал Мануэль Пас, – зовут Антонио Муньос и Франсиско Бланко. Мы его зовем Пакито[51]. Остальные – плотники: Хосе, Эдуардо, Хуан Лихо, Маноло, Кольясо и Хулио.

Кочегары, их помощники и новый член экипажа начали кидать уголь в топку, чтобы насытить брюхо котла «Санта-Исабель».

Сельсо улыбнулся, увидев сквозь люк черные тучи на горизонте, и перекрестился, прежде чем углубиться в работу в машинном отделении, из которого он сможет выйти только раз, посреди ночи.

В первые часы пути «Санта-Исабель» преодолела устья рек, оставив позади Ла Корунью и ее размытый тучами силуэт.

В ресторане первого класса официанты предлагали обед по случаю Нового года: суп из каштанов и ростбиф в малиновом сиропе. На подносы с десертами было страшно смотреть: тысячелистник со сливками, батончики с кремом, тартинки с лимоном, меренги. Сеньоры старались себя сдерживать. Завтрак тоже был весьма обильным, а перед отплытием еще был предложен горячий шоколад и сдобные булочки с сахарной пудрой.

– В меня уже не влезет даже кофе! – сказала сеньора Маргарита, когда Ортега, официант из Медины Сидонии, предложил ей что-нибудь заказать.

– Не обижайте меня, прошу вас, – ответил Ортега с андалузским акцентом.

– Но я вовсе тебя не обижаю, сынок! Просто я не в состоянии съесть что-либо еще.

– Что ж, как пожелаете.

– Я пойду в каюту, от сегодняшней влажности ноют кости, – пожаловалась сеньора, отодвигая кофейник.

– Да, кажется, похолодало. Оденьтесь потеплее, смотрите, не простудитесь, – сказал официант и продолжил заниматься своим делом.

Сеньора Маргарита направлялась в Кадис, к своим трем дочерям. Она поднялась на борт в Пасахесе и еще не успела завести дружбу ни с кем из супружеских пар своего класса, так что официанты обычно подыскивали ей соседей по столику, чтобы ей было с кем поговорить, кроме себя самой. Она любому рассказывала поэму своей жизни и перечисляла количество подарков, которые везла в четырех чемоданах. Разборную электрическую железную дорогу для самого младшего внука, кожаное пальто из Сибири, присланное из Барселоны, книги и ювелирные украшения.

– Что до драгоценностей, – говорили ей, – не рассказывайте о них. Не искушайте дьявола.

Но сеньора Маргарита никого не слушала и продолжала свое. Это была красивая женщина с белыми волосами, которые она убирала в узел, чтобы все видели бриллианты у нее в ушах. Она путешествовала в одной из самых лучших кают.

Погода и в самом деле выдалась неустойчивая, так что сеньора Маргарита и прочие с таким же самочувствием, как у нее, решили отдохнуть и укрыться от холода в каютах.

Мужчины перешли в курительный салон, где потягивали коньяк и беседовали о судьбах Испании, об Эдуардо Дато[52], о короле Альфонсе. Десятилетие, начавшееся в 1920 году, было для них настоящим началом века, чем-то вроде запоздалого прибытия на станцию назначения или наступления поздней весны. Они чувствовали, пройдя через экономический кризис, Великую войну, эпидемию гриппа и потерю колоний, оставившую в них горький привкус, что наконец наступает порядок.

Как только прошли Ла Корунью, капитан сообщил экипажу, что ветер юго-западный и что они идут прямо по курсу. Дон Эстебан Гарсиа Муньис, астуриец из Хихона, был настоящий морской волк. Он занимался своей профессией с пятнадцати лет. Это был человек со стальными нервами, и никто никогда не видел, чтобы он вышел из себя, и если он позволял себе какую-то слабость, то это были воспоминания о его официальных наградах, таких как Орден Благотворительности[53], или крест Морских Заслуг[54], или несколько медалей за спасение утопающих в результате кораблекрушения, одну из которых он получил за свои результаты по плаванию в бухте у Сантандера.

Они шли по намеченному пути, плавание продолжалось, однако незадолго до ужина дон Эстебан приказал своим офицерам и помощникам уменьшить скорость. Все четверо выполнили приказ, убежденные, что ситуация под контролем, но, когда они шли на уровне Финистерре, поднялся шторм, и дон Эстебан, умеющий прощать чужие ошибки и редко отдававший приказы, которые могут обеспокоить пассажиров первого класса, сам пошел на их палубу.

– Сеньоры, мы идем в сплошном тумане. Мы придерживаемся берега.

Пассажирам передалось беспокойство капитана. Официанты, знавшие, что дон Эстебан зря приказов не отдает, стали убирать со столов.

– Займите свои каюты. Здесь никого быть не должно, – твердо произнес он.

Официанты предложили ужин капитану, но дон Эстебан сказал, что не голоден и что предпочел бы стоять на якоре в Вильягарсиа.

Все пассажиры заперлись в каютах, напуганные штормом, и молились, чтобы он поскорее стих. Через несколько минут закрылись рестораны, а в гостиных опустили занавеси, чтобы свет не отражался на поверхности волн.

На капитанском мостике дон Гарсиа Муньис, оставшись наедине с самыми близкими помощниками, доверительно сообщил им, что обеспокоен ходом судна: это чертово море устроит им скверную ночь, все усложняется из-за дождя, кроме того, из-за этой тучи едва можно различить огни маяка в Коррубедо и на острове Онс.

– Идем в четверть хода. Не видно ни зги!

Через несколько минут корпус «Санта-Исабель» начал дрожать.

Внизу, ближе к воде, в групповых каютах качка сделалась невыносимой. Людей тошнило, пахло рвотой.

Корабль сильно качало и подбрасывало на волнах.

Дождь превратился в сплошной ливень.

– Я ничего не вижу! – крикнул капитан.

Огромные шестиметровые волны заглатывали судно.

– Капитан, судно накренилось. Мы тонем! – крикнул один из офицеров.

И тут раздался резкий удар, громко отозвавшийся в ночи. Левым бортом корабль налетел на отмель вблизи острова Сальвора. От толчка все смолкли, однако тишина продлилась всего несколько секунд.

– Бог ты мой! – в бессилии проговорил капитан.

– Молитесь Святой Деве де Кармен и де Сан-Рафаэль, чтобы не открылась течь, – послышался прерывающийся от страха голос одного из офицеров.

Сталь корабля на фоне камня – таков был пейзаж. Некоторые пассажиры попадали с коек на пол, кто-то выбежал из каюты, не понимая, что произошло, где можно укрыться и что сможет их спасти.

– Бегом к шлюпкам, скорее к шлюпкам! – кричали члены экипажа. – Нельзя терять ни минуты!

– Но куда бежать? Пожалуйста, скажите же нам! – молили пассажиры.

Удары волн заглушали крики, и многим пришло на память крушение «Титаника», которое девять лет назад занимало первые страницы всех газет и журналов.

Матросы отвязали канаты, державшие шлюпки, чтобы спустить их на воду, но из-за качки невозможно было удержаться на ногах. Волны унесли в море многих пассажиров, которые так и не успели добраться до спасительных шлюпок.

Трапы, ведущие на палубы, были заполнены мужчинами и женщинами, детьми и стариками. Они толкались и просили о помощи, не веря в неизбежность катастрофы, то исчезая во мраке, то снова появляясь, освещенные неверным светом.

Сбылись наихудшие прогнозы: на уровне ватерлинии оказались три огромные пробоины и «Санта-Исабель» начала тонуть, приближаясь к неизбежной гибели.

В машинном отделении Мануэль Пас посмотрел на Сельсо.

– Гасим котлы! Если вода доберется сюда, корабль взорвется!

– Святые небеса! – воскликнул парень, выдохнув тревогу, сдавившую горло.

Сельсо услышал, как шпангоуты[55], эти ребра, сделанные, чтобы выдержать все, начали трещать. Мрак поглотил «Санта-Исабель».

Он бегом выбежал из машинного отделения вслед за Мануэлем Пасом, шагавшим с трудом, и пытался удержаться на ногах, когда его бросало от стены к стене. Остальные кочегары быстро бежали в направлении, противоположном его собственному.

– Куда вы, к чертовой матери, несетесь? – спросил Мануэль Пас.

Ему никто не ответил.

– Мануэль! Мануэль! – закричал Сельсо. – Мы погружаемся.

– Надо добраться до палубы!

Они старались продвинуться вперед, сквозь толпу беспорядочно мятущихся пассажиров – кто одет, кто в нижнем белье, – промокших и окоченевших от холода.

– К шлюпкам! К шлюпкам! – продолжали кричать матросы, не зная, что судно развалилось на две части, словно апельсин, разделенный морем пополам.

Сельсо и Мануэль Пас шли по проходам, с трудом передвигая ноги. Вода доходила до пояса, а местами подбиралась к шее.

– Я тону, Мануэль! – крикнул Сельсо.

Удар волны, как пощечина, встряхнул его и опрокинул вниз по лестнице.

Тишина.

Он попытался работать руками, чтобы выбраться на поверхность, но движения сковывала боль в области живота.

Он открыл глаза и увидел вокруг себя безжизненные тела, похожие на мертвых рыб. Кое-кто в отчаянии пытался двигать руками.

Как и он.

Под водой их лица, искаженные болью, казались бесформенными.

Снова тишина.

Следующий удар волны отбросил его к стенке или ему показалось, что это была стенка, о которую он ударился головой, и тогда его действительно накрыла тишина, и он почувствовал, как душа его погружается в воду.

Прошло несколько минут после половины второго ночи. Капитан Гарсиа Муньис, понимая неизбежность трагедии, сошел с капитанского мостика. Все было кончено.

– В море! – крикнул он.

Он снял с запястья золотые часы и отдал юнге, парнишке лет четырнадцати.

– Если спасешься, это тебе, – сказал он и бросился в воду.

Закрывшись у себя в рубке, радист Анхель Лосано, положив вспотевшую ладонь на радиопередатчик, смог отправить только прерванный крик о помощи: «Мы тонем».

Передать координаты местонахождения судна он не успел.

Отголоски взрывов были слышны на берегу Рибейры и на острове Сальвора. Жители спустили на воду небольшие рыбацкие лодки. Женщины острова гребли на лодках до самой «Санта-Исабель», следуя за мертвыми телами и чемоданами.

Море быстро заглотнуло и пассажиров, и экипаж. Реку де Ароса словно вырвало массой безжизненных тел и обезображенных трупов: кто без головы, кто без рук, кто без ног.

Это продолжалось несколько дней, но прошло еще несколько месяцев, прежде чем море вернуло последнего утопленника.

Газета от 4 января скользнула по юбке доньи Инес и упала на пол; на первой странице хроникер рассказывал о том, что произошло в море.

УЖАСНОЕ БЕДСТВИЕ НА РЕКЕ ДЕ АРОСА

Корабль «Санта-Исабель» потерпел крушение вблизи острова Сальвора

БОЛЕЕ ДВУХСОТ ПОГИБШИХ

Газетные новости доходили даже до Гаваны, где дон Густаво в ужасе представлял себе разыгравшуюся драму, утешаясь тем, что катастрофа никак его не коснулась.

Ни его, ни его близких.

Без всякого преувеличения можно было сказать, что в те дни голова у дона Густаво была занята лишь одним – последним письмом из Пунта до Бико. На нем не было подписи его супруги, доньи Инес, письмо подписала Клара, его дочь, и она спрашивала его о Ренате.

Он смял листок бумаги. Эта женщина толкала его в бездну. А ее имя напоминало о том, сколько времени он отсутствовал.

Глава 26

– Мария Элена! – закричала донья Инес. – Мария Элена!

– Слушаю, сеньора, – ответила служанка из кухни. – Что случилось? – спросила она, войдя в столовую.

Она увидела, что сеньора словно окаменела, как будто ее охватило страшное напряжение, отразившееся на лице.

– Сходи в дом, где живет Рената, и посмотри, нет ли там Клары.

Стоило ей произнести это имя, как она тут же осознала масштабы драмы.

– Боже мой, какое несчастье! – пробормотала она. – Какое ужасное несчастье!

Услышав плач, доносившийся из столовой, другая служанка тоже появилась в дверях.

– Лимита, – сказала донья Инес, увидев ее, – пожалуйста, принеси мне липового чаю.

Сеньора Вальдес плакала не переставая. Тем более что она не могла ничего объяснить.

– Мария Элена, ты еще здесь? – спросила она, ни на кого не глядя.

– Да, сеньора, – услышала она в ответ.

– Лучше не ходи к ним в дом, – решительно сказала она. – Я не знаю, как сказать об этом Кларе.

– Как прикажете, сеньора.

Плач матери услышал и Леопольдо, который сбежал по лестнице в одной пижаме.

– Мама! Что-то с Каталиной? С Хайме?

Он никогда не видел мать в таком состоянии. Леопольдо заметил газету, лежавшую на полу, поднял ее и прочитал то, что прочитала она. Он положил газету на стол и, взяв мать за руки, снова спросил:

– В чем дело, мама? Что случилось?

Донья Инес убрала от лица носовой платок, отпила липового чаю, приготовленного Лимитой, и рассказала им все с самого начала, с первых строк – историю, связавшую любовью Клару и Сельсо. Служанки догадывались о том, что происходит, поскольку девушка, как они говорили, выглядела в последнее время такой счастливой, но они были уверены, что Рената не знает абсолютно ничего о любви своей дочери, потому что если б знала, то навсегда заперла бы ее на ключ.

Потом донья Инес открыла им, что парень, о котором идет речь, был на корабле, потерпевшем крушение, он только что поднялся на борт и не успел ни дня прослужить на «Санта-Исабель», он вбил себе в голову попасть на этот проклятый корабль, потому что мечтал о навигации, «и теперь вот что вышло»…

– И не узнать, жив он или умер!

Она также рассказала, что Сельсо обещал Кларе жениться на ней, когда вернется из плавания, и что у них будет прекрасная свадьба, которую сыграют в замке.

– Но сейчас, в эту несчастную минуту, мы даже не знаем, жив ли он.

Когда донья Инес закончила рассказ, обе служанки тоже плакали.

– Ах, сеньора! Хоть бы он не умер, – сказала одна из них.

Леопольдо снова взял газету и стал искать какие-нибудь обнадеживающие сообщения, но информация была довольно путаная. Все-таки он прочитал, что капитану, дону Эстебану Грасиа Муньису, удалось выжить в этой трагедии.

– Капитану удалось спастись, мама. Вот здесь написано… – сказал он.

Донья Инес не обратила внимания на его слова, будучи убежденной, что в кораблекрушениях скорее погибают бедняки, чем капитаны, но промолчала, чтобы не навлечь беду. Собравшись с мыслями, она встала со стула, допила чай, вытерла слезы салфеткой и сказала:

– А теперь ответьте, что мне сказать Кларе…

Все трое молчали, не зная, что посоветовать. Леопольдо меньше всех понимал суть дела, поскольку был еще очень молод и не знал, что от любви болит сердце, да и со смертью он никогда пока не встречался.

Лимита предложила пойти поискать Клару, но донья Инес сказала, не надо.

– Я хочу поговорить с ней наедине.

Служанки взяли поднос и ушли в кухню, чтобы там наплакаться вдоволь, а Леопольдо остался с матерью до тех пор, пока донья Инес не решила, что настал момент принять вызов судьбы.

– Никто еще не умирал от горя. Уж я-то это прекрасно знаю, – прошептала она про себя.

Ренаты не было дома, когда донья Инес негромко постучала в дверь.

– Клара, выйди.

– Добрый день, сеньора, – сказала та, открывая дверь. – Я вас не ждала. Я собираюсь на фабрику.

– Я с тобой, заодно и прогуляемся, – ответила донья Инес.

Девушка завязала волосы в узел, закрыла дверь, и обе направились к главному входу в замок Святого Духа. Было холодно. Листва деревьев хранила влажность ночного дождя, на дороге были лужи и грязь, которые приходилось обходить, чтобы не запачкаться.

– У тебя есть какие-нибудь новости о Сельсо? – спросила сеньора.

– Нет. Ведь еще рано.

– Еще рано, это так, – согласилась донья Инес.

– Я говорила с моряками, и они сказали, что на больших судах есть радисты. И я попросила Сельсо телеграфировать на фабрику, если он захочет со мной связаться. Он знает, что я там целыми днями.

– Понятно.

– Донья Инес, я тут подумала, 15 мая – очень хороший день для свадьбы. Как вы на это смотрите? Ведь замок ваш, это понятно. Нужно поговорить с доном Кастором. Когда хоронили моего отца, я заметила, как он постарел… Как вы думаете, он доживет до моей свадьбы? Посмотрим, впереди целая зима!

Клара вздохнула и продолжала говорить.

– Мне не важно, если церемонию проведет новый священник, но мне бы хотелось, чтобы это был дон Кастор, ведь он, как член семьи. То есть член вашей семьи. В самом деле, он ведь тоже из замка. А еще знаете, донья Инес, я вчера читала старые газеты, те, что идут на растопку, и видела там фото Барселоны. Я бы хотела провести там медовый месяц. Верите ли, у меня будет медовый месяц? Ведь он так и называется, да? Медовый месяц. Одна работница мне сказала, что она ездила в Самору, но мне Самора ни о чем не говорит. Уж лучше поехать в Португалию, а там посетить Томиньо, чтобы повидаться с семьей Сельсо… Хотя, если подумать, его родители ведь будут на свадьбе. И его сестры. У него три сестры, донья Инес. Я бы хотела с ними познакомиться. А еще у него есть дедушки и бабушки. У меня их не было. То есть я их не знала. Мать никогда не рассказывала мне о своих родителях. Отец тоже. И не думайте, что я их не спрашивала… Ясное дело, спрашивала! Но они всегда отмалчивались.

Донья Инес ничего не отвечала и никак не комментировала слова Клары, но девушка и не замечала потрясения сеньоры, которое для нее было, как удар кулака по ребрам. Так они и дошли до «Светоча», не обменявшись соображениями насчет свадьбы, поскольку сеньора предчувствовала, что не будет никакой свадьбы и вообще ничего не будет. Она сдерживала слезы, чтобы драма не обнаружилась раньше времени, однако считала про себя минуты до тех пор, пока наконец не решила, что больше не может продолжать агонию.

– Послушай меня, дочка, – сказала она.

– Слушаю, донья Инес.

Сеньора Вальдес сглотнула слюну, моргнула и стиснула зубы.

– «Санта-Исабель» потерпела крушение на рассвете.

Клара резко остановилась и прижала руки к груди.

– Что вы такое говорите?

– Море коварно.

– Но кто это вам сказал? Где вы это видели?

Донья Инес взяла ее за руки, чтобы заставить себя услышать:

– Я прочитала в газете.

– Это неправда, сеньора! Это какая-то ошибка…

– Нет, дочка, нет. Крушение произошло вблизи острова Сальвора.

Клара так широко раскрыла глаза, что ресницы почти коснулись бровей, и увидела, что глаза сеньоры, будто совиные, сохраняли неподвижное предчувствие беды, говорившее о гибели еще раньше, чем это станет известно всем. Дыхание у нее прервалось, и она упала на колени на каменный пол разгрузочного мола «Светоча». Она ухватила донью Инес за подол юбки, спрятала лицо в складках материи и беззвучно разрыдалась.

– Сеньора, вы не знаете, он жив? Вы не знаете, Сельсо утонул?

– Я ничего не знаю, Клара.

– Он не мог умереть, донья Инес. Только не он. Поедемте его искать. – Она встала и отстранилась от сеньоры. – Он не умер, – повторила она. – Только не он, сеньора.

– Клара, дорогая моя… – с трудом выговорила донья Инес, стараясь ее сдержать. – Там выжили всего несколько человек.

– И он один из них, донья Инес! Я уверена!

Сеньоре и самой хотелось бы знать, сколько людей выжило в результате трагедии, но в газете ничего не было сказано. Напротив, для Клары эта неопределенность сохраняла надежду.

– Сельсо среди них. Я это знаю. Поедемте со мной в Виго или еще куда-нибудь, – умоляла Клара. – Кто-нибудь что-нибудь да знает. Мы не можем просто сидеть здесь. Прошу вас от всего сердца…

Донья Инес не могла отказать ей и согласилась сопровождать, не зная толком, куда и зачем, и что они будут спрашивать об этом человеке, с которым Клару ничего не связывало, кроме не узаконенной любви, без документа, удостоверяющего, что такая любовь вообще была.

Несмотря на это, в приступе лихорадочной смелости сеньора Вальдес попросила Фермина, чтобы он отвез их в город на «рено», принадлежавшем «Светочу», который держали для нужд фабрики. Они сели на заднее сиденье, и донья Инес, не объясняя, почему надо спешить, обняла Клару, которая, не переставая, плакала.

Фермин подавил в себе желание спросить, что произошло, впрочем, он предполагал, что ничего хорошего.

Конторы Трансатлантической компании по всей Испании были забиты родственниками, пытавшимися что-то узнать про своих близких. Служащие записывали информацию на грифельных досках, которые периодически выставляли на улице. На «Санта-Исабель» были путешественники со всей страны: из Теруэля, Севильи, Сарагосы, Сории, Бискайи, Бадахоса, Люго.

Добравшись до небольшой конторы порта, донья Инес велела Фермину попытаться протиснуться вперед. Траурное выражение застыло на лицах тех, кто был впереди них.

– Давай, Фермин, давай же, – подбадривала донья Инес, а сама пыталась протолкнуть Клару, держа ее за плечи.

– Что я должен делать? Скажите, по крайней мере, про кого спрашивать…

– Про Сельсо Домингеса, – ответила Клара.

С трудом, между всхлипами и вздохами, она произнесла его имя и добавила «родом из Томиньо».

Фермин достал блокнот из кармана пиджака и записал данные.

В конторе «Трансатлантики» царила тягостная атмосфера, и масштабы несчастья отпечатались на лицах служащих компании.

– Мы не можем подтвердить, есть ли этот человек среди выживших, – сказал один из них Фермину. – Власти в процессе идентификации сотен трупов.

– Сотен? – потрясенно переспросил Фермин.

– Никак не меньше, кабальеро. Погибло восемьдесят процентов пассажиров.

– Бог ты мой! – Дрожь охватила Фермина с головы до ног. – Когда вы сможете подтвердить, что человек, которого мы ищем, выжил?

– Как только сможем, мы вам сообщим, – ответил служащий, записывая имя: Сельсо Домингес, родом из Томиньо, работал на фабрике «Светоч». – Прошу вас, имейте терпение и доверие. Перечень выживших появится раньше, чем погибших, на тех потребуется больше времени.

Фермин вышел из конторы, сцепив руки, и с обычным выражением лица – ни озабоченности, ни надежды. Он считал, что причин искать гостиницу для обеих женщин нет.

– Надо ждать, – сказал он обеим и добавил: – Возвращаемся в Пунта до Бико. Здесь нам нечего делать.

– Я не уеду отсюда без Сельсо, дон Фермин. Даже если придется провести здесь ночь.

Фермин и донья Инес пытались убедить ее, что новости рано или поздно дойдут до фабрики, или до городского управления, или до церковного прихода.

– Дон Кастор узнает обо всем раньше, чем кто-либо, – сказала сеньора. – Мы расскажем ему обо всем, что произошло, и скоро, очень скоро узнаем, где находится Сельсо…

– Нет, нет и нет, – ответила Клара. – Вы поезжайте. А я остаюсь.

Понадобилось несколько часов уговоров, прежде чем к ней вернулся разум и она поняла: покинуть город не значит покинуть Сельсо и в Пунта до Бико, хоть он и находится далеко, приходит та же информация, что и в Виго. Они решили, что останутся еще на один день, не больше, чтобы отдохнуть, потому что Клара выглядит изнуренной. Она такой и была. За целый день у нее во рту не было ни крошки. Под глазами синели круги. Клара заболела от горя куда сильнее, чем думала донья Инес, когда говорила, что от горя не умирают.

За короткое время, что они провели в городе, Клара поняла, как мало она знала о человеке, в которого была влюблена. Если бы кто-то спросил ее о нем, она могла рассказать так немного, что впору было усомниться в ее словах. Она также ничего не знала ни о Томиньо, ни о его семье. Обещание жениться и воспоминания о ночных поцелуях на пляже Лас Баркас – это все, что у нее было.

Единственной правдой был только любовный дневник, написанный от руки.

– Сеньора Вальдес, сделайте милость, – сказала Клара, садясь в машину, когда они собирались возвращаться. – Обещайте мне, что поговорите с сестрами-вдовами из Ла Коруньи. Может, они что-то знают.

Донья Инес согласилась.

– Обещаю.

Половинка луны взошла над холмом Синко Пиникос, когда «рено» фабрики «Светоч» въехал в Пунта до Бико. Фермин спросил сеньору, не заехать ли им в приход, и донья Инес кивнула в знак согласия.

Дон Кастор готовился к восьмичасовой мессе вместе с молодым священником, которому объяснял, как не надо вешать сутану, как вдруг услышал, что в ризницу входят женщины; на лицах обеих застыло выражение несчастья, которое так и не исчезло за целый день.

– Что вас сюда привело?

Донья Инес ответила за Клару, которая словно онемела с тех пор, как они выехали из Виго.

Священник скрестил руки на груди и выслушал сеньору Вальдес, ни разу не перебив. В какие-то особенно ужасные моменты он отрицательно качал головой, как будто не верил в то, что все это реально.

– Судьба посылает беду, дочь моя, – сказал он Кларе. – Стоит только сойти с прямого пути…

– С какого пути, падре? – спросила девушка едва слышно.

– С Божьего пути. С пути того, кто приказал ему подняться на борт этого судна. Вот с какого! – воскликнул он, воздев руки к небесам.

Клара решила ничего не говорить о том, что Сельсо мечтал и грезил об этом с детства. Это было незачем.

– Я свяжусь с приходом в Рибейре и проинформирую вас, – заключил дон Кастор.

Перед тем как проститься, женщины преклонили колени перед алтарем и помолились; слова сами шли от сердца. Клара приберегла их для Святой Девы дель Кармен в часовне Святого Духа, где немного позже, с разрешения сеньоры, она укрылась в ночи.

С того дня год проходил за годом, и постепенно Клара приобрела взгляд, как у всех безмужних вдов, и ей оставалось только оплакивать эту трагедию в дни годовщин, которые напоминали ей, что эта любовь действительно была.

Глава 27

Более недели Клара не выходила из своей каморки, где по ночам спала, а днем погружалась в любовный дневник, который перечитывала много раз, не обращая внимания на голод и жажду. Все эти дни она почти не видела дневного света, но она услышала донью Инес, которая осторожно подошла к дому Ренаты. Сеньора сомневалась, знает ли служанка о том, что произошло, так что решила не стучать в дверь. Она обогнула дом и подошла к маленькому оконцу, в которое тихо постучала, стараясь не поднимать лишнего шума.

– Ты должна поговорить с матерью. Она беспокоится, – сказала она.

– Нет.

– Хочешь, я с ней поговорю?

– Нет.

– Почему?

– Потому что она ничего не знает о любви…

Донья Инес решила уладить ситуацию по собственному усмотрению, поскольку весть о несчастье дошла до «Светоча» и с каждым днем работницы все чаще спрашивали о Кларе. Рано или поздно Рената обо всем узнает, и хотя она, может, ничего не знает о любви, она имеет право знать, что произошло с ее дочерью.

С тех пор как случилось то, что случилось, и Клара заперлась у себя в комнате, донья Инес, перед тем как идти на фабрику, обходила приход, городскую управу и порт, чтобы расспросить матросов: те всегда были в курсе всех событий на море.

Она возвращалась с пустыми руками и без каких-либо вестей для Клары.

– У дона Кастора есть новости? – спрашивала девушка.

– Нет, – отвечала донья Инес.

– А у алькальда?

– Тоже нет.

– А у дона Фермина?

– Ничего.

– А вы что-нибудь узнали от его хозяек Понтеведра?

– Они сказали, что сообщат, но пока ничего не сообщали.

– Это значит…

– Это значит ничего, дочка…

Клара не хотела жить без Сельсо и ничего не зная о Сельсо, вернее, зная, что она больше никогда не увидит его, что судьба не предоставит случай снова встретиться с ним на разгрузочном моле «Светоча». Такова жизнь, написала она в любовном дневнике и еще, что она не заслуживает вдовьей доли.

Каждый день она просила сеньору о милости, дать ей почитать газету «Маяк Виго».

– Там всегда могут напечатать что-то, чего я не знаю.

Она прочитывала газету от первой страницы до последней. Свидетельские показания тех дней могли перевернуть душу каждого. Они могли так потрясти, что донья Инес сомневалась, нужно ли это читать Кларе, но та была упрямая, как и она сама.

Потом Клара обсуждала новости с теми, кто к ней приходил, с Лимитой, Марией Эленой, с сеньорой. Неважно с кем, лишь бы тот, кто поддерживал в ней тонкую нить надежды, помогал ее не потерять.

– Капитана спасли в открытом море, – сказала она однажды служанкам, выглянув из окна. – И кто мне скажет, почему они не могли точно так же спасти Сельсо?

– Мы бы знали, – сказала одна из служанок.

– Ну так мы и узнаем, вот увидишь! – пригвоздила ее Клара.

Она все время строила догадки.

– Представьте, что случилось с Каролиной Саманильо, я в газете читала: ее личность установили по письмам, которые были у нее за корсетом. На конвертах был штамп адвокатской конторы Бенито Диаса Каносы, которая находится в Мадриде. Что ты на это скажешь, Лимита?

– Так она жива или нет? – спросила служанка.

– Там не сказано.

«Вряд ли жива, если не смогла произнести свое имя», – подумала Лимита, но промолчала.

Служанки судачили между собой о том, что Клара просто бредит, несет бессмыслицу и что долгие часы одиночества могут привести к потере разума. Они не говорили этого донье Инес, поскольку ей и так приходилось непросто из-за отсутствия Клары на фабрике. За эти несколько недель донья Инес поняла, какой та была полезной и старательной. От нее ничего не ускользало, и работницы подчинялись ей так же, как самой донье Инес. Они уважали Клару. Фабрика в ней нуждалась. Она работала вдумчиво и инициативно, перемещая работниц с одного места на другое. «Сегодня ты работаешь здесь, а завтра перейдешь туда, посмотрим, где нам будет больше пользы». Она употребляла множественное число, вместо того чтобы сказать «я», показывая таким образом, что она не отделяла себя от остальных и что ее требования касались всех, включая и ее саму.

Леопольдо, до которого доходили пересуды служанок, воспользовался отсутствием матери, чтобы навестить Клару. Он бросал в окно маленькие камешки, чтобы она услышала, и когда она показалась в окне, он передал ей несколько унций шоколада, сладкие меренги и медовую карамель. Юноша слушал фантазии Клары, а потом пересказывал их донье Инес как собственные сочинения.

Они говорили обо всем, а когда больше говорить было не о чем, Клара рассказывала ему про фабрику и про консервы из сардин. Из ракушек, моллюсков и мидий.

– Мальчишки твоего возраста уже работают, – сказала она ему, вздохнув. – Я по ним скучаю…

Клара называла Леопольдо уменьшительным именем Поло. Так было покороче и не звучало, как обращение к старшему сеньору, но он так складно говорил, употреблял такие слова, что казался Кларе старше и взрослее, не подростком. У него были светло-каштановые волосы, и он был одного роста с Хайме. Он походил на дона Густаво манерой неотрывно смотреть прямо в глаза, однако оба об этом не знали. Поло был терпеливым и умел слушать. В свои четырнадцать лет он говорил, что хочет стать писателем, писать книги или газетные статьи. Ему все равно. Неважно что, лишь бы писать. Клара сказала ему, что она уже начала это делать.

– Я пишу любовный дневник. Когда станешь постарше, я тебе дам его почитать. А сейчас иди, у меня слезы подступают.

Однажды, когда он уходил, шорох сухих листьев привлек внимание Ренаты.

Дело близилось к ночи.

– Кто там ходит?

– Это я, Леопольдо. Я приходил навестить Клару.

– И зачем ты приходишь ее навещать? – грозно спросила Рената.

Клара услышала их голоса, вышла из своей каморки и увидела в дверях мать в состоянии крайнего раздражения.

– Потому что он мой друг! – крикнула она сердито.

Рената вошла, громко хлопнув дверью, повернулась к девушке и пустилась в нескончаемый монолог из оскорблений в адрес дочери, каких ни одна дочь не должна слышать от своей матери. Она изливала на нее всю свою злобу и во всем винила Клару: в проклятой судьбе, в смерти мужа, которого никогда не любила, и в равнодушии со стороны сеньоры Вальдес.

Ткнув в дочь указательным пальцем, она произнесла угрожающим тоном:

– А теперь ты неделями хнычешь из-за одного парня. Мне все рассказали. Нечего было сходиться с кем попало!

Клара замерла на месте, словно ее парализовало. Только вцепилась в платок, покрывавший плечи и попросила продолжать.

– Я хочу знать, что тебе известно.

– То, что известно всем. Что моряк, с которым ты спелась, утонул. Или думаешь, я не знаю, куда ты убегала каждый вечер?

– Он не утонул.

– Нет, утонул.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что живые сидят по своим домам.

Клара отвернулась и закрыла лицо руками. Чтобы сдержать слезы, она кусала пальцы, лишь бы эта женщина не видела, как ей больно; а Рената тут же вспомнила, как она сама чувствовала то же самое из-за Густаво. Ей захотелось обнять девушку, но руки словно заледенели, и она не сдвинулась с места.

Леопольдо, стоя по ту сторону каменной стены, слышал весь их разговор. Он расплакался от жалости к Кларе и побежал к замку, где и спрятался до возвращения матери с фабрики.

11 января около шести часов вечера Фермин вызвал сеньору Вальдес, занятую в этот момент заказом на консервные банки для «Светоча».

– Это срочно, донья Инес. Вот, только что пришло. – Он протянул небольшой листок бумаги с коротким текстом, не содержащим в себе ничего похожего на сострадание.

Никаких «скорбим вместе с вами» или «примите наши соболезнования». Сеньора Вальдес читала написанное с потемневшим лицом.

Вчера утром было обнаружено безжизненное тело Сельсо Домингеса Лоусарана, жертвы крушения корабля «Санта-Исабель». Согласно предписанию местных властей, труп предполагается передать родственникам.

Письмо было подписано Трансатлантической компанией, выполнявшей свое обязательство информировать фабрику.

Сеньора не могла произнести ни слова. Она представила себя на месте Клары и решила немедленно вернуться домой. Фермин предложил сопроводить ее в усадьбу, но она отказалась.

– Я сама.

Фермин не настаивал, но попросил разрешения поставить в известность работниц.

– Они беспрестанно меня спрашивают, – сказал он.

Донья Инес разрешила, но просила подождать с этим час-другой, «чтобы не получилось так, что какая-нибудь из них появится в замке выразить Кларе соболезнования», – добавила она.

– Что вы скажете ей, сеньора? – спросил Фермин.

– То, что здесь написано.

В саду вокруг замка стемнело под покровом ночи, которая зимой начиналась рано и поглощала свет в Пунта до Бико.

Донья Инес подошла к дому Ренаты и постучала в дверь. Ощущался сильный запах мертвой дичи.

– Я варю курицу, сеньора, – извинилась служанка, открыв дверь.

– Ты свернула ей шею прямо в доме?

– Я еще не опустила ее в воду, – ответила та, игнорируя вопрос сеньоры.

Донья Инес решила оставить эту тему, отступила от двери на несколько шагов и попросила позвать Клару.

– Она плачет, – сказала Рената.

– Мне нужно с ней поговорить.

– Она сделала что-то плохое?

– Да нет же, нет.

– Клара! – крикнула Рената. – Выйди, к тебе пришла сеньора.

Донья Инес увела из дома Клару в длинной рубашке, некогда белоснежной, и в рабочем пальто, привела ее в замок, прошла с ней в библиотеку, где всегда велись самые важные разговоры, и попросила Лимиту, которая уже все знала, принести две чашки липового чаю; Леопольдо и Мария Элена тоже были в курсе дела. Все разошлись по своим комнатам, чтобы не мешать донье Инес сосредоточиться на своей речи.

На самом деле много говорить она не стала. Донья Инес подумала, лучше пусть Клара сама прочитает письмо, чем будет задавать вопросы, на которые у нее нет ответа, так что она достала из кармана юбки листок бумаги и дрожащей рукой протянула его Кларе.

– Сядь, – сказала она ей.

Клара села на стул и стала читать вслух.

– «Вчера утром была обнаружено безжизненное тело Сельсо…»

Клара разрыдалась. И не только от горя. Но еще и от гнева из-за несправедливости судьбы: эта смерть была такой ранней и такой безвременной. И от бессилия, потому что с первой секунды поняла, что теперь уж точно все кончено.

Незачем больше ждать новостей.

– Моя мать была права. Живые сидят по своим домам.

Надежда улетучилась, словно дуновение ветра, и осталась только суровая реальность, ясная в своей жестокости.

– И что мне теперь делать? – спросила она с невозмутимым спокойствием, удивившим сеньору Вальдес.

– Любить его в своей памяти.

Очень скоро Клара поняла, что любить его в своей памяти значит не забывать.

– Я всегда буду его любить, – сказала она, представляя его живым на линялом от селитры баркасе. Запах смолы, который чудился ей во время бессонных ночей, наполнил библиотеку, а голубые глаза приобрели оттенок морской воды по утрам, когда влюбленные прощались, обещая друг другу быть вместе до конца жизни.

С того дня Клара целиком сосредоточилась на работе, чтении газет и на своем любовном дневнике.

Все соседи в Пунта до Бико принесли ей свои соболезнования, ведь она и вправду была вдовой моряка, и дон Кастор отслужил заупокойную мессу в память о Сельсо.

– Он был жителем нашего прихода, сеньора Вальдес, пусть даже недолгое время. Дольше не успел – сказал он донье Инес, и она согласилась, пусть будет месса.

Самым тяжелым для Клары было то, что она не знала, где похоронен Сельсо, и у нее не было никаких контактов с его семьей, однако сеньора Вальдес обещала ей как-нибудь поехать в Томиньо и поискать его могилу. Кларе идея понравилась, она хваталась за любое утешение, каким бы малым оно ни было, лишь бы время без Сельсо было не таким мучительным, а жизнь не такой невыносимой.

Она постриглась под мальчика ножницами для рыбы, без челки и прядей на висках. Она ходила на фабрику обходными путями, как в те времена, когда она избегала появляться в порту, чтобы не встретиться с Сельсо. Она искала встречи с ним только в своей памяти.

Работницы говорили ей: «Не думай о Сельсо. Чем больше ты о нем думаешь, тем хуже», но она не хотела его забывать, потому что те, кого забыли, как не раз говорила ей донья Инес, действительно умерли навсегда.

Так прошло два года.

Кроме деятельности на «Светоче» донье Инес приносило удовлетворение то, что оба ее ребенка учатся и живут в Сантьяго-де-Компостела, не устраивая проблем для матери. Хайме и Каталина каждое лето приезжали в замок. Но в 1923 году произошло нечто неожиданное.

У доньи Инес все было приготовлено к приезду детей. Комнаты проветрены, безупречные простыни застелены и стол накрыт для праздничного обеда. Было еще утро, когда калитка усадьбы Святого Духа открылась, и сеньора Вальдес увидела свою дочь под руку с незнакомцем.

– Я выхожу за него замуж, мама, – только и сказала она, увидев мать. Донью Инес охватила дрожь и на нее напала икота, когда она услышала новость об этой не известной до того момента любви и о твердом решении выйти замуж за этого мужчину, в котором она тотчас признала аргентинца по его заметному типичному акценту. Оказалось, он торопится уехать в свою страну, которую покинул, чтобы учиться в Испании, и куда рассчитывал как можно скорее вернуться, чтобы продолжить семейное дело. Они разводили ангусских коров[56] – породу, которую, судя по его словам, привез в страну его покойный дед.

– Вы знаете эту разновидность, не так ли, сеньора? Даже у королевы Виктории были такие коровы в ее поместьях.

– Мы производим рыбные консервы, не такие, как «Педигри»[57], но мы кормим королевские семьи по всей Европе, – пробормотала донья Инес, пытаясь скрыть растущее недовольство.

– Я все знаю, донья Инес. Я знаю, вы мужественная женщина и, как говорят испанцы, вы всем нахлобучили шапку на нос и продвинули далеко вперед дело своего мужа. Мне рассказала об этом Ката, – сказал он, употребив уменьшительное имя, чтобы продемонстрировать таким образом доверительную близость между ними.

Сеньора Вальдес продолжала молчать.

– Вам нечего мне сказать? А ведь я – лиценциат[58], сеньора Вальдес. Любая мать не желала бы более удачного брака для своей дочери.

– Святые небеса моего сердца! И как так получилось?

– Получилось что?

– Что вы собираетесь жениться на моей дочери… не попросив прежде ее руки, – отчеканила сеньора Вальдес.

Аргентинец, Эктор Грасси Фернандес, как его звали, казалось, не принял во внимание такую незначительную деталь и стал рассказывать донье Инес, как они познакомились, как влюбились друг в друга и как он, на свой страх и риск, организовал эту свадьбу, которая должна состояться через два месяца.

– Мы поженимся в октябре, в Аргентине, сеньора.

– Посмотрим, – сказала донья Инес.

То, что девушка достигла брачного возраста, было неоспоримо, но, если донья Инес и размышляла когда-нибудь на эту тему, ей и в голову не могло прийти, что свадьба будет отпразднована не в замке, не в Галисии и даже не в Испании.

– Что ты хочешь сказать, мама?

– Я предпочитаю, чтобы свадьба прошла в нашем доме, – ответила она.

– Сеньора Вальдес, – перебил Эктор, – согласитесь со мной и разрешите пригласить вас в Аргентину. Это страна…

– Не продолжайте, прошу вас.

