Хващевская Оксана

Её ванильное лето

Оксана Хващевская

Её ванильное лето

Больше не забыть это лето.

Ветром по щекам будет где-то

Осень целовать. Жаль, наверно,

Ветер не умеет так нежно…

М. Абросимова

Глава 1

Над сонными полями неторопливо плыла летняя ночь, пронизанная призрачным светом близких звезд и молодого месяца, повисшего над тихим лесом. Ночь, наполненная сладким ароматом зацветшей липы и чуть слышным перешептыванием наливающихся колосьев.

Небольшая деревня — хат сорок, приютившихся у извилистой дороги, — давно спала, утомленная июньским зноем и бесконечными повседневными хлопотами. И только на школьном дворе бывшей четырехлетки, под густой тенью диких слив, все не прекращались негромкие разговоры, которые то затихали, переходя на бормотания, то разгорались вновь. Время от времени они разбавлялись негромкими аккордами гитары, звучным храпом и веселым, заливистым девичьим смехом.

Школьный двор так и называли школьным, даже после того как добротный одноэтажный сруб под новой шиферной крышей, служивший много лет начальной деревенской школой, переделали под магазин. Когда-то двор был главным местом сбора местной молодежи. Тогда дети нынешних стариков, доживающих свой век в деревне, были подрастающим поколением семидесятых. Теперь же школьный двор стал местом обитания деревенского хулиганья, банды или шайки, как за глаза называли ребят — современную молодежь, которая взрослела на стыке столетий. Их родители появились на свет и выросли здесь, в Васильково. Жизнь когда-то разбросала их по всему Советскому Союзу, но связь с этим местом осталась. Городские мальчишки и девчонки съезжались сюда каждое лето, чтобы провести его у своих бабушек и дедушек.

И вот уже не первый год первенство в деревне среди молодежи принадлежало троим: Андрею Швецу, Васе Кулику и Сашке Хоменку. Ребята никого не принимали в свою компанию и дружили столько, сколько себя помнили. Они предпочитали держаться в тени, не выставляясь и не высовываясь, будучи всего лишь двадцатилетними парнями, которые не раз получали нагоняй от своих стариков. И все же их авторитет был надежно и давно утвержден в деревне. Многие ребята хотели бы оказаться в их компании. Немало девчонок мечтало посидеть у погасшего костра, прислушиваясь к негромким напевам гитары, но только одной это удалось без особого труда. Почему? Да потому что Маша Лигорская была такой же бунтаркой и хулиганкой, как и они. С весьма гибкими моральными устоями и сомнительными жизненными принципами. Смелая, дерзкая, отчаянная, она наравне с парнями участвовала во всех их вылазках и проделках. А главное, Маша слыла настоящим асом в езде на спортивном мотоцикле, что вызывало у ребят восхищение и уважение. Впрочем, она была всего лишь хрупкой невысокой девушкой двадцати лет, с копной рыжих волос, обрамлявших задорную широкоскулую мордашку, которую немного ломал упрямо выдвинутый подбородок. Беспокойные глаза светло-зеленого цвета окаймляли темные пушистые ресницы. Брови взлетали к вискам, маленький рот с плотно сжатыми пухлыми губами был ярко и красиво очерчен, а ямочки расцветали на щеках при малейшем намеке на улыбку.

Футболки, шорты, джинсы, спортивные мастерки, бейсболки и кеды были любимыми и незаменимыми атрибутами Машиного гардероба. Безусловно, они не придавали элегантности и женственности облику девушки, но и не скрывали ее безупречной фигуры, стройных ног и легкой походки. Ее голос, мягкий, нежный, негромкий и невероятно мелодичный, то звенел колокольчиком, то журчал ручейком, завораживая окружающих. Да, Машка Лигорская была пацанкой, совершенно комфортно и раскованно чувствующей себя среди парней, и это ее полностью устраивало. Но она не была такой по сути своей. Просто пыталась защитить себя, спрятать беззащитность и ранимость души. Она многое успела познать в жизни, и все же не смогла постичь ее правил, упрямо веря в собственные и руководствуясь ими во всем.

— Пора расходиться, скоро начнет светать, — прервав молчание, произнесла девушка и, сладко зевнув, потянулась. — А меня вот точно баба Антоля с утра отправит за ягодами! Она еще за ужином завела об этом разговор. Ведь в деревне все ходят за черникой! А я сплю до обеда. Хорошо еще, бабуля не знает, во сколько я возвращаюсь домой и с кем провожу время. Поверьте, я даже не знаю, как выглядит черника и где она растет!

— Ха! Машка, нашла из-за чего переживать! Мы знаем! В чем проблема? Пойдем завтра в лес, наберем ягод, порадуем твою бабулю, — беспечно махнул рукой Андрей, приходившийся Маше троюродным братом. — Мы с пацанами все ягодные места в округе знаем.

— Правда? — недоверчиво протянула девушка. — А что же вы тогда сбор и продажу ягод не поставите на поток? Сами ведь жаловались, что денег нет. А так бы, глядишь, и заработали!

— Денег? Где денег? — встрепенулся Вася Кулик, уже давно уснувший в гамаке.

— Мне кажется, на чернике, как и на всем остальном, можно реально срубить денег, — пояснила Лигорская.

— На чернике? — протянул Сашка Хоменок, не выпуская из рук гитары. — Не, это дело нудное. Каждый день горбатиться в лесу, а денег от этого так себе. На сигареты, конечно, хватило бы, да еще, пожалуй, на разную мелочь. А смысл? Мне бабка Степа и так дает, причем больше и за сущие пустяки!

— Ой ли? — поддела его Лигорская.

— Конечно! Вот вчера дрова порубил и дала двадцатку. Эх, если бы что-нибудь крупное такое провернуть, чтоб бац — и куча денег! — мечтательно добавил Сашка.

— Вот бы клад найти! — выпалил Андрей.

— Ха! Клад! Детский сад, — хмыкнул Васька.

— И ни фига не детский сад! — огрызнулся Швец. — Когда-то давно мой прапрадед зарыл горшок с деньгами.

— Это какой такой прапрадед? — подозрительно поинтересовалась Машка.

— Какой-какой — да наш с тобой, конечно! Только не говори, что ты не слышала этой истории. Мне ее прошлым летом девки бабы Дорки рассказали.

— Да развели они тебя! Почему девки бабы Дорки знают об этой истории, а мы с тобой нет?

— Потому что прапрадед наш, свекор бабы Антоли, который умер в войну в землянке у нее на руках, перед самой смертью рассказал об этом своему единственному внуку! Улавливаешь? Деду Савве — сыну бабы Антоли и мужу бабы Дорки!

— Ну допустим, и дальше что? Когда прапрадед клад зарыл? И почему дед Савва не раскопал его, если знал, где он находится? Ведь времена после войны были тяжелые. И еще: откуда у нашего прапрадеда мог взяться этот горшочек с деньгами?

— Не, Машка, ну ты даешь! Ты что же, не знаешь истории нашего семейства? Наш прапрадед был зажиточным мужиком. У него хозяйство было ого-го! И пять сыновей, которые пахали на полях с утра до ночи. У них большой добротный дом был как раз напротив кладбища, там, где сейчас карьеры. Работали они как проклятые. А тут коллективизация! Они не сразу вступили в колхоз, да и кто в здравом уме хотел бы туда вступать? Справедливо ли делиться своим, честно нажитым? Но власти считали по-другому. И на собрании в сельсовете решили, что он кулак, которого нужно потрусить маленько. Их бы, конечно, по миру пустили, но повезло: старший сын, Мирон, был там и, прослышав об этом, пришел к отцу, все рассказал и уговорил его пойти в колхоз, чтоб иметь возможность сохранить хоть что-то. Утром привязали они к телеге коня, корову, овец и свиней и пошли вступать в колхоз. Им пришлось и работать пойти туда. Землю все же отобрали, а потом и дом решили перенести в деревню и приспособить под школу. Разобрали и перевезли. А самих в деревню переселили, как и всех других, кто жил на хуторах, разбросанных по округе. Деревни-то как таковой тогда еще и не было. Вот так. И все же прапрадед наш кое-что от советской власти сумел спрятать, отложить на черный день себе и своим детям!

— Этот черный день для прапрадеда и его детей наступал не единожды потом. Да вот хотя бы тогда, когда сыновья его не вернулись с войны, а дом их сожгли. Или когда он доживал свои последние дни в землянке среди крыс, ужей и вшей, а внуки его ели борщ из крапивы да закусывали его лепешками из лебеды! Почему он тогда не вспомнил о горшочке? Нет, Андрей, это полный бред!

— Машка, да послушай ты! Не понимаешь, что ли? Тогда нельзя было высовываться, выделяться! Прикинь, если б об этом прознали власти? Их бы просто расстреляли без суда и следствия, а клад забрали! Ведь он поэтому и рассказал все деду Савве, своему любимому внуку, надеясь, что со временем все изменится, вот только не уточнил, где именно он клад зарыл. Я предполагаю, это могло быть только где-то на дворе их старого дома.

— Я думаю, мы могли бы там покопать! — оживился Васька Кулик, окончательно сбросив с себя остатки сна.

— Мне кажется, там и без вас уже копались! Там ведь карьеры сейчас. Если горшочек с деньгами и существовал, его наверняка давно нашли. Или просто вывезли с песком. Так что забудьте вы об этом!

— Да нет, Машка, я спрашивал у бабы Антоли, и она говорит, что дом нашего прапрадеда стоял чуть правее карьеров! Там, конечно, все пахано-перепахано, но была не была: а вдруг мы действительно его найдем?

— Вот именно что вдруг! Ты ведь, небось, прошлым летом там все облазил?

— Я пробовал копать, но одному, знаешь ли, тяжеловато! К тому же прошлым летом там картошка была, а сейчас рожь, а ее, как ты понимаешь, копать много легче. Мы могли бы попробовать все вместе…

— Я согласен! — тут же отреагировал Васька.

— Я тоже! — поддержал его Сашка.

— Извините, парни, но перекапывать лопатой поля, следуя вашей разыгравшейся фантазии, я не намерена!

— Ну Машка! — хором воскликнули друзья.

— Ну ладно, так и быть, как-нибудь на днях я прогуляюсь с вами к карьерам, — снисходительно заявила она и поднялась.

— Сегодня! — не отставал Андрей.

— А ягоды?

— Чтобы набрать корзинку, нам потребуется максимум час!

— Ладно, уговорили! Все, вы как хотите, а я домой и спать! Провожать меня не надо! — добавила она, опережая намерения Сашки Хоменка, который, отложив гитару в сторону, собрался было подняться.

— Ну давай, Машка, пока! Смотри не проспи ягоды! — напутствовал Васька.

— Ха! — усмехнулась Лигорская, оборачиваясь. — Смотрите вы не проспите, а то я как-то очень сомневаюсь в вашем сопровождении.

— А вот это ты зря, Машка, мы слово всегда держим! — заявил Андрей.

— Ага! — кивнула девушка и растворилась в летней ночи.

Глава 2

— Унучачка мая! Машуня! Уставай! Сонца паднялося з-за леса! Людзі ў лесе ўжо, а ты спіш яшчэ! — сквозь крепкий сон Маша Лигорская услышала голос бабушки. Шероховатая рука, искореженная артритом, вся в синих прожилках вен, настойчиво коснулась ее плеча.

«О Боже!» — мысленно застонала девушка, превозмогая желание отвернуться к стене, натянуть на голову одеяло и продолжить спать. Бабушка не настаивала бы, Маша знала, но ведь она же обещала…

Не открывая глаз, Лигорская отбросила в сторону одеяло и сползла с кровати. Почти вслепую, все еще не размыкая век, она миновала кухню и, сунув ноги в старые шлепанцы, через сенцы вышла во двор.

В старом доме бабы Антоли (приходившейся Маше на самом деле прабабушкой) отсутствовали абсолютно все блага цивилизации. Собственно, как, наверное, и в любом другом деревенском доме, построенном в первые годы после войны. Ни у кого в деревне не было водопровода и канализации. Туалет, или, как называли его здесь, уборная, находился на улице, а во дворе к забору был прикреплен умывальник, куда с вечера заливали воду, которую приходилось таскать из колодца. Ну а ванну можно было принять в большом жестяном тазу, или лохани. Летом — во дворе, зимой — посреди кухни.

Все это, жутко непрактичное и неудобное, неделю назад очень напрягло Машу Лигорскую — девочку городскую, чистоплотную, любившую понежиться в ванне с ароматной пеной или постоять под контрастным душем. Но пожив здесь немного, Машка сумела приспособиться к подобным условиям и нашла выход из положения. По вечерам, когда солнце клонилось к горизонту, девушка принимала ванну с пеной за сенцами в лохани, куда с утра наливала воду, которая за день нагревалась на солнце. Она получала от этого еще большее удовольствие, чем от водных процедур дома, в родительской квартире. Ведь торопиться здесь было некуда, никто не подгонял, не стоял в очереди, а над головой простиралось бескрайнее небо, окрашенное розовым и золотым сиянием заката, переходящее в лиловый флер сумерек.

Машка сходила в уборную и, на ходу потягиваясь и отчаянно зевая, разлепила наконец глаза. Убрав с лица спутанные рыжие локоны, подставила ладони под ручной умывальник, плеснула в лицо холодной воды и сразу почувствовала себя значительно лучше.

«Кто рано встает, тому Бог подает», — гласит известная пословица. Что ж, посмотрим, что готовит ей новый день.

Насухо вытерев лицо льняным полотенцем, девушка пошла обратно в дом. Поспала она всего пару часов, опять засидевшись с мальчишками на школьном дворе, и теперь мечтала только о том, как, вернувшись из леса, снова ляжет спать.

Огромный черно-белый кот, которого бабушка ласково называла Катик, путался в ногах и, шевеля усищами, протяжно завывал, требуя завтрак. По кухне разносился аромат свежезаваренного кофе. За неделю бабушка кое-как научилась его готовить, но по-прежнему не могла понять, что же такое особенное находит в нем внучка. Другое дело душистый чай из трав, в которых баба Антоля знала толк.

На просторной кухне, разделенной на две зоны цветастой ширмой, Машка забралась с ногами на тяжелый дубовый табурет, стоящий у окошка, и пододвинула к себе чашку.

— Унучачка мая, ты ж тольк! далёка не хадзі і ад шляху не адыходзь! Набярэш кошык ягад і вяртайся дадому! А я табе якраз блінцоў спяку і булёнчыку звару, такога, як ты любіш. У Сенажатцы ягады ёсць, і нашых туды шмат пайшло. Кал! заблукаеш — пакрычы. Тольк! глядз! да балота не хадзі, не пераходзь дарогі, што праз лес ідзе! — напутствовала баба Антоля, пока Маша маленькими глотками пила кофе.

— Бабуль, а куда та дорога ведет? — спросила она.

— Вось у балоты яна! вядзе! Там жа, Машуня, далей кругом балоты!

— Непроходимые?

— Непраходныя!

— А за ними что?

— А калі б я знала, мая ўнучачка… Я за тымі балотамі ніколі не была. Ды і з нашых ніхто не быў. У вайну там толькі партызаны ад немцаў хаваліся. Дзед наш у гэтых балотах у вайну і згінуў! — старушка перекрестилась на икону, висевшую тут же, в углу, и, привычным движением смахнув со стола невидимые крошки, прошла за ширму, где на столике стояли миска да пакет с мукой и лежали яйца.

— Бабушка, а вдруг дед наш не умер? А что, если он жив? Он ведь без вести пропал? Может, его контузило и память отшибло? Такое же вполне может быть…

— Ох, Машуня… Нашых там шмат палягло. Яго ж не забіралі на фронт… Яму было ўжо сорак гадоў, і бачыў ён кепска. Непрыгодны быў для арміі, вось і пайшоў у партызаны… Дзе б ён мог заблукаць, калі б жывы застаўся, хай бы і без памяці? Яго ж тут усе ведалі!

Машка поежилась. Разыгравшееся воображение тут же нарисовало, как в полнолуние призраки погибших в те годы людей поднимаются из болот и бродят по лесу, а может, и по деревне тоже…

Впрочем, стоило лишь выглянуть в окно и увидеть яркую лазурь неба, сливочно-прозрачные облака, словно самый нежный шелк, окрашенные мягким светом восходящего солнца, чтобы осознать, что на самом деле это бред. Кругом все дышало таким умиротворением и покоем, какие только и можно ощутить в небольших деревеньках, потерявшихся среди полей и лугов и, словно стенами, защищенных лесами. С проселочными дорогами, небольшими прудами, старыми кладбищами и историями не одного поколения местных жителей.

Выпив кофе, Машка отправилась в заднюю комнату. Уже спустя минуту, переодевшись и захватив с собой лукошко для ягод, она выпорхнула из дома и через огороды пошла к лесу.

Росистое июньское утро, свежее и душистое, разливалось перед девушкой во всей своей красе. Миновав огороды, она пошла по проселочной дороге, служившей своеобразной границей между частными и бывшими колхозными владениями, а потом и вовсе свернула с нее, прямо по высоким луговым травам устремившись к лесу. Легкий ветерок трепал рыжие локоны, небрежно собранные в хвост. Ногами, обутыми в кеды, она сбивала с трав капельки росы. Попадая на кожу, они приятно освежали ее.

Маша шла по лугу, то и дело оглядываясь. И уже всерьез начинала опасаться, что обещания ребят — пустая болтовня. Они наверняка спят беспробудным сном, а ей придется одной найти где-то ягоды. Между тем лес, который деревенские называли Сеножаткой, становился все ближе…

И вдруг раздался пронзительный свист, заставивший встрепенуться птиц и усмехнуться Лигорскую. Она обернулась и увидела своих товарищей, бежавших к ней прямо по высокой луговой траве.

Так уж вышло, что на протяжении ряда лет, приезжая в Васильково, Маша Лигорская не задерживалась в деревне надолго и ни с кем особо не общалась. Тем более девушка была не единственной правнучкой бабы Антоли и обычно летом в небольшом деревянном доме собиралось человек десять, а то и больше. И пусть с детства кузины не особенно дружили с Машей, ее это не расстраивало. Она умела себя занять, придумывая для них очередную пакость. Как ни странно, в компании ребят девочка чувствовала себя счастливой. С ними было интересно. Их забавы и проделки нравились маленькой Маше больше, чем скучные игры кузин в дочки-матери. В детстве она играла и с Васькой, и с Сашкой, и, конечно, много времени проводила с троюродным братом Андреем. Но потом, в подростковый период бунтарства и отрицания, Лигорская выпала из деревенской компании и общение с ребятами прекратилось. В Минске у нее появились друзья. В деревню больше не хотелось ездить… И она даже не интересовалась, бывают ли ее бывшие товарищи в Васильково. Более того, если уж говорить откровенно, долгое время она о них и вовсе не вспоминала.

Маша не знала, в деревне ли они, когда приехала сюда неделю назад. Но уже в первый день привлекла внимание местной шайки, решив прокатиться по дороге на новеньком сверкающем спортивном мотоцикле.

А шайка была еще той. Они каждое лето приезжали в деревню и давно облюбовали для себя школьный двор в центре. Повесили гамак под дикими сливами, обнесли булыжниками огнище и ни с кем из приезжающей на лето молодежи не хотели знаться.

Парни мирно дремали, завалившись в полосатый гамак, когда Маша пронеслась по дороге на мотоцикле, нарушив их послеобеденный отдых. Красно-черный лакированный шлем сверкал в солнечных лучах.

Ребятам это не понравилось. Они нахмурились, переглянулись и, поняв друг друга без слов, выбрались из гамака. Направившись к дороге, они решили узнать, кто такой крутой объявился в Васильково, что посмел дразнить их. А Маша, не подозревая об этом, в конце деревни развернулась и понеслась обратно.

Парни стали на дороге. Девушка вырулила из-за поворота. Затормозить на такой скорости она все равно не смогла бы. Ловко маневрируя и ругаясь, Машка объехала ребят по обочине и затормозила прямо у них за спиной. Парней прошиб холодный пот. Машка стянула шлем и тряхнула копной рыжих волос. Две безупречно четкие линии бровей, взлетевшие вверх, грозно сошлись на переносице. Зеленые глаза метали молнии.

— Придурки! — зло выкрикнула девушка.

Ребята обернулись и в немом изумлении уставились на нее.

— Машка, ты, что ли? — первым пришел в себя Андрей.

— А ты не видишь? Вы рехнулись? Что творите? — не унималась девушка.

А ребята, придя в себя, обступили ее со всех сторон, с восторгом, как дети, рассматривая мотоцикл. Они считали себя крутыми парнями, но ни у кого из них такого не было. Ребята и на Машу Лигорскую смотрели так, как будто видели впервые, не понимая, когда она успела вырасти, похорошеть и научиться так залихватски рулить. Они сразу прониклись к ней уважением, признали ее своей девчонкой и взяли в компанию. Их святая троица превратилась в чокнутую четверку, и теперь все свободное время Маша Лигорская проводила с ними.

…Догнав ее и запыхавшись, парни несколько секунд, согнувшись, пытались отдышаться.

— А я уже решила, что вы вряд ли проснетесь!

— Так мы и не ложились! — первым выпрямился Сашка Хоменок, высокий и хорошо сложенный блондин, старший в их компании. Ему уже исполнился двадцать один.

Его родители жили где-то на Севере, не часто приезжая навестить малую родину и своих стариков, старых Хоменков, а вот Сашка бывал у них каждое лето. Они жили с Машкиной бабушкой по соседству. Только заросли акации да небольшой пустырь разделяли их. Сашка был еще тем разгильдяем, но здорово играл на гитаре, да и пел неплохо. А его ярко-голубые глаза иногда так проникновенно заглядывали в Машины светло-зеленые… Наверное, он был тайно влюблен в нее, а это так приятно льстило…

— Я только сбегал к бабушке, хлебнул молочка парного, прослушал утреннюю порцию наставлений и предупреждений — и бегом обратно! — добавил Андрей.

Он был жгучим темноглазым брюнетом двадцати лет. Его бабушка Маня была дочкой бабы Антоли, а Андрей, как и сама Маша, — ее правнуком. Но у него, в отличие от сестры, была нормальная бабушка, а ее где-то таскалась по свету, поменяв очередного мужа. Баба Антоля вырастила Машину маму и заменила ей мать, а самой девочке — бабушку.

Швец был не так прост, как казался, но это Лигорская поняла не сразу. С первого взгляда он производил впечатление этакого маменькиного сынка. Разговаривая, он растягивал слова, и поначалу Машка удивилась его присутствию в компании Саши и Васи. Но как оказалось потом, это он для родителей и бабушки изображал из себя мягкого и пушистого и, часто забываясь, был таким и с друзьями, но на самом деле имел весьма жесткие жизненные принципы.

— Мы же после того, как ты ушла, тоже решили особо долго не засиживаться и отправились на сеновал к Андрюхе! — сообщил Васька.

Этот девятнадцатилетний паренек был младшим в их компании, да и ростом не вышел. Коренастый, бесцветный, весь в веснушках, с виду он напоминал Машке Иванушку-дурачка, и не раз, глядя на него, девушка пыталась скрыть улыбку. Но на деле Васька Кулик был задирист, как петух, и, не раздумывая, если считал нужным, лез в драку.

— Собрались уже вздремнуть часок-другой, но Сашке приспичило, он стал спускаться по лестнице и увидел огни на развалинах старой фермы! — выпалил Васька.

— И что? — не впечатлившись, спросила Лигорская.

— Как что? Машка, только ночью поговорили о кладе — и вот, пожалуйста. Кто-то уже ищет его! Нас либо подслушали, либо девки бабы Дорки еще кому-то проболтались! Короче, о сне мы забыли и отправились к карьерам. Мы правда видели огни. Но, где-то на полпути они исчезли. Мы думали, это фары машины. Только вот никаких звуков шума мотора не слышали.

— Бред! — отмахнулась девушка и, отвернувшись, шагнула в сторону берез. Повеяло влажностью и ароматами сотен трав, цветов, деревьев. Гомон птиц приветствовал восход солнца, нарушая тишину.

Ребята пошли следом.

— Да нет, Машка, это не бред! Мы же втроем видели эти огни! Подумай сама: что можно ночью делать у кладбища? Или в карьерах? О развалинах старой фермы я и вовсе не говорю. Там все, что ценно было, давно своровали и вывезли… Короче, мы залегли в зарослях молодняка. Но так ничего и не увидели больше. Дождавшись рассвета, прошвырнулись по местности, но все равно не заметили ничего подозрительного. Как думаешь, что за огни это были?

— Я думаю, вы после моего ухода выпили, вот вам и привиделось! — ответила девушка, направляясь в глубь чащи по заросшей лесной дороге и поглядывая по сторонам.

— Машка, вот как на духу… Не пили!

— Надо срочно заняться раскопками! — внес предложение Васька. — Если еще не поздно. И полежать в засаде в карьерах. Все это очень подозрительно…

— Вот сегодня и займемся этим! — решил Андрей. — Машка, ты как? С нами? Пойдешь в разведку?

— В разведку пойду, — согласилась девушка, — но искать клад не буду. Слушайте, где ягоды, в конце концов?

— Так на болоте!

— Нет, — покачала головой девушка. — На болото я не пойду! Там же мертвяки!

Парни загоготали на весь лес. Машка обиженно поджала губки.

— Что, бабкиных сказок о войне и партизанах наслушалась?

— Да пошли вы!

— Да ладно тебе, Машка, не обижайся! На болоте нет никаких мертвецов. Там и правда погибли люди, только ведь когда это было? Трясина все засосала! Вряд ли кости даже остались… Мы эти болота еще пять лет назад обследовали и не нашли ничего интересного! Зато черники там действительно много… Мы твою корзинку в два счета наберем.

— Точно? — подозрительно покосилась на них девушка.

— Мы отвечаем!

— Ну ладно, уговорили! — махнула рукой Лигорская и, сменив гнев на милость, чуть заметно улыбнулась.

На болоте черника действительно была. Да такая крупная и сочная… Ребята не обманули: через час Машино лукошко было полным. Они и сами наелись до отвала ягод и, возвращаясь домой, присели на поваленное дерево отдохнуть и покурить. Солнце уже поднялось над лесом, но здесь, в густой тени берез, осин, дубов и орешника, еще было влажно и прохладно.

Сашка вытащил из кармана пачку сигарет и раздал по кругу, поочередно всем прикурив. На несколько минут между ними воцарилось молчание. Маша могла бы поспорить: ребята думали о кладе и привидевшихся огнях. Сама же девушка ни о чем, кроме крепкого сна, сейчас не мечтала.

— Слышь, Маш, говорят, тебя из дома сослали? — как-то задумчиво произнес Андрей, первым нарушив тишину.

— А, — махнула рукой девушка, — так уж прям и сослали… На самом деле я сама рада была уехать…

— А что случилось? — поинтересовался Сашка.

— Да так, ничего особенного… Мы с друзьями пошутить решили… И поспорили на двести баксов, соблазню ли я мужа старшей сестры, или он все же устоит перед моими чарами.

— Спорю на сотню, ты выиграла! — перебил ее Хоменок.