– … это чудесная страна, – закончил жених.

Новость тут же сделалась общественным достоянием. Из замка она прилетела на фабрику, а из «Светоча» разлетелась повсюду и достигла церкви, городской управы, таверны, кабинета врача и аптеки Ремедьос, откуда невесте прислали с курьером тоник Орьенте для укрепления волос – подарок перед свадьбой.

Вечером донья Инес потребовала отчета у Хайме; в библиотеке она велела ему сесть и спросила, почему он ничего ей не рассказывал. Сын ответил, что он и сам ничего не знал, его ввели в курс дела уже по пути в Пунта до Бико, что он несколько раз видел их вместе, но влюбленными они не выглядели.

– Ничего плохого о нем не говорят, мама. Не думаю, что он создаст нам проблемы.

– Но твоя сестра собирается выйти замуж в Аргентине. Ты что, не понимаешь?

– И как ты себе представляешь, мы можем помешать этой свадьбе?

– Как бы то ни было, но я именно это и сделаю.

Хайме знал, что донья Инес ничего такого не сделает, поскольку она всегда заботилась о счастье своих детей. Несмотря на головную боль, которую вызывали у нее выкрутасы Каталины или ее приступы ярости в наихудшие моменты раннего взросления.

Глава 28

Каталина и Эктор Грасси не вернулись в Сантьяго. Обучение Каталины было прервано, к новому неудовольствию матери, которой оставалось радоваться только тому, что невыносимый характер Каталины стал помягче. Это единственное хорошее, что она привезла из Компостелы. Она и ее жених поселились в замке, в разных комнатах, уж это непременно. Они выходили оттуда только для того, чтобы съездить в Виго в обществе доньи Инес, которая из своего кармана оплатила свадебный туалет дочери в надежде, что та передумает выходить замуж в Аргентине. Каждый раз, когда она об этом вспоминала, ее начинало трясти и по спине бегали мурашки.

– Кто ее оденет, кто поведет к алтарю, где она будет жить…

Вопросы роились в голове в эти последние дни июля и мучили ее в течение жаркого августа, пока не настал сентябрь, когда прощальные дни лета были холоднее обычного, а северные ветры трепали крыши домов в Пунта до Бико до самого октября.

События в Испании происходили с той же скоростью, что и в замке Святого Духа. Рената заболела почти сразу после переворота Примо де Риверы[59]. Аргентинец, которому нечем было заняться, только и знал, что читал газеты, причем только те, что были на стороне нового президента Директории, чтобы потом кудахтать восхваления в его адрес за обедом и за ужином. Болезнь Ренаты его мало волновала, лучше сказать, не волновала совсем, поскольку женщина была из обслуги, а значит, пустым местом. А вот у доньи Инес были нехорошие предчувствия насчет кашля Ренаты, от которого она не ждала ничего хорошего.

Лимита была первая, кто поднял тревогу из-за тяжелой пневмонии Ренаты. Она чистила сардины для обеда, когда увидела, как Рената выплевывает мокроту в траву. В окно кухни она наблюдала, как женщина согнулась пополам, будто ей вкололи кинжал в спину, и упала на колени. Лимита бросилась из дома, чтобы ей помочь.

– Как мне плохо, Лимита! – пожаловалась Рената. – Как мне плохо!

– И давно ты так?

– Уже несколько дней.

– Да ты вся горишь, женщина! – воскликнула служанка, приложив ладонь к ее лбу. – Пойду, скажу сеньоре, чтобы она вызвала врача.

– Не надо, подожди, оно само пройдет.

Она принесла белье, чтобы постирать в ручье, но у нее не было на это сил.

– Оставь это и давай пойди приляг.

– Во сколько приходит сеньора?

– Сказала, что обедать будет дома.

– А Клара?

– Она остается на фабрике, – ответила служанка, помогая ей подняться.

– Дождусь, когда все придут. Не хочу беспокоить доктора без разрешения доньи Инес, – сказала Рената, и голос ее звучал необычно мягко, без хрипоты и жесткости.

Рената побрела домой, оставив белье у ручья. По дороге ее охватил такой озноб, словно внутри все заледенело. Озноб перешел в дрожь и спазмы, которые не прекратились, даже когда она рухнула на кровать и укрылась всеми одеялами, которые попались под руку.

– Как же мне плохо, святые небеса, – жаловалась она и непроизвольно расплакалась, словно смерть никогда не входила в ее планы.

Она закрыла глаза и увидела себя девочкой, девушкой, взрослой женщиной и старухой. Она увидела себя дочерью и матерью и свою мать, увядшую, как теперь она сама, под руку с отцом, на дороге, где она распрощалась с ними навсегда. Она уже была замужем за Доминго, которого никогда не любила; из прихода Иглесиафейта, что в округе Сан-Сатурнино в провинции Корунья, они отправились на повозке, которую тащил усталый вол, куда глаза глядят. Им необходимо было найти работу, чтобы не умереть с голоду.

Она необыкновенно ясно помнила тот день, когда они оказались на побережье в Пунта до Бико, и супруги Вальдес, тогда совсем молодые, наняли их в качестве охранников замка Святого Духа.

Помнила свою радость и отсутствие энтузиазма у Доминго.

Элегантность доньи Инес, которая немедленно решила помочь ей изучить основные правила жизни в замке.

И вежливость дона Густаво.

Первое впечатление, которое он на нее произвел, так и осталось нетронутым: он был хорошо воспитан и ничем не походил на героя обычных россказней о хозяевах. С годами это мнение о нем лишь укреплялось, и все кончилось тем, что Рената по уши в него влюбилась и совершила первородный грех.

Она полюбила.

– У меня тоже есть на это право… – говорила она, пребывая в смущении и растерянности. – Я ошиблась, боже мой… Как я ошиблась!

Первый раз она ошиблась, когда перепутала реальность с желаниями, которые не могли осуществиться, потому что она навсегда останется служанкой. Даже горничной, даже личной прислужницей сеньоры и то ей не бывать никогда.

И второй раз она ошиблась, когда в необъяснимом порыве поменяла новорожденных девочек.

«Зачем ты это сделала, Рената? – спрашивала она себя. – Сколько раз ты уже в этом раскаялась?»

Что было хуже всего, так это безысходное раскаяние. Рената всего лишь хотела, чтобы у ее родной дочери была хорошая жизнь, но она не учла последствий. В том числе и для себя самой, ведь она так страдала, когда сеньоры уехали на Кубу.

«Я только хотела лучшей жизни для своей доченьки… только это…» – бессильно повторяла она.

В эти сумбурные часы, предшествовавшие смерти, Рената не знала, поможет ли чему-нибудь ее раскаяние, но ей необходимо было избавиться от чувства вины, которое не отступало ни на день, начиная с 3 февраля 1900 года.

Она попыталась успокоиться.

Но тело не слушалось ее.

В неотступном бреду она подумала о Кларе. В ней не было любви к ней ни на йоту. Она ни разу не поцеловала ее, ни разу не взглянула на нее с нежностью. И от этого было больно. Больно от того, что она не могла ничего предложить ей, разве что жесткий тюфяк и куриный бульон в холодные вечера. Было невыносимо признавать, что, несмотря на все это, девочка всегда была хорошей дочерью, которая платила за ее ошибку и за ее подлость по отношению к ней.

Рената вдохнула спертый воздух.

– Я так и не смогла стать для нее матерью.

Она вытянулась на постели. Лицо покраснело, дыхание было прерывистое.

– Я не могу умереть с этим чувством вины, которое ношу вот здесь! – выкрикнула она, ударяя себя в грудь, покрытую холодным потом.

В безумном порыве, вызванном не то лихорадкой, не то неотступными воспоминаниями, Рената закуталась в одеяло с ног до головы и вышла из дома; она брела к замку, словно неприкаянная душа, ведомая дьяволом, чтобы бездумно – как тогда, больше двадцати лет назад, – но решительно освободиться от груза, который давил на плечи двадцать три года, обрушивая на нее бури и штормы.

Она отрыла дверь без предупреждения и громко, как могла, позвала Каталину.

– Каталина! Каталина, мне нужно с тобой поговорить!

– Рената, что ты здесь делаешь? – спросили служанки, удивленные ее видом и состоянием; она вся промокла от холодного пота и начавшегося дождя.

– Мне нужно поговорить с Каталиной, – настаивала Рената.

Каталина вышла из гостиной, где она ожидала донью Инес и своего будущего мужа.

– Что происходит, Рената?

– Мне нужно с тобой поговорить, – повторила она.

Каталина вышла из замка, поддерживая ее по руку, чтобы женщина не упала. Рената впервые привела ее к себе в дом и там стала говорить, беспорядочно и бессвязно, не подбирая и не обдумывая свои слова.

– Ты никогда не была здесь, правда?

– Никогда.

– Здесь плохо пахнет и холодно…

Морщинистые руки служанки дрожали, губы скривились в гримасе, открывавшей наполовину беззубый рот. Но что Каталина никогда не забудет, это как дрожали ее зрачки, когда она рассказывала о своем грехе, который ей необходимо было исторгнуть из своего тела, словно злокачественную опухоль.

– Здесь плохо пахнет и холодно, – повторила она, – но в этом доме я тебя родила.

Девушка отрицательно покачала головой, отступив на шаг.

– Что ты говоришь! Ты сошла с ума!

Она бросилась вон из комнаты, но Рената схватила ее за руку из последних сил.

– Каталина, я твоя мать, а твой отец – сеньор Густаво Вальдес, который взял меня прямо в этом в саду. Он просил меня сделать аборт, обещая дать землю в пользование, но я была храбрая и принесла тебя в этот мир, здесь, именно здесь! – выкрикнула она, указывая на земляной пол.

– Сумасшедшая! Пусти меня!

– Не отпущу, пока ты меня не выслушаешь.

– Оставь! – прохрипела Каталина, пытаясь высвободиться из рук матери.

– Слушай же! Вот этими самыми руками я поменяла местами тебя и твою сестру Клару на следующий день после рождения. Я совершила непростительную ошибку, но я хотела, чтобы у тебя была та жизнь, которой ты заслуживаешь, как жизнь дочери богатого сеньора. Я не могла допустить, чтобы ты жила в нищете этого дома. Я…

Рената вынуждена была набрать воздуха в легкие, чтобы продолжить.

– Меня вела любовь к тебе, – прошептала она. – Но удовлетворения я не получила. Мне не принесло счастья видеть, что ты живешь в достатке, учишься и собираешься выйти замуж за человека, который не взглянул бы на тебя, будь ты дочерью служанки.

Рената чувствовала острую боль в груди, ее легкие работали на пределе, но она продолжала бороться до конца. Хотя смерть уже призвала ее к себе, она не могла сойти в могилу с тяжелым чувством вины.

– Каталина, я допустила ошибку и теперь должна в ней признаться. Только сейчас я осознала, что натворила, какое совершила злодейство. Возраст, годы и болезнь, которая меня душит, вынуждают меня рассказать о том, что произошло, пока не стало слишком поздно.

– А Клара? – спросила Каталина, широко раскрыв глаза от страха.

– Жизнь была к ней справедлива. Она выбилась наверх, она не кто-нибудь, наоборот, уважаемая женщина, и Клару любит ее мать, настоящая, не я. Не я!

– Ты обязана была сказать ей об этом, – проговорила Каталина.

– Нет. Я обязана только тебе. Ты вправе знать, кто твоя мать.

– Ты снова ошибаешься. Ты безумная. Безумная!

Рената отпустила руку дочери, и та, сбитая с толку и напуганная, бросилась бежать по каменным плитам усадьбы Святого Духа, которые, если бы могли говорить, сами рассказали бы ей эту историю. Последние слезы, пролившиеся из глаз служанки, облегчили ее больное сердце, которое через несколько часов перестало биться.

Раскаты грома обрушились на усадьбу Святого Духа, когда донья Инес вернулась с фабрики в сопровождении аргентинца, который именно в этот день близко познакомился с семейным делом своей будущей супруги.

В замке их ждала Каталина. Она была бледная как смерть, с красными глазами.

– Что-то случилось, Каталина? – спросила сеньора, подойдя к ней, чтобы посмотреть, нет ли у нее температуры.

– Ничего.

– У тебя больной вид, любовь моя, – добавил Эктор Грасси.

– Я ждала вас, но с вашего позволения хочу удалиться. Мне что-то нехорошо.

– Но надо поужинать, – настаивала донья Инес.

– Я лучше полежу.

И она ушла к себе в комнату, где закрылась на ключ, чтобы не слышать, как пришел доктор и сообщил о смерти Ренаты, как священники прихода возносят молитвы и кто-то плачет – она предположила, что это должна быть Клара, – и как звонят церковные колокола. Она опустила шторы, чтобы не видеть, как из дома, где она родилась, вынесут деревянный ящик с телом матери.

Теперь, что бы ни случилось в этой усадьбе, к ней это уже не имеет отношения, и, оказавшись в одиночестве, она начала понимать, почему всегда чувствовала, что ее фамилия далеко отстоит от ее имени, словно ей не принадлежит.

И далеко отстоит от ее сути.

Очень далеко.

– Я хочу отсюда уехать! Уехать из этого ада!

Каталина сняла распятие, висевшее над изголовьем кровати, и, приложив его ко лбу, стала молить того, кто мог ее услышать и ниспослать озарение, чтобы она могла выбрать наилучшее решение.

Учитывая откровения матери, ценность намерения заключить брак в Аргентине резко возросла, и следовало подтолкнуть к этому Эктора в те часы, когда они расточали друг другу ласки и нежности на пляже или в лесу, где прогуливались по вечерам. Жених не говорил ни да ни нет, он вообще избегал обсуждения предсвадебных вопросов, тем не менее человек он был предусмотрительный и, поскольку время шло, он стал объезжать церкви, от маленькой часовни замка до собора Святой Марии в Виго.

Вообще-то их ни к чему было осматривать: Каталина уже приняла решение.

Три дня она просидела взаперти, спрашивая себя: «Так кто же я есть? Бог мой». На четвертый день она вышла из комнаты еще бледнее, чем когда в нее входила, однако непреклонная, как никогда.

– Эктор, бери ближайшие билеты в Аргентину. Если это будет завтра, тем лучше. Ты любишь меня, и я хочу отдать тебе мою любовь. Забудь, о чем мы тут говорили. Мы не будем здесь жениться. Мы уезжаем! Как можно скорее.

Она так срочно собралась в Аргентину, поскольку решила, что здесь никого не должно интересовать, где она выйдет замуж. Она была сиротой при умершей матери и живом отце. Ее семьей будет та, которую она построит с Эктором.

– А твоя мать? – спросил он, удивившись ее неожиданному порыву.

– Моей матери придется это принять.

Она произнесла слово мать и почувствовала тошноту, как будто у нее внутри разлилась желчь и закопошилась целая армия червяков.

Только она знала, кто направляет ее шаги.

Только она и больше никто не унаследовал тайну Ренаты.

И только она со временем решит, как поступить с этой тайной.

Глава 29

Последующие месяцы донья Инес и Клара, словно две неприкаянные души, бродили в свободное от работы время по улицам Пунта до Бико. У каждой была своя боль, но на самом деле кровоточила одна и та же рана: обе страдали от одиночества.

Похоронив Ренату и проводив Каталину в Аргентину без каких бы то ни было объяснений с ее стороны, кроме тех, что Эктору Грасси надо спешить, донья Инес поняла, что потеряла дочь навсегда. Ей было горько от того, что у нее не хватает смелости спросить, почему она уезжает. Может, Каталине казалось, что она уже вырвала себя с корнем, а может, она чувствовала себя здесь незащищенной, или что мать не любит ее так, как должна была бы любить. Она не решалась спросить, потому что боялась услышать ответ этой девочки, достигшей возраста, когда женщина уже сама может стать матерью.

Каталина обещала писать, и жених подтвердил, что так оно и будет, но сеньора Вальдес уже давно перестала верить в письма из Нового Света.

И она не стала их ждать.

Вместе донья Инес и Клара ходили по улицам, оставляя за собой след неизбывной печали, которая была заметна, словно невыносимая зубная боль. Каждый раз, когда они появлялись в аптеке Ремедьос, кто-нибудь спрашивал у сеньоры, что произошло со свадьбой: «Как же ты допустила, чтобы дочь уехала, и ничего не сделала, чтобы ее остановить, Инес?»

– Так получилось, – отвечала она, не вдаваясь в детали, которые и ей самой были неизвестны.

Она покупала арагонские слабительные соли «Медиана» и уходила под руку с Кларой.

После смерти Ренаты наняли новых охранников. Сеньора Вальдес предложила Кларе переехать в одну из пустующих комнат на нижнем этаже замка, в зоне прислуги. На минуту она подумала, не поселить ли ее в комнате Каталины, но отказалась от этой мысли, чтобы не вызвать ревность служанок.

Клара благодарила ее даже больше, чем когда донья Инес предложила ей работать на фабрике.

Все готовились к новогодним праздникам в ожидании наступления 1924 года и приезда Хайме, который прибыл из университета, чтобы отмечать их дома. Из стенных шкафов достали посуду из испанского фарфора, чтобы расставить по местам и пересчитать блюда, тарелки, супницы, креманки. Донья Инес объясняла Кларе происхождение этих вещей: кто подарил то и это, когда они приехали с Кубы, а что осталось в наследство от дона Херонимо и доньи Соле.

Они починили блузки Клары и обновили подолы юбок. Клара всю жизнь одевалась очень строго и одежду почти не меняла. Она отказалась покупать новую или забирать ту, что Каталина оставила в шкафах.

– А что, если она вернется, сеньора?

– Она не вернется.

Клара не стала спрашивать о доне Густаво. Какое-то время она ждала ответа на свое короткое письмо, которое послала после того, как нашла проклятый листок бумаги, адресованный покойной Ренате. Она ничего не требовала от него, только ответа на письмо. Но теперь уже ей было понятно, что надо расстаться с надеждой когда-нибудь его получить.

Они много разговаривали, подолгу и неторопливо, как когда-то в библиотеке. Обычно Клара вскоре начинала торопиться, поскольку «Светоч» нельзя было оставлять без присмотра, но в то же время ей было так хорошо рядом с хозяйкой.

Она рассказывала про фабрику то, чего сеньора Вальдес не знала. О том, что работницы сочувствуют ей, порой даже кажется, что они подчиняются ей, потому что жалеют, но никогда этого не покажут, потому жалеют только промокших собак и лишайных котов. Она рассказала сеньоре, что испытывает некоторые угрызения совести, поскольку мало оплакивала Ренату, но слезы не шли, и она не знала, беспокоиться ей из-за этого или нет.

И наконец она рассказала донье Инес, что единственным утешением для нее было то, что больше некого оплакивать, поскольку все умерли.

– У меня остались только вы.

И тогда, слушая нежный голос девушки, видя так близко ее сердечную боль от жизненных испытаний, донья Инес вдруг подумала о том, что никогда не знала, какой святой послал ей Клару и почему этот святой не остановил демонов, когда произошло то, что произошло; она тряхнула головой и пообещала себе, что сделает из Клары настоящую Вальдес.

В последующие дни донья Инес продолжала внимательно наблюдать за Кларой.

Она распорядилась, чтобы девушка обедала вместе с ее детьми, ведь она никогда не видела ее за столом. Она оценила ее манеры. Надо было лишь слегка отшлифовать их, потому что девушка не знала, как пользоваться приборами, и окунала палец в стакан, прежде чем сделать глоток.

Она показала ей, что делать с бокалами, которые та оставляла, где попало, и куда положить салфетку после того, как еда окончена.

И не отодвигать стул, протащив его по полу.

«Все это мелочи», – думала донья Инес.

Мелкие детали, которые с лихвой компенсировались природными качествами.

Красота, так напоминавшая донье Инес ее мать…

Нежный голос, который так приятно было слышать.

Клара была способна поддержать любой разговор с Хайме, который, с одобрения доньи Инес, обращался с девушкой доброжелательно и галантно. Они беседовали на самые разные темы: политика, экономика, литература. Хайме знал все, и Клара была на высоте, и оба они вызывали восхищение у Поло, и тот не упускал случая углубить свои познания в связи с ранним увлечением литературой и желанием обучаться в Мадриде, откуда приходили все книги, о которых они говорили.

Правда, они никогда не говорили ни о кораблекрушении «Санта-Исабель», ни о Сельсо. Леопольдо делал попытки спросить Клару, продолжает ли она вести дневник, о котором он не забыл, но донья Инес их прекратила, поскольку не хотела, чтобы Хайме узнал: эта девушка испытала сладость любви.

И страдания, с ней связанные.

Она ни с кем не советовалась.

Она не нуждалась ни в чьем одобрении.

Она не стала откладывать решение, чтобы не передумать.

В один прекрасный день донья Инес написала последнее письмо в Гавану, которое она никогда не забудет, потому что тогда она впервые заметила, что обрела твердость духа и что ее слова не пропадут зря.

Сообщаю тебе, что Хайме женится на Кларе, дочери Ренаты и Доминго. Это обдуманное решение, которое ты сумеешь понять. Точной даты свадьбы еще нет, поскольку Хайме должен закончить обучение в Университете, но, с Божьей помощью, она состоится летом 1924 года.

Понимая, что заслуживает порицания за то, что не сумела помешать, она написала, что его дочь Каталина уехала в Аргентину, чтобы выйти замуж за сына животновода, который разводит коров редкой породы. Чувство вины не оставляло ее, но что она могла сделать с Каталиной, которая всегда поступала так, как взбредет ей в голову? Единственным утешением было то, что она не отдала свою дочь кому попало.

Она написала последние строчки и поставила дату.

В ожидании новостей, подтверждающих, что ты жив, всегда твоя, Инес.

Она вложила письмо в конверт, написала обратный адрес без указания отправителя, поскольку подозревала, что супруг не распечатывает ее письма, и на следующее утро сама отнесла письмо на почту.

Информировать дона Густаво о важных решениях было для нее обычным делом. Не было причины менять эту привычку, как и ту, что она давно уже не ждала ответов.

– Пустая трата времени, – сказала она себе по дороге в усадьбу Святого Духа, пролегавшей среди вековых деревьев, которых не могли свалить самые сильные зимние ветра.

На секунду она ощутила груз прожитых лет. Через несколько лет ей стукнет пятьдесят, и добрую часть жизни она старела, живя ради других.

Она закрыла глаза.

Ветер ласкал ее кожу, принося странное ощущение умиротворяющей свободы.

Она почувствовала себя достаточно сильной, чтобы выдержать то, что свалилось на ее плечи: новые перешептывания соседей, осуждение сеньор и наговоры любого сорта.

Снова ее имя будет у всех на устах, из-за свадьбы сына с доньей без роду без племени, с дочерью служанки.

Эта мысль проскользнула, не задевая сознания, словно мелкий дождь.

Она никогда не сомневалась в способностях Хайме как наследника семейного дела, но она также была уверена, что Клара призвана приумножить состояние семьи Вальдес, поскольку никто, как она, не прожил становление «Светоча», начиная с первой банки сардин, выпущенной фабрикой. И она весьма толково руководила процессом.

Инес обрадовалась, подумав, что Ренаты не будет на этой свадьбе. Она с трудом представляла ее среди приглашенных в часовне замка, где будет происходить церемония. Она постаралась выкинуть из головы подобные соображения, которые не смогла бы доверить даже дону Кастору на исповеди, поскольку от них веяло классовой теорией, а она ее не разделяла.

Придя в замок, она успокоилась. Клятва, данная себе, что это будет последнее письмо в Гавану, принесла облегчение, которого она ждала с 1915 года, когда переписка прервалась. Так что, недолго думая, она решила, что настал самый подходящий момент обговорить с Хайме организацию его свадьбы, пока он не вернулся к занятиям.

Они сидели за обеденным столом. Хайме по правую руку от нее. Леопольдо – по левую. Зажженный камин отапливал столовую.

Она не стала ходить вокруг да около и между первым и вторым блюдом донья Инес начала говорить, не углубляясь в аргументацию.

– Мой дорогой сын, для тебя настало время жениться.

Она кашлянула, отпила глоток воды и вытерла губы салфеткой с вышитыми брачными инициалами.

– И твоя избранница – это Клара.

Вилка выпала из рук Хайме и звякнула о тарелку.

– Ты уверена в том, что сейчас сказала?

– Ну и повезло же тебе, Хайме! – воскликнул Леопольдо, таким образом разрядив обстановку. – Она самая красивая в Пунта до Бико.

– Она дочь служанки, мама, – сказал Хайме тихо, но так, чтобы его услышали.

– Уже нет, – ответила донья Инес. – Рената умерла.

Хайме глубоко вздохнул, откинулся на спинку стула, глотнул вина.

– Каталина вышла замуж за того, кого полюбила. А я, значит, выбирать не могу?

– Если бы это зависело от меня…

Хайме перебил ее.

– Давай не будем об этом. Клара знает?

– Скоро узнает.

– И как ты думаешь, что она скажет?

– Она согласится.

– Я прошу тебя сделать одну вещь, мама.

– Слушаю тебя.

– Информируй отца об этой свадьбе.

– Ты полагаешь, я еще этого не сделала?

Донья Инес встала из-за стола и поцеловала Хайме в лоб.

– Я всегда информировала его обо всем, но, как тебе известно, письма остаются без ответа уже девять лет.

«Если на этот раз будет иначе, – подумала донья Инес, – причин может быть две. Либо он умер, либо принял все как должное, поскольку его вообще не волнует, на ком женится его сын, пусть хоть на дочери служанки».

В тот же вечер донья Инес поговорила с Кларой о ее будущем браке с Хайме Вальдесом. Девушка выслушала молча, ведь слово сеньоры было категорически обязательно к исполнению. Они поговорили о «Светоче», сеньора похвалила ее работу, ее знания, ее характер и выразила желание сделать ее счастливой.

– Все, что ты сделала, заслуживает вознаграждения, – заключила сеньора Вальдес.

– Получается, что свадьба – это вознаграждение, донья Инес?

– Разве прекрасное будущее не является лучшим вознаграждением?

Клара снова умолкла. Ей ничего не нужно было взамен работы, но она не знала, как об этом сказать.

– И кроме того, – добавила донья Инес, – ничто не беспокоит меня больше, чем избавление тебя от неизлечимой боли, которую ты носишь в своем сердце… и которая…

– Вы о Сельсо, донья Инес? – спросила Клара, не дав ей закончить.

– Да.

– Но я не хочу от нее излечиваться, ведь это значит, что тогда я забуду его, вы же сами мне говорили: по-настоящему умирает тот, кто забыт.

– Ты еще очень молода, Клара. Надо позволить любви найти и другую возможность.

– Если это любовь… – прошептала девушка и подавила вздох.

– Я уверена, Хайме сделает тебя счастливой на всю жизнь. Он восхищается тобой и уважает тебя. Позволь себе полюбить, Клара, – добавила она.

– Я так и сделаю, донья Инес. Я сделаю это ради вас.

– Ты так и будешь называть меня донья Инес и обращаться ко мне на «вы»?

– Пока не знаю, – ответила Клара и сжала зубы, чтобы не расплакаться.

У будущих супругов едва нашлось несколько дней, чтобы узнать друг друга поближе в новой роли, прежде чем Хайме уехал в Компостелу. Донья Инес, стараясь найти для них уединенное место, то оставляла их одних в библиотеке, где они беседовали среди книг, то отправляла их погулять или съездить в Виго в кино или в театр.

– Делайте же что-нибудь, – говорила она, – что-нибудь, чтобы полюбить друг друга, – повторяла про себя сеньора, пытаясь побороть в обоих робость и сдержанность и вызвать у них взаимные эмоции.

Она не зря так говорила. Им было не по себе находиться наедине и держаться за руки – самое большее, к чему они пришли. Им казалось, что за ними наблюдают, и было неприятно, что их личная жизнь может стать достоянием общественности. Непонятно как и неизвестно почему, но весь Пунта до Бико был в курсе их будущего брака, все знали, что дело сладила донья Инес и что выиграла при этом дочка Ренаты.

Так продолжалось до отъезда Хайме в университет. Только тогда Клара позволила ему поцеловать себя в щеку и открыла для себя, что он ничем не пахнет.

Хайме уехал 9 января и должен был вернуться на собственную свадьбу в июле 1924 года. Донья Инес и нареченная невеста попрощались с ним у дверей замка Святого Духа, а вечером, на пляже Лас Баркас, Клара мертвым взглядом смотрела на зарождавшуюся луну, которая едва показалась из-за холма Синко Пиникос. И, безутешно рыдая, она пообещала себе сделать все возможное, чтобы полюбить этого человека.

Глава 30

Дон Густаво занял свою каюту первого класса, проверил, не забыл ли он что-нибудь, и одернул пиджак. Из багажа у него был только чемодан, собранный Мерседес.

Весь февраль путешествие проходило лучше, чем то, последнее, которое он помнил: порой набегали небольшие тучи и случился только один небольшой шторм. За обеденным столом он подружился с одним куплетистом, говорившим без умолку, с религиозным деятелем ордена Святого Рафаэля и с управляющим шахтами «Дайкири», «Фирмеса» и «Эль Кобре» испано-американской компании в Сантьяго-де-Куба. По прибытии он простился со всеми с присущей ему вежливостью.

И с капитаном тоже.

А каждому матросу, с которым он столкнулся на корабле, дал по несколько монет на чай.

Он оказался на испанской земле, воздух Галисии наполнил его легкие, и, несмотря на тревожное чувство, не отпускавшее его даже во сне, он почувствовал, что вернулся домой. Он глубоко вздохнул.

Порт города Виго претерпел значительные изменения, на которых он на несколько минут задержал свое внимание. Он не помнил ни причала для трансатлантических лайнеров, ни пассажирского вокзала, где в этот час было полно людей. Одни входили, другие выходили: рыбаки, эмигранты, местные жители и те люди, что когда-то отсюда уехали. Город показался ему красивым и до неузнаваемости изменившимся. Он купил газету «Маяк», задержался у прилавков, где женщины открывали устриц вручную, и угостился стаканом белого вина. Выпил его залпом и пошел дальше.

Никто не знал, что он собирается возвращаться, даже своему окружению на Кубе он не говорил ни слова и теперь спрашивал себя, изменилась ли усадьба Святого Духа так же, как Виго, который он помнил во времена лесопильной фабрики, и как выглядит «Светоч», устроенный на старом соляном складе его деда.

Но среди всех вопросов один особенно опутывал его душу: как убедить донью Инес в том, что согласованный брак с дочерью Ренаты станет настоящим несчастьем, притом, что рассказать правду он не мог.

Он также думал о том, насколько постарела его супруга. Что касается его самого, за прошедшие двадцать четыре года он отрастил живот, растерял шевелюру, хотя кое-какую оставшуюся на голове растительность он зачесывал назад, а морщины вокруг рта стали более глубокими. И все-таки любой на улице мог его узнать.

Однако…

Ему представлялось, что донья Инес уменьшилась в росте и прибавила в весе, ее фигура утратила талию и оплыла и сверху, и снизу, а грудь усохла. Он не знал, следует ли она моде, соответствует ли новым временам, все так же нежен ли ее характер, который он так любил, и тверды убеждения, которые в те времена так редко встречались среди женщин.

Донья Инес никогда не присылала ему фотографии – ни свои, ни детей.

Он почувствовал головокружение, подумав о Леопольдо, которого видел только новорожденным. И страх, представив, что Хайме стал таким же высоким и солидным, как он сам. Любопытство вызывала Каталина, и острой болью отзывалась мысль о Кларе, дочери служанки. Он подумал, что надо бы увидеться с Ренатой и Доминго. О том, что они умерли, ему никто не сообщил.

Несмотря на холод, руки у него вспотели. С ним всегда так было, когда он волновался, и ему это очень мешало.

Он вытер ладони о брюки.

Сидя в машине, которая везла его к замку, он открыл газету, но поскольку никак не мог сосредоточиться, закрыл ее резким движением.

Измученный, он задремал, уткнувшись в воротник, от которого слегка несло затхлостью, приобретенной за долгие часы путешествия, пока не ступил на твердую землю.

Издалека замок Святого Духа казался похожим на видение Девы[60] среди буйной растительности Пунта до Бико. Башни замка надменно возвышались над кронами деревьев, напоминая нынешнему миру, что они стояли здесь всегда. Дон Густаво попросил остановиться и пошел пешком по аллее с чемоданом в руках и в плотно надетой шляпе.

Воздух наполняли запахи Галисии. Влажной земли и дыма от сжигания листьев; мясных пирогов из кухонь и лесных деревьев, которые расступались, открывая проход к морю, – он уже забыл, что оно так близко, – где виднелись несколько припозднившихся баркасов, а на горизонте ясно различалось торговое судно, чей величественный силуэт выступал над устьем реки.

Дойдя до ограды, он почувствовал, что у него горло сдавило от волнения и страха. Он стоял и смотрел на великолепный фасад дома в окружении садов. Они были такими же, разве что разрослись еще больше благодаря дождям и весенним радостям. Из тонких корней дикого винограда тянулись вьющиеся стебли, которые сплошь покрывали стены часовни.

Он толкнул калитку и с облегчением обнаружил, что она не заперта. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как он уехал, и теперь он стоял на пороге своего дома.

Он чувствовал себя чужаком, а совсем не разбогатевшим в Америке испанцем, заработавшим уважение, прочный престиж и баулы, полные драгоценностей. Он чувствовал себя иностранцем, а не удачливым эмигрантом, возвратившимся, как обычно пишут в стихах, в соломенном сомбреро и гуайабере[61].

– И вот я здесь, – сказал он вслух.

Он ускорил шаги.

Он не поднимал взгляда от влажной травы, пока не дошел до главного входа; там он несколько раз негромко постучал в дверь костяшками пальцев.

– Кто там? – спросил чей-то голос с кубинским акцентом.

Дверь открыла Лимита, и то впечатление, которое произвел на нее дон Густаво – облысевший, но по-прежнему величественный, крепкий, как тростник, в свои пятьдесят лет, – едва не заставило ее упасть в обморок.

Она побежала вверх по лестнице за доньей Инес, которая в тот день не вставала с постели после сиесты, потому что у нее болели почки. Она позвала ее и подождала, когда ей разрешат войти.

– Сеньора, – сказала она, просунув голову в дверь.

– Проходи, проходи. Что там у тебя, говори.

– Сеньор вернулся.

– Какой сеньор?

– Сеньор Вальдес, – ответила служанка, широко открыв глаза, и, не мигая, глядела на хозяйку.

– Не надо шутить с серьезными вещами. Прошу тебя, Лимита!

– Сеньора, – служанка понизила голос, чтобы ее не услышали, – жизнью вам клянусь. Дон Густаво внизу. Он не просил меня вам доложить, я сама подумала: надо вам сказать.

– Где он?

– У дверей. Там я его оставила.

– Сейчас же спускайся. Я скоро приду.

Донья Инес вскочила с постели, посмотрела в зеркало, поправила волосы и быстро скинула черное платье. Она достала из шкафа другое, небесно-голубого цвета, с заниженной талией и бантом у шеи и обулась в туфли на невысоких каблуках, которые гулко, словно колокола, стучали по деревянному полу. Из комода она вынула куртку из тонкой воловьей кожи и набросила ее на плечи. Потом тронула запястья капелькой духов с ароматом розмарина.

Она дрожала от страха.

Она спустилась по лестнице, считая ступеньки и стараясь ступать так, чтобы шаги не обнаружили ее напряжения. В прихожей она увидела со спины знакомые очертания того, кого она помнила своим мужем все эти почти шесть тысяч дней его отсутствия. Он почувствовал, что она уже здесь, обернулся и посмотрел ей в глаза.

Донья Инес подошла ближе настолько, насколько посчитала уместным.

– Ужин подают в восемь.

В последующие несколько часов в замке Святого Духа царила мертвая тишина.

Не слышалось ни движения воздуха.

Ни дыхания обитателей.

Служанки укрылись в кухне. Лимита оповестила Марию Элену, и ту охватила дрожь, которая все не проходила, и, как это бывало с ней во времена предприятия «Диана», на нее напала такая сонливость, что тяжело было разомкнуть веки. Она распахнула окно настежь и высунулась на улицу, чтобы выгнать вновь появившихся демонов.

Они ждали распоряжений от доньи Инес, но сеньора плакала, закрывшись у себя в комнате. На террасе Сиес она искала ответы на свои вопросы, не понимая толком своих чувств.

Дон Густаво направился в библиотеку, пройдя большую гостиную, где ему надлежало перекреститься перед портретом деда, дона Херонимо. Все выглядело так, как он оставил. Донья Инес не внесла никаких заметных изменений. Он закрыл дверь и сел на стул за письменным столом. Достал сигарету, раскурил ее и задумался о жене. Она по-прежнему была красива. Возраст лишь слегка коснулся ее. Она не утратила стройности, в ней не было никаких признаков старости. Она была его первой любовью и будет последней, поскольку в эти часы тишины дон Густаво решил: он никогда больше не уедет из Пунта до Бико, а значит, будет с ней.

Письмо доньи Инес, где она сообщала о будущей свадьбе сына Хайме, пришло в Гавану в положенное время, все давно к этому привыкли. Так было всегда. И как всегда, дон Густаво его прочел. Он ни одного письма не оставлял не прочитанным. И отвечал на каждое.

В доме на улице Агуяр он вызвал служанку в столовую, где завтракал, и попросил еще сока и кофе. А также портсигар.

Он был крайне недоволен.

Он вдохнул аромат табака, провел ладонью по губам, отхлебнул только что принесенного кофе.

– Ни под каким видом! – вслух сказал он.

Он так сильно ударил кулаком по столу, что лежащие на нем предметы пришли в беспорядок, а бедная служанка испугалась.

– Сеньор?

– Оставь меня! Я хочу побыть один!

Женщина исчезла, предварительно закрыв за собой двери каждой комнаты. Ему были не свойственны вспышки гнева, но, когда это случалось, мало не казалось никому, все рушилось и летело в разные стороны, и невозможно было спастись, даже если спрятаться в огромную напольную вазу.

Дон Густаво встал из-за стола и стал ходить по гостиной с сигаретой в зубах и засунув в карманы жилета большие пальцы рук. У него заныли зубы.

– Мерседес! – крикнул он.

– Слушаю, сеньор.

– Принеси мне воду, соль и петрушку.

Служанка сбегала за лечебным средством и все поставила на стол.

– Не туда! – рявкнул он. – Поставь здесь.

Дон Густаво смешал с водой соль и петрушку, подержал раствор во рту ровно минуту, сверившись с карманными часами, и выплюнул в плевательницу, которая всегда была под рукой.

– Мерседес! – снова крикнул он.

– Сеньор? – отозвалась женщина, просунув подбородок в дверную щель.

– Сбегай в контору, найди дона Леона и скажи, чтобы пришел сюда.

Леон Кирога был последним компаньоном дона Густаво в Гаване. Контора сахарной компании находилась в двух кварталов по улице Агуяр.

– И побыстрее!

Служанка сняла форменный передник и выбежала из дома так быстро, как могла.

– Побыстрее! – повторил дон Густаво. – Это срочно!

Он снова сел за стол, где еще оставались остатки завтрака, и одним глотком покончил с кофе, выпитым наполовину.

– Не выйдет у Ренаты то, что она задумала. Только через мой труп!

В тот момент дон Густаво не знал, что служанка умерла, донья Инес не сказала ему об этом в последнем письме, которое отправила на остров. Она посчитала это чем-то незначительным для него, поскольку не знала, что на самом деле даже простое упоминание имени служанки оказывает на ее мужа сильное воздействие.

– Этому браку не бывать! Ни за что, пока я жив! – воскликнул он.

Он говорил это не для кого-то, ведь он не мог говорить об этом ни с кем, но ему хотелось произносить эти слова вслух, так они обретали большую значимость.

– Инцест в моей семье! Боже милосердный!

Его охватил озноб, как всегда бывало, когда в сознании всплывали сцены из прошлого. Промелькнули двадцать четыре года с тех пор, как он потерял из виду Ренату, и еще больше времени прошло с того дня, как его мать до смерти забила Марию Викторию, и каждый раз он не чувствовал по отношению к обеим женщинам ничего, кроме отвращения. Он не знал свою дочь, потому что не хотел ее видеть до отъезда на Кубу, но одна только мысль, что она могла что-то унаследовать от Ренаты, вызывала у него спазм.

Пока Мерседес ходила за Леоном Кирогой, дон Густаво успел продумать до мельчайших деталей свои последующие шаги.

– Что у тебя за срочность, друг Густаво? – спросил компаньон, входя в гостиную. – Твоя служанка вытащила меня из конторы, как ошпаренная!

– Я должен ехать в Испанию, – ответил дон Густаво без предисловий, приветствий и прочих выражений гостеприимства.

– Какая муха тебя укусила?

– Семейные обстоятельства, которые могу разрешить только я. Я должен ехать в Испанию, – повторил он так твердо, что Леон Кирога не решился спрашивать, какие обстоятельства вызвали такую срочность у Густаво Вальдеса, всегда рассудительного и организованного.

– Тебе виднее, друг. Не хочу показаться невежливым и спрашивать больше, чем ты можешь сказать. Надо значит надо. Хочешь, чтобы мы заказали тебе билет?

– Сделай милость, Леон. Мерседес его заберет.

– Туда и обратно?

Дон Густаво не ответил, и Леон Кирога понял, что и об этом лучше не спрашивать ни сейчас, ни когда-либо.

– Поезжай спокойно, друг. – Он обнял его. – Нет на свете ничего непоправимого, кроме смерти. Да помогут тебе святые угодники.

Дон Густаво приказал Мерседес уложить в чемодан самое необходимое: белье, брюки, рубашки, пиджаки, пару галстуков, носки. Служанка беспрекословно повиновалась. У хозяина часто бывало такое лицо – не то заболел, не то сильно чем-то озабочен.

Вечером, закончив все дела, она получила зарплату за прошедший месяц, щедрый аванс за несколько будущих месяцев и свободное время до конца дня.

– Пойдешь к Леону, возьмешь то, что он тебе даст, и можешь не возвращаться до завтра.

– Дон Густаво, могу я задать вопрос? – спросила она, умирая от страха.

– Только быстро.

– Завтра вы еще будете здесь?

– Нет.

– Вы уезжаете в Испанию?

– Да, но ты остаешься.

– Одна?

– Обратись к дону Леону Кироге, если заболеешь или если дом сгорит.

Мерседес произнесла, что полагается, и вышла из комнаты бесшумно, как кошка, не зная, увидит ли она еще когда-нибудь сеньора Вальдеса.

С наступлением ночи дон Густаво сел за письменный стол, за которым он отвечал на письма доньи Инес; начиная с 1915 года, он перестал отсылать в Испанию ответы, потому что, перечитав их, подумал, что там нет ничего интересного для его супруги. Что ни возьми: сахарную ли компанию, или игорные салоны, или Галисийский центр. Какого черта ей нужно знать о его похождениях в Гаване, о бесконечных интрижках и о его случайных эпизодах с целой серией гаванских девиц?

– Что ты хотела знать, боже мой! Обо всем этом, Инес!

Он никогда их не выбрасывал. Ни те, что написала донья Инес, ни свои ответы. Наоборот, он хранил их в деревянных ящиках письменного стола.

Он открыл правый ящик и стал вытаскивать конверты один за другим и раскладывать их на столе, обитом кожей. Затем открыл левый ящик, где лежали те, что были с испанским штемпелем и с безупречной орфографией доньи Инес.

Он нашел то, в котором она в своем простодушии прекрасно отзывалась о Кларе, и в тот день это вызвало у него в груди настоящий пожар.

Клара, дочка служанки Ренаты, превратилась в умную, полную жизни девушку. Она красивая и стройная. Когда ты вернешься на родину, где тебя ждут твоя супруга и трое твоих детей, у тебя будет возможность убедиться, что я говорю правду.

Он читал и думал о том же, что и в первый раз: он не хотел убеждаться в том, что это правда. Он хотел только одного: вычеркнуть ее из своей жизни.

Как будто она никогда не рождалась на свет.

– Однако, какая дерзость с ее стороны! – воскликнул он вдруг, наткнувшись на письмо, подписанное именем Клара Алонсо Комесанья.

Это было единственное письмо, на которое он не ответил; в нем девушка спрашивала, почему он написал ее матери эти строчки, которые вызывали у него мучительные воспоминания с того момента, как она напомнила ему о записке.

– Будь она проклята, эта похоть! Зачем я на это пошел?

Он устал от душераздирающих раздумий. Он провел ладонью по конвертам и почувствовал на веках не только груз прожитых лет, но и тяжесть греха, которая не уменьшилась, несмотря на океан, разделяющий его и Ренату с ее дочерью Кларой. Он глубоко, до слез, сожалел о совершенной ошибке. Он поддался пороку всего-то один раз, но этого оказалось достаточно.

Собранные на столе письма говорили о его долгом отсутствии, и на секунду он подумал, что было жестоко и непорядочно не отсылать их, лишив донью Инес утешения их получать.

В наступившей ночи дон Густаво с горечью собрал их все, сложил в плевательницу и зажег спичку. Но когда огонь едва не обжег кончики пальцев, он погасил огонь прежде, чем пламя поглотило почти десять лет человеческой жизни.

На рассвете пароход компании «Пасифико» отчалил от набережной Гаваны. Дон Густаво Вальдес оставлял позади землю, где, несмотря ни на что, он был по-своему счастлив.

Там оставались могилы близких и разоренное семейное дело, но там же было и процветание, и влажные ночи, когда он в течение долгих лет чувствовал себя мужчиной.

Пассажиров было мало. Никто не возвращался в Испанию.

Глава 31

Двадцать лет и четыре года, прошедшие с тех пор, как он уехал на Кубу, легли на его плечи, словно бетонная плита. Дон Густаво задумался о себе. Он затевал рискованные предприятия, выигрывал и проигрывал, но вдруг понял, что этот замок и женщина, в нем обитавшая, и есть его домашний очаг, и вдруг почувствовал себя гораздо старше, чем был на самом деле.

От этих мыслей он перешел к причинам своего возвращения.

Опять тоска.

Опять тревога.

Опять прошлое.

Он задавался вопросами: какой стала Клара, где ее мать, когда он сможет увидеть Хайме? Как живет в Аргентине Каталина? А как Леопольдо?

Он был полон решимости противостоять свадьбе как можно скорее, хотя и немного трусил.

Когда Леопольдо появился в замке, сеньора успокоилась и вышла из своей комнаты, но прежде подкрасила глаза, распухшие от слез. Она взяла сына под руку, привела его в столовую и сказала: «Жди здесь». Потом быстро прошла в кухню, спросила, где ее муж, и служанки показали пальцем на дверь в библиотеку.

– Мария Элена, скажи ему, что ужин на столе.

Затем она вернулась в столовую.

– Леопольдо, сынок, у нас к ужину гость, – сказала она спокойно, невзирая на то, что творилось у нее в душе.

Дон Густаво протиснулся в дверь и остановился перед ними.

– Я твой отец, – решился он сказать, видя перед собой высокого юношу, чужого и в то же время своего, хотя он всего пару раз взял его, новорожденного, на руки.

– Пожалуйста, давайте сядем, – сказала донья Инес.

Все трое сели за стол. Леопольдо не мог глаз оторвать от этого мужчины, назвавшегося его отцом, которого он так и не видел за семнадцать лет своей жизни, пока не стал взрослым студентом университета. Слова путались у него в голове. Прошло столько времени, что он разучился задавать вопросы, на которые всегда на свой манер отвечала донья Инес. Он решил не раскрывать рта и предоставить все матери. Дон Густаво первым нарушил молчание.

– Как дела у Каталины?

– Хорошо, правда, мы уже довольно давно ничего о ней не слышали.

– Как же так?.. – дон Густаво осекся и замолчал.

– Она влюблена, – ответила донья Инес, как будто любовь оправдывала все.

Из-за присутствия Леопольдо супруги не углублялись в материи, которые им трудно было вытащить на поверхность. Дон Густаво спросил сына, как он учится, и юноша ответил: «Все хорошо».

– А военная служба?

– У него плоскостопие, – сказала донья Инес.

Вплоть до окончания конфликта с Марокко в 1927 году[62] молодых людей забирали в армию и отправляли в Сеуту. Чтобы этого избежать, ребята придумывали себе болезни, физические недостатки или эмигрировали на Кубу, в Аргентину или в Соединенные Штаты, проходя паспортный контроль по фальшивым документам.

– Доктор Кубедо все уладил, – произнесла сеньора.

Отец спросил у Леопольдо, каковы его планы на обучение, и тот ответил, что собирается получить образование в Мадриде, где хотел бы поселиться в студенческом общежитии, потому что там собираются интеллектуалы и писатели, с которыми он хотел бы познакомиться.

– И что тебя к этому привело? – спросил дон Густаво.

– Чтение.

Градус атмосферы за столом снизился до температуры воды в бокалах.

Они встали из-за стола, минуя традиционную беседу после трапезы, и Леопольдо ретировался к себе в комнату, не зная, должен ли он пожелать спокойной ночи вновь обретенному отцу или нет. Он посмотрел на мать и увидел знакомое выражение лица, как бы говорившее ему «все будет хорошо», и юноша успокоился, во всяком случае, настолько, чтобы не показывать своих душевных переживаний.

– Нам нужно поговорить, – сказал дон Густаво, когда они остались одни.

– Мне нужно кое-что уладить, – ответила донья Инес, обеспокоенная тем, что Клара может вот-вот вернуться с фабрики.

– Я тебя подожду.

– Не так долго, как ждала я.

– Инес…

Донья Инес взяла с вешалки в прихожей свое повседневное пальто и направилась на «Светоч». Десерт застрял у нее в горле. Она пришла на фабрику так поздно, что Фермин уже собирался уходить, а работницы чистили рыбные бассейны. Не здороваясь, она спросила, где Клара, и увела ее на разгрузочный причал. Холод был такой, что обжигал кожу.

– Вернулся дон Густаво.

– Что вы говорите, сеньора?

– Он вернулся на свадьбу.

– И что мне делать?

– Ничего. Я пока не хочу, чтобы он тебя видел. Когда придешь в замок, закройся у себя в комнате. Захочешь есть, попроси Лимиту или Марию Элену принести тебе еду. Поняла?

– Да, сеньора.

– Если завтра не получишь никаких распоряжений, встанешь и сразу уйдешь.

– Куда? – спросила Клара.

– Придешь сюда, на фабрику.

Дальнейшие расспросы донья Инес пресекла. Она повернулась и пошла в замок. Хотя они с мужем еще ни о чем не говорили, она была абсолютно уверена, что он приехал в Испанию, желая помешать свадьбе, однако ее муж не знал, что если ее и в молодости невозможно было заставить сложить оружие, то с возрастом это качество лишь усилилось.

Дон Густаво воспользовался уходом доньи Инес, чтобы расспросить служанок и попытаться выведать у них какую-нибудь информацию, которую супруга, возможно, хотела бы скрыть.

Он спросил про Каталину, и обе повторили новость о том, что та уехала в Аргентину, чтобы выйти замуж, и не дала донье Инес ни малейшей возможности разубедить себя в этом намерении.

Он спросил про Хайме, с тем же результатом. Его определили в Компостелу.

Он спросил про Исабелу и узнал, что ее унес грипп в 1918 году.

Наконец он спросил про Ренату.

– Она умерла, дон Густаво, – сказала Лимита.

– За несколько дней до того, как Каталина уехала в Аргентину, – добавила Мария Элена.

– А Доминго?

– Он тоже умер, сеньор.

– А Клара?

– Что вы хотите узнать о Кларе, сеньор? – спросила Лимита.

– Где она?

– На работе.

Дон Густаво повернулся и вышел из кухни, мысли у него в голове носились вихрем, а усмешка обозначила его «пиррову победу». Он вернулся в библиотеку и стал ждать возвращения доньи Инес, которая не заставила себя ждать.

Супруга обнаружила его на привычном месте – на софе, с очками на носу, листающим какую-то книгу.

– Так значит, Рената умерла, – сказал он, тщательно выговаривая слова. – Почему ты мне об этом не написала?

– Что бы это изменило?

Дон Густаво не ответил.

– Ты ведь приехал на свадьбу сына, так?

– Я приехал, чтобы ее не допустить.

– Свадьба будет во что бы то ни стало.

– С дочерью служанки – нет.

– У невесты есть имя, ее зовут Клара.

– Мне все равно, как ее зовут. Весь Пунта до Бико знает, что она дочь одной из служанок, – сказал он, повысив голос.

– Каким бы диким тебе это не казалось, я бы сама хотела родить на свет такую дочь, как эта девушка. Я сделала ее похожей на себя. Я воспитала ее настоящей сеньоритой, которая не нуждается в благородном происхождении, чтобы выйти замуж за твоего сына.

– Ты не отдаешь себе отчета в том, какую ошибку собираешься совершить.

– А ты не способен привести ни одного аргумента, чтобы меня разубедить.

В тот момент он понял, что единственным аргументом может быть только правда.

– У меня их много, но достаточно и одного.

– Так скажи мне.

– Ты не заслуживаешь страдания, которое тебе принесет это знание, – понизив голос, сказал дон Густаво.

Он встал с кушетки, подошел к ней и поцеловал ее в лоб.

– А сейчас пойдем отдыхать. Уже поздно.

Глава 32

Донья Инес достала из комода свадебный портрет, который когда-то привезла с Кубы в чемодане, и поставила на его обычное место на комоде орехового дерева, откуда со временем он был убран в ящик для белья. Она разделась за французской ширмой и надела шелковую ночную рубашку с кружевами, которую много лет не носила, поскольку сомневалась, будет ли она ей впору. Она убедилась, что рубашка ей в самый раз, а это значило, что сменявшие друг друга дни календаря не оставили следа на ее бедрах. Она не понимала своих чувств. Она не собиралась его соблазнять, она была скорее в смятении, однако что-то в ней еще оставалось от былой любви.

Дон Густаво выждал время, прежде чем войти в спальню. Он хотел дать ей время решить, оставаться ли ему на ночь с ней рядом или навсегда выставить его вон и отправить в одну из пустующих комнат замка. Он негромко постучал в дверь и дождался, пока донья Инес не сказала: «Можешь войти». Он нашел ее во всей красе: водопад волос струился по обнаженным плечам.

– У меня есть право спать здесь?

– Ты все еще мой муж.

Донья Инес отвернула простыню на его стороне кровати, на той самой, где они занимались любовью и где она родила Клару, на той самой, где она проводила бессонные ночи, и, прежде чем сон заглушил гнев, накопившийся за годы, сказала:

– Три года назад у нас была серебряная свадьба.

На следующее утро донья Инес проснулась, когда первый солнечный луч проник на террасу Сиес. Она привела себя в порядок, оделась и спустилась к комнате Клары. Она стучала в дверь, пока девушка, сонная и непричесанная, не приоткрыла ее, услышав голос сеньоры.

– Никуда не уходи.

– Вы же сказали, чтобы я ушла.

– Это если не будет других распоряжений. А сейчас – это приказ.

Она не вернулась в спальню. Она прошла в гостиную, опустилась в кресло и просидела там до тех пор, пока обычные домашние звуки не увели ее от раздумий. Леопольдо ушел в школу, служанки занялись своими обязанностями, она услышала, как в спальне льется вода из крана, и подумала, что дон Густаво, наверное, уже готов к завтраку. Она распорядилась накрыть на стол в главной гостиной, достать лучший фарфор, постелить льняную скатерть и не доставать хлеб из печи до тех пор, пока сеньор не займет свое место во главе стола, которое он и занял, уже не задавая вопросов.

Клара появилась под руку с доньей Инес. Она была на полголовы выше сеньоры. Очень красивая, в вышитой понизу юбке, из-под которой виднелись новые туфельки, и в блузке из газа, дышавшей чистотой. Волосы были заколоты гребнем, такая прическа открывала лицо и подчеркивала голубизну глаз, похожих на озарявшие ее облик сапфиры. Рука доньи Инес чувствовалась и в том, что лебединую шею Клары обвивало жемчужное ожерелье.

Дон Густаво поднялся со стула в знак приветствия.

– Ты Клара.

– Да, сеньор Вальдес.

Клара опустила глаза в пол.

– Подними лицо. Ты прекрасна, – сказал дон Густаво.

Он почувствовал, как у него закипела кровь.

Ощутил дрожь в ногах.

И укол в сердце.

Образы прошлого вернулись к нему до боли, как от удара хлыстом.

Живая плоть и кровь.

Раненая совесть.

Правда, которая была нужна донье Инес, носила имя Клара.

Но в конце концов природная трусость взяла свое.

– Давайте же завтракать, – предложила донья Инес.

Служанки внесли подносы с кофе, хлебом и оливковым маслом, которое всегда ставили на стол. Сеньора велела им уйти. Она сама все расставила на столе и, прежде чем снова сесть, закрыла дверь в столовую.

– Клара, это отец твоего суженого. Он вернулся из Гаваны, чтобы познакомиться с тобой и присутствовать на свадьбе в июле. Мы долго жили врозь, но я уверена, он благоволит браку, который будет заключен между тобой и нашим сыном Хайме.

Дон Густаво мог бы ответить на каждое слово супруги, но горло словно сдавила петля приговоренного к смерти.

– Я… – прошептала Клара.

– Тебе необязательно что-то говорить.

– Я все-таки хотела бы сказать, с вашего позволения.

Клара подождала ее согласия.

– Я благодарна донье Инес за любовь и заботу, которую всегда ощущала. В ответ я старалась быть трудолюбивой и исполнительной. Теперь, сеньор Вальдес, я бы хотела заслужить ваше доброе отношение и уважение.

– Это замечательно…

– Если позволите… – перебила его Клара. – Хочу сказать еще: я знаю, кто я. Я дочь служанки, но никогда, дон Густаво, я не искала выгодного брака. Такого, как сейчас. Я не хочу ничего такого, что бы мне не соответствовало.

По мере того как Клара говорила, донья Инес преисполнялась гордостью. До того момента дети не проявляли ощутимых признаков ее воспитания, и хотя она и не ждала от них признания своих заслуг, но в тот день была щедро вознаграждена. Даже «Светоч» не вызывал у нее такого ощущения, которое она сохранила себе на радость на весь остаток жизни.

– Однажды «Светоч» станет твоим, Клара, – сказала сеньора Вальдес. – Ты работала на нем до седьмого пота. Я видела это сама.

Дону Густаво было не по себе от слов супруги, но он промолчал, потому что Клара одним махом разрушила все его предрассудки. Он ошибался во всем, однако демоны прошлого так давили на него, что он никак не мог сдаться, по крайней мере, ему необходимо было подготовиться и принять то, что должно было произойти.

Он не раскрыл рта до конца утра.

И вечером тоже, и в последующие вечера.

И в моменты близости, которую он возобновил с доньей Инес, и когда трусость возрастала с каждым днем и становилась нестерпимой.

– Ты так ничего и не скажешь? – спросила она его с вызовом.

– Нет.

– Почему?

– Не настаивай.

Слова причиняли ему боль.

– Не настаивай, – повторил он, захваченный своей личной борьбой не на жизнь, а на смерть.

Он чувствовал себя солдатом на прицеле вражеского орудия, окопавшимся в траншее, который знает: один неверный шаг, одна ошибка в расчетах или одно неосторожное движение, и его настигнет смерть.

– Ты по-прежнему думаешь, что я совершаю ошибку.

– Да.

– Докажи.

Он не мог этого доказать, он просто смотрел на нее не отрываясь, и донья Инес решила, это обычная манера ее мужа попытаться все повернуть по-своему, делая вид, что он тут ни причем.

За время, предшествующее свадьбе, дон Густаво испытал все стадии тревоги и физическую боль во всем теле, но доктор Кубедо так и не смог поставить диагноз. Он выписывал ему сиропы и эликсиры, пакетики «Литинес» доктора Густина для газификации воды, капсулы от нервного кашля, который нападал на него в любой час суток. Все напрасно. Во рту появились язвы, он сгорбился, у него почти не осталось волос.

– Если так пойдет и дальше, к свадьбе сына ты совсем облысеешь, – сказала ему однажды донья Инес, устав от его жалоб и хныканья, которым он то и дело предавался.

Она оставалась верна себе: если нет никакой убедительной причины, значит, незачем откладывать свадьбу, на приготовления к которой она тратила все свои физические и душевные силы.

Она распорядилась подогнать для Клары подвенечное платье, сделанное для Каталины, которое они так и не удосужились забрать из ателье в Виго. Портниха, обеспокоенная тем, что не получила плату, и не зная, что теперь делать с этими бесконечными метрами белоснежной ткани – вообще-то, невеста хотела, чтобы платье было черным, – с радостью получила добрую весть и спросила, не для другой ли дочери надо переделывать платье, на что донья Инес ответила: «Можно и так сказать».

– Если невестка хорошая, ее любишь еще больше, потому что не надо биться над ее воспитанием, – сказала портниха. Донья Инес это запомнила. У нее были на то свои причины.

Она составила список гостей. Она сомневалась, послать ли приглашение Каталине, но потом решила этого не делать из опасения получить очередную дерзость, которая ее расстроит. Она также исключила супружеские пары, которых в упор не видела с того самого ужина в 1920 году, когда всех их выгнала. Она оставила с десяток пар, аптекаршу, которая всегда к ней очень хорошо относилась, алькальда, врача и дона Кастора, которому было отведено главное место на свадебном ужине в садах усадьбы Святого Духа. Клара спросила, может ли она пригласить служащих фабрики и трех работниц, с которыми подружилась, и донья Инес согласилась, но тут же передумала, сказав, что три – это мало, и раз нельзя пригласить всех, лучше не приглашать никого.

– Нет худа без добра, – сказала ей сеньора.

Клара не знала этого выражения и запомнила его.

Отношения между доном Густаво и Кларой были ни хорошие, ни плохие, ни близкие, ни отстраненные; они спокойно сосуществовали под одной крышей при взаимном уважении, но не более того. Сеньор Вальдес чувствовал себя простофилей в обществе этих двух женщин. Порой отец и дочь смотрели друг на друга с недоверием, поскольку она не забыла, что он не ответил на ее вопрос, заданный в письме, посланном в Гавану. А так как она была упряма и настойчива, как ее мать, донья Инес, настал день, когда она решила вырвать шип из своего сердца, чтобы прийти к свадьбе чистой от всяких недобрых помыслов.

Была, должно быть, середина июня, когда Клара набралась храбрости и попросила дона Густаво уделить ей несколько минут.

– Это ненадолго, сеньор Вальдес.

– Я занят, Клара, – ответил тот, не поднимая глаз от газеты.

– Всего на одну минуту.

Дон Густаво оторвался от страницы и посмотрел на нее поверх круглых очков для чтения.

– Присаживайся.

Он сидел в нише, которая находилась прямо под портретом дона Херонимо. Он указал ей рукой на место рядом с собой.

– В этом нет необходимости, благодарю вас, – сказала Клара. – Видите ли, мне не дает покоя одна мучительная загадка, от которой я не могу избавиться уже несколько лет.

– Это не связано со свадьбой?

– Абсолютно не связано. Я бы хотела знать, почему вы так и не ответили на мое письмо.

– О каком письме ты говоришь? – он прикинулся удивленным, хотя прекрасно знал о каком.

– Которое я послала на Кубу, на тот адрес, на который вам писал Фермин.

– Я его не получал.

– Если хотите, я помню его наизусть.

– Не стоит.

– Вам не интересно, о чем я написала?

– Столько воды утекло, Клара.

– Ответьте мне только на один вопрос, – настаивала она. – Почему вы писали моей матери в сентябре 1899 года, за несколько месяцев до моего рождения?

– Не представляю, о чем ты.

– Вы мне не скажете?

В этот момент в гостиную вошла донья Инес с подносом сладостей и яблочным отваром, который дон Густаво обычно выпивал в этот предвечерний час.

– Я уже ухожу, донья Инес.

– Тебе не обязательно уходить.

Вошла Лимита, чтобы помочь сеньоре с угощением.

– Ай, сеньора, что же вы мне не сказали?

– Ничего страшного, Лимита. Можешь идти.

Служанка вышла из гостиной, и они остались одни.

– О чем вы говорили? – спросила сеньора удивленно, увидев их вдвоем.

Клара была почти готова обо всем рассказать, но передумала и сменила тему разговора.

– Я объясняла дону Густаво, что «Светоч» переживает трудные времена. Португалия превратилась во врага Галисии. Сардина идет к их берегам. И на юг, к Уэльве.

– Не надо забегать вперед, – ответила сеньора. – Просто еще не время.

– Мы должны начать охоту на китов, – добавила Клара решительно. – Их кровь привлечет сардину.

Она набросила на плечи легкий шарф и наконец умолкла, чтобы не дать своему гневу выплеснуться наружу. Дон Густаво, положив очки на поднос, смотрел на нее несколько секунд, которые показались ей вечностью.

– Да, об этом мы и говорили.

И тут Клара почувствовала его силу как хозяина – того, кто угрожал ее матери в письме, которое она никогда не забудет, – и как сеньора, о ком она слышала много лет, – того, кто глубоко ранил донью Инес, хотя та очень редко показывала свою боль.

И она испугалась.

Она осознала дерзость своих поступков, и ей стало стыдно. Она была так близко от правды, что и представить себе не могла, но перед этим могущественным человеком почувствовала всю скромность своего происхождения и подумала, что ей эту ситуацию не изменить. Она всегда будет дочерью служанки, вынужденной помалкивать и подчиняться. Так что к вопросу о китах они вернулись уже во времена испанской войны 1936 года и второй великой войны в Европе.

Хайме появился в замке Святого Духа за два дня до свадьбы, как раз для того, чтобы хватило времени подстричь волосы, привести в порядок ногти и чтобы портниха в Виго закончила его костюм. А чтобы избежать разговоров отца и сына на повышенных тонах, донья Инес поставила на страже Леопольдо. Он должен был предупредить ее, если они слишком далеко зайдут в какой-нибудь дискуссии.

Однако Леопольдо не удалось рассказать матери о том, что между ними произошло, поскольку дон Густаво все устроил так, что накануне торжества он и Хайме увиделись за стенами замка, пока женщины занимались последними приготовлениями.

Он пригласил сына прогуляться по пустынному в эти вечерние часы пляжу. Тот не смог отказаться. Ему было немного странно слышать уже почти забытый голос этого человека, в котором он никак не мог признать своего отца.

В общем, дон Густаво вошел в привычную роль, желая вернуть себе авторитет в семье. Он вернулся с Кубы, чтобы помешать случиться браку между братом и сестрой, и будет пытаться это сделать до последней минуты. На донью Инес ему повлиять не удалось, все усилия пропали даром, но в запасе у него еще оставался сын.

– Хайме, – начал он, – я хочу, чтобы ты знал мое мнение о твоем браке с дочерью служанки…

Хайме передернуло от этих слов, если он что и делал в эти последние месяцы в Компостеле, так это изо всех сил старался забыть о происхождении Клары.

– Не называй ее так… – отважился он сказать.

– Разве она что-то большее, чем дочь служанки?

– Она давно живет в замке.

– И? – надменно спросил отец.

– Мама всегда относилась к ней, как к члену семьи.

Дон Густаво рассердился.

– Это ничего не меняет, Хайме! Я бы хотел, чтобы ты отменил решение, которое твоя мать приняла, не посоветовавшись ни с кем.

– Я этого не сделаю, – твердо ответил тот.

– Как ты отвечаешь своему отцу! – воскликнул дон Густаво, чувствуя, что теряет самообладание.

– Отвечаю, что я этого не сделаю.

– Ты подумал о последствиях этого?..

Дон Густаво осекся.

– Последствиях чего? Объясни. Клара – замечательная девушка, любящая и прекрасная.

Сказать по правде, Хайме и сам был не уверен в собственных словах. Более того, у него были сомнения, и он высказывал их донье Инес, но со своей стороны старался делать все возможное, чтобы обстоятельства Клары не стали определяющими. В конечном итоге окончательное решение принимала мать.

– Я…

– И что… я…? – выкрикнул дон Густаво.

– Не надо со мной так говорить, отец, – раздраженно сказал молодой человек. – Эту семью создала наша мама, и ей лучше известно, почему Клара будет хорошей женой и наилучшей матерью для моих детей. Детей, которых я, уж конечно, никогда не брошу.

Дон Густаво задрожал, тоска и тревога охватили его, и у него снова начался неукротимый кашель.

– Вернемся в дом, – сказал он.

Он не был готов услышать эти слова от сына. Это не был упрек напрямую, но в них было страдание, которое накопилось в нем за долгие годы.

Дон Густаво снова струсил, оказавшись перед своей дилеммой, он был не способен рассказать ту единственную правду, которая могла помешать браку между братом и сестрой: у них был общий отец и этим отцом был он.

Итак, бракосочетание состоялось 26 июля 1924 года в полдень в часовне замка Святого Духа.

В указанный день с самого утра донья Инес с помощью служанок помогала невесте привести себя в надлежащий вид. Они причесали ее, опрыскали духами, обработали кожу скрабом из конского волоса и смазали кремом из оливкового масла и лепестков розы. Когда они закончили, она выглядела совсем другой. Она надела белье с кружевом на груди и, наконец, подвенечное платье, которое должна была надеть Каталина.

И тут донья Инес снова почувствовала раскаяние от того, что не написала Каталине о свадьбе ее брата.

Ведь она так этого и не сделала.

И ей снова стало горько, что она не присутствовала на ее свадьбе.

Не одевала ее.

Не поцеловала в щеку.

Не пожелала ей: «Счастливого замужества, дочка».

Она приложила руку к груди, словно хотела удержать бьющееся сердце.

Клара едва не расплакалась, увидев себя с головы до ног одетой в белое, благоухавшую великолепными духами и с такой нежной кожей. Она сдержалась, чтобы не испортить макияж: тушь на ресницах и пудру на щеках. Она подошла к сеньоре и шепотом поблагодарила за все, что та для нее сделала, неизвестно почему.

– Вы решили, что я буду одной из вас, – прошептала она. – Я отплачу вам за это, сохранив честь и состояние.

Донья Инес слегка махнула рукой, словно хотела сказать что-то вроде «не говори глупостей», она тоже едва сдерживала слезы, но когда Клара входила в часовню под руку с Фермином, которого выбрала в посаженные отцы, то больше не могла сдерживаться и разрыдалась; она плакала, не переставая, до тех пор, пока не выпила праздничного шампанского. Клара была хороша как никогда, в длинном платье и в маленькой шапочке с кружевной фатой длиной в несколько метров, под которую были убраны волосы.

Увидев проявления таких бурных эмоций, дон Кастор произнес «да будет мир» до, а не после того, как упомянул «Отца, Сына и Святого Духа».

Накануне священник нашел время в череде празднований в честь святого Сантьяго, чтобы исповедовать всех обитателей замка, включая служанок. Никто не сознался ни в одном грехе, даже мысленном, и это притом, что в прошлом священник проявлял живой интерес, если кто-то намекал на раскрытие старой загадки о физической схожести Клары и Каталины с доном Густаво. И хотя дон Кастор прогонял сеньору Барба Пелаес, когда та отпускала шутки на эту тему, и даже наложил на нее покаяние, сам он всегда держал это в голове.

Когда дошла очередь до сеньора Вальдеса, священник спросил его, доволен ли он бракосочетанием сына.

– Пф-ф, падре, – ответил тот.

– Что вы хотите сказать?

– Ни да ни нет, – пояснил сеньор.

– Доверьте мне свои страхи. Любую мысль, которая тревожит вас или может что-то открыть.

У дона Густаво и в мыслях не было пойти на такое. Он не доверял никому, тем более священнику, который должен был проводить венчание и который, воспользовавшись тайной исповеди, будет обязан аннулировать брак вследствие вышеупомянутого социального скандала.

– У меня нет никаких страхов, падре, – уверенно произнес он.

– А как вы полагаете, были ли они у матери невесты, покойной Ренаты Комесанья?

– Я об этом не думал.

– С тех пор как вы уехали зарабатывать состояние, служанка полностью потеряла интерес к жизни, разве не так?

– И почему вы обращаетесь с этим ко мне?

– Вы были очень внимательны к ней, а она к вам, дон Густаво.

– Не знаю, к чему вы клоните, падре, но, по-моему, вы витаете в облаках.

Дон Густаво поднялся с молитвенной скамейки и отряхнул пылинки с лацканов пиджака.

Исповедь плохо сказалась на его физическом состоянии, у него стало пучить живот. Как бы то ни было, он старался не встречаться со священником взглядом и зорко следил за тем, чтобы тот не выпил слишком много вина: как бы у него не развязался язык и он не сказал бы чего лишнего.

Новобрачные обменялись кольцами и обещаниями в знак взаимной любви, и Клара вдруг расплакалась, когда ей нужно было сказать «да, клянусь». Донья Инес пристально, не мигая, смотрела на нее, и Кларита вспомнила о своем обещании любить этого мужчину.

– Да, клянусь. Пока смерть не разлучит нас.

Только тогда сеньора вздохнула с облегчением, потому что почувствовала, что поступила справедливо не только с дочерью служанки, но и с самой собой: она так устала от дерзких выходок.

Во время последовавшего за церемонией банкета жены сеньоров, занятых морской торговлей, перестали презирать Клару, видя ее под руку с мужем, представителем старинного рода Вальдесов и наследником внушительного состояния. Все, что они говорили раньше, они заедали и запивали без зазрения совести и услаждали слух окружающих похвалами, которые у любого могли вызвать паралич воли. Клара чувствовала, что все смотрят на нее, и ни на минуту не переставала улыбаться до тех пор, пока рассвет не покончил с шампанским и сеньора Вальдес не сказала:

– Кажется, мне что-то не по себе.

Дон Густаво обнял ее, и ему показалось, это подходящий момент, чтобы задать вопрос:

– Ты еще любишь меня?

Донья Инес не ответила. Она впервые согрешила, выпив алкоголь, и не хотела давать опрометчивый ответ.

Глава 33

Молодожены вернулись после медового месяца в конце 1924 года. Донья Инес обустроила для них комнату трех крестов, названную так потому, что на подоконнике одного из окон ураганные ветры и дожди выгравировали три любопытных узора, напоминавших три креста.

Она была рядом с пустующей комнатой Леопольдо, тот в сентябре уехал учиться в Мадрид со стопкой книг в чемодане и пустым блокнотом, приготовленным для написания романа.

Он нескоро собирался возвращаться в Пунта до Бико.

Сеньора Вальдес затеяла перемены на «Светоче». Она организовала для сына кабинет с личной секретаршей, такой шикарный, какого не было даже у Фермина. Кларе было нелегко приспособиться к новым обстоятельствам. До тех пор она была правой рукой сеньоры. И она спрашивала себя, останется ли она в руководстве теперь.

Фермин был отправлен домой: он стал прихрамывать из-за странной боли в бедре, наводившей на мысль о тромбозе. И он не только хромал, он еще и заикался.

Он все равно хотел выйти на работу, но донья Инес сказала, чтобы он не возвращался на фабрику, потому что дожил до тех лет, когда уже можно прожить остаток дней, просто наслаждаясь жизнью. Ему устроили достойнейшие проводы, где на столе были вино, сыр, хлеб, мидии и моллюски. Участвовали все знакомые.

Постепенно и донья Инес отошла от дел и уже не руководила предприятием. Она ежедневно обсуждала дела с Кларой и Хайме, но на фабрику приходила только по праздникам и в дни большого улова. И душой, и телом она отдавалась своей миссии снова узнать дона Густаво. Там, где раньше была слава, теперь начинается мир[63].

Молодые супруги Вальдес уходили из дома в семь часов утра и возвращались к обеду, а после непродолжительной сиесты снова уходили на фабрику. Они не всегда приходили домой вместе. Последние вечерние часы были для Клары самыми плодотворными, и она никогда не была довольна результатами. Ей всегда хотелось большего.

Ее дни были более или менее похожи один на другой. Она работала, просматривала счета, занималась любовью с мужем. Они не пропускали ни одного дня, начиная с 26 июля 1924 года. Кроме физического наслаждения, которого она до этого не знала, они хотели сына.

Не было дня, чтобы донья Инес не подходила к Хайме или к Кларе с вопросом: «Как поживает мой внучек?» И каждый день дон Густаво ворчал на супругу за ее настойчивые приставания. Для него было бы лучше, если бы в этом браке вообще не было потомства, и он молился тайком, чтобы так оно и было.

– Оставь ты их в покое! – говорил дон Густаво жене, когда Хайме и Клары не было рядом.

– Ты хочешь стать дедом или как? – парировала донья Инес.

– Инес, человек предполагает, а Бог располагает. Ты что, не видишь, Клара глухо молчит? Ее тело не подходит для воспроизводства потомства.

– Ты-то что об этом знаешь? – протестовала донья Инес. – Какого черта может знать мужчина о женском чреве?

Дон Густаво хмуро умолкал, опять же потому, что не мог объяснить жене, по какой причине он желал, чтобы в теле Клары так и не зародился плод.

Он привык к ней и формально относился к ней как к невестке, но в глубине душе ощущал ее дочерью. Он кусал то ногти, то губы, лишь бы не позволить себе ее полюбить, но когда звучал ее голос, он слышал самого себя, убежденного, что можно использовать в своих интересах как бедствия страны, так и торговлю морепродуктами. У Клары была привычка хмурить одну бровь, когда она задумывалась. Как у всех Вальдесов. Он видел в ней своего деда. Он видел в ней повторение своего отца. Он видел в ней самого себя и теперь был готов признать в ней свою дочь.

В 1926 году Клара получила водительские права. Она стала первой женщиной в Пунта до Бико, которая водила машину, и каждый раз, когда она выезжала из усадьбы, соседи подходили поближе, чтобы посмотреть, как она пролетает мимо на своем черном «форде Т», фары которого напоминали глаза филина. Они поверить не могли в то, что видят. На дона Густаво это тоже произвело сильное впечатление. Настолько, что он попросил Клару отвезти его в Компостелу, отведать миног из реки Улла, побывать на мессе в соборе и побродить по улицам города.

Много раз он хотел с ней поговорить, сесть рядом и во всем признаться. Все равно это была бы лишь половина правды, поскольку он не знал, что Рената поменяла малышек.

Прошли годы, повседневная жизнь шла как обычно. Впрочем, Хайме кое-что не нравилось. Он с трудом выносил, что отец ласково смотрит, уважает и расточает похвалы его жене, однако в открытую недовольства не проявлял. Он никогда не жаловался, вплоть до того дня в конце лета 1928 года.

Дон Густаво и его дочь вернулись с очередной прогулки.

Клара завела машину в гараж и, прежде чем вынуть ключ зажигания, попросила дона Густаво подождать минуту.

– Я хочу вам кое-что рассказать, – сказала она.

Она продолжала называть его на «вы», как и донью Инес. Ни прошедшие годы, ни устоявшийся брак так и не смогли этого изменить.

Дон Густаво почувствовал, как к горлу подступила желчь.

– Мне? – спросил он.

– Да, вам.

Клара села поудобнее на водительском кресле, сглотнула слюну и проговорила:

– Нет, я не буду спрашивать вас ни о моей матери, ни о письме, на которое вы так мне и не ответили. Вы сами знаете. Прошло слишком много лет, чтобы ворошить прошлое.

Дон Густаво вспотел.

– Я хочу сказать вам, что я беременна, – произнесла Клара с чувством. – Только не говорите никому! Вечером об этом узнают Хайме и донья Инес. Наконец-то, дон Густаво, наконец-то!

Сеньор потерял дар речи. Он посмотрел ей в глаза и перекрестил ее лоб, словно хотел благословить. Клара ничего не поняла, но в тот момент это было для нее не так уж важно.

Клара легким шагом дошла до главной двери в замок, поднялась по лестнице в комнату трех крестов и, открыв дверь, увидела Хайме с опрокинутым лицом.

– Что случилось, дорогой? – удивленно спросила она.

– Ты продолжаешь мной пренебрегать.

– Что ты такое говоришь?

– Тебе мало фабрики? – строго спросил он. – А теперь ты у меня украла отца с этими вашими прогулками на машине то туда, то сюда.

– Ну что за безумные речи, Хайме?

– Ты годами уделяешь ему больше времени, чем мне.

– Это не так. И я не понимаю, откуда взялись эти упреки, – ответила Клара, обескураженная выговором мужа. – Я думала, тебе нравится, что я внимательна к твоему отцу. Я делаю это из благодарности…

– Даже работницы это замечают! Сегодня утром я слышал, как они шептались о том, как тебе нравится проводить время с моим отцом.

– Это неправда! Я не знаю, к чему ты клонишь, Хайме.

– Ты не должна с ним видеться. Кроме того…

– Кроме того что? – спросила Клара.

– Ты обязана достичь того, что Господь никак не хочет тебе дать.

– Ты о чем? – разволновалась она.

– О сыне! О сыне, которого нет, хотя мы женаты уже четыре года!

– А кто сказал, что Господь не дает мне детей?

В комнате трех крестов сгустились сумерки. Тонкая линия горизонта, пламенея оттенками, смыкалась с морем.

– Я беременна.

Хайме замер на месте. Он почувствовал в себе порыв небывалой энергии. Он подошел к ней.

– Клара, Клара… – прошептал он. – Почему же ты мне не сказала?

Она беззвучно плакала. Слезы катились по щекам и по знакомому пути огибали изгиб рта.

– Потому что хотела быть уверенной…

Страх бесплодия преследовал ее все эти годы, и другого средства, как искать утешения в себе самой, у нее не было, поскольку донья Инес молила всех святых послать ей хотя бы одного внука.

Со своей стороны Клара делала все возможное, но видя, что ребенка так и нет, она решила прибегнуть к услугам одной доброй волшебницы, известной в Пунта до Бико исцелением страждущих. Понятно, что она никому об этом не сказала.

Добрая волшебница носила мужское имя Вентура, однако была женственной с ног до головы, с красивым лицом и стройным телом. Клара знала, что та принимала жен областных промышленников, но запрещала им распространяться о своем чудодейственном даре, чтобы ее дом не превратился в место паломничества. Кроме того, алькальд косо смотрел на нее, поскольку она не платила налогов с того, что он считал самым настоящим предпринимательством. «Если зарабатывает, должна платить», – говорил он, правда, всегда втихомолку, а то мало ли что, она ведь могла его сглазить.

Знахарка Вентура жила рядом с аптекой Ремедьос, куда Клара пришла, набросив на голову шаль, чтобы ее никто не узнал. Она легонько толкнула дверь, и та оказалась не запертой. Она поднялась по узкой, темной лестнице, которая заканчивалась широким помещением; на полу комнаты горели свечи, на стенах висели изображения святых, а на окнах из тонкого стекла с деревянными рамами занавеси.

– Я видела тебя в порту, – сказала Вентура вместо приветствия.

– А я вас, – солгала Клара, которая не помнила, чтобы она где-то когда-нибудь с ней пересекалась.

– У вас хорошая аура, донья Клара.

– Мне приятно это слышать, Вентура.

– А теперь скажи мне: чем я могу тебе помочь.

Клара рассказала, что вот уже четыре года пытается забеременеть, и знахарка велела ей лечь на грязный матрас, расстеленный на полу и покрытый рваным чехлом.

– Сними юбку, сделай милость.

Клара подчинилась без возражений.

Вентура положила руки ей на живот и стала шевелить губами, будто читая молитву.

– Ты не бесплодна. Повернись.