— Конечно! — усмехнулась девушка. — Это вообще было проще простого. Олежка, до этого преданно и нежно влюбленный в мою Олю, сдался за считанные дни! На третий день он уже признался мне в любви. Я посмеялась, конечно, вот только он как-то все слишком серьезно воспринял… Короче, как-то вернулся домой раньше обычного, я была одна, стал приставать с поцелуями и объятиями, а тут вернулась сестрица, увидела нас вместе, и разразился скандал! Ох и орала же она! И даже муженька своего поколотила. А я в комнате заперлась от греха подальше. В общем, истерила она не один день, а потом заявила маменьке, что жить со мной под одной крышей не может. Видите ли, я счастье ее разбила и семейную жизнь разрушила. А ведь Олежка пялился на меня с самого начала их семейной жизни! В результате маменька, крайне обеспокоенная состоянием любимого чада, настоятельно попросила меня уехать на время в Васильково, благосклонно разрешив взять с собой все, что пожелаю. Вот я и уехала! Честно говоря, мне и самой надоело видеть Олежку и слушать круглосуточные вопли Ольки.

Васька присвистнул.

— Ну, ты, Машка, даешь!

— Да фигня все это!

Докурив сигарету, Лигорская тщательно затушила окурок и легко поднялась на ноги.

— Но ведь ты не собираешься оставаться здесь навсегда? — спросил Сашка.

— Конечно, нет! Думаю, к концу лета страсти поутихнут и я вернусь домой. Я вообще в кино хочу сниматься. После школы я посещала курсы актерского мастерства при «Беларусьфильме», мое портфолио разослано по лучшим столичным кастинг-агентствам. Более того, я уже успела сняться в рекламе, клипе нашего белорусского певца и одной эпизодической роли! — заявила довольно небрежно и даже будто равнодушно Лигорская, но было видно, что все это напускное. Она гордилась своими успехами. И не стеснялась хвастаться ими!

Не дожидаясь реакции, девушка пошла вперед. Саша, Вася и Андрей последовали за ней, молча переваривая услышанное. К уважению прибавилось еще и восхищение. Почему-то они не сомневались: Машка станет известной актрисой. С ее-то яркой внешностью, бьющей через край жизнерадостностью и харизматичностью ее не могут не заметить! К тому же Маша Лигорская производила впечатление человека, точно знающего, чего хочет от жизни, и решительно настроенного получить желаемое.

Выйдя из леса, девушка всучила лукошко парням, а сама шла, на ходу срывая зверобой, медуницу, медвежьи ушки и другие полезные растения для бабы Антоли.

— Маш, ты придешь после обеда на школьный двор? — спросил Андрей, когда они приблизились к огородам.

— Нет, после обеда я точно не смогу. Ты же знаешь: у бабули скоро юбилей. Явятся родственники, надо навести порядок в доме.

— Точно, а я и забыл! Бабуля собиралась отправить тебе на помощь наших девок. Им, конечно, совсем не хочется идти, но ведь и ты не обязана пахать как папа Карло!

Девушка поморщилась.

— Лучше пусть ваши девки, Андрей, сидят дома! Как-нибудь справлюсь одна!

Швец хохотнул.

— Я так им и передам. Уверен, они обрадуются, но спасибо тебе не скажут!

В ответ Лигорская состроила братцу смешную рожицу. Простившись, они расстались у огорода бабы Антоли. Девушка пошла по стежке, разделяющей огород на две части, а ребята через пустырь выбрались на асфальт и разбрелись по домам.

Дома Машу ждали блинчики, такие тонкие и желтые, как умела печь только бабушка. К ним клубничное варенье — свежее, приготовленное пару недель назад, оно еще не успело засахариться и потерять волшебный аромат. Но это на десерт. А на завтрак любимой внучке баба Антоля сварила картофельный бульончик, приправленный сливочным маслом и свежей зеленью. Как раз такой, который Машка любила с детства.

Девушка вынесла во двор тяжелый дубовый табурет, застелила его льняным полотенцем, разложила приборы, поставила тарелку и, пристроившись рядом на маленькой скамеечке, принялась за еду. А баба Антоля присела на пороге и стала перебирать ягоды.

— Ну, як? Смачна, унучачка? — спросила она, когда Маша почти расправилась с тарелкой супа.

— Очень, бабушка! Спасибо!

Солнце поднималось все выше. От влажной утренней свежести не осталось и следа. А в небольшом домике бабы Антоли, срубленном из бревен более полувека назад, было по-прежнему прохладно.

Покончив с едой и вымыв посуду, Машка, сладко потягиваясь, прошла в заднюю комнату, которую для себя облюбовала. Из нее можно было запросто исчезнуть через открытое окно и так же незаметно сюда вернуться. Комната считалась залом, хотя в старых деревенских хатах с проходными комнатами это вряд ли можно было определить наверняка. Здесь стояли кровать и диван, как и в соседнем помещении, соединяющем зал и кухню, где спала бабушка.

Быстро раздевшись и бросив вещи на стул, Машка забралась в кровать, которая так и осталась не заправленной, натянула до подбородка одеяло и мгновенно погрузилась в безмятежный сон.

Глава 3

Открыв глаза ближе к полудню, Маша сладко потянулась в постели. В доме царила тишина. А в распахнутое окно вместе со сладким ароматом липы проникали звуки лета. Жужжали пчелы, летали мухи, шелестели листья, щебетали птицы, на лавочке негромко разговаривали.

Понежившись в кровати еще несколько минут, Маша встала, заправила постель, вытащила из шкафа цветастый сарафанчик из шифона и быстро переоделась.

Обжигающий зной летнего дня ударил в лицо, и мурашки побежали по коже, когда девушка вышла из дома. Напротив небольшого крыльца росла старая раскидистая акация, которая сохраняла во дворе тень. На солнце было еще жарче…

Пройдя к калитке, Маша перегнулась через невысокий штакетник и увидела бабушку. Та сидела на лавочке с бабой Таней, своей старинной подругой, и снова увлеченно обсуждала чью-то родословную, погрузившись в дебри воспоминаний полувековой давности.

Потянувшись, Машка дернула старушку за край платка.

— Бабуль, вы чего на солнце сидите? Так ведь и солнечный удар схлопотать не долго. Пойдемте в дом, там прохладно, я уже чайник на плиту поставила!

— Унучачка мая! — обернулась старушка. — Ты ўжо прачнулася?

— Проснулась, бабушка, проснулась. Давайте в дом!

Но пока старушки, кряхтя и опираясь на палочки, поднимались, знойную сонливость деревни нарушили гневные крики и брань.

— Ах ты, сабака!!! — орал на всю деревню старый Хоменок. — Абдурыць мяне ўздумаў? Стары дурань, думаў? Не разбяру, дзе дваццаць градусаў, а дзе пяцьдзясят? Во толькі дабяруся я да цябе! Шкуру спушчу! Толькі паспрабуй мне на вочы паказацца! Заб'ю!

Оглянувшись, Маша увидела, как убегал от деда, минуя огороды, ее друг Сашка. Покачав головой, Лигорская с улыбкой вспомнила, как, воруя у деда самогон, а потом разбавляя его водой, Сашка уверял, будто «старый корч», то есть дед, давно потерял нюх и ему все равно, что пить. Морщится так, словно там спирт, и даже пьянеет! Но, как оказалось, не так прост был старый Хоменок.

— Наш Васька з Хамянковым унукам спутаўся, — поведала бабе Антоле баба Таня, которая приходилась прабабкой Ваське Кулику. — Ды і ваш Андрей з імі ў кампаніі. Ох, не будзе з гэтай дружбы толку, я так Вользе і кажу. Яна пясочыць яго, а яму хоць бы што! Начамі дома няма! Уранні явіцца, паснедае і спіць тады да абеду! I нічым нічога не дапамагае…

Старушки, конечно, тоже слышали, как ругался Сашкин дед. Машка порадовалась, что бабушке еще не рассказали, что и она проводит время с этой компанией. И гуляет также ночи напролет, а поутру не может проснуться потому, что ложится ближе к рассвету. Когда вечерами она уходила, баба Антоля наверняка думала, что внучка идет гулять с девками бабы Мани или бабы Дорки. И уж, конечно, она вряд ли бы одобрила такую дружбу. Даже присутствие в этой компании Андрея ничего не изменило бы. Вот только саму Машу Лигорскую такие друзья устраивали. И менять их на других она не собиралась.

А на плите уже закипел чайник. Машка быстренько расставила на столе чашки, засыпала в них сухую мяту и ромашку, налила кипятку. Из старенького холодильника достала тарелочку со свежим домашним творогом, которым бабу Антолю снабжала ее дочь, баба Маня, и принесла сахарницу. Маша сделала чай старушкам, но себе не стала. Она не могла в такую жару пить горячий чай, да и вообще не пила травяного. К тому же на сегодня у нее были запланированы дела.

Со вчерашнего дня в большом тазу, засыпанные стиральным порошком, отмокали все собранные по дому половики, связанные бабой Антолей. И теперь Маша собиралась водворить этот таз на коляску, которую когда-то смастерил для бабушки Машин отец. Она была низкой и удобной. На ней возили бидоны воды из колодца и дрова. Да и вообще в хозяйстве это была незаменимая вещь. В детстве Машка использовала коляску как самокат, гоняя на ней по дорожке у дома. А сейчас, вытащив ее из темных глубин сарая, в котором хранилось всякое ненужное барахло, девушка взгромоздила на нее таз с половиками и покатила к пруду.

А прудов в Васильково было два. Один, большой и новый, вырыли не так давно, и он пользовался большим спросом у всей деревни, но находился далековато от дома Машиной бабушки. У них же, на краю, все ходили на старый пруд, еще довоенный. Он был небольшой, наполовину заросший осокой и камышами, но все еще пригодный для стирки и полоскания белья. Маша уже стирала там свои вещи и нашла это занятие крайне забавным. К тому же природа, свежий воздух, чистая, чуть желтоватая вода и головастики.

Перейдя дорогу, Машка прошла немного вперед, потом свернула налево и неторопливо покатила коляску по проселочной дороге между полями колосящейся ржи и старым покосившимся забором.

Вокруг пруда высились сочные травы, скрывающие его от людских глаз. Раскидистый куст ивы окунал в чистую, без ряски, воду свои тонкие ветви. Широкая и длинная, довольно устойчивая кладка служила своеобразным мостиком, на котором стирали и полоскали. Машка без труда вместила на нее таз с половиками и принялась за работу. Стирать половики, значительно отяжелевшие от воды, оказалось нелегко. Их невозможно было мять, а пользоваться «пряником», этаким специальным деревянным приспособлением с ручкой, она не умела. Бабушка всучила его Машке, порекомендовав как следует отбить половики. Но как именно это делать? Разложив половик на кладке, девушка окунула «пряник» в воду, а потом стала бить им по ткани. Брызги полетели в разные стороны. Кладка прогнулась, ноги в шлепанцах залило прохладной водой.

— Ух! — выдохнула девушка и стерла со лба капельки пота. Сняв шлепанцы, Маша забросила их в траву и продолжила работать.

Занятие было не из легких. Маша почувствовала это уже через пятнадцать минут работы. Лучше бы она ребят позвала! Задача явно ей не под силу, но отступать поздно. Да и где теперь искать друзей? И не могла же она вернуться домой с грязными половиками! Придется самой.

Кое-как справившись с одним половиком, Машка перевела дух и, посидев немного на траве, снова принялась за работу. Спешить было некуда. До вечера успеет закончить.

Постепенно работа стала спориться. Один за другим половики перекочевали с тазика на кладку, а потом, отбитые и выполосканные, были разложены на пригорке.

Маша устала и вздохнула с облегчением, когда дело подошло к концу. Опустив последний половик в воду, она склонилась чуть ниже, погружая руки глубже. Так приятно было прикосновение прохладной воды к горячей коже…

Лигорская не услышала, как кто-то спустился к пруду у нее за спиной. Мягкая трава и звуки летнего дня заглушили шаги. Вдруг кладка качнулась. Маша испуганно вздрогнула, дернулась и, потеряв равновесие, лицом вниз кувыркнулась в мыльную воду.

Под водой она выпустила из рук половик, в который вцепилась мертвой хваткой, стала отчаянно барахтаться. Воздуха не хватало. Легкие горели. Перед глазами расплывались красные круги. Маша умела плавать, но от неожиданности, испуга и паники в голове помутилось. И она тонула.

Отчаянно молотя руками, девушка, наконец, вынырнула и, глотнув воздуха, закашлялась.

— Эй, с тобой все в порядке? — услышала за спиной мужской голос.

Открыв глаза, она обернулась. На кладке сидел на корточках мужчина.

Если в его хрипловатом негромком голосе и прозвучало беспокойство, то оно ничуть не отразилось на лице. Мужчина глядел на нее, слегка прищурив один глаз, и улыбался. И эта его улыбка, снисходительная и самоуверенная, вызвала в Маше приступ негодования, возмущения и неприязни.

Не зная, как по-другому выплеснуть переполнявшие ее эмоции, она что есть силы ударила рукой по воде, окатив мужчину мириадами брызг.

— Ох и ведьма же ты, Машка! — рассмеялся он и легко поднялся на ноги. — А я смотрю, тебе понравилось купание в пруду с головастиками и лягушками. И все же советую выбираться, я видел под ивой ужа! Кажется, он в твою сторону поплыл…

— Ты больной… — в ужасе прошептала девушка и, в два счета преодолев расстояние до кладки, выбралась из воды.

С нее текло. Шифоновый сарафанчик задрался и прилип к телу, обнажая загорелые ноги и подчеркивая стройную фигуру.

Незнакомец сошел с кладки, вероятно, опасаясь, как бы девушка не столкнула его в воду, и теперь стоял, откровенно пялясь на нее и мерзко ухмыляясь. Собственного тела Машка не стыдилась. А вот усмешка незнакомца жутко раздражала.

— Я пошутил!

— Это не смешно!

— У тебя плохо с чувством юмора.

— Как раз наоборот, — парировала она, отжимая мокрые волосы. — С чувством юмора у меня все нормально. А вот у тебя шуточки идиотские! Но я бы тоже посмеялась, если бы ты свалился в пруд…

— Между прочим, я не собирался тебя толкать!

— Между прочим, нечего было крадучись подбираться!

— Я думал, ты слышишь!

— А я не слышала! И глаз у меня на затылке нет!

— Ну и зараза же ты. Тебя ведь не переговорить! — с улыбкой и веселым блеском в серых глазах пожурил ее мужчина.

— Вот именно! А теперь, если позволишь, я соберу свои половики и уйду домой!

— А я, собственно, затем и пришел, чтобы помочь тебе и проводить домой!

— Что-то я не поняла, с чего вдруг? К кому домой? И вообще, ты кто такой? — с подозрением спросила Лигорская, сведя на переносице брови.

Что-то она не могла припомнить этого типа. А между тем он знал, как ее зовут. Девушка допускала, что он мог услышать ее имя. Но она точно видела его впервые. Что он делал на пруду? Вряд ли пришел стирать. Помочь ей и проводить домой? Но кто он?

Видимо, эти вопросы застыли в ее глазах, потому что мужчина снова рассмеялся.

— Да не смотри ты на меня так. Я не сошел с ума и ни с кем тебя не спутал. Ты меня не помнишь? Я Вадим Сафронов. Внук бабы Поли, бабы Антолиной сестры. Нет, ты что, правда меня не помнишь? Я приезжал сюда когда-то! Правда, тебе-то и было тогда лет шесть-семь…

— И что дальше?

— Ничего. Просто на некоторое время дом бабы Антоли станет для нас с тобой общим.

— Я все равно не поняла, с какой стати ты приперся?

— Ну и грубиянка же ты! А с виду-то и не скажешь. Я в гости, между прочим, приехал. Как и ты. Или я должен был твоего разрешения спросить?

Несколько секунд, критично сжав губы, Машка смотрела на него с большим презрением. По крайней мере, ей хотелось, чтобы в ее взгляде именно оно и читалось.

— Нет, ты мне ничего не должен, — наконец произнесла она. — Но! Я не знаю, какой ты там родственник и чего тебе здесь надо, вот только от меня постарайся держаться подальше!

Мужчина усмехнулся.

— Ого, сколько самоуверенности! Ты что же, правда думаешь, что все мужчины, увидев тебя, обязательно должны пасть жертвами твоих чар? Не много ли для столь юных лет, девочка?

— Нет, в самый раз! К тому же… пусть все падают, я ничего не имею против. Но только не ты! — отчеканила Лигорская.

— А меня, собственно, никогда и не привлекали зазнавшиеся малолетки! — парировал Вадим.

— Пошел ты! — выпалила Маша, отвернулась и, забыв и о половиках, и о коляске, почти бегом бросилась прочь от пруда и этого самовлюбленного типа, с его противной ухмылкой и хитрыми глазами, которые смотрели на нее в упор. Ух, она просто ненавидела его!

Вихрем ворвавшись в бабушкину хату, Машка без сил рухнула на двухместный продавленный диванчик, стоящий у печки на кухне, перевела дух и потерла ушибленную коленку. По дороге домой, не глядя под ноги, она зацепилась и упала, но была в таком состоянии, что даже не почувствовала боли. Выругавшись сквозь зубы, девушка поднялась и побежала дальше.

Бабульки по-прежнему сидели на кухне, продолжая беседовать о своем.

— Унучачка мая, што гэта з табой? — бабушка чуть прищурила подслеповатые глаза, рассматривая жалкий вид и горящие щеки Маши.

— Да ничего особенного! Так, ерунда, — не моргнув глазом, соврала девушка и попыталась пригладить влажные волосы. — Бабуль, там, на пруду, я встретила одного типа. Кажется, Сафроновым представился. Он чего, правда наш родственник? Зачем он приехал? До твоего юбилея еще ведь далеко…

— Ты бачыла яго? А я думала, вы размінуліся. Гляджу, няма цябе і няма. Думаю, мо здарылася чаго! А тут ён! Кажу: ідзі, там унучачка мая, Машуня, на сажалцы, баюся, як бы чаго не здарылася! Ён і пайшоў… А чаго ён прыехаў? Праўда, даўно не было… У госці, кажа, праведаць і дапамагчы… Там сумкі стаяць — кажа, матка яго і баба Поля гасцінцаў перадалі. Я яшчэ і не разбірала іх. Ну а нам што? Прыехаў ды і прыехаў, хай будзе. Праўда мо дапаможа чаго. I нам з табой весялей.

Машка раздраженно фыркнула. Веселей… Да уж куда веселее!

— Бабуль, а он в доме ночевать будет?

— Не, кажа, каб на вышках яму паслалі. Ой, што гэта я засядзелася! Трэба і вячэру гатаваць, і пасцель яму сабраць! Машуня, a палавікі дзе? — спросила баба Антоля, тяжело поднимаясь из-за стола.

Машка кивнула в сторону окна. Вадим как раз заходил во двор, волоча за собой коляску. Остановившись у крыльца, он поставил таз на лавочку под акацией напротив входа и стал неторопливо развешивать половики по забору. И это его спокойствие заставило девушку снова почувствовать раздражение.

От мысли о том, что сейчас Сафронов войдет в дом и они опять окажутся в потенциальной близости друг к другу, Машке стало нехорошо.

— Бабуль, я пройдусь немножко, — сказала она, поднимаясь.

— Унучачка мая, ды куды ж ты пойдзеш, адпачні трохі, утамілася ж на сажалцы! Ды і галодная ж…

— Я ненадолго, скоро вернусь, — быстро ответила девушка, направляясь к двери.

— Машуня, а на вячэру што зрабіць? Mo каўбасак хатніх пасмажыць? — вслед спросила бабушка.

— Пожарь! — уже из сеней отозвалась Маша.

С гордо поднятой головой девушка шагнула на крыльцо, не глядя в сторону мужчины, миновала двор и через калитку вышла на огород. Она ни разу не обернулась, но спиной чувствовала взгляд Вадима. И словно видела усмешку, кривившую его губы, будучи совершенно уверенной, что его все это жутко забавляет. Ей хотелось побежать, но гордость заставляла неторопливо идти, расправив плечи.

Нет, это невыносимо! Интересно, надолго ли он намерен здесь задержаться?

Огород остался позади, и напряжение чуть-чуть ослабло. Пройдя еще немного по проселочной дороге, Маша свернула и пошла дальше, приминая на ходу высокие сочные травы и цветы. Остановившись, Лигорская постояла, прислушиваясь, а потом опустилась на траву, легла, раскинув руки в стороны, и подняла глаза к небу — высокому, бездонному, бесконечному, бледному и прозрачному, окрашенному в нежно-сливочные и лазурные цвета близящегося заката. К лицу клонились полевые ромашки, их резкий запах щекотал нос. Где-то рядом на липком розовом цветке медуницы копошились муравьи. Шмель жужжал на клевере. Шептались травы. Стрекотали кузнечики. В поднебесье звенел жаворонок. Покоем и умиротворением дышало все вокруг. Первозданная, благословенная красота этих мест дарила успокоение, пробуждая в душе неясные чувства, вызывая эмоции, от которых слезы выступали на глазах, а на сердце теплело. Вот только названия им Маша Лигорская пока не знала.

Почему-то здесь все отступало, отодвигалось так далеко, что казалось нереальным, незначительным, маловажным. В душе расцветали мечты, легкие, воздушные, трогательные и нежные фантазии, о которых она словно и не помнила уже. Казалось, сам воздух этих мест, насыщенный ароматами трав и цветов, как-то особенно действует на нее, несколько смягчая, притупляя и упрямство, и своенравие, и взбалмошность ее натуры.

Машка ведь с детства была такой. Никогда и ни у кого не спрашивая разрешения или хотя бы совета, поступала только так, как хотела. Чаще всего ее действия и поступки шли вразрез с желаниями и требованиями родителей и учителей. Она была несносным ребенком, и с возрастом в ней ничего не изменилось. Но сама она не считала некоторые особенности своего характера пороками или недостатками. Ее все устраивало в себе, а если кто-то с этим не согласен, что ж… Это его проблемы.

К двадцати годам Маша Лигорская точно знала, чего хочет от жизни. У нее была цель, и она к ней шла. Девушка была не из рода романтичных возвышенных особ, скорее уж наоборот: она совершенно реально смотрела на мир и никогда не питала иллюзий относительно людей или их поступков. И все же иногда, как и все нормальные девушки ее возраста, она втайне мечтала о любви. Так уж вышло, что до сих пор она не влюблялась. Иногда Машка думала о том, каким же будет человек, который разбудит в ней это чувство…

— Эй, Машка, а ты чего здесь? — услышала вдруг девушка и открыла глаза. Оказывается, она успела задремать.

Рядом сидел Сашка.

— А ты чего подкрадываешься? Блин, и чего это все сегодня так и норовят довести меня до инфаркта? — пробормотала она, садясь. — Ты прячешься здесь, что ли?

— Я прячусь? — возмутился парень — правда, не очень убедительно.

— Да ладно тебе! Я же видела, как дед орал и гнался за тобой через огород. Здорово он, видимо, разозлился. Сашка, так просто тебе это с рук не сойдет!

— А, — махнул рукой парень, — ерунда! Позверствует день-другой и успокоится. Но пока, конечно, лучше не показываться ему на глаза. Слушай, Машка, а что, если я у тебя пару дней на сеновале поживу?

Сашка улегся на траву и закинул руки за голову.

— Не получится. У нас вышки с сегодняшнего дня заняты. Родственничек какой-то завалявшийся нежданно-негаданно в гости заявился и пожелал на сеновале жить.

— А кто такой? Откуда?

— А я, думаешь, знаю! Седьмая вода на киселе. В общем, без ста грамм не разберешь. И такой самоуверенный, сволочь! И бесит меня, прям вот не могу!

— Он что, подкатывал к тебе?

— Еще чего не хватало! Нет, просто меня один его вид раздражает. И эта улыбочка его… А еще из-за него я сегодня в пруду искупалась. И вообще чуть не утонула. А он хоть бы что! Еще и поржал!

— Вот отморозок! — возмутился Сашка, пытаясь не засмеяться. — Так может, нам разобраться с ним?

— Нет, зачем нам лишние проблемы? К тому же скоро родственники приедут, не надо подливать масло в огонь. Сама как-нибудь разберусь с ним.

— Ладно, тебе видней. Но если что, ты только свистни!

— Обязательно.

Они замолчали и, глядя в высокое небо, задумались каждый о своем. Маша вздохнула, скрестила ноги, обхватила колени руками и на мгновение закрыла глаза. А Сашка Хоменок покосился в ее сторону. Какой же она была красивой! Как будто со страниц глянцевых журналов сошла. И цену своей улыбке и ямочкам на щеках знала, это сразу видно! Парень не тешил себя надеждой, понимал: между ними никогда ничего не будет, кроме дружбы. И все равно, лежа ночами на сеновале без сна, он смотрел на звезды и отчаянно мечтал о ней.

— Маш, а ты когда-нибудь влюблялась? — неожиданно вырвалось у Сашки, и он тут же пожалел об этом.

Лигорская открыла глаза и обернулась.

— Нет! — честно призналась она. — И по правде говоря, как-то страшусь этого чувства. Нет, конечно, мне хотелось бы влюбиться, но любовь, она ведь делает человека совершенно безоружным, беззащитным, ранимым! Это прекрасное чувство — так говорят, так пишут в книгах, но это и страшное чувство, ведь, влюбившись, ты просто перестаешь принадлежать себе, ты зависим, ты уже не ты…

— Какие-то жуткие картины ты нарисовала, Машка! А я думаю, что любовь — это здорово! — возразил парень. — Особенно если она взаимна, — добавил он другим тоном.

— Сашка, я тебя умоляю! — закатила глаза Лигорская. — Неужели ты действительно веришь в эти бредни? Да оглянись вокруг! Мои родители прожили вместе двадцать пять лет и уже не помнят, что их когда-то связывало нечто большее, чем просто привычка, общий дом и мы с Олькой. А с сестрицей моей и вовсе все было ясно с самого начала. Думаешь, она любила Олежку? Держи карман шире! Он был первым парнем у них на потоке, вот она и утерла всем нос, выскочив за него замуж, а заодно и самолюбие свое потешила. А подружки мои и вовсе встречаются с ребятами только потому, что в тусовке не модно быть одной. Думаешь, они задумываются о любви? Сомневаюсь, у них ценности другие.

— А у тебя?

— И у меня, Сашка, тоже! Уж не думаешь ли ты, что я хочу выскочить замуж за первого встречного, нарожать ему кучу сопливых детишек, варить борщи, стирать носки и подтирать носы? — Машка засмеялась. — Ты меня вообще в этой роли представляешь?

— Как-то совсем нет!

— Вот и я себя не представляю в такой роли! А это значит, что у меня все будет по-другому! И муж у меня будет такой, что все просто обзавидуются!

— А это обязательно?

— Конечно! Непременно! Скоро я стану самой востребованной, самой известной и кассовой актрисой не только у нас, в Беларуси, но и в Москве тоже. У меня будет слава, куча денег и поклонников. И уж точно будет из кого выбирать, я уверена!

— Значит, у простых смертных шансов нет? — как-то уж слишком безнадежно спросил Хоменок.

— Слушай, тебя что-то сегодня на какие-то совершенно идиотские темы тянет! — нахмурившись, сказала девушка и снова отвернулась.

Сорвав цветок ромашки, Маша покрутила его меж пальцами. Ну как объяснить Сашке, да и всем остальным, что не желает она жить так, как живет большинство, как ее родители, сестра, одноклассницы! Она девушка амбициозная и мечтает о другой, красивой жизни и небывалых высотах. И намерена любыми путями добиться своего.

Глава 4

Не особо торопясь домой, Машка вошла в родной двор, когда деревню окутали душистые июньские сумерки. Уж очень не хотелось встречаться с Сафроновым, а тем более ужинать с ним за одним столом. И она бы с радостью, не заходя домой, отправилась с ребятами в разведку, если бы не пообещала Сашке принести поесть. Да и бабушку зачем расстраивать? Поэтому, оставив Хоменка ждать в лугах, Маша пошла за едой.