Она легла на живот, и добрая волшебница снова положила на нее ладони в области почек. Клара не могла ее видеть, но ей казалось, что она продолжает произносить те же самые молитвы.

– Должна сказать тебе, мне не нравится то, что говорит твое тело, но я посмотрю, что можно сделать.

На несколько минут Клару словно парализовало, она так и лежала, прижав лицо к матрасу.

– Одевайся.

Вентура села за свой рабочий стол и стала что-то записывать в тетрадь.

– Что вы хотите сказать, Вентура?

– Что вы можете стать матерью или не можете.

– Вряд ли это может служить утешением…

– Есть женщины, тело которых уже после первого моего движения говорит мне, что они никогда не смогут зачать. Но это не тот случай.

– Хотя бы так, Бог ты мой, – прошептала Клара.

– На следующей неделе я принесу в усадьбу Святого Духа рецепт, там будет написано, что тебе делать.

– Ой, Вентура! Обязательно в усадьбу? Я бы предпочла, чтобы мы встретились с вами вдвоем. Нельзя, чтобы мой муж узнал…

– Я приду на фабрику, – ответила она, не дав Кларе закончить.

– Так гораздо лучше. Сколько я вам должна?

Добрая волшебница повернула к сеньоре тетрадь, где была написана сумма, положенная за консультацию. Клара заплатила и вышла оттуда в полном смятении, не зная, что сказать или, может быть, взять и расплакаться. Хорошо еще, что знахарка подтвердила ее фертильность, но ведь этого может оказаться недостаточно.

Всю следующую неделю между первым визитом к знахарке Вентуре и ее приходом к воротам «Светоча» она ломала себе голову. Она предпочитала работать, чтобы не углубляться в размышления, которые приводили ее к чему угодно, только не к утешению. Напряжение то приходило, то уходило, и она с трудом с ним справлялась. Между тем «Светоч» превратился в один из самых рентабельных заводов. Он был не самым большим, зато самым эффективным по сравнению с такими гигантами, как «Массо», «Антонио Алонсо», «Курбера». Кроме того, на «Светоче» научились диверсифицировать продукт и, когда сардина шла на убыль, там работали с кальмарами, со щупальцами осьминогов, с каракатицами, с крупными и мелкими мидиями. Клара занималась счетами, проводя за этим занятием часы до тех пор, пока Вентура не доставила ей конверт прямо в руки. Она так спешила вскрыть его, что даже не вернулась к себе в кабинет. Стоя на ветру, растрепавшем ей волосы, на причале «Светоча» Клара прочитала рецепт доброй волшебницы и потом тщательно исполнила все ее рекомендации.

Она окропила супружеское ложе святой водой и мятой, которую попросила у дона Кастора под предлогом освятить сезон рыбной ловли.

Она девять раз искупалась в сильных волнах пляжа Лас Баркас, которые, как объясняла Вентура, дают тот же эффект, что и волны Ланзады[64].

Она пила воду из Лурдского[65] источника на берегах реки Теа, куда съездила, даже не сказав, что едет в Корунью или куда-либо еще.

И дождалась.

– Сколько времени у тебя нет месячных? – спросил Хайме.

Он расстегнул пуговицы на белой рубашке, под которой виднелась волосатая грудь.

– Три месяца…

Хайме обнял ее и нежно поцеловал в шею в знак покаяния.

– И не упрекай меня больше в том, что ты для меня не самое главное. Ты и малыш, который родится в будущем году, именно это и есть.

Новость о беременности, объявленная в тот же вечер, наполнила замок радостью. Донья Инес разом перестала молиться. Она часами сидела в саду, шила одеяльца и пеленки, обустраивала комнату и ездила с Кларой в город, где проматывала такое количество денег, какого не тратила никогда.

– Хватит беречь деньги! – с гордостью восклицала она, когда они возвращались из Виго с полными руками покупок.

– Будем осмотрительны, донья Инес, – настаивала Клара в страхе, что это может плохо повлиять на беременность.

В противоположность энтузиазму супруги дон Густаво погрузился в задумчивость. Ночью его мучили кошмары. Ему снилось, что родилось создание, больное гемофилией, бесформенное или еще бог знает какое. Он просыпался и больше не мог заснуть, охваченный страхами, которые никому не мог доверить. Кто может это понять, как он мог допустить брак между братом и сестрой? Пусть даже они брат и сестра только по отцу.

Чтобы поменьше бывать в замке, сеньор Вальдес возобновил старые контакты в Виго, утраченные за годы его пребывания на Кубе. Донья Инес считала предосудительным, что он видится с некоторыми сеньорами, с которыми она была в ссоре, однако ожидание внука компенсировало все.

Дон Густаво бывал всюду, куда его приглашали. В июле того же года он присутствовал на открытии памятника морякам торгового флота, который воздвигли в Монтеферро по инициативе консула Британии Артура Найтингела в память о кораблях, затонувших во время Великой войны, а в декабре – на открытии стадиона Балаидос. Его часто видели в Королевском морском клубе, и как раз в то время он познакомился с Эрменехильдо Альфахеме, единственным наследником овеянной легендами семьи, родоначальником которой был Бернардо Альфахеме из Кандаса[66]. Слава об этой семье дошла до Кубы благодаря браку Эрменехильдо с Ритой дель Бусто, одной астурийки, рожденной в Пинар-дель-Рио[67]. Он с энтузиазмом вел дело на своей фабрике в Виго, между улицами Томаса А. Алонсо и Орильямар. Здание являло собой пример индустриальной архитектуры, и дон Густаво мечтал о том, чтобы открыть филиал «Светоча» в таком же стиле. Он зациклился на этой сказке, но не решался представить свой план донье Инес, потому что женщины на все смотрят по-другому. Но он завидовал этому предпринимателю. Вернее сказать, его зависть распространялась на сыновей Эрменехильдо – Браулио, Эрменехильдо второго и Антонио – внуков дона Бернардо, которые являлись гарантией продолжения его дела. В этом донья Инес была права: наследством надо уметь управлять.

Старший, Браулио, выучился на инженера в Католическом институте искусств и промышленности, и слава о нем гремела по всем провинциям, поскольку он разработал блестящие системы охлаждения, которые со временем стали устанавливать на рыболовецких судах.

Далее шел Эрменехильдо второй, который остался в Астурии со своим дедом Бернардо руководить фабрикой в Кандасе.

Последний внук, Антонио, родившийся в Виго, тоже был воспитан как будущий наследник.

Когда сеньор Вальдес думал о своей семье, он упирался в тупик. Он сомневался, что «Светоч» продолжит свое существование после Хайме и Клары, поскольку его измученное сознание говорило ему, что ее беременность не принесет ничего хорошего.

Леопольдо был далеко, и он на него не рассчитывал.

Каталина, которая напоминала ему о его преступлении, не подавала никаких вестей о возможном продолжении рода. Девушка погрузилась в болезненное забвение всего и вся. Дона Густаво она проклинала за то, что ее даже не поставили в известность о свадьбе брата Хайме. А он, в свою очередь, естественно, не осмеливался и рта раскрыть, чтобы протестовать, поскольку ему не очень-то хотелось оказаться в часовне Святого Духа с обеими своими дочерями.

Донья Инес готовилась к родам Клары. Ничто не оставалось без внимания. Она еще помнила, каких страданий ей стоило появление на свет Каталины. В начале двадцатых годов состоятельные женщины рожали в больнице Эдуайена под наблюдением врачей и монахинь – сестер милосердия. Донья Инес всегда сожалела о преждевременности своих родов, поскольку, сложись все иначе, она тоже рожала бы там.

– Сейчас беременные женщины поступают в медицинские учреждения. Ты будешь рожать там. Мы не можем рисковать. Доктор Кубедо годится только в случае простуды.

Клара соглашалась на все.

За месяц до родов она посетила гинеколога по имени дон Валентин, который рекомендовал лечь в больницу за неделю до предполагаемой даты, чтобы избежать ненужных рисков.

– Я бы хотел видеть вас здесь 10 марта. Все понятно?

Клара и донья Инес, сопровождавшая ее на каждую консультацию, кивнули.

– У меня все в порядке, доктор? – спросила будущая мать.

– Да, сеньора. Никто не знает этого лучше вас. Малышу нужно двигаться. Ешьте сладкое. Сладкое повышает их подвижность.

– Это правда, – ответила Клара.

– Хотя, может быть, лучше этого не делать, поскольку вы набрали значительный вес.

Доктору дону Валентину нельзя было отказать в правоте. Клара так располнела, что даже ее голубые глаза опухли, а улыбка стала похожа на гримасу.

В воскресенье, 10 марта 1929 года, Клара легла в больницу в Виго, захватив с собой чемоданчик с шелковыми рубашками и белоснежным приданым для малыша.

Перед отъездом в город она отправилась к доброй волшебнице, чтобы сообщить ей о будущем счастливом событии. Вентура не открыла ей дверь. Они едва сказали пару слов друг другу через дверную решетку.

– Молитесь за меня до тех пор, как узнаете о рождении, – сказала ей Клара.

– Ладно, ладно. Не тревожься. Но положи веточку розмарина в карман нижней юбки.

В тот момент Клара не восприняла эти слова как предупреждение. Она подумала, это еще одна рекомендация, которую знахарка и так уже написала на рецепте лечения.

Донья Инес поступила в больницу вместе с Кларой, и та подумала, что так поступают только матери. В те дни женщины много говорили обо всем. Каждая вспоминала свою жизнь, и обе чувствовали удовлетворение от того, что они стоят на пороге появления новой жизни. Донья Инес рассказывала о своих трех родах, каждый раз они проходили по-разному, но каждый раз это было волнующе. Так Клара узнала о трудностях рождения Каталины и о несчастном происшествии с гаванскими крысами. Они много и с удовольствием смеялись.

Перебирали имена для нового члена семьи.

– Если будет мальчик, назовем его Густаво.

– Ой, нет, нет! Если хочешь увековечить славу деда, назовем его Херонимо Вальдес. Мой муж хотел окрестить так одного из своих детей.

– А если девочка, мы можем назвать ее Инес?

– Несомненно, да! – ответила свекровь.

Подобные разговоры облегчали ожидание, пока они ходили вверх и вниз по застекленным галереям родильного отделения, чтобы хоть немного размять опухшие щиколотки Клары.

Донья Инес покупала сахарные шарики в лучших кондитерских, и Клара поглощала их с такой жадностью, что ребенок в ее чреве начинал отчаянно толкаться после первого кусочка.

Она не вспоминала Ренату, за исключением одного момента во время дремоты. Доминго она не помнила тем более. Но все время ощущала присутствие Сельсо в изголовье кровати, и порой они тихонько шептались, но так, чтобы донья Инес не подумала, будто Клара сошла с ума.

Девушка оставалась в больнице, пока не случилось то, что случилось.

В ночь с 14 на 15 марта Клара перестала чувствовать, что ребенок шевелится. Она протянула руку к ночному столику, взяла сахарный шарик, положила его в рот и стала энергично жевать.

Ничего.

Она села на постели, открыла ящики и стала искать, что бы еще съесть.

– Давай же, сыночек, это же так вкусно.

Она говорила тихо, чтобы не разбудить донью Инес, которой удавалось засыпать с большим трудом.

– Давай же, давай…

Ничего.

Она залпом выпила стакан воды, которую оставляла дежурная медсестра.

– Сыночек, дорогой. Ты там?

Она легонько постукивала пальцами по животу на уровне пупка.

Ничего.

И тогда она стала кричать, словно одержимая, напугав донью Инес и медсестер, которые появились в дверях со шприцами и другими принадлежностями, необходимыми для того, чтобы успокоить роженицу.

– Он не шевелится! Мой малыш не шевелится!

Медсестры пытались успокоить ее, но Клара была вне себя.

– Он умер! Он умер! Сделайте же что-нибудь!

Клара поискала взглядом Сельсо, но его не было.

Он не мог видеть ее страданий.

Глава 34

Смерть ребенка Клары навсегда изменила жизнь в усадьбе Святого Духа. Все обитатели погрузились в печаль: она витала над ними, проникала в глубину взгляда и отстранила их от существующего мира на этом мучительно медленном переходе в мир потусторонний.

Даже служанки поддались общему настроению.

– Ничего не поделаешь, – сказала Мария Элена. – Демоны – они такие: их выгонишь за дверь, они залезут в окно.

Клара это услышала и безоговорочно поверила в суть сказанного, в народное сознание, свойственное беднякам и слугам. И снова ее охватила тоска из-за горькой судьбы, приговорившей ее к этому испытанию.

Мало того, ее муж сказал, что смерть ребенка «для чего-то послана», как будто такой причиной, чуждой предположениям врачей, можно оправдать подобное наказание.

– Для чего-то это послано, – повторил Хайме, обнимая дона Густаво, который, несомненно, и был автором этих неумных измышлений.

Когда Клара услышала эти слова, у нее внутри все перевернулось, и она сказала себе, что все усилия, которые она предприняла, чтобы полюбить своего мужа, совершенно опустошили ее.

Последующие несколько месяцев она провела, замкнувшись в себе. Ей было все равно, холодно сейчас или жарко. Ловится ли рыба в изобилии или недостает сардин, тунца или анчоусов. Она не смотрела ни на часы, ни на календарь. Лежа на постели в комнате трех крестов, уткнувшись в подушку, она беспрерывно плакала в одиночестве, сжавшись в комок, как привыкла делать в часы страданий. Что касается Хайме, который был пропитан печалью и одурманен своим отцом, то он не был способен сочувствовать ей, и от этого было так больно, что слезы высыхали на глазах. Она все время молчала и выговаривалась только в любовном дневнике, где описала все, что произошло.

Нам некому оставить в наследство «Светоч». Донья Инес такого не заслуживает, но, наверное, Мария Элена права: я проклята демонами.

Клара думала о том, что она совершила огромную ошибку, начиная с того дня, когда согласилась работать на старой забытой лесопилке сеньоров Вальдес, и заканчивая браком с Хайме. Она думала о том, что ей вообще не нужно было сближаться с этой семьей, что Рената могла быть отчасти права: от судьбы не уйдешь, она неизбежна и неподатлива, а попытки изменить ее только ведут к беде.

Она посмотрела, сколько раз в своих записках она называла себя СЛУЖАНКИНА ДОЧКА, и проклятые слова отражались в ее глазах.

И поскольку она была дочерью служанки, то не заслуживала объяснений, ей никто ничего не сказал, что же случилось с ребенком; когда он родился, оказалось, это девочка, которой не суждено было прожить свою жизнь.

Ей дали имя Инес, как хотела бабушка, окрестили мертвую и похоронили по-христиански в Пунта до Бико, в фамильном склепе семьи Вальдес, завернутую в льняные пеленки и положенную в гробик из светлой сосновой древесины. Клара не смогла, вопреки своему желанию, присутствовать на погребении дочки, поскольку еще не совсем оправилась после операции, которую пришлось сделать, чтобы извлечь ребенка.

Она так и не узнала, что Инесита родилась с аномалией развития, поскольку родители являлись близкими родственниками, о чем мог поведать только дон Густаво. Но он этого не сделал, чтобы не прожить остаток жизни, слыша отзвуки собственных слов.

К счастью для семьи Вальдес, время неизбежно взяло на себя грязную работу по очищению от бедствий, и постепенно они привыкли к жизни, в которой нет внуков, – никто не поет колыбельные песни и не кипятит детские бутылочки.

Клара снова нашла для себя лучшее убежище – все тот же «Светоч».

Работницы пытались поднять ей настроение, и не проходило дня, чтобы кто-нибудь из них не принес ей свежий цветок, сорванный по дороге на фабрику, или ракушку с пляжа на удачу. Она больше не хотела ничего слушать о чудесах и счастье. Реальные события убедили ее в том, что ни того ни другого не существует. Знахарка Вентура знала обо всем, но они никогда больше не видели друг друга и даже ни разу случайно не встретились в Пунта до Бико.

Что касается Хайме, он стал чужим в ее жизни и сам начал отдаляться от нее. Он приобщился к развлечениям сеньоров, держателей морских предприятий, современных дельцов, топивших огорчения в нескончаемых застольях, и научился у них справляться со своей печалью. Клара не сомневалась в том, что он страдает, но была бы благодарна, если бы он не шатался целыми днями по разным местам: то на какой-то прием в морском клубе в Виго, то на званый обед в Ла Тохе, то еще куда-нибудь…

Но все эти развлечения закончились, когда в середине июля 1936 года в стране разразилась война. И те сеньоры, которые заполняли гостиные высокопоставленных особ, оказались в казармах, чтобы противостоять тому, что на них свалилось.

Испанская война разбудила их, словно пощечина, полученная от реальности, отозвавшаяся пушками, окопами и смертью.

Три мрачных года длилась война, которая обескровила Испанию. Испанцы убивали друг друга и хоронили, где могли, многих в братских могилах.

Конечно, схватка приносила владельцам морских предприятий приличную прибыль, и галисийским консервным заводам вернули такую же важную роль, какую играли французские консервные предприятия во времена первой европейской войны. Донья Инес на всю жизнь запомнила последний неприятный разговор с сеньором Барбой Пелаесом.

Ты поняла или нет? Все возвращается. Моря хватит на всех. Всегда.

Так и вышло.

Сестры Понтеведра увеличили количество своих фабрик, и ни одна из них не простаивала.

На всех кипела работа по двадцать часов в сутки без перерыва на воскресный отдых, чтобы накормить солдат в окопах. Их консервы доходили до линии фронта в Теруэле. Галисия тут же подпала под общенациональный закон, принуждавший все предприятия вставать на государственную службу для снабжения армии. Только за первый год войны фабрики Пунта до Бико и окрестностей поставили более двадцати тысяч тонн рыбных консервов. «Светоч» был освобожден от производства оружия, но металлургический завод в Виго сразу же оказался в рядах тех, кто изготавливал снаряды всех типов. Власти также положили глаз на ювелирную фабрику «Ла Артистика», которую за ночь переоборудовали для производства ручных гранат модели Лаффит.

Множились ящики с сардинами, крупными и мелкими, с чоко[68], мидиями и другими съедобными ракушками. Разумеется, все имело свою цену. В соответствии с судебными распоряжениями, касающимися производства, в те годы под надписью «Светоч» появились слова «Да здравствует Испания!»

Новости приходили по капле, но все-таки приходили. Дон Густаво оплакивал семью Альфахеме, узнав в декабре 1937 года из газет, что Бернардо и его внук Эрменехильдо расстреляны в Астурии вместе с другими сорока четырьмя соседями, среди которых было тринадцать священников и один святой отец из ордена капуцинов.

Со временем прошел слух, что вся собственность семьи Альфахеме в Кандасе перешла в руки правительства Народного фронта[69] и могущественной Национальной конфедерации труда[70], а фамильная резиденция превращена в госпиталь для тяжелораненых.

– Пока его не расстреляли, по крайней мере, рядом с ним был внук, – пожаловалась донья Инес.

Часть 3. Пунта до Бико, 1940 год

Глава 35

– Этот год я не переживу, – сказал однажды сеньор Вальдес негромким от слабости голосом.

– Живи, пока живется, никто не может этого знать, – ответила донья Инес. – И не умирай, – добавила она про себя.

На груди у дона Густаво среди белесых волосков пиявки высасывали жертвенную кровь, а доктор из Пунта до Бико по имени Селестино Вьейто, давнишний ученик доктора Кубедо и уважаемый университетский выпускник, следил за поступлением крови в капельницу. По ходу процесса он промокал салфеткой тонкую красную струйку густой крови, стекавшую по ребрам.

Донья Инес ушла на террасу Сиес, чтобы не видеть, как высасывают кровь из ее мужа.

– Они высушат тебя начисто, – сказала она.

Дон Густаво закрыл глаза. Хотя он и знал, что без пиявок умрет, они его раздражали.

Процедура закончилась, когда пиявки от него отпали. Тогда доктор стряхнул их кисточкой из конского волоса в банку.

– Готово, сеньор Вальдес! Теперь можете отдохнуть.

Донья Инес открыла окно настежь, чтобы ветер унес демонов, подошла к мужу и спросила, как он себя чувствует. Он ответил, что хорошо, только болят ноги и левая рука.

– Если увидишь, что я начал синеть, предупреди меня.

С тех пор как его стали лечить пиявками, он чувствовал, что в его теле происходит нечто странное, и боялся, не понимая, что же это такое. А донья Инес смотрела на него с недоумением, когда его вдруг начинал разбирать громкий хохот, совершенно ему не свойственный. А то он вдруг начинал горько плакать, что означало повышение сахара в крови, и тогда ему надо было помочиться.

Перед уходом всезнающий доктор обычно делал выговор больному из-за того, что тот не выполняет тщательно его указания. Он продолжал курить, ел домашнюю колбасу и прикладывался к анисовой водке, которую велел наливать ему в бокал для вина.

И, правда, сеньор Вальдес пропускал рекомендации врача мимо ушей. Будь жив доктор Кубедо, была бы другая песня, потому что тому он доверял, что бы тот ни делал.

Однако доктор Кубедо умер, как и дон Кастор. Оба ушли из жизни незадолго до окончания войны, почти одновременно, с разницей в несколько месяцев. Сначала священник, потом врач. Как говорили соседи, «они умерли по одной и той же причине и ни с кем не воюя». То есть от старости.

Дон Кастор лежал в ризнице, в черной сутане, засунув руки в карманы, и казался прямым и несгибаемым, словно большая ритуальная свеча. Так как глаза у него были закрыты, все подумали, что он спит, и оставили отдыхать, пока не настало время полуденной мессы. Первыми подняли тревогу женщины, работавшие при церкви, они позвали дона Антолина Нового – это прозвище приклеилось к его имени уже давным-давно, – а потом доктора, с трудом ковылявшего из-за боли в колене, которому оставалось только удостоверить смерть.

Дона Кастора похоронили в пантеоне для священнослужителей; состоялась пышная церемония и помпезное погребение, как он и просил, правда, делал это негромко, чтобы его не сочли чересчур претенциозным.

С доктором Кубедо все тянулось гораздо дольше, поскольку целых три ужасающих недели его мучили боли в животе, спазмы в области позвоночника и высокая температура, от которой он дрожал, как пламя корабельной свечи на ветру. Его ученик Селестино сказал, «до завтра он не доживет», но завтра наступило и ничего не произошло. И так, пока он действительно не умер. Тогда ученик сказал:

– Я же говорил.

Ни у того, ни у другого, насколько это было известно, не было потомства, оба посвятили свою жизнь исцелению страждущих и оба не услышали сообщения об окончании войны 1 апреля 1939 года.

– Насколько я понимаю, как было, так уже не будет, – сказал тогда дон Густаво между приступами кашля, чтобы хозяева кафе, какую бы сторону они не поддерживали, не поняли, на какую ногу хромает он сам, поскольку его политические пристрастия менялись, что ни день.

Донья Инес выслушивала его, поскольку в те времена уже простила ему все грехи. Дело было в том, что она снова любила его.

Но никогда ему этого не говорила.

Испанская война кончилась, но в том, 1940-м году Испания была повержена. Для одних она перестала существовать со дня переворота в 1923 году[71], за которым последовало время восстаний, мятежей, государственных переворотов и Каталонии[72]. Для других годы республики Алькала Саморы-и-Асанья[73] были лучшими годами жизни. Разумеется, до тех пор, пока не началась гражданская война. Только тогда все поняли – это тотальный провал.

Войну выиграл тот, кто ее начал, военный из Ферроля по имени Франсиско Франко[74], устроивший в стране диктатуру.

При ней они и жили.

«Светоч» и другие консервные заводы оказались перед лицом экономического бедствия из-за закрытия границ и прекращения экспорта, который был налажен с таким трудом. К этому нужно добавить вторую великую европейскую войну, начавшуюся через пять месяцев после окончания испанской; она еще больше усложнила общую картину, так что почти невозможно было добыть лицензию на возобновление производства. Предприниматели провинции стали изобретать собственные механизмы, например аппарат для упаковки тунца, построенный Луисом Кальво из детали машины для обжаривания кофейных зерен и корпуса артиллерийского снаряда. Правда, пришлось долго ждать разрешения из офиса патентного бюро, но механизм вышел отличный, потому что удешевлял рабочую силу и значительно улучшал внешний вид продукта.

Клара ввела в производство вертикальный автоклав и раскрашенные консервные банки, рисунки для которых придумывала сама, поскольку Хайме считал это потерей времени и денег. Чтобы не спорить, она с ним во всем соглашалась, но посоветовалась с доньей Инес, которой ее идея очень понравилась, и вдвоем они делали то, что обе посчитали нужным. Кроме того, им удалось добиться разрешения на возобновление производства в союзе изготовителей консервов, чтобы получать свою квоту при распределении масла и жести для банок.

Клара научилась расслабляться в обеденный перерыв. Она всегда находила предлог, чтобы в полдень не возвращаться в замок. Она оставалась у себя в кабинете, откуда в эти часы покоя открывался вид на устье реки. Вид всегда был одинаковый, и все-таки каждый день отличался от остальных.

Она продолжала учиться и читала все, что попадало в руки. Прислушивалась к тому, что говорят матросы, когда выгружают рыбу. Разговаривала с рабочими и хозяевами. И с работницами, чтобы знать, какие у них трудности. Есть у тебя деньги или нет, неприятностей в жизни не избежать.

Это были очень тяжелые годы, кульминация которых пришлась на середину сороковых, когда случился беспрецедентный кризис с уловом сардины, продлившийся десять лет и оставивший побережье без всякого научного объяснения относительно причин этого явления.

Моряки возвращались на фабрику без рыбы, опасаясь, что начальство с ними распрощается, но «Светоч» преодолевал эти трудности, расширив торговлю сушеной треской и взяв на себя руководство упаковкой анчоусов и макрели.

В это время Клара то и дело возвращалась к мысли о китах, о чем она когда-то, в год своей свадьбы, говорила дону Густаво. Она про это не забыла, но из-за повседневной суеты, жизненных переживаний и войны до китов у нее все никак не доходили руки.

Прошло двадцать лет с тех пор, как она впервые прочитала об охоте на китов. Она тогда подумала, это легенды моря, но скоро выяснилось, что это правда: существовал проект организации плавучих факторий в устье рек. Власти смотрели на него благосклонно, поскольку зачинщиками были норвежцы, более знакомые с этим промыслом, чем испанцы. Как бы там ни было, они утвердились в Испании, поняла Клара, читая имена тех, кто владел предприятиями: «мистер Кристофероен, мистер Свенд Фойн Бруун».

Так-то.

Для нее эти фамилии были непроизносимыми, но для сеньоров с деньгами, таких как граф дель Мораль де Калатрава или сеньор Маура, они звучали вполне нормально, поскольку эти люди уже приобрели некоторый опыт в водах реки Альхесирос под маркой Испанской китобойной компании. У них были собственные корабли с экипажами из испанцев и норвежцев, носившие имена владельцев или членов их семей: «Пепита Маура» или «Граф дель Мораль де Калатрава».

Все это пробуждало в Кларе любопытство, и она могла бы сказать, что ей хотелось узнать больше, чем имена норвежских мистеров. В конце концов, она решила: нечего завидовать северным людям, на китов всегда охотились вблизи портов Мальпики, Кайона, Сан-Сиприана и Буреласа. Это вопрос времени, история повторяется.

Ей нравилось думать, что воды от южного окончания Европы до города Лараш[75] могли бы стать Южным морем Моби Дика[76] со всеми вытекающими последствиями. В печати говорилось, что гарпунами, выпущенными из пушки со сжатым воздухом, китов отлавливают, потом разделывают у здания фабрики и используют все, вплоть до китового уса.

– Кит, – заключила Клара, – даже лучше, чем свинина.

Свои выводы она предъявила семье Вальдес.

Однажды вечером, после ужина она собрала всех у камина и заговорила так убедительно, как только могла.

– Мы должны расширить торговлю вплоть до использования китобойного промысла. Как я однажды говорила дону Густаво, кровь, которую матросы выливают в море, привлекает сардин. Одно потянет за собой другое. Киты и кашалоты – это безотходное производство, где перерабатывается все. В Европе очень ценится китовое мясо, но также и жир, и кости, и их великолепные зубы…

Когда Клара закончила говорить, донья Инес взяла слово:

– Хайме, что ты об этом думаешь?

– Я ничего не знал об этой новой идее моей супруги, – хмуро сказал он.

– А мне кажется, идея прекрасная, – одобрительно вставил дон Густаво.

– Отец, ты действительно так думаешь? – спросил Хайме.

– Ну да.

За несколько месяцев работы Клара создала проект, о котором на самом деле не переставала думать с того дня, когда заговорила о нем посреди неловкого разговора с доном Густаво, желая узнать правду о своей жизни. Она от руки написала все, что необходимо сделать, чтобы превратить «Светоч» в китобойное производство.

– Мы построим новый пирс, купим китобойное судно, наймем лучшую команду и лучших гарпунщиков.

– Почему ты мне ничего не рассказывала? – спросил Хайме, кинув взгляд на бумаги жены.

Она не стала отвечать, чтобы дискуссия не увела разговор в сторону.

– Главное в том, что «Светоч» сможет выжить и увеличить прибыль.

– Вложения весьма значительные, Клара, – заметила донья Инес.

– Не больше, чем когда мы вкладывались в консервное дело после закрытия лесопилки, – ответила та, глядя прямо в глаза донье Инес, словно хотела оживить ее воспоминания о прошлом, когда они вдвоем строили свою жизнь без участия кого-либо из Вальдесов.

Воцарилась тишина, напряжение между супругами было очевидным, и ревность сдавила Хайме горло. Он чувствовал, что родители не принимают его всерьез, даже несмотря на его университетское образование. Годы, проведенные в Компостеле, ничего не дали. Им было важно только мнение его супруги, так что он начал чувствовать к ней презрение, которое по-человечески невозможно было объяснить.

– Если уж делать, то делать хорошо, – сказала Клара.

– Делай, – заключила донья Инес.

Вложения делались немалые, но семья Вальдес давала добро на каждый взнос. Фабрика прекратила свою обычную деятельность, и, хотя это обошлось недешево, они наняли опытного управляющего и меткого гарпунщика. Боцмана, машиниста, его помощника, кочегаров, повара с поваренком и шестерых матросов набрала Клара, выискивая их то здесь, то там, разговаривая с разными людьми или объезжая на машине фактории области до самого Канелиньяса, где перед ее голубыми глазами и предложенными условиями труда никто не мог устоять.

Она не переставала читать и изучать море и его тайны. Она снова перечитывала Мелвилла и Алана По. Она завела новую тетрадь, чтобы записывать рецепты – китовые плавники по-флотски, тушеное филе, мозги под соусом, – и усвоила то, чего раньше не знала: мясо кита было красным и похожим на говядину, вес синего кита мог достигать ста пятидесяти тонн, а серый янтарь[77] вызревал в кишках кашалотов и продавался по цене золота.

Глава 36

Появление китобойного судна было событием для всех, кроме Хайме, который, увидев его, сказал, что оно слишком маленькое и ненадежное и ходить, наверное, может не больше, чем на полсотни миль от берега. Клара же сказала, что судно такое же, какие она видела в Кангасе и на мысе Морас, и что оно прекрасно выполняет свои задачи. Она сказала это тихо, чтобы не раздражать мужа, но работницы, которые ее слышали, поддержали ее одобрительными возгласами, когда Хайме ушел. Кларе судно казалось великолепным, со сторожевой вышкой наверху и гарпунной пушкой на корме. Чтобы сделать приятное донье Инес, она окрестила его ее именем и девичьей фамилией, как обычно делали в благородных семействах.

Корабль «Инес Ласарьего» впервые отчалил от «Светоча» в мае 1942 года под внимательным взглядом Клары, доньи Инес и дона Густаво, который по причине физической немощи не мог выбраться с заднего сиденья машины. Он смотрел на спуск судна на воду из машины вместе со своим сыном Хайме, и лица у обоих были недружелюбные. Старый Вальдес начал умирать всерьез. Уже не было таких пиявок, которые могли избавить его от ненавистных мучений, – губы у него посинели, а лодыжки распухли.

Однажды вечером, когда Клара, измотанная дневными заботами, вернулась в замок, Хайме ждал ее в пижаме и в подпоясанном халате. Не успела она войти в комнату трех крестов, как он встал.

– Все вышло, как надо тебе.

– Это надо нам обоим.

– Нет. С первой минуты ты хотела, чтобы китобойный промысел был твоим!

– Хайме…

– Дай договорить! Ты даже не посоветовалась со мной, когда назвала судно именем моей матери.

– Я это сделала ради нее, ради тебя…

– Замолчи!

Клара испугалась и отступила на несколько шагов, опасаясь, что он ударит ее или бог знает, что еще сделает.

– Ты ничего не делаешь для других. Ты все делаешь для себя и только для себя. Даже если речь идет о материнстве!

– Но это несправедливо! – попыталась она защищаться.

– Мы уже не страдаем от того, что у нас родилась мертвая девочка.

Клара вся сжалась. Все эти долгие годы любое напоминание об этом вызывало у нее дурноту.

– Почему ты так жесток со мной? Я этого не заслуживаю.

– Я тоже…

Клара был уверена, что Хайме страдал так же, как она. Она считала даже, что они отдалились друг от друга, потому что так было легче это пережить, но она представить себе не могла, что когда-нибудь он произнесет слова, которые разбередят эту рану, так и не затянувшуюся.

– Я хочу, чтобы ты больше никогда не упоминал об Инесите, – сказала она прерывающимся голосом.

– Тогда перестань присваивать себе то, что тебе не принадлежит.

– Что ты хочешь сказать? Опять эта нелепая ревность? Я с первого дня хотела обучить тебя торговому делу, которому научилась сама еще маленькой девочкой. Ты же знаешь, Хайме. Ты же видел, как я работала на фабрике.

– Замолчи!

Он так раскипятился, что решил открыть окно, несмотря на холодный северный ветер. Он подошел к ней и ткнул в нее указательным пальцем.

– Скажу тебе кое-что, о чем ты никогда не должна забывать: наследник здесь я. После меня – Каталина. А если она не вернется, руководить «Светочем» будет Леопольдо, потому что ты всего лишь дочь служанки.

Хайме вышел из комнаты, вспоминая разговор с доном Густаво накануне своей свадьбы.

– Как же был прав мой отец.

Хлопнула входная дверь, занавеси на окнах раздулись от сквозняка, и даже ночные насекомые в испуге попрятались под кровать, опустевшую в ту ночь.

Клара не смогла после этого уснуть ни на минуту, она, сжавшись в комок, сидела в кресле, пытаясь бороться с болью, к которой была не готова. Нечто похожее она испытывала после смерти Инеситы.

В который уже раз она проклинала свою судьбу. Как бы ни хотела донья Инес, этот брак не покроет долгов, которые предъявляет нам жизнь. Никто не представлял себе, что жестокость супруга может зайти так далеко.

В ту ночь любовь навсегда покинула комнату трех крестов, и Сельсо снова завладел ее памятью. Через приоткрытую дверь она видела его лицо, как в первый день.

«Так что теперь во всем будут виноваты киты».

С того дня Клара снова стала разговаривать с Сельсо. Это было единственное средство, помогавшее ей справиться с болью от раны и сдерживать гнев, бушевавший в ней всякий раз, когда она сталкивалась с Хайме.

По вечерам, если она приходила раньше, то старалась лечь спать, с ним не видясь. Если он уже спал, Клара, ссылаясь на боли в животе, уходила спать на кровать Каталины, которая всегда была приготовлена на случай, если та вернется.

Донья Инес не могла быть ее советчицей, как во времена Сельсо и кораблекрушения «Санта-Исабель». Более того, если она вникала в жизнь Хайме, то всегда была уверена, что никакие неприятности ее не ждут. Ей хватало забот с доном Густаво, который угасал с каждым днем и просыпался по утрам все более опечаленным. Он уже не вставал с постели, почти не читал газет, чтобы не натолкнуться на извещение о смерти кого-то из друзей, и говорил только, чтобы попросить принести анисовку, которую ему разбавляли водой.

– От этого он уж точно не умрет, – говорила донья Инес, поднося стакан к его рту.

Она целыми днями сидела у его постели, держала за руку, вкладывала ему в ладонь четки и молилась. В солнечные дни она открывала двери на террасу Сиес, чтобы комната наполнилась ароматом утренней свежести, а по ночам не задергивала занавеси, чтобы он мог видеть маяк. Она знала, это успокаивает его, он становится мальчиком, которым когда-то был, внуком дона Херонимо, который научил его строить и создавать, чтобы в конце жизни у него было, где умереть.

Клара заходила к нему перед уходом на фабрику, предварительно справившись, нет ли там Хайме. Каждый раз она выходила из комнаты дона Густаво с тяжелым сердцем, но у нее в утешение был Сельсо, и она проводила день, рассказывая ему о том о сем и, бог его знает, о чем еще.

Сельсо слушал ее восхищенно. Она рассказала ему о том, как на «Светоч» привезли первого кита.

– Ты бы видел, сколько эмоций было у женщин, когда они вышли получать такой груз, мой дорогой Сельсо.

– Мне бы понравилось охотиться на китов! – восклицал молодой человек.

– Я знаю.

Она не забыла ни одной подробности. Это был незабываемый день для «Светоча». Когда судно приблизилось к порту, рабочие вышли на пирс, чтобы обвязать тушу канатами. Потом с помощью лебедки ее выгрузили, и тогда наступило самое трудное: провести кита по каналу.

– Ничего более огромного я в жизни не видела, Сельсо.

В самом деле, никто не видел прежде ничего подобного.

Клара так и не поняла, откуда у женщин было столько бесстрашия, когда они снимали с кита шкуру и вынимали внутренности.

Реки крови стекали с пирса в море, оставляя запах окиси, который въедался в ноздри, смешиваясь с вонью из емкостей, где варился жир.

В тот момент кровопускание показалось Кларе благодатью.

– Может, мы и не возместим весь объем рыбы, но, по крайней мере, вы возвращаетесь не с пустыми руками, – сказала она матросам, присутствовавшим при этом событии.

Очень скоро Клара поняла, что нанятого на постоянной основе персонала недостаточно для получения сверхприбыли, и предложила работу по разделке китовых туш женщинам, которые работали только во время ловли сардины. Она позаботилась о том, чтобы набрать побольше людей, сама проверяла поступающих и прислушивалась к советам матросов. Все это она проделала очень быстро, чтобы не терять ни дня во время нереста рыбы, то есть с октября по май.

– Все должно идти в переработку, женщины, – говорила она работницам, проходя по цеху.

Она часто повторяла этот приказ.

– От кашалотов все, включая сперму, от китов не оставлять ни одной железы.

Кроме Сельсо, Клара сохраняла доверительные отношения с Леопольдо, который после отъезда в Мадрид, в Пунта до Бико не возвращался, но приезжал пару раз – перед войной и после войны. Он никогда не порывал связи с Кларой и больше всех переживал смерть Инеситы. Он снимал квартиру на улице Фуенкарраль и начал печататься в газетах, которые предоставляли ему какой-то небольшой объем и что-то платили. Он ни разу не попросил ни одной песеты у семьи, однако донья Инес время от времени пополняла его банковский счет.

На всякий случай.

Нелепо было бы не признавать, что он бы женился на Кларе, и он говорил ей, полушутя, полувсерьез, что если бы она не была замужем за его братом, то могла бы уехать с ним в Мадрид, и это было бы грандиозно, потому что столица – это не то, что Пунта до Бико, там не принято судить других, и они могли бы сидеть в парке Ретиро, в тени магнолии, и читать стихи. Леопольдо был романтиком, а Кларе было приятно убедиться, что хотя бы один Вальдес не потерял понимания ценности вещей.

В письмах Леопольдо рассказывал ей, как трудно говорить о свободе, образовании и культуре, о том, что в Мадриде недостает Марухи Мальо[78], высланной в Южную Америку; что Альберти живет в Буэнос-Айресе вместе с Марией Терезой Леон; что без Мачадо Варела не был бы тем, кто он есть, и что о Лорке можно говорить только тайком и только в Хихоне[79]. Получалось, что Мадрид при Франко – это затянутая тучами больная столица, которая, словно в кошмарном сне, наблюдала за движениями чудовища. В письмах к Кларе Леопольдо нашел для себя метод обходить цензуру: он писал то, что думал, жаловался на окружавшую его жизнь, протестовал в полный голос, но читала все это только Клара.

Он позволил ей сообщать донье Инес о своих настроениях, но без подробностей, чтобы ее не волновать. По этой же причине донья Инес попросила Клару не рассказывать Леопольдо о том, как плох его отец, которого тот едва знал.

Клара все исполнила. Ей было не так уж сложно приукрашивать правду, поскольку если Леопольдо и спрашивал об отце, то делал это крайне редко.

Нормальная с виду жизнь продолжалась до 12 октября 1942 года, когда в Пунта до Бико произошли события, до сих пор небывалые: охота на кашалота с серым янтарем и смерть, изменившая жизнь семьи.

Первая новость распространилась среди соседей с быстротой пороховой пыли.

– Внутренности кашалота содержат более трехсот кило серого янтаря.

– Это кто сказал?

– На «Светоче» говорят, что в кашалоте полно серого янтаря.

– Триста кило!

– И ты знаешь, что из этого следует? – спрашивали недоверчивые люди.

– Много денег.

На каждом пирсе, на каждом причале, в каждом разделочном цеху, в каждом магазине, на каждой улице, в приходе дона Антолина Нового и в медпункте доктора-всезнайки ни о чем другом не говорили, как только о происшествии в замке Святого Духа, и донья Инес однажды с неудовольствием сказала:

– Триста кило серого янтаря. Святые небеса! Ты уверена в том, что говоришь, Мария Элена? – спросила сеньора служанку.

– Уверенней не бывает.

Донья Инес съежилась на кровати дона Густаво, которому она гладила лоб и руки.

– Что она сказала? – спросил сеньор, повернув к ней голову и приоткрыв глаза.

– Триста кило серого янтаря, – повторила служанка.

– Черт побери! – сказал он едва слышно.

– Я схожу на фабрику, поздравлю гарпунщика. Подожди меня, я скоро вернусь.

Донья Инес встала с кровати, одернула платье, посмотрела в зеркало, чтобы поправить волосы, собранные в узел, и отправилась на «Светоч» с Антонио, водителем в поместье, новым человеком в легионе нанятых слуг: в последние годы состояние семьи Вальдес сильно выросло.

Кашалот с тремя сотнями килограммов серого янтаря оставил потоки крови на пандусе, который вел в разделочный цех. Животное восемнадцати метров длиной лежало брюхом кверху, и донья Инес сначала оглядела его, а потом пошла искать гарпунщика. Его звали Мигель Паласьос, и у него была слава лучшего в своем деле, со своими методами и привычками. Он научился техническим приемам у норвежцев, работавших в Альхесирасе. Но самым лучшим его качеством была меткость. Этому нельзя научиться. Она либо есть, либо нет.

Матросы обступили его, как героя, и мужчина, не выпуская окурок изо рта, рассказывал, как было дело.

– Я, как увидел его, сразу понял, этот будет мой, – говорил он. – На пятый раз, как он высунулся, я выстрелил. Два часа прошло, прежде чем он окончательно сдался.

Мигель Паласьос никогда не произносил слова «убить» и «умереть». Почему – неизвестно. А ведь за те годы, что он проработал в китобойной компании, в его послужном списке было больше всего китов. Ни один не ушел от него живым.

Хозяйка осторожно приблизилась, чтобы не лишать его момента славы.

– Я пришла поздравить вас с удачей.

– Сеньора Вальдес! – воскликнул гарпунщик. – Это была необыкновенная охота.

– И оплата должна быть необыкновенная.

Донья Инес протянула ему ладонь. Он поднял обе руки.

– Не могу пожать вам руку: я грязный и плохо пахну.

– Да ерунда все это! – ответила она.

На фабрике не теряли ни минуты. Кашалот съехал по пандусу неразделанным, а через некоторое время все было готово к продаже без малейших потерь.

– Что мы будем делать с серым янтарем? – спросила донья Инес Клару, которая отдавала распоряжения то здесь, то там и успокаивала любопытных.

– Продадим до последнего грамма.

– Это должно принести нам хорошую прибыль.

– Да услышит вас Господь. Да услышит вас Господь! – повторила она, подняв глаза к небу, будто именно там можно было найти ответы на новые вопросы, возникавшие в голове Клары.

Прошло много спокойных ночей, как вдруг донья Инес стала думать, что триста килограммов серого янтаря вместо прибыли принесут несчастье. В тот самый день, прежде чем солнце показалось из-за горизонта, видимого с террасы Сиес, дон Густаво Вальдес умер в замке Святого Духа в присутствии всезнающего врача Селестино Вьейто, который пришел в замок разузнать про серый янтарь. Его никто не звал, но он застал сеньора в его последние минуты.

– Я всю жизнь любил мою Инес, доктор.

– Я знаю, это так, – ответил дон Селестино.

– А она не знает. Скажите ей об этом.

– Обязательно скажу, сеньор Вальдес.

– И что я отвечал на все ее письма. Это тоже скажите.

Он посинел и распух. Ему было трудно дышать, и врач убедился, что пульс едва прослушивается.

– Скажите ей, что она моя дочь… – прошептал дон Густаво чуть слышно.

Селестино Вьейто мог раскрыть тайну семьи владельцев «Светоча». Однако проблема была в том, что на тот момент он ничего не знал о предшествующих событиях, поскольку никто не поставил его в известность о подозрениях, витающих в Пунта до Бико вокруг Клары.

– Кто, сеньор Вальдес? Кто ваша дочь? – Он отер умирающему холодный пот платком, смоченным спиртом.

– Когда она вернется с фабрики… что она моя дочь, скажите ей это.

Доктор странно на него посмотрел и подумал, что тот, должно быть, бредит.

– Да, да, они сейчас придут. Не переживайте, сеньор Вальдес.

Дон Густаво снова заговорил, желая сказать что-то еще.

– Это мой грех, она ни при чем. Скажите ей… и храните это как врачебную тайну.

Какую такую врачебную тайну он должен был хранить и кому он должен все это передать, всезнающий доктор понятия не имел, поскольку дон Густаво больше ничего сказать не смог, а только сделал пару глубоких вздохов, чтобы в последний раз набрать воздуху, и на его морщинистых дрожащих губах появилась печать смерти. Поскольку доктор был человек дисциплинированный, он сделал в блокноте узкими маленькими буквами соответствующую запись. Как делают знахарки.

Донья Инес вернулась в замок под руку с Хайме. Она нервничала. Ее предупредили, что дон Густаво чем-то взволнован, но серый янтарь так завладел ее вниманием, что она не придала информации должного значения и снова углубилась в подсчеты. Она потом так и не смогла себе этого простить.

– Боже мой! Боже мой! И все из-за кашалота, – говорила она сквозь слезы. – Он умер в одиночестве.

И жизнь доньи Инес потекла дальше. Дон Густаво всегда был с ней, даже когда его уже не было. Она видела его, когда была влюбленной невестой. Законной супругой. Преданной матерью его детей. Она видела его в этом самом замке, когда счастливые супруги вернулись с Кубы. Когда праздновали наступление двадцатого века в новогоднюю ночь 1899 года. Видела, когда он снова уехал и жил в Сан-Ласаро, в поместье «Диана», и в Гаване. Она увидела знахарку и вспомнила свой страх, когда слышала ее слова. Видела, как отдалялся ее муж, когда дела шли плохо. И наконец она увидела себя на набережной Гаваны, где она приняла самое трудное решение в своей жизни. И она глубоко сожалела о том, что уехала, ведь эти годы без Густаво ей никто не вернул. «Светоч» и бессонные ночи, когда она тащила фабрику на себе, больше не тяготили ее. Но и удовлетворение от процветающей торговли и растущего состояния тоже как-то уменьшилось. И только в эти холодные часы она вдруг почувствовала, как тяжела жизнь без него.

Клара вернулась в замок уже ближе к ночи. Она опасалась, что серый янтарь как-нибудь незаметно разворуют, и должна была убедиться, что все правильно упаковано и перевязано. На фабрике никто не знал, что дон Густаво умер, так что, войдя в комнату, она увидела донью Инес, которая, обхватив бесчувственное тело, беззвучно плакала, – она всегда так плакала, когда уже больше не было слез.

Несколько часов Клара напрасно пыталась ее увести, и наконец ей это удалось.

– Пойдемте в библиотеку, здесь мы уже больше ничего не можем сделать.

Клара взяла ее под руку и усадила в ее всегдашнее кресло, а вскоре они обе заснули и спали, пока в Пунта до Бико не рассвело и их не разбудили первые лучи солнца.

Священник местного прихода, дон Антолин Новый, явился утром, чтобы возглавить похоронную процессию, вышедшую из замка. Она состояла из всех обитателей замка, рабочих «Светоча» в полном составе, владельцев морских предприятий и их жен в глубоком трауре.

Старый Вальдес умер в шестьдесят восемь лет, так и не узнав, что его желания сбылись: ему не пришлось-таки познакомиться с достоинствами своей дочери от служанки, о которой он спрашивал в письме к супруге.

Поскольку дочь служанки жила в Аргентине, и после того, как он простился с ней на набережной Гаваны в 1907 году, больше никогда в этой жизни он ее не видел.

Извещение было подписано именами троих детей: Хайме, Каталина и Леопольдо.

И именем супруги доньи Инес.

И его невесткой Кларой, к которой он всегда в открытую относился, как к родной дочери.

Стало меньше на одного человека, знавшего правду о семье Вальдес, да и то не всю; всю правду знали только покойная Рената и живая Каталина Вальдес, которую известили о смерти отца. Она не выказала никаких сожалений, а ее муж, Эктор Грасси, ограничился тем, что послал венок с дежурной надписью: «От дочери, которая тебя не забудет. Э. К.».

Глава 37

Венок был заказан в известном цветочном магазине. Выращивание цветов в Виго было поставлено на промышленную основу в связи с частыми посещениями кладбища после очередного кораблекрушения.

Каталина сама позвонила из Буэнос-Айреса по междугородней связи, чтобы сделать заказ, после того как получила известие и поссорилась с Эктором Грасси: тот пытался убедить ее поехать в Испанию, поддержать мать, донью Инес, о которой он хранил наилучшие воспоминания и с которой время от времени переписывался, особенно в первые годы, и рассказывал ей, как обстоят дела у ее дочери. Связь резко прервалась из-за позиции Каталины.

– Я сказала, в Испанию не поеду, – сказала она мужу, увидев, что он взялся за телефонную трубку у себя в кабинете в огромном особняке в городе Генерал де Мадарьяга.

Она не привела никаких объяснений, ни причин, ни аргументов. На тот момент они уже достаточно давно были вместе, и Эктор хорошо знал свою супругу. Или думал, что знал, поскольку у Каталины хватило мудрости не раскрывать правду о тех, кто нанес ей травму и кому она мстила всю жизнь. Худшее, что он видел, – она могла вдруг взорваться животной ненавистью при виде какой-нибудь нищей работницы. Только она знала причину и так же, как ее отец, никому не могла открыть правду.

Брачная церемония прошла в соответствии с предписанными планами проведения свадеб для цветных обложек всех журналов города. Второе поколение Грасси уже владело империей. Семья, известная под фамилией Анчорена, так никогда и не смогла понять, почему семья Вальдес не присутствовала на торжестве, у Эктора тоже не было никаких вразумительных объяснений. Он сослался на несовершенство коммуникационной связи и на невозможность оставить без присмотра предприятие на исторической родине. Напрасно старался.

В день свадьбы, в одно из воскресений октября 1923 года, дождь лил как из ведра. Но вместо того, чтобы проклинать грязь, которая могла запачкать шлейф подвенечного туалета Каталины, семья Грасси усмотрела в этом убедительный знак непременной удачи.

– Мокрая невеста – счастливая невеста! – орал свекор, Виктор Леандро, который не контролировал себя, когда находился под действием чичи[80].

Под ритмы латиноамериканского ансамбля, украсившего праздник, Каталина мало-помалу забыла, что где-то далеко, в другом мире, похоронена одна ее мать и пока еще жива другая. И глядя на свекровь, Валерию Фернандес, на ее золотые перстни и шелковое платье, она чувствовала себя такой же ее дочерью, как свояченицы, коих было пять: Андреа, Буэнавентура, Мария Лаура, Эстела и Белен.

Каталина спрятала свою правду ради того, чтобы стать счастливой, но даже огромное расстояние, отделявшее ее от Испании, не могло примирить ее с обстоятельствами ее рождения. Невозможно забыть такое по щелчку пальцев или по волшебству. Забвение – это не станция на железной дороге, мимо которой можно проехать, и не конечный пункт маршрута. Но поскольку Каталина все-таки старалась забыть, то настал тот день, когда она с удовольствием рассталась хотя бы со своей фамилией.

Аргентинская семья приняла ее как свою. В конечном счете, она вышла замуж за главного наследника и таким образом оказалась среди членов семьи высшего света. Когда после пяти дочерей на свет появился Эктор, его отец пригласил всех самых влиятельных владельцев предприятий города Генерал де Мадарьяга на праздник, который продолжался два дня – застольям и ужинам не было конца.

– Наконец-то у меня есть наследник, которому я могу передать клеймо[81], – с гордостью говорил Виктор Леандро Грасси.

Эктор был лучшим учеником колледжа Уорд[82], выпускники которого прекрасно знали английский язык. Но Виктор Леандро всегда смотрел в сторону Испании: он хотел, чтобы его наследник получил такое образование, которого не имел сам, поскольку он учился жизни в мясной лавке, сбывая на продажу суставы и загривки коров. А так как он был сыт по горло тем, что руки у него всегда перепачканы кровью, он решил, что торговать коровами все-таки лучше, и тогда купил несколько голов, которые положили начало стаду и торговле скотом.

Он начал с шести голов редкой породы, которая не была официально признана в Аргентине времен Хулио Аргентино Рока[83]. Это были безрогие животные черного окраса, необычайно плодовитые. На следующий год поголовье увеличилось вдвое, еще через год – втрое, а потом и вчетверо. Так Виктор Леандро стал первым президентом аргентинской животноводческой корпорации «Абердин-ангус» и к тому же миллионером.

Клеймо этой породы состояло из инициалов фамилий семьи основателей: Г. Ф., где Г. – от фамилии мужа Грасси, а Ф. – от фамилии жены Фернандес. Когда Эктор женился, Виктор Леандро решил удалиться от дел с единственным условием: чтобы испанская невестка взяла на себя не только заботу о наследнике, но и о наследстве, то есть о коровах породы ангус, которым она должна быть предана так же, как своему мужу. Каталина на все отвечала согласием, поскольку, если она и знала что-то наверняка, когда приземлилась в Буэнос-Айресе, это то, что она никогда не вернется обратно.

– Никогда так не говори, – сказал ей Эктор.

– Будь уверен, в Испанию я не вернусь, – ответила Каталина. – Я не покину тебя до конца моих дней.

Состоялся формальный акт передачи животноводческого предприятия в собственность; присутствовали патриарх и его супруга Валерия, пять дочерей с их мужьями и шесть уже имеющихся внуков. Принимающая сторона – Эктор и Каталина, уже беременная. Всего она родила троих детей. Девочек-близнецов Агустину и Антонеллу и мальчика, которого назвали Карлос. По фамилии Грасси Вальдес.

Виктор Леандро передал Эктору ключи от главных ворот в поместье и клеймо с деревянным наконечником.

Все зааплодировали, после чего новый владелец подписал документы, утверждавшие его собственником одного из самых процветающих животноводческих предприятий Аргентины.

– И какое клеймо будет у твоего скота, сынок? – спросил Виктор Леандро.

– Весьма великодушно с твоей стороны передать мне не только права на собственность, но и право выбрать свою марку. Я продолжу традицию, и на коровах будут инициалы наших фамилий: Грасси Вальдес. Надеюсь, когда-нибудь мои дети поступят точно так же, – добавил он, погладив живот своей супруги Каталины.

В тот момент Эктор не подозревал, что нарушает слово, данное отцу.

В ту ночь у Каталины впервые случился нервный приступ. Перед рассветом ей приснился кошмарный сон. Будто ее внутренности затвердели и встали дыбом, как изогнувшаяся горбом кошка.

– У меня нет фамилии! Я отказываюсь от своих корней! – кричала она.

Эктор пытался ее успокоить, но она была не в себе: безумные глаза вытаращены, рот свело судорогой, волосы намокли от пота.

– Любовь моя, тебе приснился кошмар. Успокойся, прошу тебя, – уговаривал ее муж.

– Твои коровы не могут носить фамилию Вальдес… Не могут! – вскрикивала она в приступе паники.

Эктор обнял ее, пытаясь сдержать овладевшее ею безумие.

– Единственное, о чем прошу, – умоляюще сказала Каталина сквозь слезы, – чтобы у наших коров не было фамилии Вальдес.

В следующем году первый родившийся теленок получил от маркировщика, ставившего клейма, знак с буквами «Э. К.», которые совпадали не с инициалами фамилий, а с начальными буквами имен, и, кроме того, содержали единственную правду о Каталине Вальдес Комесанья: «дочь служанки»[84].

После смерти дона Густаво донья Инес отчетливо ощутила все пережитые горести и все годы страданий. И весь этот груз было уже не стряхнуть.

– Теперь это все время со мной, – сказала она Хайме.

Сеньора чувствовала на своих плечах бремя отсутствия двух своих детей. Что до Леопольдо, ему это было простительно: Мадрид – святое дело, но впервые за все годы после отъезда Каталины в Аргентину она осознала, что никогда больше ее не увидит.

– Определенно, я умру без внуков.

Когда на кладбище в Пунта до Бико принесли венок, которого никто не ждал, это ее добило.

– Принесите его сюда, он от моей дочери, – сказала она служителям кладбища. – Пусть будет хоть такой признак жизни после стольких лет забвения.

Она велела установить его на алтаре Святой Девы дель Кармен в часовне замка Святого Духа.

В первую ночь без дона Густаво у доньи Инес был разговор с Кларой; она сказала, у нее болит грудь, в области сердца, и это мешает ей жить спокойно.

– Нет для меня ни лекарства, ни пиявок, которые могли бы меня излечить, – сказала она. – И я знаю, перед смертью мне не удастся собрать всех моих детей вместе, самое большее – я смогу только услышать голос Каталины.

В самую глубину души ранила ее дочь Нового Света, или беглянка, или исчезнувшая навсегда.

Та, которой не было рядом.

– При всем моем уважении, – отозвалась Клара, – не мучайте себя, вы и так достаточно настрадались.

Не успела она закончить фразу, как пожалела о своих словах. Она тут же стала извиняться, и донья Инес простила ее, потому что знала, как много Клара претерпела от Каталины. Глубокая печаль охватила ее, проникая до глубины души и превращая эту женщину в собственную тень.

Клара сделала все возможное, убеждая ее в том, что у нее есть множество причин, чтобы жить, но безрезультатно. Она поднималась к комнате доньи Инес, стучала в дверь, спрашивала «как вы», и та отвечала, что плохо.

– Не входи, Кларита, оставь у дверей воду, и больше ничего не надо.

Ее оставили одну, правда, не совсем: служанки то и дело что-то вносили и выносили, то из одной комнаты, то из другой.

На простынях, которые через какое-то время стали отдавать запахом дона Густаво, донья Инес приготовилась умереть, сколько бы времени на это ни потребовалось.

Двадцать лет жизни заняли у нее сезоны сардин и охоты на китов и кашалотов без серого янтаря внутри.

Часть 4. Пунта до Бико – Мадрид, 1962 год

Глава 38

Нет ничего хуже, чем убеждать живого человека, который хочет умереть, в том, что он не умирает.

Когда галисиец говорит, что он умирает, это значит, он умирает.

Донья Инес погрузилась в состояние такого покоя, какого дон Антолин Новый никогда раньше не видел, тем более у женщины восьмидесяти шести лет, самой старой долгожительницы Пунта до Бико и всей провинции Понтеведра. Может, и всей Галисии. Она сама надела любимую ночную рубашку. Казалось, она улыбается: лицо чуть тронуто макияжем, волосы расчесаны и собраны в узел на затылке. Она скрестила руки на груди, держа в ладонях цветок камелии; позже они узнали, что она попросила Лимиту его принести. Служанка была единственная, с кем она простилась.

– Не хочу, чтобы видели, как я умираю. Лучше пусть увидят меня, когда я уже умру.

Служанка произнесла: «Ой, донья Инес, и что вы такое придумали?», но донья Инес всегда умела настоять на своем. У нее не было причин менять задуманное.

Она была несгибаемая женщина, хотя и не настолько, как о ней говорили, сравнивая ее c дубом в саду замка. Одни клялись, что видели, как его сажали, другие уверяли, что он был там со времен первых поселенцев на холме Святого Духа.

Обняв Леопольдо, который по этому случаю приехал из Мадрида на экспрессе из отеля «Принсипе Пио», Клара безутешно рыдала.

Она оглянулась на последние годы: двадцать лет она видела ее, лежащей на кровати напротив террасы Сиес, откинувшейся на подушки, порой в замутненном сознании. Весна, лето. Осень, зима. Череда лет. Капли дождя и лучи солнца проникали в комнату через окно. Небо то чистое, то в облаках.

Никто не знал – она никому не говорила и зорко следила за тем, чтобы никто этого не раскрыл, – что все годы, проведенные в постели, она беспрерывно читала, желая запомнить наизусть, письма дона Густаво, которые он писал ей из Гаваны; она случайно нашла их в чемодане с двойным дном, с которым он приехал с Кубы. Это открытие, вместо того чтобы подарить ей дуновение жизни, стало для нее последним ударом, который припасла для нее жизнь. «Хорошо, что тебя здесь нет, Густаво!» – кричала она в ночь открытия, как будто душа супруга могла ее слышать и предоставить объяснение, почему в течение стольких лет, когда его так не хватало, сеньор Вальдес уничтожал в себе все доброе и хорошее.

– Двадцать лет, Клара, ты заботилась о моей матери… – прошептал Леопольдо. – Мне жизни не хватит, чтобы тебя отблагодарить.

– Это было не самое плохое, – ответила Клара вполголоса.

И, правда, так и было. По дороге на кладбище она поняла, что не солгала. Напротив. Заботиться о донье Инес стало последним выражением благодарности, хотя Клара чувствовала, что не смогла до конца исполнить ее замысел, когда та сделала ее членом семьи Вальдес. Она не смогла ни стать матерью, ни полюбить Хайме. Задуманный брак превратился в сплошное несчастье.

Как будто любовь как таковая вообще была не для нее, и это было так незаслуженно.

Как будто безлюбовье и в самом деле было ее настоящей судьбой.

Как будто скромность ее положения сама по себе предполагала такое наказание.

Это заключение и было самое худшее, и в свои шестьдесят два года Клара подумала, что жизнь уже не залатает эту прореху.

Она шла за гробом, опираясь на руку Леопольдо, вслед за своим мужем Хайме и не была уверена, что хочет продолжать жить. Она почувствовала озноб и прокляла себя, как проклинала донью Инес, когда та говорила, что пришел ее час умереть. И тогда она подумала о том, сколько у нее дел на «Светоче», о наполовину осиротевших женщинах-работницах и о кубинских служанках замка, которым она обещала такие же похороны, какие были у Исабелы. И перебрав все эти насущные задачи, она снова обрела присутствие духа и шла, распрямив плечи со свойственным ей достоинством.

На кладбище в Пунта до Бико яблоку негде было упасть. Проститься с доньей Инес пришли даже те сеньоры, которые были с ней не в ладах.

– Она оставила вас совсем одну, – говорили Кларе работницы фабрики.

И они были правы.

Кларе всегда нравилось называть сеньору донья Инес и обращаться к ней на «вы». Чего она не знала, так это то, что смерть уничтожила возможность назвать ее матерью.

На мраморной табличке она велела выбить даты рождения и смерти, а внизу следующие слова:

Любви и моря хватит на всех.

Море принадлежало донье Инес.

Любовь принадлежала ей.

Каталину известили теперь уже о смерти доньи Инес, но на этот раз она не посылала ни цветы, ни венок в память о матери, поскольку она одна знала, что матерью та ей не была. Вся семья скорбела о донье Инес в течение рождественских и новогодних праздников накануне 1963 года. Праздники в замке Святого Духа все-таки были отмечены, но без всякой помпы. Клара велела не украшать столы и не ставить праздничную посуду, которой всегда пользовались при жизни доньи Инес.

Все стали немного старше.

Леопольдо приехал в Галисию со своим товарищем по работе в газете, который печатался на центральных страницах. Его звали Пласидо Карвахаль, он был вдовцом, и у него было двое сыновей, взрослых и вполне устроенных, ему было немного за шестьдесят, но выглядел он моложе, потому что сохранил черные волосы и подтянутый живот. Он был высокий и немного простоватый, но в целом смотрелся, как столичный сеньор.

Худшего момента, чтобы появиться в Пунта до Бико, нельзя было придумать. Клара в первый же день отметила его вежливость и хорошее воспитание, порой переходящее в некоторое самолюбование, присущее столичным жителям, и так было вплоть до его визита на «Светоч», когда она вдруг почувствовала «бабочек в животе» – забытое состояние, которое она уже давно не чаяла пережить вновь.

Тем более из-за мужчины.

Пласидо никогда не бывал на консервном заводе. Леопольдо убедил его в том, что он должен там побывать, и Клара взяла на себя все остальное. Она знала, женщинам будет приятно посмотреть вблизи на такого видного мужчину. На заводе не видали мужчин в костюме и при галстуке, в шляпе и воскресных штиблетах. Самым элегантным мужчиной, который там появлялся, был инспектор по здравоохранению.

Она ждала их на причале, тщательно вымыв руки. Они прошли городок из конца в конец, потому что Пласидо хотелось подышать свежим морским воздухом. Она знала, что он страдает астмой, но, несмотря на это, он курил сигареты «Идеальные», их еще называли «куриный бульон»[85], он носил их в кармане пиджака.

Клара развернула перед ним целый веер знаний, даже не предполагая, какой эффект это произведет на Пласидо, который сказал, что фабрика делает честь своему названию, что она заслуживает того, чтобы о ней печатали в газетах, пусть все узнают, как работают фабрики в Галисии, и бог знает, что он еще наговорил.

Они осмотрели баркасы, цеха, котлы и пришли в цех для разделки китов. Клара рассказала ему про серый янтарь, о котором в семье никто не говорил, потому что Хайме сказал, он приносит несчастье и может навредить человеку даже при простом упоминании. Она на всякий случай сохранила камешек в двадцать граммов весом и рассказывала о давнишнем событии всякому, кто хотел слушать.

– Триста кило, – тихо сказала она. – Мы поверить не могли!

Пласидо был очарован: ведь он знал о сером янтаре только из рассказа Синдбада-морехода в сборнике «Тысяча и одна ночь».

– Вы надолго у нас останетесь? – спросила Клара, обращаясь к Леопольдо.

Он ответил, они сами не знают, все будет зависеть от великодушия редакции, впрочем, они достаточно свободны и могут распоряжаться своим временем таким образом, чтобы в любой момент в состоянии написать какую-нибудь короткую статью и высказать свое мнение.

– Посмотрим, а вдруг ты наконец приедешь в Мадрид! – добавил Леопольдо.

– Вашего мужа мы тоже приглашаем, – вставил Пласидо.

Клара ответила, что она была бы счастлива, но работа занимает все ее время.

– Вы тоже пишете? – спросила она, в смущении отводя глаза.

– Сеньора Вальдес, не называйте меня на «вы», а то мне придется так же называть и вас.

За тридцать девять лет замужества Клара впервые услышала, как посторонний человек величает ее сеньорой Вальдес.

Она для всех была просто Клара.

И никто больше.

Донья Инес всегда называла ее по имени, а дон Густаво говорил о ней как о своей невестке Кларе.

Представители власти в Пунта до Бико знали ее как Клару, ту, что на «Светоче».

Доктор-всезнайка никогда не называл ее по-другому, не говоря уже о священнике.

Так что первый человек, который назвал ее сеньорой Вальдес, был Пласидо Карвахаль, и произошло это около пандуса, вымытого от китовой крови, обычным утром того года, наступление которого они отмечали без доньи Инес.

Прошло несколько недель.

Пласидо оказался замечательным гостем. Он был всем доволен. Ему нравилось, как готовят Лимита и Мария Элена, с которыми он часто болтал о том о сем, потому что ему были интересны разные акценты языка. Он почти не давал им никакой работы. Только просил стирать трусы, носки и рубашки.

– Остальное само проветрится, – говорил он.

Леопольдо договорился с редакцией, чтобы ему разрешили надиктовать статью прямо из Пунта до Бико, а Пласидо не стал ни о чем договариваться, поскольку доверительно сообщил, что он является держателем акций газеты; то есть он тоже хозяин, пусть наполовину или частично.

Каждый день, до того как солнце опускалось за линию горизонта над поймой реки, Леопольдо, Хайме и Пласидо сидели и беседовали о том, как кипела их жизнь в Мадриде. Пласидо рассказал, что какое-то время он был соседом Ортеги-и-Гассета[86] на улице Монте Эскинса, где тот умер через восемь лет после высылки.

– Он жил там в 28-м, а я в 26-м, – заключил он.

Пласидо, как и Ортега, восхищался протестующими, поскольку они оказались способны бросить вызов власти.

– Он поступил так во время Республики и отказался от своей должности, чтобы выразить несогласие с автономией, которую по Конституции 1931 года получили некоторые области. А потом в Каталонии, где главой был Кампанис, в октябре 1934 года произошло то, что произошло[87].

– Мы тоже голосуем за наш статус и Устав, – вставила Клара.

– И чему это помогло? Ничему, – отозвался Пласидо.

И в самом деле, документ оказался бесполезной бумагой, однако несмотря на то, что прошло много лет, Галисия никогда не забывала того массового голосования за независимость, поддержанного местными муниципальными властями. Дон Энрике Рахой Лелуп[88] огласил на испанском языке – «чтобы все видели – мы его не отвергаем», – сказал он, – результаты и организовал историческое заседание в фойе медицинского факультета в Сантьяго-де-Компостела, «где утвердил свободу Галисии в составе испанского государства».

Статут прибыл в Мадрид 16 июля 1936 года. 17 июля только что вступивший в должность президент Мануэль Асанья принял комиссию, передавшую проект президенту Кортесов[89] и возглавляемую велеречивым Кастелао[90], который заверил, что Галисия будет образцовой демократией.

18 июля разразилась война.

– Если бы не началась война… – высказала сожаление Клара.

– Это была бесполезная бумага, Клара, – повторил Пласидо так мягко, что это вызвало ревность присутствующего тут же мужа.

– Что ты понимаешь, женщина? – резко произнес Хайме, который открыл рот только для того, чтобы поставить на место Клару. – Кастелао… Еще один из Народного фронта!

– Хайме! – осадил его Леопольдо. – Как ты разговариваешь с женой?

– Что может знать моя жена о демократии, о статуте автономии, о Кастелао?

– Я обо всем этом читала, – ответила она невозмутимо. – Пока ты предавался развлечениям.

Хайме считал, что подобные мужские разговоры не предполагают участия женщины, и при любой возможности выходил из тени, чтобы унизить Клару, которая так легкомысленно высказывала свое мнение в присутствии человека, которого они совсем не знали.

– Я не легкомысленная и я не позволю тебе разговаривать со мной подобным образом, – сказала она ему однажды вечером, устав от его оскорблений. – Думаешь, я не знаю, с каким презрением ты ко мне относишься?

– Будь осмотрительна.

– Осмотрительна в чем? Если тебе мешает мое присутствие, то твое мне мешает еще больше.

– Но это мой дом.

– Хочешь меня выгнать? – спросила Клара, и глаза ее сверкнули гневом.

– Я мог бы так и поступить.

Первый, кто понял, что в браке Клары не все гладко, был как раз Пласидо, который не мог обойти вниманием ее красоту и глубину взгляда. Он сомневался, говорить ли об этом Леопольдо, пока не проговорился ему, среди прочего, сделав вид, что не придает большого значения своим словам.

– Клара – очень красивая женщина. Но сама она об этом не знает. Несмотря на возраст, она сохранила необыкновенную красоту.

Леопольдо усмехнулся словам Пласидо, но ничего не ответил, пока его друг не высказал следующее соображение:

– Но зато она знает, что никогда не была счастлива.

– Что ты имеешь в виду, Пласидо?

– Твой брат не ценит ее.

После этого разговора Леопольдо стал внимательно приглядываться ко всему, что происходит в доме, и пришел к такому же выводу, что и его друг. Он решил на свой страх и риск поговорить с Кларой и выяснить, не ошибаются ли они. Но Клара ничего не стала отрицать. Напротив, она воспользовалась минутой откровенности и рассказала ему обо всем, что носила в себе долгие годы.

Она сказала, что смерть Инеситы была наказанием для них обоих, и они так и не смогли от него оправиться. Что с тех пор они не занимались любовью. Что ночи проходили мучительно и одиноко. Что они старались даже не смотреть друг на друга.

И так год за годом.

Пять лет, десять лет.

И еще столько же.

Еще она сказала, что Хайме не выносил хорошего отношения к ней его отца, «который был и твоим отцом, Леопольдо», и ревниво относился к тому, что она управляла консервным заводом, но что было для нее особенно болезненным – он всякий раз напоминал, что она всего лишь дочь служанки и навсегда такой останется.

– С тех пор, а ведь прошло уже столько времени, я выживаю, как могу, Поло. Мое несчастье в том, что Сельсо погиб, когда мы так любили друг друга, без всякой меры. Я так никогда и не смогла его забыть.

Леопольдо, который не смог сдержать слез, вытер лицо и не нашел, что сказать, кроме коротких слов.

– Ты не заслужила такого.

Когда они были совсем юные, душевные переживания они улаживали с помощью сладостей, приготовленных служанками.

Горячим шоколадом.

Медовыми карамельками.

Чтобы забыть о неприятностях, Клара приходила на кладбище и разговаривала с доньей Инес. Она продолжала жить вместе с ней. Ей необходимо было рассказать о том, как идут дела на «Светоче», и заодно именно сейчас, когда донья Инес не могла ее слышать, она решалась доверить ей, что ее брак имеет какую-то абсурдную форму и исправить это невозможно.

– Не знаю, что мне делать, когда я останусь с ним одна, донья Инес. Пласидо и Леопольдо вернутся в Мадрид и забудут о Пунта до Бико.

«Что мне делать в таком большом замке?» – спрашивала она себя, глядя на каменные плиты, под которыми покоились донья Инес, дон Густаво и ее дочка Инесита. И служанка Исабела.

Она подумала о Пласидо.

Ей нравилось, как он смотрел на нее, и нравилось смотреть на него. Острые черты лица всегда смягчала улыбка. Во время разговора он жестикулировал. По нескольким его политическим высказываниям она сначала предположила, что он сторонник режима Франко, но тут же изменила мнение, потому что он все время над всем насмехался. По убеждениям он скорее был атлантист[91], чем испанец.

Он побывал в Париже, в Лиссабоне, в Риме, чтобы посмотреть на Папу Пия XII, и в Нью-Йорке. Клара привыкла к нему и впервые после Сельсо ей захотелось, чтобы он обнял ее и, может быть, занялся бы с ней любовью. Угасшие чувства вновь проснулись, словно поток жизни, который считался навсегда утраченным. Леопольдо предполагал оставаться в Пунта до Бико, пока не приведет в порядок все документы, связанные с умершими родителями, то есть завещание, в соответствии с которым «Светоч» официально переходил следующему поколению семьи Вальдес; братья договорились о визите в нотариальную контору «Касаль» в Виго, и когда настал этот день, Клара от всей души желала, чтобы передача прав на владение не состоялась и отъезд мужчин был бы отложен. Ей важно было только это. Она сознавала, что времени для общения с Пласидо почти нет, поэтому, когда ее муж и Поло уехали в город, она отложила все дела и осталась в замке, улучив минуту, чтобы побыть с этим человеком наедине. Это случилось впервые, и Пласидо, набравшись храбрости, решил пригласить ее на прогулку.

– Мне бы хотелось, чтобы ты свозил меня в Байону. – Со времен Сельсо она не помнила, чтобы мужчина приглашал ее на свидание, и ощутила, как много лет ее жизни прошло без любви.

– А что ты хочешь увидеть?

– Землю, где ты живешь.

Клара заверила его, что служанки разошлись отдыхать по своим комнатам, набросила на плечи пальто, и они сели в машину.

Они доехали по вьющейся вдоль берега дороге до мыса Сильейро, где море с силой ударяется о скалы. Атлантика производит впечатление на всякого, а мысы Сиес, Хоум и Монтеферро похожи на природные волнорезы, которые обеспечивают штиль в устье реки.

Они поехали дальше, думая о том, как одинок и как мал человек, и добрались до Санта-Мария-де-Ойя, где увидели Систерианский монастырь, монахи которого в свое время стали жертвами орудийной пальбы с турецких кораблей.

– Это и есть сила моей земли, – сказала Клара. – Мощные воды, защищенные бухтами. Наверное, Господь приложил к этому руку.

– Тебе очень повезло, – ответил Пласидо. – Ни в одном другом городе нет такого зрелища. Стареть в Мадриде скучно. Город жесток. Ты всегда один.

Кларе хотелось бы получить в свое распоряжение замок Святого Духа, но она уточнила, что, если это произойдет, они навсегда останутся там.

Пласидо рассказал о своих детях. Один служил адвокатом в окружной конторе в Саламанке, а другой, педиатр, практиковал в женской больнице О’Доннел. Они были близнецы. У обоих пока что не было детей, и это придавало Пласидо молодости.

– Я не смогу вынести, если меня будут называть дедушкой!

Клара ничего на это не ответила, поскольку боль семьи Вальдес еще была в ней жива, и Пласидо понял: лучше ни о чем не спрашивать.

Клара занервничала, подумав, что Хайме и Леопольдо могут вернуться в замок в любую минуту.

– Давай вернемся, – сказала она.

Пласидо кивнул, и они поехали обратно, охваченные новым для себя чувством, не веря в то, что оно может проснуться в душе каждого из них, и не в состоянии довериться друг другу.

Братья Вальдес еще не вернулись из города, когда Пласидо припарковал машину у замка Святого Духа. У них еще оставалось немного времени, чтобы погулять по саду.

Пласидо остановился возле огромного монтеррейского кипариса. Он провел рукой по коре дерева и поднес руку к лицу, чтобы вдохнуть его аромат.

– Это кипарис, – сказала она.

– Замечательно! Знаешь, как в народе говорят: увидишь часовню, голубятню и кипарис, значит, там замок, – сказал он улыбаясь.

Клара никак не отреагировала на его слова.

– Мы использовали их древесину.

– Древесину кипарисов? – переспросил Пласидо. – И когда же такое было?

Она рассказала ему историю лесопильной фабрики, где работала с пятнадцати лет и где ей поручили вести счета, поскольку она была единственной, кто разбирался в цифрах и буквах.

– И что произошло?

– Мы ее закрыли. – Она впервые употребила множественное число. – И открыли «Светоч».

– Ты всегда работала у сеньоры Вальдес?

– Всегда.

Они пошли дальше.

Проходя мимо дома Ренаты, Клара засомневалась, сказать ли ему: «В этом доме я родилась», но у нее вдруг закружилась голова, и она едва не расплакалась. Ее происхождение не было секретом ни для кого, это знали все, кроме Пласидо. В семье никогда об этом не говорили. Кто его знает почему. Никто никогда не упоминал ни Ренату, ни Доминго, а с новыми охранниками хозяева всегда держали дистанцию, как положено господам, и с годами такая позиция не менялась. Единственное, что Клара не забывала, – это положить цветы на могилу каждого из родителей согласно дате смерти, чтобы ее не посчитали бесчувственной.

Пласидо овдовел девятнадцать лет назад. Его супруга была школьной учительницей и преданной матерью двоих сыновей. Она умерла совсем молодой от кровоизлияния в мозг. После семейного обеда она скоропостижно скончалась, словно ее парализовало от удара молнией.

– Это было очень тяжело, – заключил он.

Дети тогда были еще маленькие. Они едва помнили, что произошло, а тогда не сразу сообразили, что это не просто головокружение, а смерть.

С тех пор Пласидо сосредоточился на работе и детях, которые не знали, что такое женщина в доме, пока не появилась Андреа, его вторая большая любовь; он не говорил о ней ни слова, пока Клара сама не спросила его о ней, и тогда он ответил, что эта история оборвалась посередине, потому что Андреа вынуждена была покинуть Испанию.

– Неожиданно? – спросила она.

– И без всяких объяснений.

– А ты их просил?

– У меня не было возможности.

У каждого есть свои скелеты в шкафу. Почти всегда такие сюжеты скрывают, потому что они причиняют боль. У Пласидо, заключила Клара, история с Андреа продолжала болеть так же, как у нее любовь к Сельсо, когда она давала себе волю. Она ни разу не произнесла его имени ни в разговоре с Пласидо, ни в разговоре с мужем, которого вообще-то и не интересовало прошлое Клары.

Они дошли до балюстрады на краю сада, откуда видно было устье реки, впадающей в море, и солоноватый ветер пробудил их от некоего забытья, в котором оба пребывали, оставшись наедине и рассказывая друг другу свою жизнь. Кларе достаточно было встретиться с ним взглядом, чтобы понять: она разбудила в нем дремлющее счастье.

– Ты вышла замуж в замке?

Она покраснела, услышав вопрос.

– Клара, мы не делаем ничего плохого.

– Я знаю, знаю, – согласилась она. – Уже столько лет, как я об этом не вспоминаю. Я предпочитаю…

– Ладно, ладно.

Пласидо понял, что она не хочет открывать эту главу своей жизни, и значит, ни к чему распространяться о своих соображениях по поводу любви. Клара и сама знает обо всем. Из личного опыта или из книг.

– Спасибо за то, что тебе это интересно. Но я… – прошептала она.

– Не продолжай.

Они смотрели друг на друга, не зная, что делать. Клара чувствовала, ее голубые глаза вновь сияют как раньше, когда рядом этот человек, у которого всегда найдется нужное слово, который знает, когда следует промолчать, чтобы ее не ранить, и способен проникнуть в глубину ее глаз, столько повидавших на своем веку.

Пласидо ясно почувствовал, что он, как и Клара, уже много лет считал, что подобные эмоции ему уже никогда не испытать, ведь он давно привык жить без ласк и поцелуев. Без прикосновений женских рук и без объятий. И в тот момент осознал, что другой возможности может не представиться. Он взял ее лицо в ладони, и она позволила ему поцеловать себя, почти не осознавая, что происходит, словно это было во сне. Пласидо поцеловал ее, и она вспомнила забытый вкус, морские приливы на пляже Лас Баркас и огромные чаны с водой. И когда Клара отпустила себя, забыв про свой возраст и про то, что она замужняя женщина, она почувствовала волнение, которое всегда предшествует любви.

– Можно, я тебе кое-что скажу? – спросил он.

– Можно, – сказала Клара.

– Если бы я узнал тебя раньше…

Пласидо поднял глаза и окинул взглядом деревья, часовню, дом, где родилась Клара. Вдалеке послышались голоса Хайме и Леопольдо.

– О-о, Господи.

Клара бросилась бежать к гаражу, кутаясь в пальто и пытаясь успокоить бьющееся сердце.

– Все прошло хорошо? – спросила она, не глядя на мужа.