Во дворе было пустынно. В передней комнате горел свет, и, прежде чем войти в дом, девушка украдкой заглянула в окно. Стол был накрыт к ужину, бабушка сидела на табуретке и увлеченно месила тесто. Вадима не наблюдалось, и, воодушевленная этим, Машка вошла в сени, затворив за собой дверь. Нос защекотали запахи. Девушка уже успела убедиться, что в каждом деревенском доме пахнет по-своему. В доме бабы Антоли пахло ветхостью и старостью, прошлогодними сушеными грибами, хранившимися в закутке, на печи, всевозможными травами и цветами, а сейчас еще и аппетитными ароматами простой деревенской еды. Кажется, бабушка что-то говорила о домашних колбасках… Вдохнув их запах, Машка почувствовала, как заурчало в животе. А она, оказывается, проголодалась!

— Бабуль, я пришла! — громко сказала девушка, входя в дом.

— Унучачка мая! А ці ж можна так доўга гуляць? Вячэра ўжо астыла, а цябе ўсё няма! Я ўжо колькі разоў на вуліцу выходзіла…

— Бабушка, прости! Загулялась… В лугах была… Так хорошо там… Лежала в траве, смотрела на небо и задремала. Но как же вкусно пахнет! Я так проголодалась.

— Давай я табе бульбачкі накладу! — старушка отставила в сторону миску с тестом и, тяжело поднявшись, отправилась за ширму, где у печи, укутанная в льняное полотенце, стояла кастрюлька с картошкой. — А той чалавек ужо павячэраў і пайшоў да Манькі па малако. Зараз прыйдзе і пойдзе на вышкі спаць. Я прыгатавала яму пасцель. Ён ужо і перанёс яе…

Отлично! По крайней мере сегодня она Сафронова больше не увидит. А если повезет, то и впредь можно избежать встреч. Неприятен он ей, и ничего с этим не поделаешь. Бывают такие люди, вызывающие внутренний дискомфорт и чувство отторжения. Машка была не из пугливых, но что-то подсказывало ей, что от Вадима лучше держаться подальше. Это не был страх чего-то конкретного, облеченного в слова и действия, и уж тем более он не был связан с каким-то физическим воздействием. Нет, Машка испытывала нечто более скрытое и глубокое, но не менее пугающее. Девушка была уверена, что, даже если бы она по его вине и не свалилась в пруд, дружбы у них все равно бы не вышло.

Забыв вымыть руки, Маша тут же уселась за стол, пододвинув поближе табуретку, и, как только бабушка поставила перед ней тарелку, принялась за еду.

— Машуня, мо чайнік паставіць? Павячэраеш, і чаю пап'ем? Ці ты малачка пачакаеш? Я во зараз з цветам распраўлюся…

— Нет, бабуль, чаю я не буду и молоко тоже ждать не стану. Я сейчас поем и пойду. Обещала девчонкам, они собрались на лавке у бабы Дорки и ждут меня, — не моргнув глазом, соврала девушка.

— Ды адпачні ты хоць сёння! Усё бегаеш, бегаеш бесперапынку. То ягады, то палавікі…

— Нет, бабуль, я не устала, правда! Разве ж можно в двадцать лет…

Баба Антоля лишь головой покачала, но спорить не стала.

Справившись с тестом, старушка вышла во двор, а Машка, вскочив со стула, быстро собрала для Сашки ужин, прикрыв его льняным полотенцем, отнесла в сенцы и задвинула в дальний темный угол, собираясь захватить сверток на выходе.

Покончив с ужином, Лигорская прошла к себе, не зажигая свет, быстро стащила сарафанчик, стянула со спинки стула спортивные брюки, надела футболку, завязала шнурки в кедах, пошарив на столе и не найдя расчески, заплела волосы в некое подобие косы и, прихватив спортивную кофту и еду для друга, покинула дом.

Ребята еще не пришли. А Сашка сидел на обочине проселочной дороги, прямо напротив огорода Машиной бабушки, жевал травинку и с тоской посматривал в сторону своего дома, из окон которого лился приветливый теплый свет: бабушка с дедом, скорее всего, садились ужинать.

— Сашка, ты чего скис, а? Я тебе, между прочим, поесть принесла! Не грусти, уверена, что уже завтра дед твой успокоится и ты сможешь вернуться домой. Ну, извинишься, пообещаешь не поступать так больше, и все будет в порядке! — попыталась подбодрить друга Лигорская.

Девушка подошла ближе и опустилась на землю, протянув парню сверток с едой.

— Да все нормально! — немного приободрившись, Сашка стал торопливо разворачивать его.

Пока он увлеченно ел, Машка огляделась вокруг. Все стихло. Ночь подбиралась к деревне, убаюкивая, усыпляя. Все звуки смолки. И только одинокий собачий лай где-то в конце улицы нарушал воцарившуюся тишину.

— Ты уже решил, куда сегодня ночевать пойдешь? — спросила она, оборачиваясь к парню.

— Никуда не пойду, — с набитым ртом ответил Хоменок, — останусь на школьном дворе. Переночую в гамаке. Ночи теплые, не замерзну. А нет так заберусь к кому-нибудь на сеновал, да вот хотя бы к Андреевой бабке. В общем, это не проблема!

— С едой проблем тоже не будет.

— Спасибо!

— Не за что. Ты, Сашка, все же выбери сеновал поприличней. А то ведь, чувствую, и мне через день-другой придется искать себе место для ночлега. Скоро гости приедут, а я, знаешь ли, с родственниками в весьма натянутых отношениях. Непременно кто-нибудь займет диван в моей комнате, а мне такое соседство не очень-то приятно. Ты же помнишь моих троюродных сестриц? Вот они могут приехать! А уж если Олька моя заявится… Я точно из дома сбегу… А вот и ребята! — В сгущающихся сумерках Машка разглядела две стремительно приближающиеся фигуры.

Сашка, как раз покончив с едой, тщательно вытерся полотенцем и, отложив его в сторону, поднялся. Машка последовала его примеру.

С приходом Васьки и Андрея ночь приобрела оттенок таинственности и опасности. Ребята притихли. И даже Машка, понимая, что все это на самом деле мнительность и воображение, молчала.

Чтобы не привлекать к себе внимания, друзья решили выйти из деревни через огороды. А там, за околицей, сразу же перешли насыпную гравийную дорогу, соединявшую две деревни, и спустились вниз, к канавам. Держась в тени деревьев, прокрались к карьерам и затаились среди молодой поросли берез и сосен. Умиротворенность и покой, царившие над деревней, здесь исчезли. Каким бы глупым это ни казалось, отчетливо ощущалась напряженность, а вместе с ней и страх. И уже непонятно было, дело в рассказе ребят или все же в потенциальной близости старого кладбища, которое находилось через дорогу от них, но Машка чувствовала, как растет в крови уровень адреналина. От кладбища веяло чем-то зловещим и пугающим. А развалины старой фермы, что были сразу за ним, и вовсе казались декорациями к фильму ужасов. Как сторожевая башня у ворот в преисподнюю, в неярком свете звезд тускло поблескивала заброшенная водонапорная башня.

— И долго вы собираетесь здесь торчать? — шепотом осведомилась Лигорская, чувствуя, как мурашки страха бегут по спине.

— Ну, раньше полуночи вряд ли стоит чего-то ждать!

— Так какого фига мы притащились сюда так рано? — возмутилась девушка и огляделась по сторонам, прикидывая, где бы поудобнее устроиться. Не могла же она стоять вот так, прислонившись к стволу дерева! Хотелось присесть.

— Чтобы подстраховаться. Вчера мы видели огни под утро. Но никто ведь не знает, когда они появятся сегодня, — отозвался Сашка.

— Если появятся вообще, — добавила Машка.

— А я сегодня весь день голову ломал над тем, почему огни возникли у кладбища или на развалинах фермы. Ведь по логике, если они ищут наш клад, рыть следует на карьерах. А я был там под вечер и не заметил ничего особенного. Рожь не примята. И никаких следов от шин авто, — заметил Васька.

— А я вот думаю, что там парочка влюбленных на машине заехала уединиться. А вы придумали невесть что! — съязвила девушка.

— Ага, парочка! Под утро. К кладбищу. И еще неизвестно, как они заехали туда. Нет, влюбленные вряд ли, разве что сатанисты какие-то. Но и в это мало верится! — возразил Андрей.

Лигорская тяжко вздохнула, жалея, что ввязалась в эту авантюру. К тому же что-то ей подсказывало, что все это полный бред.

— Может, покурим? — внесла она предложение.

— Машка, да ты что? А вдруг засекут? Забудь. Мы должны затаиться и ждать.

— Ладно, должны так должны. Тогда, может быть, кто-нибудь принесет мне веток, чтоб я могла хотя бы присесть!

Ребята наломали веток, устелив ими землю под деревьями, и, выбрав удачный наблюдательный пункт, откуда хорошо просматривались и кладбище, и ферма, и карьеры, и дорога, залегли в засаду. Несколько раз по очереди они пробирались ближе к карьерам, туда, где, по их мнению, когда-то стоял дом прапрадеда Андрея и Маши. Это место интересовало парней больше всего. И они, наверное, предпочли бы прямо там, во ржи, спрятаться, если бы не уверенность в том, что огни фар привиделись им где-то у кладбища или на развалинах фермы, а уж никак не у карьеров. Кто и что там мог делать, ребята не знали и даже не догадывались, но очень надеялись сегодня ночью это прояснить.

Сидя рядом с Машей, они внимательно вглядывались в темноту, которую почти не рассеивал свет звезд и молодого месяца, взошедшего над лесом, и боялись хоть что-то пропустить. А Лигорская откровенно скучала, зевала и не понимала, зачем она здесь. Ребята перестали даже перешептываться. Глубокая ночь и тишина царили кругом, ее не нарушали даже легкий шорох или дуновение ветерка. Ничего не происходило, и Машу стало клонить ко сну.

Как-то незаметно глаза закрылись. Девушка потихоньку сползла на ветки, свернулась калачиком и уснула. И неизвестно, сколько длился ее сон, пока от неудобства, влажности и прохлады, заворочавшись, она не почувствовала, как сучок от ветки больно уперся в бок. Лигорская открыла глаза и, с минуту вглядываясь в темноту, попыталась понять, где она и что происходит. Кругом было все так же темно и тихо. Девушка неуклюже села и огляделась. Трое друзей мирно спали на подстилке из березовых веток.

— Вот тупицы! — пробормотала она.

Засаду, называется, устроили, разведчики недоделанные! Да, удалась засада, нечего сказать. Завтра она над ними посмеется. И больше пусть даже не зарекаются о чем-то подобном! Машка встала на ноги, потянулась и, решив не будить товарищей, отправилась домой.

Выбравшись из молодого подлеска, девушка спустилась к канаве, собираясь подняться по насыпи и выйти на дорогу. И какой леший понес ее к гравийке? Нет, определенно спросонья она плохо соображала, ведь куда безопаснее и быстрее было вылезть отсюда с другой стороны и, минуя пруд, в два счета оказаться дома.

Темная тень совершенно неожиданно мелькнула на фоне белоснежных берез кладбищенской рощи, и Машка, чувствуя, как от испуга ухнуло куда-то вниз сердце, не думая, прижалась к земле, затаив дыхание. И не сразу осмелилась поднять голову, чтобы проверить, не померещилось ли ей. Молодой месяц закатился за лесок, а свет звезд мало рассеивал темноту, в которой девушка пыталась хоть что-то разглядеть.

Сначала она ничего не увидела, но вот хрустнула ветка под чьими-то крадущимися шагами, и Машка обернулась на звук. Холодок тихого ужаса побежал по спине. Кто-то действительно осторожно крался вдоль ограды. Именно крался, держась в тени деревьев. И направлялся явно к развалинам старой фермы.

Еще не совсем понимая, что собирается делать, Лигорская приподнялась и ползком вдоль дороги последовала за человеком. Чтобы не потерять его из виду, девушке приходилось останавливаться и, вытягивая голову, напрягать зрение. Каждую минуту рискуя быть замеченной, она в сердцах проклинала все на свете.

И вдруг человек исчез. Просто потерялся среди берез, словно сквозь землю провалился.

Чуть не заскрипев зубами от досады, Машка, чувствуя, как напряжены ноги, заставила себя выпрямиться и оглядеться. Она рисковала, но здравый смысл подсказывал: по всей вероятности, этот неизвестный, хоть и проявляет осторожность, всерьез не опасается быть замеченным. Большинство людей в это время суток спит, а не торчит в засаде у кладбища. Он, конечно, не подозревает о слежке. Но куда же он все-таки пропал? Переползать дорогу, чтобы оказаться на другой стороне, было крайне опасным предприятием, но ничего другого Машке не оставалось. Уж больно любопытно было узнать, кто шатается ночью у кладбища и зачем!

Пришлось девушке по-пластунски переправиться через дорогу, а потом так же, не поднимаясь, сползти головой вниз в кювет, оцарапать ладонь и чуть не взвыть от боли. Понимая, что так дело не пойдет и вряд ли таким образом она выяснит хоть что-то, Машка немного полежала, не шевелясь и вслушиваясь в тишину вокруг, а потом заставила себя подняться и, пригнувшись, добраться до первой попавшейся на пути березы. Тут уже она смогла перевести дух и осмотреться, но ничего подозрительного так и не увидела.

По одну сторону от нее, меж берез и кустов, вставали могильные кресты, памятники и ограды, по другую, среди зарослей бурьяна, виднелись невысокие развалины строений фермы, водонапорная башня и рядом — каким-то чудом уцелевшая сторожка. И никакого движения, даже шороха… Только где-то в кронах деревьев подала голос неизвестная птица, предчувствуя близящийся рассвет. Но ведь этот человек не пригрезился Машке. Он был. И она чувствовала: он где-то рядом. Но что ему здесь понадобилось, по-прежнему не могла понять. Какие секреты хранит старое кладбище или развалины фермы? Что здесь происходит?

Огни, которые видели вчера ребята, сейчас не казались Машке бредом. Теперь она запросто могла в них поверить.

Передвигаясь от дерева к дереву, замирая, вглядываясь и прислушиваясь, Маша пробралась в глубь кладбищенской рощи, но все оказалось зря. Человека нигде не было. А меж тем на горизонте за лесом начинал заниматься рассвет. Ждать, когда взойдет солнце и таинственный незнакомец будет возвращаться, казалось бесполезным, но девушка все же просидела до зари, прислонившись к березе, и в итоге так ничего и не увидела.

А потом, все так же опасаясь выпрямиться, Машка перебралась через дорогу ползком и через заросли побежала домой, минуя пруд и простирающиеся до горизонта посевы ржи. Позабыв о товарищах, которые продолжали спать в карьерах, Машка обзывала себя последними словами.

Первые лучи солнца брызнули из-за леса. В деревне начинался новый день: мычали коровы, кричали петухи, лаяли собаки, просыпались люди.

Вбежав во двор, Машка почти упала на лавочку, пытаясь перевести дыхание. Ну и ночка выдалась! Пошла, называется, в засаду за компанию. А оказалось все наоборот. Компания, ничего не подозревая, спала себе мирно, а она полночи ползала на коленках, стараясь не дышать, едва не свернула шею, спускаясь с насыпи, исцарапала руки, вымазала одежду и вообще чувствовала себя не лучшим образом. К тому же еще и страху натерпелась.

А ребята… Блин! Вот интересно, а что они подумают, когда проснутся и не обнаружат ее? Девушка криво усмехнулась. Наверняка решат, что она струсила и сбежала. Или что ее похитили — как их там? Ах да, сатанисты! Как бы там ни было, а ее исчезновение точно заставит их понервничать. И поделом, нечего спать!

Немного успокоившись и восстановив дыхание, Лигорская покосилась на дом бабы Антоли, из которого не доносилось ни звука. А на крыльце Катик, нетерпеливо помахивая хвостом, выжидающе поглядывал то на нее, то на запертую дверь. Бабушка, конечно же, еще спала, но вот-вот все могло измениться. Поэтому ей лучше сейчас же пробраться в свою комнату и лечь спать. Не то, если баба Антоля застанет ее в таком виде, вопросов не оберешься, а врать и что-то придумывать снова Машка не хотела.

Поднявшись с лавочки, девушка подошла к умывальнику.

— Доброе утро, Мария Николаевна! — вдруг раздался у нее за спиной жизнерадостный и бодрый мужской голос.

Вздрогнув, Маша обернулась и выпрямилась, стряхнув капельки воды с рук. В нескольких метрах, засунув руки в карманы брюк, стоял Сафронов и улыбался, глядя на нее, чуть прищурив глаза. Вот только его не доставало в это утро, которое с большой натяжкой можно было назвать добрым!

— Доброе, — пробормотала в ответ она, отводя глаза.

— Чего это ты не в духе с утра? Не с той ноги встала или еще не ложилась? — поинтересовался он, подходя ближе.

— Тебе-то чего? — огрызнулась она.

— Да ничего, вообще-то, если не считать того, что прямо сейчас мы с тобой идем за ягодами. Баба Антоля вчера рассказала мне, какая ты умница, как вчера ранешенько отправилась в лес и набрала ягод. Вот только она же понимает: ты девочка городская и заблудиться можешь, а она переживает. Вот и попросила меня сопроводить тебя в лес. Собственно, я шел за тобой. Деревенские уже пошли…

Он смеется над ней, что ли? Какие ягоды? Нет, он определенно издевается, причем самым наглым образом!

— Слушай, ты что, сдурел? Какие ягоды? Ты не видишь — я только вернулась! Мне не до них сейчас… Я иду спать. Иди хоть за ягодами, хоть за грибами или вообще на кудыкину гору, только от меня отвали!

— Нет, Машка, так дело не пойдет. Я леса не знаю, ты, походу, тоже, но ты ведь вчера там уже была! Так что брось капризничать и пойдем. Раньше пойдем — быстрее вернемся!

— Ты меня вообще слышишь? Я сказала, нет!

— Слышу. А ты меня, видимо, не очень. Мы идем за ягодами.

— Нет!

— Машка, перестань вредничать!

— Тебе надо — ты и иди!

— Я заблужусь один!

— Покричишь — может, кто и откликнется!

— А если нет?

— Ну побродишь по лесу и выберешься. Подумаешь, большое дело! Слушай, Сафронов, так и быть, я обещаю: если до полудня не явишься, я позвоню в службу спасения!

— Ох, и зараза же ты! Пойдем в лес.

— Не пойду!

— Ты чего, струсила, что ли? Меня боишься, или вчерашние ягоды не ты собирала?

— Не много ли ты о себе воображаешь? Я не боюсь тебя, вот еще не хватало. И конечно, это я собирала ягоды! Кто ж еще? Леший, что ли? — девушка вытерла руки и лицо льняным полотенцем, которое висело тут же, на заборе, и снова уселась на лавочку. Спать хотелось жутко.

— Ну, так вставай и докажи мне это! Что нам с тобой это лукошко — в два счета наберем! — продолжал уговаривать ее мужчина.

Подойдя к лавочке, он взял Машину руку чуть выше локтя и потянул, заставляя подняться.

— Как же я тебя ненавижу! — пробормотала девушка, вынужденная встать и пойти за ним.

— Я, знаешь ли, тоже не испытываю к тебе особо теплых чувств. В жизни не встречал таких вредин!

— Подумаешь! Конечно, ты встречал только дур, вроде тех, что в деревне по лавочкам тусуются, — парировала Маша.

— Между прочим, нормальные девчонки, вчера познакомился. Не зазнайки, как некоторые! — весело заявил он.

Они миновали бабушкин огород, и Вадим отпустил ее руку, уже не боясь, что она сбежит.

— Некоторые — это я, что ли? А впрочем, почему бы и нет? Они же глупые курицы, а вот я…

— Рыжая заносчивая ведьма! — перебил ее мужчина.

— А ты… — Машку понесло, и она готова была уже такого наговорить ему, но неожиданно споткнулась и проехала раненой ладошкой по жесткой луговой траве.

— Блин! — в сердцах воскликнула девушка и закусила нижнюю губу. На глаза навернулись слезы.

Мужчина присел рядом на корточки и хотел было помочь ей встать, но Маша отшатнулась, удерживая в одной ладони другую, и подула на ранку.

— Ну что? Договорились? — спросил Сафронов, и голос его потеплел. Исчезли насмешливые, издевательские нотки. Он смотрел на нее, чуть приподняв брови, а в уголках его красиво очерченных, полных чувственных губ притаились ямочки. Лигорская отчетливо ощущала приятный аромат парфюма, исходивший от него. По своему небогатому опыту общения с мужчинами она могла судить, что это дорогой одеколон. Девушке всегда нравилось, когда от мужчин приятно пахло, и она не считала это мажорством — наоборот, полагала, что ухоженный мужчина успешен во всем.

— Это ты во всем виноват! Нечего меня нервировать… — заявила она.

— Ну конечно я! — он улыбнулся. — Дай мне руку!

— Нет, не надо!

— Ты прямо как ребенок!

Сафронов коснулся пальцами многострадальной ладошки и перевернул ее тыльной стороной. Брови его при этом поползли вверх. Маша тут же сжала ладонь в кулак и подняла на него глаза. Впервые за время короткого знакомства их взгляды встретились так близко.

Его глаза темно-серого цвета весело поблескивали, но где-то в уголках, скрытое золотисто-бронзовыми пушистыми ресницами, притаилось нечто, заставившее девушку почувствовать странную дрожь. Только сейчас она осознала, что так раздражало ее в этом человеке с самого начала: от него исходили опасные волны мужского обаяния, силы и сексуальности. Они, казалось, были заложены в его улыбке, в блеске глаз, в движениях и даже в звуках глубокого хрипловатого голоса. Хотя ничем особенным он не выделялся. Высокий широкоплечий смазливый шатен тридцати с небольшим лет.

— И чем это вы, Мария Николаевна, занимаетесь ночами? Руками землю роете? — он первый отвел глаза и, окинув ее с ног до головы оценивающим взглядом, сделал для себя кое-какие нелестные выводы. Легко поднявшись на ноги, он протянул руку девушке, которую она приняла, правда, без особого желания.

Глава 5

Больше они не разговаривали, чему Маша, откровенно говоря, была только рада. Оказавшись в тенистой влажной прохладе леса, не сговариваясь, они пошли вглубь по заросшей травами и лесными колокольчиками дороге.

Собственно, куда идти, для Машки значения не имело. Отчаянно зевая, она плохо соображала и плелась, то и дело спотыкаясь на неровностях. Они шли и шли по этой дороге, пока не оказались у развилки. Одна тропинка убегала куда-то в чащу, а другая, скорее всего, петляла вдоль трассы. Понятно было одно: ими обеими пользовались нечасто.

— Итак, куда пойдем? — спросил Сафронов, когда они остановились у развилки.

Маша не помнила ее, но сейчас для девушки не имело значения ничего, кроме как поскорее набрать ягод, вернуться домой и лечь спать. Не ориентируясь на местности, она махнула рукой в сторону той тропинки, что убегала в глубь леса.

— На болото пойдем! — беззаботно бросила она.

Лигорская не помнила, где оно, но Сафронову знать об этом было совсем не обязательно. Кажется, с друзьями вчера они тоже шли по дороге, потом повернули вправо. Вот только как долго шли и когда повернули…

А была, не была! Она решительно обошла мужчину и, раздвинув кусты орешника и крушины, полезла вглубь.

Вадим молчал, и Маша тоже не заговаривала, пытаясь изображать невозмутимость и уверенность, но на самом деле она нервничала. Беспокойство прогнало сон, и теперь, оглядываясь по сторонам, девушка пыталась вспомнить хоть какую-то примету вчерашнего пути, только все было напрасно. Их обступали густые заросли, а под ногами сквозь мох то и дело проступала вода. Нет, она, конечно, и вчера была, но при этом кочки были покрыты множеством черничных кустов, а на них висело столько больших зрелых ягод… А тут только кочки, сплошь заросшие осокой.

— Ты уверена, что здесь есть ягоды? По-моему, мы вряд ли их наберем! Я что-то и черничника не заметил, пока мы шли. Ты точно знаешь куда идешь?

Лигорская промолчала в ответ. Нет, она ничего не знала и ни в чем не была уверена, но теперь — слава тебе Господи! — на кочках кое-где стали попадаться кусты черники, да и брусники тоже. Не так много, конечно, но это не важно. Девушка облегченно вздохнула и, приободрившись этим, пошла быстрее.

— Стой! — крикнул вдруг Вадим и, грубо схватив ее за руку, потянул назад.

Маша испуганно вскрикнула и вздрогнула.

— Ты больной? — тут же набросилась она на мужчину. — Ты чего орешь? Чего хватаешь? Ты меня сюда зачем притащил? За черникой? Ну так и собирай свою чернику! Видишь, вон там есть ягоды!

— Там болото!

— Так нам оно и нужно!

— Слушай, я все никак не пойму: ты недалекая или прикидываешься? Там самая настоящая трясина! Плевать на ягоды! Мы идем обратно. Дорогу помнишь? Ясно, ты ее и не знала! Нет, ну надо же так повестись, а?

— Я что-то не поняла ты, что себе позволяешь? Сам ты недалекий! Завел меня неизвестно куда! Я изначально говорила: не могу идти за ягодами, спать хочу. Так нет, приспичило тебе! А теперь из-за тебя…

— Ага, значит, во всем я виноват! Слушай, ну и зараза же ты!

— Что-о-о? — возмущенно протянула девушка. — Не смей меня оскорблять, понял?

— Слушай меня сюда: ты сейчас умолкаешь и идешь шаг в шаг за мной! Ясно?

— Конечно, нет! С какой такой стати? Кто ты вообще такой, чтобы мне указывать?

Сафронов резко обернулся и, ни слова не говоря, прижал ее к дереву. Мужчина больше не улыбался. Губы были плотно сжаты, уголки угрожающе опущены, а глаза смотрели зло и холодно.

— Радость моя, ты сегодня договоришься! Я не намерен повторять дважды. И выпендреж твой терпеть тоже не буду. Как-то не впечатляют меня твои детские закидоны. Короче, ты делаешь то, что я говорю, и при этом не произносишь ни слова! Иначе ты останешься здесь одна. Можешь потом сколько угодно важничать и задирать нос перед медведями!

Машка, несколько опешив, не нашлась что ответить. Она смотрела на Сафронова широко распахнутыми глазами и хлопала ресницами, прикидывая в уме, действительно ли способен он бросить ее одну в лесу, или это всего лишь угрозы. Реально взвесив собственные шансы и возможность выбраться из леса без посторонней помощи, девушка кивнула. Вадим чуть отодвинулся и едва заметно улыбнулся.

— Глаза у тебя как у кошки, хитрой и наглой, — заявил он. — Идем!

Они долго блуждали по лесу. Вадим ругался, Машка благоразумно молчала.

Солнце поднялось высоко, в лесу стало жарко и душно. Машка, плетясь за Сафроновым, время от времени поднимала голову к верхушкам деревьев, пытаясь рассмотреть просветы, и напрягала слух в надежде услышать звук проезжающих машин или людские голоса. Но вокруг только щебетали птицы, кукушка отсчитывала кому-то лета, порхали бабочки от цветка к цветку, копошились в траве насекомые, жужжали пчелы и далеко, где-то в глубине чащи, подавали звуки невидимые лесные звери. То и дело Машка вздрагивала и озиралась, заслышав где-то рядом хруст ветки, оглядывалась назад, ожидая появления лося или диких кабанов. Благо Сафронов, который шел впереди, не видел в эти мгновения ее лица. Он вообще ни разу не обернулся, уверенный в том, что она идет за ним. А ей не раз хотелось, преодолев расстояние в несколько шагов, обеими руками вцепиться в его ладонь и не отпускать.