– Да, – ответил он, не вдаваясь в подробности.

Она велела Марии Элене накрывать на стол к ужину, а мужчины тем временем сели на диваны в гостиной и попросили что-нибудь выпить по случаю удачной сделки – перехода фабрики во владение братьев Вальдес. Клара была не в состоянии выдержать взгляд даже служанок из страха, что они увидят, как она взволнована. Она сама не понимала, как такое могло случиться, в какой момент она позволила целовать себя этому человеку, о котором она знала только то, что поведал ей он сам.

И, однако… ей нравилось, что он был здесь.

Официальные бумаги Хайме оставил на столике в вестибюле. Клара их просмотрела. Она знала, что ее имени там не будет, но ее охватила дрожь, когда она увидела имя Каталины, чей голос так и не услышала донья Инес. Это неисполненное желание мучило ее, словно она, не имея отношения к этой истории, могла свести счеты с Каталиной, чтобы донья Инес перестала переворачиваться в гробу. Хорошо еще, что сеньора не узнала, как она даже цветов не прислала матери на могилу. Это было последнее оскорбление от Каталины.

За ужином Клара заняла свое место за столом. Так, чтобы не встречаться взглядом с Пласидо. Он тоже не искал ее взгляда, но оба чувствовали себя, как заговорщики. Мария Элена разливала бульон, пока мужчины беседовали о делах.

– А Каталина? – вдруг спросила Клара, воспользовавшись паузой в разговоре.

– А что с ней такое? – спросил Хайме.

– Я видела в документах ее имя.

– Она в Аргентине.

– Вы должны сообщить ей, что у нее есть права на наследство, – сказала она.

– Права нужно заработать. Они не падают с неба, – ответил Хайме.

– Мы должны поставить ее в известность, – настаивала она. – Поло, ты как думаешь?

Она пыталась казаться спокойной, однако было заметно, что она в сильном гневе.

Леопольдо был не способен выдвинуть аргументы ни за, ни против, но Клара его простила: он был скорее ее утешитель, чем соратник, и в серьезных вопросах скорее предпочитал соглашаться с братом, а не с ней.

– Ваша мать была бы довольна, если бы вы так сделали.

– Но моя мать умерла, – отрезал Хайме.

Клара больше не раскрыла рта, а когда ужин закончился, она встала, поставила на стол бутылку анисовки и ликер «Калисай» и закрылась у себя в комнате трех крестов.

Она достала свой любовный дневник и перечитала последнее, что написала. Оно было посвящено Пласидо.

Несколько слезинок скатилось у нее по щекам, когда она сделала следующий вывод: единственное, что у нее есть, – это ее влюбленность. Однако жизнь, будь она неладна, не припасла для нее влюбленности длительной и прочной, какая была в тех браках, которые она видела и которым завидовала, потому что в них люди жили друг для друга.

Подобные размышления, которым она предавалась всю жизнь, позволили ей забыть о Каталине, о наследстве, которое та получила, и о горьком сожалении, что никто в этой жизни, как она тогда думала, не в состоянии унять эту горечь, и тогда она сосредоточилась на воспоминании о поцелуе Пласидо, чтобы никогда его не забыть.

Глава 39

Клара не спала всю ночь и еще три ночи после того дня, когда, во-первых, случился поцелуй и, во-вторых, на документах о наследстве была поставлена нотариальная печать, но вот начался май 1963 года, и Пласидо и Леопольдо вернулись в Мадрид. Весна была уже в разгаре. Оставаться дольше в Пунта до Бико им было невозможно.

Клара прибегала к всевозможным уловкам, чтобы в последние дни не встречаться с Пласидо, придумывая себе разные дела и избегая совместных застолий, ужинов, полдников и прочего из того, что раньше доставляло ей удовольствие. Но она не могла выбросить из головы поток мыслей, эмоций и страхов, которые вызывал у нее этот мужчина. Она велела принести почту в библиотеку и просматривала ее перед уходом на «Светоч», как вдруг услышала шаги Пласидо по деревянному полу гостиной и его глуховатый голос.

– Ты можешь уделить мне минуту, не больше?

Клара обернулась, оставила конверты на столе и скрестила руки на груди, чтобы он не видел, как дрожат ее пальцы.

– Сожалею, если я тебя обидел, – сказал Пласидо.

– Ты меня не обидел.

– Тогда почему ты меня избегаешь с того дня, как мы поцеловались?

– Пожалуйста, говори тише, – попросила Клара, опасаясь, что кто-нибудь может их услышать.

– Сегодня мы уезжаем в Мадрид. Я хотел сказать раньше, но случая не было. Зачем ты прячешься, Клара?

– Я больше не могла видеть твои глаза… – ответила она едва слышно. – Пласидо, я замужняя женщина.

– Я знаю.

– Как я могла допустить, чтобы это произошло? Почему я это позволила? Это же просто… безумие, которое в нашем возрасте мы не можем себе позволить.

– Ты ошибаешься.

Клара близко подошла к нему, взяла за лацканы пиджака и, чувствуя его дыхание, произнесла:

– Я не ошибаюсь и я больше не хочу страдать.

– Насчет меня ты не ошибаешься, но я должен уважать твои желания. Единственное огорчение, которое я отсюда увезу, – я познакомился с женщиной, о которой всегда мечтал… слишком поздно.

В этот момент в библиотеку вошел Леопольдо, который уже торопился с отъездом.

– Пласидо! – воскликнул он. – Я тебя ищу. Машина у дверей.

Клара вытерла последнюю слезинку, сбежавшую по щеке.

– Сейчас иду, – ответил Пласидо, голос его прерывался.

– Что-то случилось? – спросил Леопольдо.

– Ничего, дружище, – ответил Пласидо. – Подожди снаружи, будь любезен.

Леопольдо вышел из библиотеки озадаченный и охваченный желанием поскорее сесть в поезд на Мадрид, который увезет его подальше отсюда и от его предчувствий.

– Клара, – Пласидо подошел к ней, сознавая, что, может быть, видит ее в последний раз, – если ты когда-нибудь окажешься в Мадриде, то найдешь меня в доме номер 26 по улице Монте Эскинса.

В окно библиотеки Клара видела, как они уходят. Она помахала им рукой и приложила все усилия к тому, чтобы эмоции, владевшие ее душой, поскорее исчезли. Любовь значила для нее очень много, но теперь надо постараться забыть Пласидо, а ведь она знала, что, наоборот, боль, связанная с ним, будет только расти и от нее не будет спасения.

Как всегда, Клара укрылась от невзгод на фабрике, среди работниц: только они ее и ценили. Однако документы на «Светоч» вызывали у нее грусть, с которой она боролась, чтобы не заразить ею остальных женщин. Официальные бумаги показали ей, в который уже раз, что она, словно невидимая. Безвестная.

Одна из здешних безродных: Клара, та, что жила здесь.

Та, что делала то или другое.

И все.

Она даже не знала, занимает ли она какое-нибудь место в памяти Пласидо.

В Европе бурлила активная жизнь, и Испания вышла из своей самоизоляции. В Галисии годы не прошли впустую, у провинции находилась добрая часть всего улова рыбы и морепродуктов, которые добывала страна. «Светоч» стал маркой области, однако было необходимо внедриться в международную торговлю, чтобы продавать консервы в европейские города. Поскольку доньи Инес уже не было в живых, а вести счета было все труднее, Клара понимала, что ей нужен кто-то, кому она могла бы доверять и кто мог бы разделить с ней ответственность в случае необходимости. Ей было уже шестьдесят три года. У нее должна быть своя команда, свои железные управленцы.

Хосе Фигероа, ответственный за национальный рынок, за эти годы стал благодаря своей проворности и опыту важной частью команды. Хотя он признавал за начальника Хайме, чтобы не нажить себе неприятностей, он знал: приказывает здесь Клара, и он готов был на нее работать. Вполне подходящий вариант.

Но нужен был кто-то еще, и однажды она вдруг заговорила с одной ловкой и энергичной работницей. Ее звали Эстер Лама. Она проработала на «Светоче» двадцать лет. Она обучилась всем специальностям, потому что сама прошла через все.

– Ты умеешь читать, писать и считать? – спросила ее Клара на галисийском как-то утром.

– Я знаю четыре действия арифметики, – ответила работница.

– Пойдем со мной.

Клара привела Эстер Ламу в свой кабинет на верхнем этаже главного цеха, откуда открывался панорамный вид, напугавший работницу.

– Если отсюда смотреть, от вас ничто не ускользнет…

– Это точно, ничто, – ответила Клара. – Ну, ладно, я хочу, чтобы ты стала у меня управляющей.

Эстер Лама побледнела и стала нервно кусать ногти, не зная, что ответить.

– По-моему, это слишком сложно для меня…

– Ничего подобного, – сказала ей Клара. – Мне было пятнадцать, когда я подсчитывала блоки древесины. Я спать не могла, все думала, не ошиблась ли где-нибудь!

Клара обычно говорила с работницами на галисийском. Хайме считал, что это их унижает, потому что политики и люди с деньгами говорят только по-испански, но она считала, что у нее нет причины менять язык: «Если алькальд говорит по-испански, это его дело».

– У моего мужа есть секретарша, а у меня будет управляющая. Это более практично.

В тот день она целиком отдалась организации фабрики будущего, независимо от того, что говорил Хайме. Об этом она вообще не думала.

Доверенный Фигероа разделял одержимость Клары по поводу открытия экспорта; именно он и никто другой сказал ей про некоего Жана Вильяруа, агента мадридской конторы бельгийского предприятия в Шарлеруа, небольшого города к югу от Брюсселя, где немцы победили французскую армию во время Первой мировой войны. Согласно тому, что он слышал, у того были прекрасно налажены контакты с Бельгией и Германией.

Фигероа так настаивал, что Клара всерьез задумалась о его предложении. Совершенно очевидно, что они должны вложиться в фабрику, чтобы модернизировать оборудование и процесс производства. Они не пойдут по ложному пути и сумеют превзойти более мелкие предприятия. Для этого надо расширить торговлю и заработать больше денег.

– Если мы будем продавать в Европу, то в соревновании с холодильщиками сможем их обойти, – убежденно разглагольствовал Фигероа.

– Если бы все эти ухищрения не были так утомительны, – ответила Клара.

Впрочем, однажды случилось происшествие, избавившее ее от летаргического сна, в котором она пребывала: работница по имени Палома родила прямо в цеху.

С утра все шло как обычно, но вдруг одна из женщин начала кричать. Ее крики долетали аж до Корухо,[92] и, конечно, остальные работницы, недолго думая, встали на колени вокруг нее, чтобы принять дитя, рождающееся на свет.

– Тужься, Паломита! – говорили одни.

– Смотри-ка, уже выходит, уже волосики видны, – говорили другие.

Вся фабрика встала, и поскольку новость разлетелась по цехам благодаря сарафанному радио, на рабочих местах не осталось никого.

– Как такое возможно, чтобы она ничего не знала? Если все время хочется писать! – кричала, выйдя из себя, Эстер Лама.

– Не нападай на нее. Это все из-за невежества, правда, доктор? – обратилась Клара к врачу, который срочно прибежал из консультации.

– Вот она, смотри. – Эстер Лама показала бедной Паломе Руидеро, новоявленной роженице, девочку, которую назвали Алисия и которая пришла в мир там, где пахло сардинами.

Всезнающий доктор вынул из чемоданчика перчатки, дистиллированную воду и что-то еще и велел омыть младенца на столе. Мать оставалась на полу, пока он не сказал, что с ней все хорошо. Тогда ей положили на грудь ребенка, вымытого водой с мылом.

– А отец? – спросила Клара.

– Его нет, – ответила Палома.

Это была последняя капля. Клара закричала, что она не оставит своей заботой работниц «Светоча», раз они беременеют из-за своей неразборчивости от любого негодяя, который найдется в городе и окрестностях.

– Если мы дадим им страховку на послеродовой отпуск, мы тем самым дадим им страховку на жизнь.

Так и случилось, что без всяких замыслов и планирований в Галисии появились первые женские курсы.

Не было ни здания, ни помещений – ничего.

Занятия проводили по очереди и по разным предметам.

Прежде всего их нужно было обучить грамоте, чем и занялся сеньор Рамиро, учитель начальной школы в Пунта до Бико; Клара без труда убедила его, тем более что он принимал участие в национальном проекте по ликвидации безграмотности, которому правительство дало ход в том же 1963 году, в объеме четырех классов школьной программы.

Затем работницам прививали минимум личной культуры: кое-какие знания по анатомии, основам здравоохранения и базовые сведения по сексологии. И, конечно, много чего еще, чтобы никто не мог обвинить их в том, что они покушаются на мораль и добрые традиции.

Клара прошла в угол одного из цехов, взяла жестяную трубу, которую использовала в качестве громкоговорителя, и обратилась к рабочим:

– Итак, посмотрим. Кто умеет читать, поднимите руки. Мужчины тоже!

Несколько рук поднялись одна за другой.

– Занятия начинаются с понедельника, в восемь утра! Все слышали?

Никто не возражал, но на всякий случай Клара добавила:

– Пропускать запрещено. Будем удерживать из зарплаты, как за прогул.

Покончив с занятиями по ликвидации безграмотности, Клара перешла к тем работницам, которые нуждались в уроках по личной культуре. Она попросила мужчин выйти из цеха и спросила:

– Итак! Те, у кого есть муж и дети, поднимите руки.

Она пересчитала их и попросила перейти на одну сторону.

– Теперь те, у кого нет ни детей, ни мужа.

Эти встали по другую сторону.

– А кто нас будет учить?

– Дочка Ремедьос, фармацевт, – ответила Клара. – Что ж, теперь поговорим. Луиса, сколько у тебя детей?

– Шестеро.

– И сколько еще собираешься родить?

– Половину того, что есть.

– А я бы побереглась от такого будущего, хозяйка! – крикнула какая-то женщина из толпы.

– Это и есть то, чему вы должны научиться! Не мужчина делает детей! Это решают женщины.

Это были самые революционные слова, которые когда-либо слышали на «Светоче». Это были годы, когда женская секция испанской Фаланги[93] во главе с Пилар Примо де Ривера[94] формировала женщин, которые должны были во всем угождать мужчинам и оказывать им максимальное внимание, когда те возвращались к семейному очагу после тяжелого рабочего дня. Одобрительный шепот перешел в аплодисменты.

– Успокойтесь, женщины! То, о чем здесь говорится, здесь и останется.

И снова взволнованная толпа разразилась аплодисментами, так что рабочие на моле стали заглядывать в цех – узнать, что происходит. Они думали, речь идет о повышении зарплаты.

Хайме, который слышал всю эту, по его мнению, тарабарщину, бегом спустился вниз и встал в дверях цеха в ожидании, когда Клара оттуда выйдет.

– Что за дурацкие мысли ты втюхиваешь этим женщинам?

– Это мысли о свободе, – ответила она на ходу.

– Тебе не пора остановиться? Ты уже рассталась с идеей новых рынков?

– Всему свое время, – ответила Клара.

Она торопилась дать наставления дочери фармацевта, чтобы та не ввязывалась ни в какие ссоры и споры, особенно со священником, доном Антолином Новым, у которого была прямая связь с епископом Сантьяго-де-Компостелы. Незачем было ухудшать ситуацию, тот мог закрыть фабрику.

– Эта свобода может выйти нам боком! – воскликнул Хайме, едва поспевая за ней. – Ты отдаешь себе отчет, какие проблемы ты можешь мне устроить?

– Только тебе?

– Хозяин «Светоча» – я.

– Не волнуйся, я прикажу, чтобы арестовали только меня, – отрезала Клара, сдерживая гнев.

Женские курсы начали работать в прессовочном цехе. В том самом, где Клара обратилась к рабочим. Рамиро и дочка Ремедьос – ее звали так же, но в укороченном варианте, Реме, – предались своему делу с таким энтузиазмом, что прогресс стал заметен очень скоро. Учитель собирался сделать больше, чем просто научить женщин читать, но на это нужно было время. Проходили недели, прежде чем они усваивали что-то новое.

Дочка фармацевта, наоборот, провела весь курс базовых законов природы за три недели. Клара решила узнать у нее, какие вопросы наиболее беспокоят женщин, ведь обучение надо продолжить, чтобы полученные знания не ушли в песок.

– Углубить тему любви, – ответила та не раздумывая.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Клара с любопытством.

– Они думают, любовь им дают мужчины. Обольщают их. Это известно, Клара, все мы всегда так и думали…

Гражданская гвардия[95] не опечатала фабрику, не было никаких неожиданных инспекций и вообще никаких неприятностей, несмотря на предостережения Хайме. Но сам он, когда надо и не надо, то и дело пытался противостоять Кларе.

– Ты хорошо сделаешь, если назовешь курсы просто курсами.

Клара ответила ему, что название вполне отвечает реальности: на консервном заводе всегда было больше женщин, чем мужчин.

– И вот еще что: Росалию похоронили в Пантеоне для благородных граждан Галисии, и все промолчали.

Клара понимала, не было смысла спорить с Хайме. Это не приносило никакого результата. После отъезда Леопольдо и Пласидо супруги виделись только за завтраком, редко за обедом и никогда за ужином. В то время Хайме увлекался регатами. Он устроил одну такую на воде Риас Бахас и участвовал сам на собственной спортивной яхте. Клару это вполне устраивало.

Замок жил в тишине и безмолвии, населенный призраками дона Густаво и доньи Инес, а также воспоминаниями о Пласидо. Комната с террасой Сиес была наглухо закрыта, и никто туда не входил. Внутри находились платья сеньоры и костюмы сеньора. Никто так ничего и не вынул из шкафов, не убрал флаконов с туалетного столика или пустых блокнотов из ящичков небольшого стола, где супруги сидели вечерами в последнюю пору жизни.

Порой донья Инес являлась Кларе, но в отличие от Сельсо, ее образ не был таким четким.

– Вы здесь? – спрашивала Клара в тишине.

Никто не отвечал, и Клара возвращалась к своим обязанностям, не отставая от Фигероа. Если раньше у нее иногда появлялось немного свободного времени, то теперь курсы занимали все до последней минуты. Она составляла расписание и весь рабочий день поторапливала женщин, чтобы наверстать время, потраченное на занятия. Она с энтузиазмом советовала им повторять вслух алфавит, пока они укладывают сардины. В самом деле, если бы не Хайме, можно было сказать, что Клара каждую минуту проводила с толком, каким бы неопределенным или незначительным не был результат, и ей нравилось наблюдать из своего кабинета, как с дозорной вышки, за женщинами, которые начинали осваивать буквы и постепенно складывать их в слова.

В августе 1963 года, как и всегда, Клара укрывалась от жары в замке и в саду.

Возможно, никто бы никогда и не узнал, сколько она сделала для «Светоча», но она была уверена, что женские курсы – это ее шедевр.

Она так и написала в любовном дневнике.

Она написала, что привыкла видеть в глубине прессовочного цеха грифельную доску, а перед ней скамьи, где сидели ученицы. Ни одна не пропускала занятия. И ни одна не получила ни одного взыскания за отсутствие интереса.

Она чувствовала, что обязана заняться судьбой женщин, потерявших мужей в море, и тех, кому выдали тело для погребения, и вдов при живых мужьях, то есть тех, у кого не было сертификата о смерти. И судьбой сирот, которые не могли рассчитывать на поддержку семьи до тех пор, пока они не получат минимального образования. То есть пока не научатся читать, писать и считать – единственный рецепт, в который она верила.

– Я люблю их всех, как своих детей, которых у меня нет, – написала она.

Потом она села за пишущую машинку марки «Гермес» и, словно создавая завещание, написала о своем желании, чтобы курсы продолжали функционировать, когда ее не станет. И в эмоциональном порыве отредактировала пять основных принципов существования курсов, которые до того момента только произносила.

Для реализации этого плана требовались деньги, и потому она описала на бумаге будущее курсов, наметив план расширения «Светоча», который вел в Мадрид для заключения сделки с агентом Жаном Вильяруа.

Она не разделяла убеждений мужа, и у нее не было времени на его бессвязную галиматью.

Глава 40

Фигероа взялся за тщательную организацию поездки. Наладить контакт с бельгийцем было нетрудно. Он отлично умел выполнять подобные поручения. У того было агентство, которое стоило золота, что ему платили, и управляющий тут же договорился о встрече, которая была нужна Кларе.

– Что ты ему сказал? – с любопытством спросила Клара.

– Что это в его интересах. Сейчас наилучший момент. Нельзя упускать возможность, которая у нас перед носом.

– Конечно, Фигероа, а ты узнал что-нибудь о семье Фернандес?

Клара пристально наблюдала за быстрым продвижением группы под названием «Песканова», основанной одним фермером, уехавшим на Кубу, уроженцем поселка Саррья в области Люго, где он занимался скотоводством. Добряк Фернандес сумел увидеть перспективу в торговле передвижными холодильными установками, так что их везли даже на рыбные заводы в Аргентину.

– Я узнал также, что они начали ловить рыбу в Южной Африке, сеньора Клара. Что вы хотите, чтобы я ему сказал? Туда мы не достаем!

– Мы и не собираемся, Фигероа. Что-нибудь еще?

– Они разрастаются все больше и больше. И никто им не препятствует.

– Сколько у них судов?

– Больше десяти.

Весь остаток дня Клара думала только об этом. Она понимала, «Светоч» никогда не станет империей замороженных продуктов, у него было иное направление, но она сердилась на себя, почему эта мысль не пришла ей в голову раньше. Фернандесы изменили вылов рыбы в Галисии, а может, и во всем мире, разработав собственную систему консервации, такую, которую до сих пор никто другой пока не освоил.

– Фигероа, организуй мне встречу с Вильяруа в ближайший понедельник.

И вдруг она услышала голос, разносившийся по всей фабрике. Клара тут же узнала доктора-всезнайку, который вприпрыжку поднимался по лестнице.

– Куда вы? – крикнула Эстер Лама.

– Мне нужно увидеть Клару, – ответил он на ходу служащей «Светоча».

Клара встала со стула, обеспокоенная тем, что произошло какое-то несчастье.

– Что случилось, доктор Вьейто?

– Мне нужно с вами поговорить.

Он был настроен решительно и бесповоротно, не собираясь ходить вокруг да около и тратить времени на пустяки.

Она закрыла дверь в кабинет и спросила:

– Вас послал священник, так ведь?

– Не понимаю, о чем вы.

– Не решился прийти сам или как? – повторила она вопрос.

Клара была у священника на подозрении. И не только у него. У женских курсов было много врагов повсюду: люди без профессии всегда были против образования из страха, что простой народ будет знать больше, чем они.

– Да нет же, нет. Я просто хочу с вами поговорить.

– Сразу предупреждаю, у нас нет ни вшей, ни подозрительного кашля. Мои рабочие здоровы, словно лесные дубы.

– Ах, донья Клара. Как же с вами трудно!

– И не говорите, доктор.

– Я говорю это, потому что сочувствую вам.

– Так вас не муж мой прислал?

– Нет, сеньора. Опять же нет.

– Так скажите же мне, что привело вас на фабрику.

– Я бы хотел поговорить наедине.

– Наедине? Но почему?

– Нас не должны слышать, – сказал он, понизив голос.

– Вы принесли мне какой-нибудь сюжет о моем муже? Он спелся с другой?

– Нет, сеньора, дело не в этом.

– Тогда нет ничего такого, чего нельзя было бы сказать вслух.

– Сделайте милость, не упрямьтесь. Хотя бы раз… прошу вас! – выкрикнул он.

Он никогда так не говорил с Кларой.

– Сколько времени вам нужно? У меня нет ни одной минуты.

– Это ненадолго.

– Ну же, говорите.

– Я бы предпочел, чтобы мы вышли на улицу.

Они вышли с фабрики и пошли в сторону порта, где им попадались навстречу матросы, рыбаки, строительные рабочие, женщины, торгующие картошкой, репой и куриными яйцами.

Доктор начал говорить.

– Так вот. В тот день, когда умер дон Густаво, произошло нечто, о чем я никому не говорил, но я не могу больше носить это в себе, потому что должен исполнить последнюю волю сеньора Вальдеса.

– Это касается моего мужа? – снова спросила Клара.

– Нет, – твердо ответил доктор.

– И что такого произошло, почему вы не сказали мне этого тогда, а должны сказать сейчас? Прошел двадцать один год! Двадцать один!

– Видите ли… – он снова замолчал и стал поглаживать подбородок длинными тонкими пальцами.

– Долго же вы думали! Освободите себя, доктор. Вы заставляете меня нервничать.

– Дон Густаво сказал мне следующее. – Он вынул из внутреннего кармана пиджака помятый листок бумаги и прочитал. – Он сказал мне, что всегда любил донью Инес, что ни одного ее письма не оставлял без ответа и… Вот что он сказал: «Скажите ей, что она моя дочь. Когда она вернется с фабрики… она моя дочь, скажите это ей. Это мой грех, а не ее. Скажите это ей… и храните как врачебную тайну».

– Что вы такое говорите?

– Я подумал, это предсмертный бред. Перед кончиной такое бывает. Я не хотел спешить, однако время идет…

– И? – спросила Клара в тревоге. – Время идет, вот именно… Заканчивайте, доктор, пожалуйста…

– И мой долг сказать это вам, – проговорил он.

Клара не доверяла этому человеку, он всегда все усложнял и из всего делал проблему.

– Как он это сказал? Когда, в какой момент? Где была донья Инес? И мой муж Хайме? Он это слышал?

Доктор покачал головой и подробно припомнил то, что произошло в октябре 1942 года; пока Клара и донья Инес радовались серому янтарю кашалотов, дон Густаво раскрыл свою тайну, рассказав о ней именно так и никак иначе, и Вьейто увековечил его слова, записав их убористым почерком.

Клара взяла листок бумаги из рук доктора и стала читать вьющиеся змейки строчек, одну за другой.

– Кто это написал?

– Я сам и написал, в ту самую ночь, когда умер дон Густаво, чтобы не забыть ни одного слова, пытаясь понять, кого он имеет в виду. И теперь я пришел к выводу, что это могли быть только вы.

– Теперь? Но что вы такое говорите? – повторила она. – Вы безумец! И хотите сделать безумной меня…

– Я только передаю его слова, Клара. Сожалею, что именно я должен их вам передать…

– Сохрани меня Бог, если я должна все это слушать! И почему вы решили, что это я? – спросила она, почти умоляя доктора признаться в своей ошибке.

– Потому что другой такой женщины, о которой он мог говорить, не было.

Клара быстро взглянула на него.

– Он попросил, чтобы я так и сказал: «Скажи ей, что она моя дочь», – повторил он, словно читая по бумаге.

У Клары перехватило дыхание, горечь поднялась от желудка к горлу, сжигая на своем пути полжизни, а может, и всю ее жизнь. Глаза наполнились слезами, она выбежала с территории порта, охваченная тоской и тревогой, которые не знала, как унять.

И о чем думать.

Если это правда.

Если это ложь.

Если это ошибка.

Безумие.

Она бежала так быстро, как позволял возраст, задыхаясь и чувствуя, что голова у нее вот-вот взорвется.

– Сеньора, сеньора! – кричал ей вслед доктор Вьейто. – Вы можете быть спокойны, я никому…

Если он так долго хранил последнюю волю дона Густаво, не было никакой причины предполагать, что он может раскрыть его тайну кому-нибудь еще, кроме Клары Вальдес.

Облик Пласидо возник, словно видение, и вдруг, как будто она могла повернуть время вспять, она почувствовала настоятельную потребность найти укрытие в нем, ведь на самом деле у нее не было больше никого, кому она могла бы все это доверить.

– Ты куда собираешься? – спросил Хайме, увидев раскрытый чемодан на кровати в комнате трех крестов.

Она не ответила, погруженная в раздумья о делах, которые необходимо сделать в столице.

– Куда ты собираешься, Клара?

Она увидела свое отражение в зеркале шкафа с поворотными дверцами и его воспаленные красные глаза, устремленные прямо на нее.

– Что происходит?

– Ничего, Хайме.

– Ты можешь мне сказать, куда ты направляешься в такой спешке?

Клара вспомнила, как торопилась Каталина с отъездом в Аргентину, и, подумав, что эта женщина может быть ее сестрой, она почувствовала такую сильную дрожь в коленях, что едва смогла удержаться на ногах. Она села на край кровати и закрыла лицо руками.

– Клара, что случилось? – не отставал он.

Она отчаянно мотала головой, как будто это движение содержало в себе ответы, которых требовал Хайме и которые она не могла дать, поскольку сама не до конца верила в то, что открыл ей всезнающий доктор Селестино Вьейто.

Сначала она заставила себя думать, что признание дона Густаво на смертном одре – это раскаяние в другом грехе, совершенном с какой-нибудь кубинской сеньорой, которая от него забеременела, и чью дочку он не признал, когда вернулся в Пунта до Бико. Ни в коем случае это не могла быть она, Клара, потому что если это так, тогда, значит, у дона Густаво были отношения с одной из служанок, но такое в голову не могло никому прийти, поскольку сеньор всегда был очень осмотрительным.

И тем не менее…

В тот день, когда она встретилась взглядом с Хайме и почувствовала, что его глаза могли быть ее глазами, она не смогла выдержать его взгляд; иначе пришлось бы раскрыть ему правду, к которой она приблизилась, продолжая не до конца верить и сомневаясь, не было ли все это выдумкой.

Проклятое письмо, найденное несколько десятков лет назад между страницами книги Пондаля «Плач сосен», написанное собственной рукой дона Густаво, наконец получило ответ, которого не хотел давать сеньор Вальдес. Ей не надо было читать его, чтобы повторить слово в слово.

«Он не хотел мне этого говорить, – подумала она. – Не мог!»

Рената,

Если сделаешь, как мы договорились, я оставлю вам в собственность землю, на которой работает Доминго.

Больше повторять не буду.

Не заставляй меня все усложнять. (…)

Хайме зажег сигарету, и комната наполнилась дымом.

– Клара, пожалуйста, скажи мне, куда ты едешь…. – Казалось, он встревожен.

Она уложила в сумку со своими инициалами блузки, юбки, вязаные кардиганы, белье, чулки и пару обуви на смену. И все необходимое для поддержания красоты.

Она перевела дух, прежде чем ответить:

– Нам нужен международный агент, чтобы продвигать продукцию «Светоча» в Европу. Фигероа договорился о моей встрече в Мадриде с лучшим из них. Бельгиец, с которым я увижусь через пару дней.

– Ты намереваешься ехать одна?

– Да. Я еду завтра утром. Так спокойнее, лучше приехать заранее, чтобы не пришлось бежать бегом.

– Ты сама поведешь? Возьмешь «рено»?

– Да.

– Но это может быть опасно! – вскричал Хайме. – Ты уже не в том возрасте!

– Самый подходящий возраст для того, что я задумала. Либо мы выкрутимся, либо конкуренция нас сожрет, – сказала она.

– Клара, послушай меня, пожалуйста, – стал упрашивать Хайме, изменив тональность. – У нас обеспеченное будущее. «Светоч» – преуспевающая фабрика, и ее не нужно развивать, чтобы гарантировать нам пышные похороны. Я не хочу, чтобы мне позвонили среди ночи и сообщили, что произошло несчастье из-за того, что тебе приспичило ехать в Мадрид.

– Такого не будет.

– А если будет? Подойти сюда.

Хайме подошел к ней, и Клара ощутила запах мужчины, которого она так и не смогла полюбить. У нее кровь застыла в жилах. Теперь она знала, что ее брак был не просто аморальным.

Он был преступным.

Слезы покатились по щекам, и боль, которую она усмиряла год за годом, забурлила снова.

– Мне важно только, чтобы курсы продолжали иметь смысл, чтобы все работницы и дети работниц умели читать и писать, чтобы им не надо было протягивать карточку бедняка во время шествия в День волхвов[96] и чтобы юные барчуки не брюхатили незамужних женщин и вдов.

Она закрыла замки чемодана и поставила его на пол.

– Из-за всего этого я хочу, чтобы «Светоч» развивался. Когда я умру, думаешь, мне важно будет, торгуем ли мы с Мадридом или Барселоной? Однако найдутся те, которые вспомнят, кто их вытащил из невежества. Раз уж мы не способны иметь наследников…

Клара стиснула зубы.

– Я не хочу об этом говорить, – сказал Хайме.

– Но это правда.

– У «Светоча» есть наследники. Мой брат Леопольдо…

– А Каталину ты вообще не принимаешь в расчет? – Не ожидая ответа, она продолжала. – Она даже не знает, что является наследницей консервного завода. А тебя ни на йоту не волнует, что происходит на фабрике.

– Клара, пожалуйста… Зачем ты так сердишься?

Она продолжала, не слушая увещеваний Хайме.

– В самом деле, тебе это все равно, потому что ты не знаешь, что такое нищета. Она тебе не известна. Как неизвестно тебе и страдание. Худшее, что с тобой произошло, – это то, что мое тело не смогло дать тебе сына. Ты действительно не знаешь ничего, потому что всю жизнь только и делал, что валял дурака.

Кларе необходимо было выговориться, хотя упреки она делала не по адресу: ее настоящего врага уже не было в живых. Кровь пульсировала в жилах.

– И я никогда не смогу забыть, – она подняла кверху указательный палец, – как однажды ты напомнил мне, что я дочь какой-то там служанки.

Слова замерли у нее на губах.

– Думаю, мне лучше замолчать, Хайме. Завтра я уезжаю в Мадрид.

Она закрылась в ванной, и под шум воды истошный крик раненого животного разнесся по замку Святого Духа.

А в комнате трех крестов наследник семьи Вальдес горько раскаивался в том, что когда-то произнес эти слова.

Глава 41

В сентябре 1963 года, когда начался сезон тунца, Клара выехала из поместья на своем «рено 8» в направлении столицы, пообещав вернуться, и в зеркале заднего вида она еще долго видела Хайме, который провожал взглядом машину, удалявшуюся из Пунта до Бико.

Она едва отошла от долгой духоты над поймой реки, когда серо-бурое небо было обложено тучами, периодически проливавшимися бурными ливнями. Голова у нее все еще была тяжелая.

Она впервые отправилась в такую дальнюю поездку и боялась совершить какую-нибудь ошибку по неопытности. Имея множество намерений, она не знала, какое из них наиболее верное.

«Безрассудство», – сказал Хайме.

Она впервые подумала, что он, возможно, прав, но что было делать. Она никогда не нуждалась в мужчине, чтобы принять решение, так же, как не нуждалась в нем и донья Инес, которая твердо стояла на ногах в этом мире без дона Густаво. И это был ее самый главный завет.

«Я выполнила все задачи, которые она передо мной ставила», – сказала себе Клара.

Однако сейчас ей необходимо было самоутвердиться, понять, кто она есть, когда на заводе она подписывала бумаги и видела в зеркале свое отражение. Она уже не была дочерью Доминго, несчастного охранника, который умер, утопив себя в бутылке, засиженный зелеными мухами, означавшими наступившую смерть.

«Бог мой, так кто же я? – спрашивала она себя, не зная, что тот же вопрос задавала себе Каталина. – Какую цель преследовал дон Густаво, рассказав все доктору? И знала ли об этом донья Инес?»

Она тут же ответила себе: нет, не знала, донья Инес не могла быть настолько в курсе непостоянства своего мужа, которое ей приходилось терпеть во время его двадцатилетнего отсутствия; и еще двадцать лет она терпела его медленное угасание, но, если бы он восстал из гроба, Клара похоронила бы его вторично.

Она сосредоточилась на дороге, но доктор Вьейто то и дело оказывался рядом.

– Ты ничего не подозреваешь, Клара? Не привлекает ли твое внимание какая-нибудь деталь, пусть самая незначительная?

– Нет, нет и нет! – выкрикнула она. – Только проклятое письмо!

Сознание захватила буря эмоций, от которых мурашки побежали по коже. Клара представления не имела, каковы будут последствия признания доктора Селестино.

Она проехала городки Канда и Падорнело и, преодолев горный хребет Гудинья, через несколько мгновений выехала за пределы Галисии. Пейзаж представлял собой плоскогорье, высохшее после июля и августа, что было типично для Кастилии. До сих пор она не видела огромных равнин этих провинций, и ее взгляд отдыхал на холмах, увенчанных средневековыми замками.

Впервые в жизни она почувствовала себя свободной, и ей захотелось, словно юному жеребенку, пуститься в галоп по асфальту и забыть и о поместье, и о «Светоче», и о Пунта до Бико, и его людях, и о себе самой. Ей было немного не по себе, но в то же время она чувствовала и некое удовлетворение, потому что эта поездка позволяла ей оставить позади тот факт, что она дочь служанки и пьяницы или что она дочь служанки и хозяина замка, – она будет играть роль женщины без происхождения, но с прошлым.

Она вспомнила все деяния, совершенные под ее именем. Период между лесопилкой и сардиной, потом были киты. Кашалот с серым янтарем, обогативший сеньоров Вальдес настолько, что им было совестно считать деньги.

Она вспомнила донью Инес и рассказы, которые та сочиняла, когда они вдвоем сидели в библиотеке. Она рассказывала про жизнь, в которой, с точки зрения Клары, любые испытания были обоснованы. Наконец, ее брак с Хайме; «Почему я сказала «да»?» – спросила она себя вслух; младенец, родившийся мертвым, дочка, которая могла бы у нее быть, но которой не было.

– Природа отомстила дону Густаво, – заключила она сквозь слезы. – Это могла быть только месть.

До того момента она не решалась произнести эти слова. Потерять ребенка, который мог бы стать смыслом ее жизни, было «лучшим», что могло произойти. Хотя она выразилась бы по-другому, но, как говорил дон Густаво, что ни делается, все к лучшему. Еще она вспомнила момент, когда он посмотрел ей прямо в глаза и осенил крестом ее лоб. Клара тогда ничего не поняла и не придала этому значения. Она увидела его в ногах больничной койки, благословляющим мертвую девочку. Она тогда представить себе не могла, что это был кровосмесительный союз брата и сестры. От этого воспоминания ее бросило в дрожь.

– Бог мой, откуда я могла об этом знать?

Дон Густаво трусливо молчал и в конце концов обрушил это проклятие на всезнающего доктора, но в реальности тайное свидетельство умирающего ничего не меняло.

От долгого сидения за рулем у нее начала болеть спина. Сказывался возраст. Она уже далеко не молода. Более того, прошедшее время с его жестокостью навсегда украло у нее вечную молодость. Она впервые почувствовала, что у нее нет иммунитета к старости.

Она мысленно призвала Сельсо, но никаких знаков от него не последовало. Возможно, ей нечего было сказать. Клара никогда не была в Томиньо и ни разу не посетила кладбище, где, может быть, была каменная плита с высеченным на ней его именем.

А может, никакой плиты не было.

А ведь Томиньо находился на расстоянии не более двадцати пяти километров от Пунта до Бико, к югу от него, на границе с Португалией. Донья Инес обещала, что когда-нибудь они туда съездят, но за бесконечными делами прошло больше сорока лет после кораблекрушения «Санта-Исабель». Клара утешала себя тем, что когда-нибудь настанет день и ей удастся об этом забыть. Никто не мог разрушить ее память, единственное прибежище, где Клара чувствовала себя в безопасности от демонов. Эта была короткая любовь, они даже не переступили грань и не познали взаимной физической близости.

«Мы даже не знали толком, кто мы, а кажется, прожили вместе всю жизнь», – подумала она.

Все осталось в любовном дневнике, который состоял уже из двух десятков тетрадей, но перечитывать его она не могла, поскольку оказалось, что все, в нем написанное, основывалось на лжи.

Она доехала до Аревало.

Оставалось пересечь горы, окружавшие провинцию Мадрид, где она надеялась найти современную цивилизацию и роскошь. Она представляла себе это, читая в газетах хронику наплыва в столицу жителей Эстремадуры, Андалузии и Кастилии де ла Манча. С севера люди ехали меньше, потому что земля и море все еще могли прокормить целые семьи.

Она подумала о Пласидо.

Она почувствовала гордость за то, что ей удалось отдалиться от него и превратить в далекое воспоминание о том, что было когда-то, – и все. Красивые сумерки перед наступлением ночи.

И, однако…

Ей захотелось его увидеть.

Новостей о нем у нее не было. Она подумала, он, возможно, не захотел снова впутываться в супружество и отвлекать ее от «Светоча». А может, он уже забыл о ней и о поцелуе, соединившем их в саду замка. В конечном счете, они были вместе не так долго, чтобы думать о влюбленности. Такое, сказала себе Клара, происходит только с работницами фабрики, несведущими в вопросах любви, как выяснила Реме.

Она почувствовала себя такой же, как они.

Всю свою жизнь она работала, искала того, кто ее полюбит, и читала забытые книги, чтобы чему-то научиться.

И терпела.

И вот, на невозвратном повороте лет, у границ города, расстилавшегося перед ней, она ощутила на своих плечах всю тяжесть своего служения и жертвенности.

За последний час поездки она внимательно изучала окружавший ее пейзаж. Все здесь было для нее новым. Долина павших[97], куропатки на склоне холма, спускавшегося к реке Мансанарес, позади слева Эль Пардо, любимая резиденция Франко. Королевский дворец, кафедральный собор Альмудена и купол собора Святого Франциска Великого украшали въезд в столицу со стороны Университетского городка. Она проехала мимо правительственного дворца Монклоа по бульварам, похожим на сады, останавливаясь там, где это было возможно, чтобы спросить у постовых, где находится улица Маркиза де Уркихо. Ее акцент вызывал у них улыбку, и это было для нее неоспоримым доказательством того, что ей необходимо было преодолеть это расстояние, чтобы успокоить душу, а если повезет, решить, что делать со всей этой полуправдой, на тот момент единственной, которая была ей известна. Она поняла, что пробуждала в окружающих некий образ, в существование которого сама не могла поверить: они приписывали ей незнакомые переживания и ощущения, никогда ею не испытанные.