Машка жутко устала. Ноги заплетались. Хотелось есть, пить и спать. Да просто посидеть и отдохнуть она была бы рада. Но Вадим все шел и шел, как будто знал куда идти (в чем Маша очень сомневалась), и останавливаться, видимо, не планировал.

— Все, я больше не могу! — наконец произнесла девушка и села под березой. — Лес не может быть таким бесконечным! Сколько можно блуждать? Почему мы никого не встретили?

— Машка, перестань! — мужчина остановился и обернулся. — Поднимайся, и пойдем! Ты права: лес не бесконечен, и мы обязательно выберемся. Послушай, подумай хотя бы о бабуле. У нее слабое здоровье, и она наверняка уже волнуется!

Машка лишь покачала головой.

— Я уже и шага ступить не могу! Я пить хочу, и ноги не идут! А что, если мы вообще из леса не выберемся? Ты слышал, как ветки хрустели? Здесь ведь звери дикие бродят! А вдруг волки? — в голосе Лигорской отчетливо звучали нотки отчаяния. — Я не хочу здесь умирать с тобой!

— Ну, знаешь ли, мне такая перспектива тоже не улыбается! — парировал мужчина. — Вставай! Давай-давай! Вот, — он подошел к Машке и, наклонившись, протянул ей свою руку, — если тебе это хоть сколько-нибудь поможет.

С минуту Лигорская, раздумывая, стояла и смотрела то на Сафронова, то на его протянутую ладонь — широкую, сильную, с длинными пальцами. Потом, как будто решившись, протянула ему свою — маленькую и нежную. Он сжал ее руку, и на секунду взгляды их встретились. Уголок его губ дернулся в улыбке. Впрочем, мужчина почти сразу отвернулся, и они снова двинулись в путь.

Машка то и дело спотыкалась, и каждый раз его рука служила ей надежной опорой, не давая упасть, поддерживая и безмолвно подбадривая. Скоро лес действительно поредел, а впереди завиднелись просветы. Они вышли и оказались среди луговых трав, чуть левее деревенских огородов. Оказывается, они сделали основательный круг, блуждая по лесу не один час.

— О, Господи, мы дома! — радостно воскликнула Машка, как только поняла, что деревня перед ней не какая-нибудь другая и чужая, а ее родное Васильково. — Господи, спасибо! — вырвав свою руку, девушка в порыве чувств перекрестилась, как всегда, все перепутав, и без оглядки, не разбирая дороги, бросилась бежать. Сафронов лишь рассмеялся, глядя ей вслед.

А Машка — откуда только силы взялись! — бежала, раскинув руки в стороны, не видя ничего и никого вокруг, и только две старые груши, что росли у бабушки на огороде и составляли весь их сад, служили ей ориентиром. Она даже не чувствовала струившихся по щекам слез, а между тем они катились и катились.

Огород, двор и сени остались позади. Машка распахнула дверь в дом и остановилась. Внутри царила тишина, и ничего, кроме прерывистого дыхания девушки, ее не нарушало. Лигорская прошлась по дому и снова отправилась во двор.

— Бабушка! — позвала она, но ответа не последовало. Девушка заглянула в сарай и курятник, но все напрасно. Бабы Антоли нигде не наблюдалось. Дом был не заперт, и Маша полагала, что бабуля где-то недалеко. Может, у соседей? Она вышла на улицу и остановилась посреди дорожки. И в самом деле увидела бабушку. Та шла по тропке со стороны деревни. Баба Антоля ступала очень медленно, опустив голову, то и дело вытирая глаза кончиком платка. Палочка, на которую она опиралась, сильнее, чем обычно, стучала по асфальту, выдавая ее состояние. До Машки донеслись неразборчивые слова. Старушка что-то бормотала себе под нос.

Сзади раздались легкие шаги, и девушка растерянно обернулась. Сафронов подошел к забору и оперся о невысокий штакетник. Он улыбался, посматривая чуть из-подо лба то на ее растерянное лицо, то на приближающуюся бабу Антолю.

— Сдается мне, моя хорошая, ты переполошила всю деревню! — заметил он.

— Твоими стараниями! — огрызнулась Машка и, отвернувшись, пошла навстречу бабушке. Преодолев последние несколько шагов, она порывисто обняла старушку.

— Унучачка мая! А дзе ж ты была? A хіба ж так можна? — заголосила баба Антоля. В слезах она покрывала Машино лицо поцелуями, сжимала ее ладони, целуя и их. — Як жа я перапужалася… Мы ж ужо ўсю вёску на ногі паднялі! Андрэйка ўранні прыйшоў і папытаў пра цябе! А я думала, ты спіш, і не глянула. Я пайшла, а цябе няма, і бачна, што не лажылася… Я думала, памру на месцы! Пайшла на вёску, папытала дзевак бабы Доркі, да Манькі зайшла. Ніхто цябе не бачыў… Андрэйка з хлопцам! ўсё кругом аблазіў! Няма цябе, прапала, як скрозь зямлю правалілася… — причитала старушка сквозь слезы, не отпуская Машку.

— Вот придурки! — пробормотала девушка. — Бабуль, мы же с Сафроновым за ягодами пошли. Заблудились, ягод не набрали и кружили по лесу, пока вышли. Но ведь… — высвободившись из объятий старушки, Маша подхватила ее под ручку и проводила до лавочки, на которую и усадила.

— А чаму ж ты мне не сказала, што па ягады пойдзеш? — спросила баба Антоля.

— То есть как не сказала? Но… — девушка, совершенно запутавшись, обернулась к Сафронову. Он улыбнулся, а она грозно сдвинула брови. Что все это значит?

В голове была каша, ноги гудели, желудок сводило от голода, да и глаза болели от напряжения. Голова не была способна соображать. Потом Маша обязательно задаст Сафронову парочку вопросов, и ему придется ответить!

— Чаго я толькі, унучачка мая, не перадумала за тэты час! А калі б што здарылася з табой? Як бы я тады матцы тваёй у вочы глядзела? Тады б адразу трэба было рукі на сябе налажыць…

— Бабуль, ну что ты такое говоришь?! Ну сама подумай, что со мной здесь может случиться?

— Ой, мая ўнучачка, хто яго ведае, што тут робіцца! Увосень, калі ночы цёмныя, хоць вока выкалі, машыны здаровыя ездзяць! Чаго ім тут па ночы ездзіць? Што ім трэба тут? А во ў тэту весну, у сакавіку яшчэ, устала я Каціка на двор выпусціць, а тут бачу: у акне цень нейкі прамільгнуў… А снег яшчэ быў, добра відаць было! Ці будуць добрыя людзі цягацца па чужых дварах? Не, гэта нейкіх нелюдзяў сіла нячыстая насіла! — вытирая слезы, непрырывно струящиеся по морщинистым щекам, рассказывала бабушка.

А у Машки мороз пробежал по коже. Как-то совершенно некстати вспомнились сегодняшняя ночь и человек, кравшийся к развалинам фермы. Вдруг стало неспокойно и тревожно. Что происходит в этой Богом забытой деревне? А главное, кому и что здесь могло понадобиться? Определенно, следует рассказать обо всем ребятам и вместе с ними сходить к развалинам! Хотя нет, лучше их не втягивать во все это. Зная своих друзей, Машка могла предположить, какую разведывательную деятельность они способны развернуть в деревне. А потом еще нарвутся на неприятности. Лучше самой, но только не сегодня, ведь сейчас она вообще ни о чем думать не могла. Потерев лицо ладонями, Маша попыталась сосредоточиться на том, что говорила бабушка.

— Машуня, я калі ў Манькі была, яна казала, што госці сёння прыедуць да нас вячэрнім аўтобусам!

— Какие гости? — уныло спросила девушка.

— Матка з Волькай, баба Надзя з Наташкай, дзеўкі іхнія! — стала перечислять бабуля. — А бацька твой пазней прыедзе.

— А чего они сегодня приедут? До юбилея твоего еще столько дней!

— Дык яны хочуць па ягады схадзіць! Баяцца, каб чарніцы не адышлі. Ты ж бачыш, спёка якая стаіць!

— Бабуль, я пойду посплю, ладно? Не могу сидеть, глаза слипаются.

- Ідзі-ідзі, мая ўнучачка! Канешне ідзі. Толькі мо спачатку перакусі чаго… Я там блінцы спякла…

— Потом! — ответила девушка, поднимаясь с лавочки.

Вадим уже ушел, но сейчас Машке было не до него. Даже родственники, приезд которых отнюдь не радовал, а, более того, обещал массу неприятных моментов, отошел на второй план. По дороге к кровати девушка все же стащила со стола блинчик и почти целиком запихала его в рот. Есть хотелось, но она боялась уснуть над тарелкой.

Последним, о чем Машка подумала, когда голова коснулась подушки, а глаза закрылись, был Сафронов. За сегодняшнюю прогулку в лес ему придется ответить! А еще хотелось помыться. Теперь, когда здесь мужчина, да и родственники на подъезде, делать это за сенями станет весьма проблематично, но что-то все же необходимо придумать…

Глава 6

— Мам, ты только погляди! Вот это я понимаю жизнь! Пять часов вечера, а она дрыхнет! А ночи напролет, небось, гуляет. А ты говорила: Машка бабуле помогает. Машка? Бабуле? Конечно! Кто угодно, но только не Машка, что и требовалось доказать!

Лигорская заворочалась в кровати, не понимая, снится ли ей голос старшей сестры, или она слышит его на самом деле. Впрочем, не только ее. Бабушкин дом напоминал растревоженный улей: смех, всхлипы, восклицания, приветствия и разговоры. Только тут Маша вспомнила: сегодня же родственники приезжают! Вернее, уже приехали, по-видимому. Неужели действительно пять вечера? Вот это она спала…

Машка зевнула и сладко потянулась в постели. Она выспалась и отдохнула. А теперь не мешало бы поесть и привести себя в порядок. И обязательно следует подумать о том, как и где помыться.

— Баба Антоля, тебе Маша помогала хоть немного? — из соседней комнаты донесся мамин голос.

— А як жа! Канешне, Машуня мне ва ўсім дапамагае! — отозвалась бабушка.

А Машка состроила рожицу. Нет, задерживаться дома определенно нельзя. Она знала: любое общение с родными точно приведет к конфликту. Хорошо хоть, они всей толпой не завалились сюда здороваться и с ходу читать нравоучения. Наверняка наслышаны о ее безлаберной жизни.

Стараясь не шуметь, Машка встала с кровати. «Трубка» (голландская печь) и прислонившийся рядом шифоньер с большим зеркалом не давали увидеть ее из соседней комнаты даже через открытую дверь.

Боясь, как бы дверцы шкафа не скрипнули, девушка с величайшей осторожностью открыла их, вытащила первые попавшиеся короткие джинсовые шорты и светлую футболку. Быстро оделась и попробовала привести в порядок волосы, которых два дня не касалась расческа. Они были ужасно спутаны, и, чтобы хоть как-то расчесать их, девушке пришлось выдрать не один клок. Кое-как все же она собрала волосы в хвост. Так, неплохо. К выходу готова. Выдохнув и сунув ноги в шлепанцы, Лигорская решительно толкнула дверь.

— Всем привет! — небрежно бросила она, ни на кого не глядя, и, миновав проходную комнату, вышла на кухню.

— Машка, привет! — хором поздоровались с ней троюродные сестрицы Дарья и Вика.

— А что это вы, девушка, спите в такое время? Что ночью делать будете? — тут же задала вопрос тетя Наташа.

— Известно что! — язвительно вставила Оля, вошедшая на кухню вслед за Машей вместе с мамой и бабой Антолей.

— Ох, какая ты, Маша, взрослая и красивая стала! — похвалила ее баба Надя.

— Машка, ты куда это собралась? — вклинилась мама.

— Машуня, унучачка мая, ідзі, там ля печы блінцы яшчэ цёплыя і скваркі смажаныя. Пад'еш! Ты сёння яшчэ не ела нічога! — спасительно прозвучал бабушкин голос.

— Спасибо, бабуль!

Подойдя к печи, девушка взяла сковороду, накрытую крышкой и укутанную льняным полотенцем, и поставила на рабочий стол, что стоял напротив. Раздвинув на лавке у окна кувшины и банки, она присела на краешек и принялась торопливо жевать.

— Вера, Наташка, ну вы чаго паселі, як няродныя? Ідзіце стаўце чайнік, зараз будзем чаго на стол збіраць. Дзеўкі, мабыць, таксама галодныя. Чаю пап'яце ці мо ўзварчыку халоднага? А тады будзем думаць, што на вячэру зрабіць ды спаць куды вас класці!

— Мою комнату прошу не занимать! — тут же откликнулась девушка.

— Маша, сядь за стол и ешь нормально! — обернулась к ней мама, нахмурившись. — Девки вповалку полягут на диване, а мы тут уж как-нибудь разместимся с Наташей. Разложим диван в проходной комнате, чтоб бабулю не стеснять, а тетка Надя пойдет ночевать к тетке Мане.

Машка поморщилась.

— Вот только рожу воротить не надо! — не смогла сдержаться Оля, которую один лишь наглый и самоуверенный вид младшей сестры приводил в бешенство.

Маша предостерегающе подняла руку и мило улыбнулась.

— Ты что-то сказала, сестричка? Нет? Ладно! А, забыла спросить, как там поживает твой ненаглядный муж? Все еще скучает по мне? О, вижу по выражению твоей физиономии: все попытки заставить его забыть меня и снова обратить свои взоры и мысли в твою сторону пока не дали результатов, — совершенно спокойно проговорила Маша и по лицу Оли поняла, что попала не в бровь, а в глаз.

— Мама!!! — завизжала Оля так громко, что бабушка испуганно вздрогнула и перекрестилась. — Мама, скажи этой змеюке, чтоб закрыла свой поганый рот!

— Маша! Оля! Немедленно прекратите, замолчите обе! И чтобы, пока мы здесь, я от вас ни слова не слышала!

— Вера, чаго яны? — ошарашенно спросила баба Антоля.

Вера Михайловна Лигорская в ответ лишь безнадежно махнула рукой. Если бы ее дочери не были внешне похожи, она бы решила, что одну из них точно перепутали в роддоме. Уму непостижимо, как могли родные сестры так непримиримо ненавидеть друг друга. С самого раннего детства они ссорились и дрались с таким ожесточением, что порой женщине казалось, будто ее дочери готовы убить друг друга. Впрочем, взросление ничего не изменило: они уже не дрались, но их подлостям и гадостям не было конца, будто они стремились как можно сильнее уязвить друг друга, соревновались, кто сделает больнее.

Вере Михайловне были известны все слабые стороны Оли, но характер Маши, ее упрямство и своеволие женщина так и не смогла ни побороть, ни смягчить, ни принять. Именно поэтому в конфликтах, которые происходили между дочерьми, она всегда брала сторону старшей, осознанно или нет выделяя ее, отдавая ей предпочтение.

— Это не ребенок, а сущее наказание! — тяжко вздохнула Вера Михайловна.

К такому умозаключению она пришла пару лет назад, и только оно оправдывало ее в собственных глазах.

— Вера, да не обращай внимание: переходный возраст у нынешнего поколения, видно, затянулся. Машка — дитя еще! — попробовала вмешаться тетя Наташа.

— Дитя… Я бы тебе многое могла рассказать об этом дитяти!

— Мамуль, ну давай, не стесняйся, я-то знаю: как только за мной закроется дверь, ты начнешь перемывать мне кости! Кстати, не забудь рассказать о своем собственном слюнтяйстве по отношению к любимой старшей дочери! — огрызнулась Машка.

— А ну-ка, иди отсюда! — теряя самообладание, повысила голос Лигорская-старшая.

— С превеликим удовольствием! — отсалютовала дочь и направилась к двери. — Я что-то и правда задержалась здесь.

Высоко подняв голову и иронично ухмыльнувшись, Маша неторопливо прошествовала через комнату и покинула дом.

— Нет, ну вот как с ней можно нормально разговаривать? Все мои слова и действия воспринимаются в штыки, причем едва ли не с самого детсада! — последние мамины слова настигли девушку на крыльце. Маша обернулась и показала язык открытым дверям.

— Семейка шизофреников, блин! — пробормотала девушка и огляделась по сторонам, подумывая, куда бы пойти и где сейчас могут быть ребята.

На улице было все так же знойно. Шесть часов вечера, а солнце еще в зените. Эти июньские дни казались бесконечными…

Услышав, как за сенцами что-то грохнуло, Лигорская сошла со ступеней и завернула за угол.

— Так-так, — протянула девушка, упирая руки в бока. — Ты-то мне и нужен!

Сафронов — а это именно он за сенцами возводил какое-то сооружение — обернулся.

— У меня к тебе тысяча вопросов!

— Как тебе летний душ? — как будто не слыша ее, вопросом на вопрос ответил мужчина.

— Ты мне зубы не заговаривай! Ты зачем меня в лес сегодня потащил?

— За ягодами!

— Правда? Которых бабуле захотелось, не так ли?

— Ну-у-у… — протянул мужчина, не сводя с нее взгляда. — Не совсем!

— Вот как?

— Все просто: я хотел познакомиться поближе! — сказал он.

— Поближе, — повторила Машка. — И насколько же близко? Ты что, — девушка в крайнем возмущении повысила голос, — меня в лес потащил, чтобы…

— Эко тебя понесло, притормози! Ты что, думаешь, чтобы получить понравившуюся девушку, мне обязательно тащить ее в лес, а потом принуждать к чему-то? То есть, по-твоему, я ни на что другое уже не гожусь? — притворно возмутился мужчина.

Лигорская присвистнула.

— Ничего себе ты загнул!

— А почему нет? Ты девушка красивая, сама это знаешь, вот я и подумал: дай-ка приударю за Машкой!

Девушка засмеялась.

— И это, по-твоему, называется «приударю»? Ты что, придурок? Лучшего способа не нашел? Знаешь что? Вот там, в доме, целый выводок девок, как раз таких, за которыми ты можешь приударить, и они, поверь мне, будут этому безумно рады. А за мной, пожалуйста, не смей больше приударять и знакомиться ближе! — заявила Машка. — Слышал выражение: «По Сеньке шапка»? Так вот эта шапка не для тебя! Понял?

— А ты, собственно, кто такая? Королева английская? — не остался в долгу мужчина.

— Нет, не королева, но не та девушка, с которой тебе может хоть что-то светить!

— Слушай, ну и заносчива же ты! А сколько самомнения! Конечно, я на тебя и не собирался зариться. Кому ты нужна такая вредная!

— Нужна, можешь не сомневаться! — парировала девушка и, развернувшись, направилась к калитке на огород.

А Сафронов улыбнулся и покачал головой. Какой же взбалмошной и своенравной была эта девушка! Но ее кошачьи зеленые глаза вряд ли хоть кого-то могли оставить равнодушными.

Машка шла по огороду неторопливой развязной походкой, гордо вскинув голову. Спиной она чувствовала взгляд Вадима и пыталась не улыбаться. Девушка вспоминала смеющийся взгляд мужчины и понимала, что не так уж она и возмущена. Конечно, ее обвинения беспочвенны. Сегодня в лесу Вадим ни словом, ни взглядом, ни тем более прикосновением не вызвал в ней каких-либо опасений или подозрений. Но он зачем-то потащил ее в лес и девушка не верила, будто только потому, что она действительно понравилась ему.

Миновав огород и ни разу не обернувшись, Маша прошла немного по лугу, исчезая из поля зрения Сафронова и скрываясь за зарослями акации, а потом опустилась на землю и легла, раскинув руки в стороны. Над головой простирался безбрежный купол неба, жаворонки взмывали ввысь, и мелодичные переливы их песни разливались в воздухе.

Куда подевались ребята и почему до сих пор не явились, девушка могла лишь предположить. Возможно, следовало бы поискать их на школьном дворе, но в это время дня они редко там появлялись. Васька и Андрей наверняка дома, а вот где находится Сашка, голодный весь день, она не знала.

Впрочем, они оказались легки на помине. Прошло минут десять, и Машка услышала пронзительный свист, приглушенный расстоянием. Девушка приподнялась на локтях и увидела, как ребята втроем вышли из-за зарослей акации и, выбравшись на пустырь, разделяющий огороды бабы Антоли и старого Хоменка, стали оглядываться. Они бродили где-то поблизости и, вероятно, поджидали ее.

— Эй, Машка! Ты где? — крикнул Андрей.

Девушка молча подняла руку и помахала друзьям. Еще через минуту они приземлились рядом.

— Ну, ты, Машка, и даешь! — с ходу заявил Швец, прерывисто дыша.

— Слушай, мы реально струхнули! — добавил Хоменок.

— Неужели так трудно было растолкать нас? Ты куда пропала? Почему даже твоя бабуля не знала, где ты? — не отставал Кулик.

— Мы же думали, ты домой ушла и дрыхнешь себе спокойно! Ну и заявились к твоей бабуле!

— Молодцы! И чуть до инфаркта ее не довели!

— Ну, мы ведь не знали, что тебя нет. И если честно, здорово испугались.

— Мы облазили все окрестности!

— Мы кричали, свистели, звали и ругали тебя! Но ты как будто сквозь землю провалилась. Мы решили, что тебя похитили!

— Ага, сатанисты, — с улыбкой поддела их девушка.

— А хоть бы и они! Знаешь ли, в тот момент мы готовы были поверить во что угодно. Где ты все же была? Почему нас оставила в карьерах, а сама ушла?

— Ну, вы так сладко спали… — протянула Лигорская, отводя глаза. — Не хотела вас будить. Ну да, признаю, решила прикольнуться. Пусть и вышло не смешно. Но ведь кто знал, что во дворе у бабули я столкнусь с Сафроновым и он потащит меня за ягодами. И уж, конечно, я не думала, что мы заблудимся. И тем более я даже не подозревала, что бабуля не в курсе!

— А че, Сафронов — такой заядлый любитель черники? Чего это его вдруг понесло в лес с утра пораньше? — задал Андрей резонный вопрос.

— А я что, знаю? Я жутко спать хотела и упиралась изо всех сил. Он едва ли не силой меня тащил!

— Он что, пристает к тебе? — спросил вдруг Сашка, глядя на нее из-подо лба.

— Вот еще! — возмутилась Машка. — Нет конечно! Но ягод мы не набрали. Я хотела на болото пойти, но дороги туда не нашла…

— Мы видели, как вы возвращались. Сидели на старой вербе. Забрались на самую верхушку в надежде высмотреть тебя. Между прочим, мы даже кладбище прочесали!

— И чего? — поинтересовалась Лигорская.

— Там тоже тебя не было!

— А вы ничего необычного там не заметили?

— А что там должно быть необычно? Все те же кресты, ограды и плиты могильные. Да мы не особо и присматривались. Мы же тебя искали, ну или твои останки!

— Придурки!

— А ты этой ночью ничего подозрительного не видела? — спросил Васька.

— Нет, не видела! Я же раньше вас уснула, а потом замерзла и ушла домой. Это было уже утром. Заря занималась. Но вообще, думается мне, все это бред! Так что давайте не будем больше об этом! — категорично заявила девушка, хотя на самом деле думала иначе. Просто она хотела отвлечь от происходящего ребят, догадываясь, чем все может обернуться.

— Нет, Машка, ну чего сразу так категорично? Ну, уснули мы, да, засада провалилась. Так мы ночь не спали, нас можно понять. Но ведь мы можем повторить. Ну, хотя бы еще разок мы схоронимся там, правда? — тут же принялись канючить парни, причем все разом.

— Слушайте, ну не нойте, а? Хотите — идите, я пас! Шпионы из нас фиговые, это стоит признать и смириться. Я и так сегодня злая, а тут вы еще… Вы видали, небось, компашку, завалившуюся к нам сегодня? Родственнички пожаловали. И я, конечно, успела сцепиться с ними.

— Да, мы видели!

— Но они же только час назад приехали! И уже такой напряг?

— Напряг — это еще мягко сказано. Мы с сестрицей чуть не подрались. Прикиньте, они будут спать со мной в одной комнате! Это вообще немыслимо! Эх, были бы вышки свободными, я бы с удовольствием перебралась туда… — пожаловалась девушка.

— Слушай, Машка, что-то я не пойму: чего это у вас с сестрицей такая ненормальная неприязнь друг к другу? — спросил Андрей и, закинув руки за голову, растянулся на траве.

— Не знаю. Мы с детства не были близки. Она же старше меня и, походу, до моего рождения родители ее холили и лелеяли. А потом появилась я — ну знаете, обычная ревность. Она не любила меня. Терпеть не могла. Я помню, как она меня украдкой ото всех била и щипала. Она боялась, что родители будут меня любить больше, ведь я маленькая, но вышло иначе! Мама всегда принимала ее сторону. Что бы ни случилось, Олька умела все обставить так, будто я виновата. Даже когда она мне лоб разбила, — Машка указала на небольшой шрам, который пересекал переносицу и скрывался под левой бровью. — Мне было четыре года, когда она ударила меня зеркалом. Я куклу у нее забрала и не хотела отдавать. А она схватила зеркало и ударила меня. Я точно помню, что боли сразу не почувствовала. Что-то горячее и липкое залило мне глаза и лицо, я пыталась вытереться ладошками, а потом взглянула на них, а они почти черные от крови. Тогда от страха я закричала так сильно… А она смотрела на меня и смеялась. Олька даже не испугалась. И от родителей ей не влетело. Она снова все спихнула на меня, — девушка замолчала.

Молчали и ребята, переваривая услышанное.

— Ты ненавидишь ее? — первым спросил Сашка.

— Нет! Как ни странно, я не испытываю к ней ненависти, но и любви не питаю, как, собственно, и каких-то других теплых чувств. Она чужая мне. Даже более, чем чужая. Но пока мы живем под одной крышей, и это периодически приводит к столкновениям и конфликтам. И теперь уже плачевным для моей сестрицы. В последний раз, когда она вздумала воспитывать меня, ухватив за волосы, чтобы заставить помыть посуду, я разбила ей нос. Это вышло чисто случайно. Просто никто из семьи не знал, что уже несколько месяцев я занималась карате. Мне было тринадцать. Кстати, тогда же я сделала себе татушку на плече. Ох, как же орала мамуля! Но ничего не добилась. Я перестала беспрекословно слушаться и устроила бунт, объявила себя независимой. И, по мнению моей семейки, этот бунт продолжается по сей день. Мне двадцать, а им ни разу за семь лет так и не удалось сломить меня. Зато я сумела доставить им немало неприятностей!

— Знаешь, Машка, мне твоя Олька, например, никогда не нравилась. С детства она была ябедой. Выходит, годы не изменили ее. Более того, сделали еще хуже… — задумчиво произнес Швец. — Не важно, как к тебе относятся твои родители и сестра, ведь у бабы Антоли ты всегда была любимицей!

Девушка улыбнулась.

— К тому же, на мой взгляд, тебе этот шрам даже идет! — добавил Васька.

— Придает мне шарм, да? — подразнила его Лигорская.

— Ну, про шарм я не знаю….. - растерянно пробормотал Кулик.

— А вообще, Машка, ты клевая девчонка, и этим все сказано! — подвел итог Хоменок и полез в карман за сигаретами. — Поесть охота, — мечтательно протянул он.

— Я бы тоже не отказалась! — поддержала его Маша.

— Слушайте, а пошли на школьный двор? Костерок разведем, картошки на углях испечем, сала на шампурах пожарим. Бабка корову подоит, я за молочком сбегаю! Идем? — предложил Андрей, и все дружно эту затею поддержали.

Солнце давно скрылось за горизонтом, но влажная теплая ночь не спешила окутывать деревню, даря долгожданную прохладу. Фиолетовые прозрачные сумерки опустились на землю. Дрожащий воздух и дым от костра завораживали. Над лесом зажглась первая звезда. И месяц, показавшийся из-за деревьев, еще бледный и прозрачный, как будто наливался молоком, становясь все ярче. Застыли деревья, похожие на пугающие темные тени, затихла дневная суета, но пробуждалась другая жизнь — волнующая и таинственная, полная несравнимого очарования и магии, ночная жизнь, принадлежащая влюбленным и молодежи.

На школьном дворе весело потрескивал костер, разбрасывая в стороны столпы искр, звучал веселый смех и тихие аккорды гитары.

Маша Лигорская, лежа в гамаке, дула на кусочки сала, наколотые на шампур, только что убранный Андреем с огня, и глотала слюнки, чувствуя зверский голод. От этого домашнего сала, которое баба Маня пересыпала приправами и чесночком, складывая в банки и убирая в погреб, исходил такой невероятный аромат, что девушке казалось, будто ничего вкуснее и аппетитнее она в жизни не пробовала.

Сашка, за день ничего не евший, не дожидаясь, пока сало остынет, глотал горячее, почти не жуя. Андрей пытался разучить на гитаре незамысловатый мотивчик, а Васька рассказывал анекдоты, один пикантнее другого, то и дело вызывая у Машки безудержный смех.

Школьный двор принадлежал только им. Даже днем сюда никто не смел сунуться, но из деревни до них, то и дело, долетали голоса и взрывы смеха. Молодежь после дневных хлопот, изнуряющей жары и работы на огороде собиралась компаниями, облюбовав лавочки на остановке возле магазина — того самого, бывшего когда-то начальной школой, за которой и лежал пресловутый школьный двор.

Машка никогда не любопытствовала, где и как те проводят вечера. Ее это не интересовало. Самым крутым местом в деревне был этот двор. А компания ребят — самой лучшей. Все остальное казалось скучным и однообразным. Уже не первый вечер Маша слышала доносящиеся сюда голоса и смех, но чаще всего просто не обращала на это внимания. Для нее просто не существовало тех, кто не был в их компании. Но сегодня, вдруг услышав знакомый хрипловатый мужской голос и смех, Лигорская приподнялась в гамаке и сквозь сплетенные ветки слив стала всматриваться в синие сгущающиеся сумерки, пытаясь разглядеть молодежь, которая прошла мимо.

— Маш, ты чего? — спросил Васька, запнувшись на полуслове.

— А я знаю, кто это сейчас пошел! — сказала она.

— Да какая на фиг нам разница, кто там пошел! — небрежно заявил Кулик. — Уверен, моя сестрица с Андреевыми девками шатается по деревне. Они каждый вечер курсируют туда и обратно или на лавке сидят и сплетничают до утра. А может, это бабы Перчихи внучки, они тоже часто бродят здесь в сумерках.

— Нет, это не они, — Машка улыбнулась. — Это моя сестрица и дочки тети Наташи. А с ними Сафронов.

— И чего? Компашка у них подобралась отменная, ты же сама видишь! Знаешь, как они развлекаются и о чем говорят?

— Нет! — девушка качнула головой и засмеялась.

— Хочешь, мы сейчас подберемся к ним и послушаем? Только сразу предупреждаю: долго ты сдержать смех не сможешь! Мы с парнями пару раз подслушивали. Чуть животы со смеху потом не надорвали!

— Нет, спасибо, не хочу, — девушка снова улеглась в гамак.

— О, Машка, глянь. Кажется, эта компашка возвращается. Ага, и правда они!

Девушка перевернулась на бок и подперла голову рукой. Компания, которую возглавлял Сафронов, действительно возвращалась.

— Так, я чего-то не понял, они что, сюда заворачивают? — напрягся Васька.

— Ой, смотрите, кто-то костер жжет! Может, подойдем познакомиться? — донесся до них голос одной из сестер.

— Слышьте, а ну валите отсюда! А то сейчас познакомимся… — грозно рыкнул Васька.

А Машка весело засмеялась. Вадим, безусловно, узнал Машин смех, да и Оля тоже. И каждый из них пришел практически к одинаковым умозаключениям. Оля Лигорская зло поджала губы. Сафронов лишь усмехнулся. Ни слова не говоря, компания развернулась и ушла.

— Сашка, ты поел? — обратилась девушка к Хоменку, когда чужие голоса и смех поглотила ночь.

— Ага! — отозвался тот.

— Тогда спой чего-нибудь! — попросила Маша.

— Ага, сейчас, только гитару настрою…

— Слышишь, Машка, я вот о чем сейчас подумал: Сафронов родственниц твоих, что ли, клеит? — вдруг спросил Васька.

— Да фиг знает, но все может быть! — не раздумывая, ответила она.

— А тебя он не приглашал погулять вечерком? Ты же покрасивее их будешь!

Машка аж фыркнула от подобной мысли.

— Ну, ты, Васька, и скажешь! Долго думал? Чтоб я пошла с ним гулять? Никогда! И, между прочим, я сама посоветовала ему обратить внимание на моих родственниц. Просто они для него самая подходящая компания!

— А, так значит, он уже подкатывал к тебе?

— Ну, ты сам сказал, что я не страшная! — засмеялась девушка.

— Эй, Машка, что исполнить? — окликнул ее Хоменок.

— А давай, Сашка, что-нибудь из Земфиры!

Глава 7

Солнце жгло нещадно. И даже сквозь панаму, которую Машка натянула на голову, чтобы не получить солнечный удар, начинало припекать. Утром, после завтрака, Вера Михайловна и тетя Наташа, определив для девчонок фронт работы, отправили всех четырех полоть картошку. Оля, Вика и Даша поохали, поахали, но так и не придумали достойный предлог отвертеться и пошли на огород. Маша тоже не горела особым желанием копаться в грядках, однако возражать не стала, здраво рассудив извлечь из этого пользу. Натянув короткие шорты и верх от бикини без бретелей, девушка надеялась хотя бы на огороде загореть.

Работая в некотором отдалении от остальных, Лигорская почти не замечала ничего вокруг, погруженная в собственные мысли.

Прошло несколько суток после произошедшего на карьерах. И все эти дни девушка пыталась сбежать от родных и при свете дня присмотреться к развалинам старой фермы. Но дел по дому и на огороде было хоть отбавляй. Мамуля не терпела, когда они лежали на диване или слонялись без дела. А вечера Машка проводила в компании ребят. О том, чтобы отправиться на карьеры ночью в одиночку, она даже и не помышляла. Но зато все эти ночи, возвращаясь домой ближе к рассвету, она не сразу шла спать. Потихоньку, боясь быть застигнутой врасплох Сафроновым, девушка забиралась на лестницу, пытаясь с высоты чердака разглядеть хоть что-нибудь поверх молодого подлеска, но все ее попытки были напрасны. Ничего не нарушало сонного безмолвия деревни и окрестностей. И порой Машка подумывала, а не приснилась ли ей та ночь и таинственная тень, крадущаяся к ферме.

Ребята дни напролет проводили у карьеров, увлеченные перекапыванием. А по вечерам на школьном дворе докладывали Машке о проделанной работе, но ничего хоть сколько-нибудь интересного, что указало бы на клад, они пока не нашли. Маша как-то заикнулась было о развалинах, но ребят они мало интересовали. Раскопки пока не дали результатов, однако, как ни странно, парни не унывали. Даже наоборот, с каким-то завидным упорством продолжали наносить вред чужим угодьям… А Машка, в душе посмеиваясь над ними, предполагала, что, если и дальше все так пойдет, скоро они перекопают целое поле.

Сегодня, пусть они с девчонками и заканчивали полоть картошку, незаметно уйти из дома не получится. В день летнего равноденствия у бабы Антоли были именины. Более того, юбилей — восемьдесят пять лет. И многочисленные родственники решили устроить бабуле настоящий праздник, собраться всей семьей и как следует это дело отметить. Вчера и сегодня в доме не переставая поочередно стояли у плиты то мама, то тетя Наташа. И у бабы Мани, по рассказам Андрея, происходило то же самое. Девушка подозревала, что после картошки им не дадут передышки.

Наверняка загрузят другими домашними делами.

— Даш, ну что ты молчишь как партизан? Ну не томи ты нас! Давай рассказывай, чем вчера все закончилось! — отвлекшись на секунду от собственных мыслей, Машка услышала разговор родственниц.

Они, с самого начала сбившись в кучку, держались от нее подальше и все шептались и хихикали, но девушка, думая о своем, не обращала на них внимания. Сейчас же ее заинтересовал их разговор: просто стало любопытно, с кем же это Дашка вчера осталась наедине и как такое могла допустить тетя Наташа.

— Ой, девочки… — хихикнула смущенно Дарья. — Когда вы ушли, мы еще долго с Сафроновым на лавочке сидели… — почти шепотом продолжила она.

«Так Вадим остановил свое внимание на Дашке? Ну-ну…» — пронеслось в Машкиной голове. И потихоньку, почти незаметно, напрягая слух, она придвинулась ближе к родственницам.

— И что? Что он говорил? — хором воскликнули Оля и Вика.

Машка поморщилась.

— Ну, сначала мы немного помолчали… Вы ушли, и стало неловко как-то. Потом, он что-то сказал, я засмеялась. И напряжение спало… Я даже не заметила, как он пододвинулся и положил руку мне на коленку… — Дашка многозначительно умолкла.

— И что потом? — не в состоянии сдерживать нетерпение и любопытство, воскликнули девушки.

— А разве не ясно? — вмешалась Машка, не в силах смолчать. — Он уложил ее на лавочку и осчастливил! Чему Дашка, конечно, была несказанно рада, хоть и пытается сейчас изображать из себя скромницу!

— Машка! — вскакивая, закричала Даша. — Ты что, подслушиваешь?

— Вот еще! Просто ты слишком громко говоришь, и, думается мне, делаешь это специально! Хочешь похвастаться? Нашла чем! Сафронов, между прочим, ко мне подкатывал, но я его отшила и посоветовала обратить внимание на одну из вас, потому что вы для него самая подходящая компания! Что он и сделал!

— Да ты, Машка, вообще офигела!

— Ты что несешь, ненормальная!

— Да кому ты вообще нужна, кроме своих придурков отмороженных!

Вопли и крики девчонок слились в один нестройный визг. В ход пошли оскорбления, и чем дальше, тем хуже они были… Причем буйствовали Даша, Оля и Вика. Машка же была совершенно спокойна, более того, с ироничной ухмылкой и презрительным видом спокойно парировала выпады сестер, что еще больше распаляло их.

— Эй, девчонки, что за крики? — вдруг со двора до них донесся хрипловатый низкий мужской голос.

Как по команде они умолкли и обернулись. Оперевшись о невысокий забор, недалеко от них стоял Вадим и улыбался.

— А это не совсем крики, — первой нашлась Машка. — Это бурное выражение эмоций. Дашка нам тут в подробностях рассказывает о вашем вчерашнем свидании. А мы возбуждаемся! — засмеялась девушка.

— Заткнись! — заорали девчонки и, не сдерживаясь, вскочили на ноги с явным намерением наброситься на Машку с кулаками.

Ей, конечно, пришлось спасаться бегством от разгневанной толпы поклонниц Сафронова. И убегая прямо по картофельной ботве, она продолжала смеяться, не в состоянии забыть, какие лица были у родственниц. Эх, как здорово она опять им досадила! Какая она все же молодец! Вот только, убегая во двор, девушка совершенно забыла о Сафронове, поэтому даже вскрикнула от неожиданности, когда у калитки он перехватил ее за руку.

— А ну-ка, идем со мной! — процедил он сквозь зубы.

Машка подняла на него глаза, и улыбка тут же исчезла с ее лица. Мужчина больше не улыбался, он определенно был в бешенстве.

— Так, спокойно! — миролюбиво проговорила девушка, пытаясь вырваться. Правда, без особого успеха. — Слушай, ну я пошутила! А они, между прочим, в самом деле обсуждали то, что вчера было между тобой и Дашей. Я думаю, сегодня нам не стоит устраивать разборки. У бабули ведь юбилей!

— Ты зашла слишком далеко, радость моя! И на сей раз тебе это просто так с рук не сойдет, — ухватив покрепче ее руку чуть выше локтя, мужчина потащил Машку к сараю.

— Э-э-э, Сафронов, ты чего? Ты что себе позволяешь? Отпусти меня немедленно! — запротестовала Лигорская, пытаясь вырваться.

Впрочем, ни то, ни другое ей так и не удалось. Подтащив Машку к открытому сараю, Сафронов втолкнул туда девушку, вошел сам и прикрыл дверь. Машка чуть не упала и выругалась про себя, понимая, что начинает заводиться. Остановившись посреди сарая, она обернулась к Сафронову, уперев руки в бока.

— Ну и что дальше? Запрешь меня здесь? Побьешь? Наорешь? Или воспитывать будешь? Давай начинай! Только так и знай: извиняться я не стану! Меня тошнит от них! Воротит от их ужимок, смешков и глупого шушуканья, понял? И меня тошнит от тебя! — вызывающе заявила девушка, вскидывая подбородок.

— Ну и зараза же ты, Машка! — медленно произнес мужчина.

Он стоял у дверей, широко расставив ноги и засунув руки в карманы брюк. Его глаза в полумраке казались темными и непроглядными, да и усмешка, кривившая красивые губы, была недоброй. Он был в ярости, и у него чесались руки наподдать ей как следует. Но взгляд его то и дело останавливался на ее полной груди, едва прикрытой лоскутками бикини; от быстрого бега и возбуждения она судорожно вздымалась и опускалась. Потом глаза скользили выше, задерживаясь на пухлой нижней губе, которую она бессознательно то и дело закусывала. И глядя на ее воинственный и соблазнительный вид, он не знал уже, чего ему хочется больше.

— И еще. Предупреждаю — так, на всякий случай: не смотри, что я такая хрупкая и маленькая. Я могу за себя постоять. К тому же буду кричать так, что сбегутся не только домашние, но и вся деревня! — выпалила Машка.

— Слушай, я вот не пойму: неужели тебе действительно в кайф портить другим жизнь? Неужели без того, чтобы дразнить, бесить и доводить до белого каления, ты не можешь? Ты же вроде нормальная девчонка, но общаться с тобой невозможно. Стоит тебе открыть рот, как возникает желание тут же его заткнуть! Неужели ты по жизни всегда такая вот несносная рыжая ведьма? Почему ты всех и все принимаешь в штыки? Неужели нет никого, к кому бы ты была расположена? Бабу Антолю я в счет не беру, я говорю о другом. У тебя есть друзья? Парень?

— Слушай, Сафронов, я чего-то не поняла: ты сюда меня притащил, чтобы читать нравоучения? — Машка усмехнулась. — Ты думаешь, они мне нужны? Или ты всерьез решил, что твои слова откроют мне некую истину? Можешь не стараться. Это бесполезно! Нравоучения не действовали на меня даже в пять лет, а уж в двадцать… — заявила Лигорская.

— Я в этом не сомневаюсь, но почему?

— Ты чего пристал ко мне, а? Ты что, психолог? Кого ты из себя возомнил? Кто ты такой, чтоб указывать мне, как себя вести и жить?

— Никто, конечно. Но мне почему-то кажется, что ты не так плоха и потеряна, как хочешь казаться! — совершенно спокойно ответил он.

— Говорят, если кажется, креститься надо!

Сафронов взял и перекрестился. Машка засмеялась и покачала головой.

— Ты же актриса, не так ли? — продолжил он. — И думается мне, неплохая актриса, раз так здорово умеешь притворяться!

— Да нет, то, что я актриса, к тому, какая я есть, не имеет никакого отношения! Просто я живу так, как хочу. Общаюсь с теми людьми, которые мне приятны и близки. Делаю что хочу. Разговариваю и отношусь к окружающим меня людям так, как они того заслуживают. Вот и все! — девушка развела руками и двинулась к выходу. — Ладно, мне пора. Поговорили и хватит. Девки решат, что ты тут уже прибил меня!

— Ты невыносима, заносчива, взбалмошна и невоспитанна! — медленно произнес Сафронов, как-то странно глядя на нее.

Маша промолчала в ответ. Спорить и препираться с ним стало не интересно, и ей хотелось просто уйти. Остановившись перед ним, девушка лишь слегка приподняла брови, давая понять, что ему следует отступить и дать ей выйти. И это лучшее, что он может сделать в данный момент. Она стояла перед ним, бесстрашно вскинув голову и сжав губы. С видом юной принцессы, ожидающей безропотного исполнения ее воли. Весь ее вид был вызывающе высокомерен. И девушку совершенно не волновало, что перед ней не глупые девчонки, ее родственницы, а взрослый мужчина, старший на целых десять лет.

Вот только Сафронову было не все равно. Она задела его самолюбие. Ее величество королева Мария! Она бросала ему вызов? Что ж, он его принимал!

Не сводя глаз с ее лица, он поднял руку и убрал со щеки выбившуюся из косы рыжую прядь волос. Его теплые пальцы как бы невзначай коснулись ее щеки, изгиба плеча, прошлись по руке. Машка вздрогнула от неожиданности и шире распахнула светлые глаза в обрамлении пушистых ресниц. Она хотела что-то сказать, оттолкнуть его, отступить, убежать, но его чуть шероховатые пальцы, легкие, нежные прикосновения к коже и завораживающий взгляд неведомой силой заставляли ее оставаться на месте и смотреть в его глаза. В них отражался, проникая сквозь щели в двери, солнечный свет, и они уже не казались темными, а, наоборот, светлыми и прозрачными. Почти невидимые золотистые пылинки, танцуя в воздухе, касались его ресниц, как будто теряясь в них, зачаровывая…

В зеленом омуте ее глаз не было испуга или угрозы, как и не было насмешки или презрения. Нет, в них поочередно сменяли друг друга растерянность и напряжение и появлялось некоторое удивление. Она чувствовала, как мурашки бегут по коже, а где-то глубоко внутри рождается мучительное томление… Нежность его прикосновений и магнетизм глаз в какой-то момент заставили девушку позабыть обо всем на свете. Были только его глаза, и они приближались…

Горячее дыхание коснулось ее губ, заставив их беспомощно приоткрыться. Сафронов целовал ее нежно и неторопливо, как бы исследуя и пробуя на вкус. Завораживая и увлекая, он все дальше уводил ее в неведомый мир нежной чувственности, страсти и желания. Мир, в котором Машка никогда прежде не была.

В какой-то момент что-то случилось с ней и заставило прижаться к нему ближе, позволив его рукам коснуться ее обнаженных плеч, спины… Но наваждение прошло так же неожиданно, как и обрушилось на нее.

Тяжело дыша, Маша вырвалась из его рук и вытерла тыльной стороной ладони рот. Ее била дрожь, а в душе росло раздражение. Господи, ну и дура же она! Нашла с кем целоваться!

— Им наверняка будет интересно узнать некоторые подробности того, что здесь сейчас произошло! — зло сказала Машка, не глядя на Сафронова.

— Думаешь, все так болезненно любопытны, как ты? — усмехнулся он.

Лигорская, понимая, что еще секунда — и она просто не совладает с собой, отвернулась и бегом бросилась вон. Рядом с сараем никого не было. Родственницы все так же продолжали полоть картошку, и до нее донеслись их голоса и смех.

Девушка чуть не заплакала от досады.

Глава 8

Маша вихрем влетела в дом, едва не сбив с ног мать.

— Маша, ты куда несешься? Что случилось? Вы уже пропололи картошку? — тут же поинтересовалась Вера Михайловна.

— Почти! — только и ответила девушка, даже не остановившись.

— А куда ты бежишь? Где девки? Маша, ты слышишь меня? Пойди и помоги тете Наташе на кухне! Через несколько часов начнут собираться гости, а мы вообще не успеваем… — вслед ей тараторила Лигорская-старшая.

— Извини, мама, но у меня другие планы! — ответила девушка и закрыла створки дверей, не желая слышать того, что неслось ей вслед.

На ходу развязав веревочки бикини, Машка бросила его на кровать и, стащив со стула свежую футболку, быстро ее натянула. Под кроватью нашла носки (не совсем свежие, ну и пусть), сунула ноги в кеды, зашнуровала их, взяла из-под подушки ключи и, чтобы избежать еще одну стычку с мамой, выбралась из дома через окно.

Это походило на бегство, но Маше сейчас нужно было что-то безумное, сумасшедшее — в противовес тому, что произошло между ней и Вадимом и осталось на губах. К ее великому облегчению, в сарае уже никого не было, поэтому девушка беспрепятственно стянула со своего спортивного мотоцикла брезентовый чехол, бросив его прямо на землю, прошлась ладошкой по приборной доске и выкатила мотоцикл во двор.

Маша купила его на деньги, которые ей заплатили за первые съемки. Мама скрипела зубами от досады, а она невероятно гордилась собой и своим приобретением, с удовольствием гоняя на нем по городским улицам и уезжая за город. Мощь и скорость спортивного мотоцикла были близки девушке, дарили невероятное ощущение свободы. И сейчас ей как никогда хотелось того самого ощущения, когда ветер бьет в лицо и от скорости захватывает дух.

Выкатив мотоцикл на улицу, Машка повернула ключ зажигания и ударила по газам. Она не стала даже шлем надевать, наслаждаясь бешеными потоками воздуха, бьющими в лицо, и ветром, который свистел в ушах. Промчавшись по дороге, она, не сбавляя скорости, вписалась в поворот и, оставляя за собой облако желтой пыли, понеслась по гравийной дороге к соседней деревне. Проезжая мимо кладбища и развалин старой фермы, Лигорская, не удержавшись, обернулась. Она не собиралась сюда, даже не помышляла об этом, когда так стремительно убегала из дома. Она хотела лишь развеяться и вернуться, но…

Долетев за считаные минуты до другой деревни, Лигорская развернулась, а когда снова поравнялась с кладбищем, сбавила скорость и повела мотоцикл по проселочной дороге, разделявшей сосновый бор и кладбищенскую рощу. Машка объехала ее по кругу и оказалась у водонапорной башни. У ее подножия лежали останки бывших фермерских хлевов, а с другой стороны едва ли не до горизонта простирались поля.

Заглушив мотор, девушка опустила подножку и огляделась. Старая башня, стены хлевов, разобранные на кирпич едва ли не до основания, груды мусора и цемента и каким-то чудом уцелевшая сторожка на первый взгляд не вызывали подозрений. Сейчас, при свете дня, все вокруг выглядело мирно и спокойно. Интересно, кому и что могло понадобиться здесь ночью? Она ходила среди развалин, пытаясь хоть что-то понять, но все казалось напрасным. И вдруг совершенно случайно ее взгляд зацепился за большой амбарный замок, которым была заперта дверь сторожки. Он не был новым, но его дужка ярко блестела на солнце, определенно отполированная частым пользованием.

Кусая губы, девушка обошла строение, которое при близком рассмотрении оказалось не таким уж и хлипким. Под самой крышей небольшое оконце было наглухо заколочено. И если здесь висит замок, значит, у кого-то есть от него ключ. Возможно, у того самого человека, который шел сюда той ночью. Эх, вот где следовало засаду устроить! Здесь ведь только на первый взгляд все казалось совершенно заброшенным и безобидным, а на самом деле кто-то здорово постарался пустить пыль в глаза и замести следы. Вот тебе и сторожка — попробуй-ка проникнуть внутрь!

Любопытство Лигорской разыгралось не на шутку. Что же такое, а? Что заперто в сторожке? Кому все это нужно? Да она ночами спать не сможет, пока во всем не разберется. Конечно, Машка понимала, что все происходящее здесь может быть опасным. А если прибавить к этому еще и рассказы бабушки… Понятно, не дети здесь забавляются! Но она будет крайне осторожна. Не станет вмешиваться, изображая из себя героиню женского детектива. Ей бы только узнать и понять, а остальное ее не касается. Ну не могла она жить спокойно, когда вокруг такое происходило!

Как же попасть в сторожку? На дверях замок, оконце заколочено. Крыша? Нет, вряд ли. Но если подумать, вариант все же есть: замок-то и распилить можно. Конечно, мороки с ним на всю ночь, но это однозначно того стоило! Жаль, сейчас у нее не было с собой ничего такого, что помогло бы осуществить задуманное, но, может быть, завтра? У бабушки в сарае наверняка завалялся напильник.

Ладно, она вернется сюда завтра. И лучше днем, ведь ночью жутковато. Хотя, конечно, и днем все на виду, небезопасно!

Девушка снова завела мотоцикл и неторопливо поехала обратно, но у кладбища что-то заставило ее остановиться. Притормозив и не заглушив мотор, она слезла с мотоцикла и, пробравшись через поваленный забор, оказалась на старой территории кладбища. Глухой и мрачной, где верхушки сосен и дубов сплелись над заброшенными могилами, в которых хоронили еще до войны. Деревянные кресты покосились, на большинстве не было надгробных табличек. По земле сплошным ковром стелился барвинок, и приходилось пробираться через заросли снежноягодника.

В этой части кладбища было сумрачно и тихо. Здесь даже птицы, казалось, не селились, пролетая мимо. Было жутко. Маша не понимала, зачем ее вообще понесло на кладбище. Тягаться по нему, пусть даже и днем, — занятие не из приятных, и все же что-то заставило ее сюда пойти. Предчувствие? Интуиция? Или неожиданно пришедшая на ум мысль: а вдруг здесь вообще банда промышляет? И вывозит ночью памятники, ограды и кресты. Нет, вообразить нормальному человеку такое кощунство невозможно, но ведь придурков разных, для которых деньги превыше всего, хватает. Деревня в отдалении, кругом лес, хоронят здесь нечасто, а навещают могилы и того реже… Конечно, на этой стороне кладбища не было ничего, что могло бы приглянуться ворам, но вот в новой…

Машка раздвинула кусты, а в следующую секунду уже бежала обратно, не разбирая дороги. Как убрала подножку в мотоцикле и села, потом с трудом могла восстановить в памяти. Нажав на газ, сорвалась с места и, подскакивая на ухабах, понеслась домой. Оглянулась только на повороте, когда въезжала в деревню, и содрогнулась, чувствуя, как на голове волосы шевелятся от ужаса. Кладбищенская роща выглядела издалека тихой и безлюдной.

Заглушив мотор у дома, Машка не сразу смогла вытащить ключ зажигания. Руки дрожали… Да и всю ее трясло от пережитого потрясения. Господи, как же она испугалась! А стоило лишь подумать о том, что все время, пока она бродила по развалинам, тот человек, большой, лысый, одетый в черное, со здоровенным тесаком в руках, был где-то поблизости и, возможно, наблюдал за ней — нет, может быть, даже подстерегал и хотел убить! — как зубы начинали отстукивать дробь. Она, конечно, разглядеть его как следует не смогла, видела какие-то пару секунд, но онто наверняка рассмотрел ее. На чем он приехал? Почему она не заметила поблизости ни машины, ни мотоцикла, ни даже велосипеда? Его привезли? Или машина была надежно припрятана? Господи, что же такое там происходит? И насколько все это серьезно? А что, если ее любопытство уже привлекло внимание?

— Ой, мамочки! Кажется, я влипла в серьезные неприятности! — пробормотала девушка.

Надо бежать! Но куда? В Минск? Туда она сейчас не может уехать! Там Олежка, да и родители не придут в восторг, если она заявится домой. К тому же и ей самой в столицу не хочется.