Впервые в жизни, вдали от дома и от тех, кто хоть что-то знал о ней, она почувствовала, что свободна.

Она выбрала отель «Тироль», потому что он находился поблизости от конторы Жана Вильяруа, на углу улиц Сагаста и Лючана, неподалеку от площади Бильбао. У нее все было записано: время встречи – десять утра, имя секретарши, у которой она могла что-то спросить, и номер телефона на случай, если возникнет нечто непредвиденное. В поездке ее преследовала такая печаль, она столько всего переосмыслила, что у нее не было времени обдумать и запомнить главные фразы, которые должны были помочь ей растопить лед, чтобы заключить сделку. Она нервничала, но не знала, кто был тому причиной: бельгиец, дон Густаво, Хайме или она сама.

Или Пласидо.

Когда она приехала в отель, в Мадриде смеркалось. У стойки портье она выполнила необходимые формальности и поднялась в номер, предоставленный ей служащим, который проводил ее до дверей. У нее еще оставалось несколько часов, чтобы отдохнуть перед ужином, и она не стала выходить из комнаты. Сидела на кровати, чувствуя себя такой изнуренной, как в самые трудные дни на «Светоче».

Она не зажгла свет и не пошла в ванную комнату.

Она не стала ужинать и не разобрала чемодан. Ничего.

Она хотела сообщить Леопольдо о своем приезде в Мадрид, но в последний момент передумала и решила этого не делать: вдруг он не сможет сдержать гнев, ярость и стыд оттого, что от него скрывали правду о случившемся. Что он подумает? Как отреагирует? Как отнесется журналист, печатающийся в газетах, к тому, что она уехала из Пунта до Бико, убегая от теней прошлого? А если она спросит его о Пласидо?

Ответов не было и не было желания их обдумывать; тишина поглотила все пространство тяжелых размышлений. Последнее, что она слышала, прежде чем провалиться в сон, были голоса других постояльцев, доносившиеся из коридора.

Она рухнула на кровать.

К чувству свободы примешивалось отсутствие обязанностей. Она впервые почувствовала, что значит отдыхать.

Вдали от фабрики, от служанок замка Святого Духа.

Вдали от работниц «Светоча» с их непредвиденными родами и стремлением к благополучию.

И очень далеко от кладбища, где покоился прах ее близких.

И от дона Антолина, врача, знавшего так много, даже слишком много, и от сеньоров морского промысла, которых она ненавидела, когда нужно было ненавидеть, и которыми восхищалась, когда она была в них заинтересована.

Сон был глубокий и спокойный, пока в нем не появились Рената и ненастоящий отец. Рената заставила ее убирать экскременты каких-то животных о трех головах, которые жили вместе с ними в доме для слуг, а Доминго, который от пьянства был не в состоянии пошевелить пальцем, наблюдал, как мать ругает дочь. Она увидела себя в саду замка, ее рвало, а донья Инес подбежала к ней, чтобы обтереть ей рот платком из мягкого хлопка. Потом она взяла ее за руку, привела в одну из комнат замка и уложила на подушки из гусиного пуха, и ей показалось, что к шее прикоснулись крылья ангелов. Донья Инес накрыла ее пуховым одеялом, мягким, словно нестриженая овечья шкура, поцеловала в лоб и исчезла навсегда.

Клара проснулась, как от толчка. Свет фонарей слабо освещал комнату. Постепенно наступал рассвет. Спина болела из-за неестественной позы, в которой она уснула, и она упрекнула себя за недостаток прилежания и дисциплины. Она пошла в ванную и подставила руки под холодную воду. Мокрыми руками провела по лбу.

– Это был просто сон, просто дурной сон, – пробормотала она.

Она немного постояла и снова легла на кровать, завернувшись в прохладные простыни и жесткое одеяло.

Глава 42

Сеньор Жан Вильяруа был мужчиной средних лет; на его лице, от носа к губам пролегал треугольник морщин. Голубые глаза, такие же, как у Клары, придавали ему мягкости, она заметила это качество и в манере говорить, быстро и четко, не скупясь на улыбку, которую, казалось, он перенял от нее самой. На нем был темный костюм из тонкого сукна, белая рубашка и галстук гранатового цвета.

В его кабинете висели два флага, бельгийский и испанский, и портрет женщины с внешностью маркизы верхом на лошади. Полы, устланные коврами, и стены, заставленные стеллажами с книгами, придавали комнате значительности, возможно, даже больше, чем надо, подумала Клара. Чтобы сразу же вызвать к себе уважение, она «стряхнула» с себя Пунта до Бико, прежде чем заговорить с бельгийским сеньором. Она заметила у него на мизинце перстень с печаткой – может быть, фамильный, а может, надетый напоказ.

– Кто еще с вами приехал?

– Больше никто, сеньор Вильяруа.

– Я думал, у меня встреча с президентом «Светоча».

– Так и есть. За все отвечаю я.

Жан Вильяруа сказал, что у него мало времени, что случилось кое-что непредвиденное, но он не хотел отменять встречу, поскольку знал, что сеньора («Вальдес?» – переспросил он) прибыла из Галисии с единственной целью – увидеться с ним.

– Пожалуйста, называйте меня Клара.

– Расскажите мне о вашей торговле, донья Клара, – сказал сеньор Вильяруа.

Она сразу перешла к сути, потому что она много раз видела, как на всех заседаниях донья Инес, не теряя мелодичности речи, управляла своими оппонентами с ловкостью гимнаста. Ей бы хотелось рассказать о первой упакованной банке сардин, о китовом промысле и объемах этого производства, но она на ходу припомнила, что донья Инес добивалась нужного эффекта, поскольку никогда не предавалась подробным ностальгическим воспоминаниям. Поэтому она прямо заявила о необходимости расширения «Светоча» и о своем желании открыть рынки в Европе, чтобы укрепить рост производства в соответствии с общим развитием страны.

Сеньор Вильяруа внимательно слушал, покусывая кончик сигары и порой делая пометки на маленьких квадратиках бумаги, которые секретарша положила на стол рядом с вечным пером, куда он собственноручно набрал чернил.

– Интересно, – сказал он, когда Клара умолкла.

– По объемам торговли мы первые в консервной промышленности Галисии, сеньор Вильяруа.

– Без сомнения, – согласился он. – Но или ты едешь на поезде, или вылетишь вон.

Он встал со стула, подошел к письменному столу у окна, выходившего на улицу Сагаста, и вернулся с несколькими рулонами карт, которые развернул на столе.

– Моя торговая сеть гарантирует управление более чем тремя сотнями торговых точек. Мой процент – десятая часть, – подытожил он, высказавшись напрямую.

– Это высокий процент.

– Таков мой процент, сеньора, – повторил он, сделав жест, указывающий на то, что его терпение на исходе. – Если вы гарантируете мне увеличение годового производства вдвое, мы придем к соглашению.

– Мы прошли через такие трудности, что сейчас хотим только продавать и продавать.

– Понимаю.

– Я вижу, вы торопитесь, и не хочу, чтобы наша встреча закончилась ничем.

– Проконсультируйтесь с мужем и позвоните мне.

Он протянул ей визитку с несколькими номерами телефонов и своим именем, выполненными в технике шелкографии.

– Сеньор Вильяруа, с вами свяжется мой представитель коммерческой группы, – сказала она с присущим ей чувством собственного достоинства.

Она попрощалась с Жаном Вильяруа и спустилась на улицу по внутренней лестнице с маленькими окошками на каждой площадке, открытыми в этот час для притока воздуха.

Утреннее солнце проглядывало из-за домов. Клара нашла телефон-автомат, чтобы позвонить на «Светоч». Она застала Фигероа и рассказала ему о том, как прошла встреча. Сказала, что, в общем, все хорошо, однако сеньор Жан Вильяруа запросил огромные комиссионные.

– У меня такое впечатление, что он просто пользуется случаем, но мы все равно заключим с ним контракт.

На этом разговор закончился.

Клара медленно шла, наблюдая за кипением жизни на площади Бильбао, увидела последние оставшиеся трамваи и рекламу астурийского сидра «Эль Гайтеро» на одном из вагонов. На секунду она представила себе рекламу консервов «Светоч» в Мадриде.

Она миновала бульвары от улицы Карранса до улицы Генуи, которая привела ее на красивую площадь Колумба, и дошла до дворца Буэнависта на проспекте Хосе Антонио Примо де Риверы. Впервые покинув свой город, она чувствовала себя так далеко от него и «так близко», добавила она мысленно, так говорила донья Инес о Кубе и том, что жалеет о своем отъезде.

Размеры Мадрида произвели на нее впечатление. Но Кларе не хватало красного гранита, из которого в Галисии много чего строили еще со времен кельтов. Она обратила внимание на то, что на зданиях из красного кирпича не было трещин и вообще никаких следов от дождей, которые так часто идут на ее земле.

Чувство свободы, которое появилось при въезде в город, усилилось.

Клара никуда не торопилась. Ее никто не ждал. Никто не узнал ее, когда она вошла в кафе «Небраска» – символ современности, принесенной Эйзенхауером[98], – и заказала кофе и булочку с маслом. Завтрак показался ей несколько другим на вкус, но она с удовольствием его съела, наблюдая за пожилыми парами, которые сидели в кафе, сделав паузу в утренней прогулке. Она так же внимательно рассматривала служащих – все в одинаковой униформе, очень чистые и аккуратно причесанные. И наконец она переключила внимание на пирожные в стеклянных витринах. Она никогда не видела такого разнообразия: с шоколадом и без, или с глазурью, круглые и продолговатые, начиненные кремом или взбитыми сливками.

Она провела там какое-то время, и когда в чашке не осталось кофе, она заказала еще одну, не отказав себе в удовольствии повторить заказ и просмотреть бесплатную газету, лежавшую на каждом столике. Первые страницы посвящались политике, но она пролистала их до раздела культура. В Мадриде шли фильмы Джека Клейтона[99], рекламировали Росио Дуркаль[100] в фильме «Девочка с цветами клевера». Женщины из иллюстрированного журнала «Белое и черное» равнодушно сияли среди рекламы шерстяных тканей, воротников из нутрии, коротких жакетов на одной пуговице, кружевных и муслиновых платьев для коктейля.

Она позавидовала жителям Мадрида и моделям, которые позировали фотографу, таким стройным и элегантным.

Таким свободным.

Когда она решила, что хватит сидеть в кафе, она вышла и отправилась в обратном направлении по Гран Виа до площади Сибелес и дальше до Национальной библиотеки, куда ей захотелось войти.

Но она этого не сделала.

Она подумала, уже слишком поздно. Для всего. Раньше надо было завоевывать этот мир.

Клара подумала о том, что она потеряла, о карьере, для которой у нее не было образования, о колледже, куда не ступала ее нога, и о любви, которой она так и не узнала, хотя стремилась к этому всей душой.

И еще о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы дон Густаво признал ее своей дочерью. Как бы ее воспитали. За кого выдали бы замуж. Сколько детей она могла бы принести в этот мир.

Она не могла не задать себе все эти и многие другие вопросы, тревожившие ее воображение. Необходимо было все привести в порядок, расставить по своим местам и понять наконец, кто она такая. Конечно, она прожила жизнь во лжи, но у нее было право узнать правду.

Пусть она была унижена все эти годы.

Пусть осталась только одна тонкая нить, за которую можно потянуть, но Клара решила, что немедленно сделает то, с чем хотела разобраться сразу, как только приехала в столицу. Этот город в лоскуты порвал на ней одежду, оставив обнаженной беззащитную плоть. Окруженная ложью, Клара чувствовала себя так, словно прожила жизнь в чужой шкуре.

Учитывая возраст, ей оставалось не так уж много времени.

И столько вопросов не имели ответа.

Она инстинктивно направилась на улицу Монте Эскинса.

Необходимость закрыть все счета и сложить на столе все детали головоломки стала наваждением, и только один человек, никогда не осуждавший то, что он видел в Пунта до Бико, и желавший знать, кто такая Клара и откуда она взялась, мог хотя бы выслушать ее рассказ.

И еще кое-что, более важное: ей необходимо было выслушать его.

Был уже полдень, когда она пришла на улицу, где жил Пласидо. Номер его дома красовался на здании в классическом стиле между глухими стенами, образовавшимися в период первого расширения Мадрида, раньше здесь располагались особняки аристократии XIX века. На крыльце у главного входа консьерж курил сигарету, оживленно беседуя с каким-то мужчиной. Клара села на скамейку в нескольких метрах от них и стала ждать. Она посмотрела на верхние этажи и попыталась угадать, где именно жил Пласидо. Куда выходят его окна – на улицу или тут есть внутренний двор? Что он видит в окно, когда просыпается, и видно ли ему луну, когда ложится спать? Она взглянула на свои туфли, на сумку, прижатую к животу, и показалась себе маленькой и ничтожной доньей «никто и звать никак» в огромном городе, который не обойти пешком; власть и руководящее положение остались на «Светоче», здесь она была одна и чувствовала себя совершенно потерянной, впрочем, выглядела хорошо, это правда, и была тщательно накрашена, хотя тени на веках и помада на губах немного поблекли за последние несколько часов.

Мужчины наконец закончили беседу, консьерж повернулся, вошел в вестибюль и закрыл за собой дверь. Все произошло очень быстро, за несколько секунд.

– Послушайте! Послушайте, извините!

Никто ее не услышал. Клара вскочила, подошла к окну и постучала. Консьерж обернулся и открыл тяжелую железную дверь.

– Слушаю вас, сеньора. Вы застигли меня врасплох. Я закрыл входную дверь.

– Здесь живет Пласидо Карвахаль? – спросила она напрямую.

Консьерж сразу же ответил: «да», живет в бельэтаже и он только что вернулся. Он посмотрел на часы.

– В это время дон Пласидо обычно собирается обедать.

– Можете сказать ему, что к нему пришли?

– А как вас представить, сеньора?

– Скажите, здесь Клара из Пунта до Бико.

– Пунта до Бико? А где такое?

– Провинция Понтеведра. Недалеко от Виго, – нетерпеливо ответила она.

– Прекрасный край!

– Так и есть.

– Проходите, пожалуйста, – пригласил ее консьерж.

Клару удивил холод мраморного вестибюля и множество зеркал, в которых она отражалась. Консьерж направился к лестнице и махнул рукой, чтобы гостья поднималась.

Она указала на лестницу и спросила:

– Вы со мной не поднимитесь?

– Я лучше подожду здесь.

Минуты показались ей вечностью. Клара взяла себя в руки, подумав, что, в конце концов, ей нечего терять, что свобода в этом и состоит – действовать без предварительного плана или сценария, – что ее решение никому не повредит, включая Пласидо, хотя среди различных измышлений были и такие, что за эти месяцы он мог встретить другую женщину, с которой – почему бы и нет? – он делит свои обеды, ужины и ночи. «Но даже если так, то что?» – подумала она.

И тут появился Пласидо. А консьерж бесследно исчез.

– Клара! – воскликнул Пласидо.

Она не знала, как должна ответить на его взволнованное приветствие: обнять и поцеловать в обе щеки. Или протянуть руку. Или ничего не делать.

Однако Пласидо держался так естественно, что первоначальные сомнения испарились в один миг.

– Почему не предупредила, что ты в Мадриде?

Клара откашлялась, потом ответила.

– Я приехала на деловую встречу с торговым агентом.

– О-о, Клара! Ты никогда не изменишься!

Они рассмеялись, слово два подростка.

– По крайней мере, ты обо мне вспомнила, – добавил Пласидо.

Она не могла произнести ни слова. Она чувствовала комок в горле, и ей было немного не по себе оказаться здесь, в этом городе, который является средоточием власти, но не ее желаний. Он пригласил ее войти в квартиру, но она сказала «нет», она не хочет ему мешать, ведь он собирался обедать и, возможно, у него нет времени.

– Какое там, нет времени! Вот оно, время, Клара. Пообедай со мной. И не надо ничего говорить.

Пласидо совсем не изменился. Он был такой же, каким она знала его в замке Святого Духа, такой же решительный, подумала она, чтобы воспользоваться жизненными обстоятельствами или моментами, которые предлагает жизнь, без заранее обдуманных планов.

На несколько минут он исчез в глубине квартиры, чтобы взять пиджак и накинуть его на плечи поверх белой рубашки.

Они вышли на улицу, в этот час почти безлюдную. Клара не спрашивала, куда они идут, он тоже ничего не уточнял, но на табличке с номером дома она заметила название улицы, на которую они свернули: Бланка де Наварра.

Как рассказал ей Пласидо Карвахаль, ресторан, в который они пришли и где его приветствовали как постоянного клиента, основали галисийцы, приехавшие в Мадрид прямиком из Оренсе.

– Вы, галисийцы, склонны к героизму такого типа, – сказал он.

Когда началась Гражданская война, отец-основатель заведения подавал бобы, не зарабатывая на этом ни гроша. Весь квартал был ему благодарен за то, что он не дал людям умереть с голоду.

– Особенно роженицы, которых кормили куриным бульоном, а он, как известно, и мертвого поднимет.

Пласидо обращался с Кларой необыкновенно внимательно, с подчеркнутой обходительностью, но Клара не углублялась в причины его поведения, сосредоточившись на рассказе и боясь пропустить какую-нибудь деталь.

Они заказали вино и жаркое, коронное блюдо заведения, «типично мадридское, без турнепса и свиных пятачков», заметил он, вспомнив о еде, которую подавали в замке, и ароматах, от нее исходивших.

– Сколько времени прошло, Клара! Я не переставал думать о тебе каждый день.

– Не говори так. – Она отвела глаза.

– Но это правда, – добавил Пласидо.

– Я думала, ты мне напишешь.

– И у тебя не было бы неприятностей?

– Разгорелся бы настоящий пожар, – согласилась она. – Я тоже часто думала о тебе, но я пыталась забыть тебя, потому что знаю…

Пласидо перебил ее.

– На самом деле ты ничего не знаешь…

– Не продолжай… – взмолилась Клара.

– Ты никак не можешь поверить, что ты женщина мечты. И знаешь что? Я намерен вернуться в Пунта до Бико. Я много раз говорил об этом с Леопольдо.

– Ничего ему не рассказывай!

– Клара, прошу тебя…

– Не говори Леопольдо, что мы виделись, – попросила она.

Пласидо посмотрел на нее удивленно.

– Я думал, у вас прекрасные отношения.

– Так и есть, – ответила она, не вдаваясь в детали.

Он понял, что не следует вмешиваться в чужие дела, и Клара решила сменить тему разговора. Она не хотела об этом говорить. Это было не срочно.

Они обсудили сеньора Жана Вильяруа. Клара пожаловалась на огромные комиссионные, которые тот берет за свои услуги, объяснила ему, что торговля уменьшается в объемах, что «Светоч» должен как-то выкручиваться, что будущее за холодильными установками, но они не могут рисковать, вкладываясь в них, и еще, что она организовала женские курсы для работниц и их детей. Она рассказывала об этом с энтузиазмом, который передался Пласидо.

– Ты прирожденный руководитель, – сказал он.

Клара запнулась, услышав подобное утверждение из уст мужчины, которым она восхищалась во время послеобеденных бесед в замке в присутствии Хайме и Леопольдо.

– Ты мне не веришь, потому что не знаешь себя, не видишь, какая ты, но я смотрю на тебя со стороны и говорю тебе, что ты прирожденный руководитель, – повторил он.

– Доля правды в твоих словах есть: я не знаю себя, я даже не знаю, кто я такая.

Пласидо снова удивился.

Клара пробудила в нем чувства, каких ни одна другая из знакомых ему женщин никогда не вызывала. Каждое ее слово было не случайно. Каждое имело смысл, который угадывался за ее интонацией, жестом и паузами, куда более красноречивыми, чем пространный доклад.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Клара отпила вино из бокала, насладилась его терпким вкусом и, словно зная, что исповедь принесет облегчение, рассказала все.

С начала до конца.

С того дня, когда донья Инес решила сделать из нее настоящую Вальдес, до того утра, когда доктор-всезнайка из Пунта до Бико прочитал по бумажке признание дона Густаво.

По ходу дела Клара упомянула о своей матери, Ренате, о том, как мало та ее любила и как много заставляла страдать.

И наконец о том, что у нее нет никакого документа, подтверждающего все, что она рассказала, но это не имеет значения; она чувствовала, что, если доктор Вьейто двадцать один год об этом не говорил, это не значит, что он ошибался, трактуя слова дона Густаво, произнесенные в тот день, когда тот решился говорить, прежде чем умолкнуть навеки.

– Так что вот, – заключила она, – я чувствую, что это не вся правда. Чего-то еще недостает.

Пласидо, молча, вынул недокуренную сигару из внутреннего кармана пиджака, зажег ее и выпустил кольцо дыма.

Оба молчали. Он не мог совладать с эмоциями, охватившими его, пока он слушал эту женщину. Он и представить себе не мог подобную биографию и семейные хитросплетения, которые Клара доверила ему с искренностью, вызвавшей в нем такое волнение.

– Пласидо, – сказала она. – Жизнь проходит так быстро… Я сожалею о том, что не запретила себе думать, почему все происходит так, как происходит. И о том, что не задавала вопросов! Причина была только одна: я всегда чувствовала себя про́клятой дочерью служанки, не имеющей никаких прав, а только обязанность подчиняться.

У Клары замерло сердце, когда она произнесла эти слова. Она не помнила, чтобы когда-нибудь произносила их сама. Наоборот. Память хранила жестокое обвинение Хайме и голоса жителей Пунта до Бико, длинные языки которых указывали на ее положение, особенно, когда она вышла замуж за одного из Вальдесов.

– Теперь, когда я рассказала тебе свою историю, возможно, тебя удивит мое желание увидеться с Каталиной. Не знаю, сколько мне осталось, но я бы не хотела умереть, не поговорив с ней. Я росла одна – ни школы, ни подруг, ни праздников в День рождения или на Рождество.

Пласидо сжал руку Клары с такой нежностью, которой она давно не помнила.

– Это единственное, чего я хочу, – сказала она, и голос ее прервался. – И я попытаюсь исполнить это.

Клара убрала руку из-под ладони Пласидо и приложила к лицу, стараясь не заплакать.

Она не хотела, чтобы он видел, как она плачет. Но Пласидо увидел ее застывший взгляд.

– Когда ты возвращаешься в Пунта до Бико?

Клара не ответила.

Глава 43

После обеда в ресторане на улице Бланка де Наварра Пласидо и Клара гуляли по Мадриду, укрывшись в обоюдном молчании, изредка прерываемом наблюдениями Пласидо, склонного во всем видеть красоту и желающего разделить это впечатление с ней; негативные замечания, то и дело слетавшие с его уст, неумолимо указывали на неизбежность прощания. Оба понимали, что оказались на этих улицах волею судьбы и идут, куда глаза глядят, потому что им дозволено только побыть рядом, но никогда не быть вместе.

Пласидо – лишь терпеливый слушатель откровений, которые Кларе необходимо было перевести в мир слов, и это среди бурных волн кораблекрушения послужило ей единственной спасительной дощечкой, на которую можно опереться локтями.

Примерно так она чувствовала себя в эти часы, продлившиеся до самых сумерек на площади Сибелес.

– Я бы хотел поужинать с тобой, – предложил он Кларе.

Она не решилась спросить, куда они идут, и ничего не сказала о том, что ей нужно в гостиницу «Тироль» – принять душ и переодеться.

Пласидо передалась ее неуверенность. И он был прав: она сама не верила в то, что рассказала. Удивление, которое он испытывал, слушая ее, мешало и ему поверить, что эта история могла оказаться правдой. В то же время он понимал: перед ним женщина, настолько глубоко раненная, что ее недоверие было обосновано.

Они пришли на улицу Монте Эскинса. Клара не знала, сколько улиц они прошли, на какой свернули за угол и как оказались у входной двери дома, где жил Пласидо.

– Ты позволишь пригласить тебя к себе?

Она ответила откровенно.

– Я очень боюсь того, что может произойти, Пласидо. Я замужняя женщина, – повторила она так, как будто он этого не знал. – Я предназначена мужу и, хотя теперь я знаю, что он не должен им быть, я очень боюсь…

– Я все понимаю, доверься мне.

Клара понимала: искренность – это щит, который защищал ее от стыда. Стыда, как ей казалось, от того, что могло произойти, и страха перед следующим днем. Но она позволила ему открыть дверь и в темноте направилась вслед за ним в его квартиру.

Он предложил ей сесть и выпить бокал вина. Он ухаживал за ней спокойно и заботливо, налил ей вина в бокал тонкого стекла, который ей очень понравился, потому что такие же любила донья Инес. Она извинилась и прошла в ванную. Посмотрела в зеркало и увидела морщины на лице. У корней волос виднелась седина, особенно на висках, а губы казались тонкими и вытянутыми, словно волнорезы, уставшие от бурь, кораблекрушений и прочих бедствий. Годы притушили также и блеск глаз, а тронутые тенями веки вздрагивали от слез.

«Это всего лишь страх, Кларита. Только страх».

Она пробормотала эти слова вслух и попыталась взять себя в руки. «Только страх», – повторила она, словно желая вырвать с корнем суть этого слова. Она открыла холодную воду и подставила ладони под струю. Ледяная вода напомнила ей, что она живая, и этого оказалось достаточно для того, чтобы испытать настоящее эмоциональное потрясение: она увидела себя здесь, в этой столичной квартире, в нескольких метрах от мужчины, о котором не переставала мечтать. Она стерла остатки макияжа, прополоскала рот и вышла из ванной, готовая к любви.

Со всеми своими морщинами.

С седеющими волосами.

Со старыми веками.

Ее губы снова научились улыбаться, когда она увидела Пласидо, удобно расположившегося на диване, без удушающего галстука, в рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами.

– Сядь рядом со мной, – сказал он.

– У меня никогда не было ничего подобного.

– Я знаю.

Первая ласка взбудоражила Клару. Кожа, отвыкшая от подобных прикосновений, сразу же стала упругой.

– Мы не можем удлинить жизнь, Клара, но мы можем расширить ее рамки.

Он стал расстегивать на ней блузку, пока она совсем не соскользнула с обнаженных плеч. Руки Пласидо гладили ее грудь и живот, а потом он пытался ослабить ремешок юбки.

– Думаешь, это правильное решение?

– Клара…

Он прижал губы к ее губам, как в тот день в замке, и она тут же узнала их пьянящий вкус.

– Я хочу целовать тебя.

Молчание Клары Пласидо принял за согласие, и всю ночь они занимались любовью, в которой оба давно разуверились.

Закончили они на полу, покрытом ковром, будто два юных существа, которые впервые познают друг друга, хотя они уже давно не были таковыми.

С тех пор как он овдовел, Пласидо периодически встречался с женщинами, но всегда недолго, и ни одна из них не вносила никаких изменений в его упорядоченную жизнь в Мадриде. Он всегда был честен со своими краткосрочными любовницами из страха внушить им ложные надежды. Клара, наоборот, уже давно не была наедине с обнаженным мужчиной, и когда она увидела Пласидо, вместо стеснительности ее охватили воспоминания о страсти Сельсо и желании, которое они с Хайме испытывали в первые годы брака. Больше она не думала ни о чем, подчинившись чувству, пока тела их не переплелись так крепко, как будто возраст – это всего лишь даты в календаре.

Они занимались любовью всю ночь, пока не засиял рассвет. Первые лучи солнца проникли в окна и осветили обоих; обнаженные, они лежали под пледом, которым, как догадалась Клара, Пласидо накрыл их.

– Давай ляжем в постель, – сказал Пласидо.

Он помог ей встать и повел в спальню. Пласидо хотел, чтобы Клара еще рассказала ему о своих переживаниях. Но она молчала. Преждевременное вдовство научило его понимать: ничто так не тяготит, как непроизнесенные слова.

Они были любовниками, которые никогда не признавались друг другу в своих чувствах и прятали их с того самого дня, когда встретились в замке Святого Духа, где обитавшие там усопшие сеньоры ни на что не дали им времени.

Клара проснулась, как от толчка, за несколько минут до полудня. Она никогда не спала так долго не просыпаясь. Она почувствовала руку Пласидо у себя на бедре и сжала ее.

– Всю жизнь занимался бы с тобой любовью. Ты такая красивая.

Клара помедлила, прежде чем ответить.

– С давних пор я не думала, что снова почувствую…

Она хотела спросить, часто ли он приводил сюда женщин, но вдруг передумала, решив, что это ее не касается. Пласидо провел рукой по ее пышным распущенным волосам и кончиками пальцев погладил шею.

– У тебя не было времени на любовь, – сказал он.

И, словно эта нехватка времени пришпорила обоих, Пласидо опрокинул ее на постель и грубо овладел ею, повинуясь инстинкту. Застигнутые вспышкой животного желания, они жадно впивались друг в друга поцелуями и кусались в порыве неизведанной до той поры страсти.

Так прошло несколько дней, и Клара забыла о замке, о Хайме, о «Светоче» и обо всем остальном, отдаваясь опьянению любви в полутемной комнате Пласидо, где каждые полчаса и каждые четверть часа слышался гонг ночного сторожа, который кроме времени объявлял о ливнях, типичных для конца лета.

Вода в ванне покрыла все тело. Клара знала: всего этого больше никогда не будет.

На улице Монте Эскинса больше не будет таких дней.

Не будет ночей с Пласидо.

Не будет наслаждения.

После рискованного сентября осень ей объявила окончательный закат.

Оба знали, что больше не увидятся. Что в другой жизни они жили бы в стабильном браке, душа в душу, без ловушек и лжи, сохраняя верность друг другу. Они не будут любовниками, чтобы не нарушить то, что хранит ее взгляд, в котором навсегда останется время, отпущенное им судьбой.

До того момента Клара не думала о том, что все скоро кончится. Когда-то на пляже Лас Баркас она тоже не думала, что видит Сельсо последний раз.

Но так случилось.

Теперь она осознанно воспринимала каждое действие, каждое движение, каждую секунду с Пласидо.

Она спокойно оделась, прислушиваясь к себе. В глубине души она была счастлива. Ее жизнь текла ровно и безрадостно, и вот, когда она меньше всего ждала, когда уже окончательно смирилась, судьба смилостивилась. Воспоминания о Пласидо будет достаточно, чтобы выжить. Как говорила донья Инес: «Умирает только то, что забыто».

У дверей гостиницы «Тироль» он попросил разрешения ее обнять. Клара кивнула.

– Как жаль, – прошептал он ей на ухо, – что жизнь приберегла для нас так мало.

И Пласидо, словно подводя некую черту под жизнью Клары, сказал ей, что нельзя останавливаться на полпути, что она найдет Каталину и добьется правды, «чего бы это ни стоило», – добавил он.

– Существует единственное надежное место, где стоит постараться жить.

– Это место называется правда, – закончила Клара.

В самом деле, только будущее, которого становилось все меньше, могло сохранить правду о ее судьбе.

– И оттуда вспоминай обо мне иногда, ведь все, что произошло с нами, тоже правда, – сказал Пласидо, чуть улыбаясь, потом сжал губы и пошел вверх по улице Маркиза де Уркихо до перекрестка с улицей Аргуэльес, где они видели друг друга в последний раз.

Клара поняла: это были последние слова любви, она не могла с ними не согласиться и еще раз повторила завет доньи Инес о забвении.

На следующее утро, перед рассветом, Клара покинула комнату номер двадцать четыре в отеле «Тироль». Она расплатилась и вышла в предрассветный туман, зная, что больше никогда не приедет в Мадрид и не будет сама связываться с Вильяруа.

Она подошла к своей машине, таща за собой чемодан, нашла ключи в глубине кармана, услышала урчание мотора. Стоя на холодном ветру, она чувствовала, как уходит гнев, копившийся в ней в результате любовных историй, которые ей довелось испытать.

С печалью на сердце и сумбуром в голове она все-таки отыскала в глубине души спокойное местечко и, смакуя каждое слово, произнесла те, которые велела выбить на могиле доньи Инес: «Любви и моря хватит на всех».

– Даже если ты утонул, – прошептала она.

В городе, на еще темных улицах, ночные сторожа прогоняли бродяг, коты рылись в мусорных баках, фонари светили неверным светом, будто звезды на земле.

Жизнь.

Она нескоро пришла в себя, но последовала порыву и вернулась на улицу Монте Эскинса, чтобы окончательно осознать, что последний раз видит дом, где живет Пласидо Карвахаль. Она ехала по бульварам, открыв в машине окна и подставив лицо холодному ветру. Поравнявшись с домом номер двадцать шесть, она сбавила скорость, чтобы навсегда запомнить продуваемое ветром крыльцо, красивый фасад и убегающие метры мостовой.

Так мало и так много.

За три дня пребывания в столице она прожила полжизни, а может, и целую жизнь.

Она выехала из Мадрида по той же дороге, по которой въезжала, – управление Военно-воздушными силами слева, Триумфальная арка прямо по курсу, – по дороге, которая вела в горы; она преодолела их, потом покинула Кастилию и наконец увидела свое море.

Окна так и оставались опущенными, чтобы мир, недавно ею открытый, заполнил своими запахами те часы, которые у нее еще оставались.

Клара никогда не давала Пласидо повода думать, что она собирается заводить с ним долгий разговор, но в результате именно так и поступила. Она бы говорила с ним всю жизнь.

По мере того как она возвращалась к знакомой жизни, она пыталась привести в порядок мысли, думая о том, что произошло. Это было так неожиданно и оказалось таким целительным, что впервые за долгое время она не чувствовала горечи.

На душе у нее было легко, разве что собственная неверность немного мучила ее. Первый раз в жизни она пошла на то, на что дон Густаво пошел с ее матерью и со столькими еще женщинами.

Она подозревала, что и Хайме проделывал то же самое, поскольку никто не может выдержать столько лет на сухом пайке.

То же самое делал и Доминго, отец, который никогда им не был.

И Рената.

Она точно не знала, что должна при этом чувствовать, поскольку до сих пор считала, что неверность – это несчастный случай. А у нее с Пласидо было совсем не так. Наоборот. Это знали святые, которые к ним благоволили. Если она что и хотела удержать в себе, это то, что между ними было нечто большее, чем инстинкт совокупления. Их любовь была прекрасней всех тех, что она помнила, прекрасней любви к Хайме и даже любви к Инесите, мертворожденной бедняжке; это было единственное, о чем она не сказала Пласидо, чтобы не усугублять чувство вины. И она пришла к выводу, что, по сути, все произошедшее – это справедливое воздаяние за множество потерянных ночей.

Время в машине тянулось медленно. Солнце, поднявшееся над последней горной грядой, осветило поля пшеницы в обрамлении поздних цветов мака, которых она никогда не видела в Пунта до Бико: там росли камелии, гортензии и кусты дикого рододендрона.

Единственная тяжесть, от которой она не могла избавиться, это воспоминание о Каталине, своей наполовину сестре, сводной сестре, сестре по отцу. Эта девочка, которая была трудным ребенком и заставила ее через столько пройти, когда они были подростками, на которую она всегда смотрела с такой завистью; если бы она могла, то убила бы ее за то, что ей нельзя было входить в замок, потому что это была запрещенная территория для бедняков, рожденных на грязной земле.

И все-таки…

Она чувствовала настоятельную потребность найти ее в Аргентине и рассказать о том, что произошло с тех пор, как похоронили супругов Вальдес, сообщить про ее долю наследства и, смотря по обстоятельствам, может быть, сказать, что обе они дочери дона Густаво.

– Наполовину сестры, – сказала она вслух. – Или сводные сестры.

Она изо всех сил нажала на газ, как будто подобная мысль перевернула ее сознание.

Подъезжая к горам Галисии, она то и дело встряхивала кулаком, отгоняя последние страхи. Это будет последний поступок, чтобы выпрямить скрюченные годы. Нельзя оставлять все, как есть.

Ей всю жизнь стоило больших усилий преодолевать препятствия, которые были на каждом шагу: сначала на лесопилке, среди женщин, ненавидящих ее за должность счетовода, и потом на «Светоче», где поначалу ее принимали за стукачку, за приближенную сеньоры, которая ежедневно должна была докладывать ей о малейших нарушениях. А ведь, если вспомнить прошлое, худшее, что они могли сделать, – украсть пару сардин или тряпку для вытирания рук.

И, наконец, ее муж Хайме.

Она подумала о нем.

О том, что она сказала бы ему, или о том, что скажет однажды.

Она бы употребила такие слова, в которых прозвучали бы порок и клевета, глубокая обида и худшее бесчестье, к которому можно приговорить сына.

«Твой отец это знал. И скрывал это».

Хайме завопит и тысячу раз будет все отрицать, возненавидит ее и, тыча в нее пальцем, скажет:

«Вранье! Кто тебе это сказал? Откуда ты знаешь?»

Клара так и не решила, говорить ему или нет, когда миновала последний холм и вдали показалось побережье Пунта до Бико. Слева остался поселок Синко Пиникос, справа роща, посаженная ее отцом, доном Густаво. К замку Святого Духа вела прямая дорога, на обочине которой умер Доминго. Наконец Клара почувствовала облегчение, которого ей так не хватало с момента признания дона Селестино.

Глава 44

На следующее утро после возвращения Клара отправилась к доктору Вьейто.

Накануне, за ужином, она виделась с Хайме, который встретил ее у дверей замка и даже сам открыл решетку входной двери, когда услышал звук мотора, словно ждал ее тут со дня отъезда.

Хайме мало интересовали подробности соглашений с бельгийцем Вильяруа, так что он, выслушав Клару, с готовностью заверил ее, что любое решение, которое она примет, будет правильным. Клара подумала, что за время ее отсутствия он стал более терпимым и что нет лучшего средства против взаимных упреков, накопившихся за годы брака, чем расставание на разумное время. Она пожалела о том, что не делала этого раньше.

Он показался ей постаревшим, и еще она заметила, что у него дрожат руки, и это особенно очевидно, когда он подносит ко рту вилку или нож.

– С тобой все в порядке?

– Почему ты спрашиваешь? – ответил Хайме вопросом на вопрос.

– Просто так.

Это открытие пробудило в ней нежность, но она подавила ее: Клара знала себя и понимала, что если она даст волю этому чувству, то обретенная в Мадриде смелость ничего не будет стоить.

В консультации доктора Вьейто она дожидалась своей очереди, заняв кресло в приемной. Перед ней были две старые женщины болезненного вида, которые вежливо с ней поздоровались. Она подумала, что одна из них, кажется, жена Адамино, хозяина мастерской, где плели корзины, другую женщину она не знала.

Она увидела в зеркале свое отражение и поняла, что изменилась. Усталость от поездки наложила отпечаток на цвет лица. Возможно, морщин у нее было еще больше, чем у Хайме, но все это было не важно, главное, что произвело на нее впечатление, это изменившийся взгляд. Она смотрела на мир как сеньора, а не как служанка. Это открытие насторожило ее.

Когда она наконец вошла в кабинет, Селестино Вьейто встал и протянул ей руку. Она ответила на его рукопожатие и сразу же перешла к делу.

– Доктор… мне нужно, чтобы вы отдали мне записку со словами сеньора Вальдеса, – сказала она. – Это будет справедливо по отношению ко мне.

Доктор вопросительно приподнял бровь и спросил, зачем это ей, разве недостаточно того, что она их прочитала.

– Это часть моей жизни… – пробормотала она.

Доктор-всезнайка начал говорить о соблюдении воли умирающих, о том, сколько секретов раскрывают люди перед тем, как испустить дух, будто предсмертные хрипы побуждают скопившийся внутри газ вырваться наружу.

– Не будьте грубым, доктор. Не надо сравнивать меня…

Доктор ее перебил.

– Я только хочу сказать: все, что я записал, не имеет никакой цены и не может служить доказательством в суде и вообще нигде.

– Вы это о чем? Полагаете, я буду судиться с покойником?

– Нет, сеньора. С вашим мужем, – ответил он, глядя ей прямо в глаза.

– Вы оскорбляете меня. Как жаль, что мой отец доверился вам, а вот вы, напротив, мне не доверяете. Я никогда не думала о вас плохо, доктор.

Она встала со стула, на котором сидела по другую сторону письменного стола, отделявшего ее от Селестино Вьейто, и вышла из консультации, так хлопнув дверью, что перепугала остальных пациентов и сеньориту на коммутаторе, которая видела, как она уходила, будучи явно не в себе.

Ей захотелось подышать морем и унять волнение, прежде чем возвращаться на фабрику. То, что она сказала доктору, было больше, чем просто слова, но на самом деле в них не было ничего нового: еще одно свидетельство ее проклятой судьбы.

В порту шла обычная повседневная жизнь.

Трансатлантический лайнер готовился поднимать якорь.

Корабль поменьше только что прибыл с другой стороны земли, где жила Каталина, сводная сестра, сестра наполовину.

Рыбаки наполняли корзины рыбой в нескольких милях от берега.

Равнодушие окружающих было словно пощечина, и она была ей необходима, чтобы выйти из отстраненного состояния, в котором пребывала, подстерегаемая демонами, готовыми выпить ее кровь. Она ошиблась в докторе, который ничего толком не знал, как он и говорил, а может, он просто не хотел говорить. Она больше никогда к нему не обратится. Даже если будет очень надо. Даже по поводу дрожания рук у Хайме, которое будет чем дальше, тем хуже.

Она решила вернуться на фабрику, вспомнив все то, что говорил ей Пласидо, и восстановив в памяти все ценные впечатления, привезенные из столицы, как делает тот, кто покупает открытку с видом на море, которое открыл для себя во время медового месяца.

На «Светоче» она почувствовала, как тепло относятся к ней рабочие, и поняла, что ей их не хватало. Фигероа и Эстер Лама взяли ее под руки и привели в кабинет. Они хотели знать все о поездке в Мадрид и что за люди эти столичные жители, их мысли и фантазии.

Кларе не очень хотелось распространяться о деталях.