Нет, надо остаться. Притаиться и не высовываться. О бешеных гонках на мотоцикле лучше забыть. Такой приметный он один в деревне, и ее могут запросто вычислить. А еще следует присмотреться к приезжим. Ведь вполне возможно, что напугавший ее мужчина гостит в Васильково! И впредь…

— Впредь? — вслух ужаснулась Машка собственных мыслей и тяжело вздохнула.

Ну да, впредь! Она здорово испугалась сегодня, но больше от неожиданности — сейчас она понимала это. В будущем она будет действовать осторожней и все равно узнает, что же происходит на развалинах старой фермы.

Близкое присутствие родных немного успокоило Машу и вселило уверенность. Если мыслить здраво, то что, в конце концов, можно предъявить ей? Ну проявила она любопытство, ну была на развалинах, но ведь она ничего не видела и по-прежнему ничего не знает! За это ведь не убивают?

Солнце медленно клонилось к горизонту, разбрасывая вокруг золотистобагряные и пурпурные брызги предзакатного света.

От ближайших соседей принесли столы и, как когда-то (лет этак двадцать пять назад, когда Вера Михайловна выходила замуж), поставили во дворе буквой «П». Баба Антоля достала из своих шкафов льняные выбеленные скатерти, из дома вынесли лавки, табуретки и стулья. Кажется, со всей деревни собрали посуду. Оля, Даша и Вика сервировали стол.

Маша в этих последних приготовлениях участия не принимала. Вернувшись домой напуганной и взвинченной, она какое-то время еще сидела на лавочке, пытаясь успокоиться, а когда немного пришла в себя, сходила в дом за чистым бельем и банными принадлежностями и отправилась в душ. Кто-то с утра залил воды в бак, и Машка подозревала, что это родственницы постарались для себя, но ей было все равно. Она пробыла в душе до тех пор, пока в баке не осталось ни капли воды. Почувствовав себя будто заново родившейся, девушка обернулась в махровое полотенце и вернулась в свою комнату, плотно прикрыв створки дверей.

А в доме было не протолкнуться. Взволнованные последними приготовлениями, родственники сновали туда-сюда, и впервые никому до нее не было дела.

Тщательно высушив полотенцем волосы, Машка расчесала их и собрала на макушке в хвост, оставив несколько коротких прядей обрамлять лицо. Придерживая на груди полотенце, Лигорская достала из глубин шкафа свою косметичку, которой со дня приезда ни разу не воспользовалась, и, разложив ее содержимое на столе, занялась макияжем. Нанесла на лицо легкий крем, подкорректировала и подкрасила брови и ресницы, провела кисточкой с блеском по губам. Быстро натянув нижнее белье, Маша вытащила из шкафа единственное подходящее к подобному случаю платье. Она взяла его, не надеясь, что здесь, в деревне, ей представится случай примерить его. Это было ее любимое платьице. Она надевала его всего два раза и выглядела в нем девочкой-девочкой, что не очень-то нравилось ей самой, зато привлекало восхищенные взгляды. Платье было белым, с черными и цветными вертикальными полосами, с глубокими проймами и широкой короткой юбкой, перехваченной тонким кожаным пояском. Под него у Маши имелись белые босоножки на высоком каблуке с застежкой вокруг лодыжки, но их девушка оставила в Минске. Пришлось довольствоваться шлепанцами без каблуков, хоть Лигорскую это не особенно огорчало.

Одевшись и накрасившись, Машка увлажнила запястья капелькой изысканных духов и улыбнулась собственному отражению. Она направилась к двери и уже коснулась рукой створки, но так и замерла на месте, услышав голос, который в деревне уж точно не предполагала услышать. А между тем в соседней комнате действительно был Олежка — тот самый муж ее сестрицы, с коим она закрутила спора ради. И сейчас он вкрадчиво пытался что-то втолковать жене…

— Оля, я прошу тебя! — чуть повысил он голос, и Машка невольно поморщилась.

— Я же просила тебя не приезжать! Я предупреждала тебя! — шипела в ответ Оля. — Зачем ты приехал? Только не ври мне! Вряд ли затем, чтобы поздравить мою бабушку. Тебе нужен был повод, не так ли? Что, соскучился по моей сестрице? Чем же она так взяла тебя, что ты как невменяемый? Неужто она так хороша в постели? Ты сошел с ума… А у нее здесь, между прочим, орава парней! Ты ей на фиг не нужен, понял? А я беременная! И если ты только посмеешь хоть раз взглянуть в ее сторону, я подам на развод и ребенка ты не увидишь! Сегодня уже поздно — так и быть, можешь остаться, но завтра с утра чтобы духу твоего здесь не было! Честно, не могу смотреть на твой неприкаянный вид, как у собаки паршивой! Бесит просто!

— Я уеду завтра!

— С самого утра!

— С самого утра! — пообещал Олежка, и они отошли от дверей.

А Машка смогла, наконец, выдохнуть и оглядеться. Встречаться с мужем сестры очень не хотелось. Нет, потом, за столом, в присутствии толпы гостей, она как-нибудь это переживет, но сейчас не стоит искушать судьбу. Да и за столом лучше не задерживаться. Впрочем, и до Олежкиного приезда Маша не собиралась засиживаться. Все эти шумные посиделки с родственниками она не любила. Другое дело на школьном дворе с ребятами! Вот где можно расслабиться! К тому же, хоть Машка и не была трусихой, но все же всерьез опасалась, как бы, подвыпив, муженек ее сестрицы чего-нибудь не выкинул. Она, как и Оля, не верила в то, что он просто приехал поздравить бабу Антолю, которую и видел-то всего раз в жизни. Тем более, если вспомнить, как пылок и настойчив он был при их встречах и как агрессивно отреагировал, когда Машка его послала…

Да, ночевать домой лучше сегодня не приходить. Но куда же отправиться? Может, к Сафронову на сеновал? Нет, не лучший вариант, если вспомнить сегодняшний поцелуй в сарае. Придется уговорить товарищей остаться до утра на школьном дворе. Или же попроситься к кому-нибудь на чердак. Другого выхода нет. А пока лучше выбраться через окошко на улицу и подождать там гостей.

— Ох! — тяжко вздохнула девушка.

Ловко перемахнув через подоконник и оказавшись в палисаднике, она без проблем перелезла низкий заборчик и, протерев рукой с лавочки пыль, осторожно уселась на краешек. Маша нервничала, что вообще-то было ей не свойственно. Просто для одного дня как-то многовато потрясений.

— Добрый вечер, Маша! Скучаешь? — раздался вдруг за ее спиной низкий бархатный баритон.

Маша не испугалась, но и не обернулась, ведь и так знала, что это Сафронов. Он неслышно подошел сзади и теперь стоит, облокотившись о забор, и улыбается. Его голос пронизан улыбкой и еще чем-то — неведомым, ласковым и волнующим.

— Добрый вечер! — не оборачиваясь, отозвалась Машка. — А вот и нет! — покачала она головой.

— Мечтаешь, значит?

— Нет!

— Наверняка кого-то ждешь! — не унимался мужчина.

— Вот еще!

— Тогда у тебя здесь точно назначено свидание, и я уверен, что знаю этого человека!

— А я уверена в обратном!

— А давай поспорим! — засмеялся Сафронов и, склонившись, протянул Машке руку.

— Давай! — согласилась она и, упорно не желая оборачиваться, вложила в его руку свою.

Он легонько пожал ее ладонь.

— Так кого, по-твоему, как мне кажется, ты ждешь? — уточнил он.

— Конечно, мужа моей сестрицы. Ты ведь наверняка наслышан об истории, из-за которой мне пришлось из Минска уехать.

— Конечно, твои родственницы мне в первый же вечер о ней подробно рассказали! Я, естественно, очень возмущен твоим вероломством, но сейчас я не об этом. Познакомиться с твоим родственником мне уже довелось, и пяти минут общения с ним хватило, чтобы понять, какой он мудак. Но в принципе, его можно понять. Только ждешь ты сейчас не его.

Машка засмеялась.

— А кого же?

— Меня, конечно!

— Чего? — смеясь, протянула девушка. — Тебя? А не слишком ли ты самоуверен?

— Нет. К тому же у меня были основания так думать. Напомнить, какие?

— Не надо! — поспешно отозвалась Машка, подозревая, о чем он станет говорить.

И только тут она обратила внимание на то, что Сафронов по-прежнему удерживает ее ладонь в своей, вовсе не думая отпускать. Более того, он как будто даже легонько поглаживает ее пальчики, а она не торопится отнять руку. И ей приятны эти прикосновения.

— Так на что мы спорили? — прочистив горло, снова заговорила она и, сжав ладошку в кулак, осторожно забрала ее у Вадима. — Что с меня причитается, раз я проиграла?

— Составишь мне компанию на этом празднике? Я один и не очень-то знаком со всеми, кто сегодня соберется за столом. Ты тоже одна… Сядешь рядом?

— А ты разве один? — притворно удивилась Маша. — Мне казалось, Дарья или, может быть, Вика непременно составит тебе компанию.

— Тебе это лишь казалось! — перебил ее Сафронов.

— Ладно, так и быть, раз я проиграла, сяду с тобой за столом, — согласилась она и наконец обернулась.

Он смотрел на нее, и улыбка играла на его лице. Встретившись с Сафроновым взглядом, Машка почувствовала, как учащается сердцебиение и легкий румянец смущения проступает на щеках. Он был так близко, что девушка ощущала аромат его парфюма…

И впервые, встретившись с ним взглядом, она не смогла отвести глаза. «Он соблазняет меня, или мне кажется?» — в смятении подумала девушка, не зная, радоваться ей этому открытию или насторожиться.

Никогда раньше ее так откровенно не соблазняли. Соблазняла она, играя, флиртуя, сводя с ума, при этом преследуя какие-то свои цели. У Сафронова, невидимому, тоже была цель, вот только имела она чисто физиологический характер. Он хотел затащить ее в постель. Ведь с самого начала она дала ему понять: такие, как он, вряд ли могут на что-то рассчитывать. На таких она никогда даже не смотрела. Маша Лигорская предельно ясно растолковала ему свою позицию, безусловно, задев его самолюбие. Теперь, похоже, Вадим решил идти ва-банк. Сафронов был самоуверен, она это уже поняла. К тому же точно знал, как заполучить понравившуюся девушку. Его улыбка, смех, голос, ямочки на щеках и прищур серых глаз вряд ли могли оставить кого-то равнодушным. Машка это признавала, успев ощутить на себе силу его обаяния, но неужто он в самом деле надеется на что-то большее? Его повышенное внимание к ее персоне отнюдь не тешило самолюбие девушки. Машка прекрасно понимала, что в сравнении с девками из деревни и ее невзрачными родственницами она кажется ему райской птичкой. И то, что мужчина переключил внимание на нее, вполне объяснимо, но Машка себе цену знала и на таких, как он, никогда не тратила сил.

Вот только… Она снова вспомнила сегодняшний поцелуй и свои ощущения. Сафронов определенно не тот человек, с которым она хотела бы встречаться и строить серьезные отношения. Но испытывать к нему влечение она вполне могла, ведь от него волнами исходили флюиды мужской сексуальности и притяжения. И Маша чувствовала их так же, как, наверное, и все девчонки, с которыми он успел завязать знакомство. У него же на лбу бегущей строкой написано: «Бабник и Дон Жуан». Хотя внешне он не подходил под описание всех тех плейбоев мира, которых девушка видела в журналах и по телевизору.

Сейчас, глядя на него, подстриженного, выбритого, в светло-голубой майке поло и темных наутюженных брюках, она не могла сказать, что за последние несколько часов у нее поменялось о нем мнение. Маша по-прежнему не верила ему, вот только злиться и раздражаться больше не могла. Девушка смотрела в его глаза, в которых, словно отблески предзакатного солнца, плясали веселые искорки, на его красивую улыбку, и ей хотелось улыбнуться в ответ. Машка пыталась сдержать улыбку, плотно сжимая губы, но ямочки сами собой расцветали на щеках.

Эти ямочки странно волновали мужчину, как и ее нежный тонкий голосок и заливистый серебристый смех.

— Пора уже рассаживаться за столом. Идем? — севшим голосом спросил он и жестом предложил следовать за ним.

— Идем! — кивнула она и поднялась с лавочки.

Глава 9

За столом сесть рядом им не дала Даша, умудрившись вклиниться и увлечь мужчину за собой. Поэтому Маша устроилась напротив. Вокруг расселись многочисленные родственники, которых у бабы Антоли было хоть отбавляй. Пришли дочки Маня и Надя (Нина, мать Веры Михайловны, на юбилей явиться не соизволила, впрочем, вряд ли по этому поводу кто-то расстроился) и единственный сын Савва со своей женой — дородной бабой, вечно хмурой и недовольной. Тут же были все три дочки бабы Мани с мужьями и детьми и младший сын с женой. Вчера, наконец, пожаловал Машин отец. Были приглашены соседи и, конечно же, близкая подруга бабы Антоли, ее ровесница баба Таня.

Олега сестрица посадила на другой конец стола, подальше отодвинула от него рюмку и объявила во всеуслышание, что пить муженек ее не будет: завтра с утра ему за руль садиться и в Минск ехать, где его ждут неотложные дела. Машка успела заметить, как плотно мужчина сжал губы. Ему-то, небось, заявление супруги не понравилось, но спорить Олег не стал.

Вера Михайловна и тетя Наташа продолжали выносить из дома последние блюда, а мужчины уже откупоривали бутылки со спиртным и разливали его по рюмкам и бокалам.

Машкин отец, Николай Лигорский, первым поднялся произнести тост, и по тому, как его слегка качнуло, девушка могла предположить, что папенька, по-видимому, успел пропустить не одну рюмку до начала торжества. Не обращая внимания на выразительные взгляды жены, он расправил плечи и, обведя всех присутствующих призывным взглядом, приготовился говорить долго и складно.

— Уважаемые родственники… — начал он, широко разведя в стороны руки.

— Коль, сядь! — шикнула на него жена.

— Маш, ты что пить будешь? — обратился к ней Сафронов, не обращая внимания на ее папеньку и Дашу, которая, невинно улыбаясь и хлопая глазками, то и дело как бы невзначай касалась то руки мужчины, то его локтя, надеясь тем самым привлечь внимание. Впрочем, без особого успеха. Сегодня оно всецело было сосредоточено на Маше.

— Лучше вино!

Сафронов до краев наполнил ее бокал.

— Ты что, споить меня хочешь? — спросила девушка.

— А это поможет? — улыбаясь и не сводя с нее глаз, спросил он.

Машка, не выдержав его взгляда, который будоражил и обжигал, улыбнулась и опустила глаза. Флиртовать и играть в подобные игры девушка тоже умела и пользовалась не раз таким приемом, но при этом ей удавалось владеть собой. С Вадимом так не получалось. Она чувствовала, как от его немигающего взгляда чуть из-подо лба у нее учащается пульс и кровь приливает к щекам. Маша не понимала, что с ней происходит и как ему удается вот так воздействовать на нее, казалось бы, ничего и не предпринимая. Она опускала глаза, не в состоянии выдержать его взгляда, и взор ее невольно останавливался на его пухлых ярких, красиво очерченных губах и ямочке, которая разделяла подбородок надвое, и ее бросало в дрожь…

— Не понимаю, о чем ты говоришь! — упорно не смотря на Вадима, ответила Машка, улыбнувшись.

— Да неужели? — засмеялся он.

— Конечно!

— Я тоже хочу вина! — капризно надув губки, пропела, наклонившись к Сафронову, Даша. И ему пришлось обернуться к ней.

Но боковым зрением он видел, как Машка закусила нижнюю губу, из-под опущенных ресниц метнув в его сторону взгляд светло-зеленых глаз. Вадиму хотелось послать куда подальше соседку по столу, которая его совершенно не интересовала, и продолжить эту словесную, тонко завуалированную игру с Машкой.

— …так это я к тому веду, уважаемые родственники, что баба Антоля заменила моей жене мать, а мне, значит, она всегда была тещей! И самой лучшей тещей, я вас уверяю, уважаемые родственники! — продолжал вещать Лигорский.

— Коля! — пытались одернуть его «уважаемые родственники».

— Слышь ты, зять, может быть, ты уже закончишь говорить, и мы, наконец, выпьем?

— Колян, закругляйся! С такими тостами мы до утра не управимся!

— К тому же горячее стынет!

— Ну, раз вы настаиваете, уважаемые родственники, тогда в самом деле давайте уже выпьем! Баба Антоля, твое здоровье! Да смотри не подведи! Чтобы мы и в девяносто собрались за этим столом! — торжественно произнес мужчина и одним махом опрокинул рюмку водки.

Все присутствующие последовали его примеру, и праздник продолжился.

Уже давно стемнело, а веселье за столом не утихало. Из дома на улицу мужчины еще с утра провели свет, заранее предвидя подобное течение праздника. Все давно наелись, напились, но расходиться не спешили. Такие встречи за столом всей их большой семьей были очень редкими. И сейчас они не могли точно вспомнить, когда в последний раз собирались вот так. Почти всех жизнь давно разбросала по разным городам и странам. У каждого была своя семья, жизнь, друзья, заботы и проблемы. Повседневная суета кружила, все больше увлекая в водоворот обыденности, и выбраться из него не представлялось возможным.

То и дело посматривая друг на друга, они думали об одном и том же — как быстро пронеслась жизнь. Так быстро, что и не заметили, как выросли дети, а у кого-то появились внуки. Они ведь все были из Васильково, родились здесь и выросли, дружили, гуляли вместе, и казалось, так будет всегда, а почему-то вышло по-другому. Их объединяло лучшее: детство, юность, родная деревенька, но это не стало связующим, неразрывным звеном. И сейчас все они с легкой грустью понимали, что навсегда утратили нечто важное. Их дети уже не дружили меж собой и почти не были знакомы, а внуки и вовсе будут чужими. Бабы Антоли не станет, и они больше никогда не соберутся за одним столом.

А ведь когда-то, лет так двадцать пять назад, было иначе. Все казалось вечным и неразрывным. Неизвестно, на каком жизненном повороте они успели растерять не только родственные чувства, но и обещания дружить и помнить друг друга, несмотря ни на что.

— Эх, Вера Михайловна, а помнишь, как я приезжал к тебе по вечерам за двадцать километров на «запорожце»? — заговорил неожиданно Лигорский. — Помнишь, как ты убегала ко мне от бабы Антоли на свидание? Мы целовались в зарослях акации, а баба выходила и звала тебя. И поджидала терпеливо у калитки, а потом гоняла тебя с вожжами вокруг дома. Сколько лет прошло, а заросли акации все те же!

— Так-так, очень интересно! Вот значит, какой высокоморальной и правильной была ваша юность! Давайте-ка расскажите, родители, как вы зажигали? Нас сейчас тесните, а самим-то есть что вспомнить! — смеясь, Маша повернулась к родителям, не в состоянии и дальше выносить пронизывающего пристального взгляда серых глаз, не отпускающего ее весь вечер. Он дразнил, ласкал и манил. Легкая самоуверенная улыбка не сходила с его лица. Вадим, казалось, был абсолютно уверен в исходе этого вечера. Ведь не просто так он все подливал ей вино, следя за тем, чтобы она выпила до дна. И девушка понимала: если так будет продолжаться дальше, она не устоит и действительно пойдет с ним. А завтра об этом пожалеет!

— Давай расскажи, Лигорский, дочке, каким бабником ты был в молодости. Ты приезжал этаким городским красавцем, клялся в вечной любви и верности мне одной, а ведь там, за двадцать километров, в городе, у тебя была целая куча девок! Расскажи, как после свадьбы они бегали ко мне с претензиями и разборками и пытались повесить на тебя детей! Признайся хоть сейчас: были там твои или нет? — вступила в разговор Лигорская-старшая.

— Вера Михайловна! — страшно возмутился муж, который, выпив, всегда называл ее по имени и отчеству. — Клянусь нашими детьми, я там был совершенно ни при чем!

— Мам, а у тебя, что же, кроме папы никого не было? — спросила Оля, которую, как и всех присутствующих, заинтересовал этот разговор.

— Как это не было? — даже возмутилась Вера Михайловна. — Конечно, до вашего отца у меня были кавалеры! Я ведь знаете в молодости какой красавицей была!

Только в Васильково у нас парней немного было, а в соседней деревне все с точностью наоборот. Вот соберемся мы компанией, идем в другую деревню, песни вовсю распеваем, а обратно нас сразу по несколько парней провожает! — женщина на мгновение умолкла, и взгляд ее поблекших зеленых глаз устремился куда-то вдаль. Как будто там, за занавесом ночи, она видела прошлое, казавшееся таким близким и вместе с тем ушедшее навсегда.

Лигорский подлил жене в бокал вина, а все молча ждали, когда она заговорит вновь.

— А у меня тогда еще хорошие подруги были, Светка и Валя. Мы близко дружили, да они и жили по соседству. У нас за зарослями акации, на старой вербе, висели качели. Мы вечерами собирались там, катались и песни распевали на всю деревню. Очень мы любили петь тогда, да и песни были не те, что сейчас. А теперь Светка затерялась где-то в Твери. А Валя и вовсе спилась…

— Мам, ну а ваши местные хлопцы, куда они смотрели? Или их вообще как потенциальных кавалеров вы не рассматривали? — спросила Машка, совершенно случайно перехватив пристальный, тяжелый и злой взгляд Олежки с другого конца стола, и почувствовала себя при этом как-то неуютно.

«Чего он пялится? — пронеслось в голове. — Неужели в самом деле явился сюда, на что-то надеясь? Интересно, он видит, как смотрит на меня Сафронов? Господи! Что же это такое, а?»

Украдкой девушка обвела взглядом присутствующих за столом и остановилась на Андрее, который, конечно же, тоже был на празднике и теперь, явно выпив лишнего, дремал себе тихонько, подперев щеку рукой. Машка впилась в парня глазами, не зная, как привлечь его внимание. А ведь договорились же не задерживаться за столом и убежать при первой возможности! Но Андрей ее взгляда не почувствовал, и девушка всерьез обеспокоилась. Она прекрасно понимала: если только встанет из-за стола и отойдет, Сафронов или Олежка, а то и оба сразу, последуют за ней, а этого допустить нельзя. Но, что же делать?

— В Васильково хлопцы, конечно, были. И хорошие хлопцы, я это сейчас понимаю, — продолжила Вера Михайловна. — Мы с ними дружили. Помню, первый, с кем я поцеловалась, был наш сосед Вася Хоменок, но они ведь были свои, гулять с ними не интересно было. Мы знали их с детства, они были товарищами наших игр и нашими одноклассниками, какие же из них могли быть кавалеры? Хотя, конечно, все праздники мы встречали вместе, собираясь у кого-нибудь дома. Нас связывало Васильково и то единство, которое царит между людьми из маленькой деревеньки, как будто родственные узы. Правда, понимание этого пришло не сразу, а жаль!

А вот по-настоящему влюбилась я уже тогда, когда заканчивала торговый техникум и была на практике в магазине. К нам все время продукты один молодой шофер возил, вот мы с ним познакомились и стали встречаться. В кино ходили, по городу гуляли. А однажды поехали кататься на его машине и нас остановили на посту ГАИ. Оказалось, у него было не все в порядке с бумагами, и нас попросили проехать в отделение. Я тогда здорово перепугалась и сбежала. Мне совершенно не хотелось неприятностей в техникуме. А он обиделся и больше не приезжал. Уже время прошло, я и учебу окончила, и работать стала, и с Лигорским встречалась. И вот как-то раз приехала к бабе Антоле на выходные. На дворе конец октября. Как сейчас помню: сырость, слякоть, а тут прибегает сын бабы Мани. И говорит: тебя мол, Верка, какой-то мужчина спрашивает. Я вышла, а там он! Говорит, проездом в наших краях, вспомнил, что я из этих мест, и решил заехать. Мы тогда постояли немного, поговорили. Оказалось, он был уже женат. Он меня еще конфетами угостил, моими любимыми, «Белочкой». Он их всегда на свидания мне приносил. А я ему целый кулек белых семечек насыпала. Вот так мы с ним и расстались и больше не встречались. К тому же я скоро замуж вышла и мы переехали в Минск, — женщина замолчала и пригубила вино.

— Мам, а ты спала с ним? — спросила Маша.

— Нет, моя дорогая, я с ним не спала! Я спала только с твоим отцом и то лишь после того, как вышла за него замуж!

— Да это же вообще прошлый век! Как так можно… Нет, все равно, что за годы, что за нравы? Платье короткое надеть нельзя! Без мужа родишь — позор! Не родишь вообще — еще хуже! Развод недопустим. И все решает комсомол. А как представлю, что без компа и интернета люди жили, волосы на голове шевелятся от ужаса!

— А нам наша молодость не казалось ужасной или скучной! Комсомол, партия, какие-то запреты или правила нас не напрягали. Есть такие понятия, как самодисциплина, скромность, порядочность. Они всегда были в цене, поверь мне, Маша. И в том, чтобы выйти замуж невинной девушкой, ничего постыдного нет. Ни сейчас, ни тогда, когда мы были молодыми. Да, не было у нас компьютеров и интернета, и что? У нас в Васильково и телевизоры были не у всех, зато с каким удовольствием мы ходили в кинотеатры и на дискотеки, читали, слушали радио! Помню, когда у Хоменка первый телевизор появился, мы всей деревней бегали к ним смотреть! А как мы радовались, когда к нам кино привозили… Я совсем дитем была, когда на первый фильм попала. Кажется, он назывался «Щит и меч». Как сейчас помню: там герой молоко с кувшина пил, а я, когда увидела, как закричу: «Баба, хочу молока!» Пришлось бабе Антоле меня вести домой и поить молоком. А какие танцы мы устраивали летом на школьном дворе! Васька Хоменок выносил свой проигрыватель, подключал его к проводам, и мы отплясывали ночи напролет под пластинки, да так, что нынешней молодежи и не снилось! Мы вообще тогда дружбу очень ценили. Праздники отмечали всей гурьбой, в лес ходили, костры жгли! Если бы тогда кто-то сказал нам, что жизнь нас вот так разведет, мы бы не поверили! Кстати, о длине юбок… А меня, знаешь ли, Маша, чуть из комсомола не исключили, когда на торжественное собрание я явилась в юбке чуть выше колена! А видела бы ты тетю Зину двадцать пять лет назад! Ты б ее точно не узнала. Она же гоняла на мопеде своего брата лучше всех хлопцев в деревне! Дед Савва и баба Дорка тогда очень переживали, что ее замуж никто не возьмет. Она ведь на девку-то и не походила! Сущий пацан! Высокая и худая, как щепка, в подкатанных штанах и мужской рубашке, подпоясанной солдатским ремнем. Волосы коротко подстрижены, и на них пилотка из газеты. Нет, молодежь, наша юность была такой же бурной, как ваша, вот только чище она была да светлее! Кстати, предлагаю тост за наши лучшие годы и за то, что сейчас нам есть что вспомнить! — в заключение сказала Вера Михайловна, и все с удовольствием этот тост поддержали.

Сафронов тут же наполнил Машин фужер, но она отпила лишь маленький глоточек и отодвинула его подальше. Нетерпеливо побарабанив пальцами по столешнице, девушка снова взглянула в сторону Андрея и не обнаружила братца. Решив, что тот завалился под стол, она хотела было незаметно заглянуть под скатерть, но вдруг почувствовала, как кто-то тянет ее за подол платья. Скосившись вниз, Маша увидела Андрея. Он стоял на коленях. Видимо, так же, на коленях, он и прополз под столом и теперь, стараясь не привлекать внимания, подавал ей знаки, которые девушка понимала без слов.

Конечно, Сашка и Васька их уже заждались! И она согласна с ним: им давно пора исчезнуть и присоединиться к ребятам.

— Мне нужно переодеться! — шепнула она.

— Я ползу к огороду! — отозвался Швец.

— Нет! Двигай в дом! А я следом!

— Зачем?

— Потом скажу!

Вопросов Андрей больше не задавал. И когда через несколько секунд Маша снова заглянула под стол, парня уже не было. Что ж! Значит, пора и ей уносить ноги. Поднявшись из-за стола и перехватив вопросительный взгляд Сафронова, Машка отвернулась и пошла к дому, ускоряя шаг. В сенцах она столкнулась с Андреем и, не говоря ни слова, схватила его за руку, потащив за собой в комнату.

— Слушай, ты чего бежишь, как будто за тобой нечисть гонится? — спросил парень, едва поспевая за Машкой.

— А ты не догадываешься? — обернулась к нему девушка.

— Что, Сафронов?

— А фиг знает, Сафронов или Олежка! Только задерживаться нам нельзя! Значит так: дуй на кухню, там под столом у печи стоит вино. В шкафчике есть пакеты, набросай чего-нибудь поесть ребятам. И сразу же ко мне! А я пока переоденусь, и будем уходить. Ты же понимаешь: через дверь нельзя, придется воспользоваться окном.

Андрей остался на кухне, а Машка, оказавшись в комнате и не зажигая свет, стащила с себя платье, сбросила шлепанцы и принялась лихорадочно натягивать шорты, топик и спортивную кофту на молнии. Сунув ноги в кеды, она наклонилась, чтобы завязать шнурки, как вдруг в дверях возник Андрей.

— Слушай, там Олежка ввалился… — сообщил он.

— Бежим! — шепнула Машка и бросилась к окну.

Ругаясь на чем свет стоит, Андрей вслед за девушкой выбрался через окно, перемахнул невысокий забор палисадника, сбив ногами бабушкины цветы, и, спрыгнув с лавочки, они растворились в летней ночи.

Васька и Сашка в самом деле уже ждали их за огородами. Расположившись прямо на траве, они пили и закусывали, но Машка в этом участия уже не принимала. Ребята о чем-то болтали и спорили, а она, чувствуя, как все плывет и кружится перед глазами, прилегла себе тихонько рядышком, свернулась калачиком и погрузилась в темную мутную бездну забытья, которую вряд ли можно было назвать здоровым сном.

Неизвестно, сколько она проспала, но, когда все же смогла разлепить глаза, небо над ней по-прежнему было бархатисто-темным и казалось, до звезд можно дотянуться рукой. Ее бил озноб, и жутко хотелось пить. А рядом похрапывали друзья.

С трудом поднявшись на ноги и плохо ориентируясь в темноте, Маша не сразу смогла сообразить, где находится и куда ей надо. И только тогда, когда перед ней из темноты выступил гудящий трансформатор, сориентировалась и, перейдя пустырь и заросли акации, оказалась в родном дворе. С жадностью умирающего путника она припала к ручному умывальнику, пытаясь напиться. Зубы отбивали дробь, в голове шумело, и вообще всю ее шатало и трясло.

Кое-как утолив жажду, Машка прошла по двору, где уже ничего не напоминало о застолье. Столы и лавки убрали, посуду вымыли, мусор собрали. Мама никогда бы не легла спать, оставив все это на утро.

Подергав входную дверь, которая, конечно же, была заперта, Маша присела на лавку под акацией и обхватила себя руками, пытаясь унять озноб. Надо где-то устроиться на ночлег! Лазить через заборы и окна она не в состоянии, но не на лавке же спать. Постучать и разбудить весь дом? Нет, это плохая идея. Не хотелось, чтобы родственники видели, в каком она состоянии! Потом еще весь день придется слушать нравоучения…

Может, к Сафронову на сеновал забраться? А что? Неплохая идея! Мужчина наверняка к концу вечера набрался и сейчас спит. Ей бы хоть пару часиков подремать, а когда рассветет и откроют дверь, она уйдет в дом, так и оставшись незамеченной.

Машка вышла на огород, обогнула дровяник, стараясь не шуметь, и, покрепче ухватившись за перекладины лестницы, стала подниматься. Не успев пролезть и половины, она услышала негромкий смех Сафронова. Едва не ойкнув от неожиданности, девушка замерла на месте, стараясь не дышать, и силилась понять: мужчина засек ее и поэтому смеется или…

— Оля, я думаю, тебе все же пора домой! — донеслось до Машки, развеяв все сомнения.

— Сафронов, да брось! Неужели ты не хочешь меня? Только не говори, что Дашка могла произвести на тебя впечатление! Не верю… А я знаю, как сделать тебе приятно… — мурлыкала сестрица.

— Оля, ты что делаешь?

— Тебе разве не нравится?

Вмиг протрезвев, Машка потихоньку спустилась и снова пошла во двор. Услышанное не укладывалось в голове. Оля и Сафронов? Но она же беременная! А как же Даша, с которой еще вчера на лавочке обнимался мужчина? И где Олежка, горячо любимый супруг сестры? Да и Сафронов, он ведь весь вечер с нее глаз не сводил, и то, что светилось в них, было красноречивее любых слов… До чего же непостоянны мужчины!

Посидев немного на лавочке, Лигорская решила все же пробраться в дом через окно. Другого выхода не было. Пришлось опять перелезть через забор, с трудом открыть створку, не с первой попытки поддев ее ногтями. При этом еще стараться производить поменьше шума, чтобы не устроить переполох. А тут еще, как назло, нога то и дело соскальзывала с узкого выступа фундамента и Машка, стиснув зубы, едва сдерживалась, чтобы не ругнуться. Когда все же удалось перегнуться через подоконник, отодвинуть штору и заглянуть в комнату, картина, открывшаяся ей, заставила враз поменять планы. Склонившись над кроватью, Олег шарил по постели руками в надежде отыскать ее. Зачем — нетрудно догадаться. И по всей вероятности, его не смущали Даша и Вика, которые спали на соседнем диване. Впрочем, как и полный дом гостей. Вероятно, у него не было сомнений в том, что именно этого Маша и ждет.

Едва не плача от досады и злости, девушка опустила тюль и прикрыла створку. Перемахнув через забор, она выбралась на улицу и, минуя заросли акации, отправилась за огороды. А там до рассвета искала ребят, чтобы потом устроиться рядом и, наконец, уснуть.

Глава 10

Утром следующего дня мужики снова собрались на лавочке под акацией во дворе бабы Антоли, чтобы позавтракать и «поправить здоровье». Маша тем временем заливала воду в летний душ, который в эту жару стал настоящим спасением. Утром, вернувшись домой, она первым делом выпила пару таблеток от головы, вот только лучше не стало. И теперь девушке хотелось принять прохладный душ — в надежде, что это поможет прийти в себя и прояснит мысли в голове… А подумать было о чем.

Чтобы залить бочку, пришлось не раз забираться наверх по шаткой лестнице. Из ведра, которое качалось из стороны в сторону, вода то и дело проливалась. Это раздражало, но по-другому не получалось. Видя ее мучения, с лавочки поднялся папенька. Не говоря ни слова, взял ведро, налил воды и пошел к лестнице. Критически сжав губы, Машка какое-то время наблюдала за его действиями и, конечно, видела, как его заносит. Когда он попытался забраться на лестницу и промахнулся, выронив при этом ведро с водой, Машка подняла его и обернулась к родителю.

— Пап, слушай, давай я сама! Иди отдыхай! Тем более бочка уже полная… — сказала она.

— Машуль, да я могу… — запротестовал мужчина.

— Я не сомневаюсь. Но сейчас уже не надо!

Лигорский спорить не стал и отошел, а она продолжила. Мысли в голове разбегались. Собрать их воедино и осмыслить все подслушанное и увиденное вчера не получалось. Понимая, какой опасности она избежала, Машку радовал только отъезд Олега. Если исходить из того, что Оля еще не вставала, а он все же уехал, беспрекословно подчинившись ее требованию и при этом не добившись истинной цели своего приезда, это казалось странным. Поведение муженька сестрицы беспокоило, но, пока Маша оставалась в деревне, всерьез думать об этом не хотелось. А вот интересно: мама в курсе, что Оля дома не ночевала? И во сколько она явилась? Как можно беременной таскаться по сеновалам? Маменька наверняка будет в шоке, если узнает! Или даже это оправдает? Машка и не удивилась бы… Куда больше ее задевало вероломное поведение Сафронова. Нет, ну надо же, какой негодяй — строил глазки ей, а ушел с сестрицей! Интересно, а куда Дашка при этом смотрела? Они же с Олей такие подруги…

Нет, Машка не ревновала. Она бы с ним в любом случае не пошла, но то, что мужчина так легко заменил ее другой, более того, родной сестрой, задело самолюбие!

Стоя под струей холодной воды, Маша испытывала невероятное удовольствие. И пусть кожа сделалась гусиной и зуб на зуб не попадал, зато никогда раньше обычное принятие душа не казалось Лигорской столь восхитительным. Она вымыла голову и простояла, зажмурившись и подняв лицо к струе, до тех пор, пока вода в баке не закончилась. В голове, наконец, прояснилось, да и общее состояние улучшилось. Завернувшись в большое махровое полотенце, Машка зашла в дом и, пока грелся чайник, тщательно вытерла и расчесала волосы, предполагая, какой кавардак может быть на голове, когда она проснется. А она собиралась лечь спать, ведь только нормальный здоровый сон сможет окончательно вернуть ее к жизни. В доме было тихо. Олька спала, баба Антоля возилась на огороде, а Даша и Вика отправились в лес за ягодами вместе с Верой Михайловной, своей матерью и бабой Надей.

Маша выпила кружку крепкого чая и, скользнув под тонкое одеяло, натянула его до подбородка. Отвернувшись к стене, закрыла глаза и вскоре уже крепко, безмятежно спала.

Что-то мягко оцарапало щеку, когда Машка через какое-то время перевернулась на другой бок, и повеяло ароматом цветов. Девушка открыла глаза. Рядом с ней на подушке лежал букетик ярко-синих васильков и полевых ромашек. В некотором недоумении Лигорская села в постели и потянулась к цветам, как будто ожидая увидеть с ними что-то еще. Но, ни записки, ни чего-то другого, что указывало на личность дарившего, не наблюдалось. Кто-то просто положил цветы, пока она спала! Кто-то? Она могла бы поспорить, что это сделал Сафронов, но откуда у него столько наглости? Это ведь возмутительно! Вот только возмущения Маша не испытывала. Нежная улыбка помимо воли расцветала на ее губах! Нет, ну надо же, он дарит ей цветы, тайно, как мальчишка! Кто бы мог подумать…

Вазы в доме бабушки не было, поэтому букет Маша поставила в обычную банку, предварительно наполнив ее водой, и придвинула ближе к краю — так, чтобы, просыпаясь по утрам, видеть цветы. Поправляя ромашки, Машка невольно вспомнила вчерашний вечер и взгляды мужчины, опаляющие ее, как пламя. Они вызывали сладостную дрожь, заставляли смущенно опускать глаза. Она и сейчас чувствовала, как где-то внутри все сжимается…

То, что Машка подслушала вчера ночью, и то, что, возможно, произошло на чердаке, не имело для девушки существенного значения. Сафронов — бабник. А значит, принимать всерьез его не стоит. Он легкомысленный плейбой, для которого игры в обольщение — обычное дело. Мужчина просто развлекается. Но он вряд ли смирится с фактом ее равнодушия. Следует помнить об этом и не терять бдительности. Его игра соблазнительна и притягательна, но не стоит терять голову, помня о черте, переступать которую нельзя. Ведь ее, Машку, не сравнить со всеми этими девками, так и вьющимися вокруг него. Она для него недостижима, а посему особенно желанна. И он, безусловно, пустит в ход все свое обаяние. Но она, конечно, устоит. И все же интересно: а цветы он всем дарит? Почему-то очень хотелось, чтобы только ей одной.

Касаясь пальчиками лепестков, Машка стояла, улыбаясь, и думала о своем. Она не обернулась, когда в комнату вошла сестра и тут же приняла позу сахарницы.

— Машка, где вся вода из лохани? Мы вчера с девчонками таскали ее, как ненормальные, чтобы сегодня залить бак и помыться, а оказалось, что воды нет! Не знаешь, где она? — заговорила Оля, почти выплевывая слова и едва сдерживая ярость.

— Знаю, — совершенно спокойно отозвалась Маша, оборачиваясь к ней. — Я залила ее в душ!

— Но бочка там тоже пуста!

— Ну да, я все использовала.

— Ты… Да ты офигела, что ли?! — заверещала сестрица. — Мы таскали воду, а ты… Ну и зараза же ты! И что, нам теперь с девками грязными ходить? Чего ты смотришь на меня и улыбаешься? Давай быстро иди таскай воду с колодца! Чтобы корыто было полным! Устроилась тут! Ночь качалась где-то со своими дружками-отморозками, а утром, как королева, душ приняла и довольная! — диапазон Олькиного голоса набирал обороты. И ее совершенно не волновал полный дом гостей.

— Можно подумать, ты всю ночь прижималась к своему муженьку! Как там, на сеновале у Сафронова, не колко было? — усмехнувшись, поинтересовалась Машка.

— Ах, ты… — зашипела сестрица. — Ты что, шпионить за мной вздумала?

— Что ты! Больно надо! Только знаешь что? Цветы-то он дарит мне! Видно, плохо ты удовлетворила его этой ночью. Никудышная из тебя любовница, Олька! Может, поэтому твой супруг так быстро переметнулся ко мне, а? Походу, ты просто профан в постели…

— Ах ты, ведьма! Думаешь, самая умная, да? Думаешь, все и всегда тебе вот так просто будет сходить с рук? Так вот знай: скоро тебе туго придется! По возвращении в Минск тебя ждет большой и очень неприятный сюрприз!

— Да неужели? — округлила глаза Маша. — Ты меня прямо вот заинтриговала! Только я как-то не особенно тороплюсь! Мне нравится здесь. К тому же ты уедешь скоро, а Сафронов останется. А теперь извини, мне тут некогда с тобой. Пойду поищу Вадима. Надо же поблагодарить его за цветы, а заодно поинтересуюсь, как это его угораздило позариться на такую змею, как ты!

— Чтоб ты сдохла! — теряя самообладание, закричала Ольга.

Машка же, оттолкнув сестру, выбежала из комнаты и, только оказавшись на улице, почувствовала, как ее трясет.

Стычка с Олей не прошла бесследно, как бы Машка ни пыталась не реагировать и оставаться спокойной. Снова, уже в который раз, девушка убеждалась в том, что никогда им не стать близкими людьми. Пока живут под одной крышей, пока живы их родители, волей-неволей придется пересекаться и видеться, но, если они разъедутся или родителей вдруг не станет, вряд ли им захочется встретиться. И возраст здесь ни при чем. Пусть сколько угодно говорят о родственных узах и одной крови — они все равно чужие. И сейчас это уже не огорчало Машу Лигорскую. Просто опять она задавалась одним и тем же вопросом, ответа на который не находила. Почему там случилось? И кто же все-таки в этом виноват?

Наверное, все началось еще до того, как Оля разбила ей лицо. И неприязнь друг к другу с возрастом лишь усиливалась. Все время они боролись за любовь мамы и первенство в ее сердце, и Маше пора было уже давно сложить оружие и признать поражение в этой битве. Впрочем, ее битва изначально была обречена на провал. Оля была старшей. Казалось, когда она появилась на свет, родители отдали ей всю свою любовь, не оставив Машке даже крупицы. Но так ведь не должно быть! Зачем они тогда рожали ее? Эти вопросы она задавала себе не раз, но снова заходила в тупик, пытаясь отыскать ответы. Так стоит ли сейчас из-за этого расстраиваться и бередить старые раны?

Покинув двор, девушка вышла на улицу и увидела бабу Антолю. Старушка сидела на лавочке, опершись обеими руками о свою палочку, и, прижавшись к ним щекой, смотрела на горизонт, где темнела узкая полоска леса, небо сливалось с полями и садилось солнце… На мгновение задержав взгляд на согнутой одинокой высохшей фигурке, Машка, позабыв о собственных переживаниях, почувствовала, как бесконечная жалость теснит сердце…

— Бабуль, привет! — окликнула она бабушку и, улыбнувшись ей, присела рядом. — А ты почему одна здесь сидишь? И где все?

— Яны да Манькі на абед пайшлі. Во толькі пайшлі, бяжы, Машуня, ты таксама, яшчэ дагоніш іх! Мы сёння нічога не варылі, будзем падбіраць тое, што засталося. А Манька баршчу наварыла са шчаўя, смачна яна варыць!

— Нет, бабушка, спасибо! Я чего-нибудь перекушу позже, но к бабе Мане не пойду. Хорошо, когда в доме тихо, правда, бабуль? Уверена, тебя тоже уже достал весь этот бедлам! — Девушка откинулась на забор, устремив взгляд вдаль, туда, где, как и бабе Антоле, ей что-то виделось в жарком мареве июньского дня.

— Ты чаго зажурылася, мая ўнучачка? — спросила бабушка, прервав молчание. Обхватив рукой плечи девушки, старушка потянула ее к себе и несколько раз поцеловала посиневшими губами в щеку. — Mo здарылася што?

Маша в ответ лишь махнула рукой.

— Mo з Волькай паругаліся? — допытывалась старушка.

Лигорская кивнула.

— Ох Волька і лютая зараза! Баба Ніна выкапаная! Ды матка твая яшчэ ўва ўсім ёй патакае. А ты, мая ўнучачка, не бяры ў галаву!

— Бабуль, знаешь, мне иногда кажется, что они мне не родные. Не только Олька, но и мама с папой!

— А мне, Машуня, другі раз здаецца, што Нінка мне і не дачка зусім. У нашай сям'і ніколі не было такіх брыдкіх п'яніц! Яна ж яшчэ і школы не закончыла, а па хлопцах ужо бегала ды з Карабінкай (каб зямля ёй колам была!) бражку піла. Ой, колькі ж я гора нацярпелася, калі яна тут жыла! Тады ж ферма вялікай была і шмат хто з вёскі там працаваў. I яна працавала. Ды з Дубаўцом скруцілася, а ён жанаты быў. Дык старыя Дубаўцы вокны прыходзілі біць ды кіпенем хацелі яе абліць! Хай яшчэ падзякуе, што я наперад стала ды пужанула іх! А тады, як у Карэлію з'ехала ды за Верынага бацьку замуж выйшла? Чаго б не жыць? Дык не, па мужыках трэба было бегаць! Ён жа кінуў яе, калі дзіцяці і года не было. А ёй хіба дачка трэба была? Яна ж хацела Верку ў сірочы дом аддаць! Я не дала. Забрала да сябе. А ёй што? Хвастом махнула і ў Караганду паехала! I з'явілася толькі праз некалькі гадоў, Вера мяне ўжо маткай зваць стала. А бацька прыязджаў, калі яна ў школу хадзіла, хацеў забраць, ды толькі я не дала. А баба Ніна другога знайшла, турэмшчыка і п'яніцу, такога, як сама. I не раз яны абкрадвалі мяне ўночы. А я ж чула, як яны лазілі, толькі выйсц! баялася. Во аднойчы, як стала я іх ругаць, ён як схапіў мяне за горла, ледзь не прыдушыў! Як я рада была, калі ён здох! Пячонка згніла! Ён жа піў усё, што было. Да мяне як прыйдуць, пап'е ўсе адэкалоны і лекі, што на спірце. Грэх так на дзіця роднае казаць, толькі каб і яна з!м разам падохла! Такая бесталковая… Гэткую во я доню, мая ўнучачка, вырасціла. Колькі яна мне крыві папіла! Hi разу не прыехала дапамагчы! Нінка ж, як нап'ецца, кажа, што не матка я ёй! Што цыганам я яе прадала, за гэта яна мяне зненавідзела! — старушка замолчала на мгновение и вытерла краем платка слезы, выступившие на глазах. — Яна ж з усіх дзяцей малодшай была, я сама недаядала, ёй апошняе аддавала, тады, пасля вайны, калі голад быў! А яна…

Не договорив, она закрыла лицо руками и заплакала. А Машка, у которой глаза были на мокром месте, молча обняла бабушку и прижалась щекой к ее плечу.

— Эй, девчонки вы, что это загрустили? — раздался над ними низкий голос Сафронова.

Маша резко обернулась и, встретившись с ним взглядом, не смогла сдержать улыбки. На его лице тоже играла улыбка, и веселые искорки плясали в глазах. Он смотрел на нее так, как только он один и умел смотреть, не отрывая от нее взгляда, маня и увлекая, заглядывая, казалось, прямо в душу. Его глаза светились теплотой и нежностью, которые заставили девушку смутиться и опустить ресницы.

Бабу Антолю позвали в дом, и, опираясь на палочку, она тихонько удалилась, оставив внучку один на один с Сафроновым.

— Как дела, Мария Николаевна? Как самочувствие? — поинтересовался мужчина, пребывая в прекрасном расположении духа.

Маша Лигорская, не понимая, что с ней происходит, и нервничая, стала торопливо убирать с лица выбившиеся из прически пряди волос, слыша, как гулко стучит сердце. И чувствуя себя при этом полной дурой. Нет, разве же можно в здравом уме так волноваться и смущаться в присутствии этого человека? Но и справиться с собой не получалось. Не хватало сил.

— Все замечательно. Я прекрасно себя чувствую! — как можно более беззаботно отозвалась Машка.

— Да неужели? А впрочем, почему бы и нет? Организм молодой, крепкий…

— Это ты сейчас о чем?

— О количестве выпитого. И о том, что сегодня по тебе и не скажешь!

— Ты что же, намекаешь, будто вчера я напилась? А ты ведь этого хотел, не правда ли? И все для этого делал. Если бы я пила все, что ты вчера наливал, тогда б, конечно… И вообще, ты сам был вчера пьян…

— Тебе это только показалось.

— Вот уж вряд ли! Кстати, спасибо за цветы!

— Цветы? — с притворным пренебрежением переспросил он, как будто не понял, о чем она говорит. — Ах да, цветы! Пожалуйста!

— Я была удивлена… Признаться, не ожидала от тебя подобного.

— Допустим, я и сам не ожидал от себя такого!

— Вот просто представить не могу тебя собирающим цветы в лугах! — не унималась девушка, давясь смехом.

— Издеваешься, да?

— Нет, нисколько! Просто мне казалось, эти цветы ты должен был подарить моей сестрице! Она их заслужила куда больше!

— С чего бы мне дарить их твоей сестре? — со смехом спросил Сафронов, словно не понимая, к чему она клонит.

— Думаю, ты сам все прекрасно знаешь!

— Ты следишь за мной, да?

— Вот еще! Конечно, нет! Зачем мне следить за тобой? Просто, вернувшись домой и обнаружив запертую дверь, хотела было отправиться к тебе на вышки, но оказалось, что у тебя занято.

— Если ты придешь сегодня, у меня будет свободно! — совершенно серьезно предложил он.

— Спасибо, но после моей сестрицы… — Маша брезгливо сморщила носик.

— Ох, и ведьма же ты, Машка! — засмеялся он, развернулся и, оттолкнувшись от забора, пошел неторопливо обратно, тихо посмеиваясь про себя.

В тот вечер Маша Лигорская вновь встретилась с ребятами на школьном дворе. Парни жгли костер и увлеченно обсуждали набег на сады в соседней деревне. Лето было жарким. А в Гончаровке в каждом дворе ветки ломились от черешни. За ночь можно было оборвать не одно дерево, а потом продать на рынке, в районном центре, выручив за это неплохие деньги. Ребятам предстоящее дельце казалось очень удачным и выгодным, а Машка впервые даже не прислушивалась к тому, о чем так оживленно говорили товарищи.

Она лежала в гамаке, рассеянно вертя в руках случайно сорванный цветок, и думала о Вадиме. Вспоминала его улыбку, и губы невольно растягивались в ответ. Какой же он смешной и веселый! Ему ведь уже за тридцать, а ведет себя как мальчишка! Конечно, он жутко самовлюбленный и кого хочешь может вывести из себя, но его бесспорное обаяние и проникновенный взгляд затмевали все другое. А красиво очерченные губы в обрамлении золотистой щетины… Ах, лучше не думать о них, вспоминая тот поцелуй в полутемном сарае. Ее накрывало горячей волной, стоило лишь подумать о нем, и становилось трудно дышать. Интересно, кого сегодня он потащит к себе на чердак? И как сильно его задел ее отказ? Эти мысли сейчас занимали девушку больше, чем все другие, пусть ей и не хотелось себе в этом признаваться.

— Эй, Машка, а ты чего все время молчишь? Как тебе наш план? И вообще, что ты думаешь об этом? — окликнул Лигорскую Васька, заставляя тем самым вернуться с небес на землю.

— Замечательный план! — отозвалась девушка, по-прежнему имея самое отдаленное представление о том, что задумали ребята.

— Так, значит, заметано? Завтра после обеда летим в Гончаровку в разведку, а ночью приводим план в исполнение?

— Да без проблем! Слетаем. А на чем? — поинтересовалась девушка.

— Что значит «на чем»? На твоем мотоцикле, конечно! Ну и Сашкин драндулет попробуем завести. До Гончаровки он должен дотянуть.

— Нет! — резко ответила Маша и приняла вертикальное положение.

Ребята в недоумении уставились на нее.

— Я разве не говорила вам? Мой мотоцикл не работает. Он забарахлил, и я его не смогла завести. Походу, что-то полетело! — не моргнув глазом соврала девушка.

— Нет, ты нам не говорила! И чего молчала? Мы давно бы разобрались. Блин, вот невезуха! При такой погоде каждый день дорог, черешню ведь и без нас могут оборвать… Ладно, завтра с утра мы будем у тебя! Может, с твоим мотоциклом все не так страшно. Сашка у нас спец в этом деле, разберется! — решительно заявил Андрей.

— Ладно, — только и сказала девушка, оставляя гамак. — Я пойду домой. Как-то мне нехорошо сегодня. Видимо, сказывается вчерашнее…

— Давай! Ты, в самом деле, сегодня какая-то странная!

Было еще не поздно, и в доме бабушки все окна светились. Родственники не спали, и Машка не стала заходить. Миновав двор, девушка завернула за сенцы и забралась по лестнице наверх.

Летняя ночь, окутав все вокруг темно-синим шелком, принесла желанную свежесть. Кругом царила умиротворенная тишина, нарушаемая лишь стрекотом кузнечиков, приглушенным собачьим лаем где-то на другом конце деревни да голосами, доносившимися из дома. Редкая россыпь далеких серебристых звезд украшала чистый темный небосклон. За огородами над рожью плыла полупрозрачная дымка. В воздухе сладко пахло липой, а из леса потоки нагретого за день воздуха приносили аромат смолы и трав.

Ночь целебным бальзамом ложилась на сердце, успокаивая растревоженную душу девушки. Машка сидела на лестнице, вглядываясь в этот бесконечный небосклон, завороженная мерцанием далеких звезд и неведомых миров, потерянных во Вселенной, и сумбурный ход ее мыслей постепенно менял направление, из бурлящего потока превращаясь в тихий ручеек. Каким-то образом все происходящее здесь, в Васильково, стало куда важнее того, чем она жила прежде в Минске. Еще вчера казалось, что это лето и деревня лишь незначительный эпизод в ее жизни и он никаким образом не должен повлиять на ее мечты, планы, ее саму. Но что-то произошло с ней. Отчего и как, Машка сама еще не знала. Что-то проснулось внутри и стало неотъемлемой частью этих мест. А Минск и все, что с ним было связано, стал вдруг таким далеким, ненастоящим, не главным и совершенно нереальным.