– Встреча получилась очень полезной, как и ожидалось. – Она повторила то, что уже говорила по телефону, а именно о требовании непомерно высокого процента. И добавила: – В следующий раз для обсуждения деталей сделки поедете вы, Фигероа.

У того заблестели глаза, стоило ему представить себя в кабинете знаменитого торгового агента, сеньора Вильяруа.

– А сейчас оставьте меня одну, прошу вас. Мне необходимо прийти в себя, – извинилась она.

Фигероа и Эстер Лама взяли свои бухгалтерские книги, но, прежде чем они закрыли за собой дверь, Клара решила кое-что узнать.

– Простите! Я вот что хочу спросить. Мой муж, все было хорошо?

– Он ни разу здесь не появился, донья Клара.

– Тем лучше.

На самом деле, подумала Клара, не лучше и не хуже. Из всех проблем небрежное отношение Хайме к фабрике заботило ее меньше всего. Сам он вообще считал свою миссию в этом мире выполненной. Он всегда говорил, что у него достаточно денег на собственные похороны, и считал непреложным законом жизни обеспеченного сеньора предаваться удовольствиям, которые включали в себя – «Почему бы и нет?» – думал он, – общение с сеньоритами из Виго, которые всегда слыли самыми хорошенькими.

Размышления на эту тему ни на минуту не занимали Клару. Наоборот. Ее больше беспокоило, что у него дрожат руки. Это был безошибочный признак старости.

В обеденный перерыв она вышла из «Светоча», сказав, что сегодня, возможно, уже не вернется. Она специально высказалась неопределенно, чтобы они не расслаблялись, но про себя знала, что именно так она и сделает.

Мария Элена и Лимита уже накрыли стол, когда она пришла в замок. Обе были скорее из мира мертвых, чем живых. Обеим было за семьдесят, но поскольку ни та, ни другая не демонстрировали признаков усталости, Клара не собиралась заменять домашнюю прислугу. Но в тот день она присмотрелась к Марии Элене со спины. Та уже не засыпала на ходу, но волочила одну ногу или обе, и Клара подумала, что эти две верные ей женщины заслужили временный отдых перед вечным покоем.

– А сеньор? – спросила Клара.

– Сказал, что пообедает не дома.

– И никаких подробностей?

– Никаких.

– А к ужину он придет?

– Этого он тоже не сказал.

Клара обрадовалась одиночеству, потому что на самом деле хотела спокойно подумать о своем, вместо того чтобы все время быть в напряжении, стараться не сделать ошибки и не сказать чего-то такого, что могло вызвать бурю.

Или догадки.

Однако в тот день она была благодарна судьбе за покой, царивший в замке, и за отсутствие свидетелей, поскольку хотела подняться в комнату с террасой Сиес и поискать там то, что нужно было срочно найти: времени было мало. И потому, даже не попробовав десерт, приготовленный бедняжкой Лимитой, – «Обещаю съесть его позже», – сказала она ей, – Клара встала из-за стола и направилась вверх по лестнице на галерею, где находились спальни, служанки же подумали, что она хочет провести там часы сиесты, как это обычно бывало.

Но она повела себя не как обычно.

Она взялась за ручку двери в комнату сеньоров Вальдес и, опасаясь, что заскрипят петли, осторожно открыла ее.

Она раздвинула занавеси, наглухо закрывавшие окна. Она чуть не потеряла сознание, увидев, что служанки оставили комнату такой, какой она была в день смерти доньи Инес. Матрас потерял свой природный цвет, а может, был просто покрыт пылью, которая не пощадила и изящный туалетный столик. Она заметила, что нервничает из-за того, что ее могут застигнуть врасплох, а ей необходимо было спокойствие, чтобы открыть комод и найти среди белья записную книжку доньи Инес, где, как она знала, был номер телефона еще с тех пор, как Эктор Грасси периодически, хотя и не регулярно, ей позванивал. Клара не знала, звонила ли донья Инес сама хотя бы раз или предпочитала ждать звонка, чтобы не раздражать свою дочь. «В конце концов, – подумала Клара, – самое лучшее, что могла сделать донья Инес, – это ждать. Дождалась же она дона Густаво, который вернулся с Кубы».

И когда она решила умереть, то вела себя точно так же. Она ждала.

Все перевернулось у нее внутри, когда она представила близость сеньора Вальдеса с Ренатой. Он внушил ей, что может влюбиться в нее, он придумал сказку, одну из тех, что сеньоры рассказывают служанкам, когда хотят их соблазнить, наобещал известно чего – благополучия и прекрасной жизни. У Клары сердце сжалось от сознания, что у бедной женщины тоже была проклятая судьба, ведь она так и не встретила достойного мужа, который подарил бы ей хоть каплю любви.

Она перевернула все бельевые ящики – и ее, и его.

Открыла шкафы с обувными и шляпными коробками.

Пересмотрела карманы всех пиджаков, пальто и плащей.

Она с любопытством приложила к себе блузки, чтобы представить, как выглядела в них донья Инес, и вдохнула их запах, словно взбудораженная кошка.

Нигде никаких следов.

Она снова перерыла все ящики, коробки и шкафы, нимало не заботясь о том, что шум может разбудить служанок во время их послеполуденного сна.

– Вот черт! – воскликнула она.

Она побросала все вещи на пол, открыла окна и двери на террасу Сиес. День был серый и пасмурный, влажность свинцовых туч проникла в комнату, и все быстро намокло от дождя.

Как раз в это время Лимита, которая шла через прихожую, взялась за перила и ступенька за ступенькой, преодолевая боль в почках, поднялась посмотреть, что происходит.

– Донья Клара, что случилось? – спросила она вполголоса, не осмеливаясь войти в спальню.

Клара села на кровать и, не сдержавшись, расплакалась.

– Можно войти?

Клара ответила, да, можно. Ей неважно было, что Лимита увидит ее в слезах. Служанка столько раз видела ее подавленной, в упадке, надломленной и снова возродившейся, что это было не так уж страшно.

– Что вы ищете, сеньора?

– Записную книжку доньи Инес в переплете из телячьей кожи, – выговорила она сквозь всхлипы.

Лимита обратила на нее безмятежный, как морской штиль, взгляд и сказала:

– Она там.

Волоча ноги, она подошла к круглому столику на террасе Сиес, открыла ящичек для бумаг и вынула оттуда записную книжку, где донья Инес записывала, чтобы не забыть, номера телефонов, счета «Светоча» за месяцы и годы, дни рождения важных персон и дни смерти, расписание приема таблеток дона Густаво, когда принимать и сколько.

Она протянула блокнот Кларите, и та сказала «спасибо» и «я сожалею», вытирая слезы.

– Идите отдыхать, я все уберу, – сказала служанка.

Глава 45

Телефон зазвонил в поместье «Генерал де Мадарьяга», когда на часах было пять с минутами, а в Пунта до Бико в этот момент было десять вечера.

Клара работала допоздна. Так как это было обычным делом, никто не обратил внимание на ее отсутствие, на то, что в кабинете горит свет, и на то, что она не выходила оттуда с самого утра, не обедала, ни разу ничего не перекусила и не попросила принести ужин.

Послышались гудки, и Клара заметила, что ее рука, державшая трубку, вспотела; как только в Виго установили первые телефоны, несколько линий протянули и в Пунта до Бико.

Один гудок.

Второй.

Третий.

– Кто говорит?

Это был голос молодого человека, ясный и четкий, но далекий, будто голос моряка в открытом море.

– Кто говорит? – повторил голос.

– Будьте добры Эктора Грасси.

– Алло? – раздался голос на другом конце линии в десять тысяч километров длиной.

Клара не сразу поняла, что связь прерывается.

– Могу я поговорить с Эктором Грасси?

Она сама не знала, почему попросила Эктора, а не Каталину, ведь она хотела поговорить именно с ней.

– Его нет, сеньора.

– Вы его сын?

– Да, – ответил он коротко.

Разволновавшись от этой новости, она продолжала.

– Я из семьи вашей матери Каталины, из Испании, – сказала Клара.

– Думаю, вы ошибаетесь. У моей матери нет семьи в Испании.

– Нет, есть, есть.

Она порылась в бумагах, разбросанных на столе, и открыла записную книжку на той странице, где был написан номер телефона.

– Я звоню в поместье сеньора Грасси «Генерал де Мадарьяга», провинция Буэнос-Айрес?

– Да, сеньора.

– Женатого на Каталине Вальдес?

– Да, сеньора, но повторяю: это какая-то ошибка, у моей матери нет семьи в Испании. Там все умерли.

– Получается, что ошибаетесь вы, – сказала Клара твердо, как всегда говорила, когда ей надо было настоять на своем. – Могу я поговорить с Каталиной?

– Ее сейчас нет.

– Так она сказала, что у нее в Испании нет семьи?

– Извините, вы можете себя назвать, кто вы? – спросил немного раздраженно сын Каталины.

– Да, простите. Меня зовут Клара, я звоню из Пунта до Бико, из замка сеньоров Вальдес, где родилась ваша мать.

Этот факт несколько смягчил сына Каталины, и тон голоса стал не таким отстраненным.

– Ах да! Мама рассказывала нам о замке и бабушке Ренате.

– О бабушке Ренате? – переспросила Клара.

– Да, сеньора. О нашей испанской бабушке. Я передам маме, что вы звонили. А сейчас я должен повесить трубку.

– Умоляю, не вешайте трубку, пожалуйста. Скажите, когда я могу поговорить с вашей матерью?

Молодой человек отошел от телефона, чтобы посмотреть, не вернулась ли Каталина с прогулки вместе с сеньоритой Уэлдин, которая ухаживала за ней вот уже год или около того; у нее тогда случилось кровоизлияние в мозг, после которого она стала передвигаться с трудом.

– Вы сказали, вашего отца нет дома, так?

– Мой отец умер, сеньора.

– Соболезную, – искренне проговорила Клара – Будьте любезны, скажите вашей матери, что звонила Клара, дочь служанки. И что мне необходимо с ней поговорить. Каталина знает, кто я.

– Дочь служанки?

– Ваша мать знает, кто я, – повторила она. – Пожалуйста, запишите номер, который я вам сейчас продиктую.

Клара четко произнесла цифру за цифрой номер телефона на «Светоче».

– И код Испании, – напомнила она.

Разговор закончился, и Клара почувствовала острую боль в груди, как будто сердце под темной блузкой вот-вот остановится, и она крепко прижала руки к сердцу, чтобы унять сильную тревогу, до тех пор ей неизвестную; ей стало так страшно, что она засомневалась, сможет ли подняться со стула и вернуться в комнаты замка, где все обитатели стали ей не знакомы. Даже она сама. Даже каменные стены замка Святого Духа стали казаться чужими.

Мысли путались в голове, когда она попыталась восстановить в памяти разговор, навсегда изменивший историю ее жизни, тот самый, который заставил ее страдать и жить во лжи и который носится в воздухе с момента разоблачения, сделанного доктором Селестино Вьейто. Она почувствовала, что головоломка снова не имеет решения. Невозможно объяснить, почему Каталина говорила своим детям о бабушке Ренате. На секунду она подумала, что это признак раннего помешательства, но тут же отвергла эту мысль, поскольку сын Каталины был совершенно уверен в том, что говорил, как если бы вырос, имея перед собой образ бабушки Ренаты, не вызывавший сомнений в том, что мать говорит правду.

Это и была правда.

Вся жизнь пронеслась у нее перед глазами, вся последовательность событий. С того момента, когда она впервые увидела донью Инес и та спросила: «Ты Клара?», и до той минуты, когда она умерла. Она вспомнила ее голос, когда она говорила, что голубые глаза Клары напоминают ей мать.

– Она была очень красивая женщина…

Клара повторяла беспорядочные фразы, которые тут же исчезали, словно беглые преступники в ночи.

Она дышала с трудом.

Волнение теснило грудь, и ей показалось, будто воздух проникает в легкие сквозь щели в обуявшей ее тревоге из-за того, что еще предстоит узнать. Она не могла бросить этот разговор на середине, в ожидании, когда сын Каталины донесет до своей матери, что она звонила. И не знать наверняка, сделал ли он это или повесил трубку, полагая, что Клара – это какая-то сумасшедшая из Испании, имеющая корыстные интересы и недобрые намерения.

Она не могла оставить все, как есть.

Она снова сняла трубку, набрала номер и прослушала несколько гудков, пока на другой стороне света, на другом берегу океана не сняли трубку.

Ей ответил тот же голос.

– Кто говорит?

– Это Клара, – сказала она. – Это снова сын Каталины, правда?

– Да, сеньора. Мама еще не вернулась. Я ей все передам.

– Я буду ждать, – сказала она твердо, чтобы молодой человек не изменил своих намерений.

– Я не знаю, сколько это займет времени.

– Не важно. У меня целая ночь впереди.

Клара не смогла бы вспомнить, сколько прошло времени, когда она, твердая и непоколебимая, сидела у телефона, не обращая внимания на то, что лоб у нее вспотел, а тело напряжено. Может, прошло несколько минут, а может, целый час. Она точно не знала, сконцентрировавшись на ожидании, как будто это было последнее, что она должна сделать в своей жизни.

И так она сидела до того момента, пока юноша не возобновил разговор, прервавшийся в ночи в Пунта до Бико, в кабинете Клары с видом на море, мрачное, словно волчий вой.

– Вы еще здесь?

– Я здесь.

– Передаю трубку маме.

Клара выпрямилась на стуле.

– Кто это?

Голос Каталины казался далеким, как далеки были и ее руки, лицо, морщинки вокруг глаз.

– Каталина, это Клара.

– Клара, – повторила та.

– Я дочь служанки, – сказала она без стыда и стеснения, как будто этот факт был доказан, определен и неотвратим. – Помнишь меня?

– Клара, – снова повторила Каталина.

– Каталина, нам нужно поговорить, пока старость со всей ее мерзостью не лишила нас памяти.

Глава 46

14 января 1966 года черный «мерседес» остановился около замка Святого Духа в час сиесты; день был ветреный и холодный, подобно скалам, как потом вспоминала женщина, которую уже тогда не пощадили годы. Она вышла из машины с помощью двоих мужчин в униформе и фуражках, они усадили ее в инвалидное кресло и довезли до главных дверей в замок, в которые она стала стучать слабеющими руками.

Никто не был предупрежден ни о ее визите, ни о путешествии, так что служанки какое-то время сомневались, открывать ли дверь или подождать разрешения хозяев.

Они только что закончили обедать и сидели в гостиной у камина, думая каждая о своем и почти не глядя друг на друга, поскольку устали видеть одно и то же и так близко.

После разговора с Каталиной Клару не оставляла мысль о том, чтобы поехать к ней и распутать наконец клубок жизненных нитей их обеих. Но никаких новостей не было, и она находилась в постоянном тревожном ожидании, не звонил ли телефон и не приносил ли почтальон конверт с аргентинской маркой. Единственное, что произошло необычного за эти более чем два года, пришло письмо из Мадрида. То, что написал Пласидо, Клара несколько недель не могла прочитать целиком, потому что как только она брала в руки этот листок бумаги, то начинала плакать и не могла продолжать. В письме не было признания в любви или прощания: красивым слогом он писал, как уверен в том, что дела у нее обстоят наилучшим образом, как она и хотела, в соответствии со своими убеждениями и намерениями обрести правду, единственное, как снова написал Пласидо, из-за чего стоит переносить жизненные невзгоды.

Клара не забыла его, но с тех пор, как она вернулась из столицы, старалась не слишком волновать свою душу: она достаточно настрадалась. Хватит и того, что она узнала его, и не стоит взращивать в памяти ожидание перемен.

Мария Элена заторопилась к хозяевам, не зная толком, что им сказать и о ком докладывать, и потому решила обойтись двумя словами, которые наиболее точно описывали ситуацию.

– Прибыла Каталина.

Клара вскочила с дивана, где уютно дремала, положила очки для чтения на столик и вышла ей навстречу, оставив Хайме наедине с его мыслями, чуждого всему, что происходило в стародавние времена.

Когда она появилась в вестибюле, на обеих сестер напала непонятная дрожь, как будто увидеть друг друга здесь было завершением их жизни.

Сестры обнялись, и Клара почувствовала, как больна Каталина: объятия были слабые, а взгляд настолько изменился, что ее трудно было узнать.

– А ты не изменилась, плутовка. Красавица, как и была, – сказала та в аргентинской манере, которую приобрела сразу же после того, как ступила на землю Буэнос-Айреса: это был лучший способ отстраниться от Пунта до Бико.

Каталина увидела Клару-подростка и почувствовала облегчение, убедившись, что от тех времен ничего не осталось – ни былого неприятия, ни шипов ненависти, обуревавшей ее в детстве.

– Нам нужно о многом поговорить…

Клара вытерла слезы и покатила инвалидное кресло в гостиную с камином, где Хайме решил их подождать. Он не до конца поверил в сообщение служанки. Когда он увидел жену и Каталину, то подошел к ним и смог выговорить только:

– Ты вернулась.

Она поманила его к себе, чтобы обняться, как обнялась с Кларой.

– Сколько лет прошло? – спросил он.

– Сорок два года, – ответила Каталина, выдержав его взгляд.

– Вечность, – услышали они, как прошептала Клара.

То был вечер, когда дочери дона Густаво вместе гуляли по аллеям своего детства.

Клара с усилием толкала кресло по влажному песку и грязным лужам, но Каталина попросила ее снова проехать по этим дорожкам, которые никогда не забывала и всегда хранила в памяти, несмотря на то что покинула их по доброй воле и в приступе безумия, в чем, впрочем, она не раскаивалась: тогда нужно было отдалиться, убежать как можно дальше, чтобы не пересекаться ни с одним обитателем замка Святого Духа.

Там, в городе Генерал де Мадарьяга, она стала возрождать себя из пепла, сшивая лоскутки истории, которую Рената решила поведать на смертном одре, где она и почила в одиночестве, но с миром в душе.

– Я не думала, что вернусь, Клара.

– Ты была счастлива?

– Временами.

Ветреный день уступил место сияющему солнцем вечеру, что бывало нечасто в это время года. Клара рассказала Каталине о переменах, произошедших в Пунта до Бико, о своем желании познакомить ее со «Светочем», о преуспевании фабрики, о китах и кашалотах, о прогрессе, достигнутом работницами, «которые умеют читать и писать, как мы», – сказала она. Она так и не нашла времени спросить ее, почему Каталина говорила сыну о бабушке Ренате, и раскрыть все, что той было известно, потому что не хотела разрушить ощущение счастья, до той поры ей неизвестного.

– Отвези меня в порт, Клара. Посидим на моле, я хочу видеть море.

– Тебе не важно, если тебя увидят?

– После стольких лет вряд ли меня кто-нибудь узнает.

Поместье «Генерал де Мадарьяга» было не более, чем просто земля, бесконечные горизонты огромных угодий, принадлежавших Грасси, земля, где паслись коровы, тысячи черных, коричневых и рыжих коров.

– Чтобы увидеть море, нужно было ехать в Пинамар, а Эктор не любил выезжать куда-то из своих владений.

– Твой сын сказал, что он умер…

– Умер от болезни печени. Кожа пожелтела, глаза потускнели. Мы объездили все больницы в Буэнос-Айресе. Но никто ничего не мог поделать. Не хочется об этом говорить…

Клара докатила кресло с Каталиной до входа на территорию порта, где они увидели незанятую скамейку. Каталина поднялась с огромным трудом и с помощью сестры, которая поддерживала ее, тяжело опустилась на каменную скамью.

– А он как-то полинял, – сказала Каталина, окинув взглядом порт, откуда она снялась с якоря без всяких объяснений и не оставив ни малейшей надежды для матери, которая, как она уже знала, ею не была.

Клара улыбнулась на это замечание, поскольку до сих пор ей не приходило в голову думать о том, как невзрачны рыбацкие хижины. Она указала на трубы «Светоча», видневшиеся вдали.

– Это твое наследство, Каталина. Не я должна тебе об этом говорить, поскольку я тут никто, – сказала она, садясь рядом с ней. – Но дело в том, что Хайме даже не знает, что я тебе звонила и что поэтому ты здесь.

– Я приехала не за деньгами. Они мне не нужны, Клара. У нас хватит денег на два поколения вперед. Моим детям очень повезло. Они получили прекрасное воспитание, а главное – у них есть семья. Я приехала не из-за наследства, – повторила она. – Я приехала из-за тебя.

У Клариты затуманился взор.

– Расскажи мне о себе.

И она начала с начала, с того времени, когда донья Инес устроила ее брак с Хайме почти сразу после отъезда Каталины в Аргентину. Разумеется, Каталина знала о свадьбе от Эктора, но промолчала. Пусть говорит Клара.

– Мы были более или менее счастливы до тех пор, пока я не забеременела Инеситой. Ей так не хотелось приходить в это мир, что она родилась мертвая.

Каталину взволновал рассказ сестры, но она сдерживалась, никак не обнаруживая того, что чувствовала. Они обе были сдержанны, словно не хотели, чтобы слова прорвались наружу раньше времени. Возможно, каждая думала про себя: «Что ей известно?», имея в виду другую.

И, однако.

Обе знали, что с возрастом каждая завоевала себе свободу и больше не связана ни церемониями, ни предрассудками, ни страхом узнать правду.

– С тех пор столько воды утекло, – сказала Клара. – Почему ты приехала, Каталина? Действительно из-за меня?

– Все решил твой звонок.

Обе женщины молчали несколько минут. Клара накрыла ладонью руку Каталины.

– Разговор у нас не состоялся. Кто подсказал мне, чтобы я тебе позвонила? И как я хотела тебя увидеть! Несмотря на все зло, которое ты мне причинила!

– Я знаю, – согласилась Каталина. – И прошу у тебя прощения.

Они стали вспоминать то время, когда обе жили в замке Святого Духа. Каталина сожалела о том, что плохо обращалась с Кларой. Долгие годы она думала об этом и нашла только одно объяснение.

– Я чувствовала себя одинокой и недолюбленной. Я будто знала, что я не из этой семьи. И болезненно ревновала к тебе, Клара. Я не могла этого выносить. Это было сильнее меня. Я ненавидела тебя и желала тебе смерти. Хотела, чтобы с тобой случилось какое-нибудь несчастье. Я исходила ядом.

– А я никогда не понимала, почему так. Я ничего такого не делала, чтобы завоевать внимание доньи Инес. Наоборот. Она всегда старалась поступать так, чтобы ты получала всю ее заботу. Она любила тебя всей душой. Если бы ты знала…

– Остановись. Сила природы могущественна и непобедима.

Клару будто огнем обожгли эти слова: «Сила природы могущественна».

– Ни ты, ни донья Инес не заслуживали стольких лет страданий, – продолжала Клара. – По крайней мере, позволь мне рассказать тебе о том, как страдала твоя мать.

В этот момент Каталина взглянула прямо в глаза Кларе.

– Она никогда не была моей матерью.

Клару охватила дрожь.

– Что ты такое говоришь?

– Я дочь служанки, – ответила Каталина с такой ненавистью, что Клара испугалась.

Каталина устремила взгляд на горизонты своего детства, как делала это много раз и выплакала столько слез в поисках ответа, почему ее не покидает вечная тревога, почему ей всегда плохо на душе.

– Ты дочь доньи Инес и дона Густаво Вальдеса. Моя мать, Рената, поменяла нас сразу после рождения. Она забеременела от нашего отца, и он просил ее сделать аборт, чтобы не обнаружился его грех и его позор – сделать ребенка служанке. В обмен он предложил ей в собственность кусок земли.

Клара обхватила колени Каталины и безутешно разрыдалась, уткнувшись в плед, которым накрыла ей ноги, чтобы защитить от влажного холода Пунта до Бико. Все, что та сказала, теперь уже было неважно.

– Что ты такое говоришь… – повторяла она.

– Правду, – ответила Каталина. – Мне рассказала ее моя мать перед смертью, она больная лежала в доме, где я родилась, пока твоя мать, донья Инес, рожала тебя в комнате с террасой Сиес. Правду, – повторила она.

– Но почему же ты так долго не рассказывала ее мне?

– Потому что только сейчас мы можем ее вынести.

– Каталина! – вскричала Клара, продолжая плакать.

– Мы всю жизнь платили за это, но знаешь что? «Светоч» всегда был твоим детищем так же, как аргентинское мясо моим. На шкурах коров красуется клеймо, которое мой муж составил из двух наших инициалов, которые можно прочитать как «дочь служанки», и это всегда было правдой. А теперь я передаю эту правду тебе.

Клара вытерла слезы и поняла, что считать судьбу прокля́той – это слишком мало, чтобы объяснить столько лет страданий, и что никакое состояние, нажитое на сером янтаре кашалотов, эти страдания не компенсирует.

– Что нам теперь делать, Клара?

– Я не знаю.

В полночь в Пунта до Бико разразилась сильная гроза, и молнии сверкали над замком Святого Духа. Клара истолковала раскаты грома как заклинание окружавших ее духов, чтобы ответить за то молчание, которое сопровождало ее всю жизнь.

Она закрылась в храме книг, то есть в библиотеке замка, и села в кресло; когда-то здесь она и донья Инес искоса поглядывали друг на друга, не зная, что за сила их соединяет. Тогда ни одна даже не подозревала, что Рената вырвала с корнем судьбу той, кого произвела на свет в родовых муках в феврале 1900 года.

С невозмутимым спокойствием донья Инес заговорила.

Там, в ином мире, не существует ни лжи, ни полуправды, ни желания раскрыть тайну.

Нет там и горестей.

Клара почувствовала, как прошлое накрывает ее огромной волной. Такой же огромной, как та, что поглотила Сельсо на корабле «Санта-Исабель».

Донья Инес что-то прошептала и вздохнула.

И, чтобы ничего не забыть, Клара все записала в дневнике и оставила его, как есть.

Это были последние строчки.

И тут, улыбаясь, появился Пласидо, положил руку ей на плечо и сказал: «Ты этого добилась, Кларита. Пусть правда доделает остальное».

Пунта до Бико, октябрь 1985 г.

Гарпунщик «Светоча» выловил последнего кита в Галисии.

– Вот докуда мы дошли.

Падре фра Мартин Сармьенто посетил Галисию в XVII веке и уже тогда видел китов в устье реки Понтеведра. Они дошли до острова Тамбо, где река несла свои мирные и прекрасные воды. Через триста лет человек научился добывать китов с помощью заостренного гарпуна, после чего на моле консервной фабрики оставались потоки крови.

Кровь привлекала сардин.

– Досюда.

Мой голос – это шепот, его слышат работницы, которых я научила читать и писать. Их дочери наследуют занятие матерей, как в средневековых королевствах, и они могут подтвердить мои слова.

Я проиграла битву.

Такую же, какая была на Канелиньясе[101].

И все остальные.

Теперь мне остается только потерпеть кораблекрушение в моем море.

Я отправлюсь к островам Сиес и Сальвора. И там на мысу стоит дом, в который я привела Пласидо.

– Это сила моей земли, – сказала я ему.

Хайме Вальдес Ласарьего, вдовой которого я являюсь, скончался весной 1978 года, охваченный дрожью, которую я заметила у него, когда вернулась из Мадрида, не имея ни сил, ни смелости признаться ему, что влюблена в другого мужчину.

Мой муж показал мне, что можно прожить всю жизнь с дрожащими руками.

Как и его мать, он попросил, чтобы ему постелили в спальне с террасой Сиес. Я укутала его и взяла за руку. Он так и не узнал правду о своей семье. Мы с сестрой решили, что так будет лучше.

– Мне будет тебя очень не хватать, – прошептал он.

– Ты бы мог сказать мне об этом раньше.

Я иду на кладбище с букетом свежих цветов, которые сама срезала в розарии замка. Никто не удивляется, видя меня каждый день в одно и то же время и на той же дороге.

– Вон идет Кларита. Она всегда в печали.

– Это не печаль. У нее глаза, как у сумасшедшей, – говорят мужчины.

– Много ты понимаешь! – отвечают им женщины.

Я слышу их и мысленно соглашаюсь: глаза, как у сумасшедшей, ошибки нет. Эти женщины всегда заботились обо мне с тех пор, как умерли мои братья.

Леопольдо мы похоронили в июле этого, 1985 года, в возрасте семидесяти восьми лет. Он уже знал, что со «Светочем» покончено.

Запрет правительства на китовую охоту поставил на нас точку.

Торговля иссякла.

И смотри-ка, мы продолжаем существовать.

И смотри-ка, мы торгуем с рабочими.

И смотри-ка, мы говорим с политиками.

Но все это ни к чему.

Моя сестра по отцу, Каталина Вальдес Комесанья, все еще живет в поместье «Генерал де Мадарьяга».

Но она ничего не помнит.

Даже не знает, кто она такая.

И кем она была.

– Это к счастью, – говорю я тем, кто знал ее юной, видел, как она уезжала, и иногда спрашивает о ней.

Так что я осталась одна.

Клара. Без титула донья и без почтительного «сеньора де Вальдес».

Я последняя в замке Святого Духа.

Я пережила бури и невзгоды.

И много лжи.

Только Пласидо Карвахаль и женщина, потерявшая память, знают правду.

– Единственное надежное место… – сказал он мне в Мадриде.

– Которое стоит труда, чтобы жить, – отвечаю я, пока иду по дороге с розами в руках.

Я слишком припозднилась.

Я унаследовала характер доньи Инес даже в том, что так долго не умираю.

Не хочу присутствовать на закрытии «Светоча».

Я исписала от руки двадцать девять тетрадей, озаглавленных «Любовный дневник». Они пронумерованы и датированы.

Если кто-то найдет их в замке Святого Духа, когда меня уже не будет, прочтите их и вы узнаете мою историю, рассказанную моими словами.

А также историю доньи Инес и дона Густаво.

Историю Хайме, Леопольдо и Каталины.

Историю Сельсо.

Историю Инеситы, которая не умерла, так как родилась мертвой.

Историю Ренаты, Доминго, Лимиты, Марии Элены.

А также историю Исабелы, удостоенной нашей фамильной мраморной доски.

И историю Пласидо, единственного мужчины, сделавшего меня счастливой, когда я поняла, что такое счастье.

Не надо увековечивать ни мое имя в камне.

Ни мою фамилию.

Чтобы никому не лгать.

За неимением правды.

Моя благодарность

Прежде чем вы разойдетесь, я бы хотела, чтобы вы прочитали эти слова моей благодарности.

Всем, кто провел время, листая страницы этого романа: спасибо за терпение и усердие.

Сказать по правде, я сама не знала, куда приведет меня история доньи Инес, Клары и Каталины. И куда приведет меня их взаимная любовь и нелюбовь, которые до сих пор отзываются во мне болью.

Прошло три года с тех пор, как я начала писать с единственным намерением.

Писать.

Писать.

И продолжать писать.

По ходу дела я читала о Галисии, я ездила в Галисию и была облеплена историями женщин, которые были «сеньорами Никто». Никому не известные и никому не интересные. Одинокие души тех, кто населяет фабрики, порты, молы. Пусть хотя бы на этих страницах я поклонюсь до земли им всем.

Их слезам.

Их морщинистым рукам.

Их сердечной боли.

Позвольте мне поблагодарить музей консервной промышленности в городе Виго за его тщательную и прекрасную работу.

Благодарю Селестино Вьейтеса за огромные усилия, затраченные на работу с документами о кораблекрушении «Санта-Исабель» в его книге «Титаник галисийских берегов».

Благодарю редакции газет АВС, «Маяк Виго» и «Жизнь Галисии» за то, что они сохраняют напечатанной память о нашей истории.

Благодарю Бобби Фернандеса де Бобадилья, который великодушно предоставил мне историю своей матери. Жизнь доньи Инес Ласарьего списана с нее.

Благодарю каждый источник, из которого я пила, утоляя жажду, чтобы дойти до этих строк.

И спасибо, в который уже раз, моим сыновьям, Яго и Гонсало, которые, даже повзрослев, так и не смогли привыкнуть к моим отлучкам.

Сноски

1

Архипелаг у побережья провинции Понтеведра в Галисии. Здесь и далее примечание переводчика.

2

Фанега – мера сыпучих тел, равная 55,5 литра.

3

Доминго (исп.) – воскресенье.

4

Движение за отмену рабства и освобождение негров в США, начавшееся в 30-е гг. XIX века.

5

Деятель национально-освободительного движения на Кубе (1853–1895), поэт, публицист, литературный критик. Национальный герой Кубы.

6

Королева Испании с 1833 по 1868 г.

7

Король Испании с 1870 по 1873 г.

8

В 1875 г. член городского совета Барселоны. Позднее депутат и сенатор законодательного собрания провинции Каталония.

9

Королева-консорт, регентша Испании в 1833–1840 гг.

10

Герой романа французского писателя XVI века Франсуа Рабле о двух знаменитых обжорах.

11

Сантьяго-де-Компостела – главный город Галисии.

12

Имеется в виду война Кубы за независимость от Испании, которая закончилась потерей этой колонии.

13

Эмилия Пардо Басан (1851–1921) – одна из крупнейших писательниц Испании.

14

Росалия де Кастро (1837–1885) – испанская поэтесса галисийского происхождения. Писала на испанском и галисийском языках.

15

Город в Мексике, на границе с Калифорнией.

16

Колониальная крепость, которая защищает вход в бухту Гаваны. Один из адресных видов города.

17

Нам нужно в Сан-Ласаро (англ.).

18

Подождите, сэр (англ.).

19

Экзорцизм – религиозный обряд, имеющий целью изгнание дьявола.

20

Оришес – духи афро-кубинских и афро-бразильских культов вуду.

21

Заболевание нервной системы, характеризуется непреодолимыми приступами сонливости.

22

Плащ тореадора, которым дразнят быка.

23

Музыкальный жанр, зародившийся на Кубе. Является неотъемлемой частью комических представлений в стиле буфф.

24

Очевидно, речь идет о переводе старейшей французской газеты «Ле фигаро», основанной в 1826 г.

25

Популярные американские журналисты конца XIX – начала ХХ века.

26

Антонио Маура – испанский государственный деятель, председатель Совета министров.

27

Альфонсо XIII (1886–1941) – король Испании с 1886 по 1931 г.

28

Эдуардо Пондаль (1835–1917) – один из самых известных поэтов Галисии второй половины XIX века.

29

Эстрада Пальма (1835–1908) – первый президент Кубы с 1902 по 1906 г.

30

Леопольдо Алас (1852–1991) – автор одного из самых известных испанских романов. Был обвинен в плагиате романа Флобера «Мадам Бовари». В ХХ веке был признан классиком испанской литературы.

31

Тропические леса.

32

Испанский жаргон: блаженная, заступница.

33

Поденные рабочие.

34

Крюк, крючок (исп.)

35

Мэр города (исп.)

36

Фунгицидный дезодорант, производится в США и в некоторых странах Европы.

37

Певчая птица из семейства славковых.

38

Имеется в виду Компьенское перемирие, т. е. договор между Германией, потерпевшей поражение в Первой мировой войне, с одной стороны, и Францией, Великобританией, США и другими державами Антанты – с другой.

39

Нож с изогнутым лезвием.

40

Мексиканский литограф и иллюстратор (1852–1913), оказавший огромное влияние на многих латиноамериканских художников благодаря своей сатирической остроте и социальной активности.

41

Большой театр Гаваны. Открылся в 1838 г. Назван в честь тогдашнего губернатора Кубы Мигеля Такона.

42

Сид Кампеадор – герой испанской эпической поэмы «Песнь о моем Сиде», написанной в начале XIII века, о подвигах национального героя Испании в период Реконкисты (освобождения Испании от арабского владычества).

43

Полное название города – Сантьяго-де-Компостела.

44

Так в XVIII–XIX вв. называли маленьких девочек знатных родов и юных фрейлин.

45

Празднуется в конце июня.

46

В Европе так называют Первую мировую войну (1914–1918).

47

Мигель Примо де Ривера (1870–1930) – диктатор, председатель правительства при короле Альфонсо XIII.

48

Крупный залив на побережье Техаса, часть Мексиканского залива.

49

Гульельмо Маркони (1874–1937) – изобретатель беспроволочного телеграфа. Буква «М» – отличительный знак судовых радистов.

50

Корабельные плотники занимались ремонтом деревянных частей судна и в том числе изготовлением лопат для судовой кочегарки.

51

Пакито – уменьшительное от Франсиско.

52

Эдуардо Дато (1856–1921) – государственный и политический деятель Испании, трижды назначался премьер-министром.

53

Гражданский знак отличия за заслуги во время массовых бедствий.

54

Военная награда Испании за заслуги в мирное время или во время войны в тылу.

55

Поперечные ребра корпуса судна.

56

Мясная порода, выведенная в Шотландии в XIX веке.

57

Американская торговая марка корма для животных.

58

Академическая степень, квалификация (в некоторых странах ученая степень).

59

Диктатура генерала Мигеля Примо де Риверы началась с государственного переворота 23 сентября 1923 г. и закончилась его отставкой 28 января 1930 г. Первый этап его правления назывался Директория.

60

Имеется в виду видение Девы Марии, произошедшее, согласно легенде, в городе Лурд (Франция).

61

Национальная одежда во многих странах Латинской Америки, длинная льняная рубашка.

62

Последняя колониальная война Испании (1921–1926), так называемая Рифская война. Одна из самых кровавых и жестоких между двумя мировыми войнами.

63

Изречение приписывают китайскому стратегу и военачальнику Сунь-Дзы, автору знаменитого трактата «Искусство войны».

64

Ла Ланзада – самый большой пляж в Галисии, длиной до трех километров. Считается экологически чистой зоной.

65

Лурд – город во Франции, в Северных Пиренеях. По легенде, жительнице города стала являться Дева Мария. Одно из мест паломничества.

66

Бернардо Альфахеме – основатель и владелец крупного консервного предприятия. В его честь названо рыболовецкое судно, которое в 1944 г. было превращено в памятник в городе Виго.

Кандас – пригород Хихона, города на севере Испании в провинции Астурия.

67

Провинция на западе острова Куба.

68

Жареные куски крупной каракатицы.

69

Коалиция левых политических сил, которая в 1936 году одержала победу на парламентских выборах.

70

Анархо-синдикалистское объединение профсоюзов в Испании.

71

Установление диктатуры Хосе Антонио Примо де Ривера, закончившейся в 1930 г.

72

Имеется в виду борьба за независимость Каталонии.

73

Установление республики и выборы президента А. Саморы в 1931 г. (во время испанской революции 1931–1939 гг.)

74

Испанский генерал, управлял Испанией с 1939 по 1975 г. в качестве диктатора. Взял себе титул каудильо.

75

Город на крайнем северо-западе Марокко.

76

Вымышленный кит, властитель морей, персонаж романа Германа Мелвилла.

77

Твердый, легко воспламеняемый воск приглушенных серых и черных тонов. Вырабатывается желчной секрецией в кишечнике кашалота.

78

Маруха Мальо (1902–1995) – художница, критиковавшая диктатуру Франко.

79

Рафаэль Альберти, Мария Тереса Леон, Антонио Мачадо, Федерико Гарсиа Лорка – известные литераторы, не согласные с режимом Франко.

Хихон – город в Астурии, в те времена центр искусств и литературы.

80

Кукурузная водка.

81

Имеется в виду клеймо для скота.

82

Подразделение Гарварда, выпускающее бакалавров.

83

Президент Аргентины с 1880 по 1896 г. и с 1898 по 1904 г.

84

В испанском языке первые буквы слов «дочь служанки» (Hija de Criada) совпадают с инициалами персонажей: H. C. (Эктор пишется как Hector, а Каталина – Catalina).

85

В рекламе этих сигарет было сказано, что они не только не вредят здоровью, но и приносят пользу.

86

Ортега-и-Гассет (1883–1955) – испанский философ, публицист, социолог.

87

6 октября 1934 г. глава Женералитета Каталонии Луис Компанис провозгласил независимость республики. На следующий день автономия была отменена, а Компанис посажен в тюрьму.

88

Один из создателей Галисийского статута автономии (1882–1966).

89

Высший законодательный орган государственной власти в Испании.

90

Альфонсо Даниэль Родригес Кастелао (1886–1950) – галисийский политик, писатель, художник и врач. Один из отцов галисийского национализма.

91

Атлантизм – идеология, которая выступает за более тесный союз между США и Европой.

92

Область в Галисии, неподалеку от города Виго.

93

Ультраправая церковно-фашистская политическая партия в Испании. Основана в 1933 г. Хосе Антонио Примо де Риверой.

94

Сестра Хосе Антонио Примо де Ривера, активистка Фаланги (1907–1991).

95

Полицейское военизированное формирование. В отличие от полиции, действовало преимущественно вне городов.

96

Конное шествие в честь царей-волхвов, проводится в ночь с 5 на 6 января. Символизирует приход волхвов к новорожденному Иисусу. В этот день беднякам раздавали бесплатное угощение по карточкам.

97

Собор, высеченный в скале в память о погибших с обеих сторон в Гражданской войне. Был построен по инициативе Ф. Франко силами пленных республиканцев, большинство которых погибло при строительстве. Был открыт в 1959 г. Строился 18 лет.

98

Дуайт Дэвид Эйзенхауер (1890–1969) – 34-й президент США (1953–1961) от Республиканской партии. Генерал армии США. Крупнейший полководец времен Второй мировой войны.

99

Британский кинорежиссер и продюсер (1921–1995).

100

Испанская певица и актриса (1944–2006).

101

Береговая линия в провинция Понтеведра. Там в марте 1937 г. состоялась битва за Страну Басков.

Content

Сонсолес Онега
Дочери служанки

Часть 1. Пунта до Бико, февраль 1900 года

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть 2. Пунта до Бико, 1915 год

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Часть 3. Пунта до Бико, 1940 год

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть 4. Пунта до Бико – Мадрид, 1962 год

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Моя благодарность

Сноски