Маша Лигорская долго еще сидела на лестнице. Уже и голоса в доме стихли, и свет в окнах погас, и деревня уснула, а она продолжала вот так сидеть, не замечая, как течет время. Над лесом появился месяц, и стало светло. Постепенно все мысли девушки превращались в мечты, и ночь скрывала их ото всех.

Тихий смех и шепот, раздавшиеся из-за угла, заставили Машу Лигорскую вздрогнуть и вернуться с небес на землю. Быстро подтянув к груди коленки, девушка затаила дыхание. Ночь была светлой, и ее запросто могли заметить, стоило лишь поднять голову…

Из-за угла появилась парочка, и девушка сразу узнала их. Конечно же, это были Сафронов и Соня, внучка бабы Мани. Высокая и стройная, благоразумная и воспитанная, старше ее самой на пару лет. Но не это сейчас было главным. Соня висла на руке мужчины и, негромко смеясь, не желала его отпускать.

— Я провожу тебя! — чуть хрипловато шептала девушка.

— Не надо! — смеясь, отказывался мужчина.

— Я хочу посмотреть, где ты спишь…

— У меня шаткая лестница на вышки…

— Я буду осторожна…

— А я не собираюсь жениться!

— Я тоже не хочу замуж, по крайней мере, за тебя! — засмеялась Соня.

— Вот спасибо!

— Сафронов, да брось, я хочу тебя…

Парочка скрылась на огороде, и Маша больше не слышала, о чем они говорят. Выждав несколько минут, девушка спустилась вниз и прошла к сараю. Бесшумно проскользнув внутрь, она замерла на месте. Не совсем понимая, что делает и зачем, она чувствовала, как легкой дрожью сладостного желания по телу бегут мурашки. Приглушенные вздохи и смех, чуть слышный прерывистый шепот и стон там, наверху, смешались с шорохом сена. Теплый спертый воздух обволакивал Лигорскую, пахло пылью и сеном, но сквозь все это Машке чудился запах дорогого мужского парфюма. Девушка дрожала. И закрывая глаза, желала оказаться на месте Сони. И пусть эта ночь и эта девушка в объятиях Сафронова ничего для него не значат, пусть это всего лишь ежеминутный порыв, о котором он забудет уже утром. Пусть все это несерьезно, и Маша, конечно, не хотела бы оказаться одной из многих. Пусть… А пока все теряло смысл, кроме желания принадлежать ему.

Глава 11

Последующие несколько дней, желая избежать встреч с Сафроновым, Маша Лигорская дома не появлялась. Ребятам все же удалось уговорить ее отправиться с ними в Гончаровку за черешней. Они удачно провернули это дельце — по крайней мере, им удалось не попасться и не свалиться в темноте с дерева. Потом, поутру, сгоняв в районный центр, они продали ягоды на рынке и ушли в загул. Следующие несколько дней ночевать домой Машка не приходила, а днем появлялась лишь затем, чтобы переодеться, принять душ, поесть и показаться родственникам: мол, вот она я, жива и здорова.

Вера Михайловна, наблюдая подобное поведение дочери, лишь поджимала губы и качала головой, даже не делая попыток вмешаться. Она знала наперед: это бесполезно. Оля не переставая злословила, а тетки и троюродные сестры считали ее поведение неподобающе вульгарным. Разве девушки двадцати лет такое себе позволяют? Это же недопустимо и чудовищно — пить и проводить ночи в компании ребят! А Вадима все эти дни Маша не видела. Иногда, лежа где-нибудь во ржи, на чьем-нибудь чердаке или в гамаке у костра на школьном дворе и безуспешно пытаясь уснуть, девушка думала о нем, испытывая одновременно облегчение и досаду. Наверное, он уехал и даже не счел нужным попрощаться. Но так даже лучше… Или нет?

В глубине души она понимала, что ведет себя отвратительно и подобное поведение ей не свойственно. Маша не хотела всей этой тусовки, но родственники были о ней наихудшего мнения и она не спешила доказывать им обратное. Наверное, ее поведение выглядело глупым и даже инфантильным, однако это был единственный способ снова досадить им, и Лигорская таким способом воспользовалась.

Они гуляли, пока не закончились деньги. А в последнюю ночь, возвращаясь из леса, устроили концерт хорового пения, всполошив при этом всех деревенских собак и заставив засветиться не одно окно. Этой ночью их загул достиг апогея. Они дурачились, прикалывались, смеялись, кричали и свистели. Они чувствовали себя хозяевами этой ночи и собственной жизни. Ребята были молоды, полны сил, и вся жизнь у них была еще впереди! Их мало волновало, как со стороны выглядит их поведение. Происходящее приносило им удовольствие, и это было единственно важным.

Никто из них не собирался домой. Спать не хотелось. Они намеревались отправиться на школьный двор и там продолжить кутить.

Маша, чуть отстав от ребят, лишь на минутку свернула налево, а те как будто этого и не заметили. Девушка, конечно, тут же собралась их нагнать, но, случайно обернувшись, увидела вдруг темную тень, бесшумно следующую за ними. Неизвестный держался на расстоянии, как будто не решаясь подойти ближе… Остановившись и прищурившись, она приняла свою излюбленную позу сахарницы. Машка уже успела выпить, поэтому не боялась, а наоборот, была полна решимости разобраться с этим человеком раз и навсегда.

— Слышь ты! А ну-ка, иди сюда! Сегодня так просто ты от меня не уйдешь! Ты кто вообще такой? И какого фига таскаешься за мной по ночам? — грозно начала она, растягивая слова.

— Мария Николаевна? Ну у тебя и жаргон! — раздался в темноте низкий мужской голос, в котором переплелись веселые и ласковые нотки. Этот голос девушка узнала бы из тысячи.

— Сафронов? — удивленно воскликнула она.

— Я! — мужчина рассмеялся. — Слушай, Машка, если б я не видел тебя по телевизору, ни за что бы не поверил, что ты актриса, которая вращается среди людей культурных и интеллигентных! Ты же пьешь хуже любого мужика и ругаешься, как сапожник!

— Ты разве не уехал? — спросила она, пропуская мимо ушей его слова.

— А ты хотела, чтобы уехал?

— Мне все равно! — с самым независимым видом парировала девушка. — Но твоих многочисленных подружек это, бесспорно, должно опечалить!

— Не волнуйся за них! Они переживут.

— Вот еще! И вообще, ты чего ночами по деревне шляешься?

— Так я к девкам ходил гулять, теперь вот возвращаюсь домой!

— Ты, верно, в соседнюю деревню ходил. В Васильково-то, небось, ты уже со всеми… — хихикнула девушка.

Сафронов вплотную подошел к ней и, не спрашивая разрешения, взял под руку.

— Может, хватит?

— О да! Уже все! Деньги закончились! Завтра буду пай-девочкой! Сейчас с ребятами последнее финальное выступление посреди деревни исполним, и спать…

— Они и без тебя обойдутся! Пойдем лучше на лавочке посидим.

— Что значит «обойдутся»? Конечно нет…

— Да ты посмотри, они ушли и даже не заметили твоего отсутствия! Идем-идем, — сказал он, подталкивая ее к обочине дороги.

— А ведь и правда — ушли и не обернулись! Эх! — Машка тяжко вздохнула. — А еще друзья, называется… Ладно, идем на лавочку, только не вздумай ко мне приставать!

— Ну что ты! Что за мысли? Меня никогда не привлекали пьянчужки, — с улыбкой парировал мужчина.

— Что-о-о? — протянула девушка, останавливаясь и вырывая свою руку из его руки. — Я не потерплю оскорблений! И никуда с тобой не пойду. Лучше ребят догоню. Они, по крайней мере, меня уважают, не оскорбляют и понимают.

— Хорошая моя, я тоже тебя уважаю. Правда! И я вовсе не хотел тебя обидеть. Но, видишь ли, приставать к девушкам — это не в моих правилах. Не люблю себя навязывать. К тому же я тебя тоже понимаю! — Сафронов обнял ее за плечи и увел с дороги.

Машка засмеялась. Да уж, конечно, зачем ему к кому-то приставать, если местные девки слетаются к нему, как мухи на мед.

— Ну-ну, понимаешь! Не можешь ты меня понять! — категорично заявила Лигорская.

— Это еще почему?

— Потому что старый ты уже! Ты же старше меня едва ли не вдвое! А это уже другое поколение. Ты, как и мои родственники, можешь только осуждающе качать головой и противоречить мне во всем! И как они, не можешь понять: если я так поступаю — значит, у меня есть для этого причина. Если что-то делаю и говорю — значит, я так понимаю и чувствую. Потому что я не продолжение их самих, их стремлений и тем более мечтаний, которые должна воплотить, раз они не смогли. Я самостоятельная личность и имею право делать все, что мне заблагорассудится. И пусть я набью себе шишки, в этом буду виновата я сама!

— Ну и зараза же ты, Машка! — пробормотал мужчина. — Вообще-то, я старше тебя всего на каких-то десять лет. Я тоже считаю, что каждый человек вправе прожить жизнь так, как ему заблагорассудится, совершая собственные ошибки. Говорят, на них мы учимся, житейский опыт строим. Но я полагаю, что неправильно растрачивать свою жизнь на лишь бы что. Таскаться ночами где попало, путаться с местной шпаной, хлебать алкоголь, не просыхая который день, воровать в чужих садах черешню — все это не лучший способ доказать свою правоту и независимость. Боюсь, это уже хулиганство, а не приобретение житейского опыта, ты не находишь?

— Хулиганство? Возможно, если смотреть на это твоими глазами или судить с колокольни моих родственников. А нам просто весело. И эта местная шпана, как ты изволил выразиться, для меня самая лучшая компания. Впрочем, моих друзей в Минске мама тоже считает плохими. Но откуда она знает, какая компания для меня хороша? К тому же, заметь, мы ведь никому ничего плохого не делаем! И я не понимаю, о каких садах и черешне ты говоришь!

— Все ты прекрасно понимаешь! Кто-то в Гончаровке заметил бандитов на мотоцикле, такого в деревне отродясь не видали. И успели рассмотреть, что за рулем была девушка. Остальное домыслить нетрудно. Это ведь ты на своем спортивном байке наведалась в Гончаровку, а потом вы вернулись туда ночью и обобрали ягоды в садах. Причем они-то, как оказалось, не были бесхозными. Знаешь, какой в деревне крик подняли?

— Ага! Ври больше!

— И вовсе я не вру! Участковый еще не наведывался? Нет? Вас ждут крупные неприятности. По-моему, всем давно уже известно, чьих это рук дело!

— Да неужели? — усмехнулась девушка, не веря ему.

Нетвердой походкой она подошла к лавочке у дома бабы Антоли и осторожно присела, боясь, как бы ее не занесло. Маша задумалась. После их вылазки в Гончаровку прошло несколько дней, и, если бы их действительно засекли, как утверждает Сафронов, в Васильково бы уже все знали об этом. Участковый, конечно, успел бы их навестить, да и мама не ограничилась бы осуждающим качанием головы. Их вообще могли забрать в милицию. Нет, об их проделке никому не известно, только Сафронов каким-то странным образом обо всем узнал.

— Да, придется вам несладко… — после короткого молчания продолжил мужчина.

— Да, придется нам несладко… — в тон ему протянула Лигорская. — Суши сухари, Сафронов, будешь носить мне передачи! — Маша горестно вздохнула. — Будешь носить?

— Конечно!

— Обманщик!

— Это еще почему?

— Потому что врешь ты все. Никто ни о чем не знает. Вот только ты… Я не спрашиваю откуда. Правды ты все равно не скажешь, но даже если бы все действительно было так, как ты говоришь, и нас с ребятами загребли, ничего бы ты мне не носил!

— Почему?

Мужчина подошел к ней и опустился на лавочку рядом.

— Потому что это уже серьезно!

— А я кажусь тебе несерьезным?

— Очень несерьезным, легкомысленным и безответственным. Качества, которые недопустимы в мужчине, потому что за ними ничего не стоит. Но мне кажется, тебе нравится таким быть, по крайней мере, здесь. Наверное, там, где ты живешь, у тебя другая жизнь, заботы, проблемы, симпатии и интересы. Там все по-другому и ты другой. И все, чем ты живешь, имеет для тебя огромное значение. А все, что происходит здесь, ты просто не воспринимаешь всерьез. Как будто это только игра…

— Поверь, я вообще легко отношусь к жизни и не понимаю, отчего должен заморачиваться над вещами и событиями, которые этого совершенно не стоят. Тем более которые я не могу изменить, да и не хочу! Если честно, мне вообще очень сложно по-настоящему испортить настроение. Но если ты считаешь, что с некоторыми девушками я несерьезен… Могу тебя уверить: они сами хотят таких вот необременительных, ничего не значащих отношений! А тебя, я так понимаю, подобные отношения не устроили бы?

— С тобой? — Маша хихикнула.

— Вообще.

— Конечно нет! Сомнительные связи на одну ночь я даже не рассматриваю! — самоуверенно вздернув подбородок, заявила Лигорская.

— Да неужели? Ладно, то, что ты которую ночь проводишь в обществе троих парней, мы опустим и предположим, что ты ждешь настоящих отношений… Но, знаешь ли, хорошая моя, ты не производишь впечатления девушки, готовой к чему-то взрослому. Конечно, у нас может быть разное понимание серьезных отношений, возможно, даже в силу возраста. Просто ты слишком легкомысленна, беспечна и эгоистична! Ну, скажи мне на милость, кто станет терпеть твои выходки и загулы? Возможно, ты просто еще не доросла до чего-то настоящего! Юная еще да зеленая — все тебе гулянки!

— Знаешь что, Сафронов? Я бы, конечно, могла еще с тобой поспорить, но что-то нет настроения! — угрюмо пробормотала девушка.

Эйфория испарилась, уступив место тоскливому и гнетущему состоянию. Откинувшись на забор палисадника, Маша подтянула к груди коленки, обхватила их руками и уткнулась в них подбородком.

— Так что случилось, Маша? — после некоторого молчания тихо спросил Сафронов. И его голос, прошитый искорками нежности и теплоты, как бархат, почти осязаемо коснулся ее, пробуждая знакомые ощущения, от которых она пыталась сбежать все эти дни. Маше хотелось раствориться в звуках его голоса, раствориться в нем самом…

— Ничего! — поспешно ответила она и вздрогнула, когда поток свежего воздуха сменил душную обездвиженность ночи.

— Из-за ничего ты бы не пустилась, думается мне, во все тяжкие. Мне казалось, бабу Антолю ты хотя бы уважаешь! А тут, наплевав на всех и вся, ты ушла в загул! У тебя неприятности? Или это своеобразный подростковый протест? А может быть, несчастная любовь?

— Говорю тебе: ничего у меня не случилось!

— Маша?

Пальцы мужчины осторожно и нежно коснулись ее волос, ниспадающих на лицо, и стали неторопливо, как бы перебирая, заправлять их за ухо.

— Я не влюбилась в тебя, если ты намекаешь на это! — выпалила девушка.

— Я волнуюсь, не влюбилась ли ты в одного из этих шалопаев, с которыми проводишь все дни напролет!

— А тебе-то что? — улыбнувшись в темноте, спросила девушка. — Ты ревнуешь?

— А почему бы и нет?

— С чего бы это?

— А я никогда и не скрывал своего повышенного интереса к тебе!

— Ага, и еще к десятку других девчонок в Васильково и окрестностях! Ладно, Сафронов, скоро светать начнет, а я жутко устала… Ты случайно не в курсе, дверь не заперли? Окно-то который день моя сестрица закрывает!

Девушка поднялась с лавочки, потянулась, качнулась, с трудом восстановила равновесие и повернулась к мужчине спиной.

— Конечно, заперли! Тебя, как и предыдущие ночи, домой не ждали. Так что можешь присоединиться ко мне!

— Спасибо за приглашение, но лучше уж я на лавочке во дворе прикорну. А там, глядишь, кто-нибудь выйдет в туалет и откроет дверь!

— Да брось, Машка. Обещаю, что приставать не буду! Идем!

На чердаке было тепло и душно. Запах сена и пыли витал в воздухе и щекотал нос. Маша на ощупь отыскала разосланное одеяло и, отодвинув к краю подушку, улеглась. Сафронов, забравшись следом, последовал ее примеру и тоже прилег. На огороде, в кроне старой груши, подала голос птичка и тут же умолкла. Их снова обступила тишина, которую нарушало чуть слышное дыхание…

— Здесь есть чем укрыться, — спустя несколько минут негромко предложил мужчина.

— Мне не надо, — отозвалась Лигорская.

— Как знаешь. Спокойной ночи, — сказал он и вздохнул.

— И тебе!

И снова молчание.

Маша закрыла глаза и тут же их открыла. Вообще-то, она хотела спать и собиралась спать, но сон не шел. Она лежала, нешевелясь и широко распахнутыми глазами смотрела в темноту. Отправившись сюда с Вадимом, Маша была уверена, что позвал он ее на чердак с единственной целью. А она пошла, прекрасно это понимая, потому что сопротивляться и бороться — нет, не с хлещущим через край обаянием его улыбки и взгляда, а с собой — больше не было сил. Тщетно она пыталась все эти несколько дней не думать о нем. Но между ними ничего не происходило. А дыхание мужчины становилось тише, ровнее. Он засыпал…

Потихоньку Машка повернулась к нему лицом, вдохнув запах тела и парфюма. Потом пододвинулась ближе, пока не уткнулась лицом в его плечо. И закрыла глаза, чувствуя тепло кожи, едва сдерживаясь от желания потереться об нее щекой и носиком, коснуться губами, пощекотать ресницами. Сафронов даже не шелохнулся. И она, будучи уверенной, что он спит, осмелев, прижалась щекой к его плечу, прильнула телом к его руке, коснувшись пальцами ладони, и закрыла глаза. И конечно, она даже не предполагала, что Сафронов не спал, а смотрел в темноту и улыбался. Он мог бы сейчас обернуться и заключить Машу в объятия. Он желал этого, но, верный данному слову, сдерживал себя. К тому же не хотел воспользоваться ее нетрезвым состоянием. Зато теперь твердо знал: она чувствует то же, что и он. Их притяжение взаимно, а значит, ничего не сможет ему помешать.

Но не сейчас, не сегодня. Сафронов чувствовал, как расслабляется ее тело, как она засыпает. Стараясь не потревожить, мужчина повернулся на бок… Она пошевелилась, протестуя, что-то забормотала во сне, уткнувшись в его грудь. А он, почти не касаясь ее лица, убрал волосы и коснулся губами щеки — там, где, по его мнению, рождались ямочки, сводившие его с ума.

Глава 12

Машка сидела на табуретке за столом, скрестив ноги по-турецки, и, обхватив обеими руками большую чашку кофе, дула на нее, пытаясь остудить. Пить горячий кофе в такую жару казалось самоубийственным, но без кофе Маша не могла. Взлохмаченные волосы, которых сегодня еще не касалась расческа, обрамляли ее лицо. Короткие шорты в мелкий цветочек из-за длинной растянутой футболки с широкой горловиной были почти не видны. Зато на всеобщее обозрение выставлялась татуировка на плече и стройные загорелые ножки.

Сидя с самым независимым видом, сонная и неумытая, она старательно не обращала внимания на возню родственников, сновавших по дому. Оказывается, сегодня все собирались уезжать. Все важные дела в доме были переделаны, огород прополот, юбилей отмечен, все перестирано, черничное варенье сварено. Родные увиделись, пообщались и, вволю насладившись деревенской жизнью, засобирались домой. Все, кроме Маши Лигорской.

Нет, не то чтобы девушка хотела уезжать, да и не собиралась она пока в Минск, но то, что ей даже не предложили, больно задевало. Она привыкла к деревенской вольной жизни, и вместе с тем Минск оставался ее родным городом, поэтому, наблюдая все эти сборы, она затосковала. Интересно, как долго собирается мама наказывать ее и удерживать вдали от дома? Или она решила, что младшая дочь навечно здесь поселилась? Ведь даже баба Антоля уезжала погостить к ним в Минск, а заодно пройтись по врачам, а значит, следующие несколько дней она, Машка, оставалась здесь одна.

— Маша, я надеюсь, после нашего отъезда ты не уйдешь в загул и все здесь будет в порядке? — наконец обратилась к ней Вера Михайловна.

— Не могу обещать, это уж как карта ляжет! — отозвалась дочь.

— Впрочем, Сафронов ведь тоже остается. Я надеюсь, хоть он присмотрит за порядком. На тебя, конечно, надежды мало!

— Ну, ясное дело! — съязвила Маша. — А почему Сафронов не уезжает? Мне кажется, он загостился, — безразличным и совершенно обыденным тоном произнесла девушка, не желая выдать своей заинтересованности. А сердце при этом дрогнуло в груди и забилось часто-часто…

— Он, по-видимому, не торопится домой! Говорит, нравится здесь. В любом случае это хорошо. Впереди сенокос, да и с дровами он бабе Антоле согласился помочь. Мы с твоим отцом уже будем работать, поэтому приехать не сможем. Ты тоже, Маша, прекращай бездельничать и займись чем-нибудь полезным. И во время сенокоса тоже помоги тете Мане — ты же знаешь, им любая помощь нужна. И еще: до конца лета тебе лучше побыть здесь. В городе тебе все равно делать нечего, будешь только болтаться без дела со своими сомнительными дружками и скандалить с Ольгой. Да, Маша, подумай еще вот о чем: твоя сестра ждет ребенка. И только благодаря тебе у них не все так гладко в семейной жизни, как хотелось бы. А волноваться ей нельзя. Я так понимаю, менять свою жизнь ты не собираешься? Не собираешься. Поэтому по приезду в Минск тебе лучше поискать себе жилье.

Обида больно кольнула сердце, но в лице девушка не изменилась. Она давно и умело научилась скрывать свои истинные чувства и эмоции, успешно пряча их за маской равнодушия. Значит, родители выгоняли ее из дома? Что ж, они ведь давно изгнали ее из своего сердца, так стоит ли из-за этого расстраиваться? Девушка закусила нижнюю губу и на мгновение закрыла глаза, боясь все же не сдержать слез.

— Ты выбрала собственный путь в жизни, Маша, не желая слушать нас с отцом. Более того, делала все нам наперекор. Ведь и в этом году ты могла бы поступить в университет и поступила бы, если бы захотела. Все еще можно было исправить. Не знаю, чем для тебя закончится это бездельничество, но, думается мне, не добром. Я, конечно, желаю тебе всего наилучшего, но слишком уж ты самоуверенна! Ты подло поступила с собственной сестрой, так что, скажи на милость, могут ожидать от тебя чужие люди? Конечно, только гадостей! Не знаю, Маша, как так вышло и почему ты выросла такой жестокой и беспринципной!

— Мама, твоя основная мысль мне ясна, так давай не будем, а? Знаешь, даже здорово, что ты сама завела об этом разговор! Я тоже хотела сказать, что после возвращения в Минск не собиралась больше жить с вами. А раз теперь я самостоятельна — значит, сама решу, когда мне возвращаться. Я приеду тогда, когда захочу. Даже если это будет завтра! — с расстановкой, выбирая слова, произнесла Маша, стараясь сохранить спокойствие.

В ответ Вера Михайловна лишь с досадой поджала губы и отвернулась от нее.

А Маша, не в силах оставаться с ней под одной крышей ни минуты более, встала, сунула ноги в шлепанцы и вот так с кружкой кофе, к которому даже и не притронулась, вышла из дома. Минуя двор, девушка оказалась на огороде и неторопливо побрела по стежке, гордо вскинув голову и расправив плечи, а по щекам катились слезы.

Маша долго плакала во ржи за огородами, хоть умом и понимала, что занятие это бесполезное, но все равно успокоиться не получалось. Помнится, Оля что-то говорила о сюрпризе, который ожидал ее по возвращении. И если судить по тому, с каким удовольствием она бросила это Маше в лицо, можно было предположить, что речь шла о доме. А мама… Мама ради блага и спокойствия своей любимицы так просто выставляла на улицу младшую дочь, не думая, что с ней будет. По сути, мама отрекалась от нее. Что ж… Слезы снова покатились по щекам. Лигорская не представляла, куда пойдет, когда вернется в Минск. Конечно, у нее были друзья и она могла на них рассчитывать в любой ситуации, но они сами жили с родителями и вряд ли могли на длительное время приютить ее. Ночь-другую она бы еще перекантовалась у них, как делала это не раз, но не дольше. Придется искать съемную квартиру и работу, рассматривая любые варианты. Но Машка была уверена в том, что справится и не пропадет.

Девушка провела весь день за огородами. Домой возвращаться не хотелось, даже после того как уехал вечерний автобус, а с ним и все обитатели бабушкиного дома. Совершенно не было желания сидеть одной в пустой хате. Сафронова, конечно же, снова где-то носит, и это уже становится интересным. В самом деле, где он пропадает дни напролет и чем занимается? А ребята, как назло, вчера отбыли в город, пообещав вернуться через несколько дней. Чувство одиночества Маше Лигорской было знакомо, но стоило подумать о пустом доме, и становилось как-то неуютно. Поэтому, несмотря на пустой желудок, то и дело напоминающий о себе, Машка осталась лежать во ржи до самой темноты. Любовалась переливами заката, наблюдала сгущающиеся сиреневые сумерки, слушала шепот спеющих колосьев и тонкие, звонкие переливы песни жаворонка.

В свой двор она вошла, когда в деревне зажглись фонари. На дверях висел замок, что было неудивительно, и Маше пришлось долго искать в темноте ключ. Оказавшись в доме, она зажгла в передней комнате свет и несколько минут просто стояла, растерянно оглядываясь по сторонам. Тишина комнат, где еще утром было шумно и суетливо, оглушала. Пройдясь по дому, девушка открыла старый холодильник и достала кастрюлю, обнаружив там макароны и котлеты. Уж неизвестно, кто оказался столь заботлив, но еда пришлась кстати. Маша решила не разогревать ее и даже тарелкой не воспользовалась — просто поставила кастрюлю на стол, взяла вилку и принялась есть. Утолив голод, сунула оставшееся обратно в холодильник и отправилась в заднюю комнату, чтобы переодеться и привести себя в порядок.

Сидеть дома в одиночестве она не собиралась. Встала девушка поздно, да и во ржи успела вздремнуть, поэтому спать совершенно не хотелось. Погасив везде свет, она повесила на дверь замок и, выйдя на огород, полезла на сеновал, намереваясь устроить Сафронову сюрприз. Правда, сюрприз ожидал ее — наверху мужчины не оказалось.

— Нет, ну надо же! — пробормотала девушка, чувствуя легкое разочарование. — Это вообще уже ни в какие рамки не лезет… Где носит этого бабника? И когда, наконец, иссякнет поток желающих? Ну и негодяй же! Ладно, когда-нибудь он вернется, а я подожду и испорчу ему всю малину!

Машка спустилась во двор и забралась по другой лестнице, которая была приставлена к сенцам. Но время шло, а Сафронов не возвращался. И Маша, сосчитав все звезды на небе, заскучала. Чаще всего мужчина не задерживался, ему не требовалось много времени, чтобы уговорить очередную пассию отправиться к нему на чердак. Более того, — и Маша не единожды была тому свидетельницей — девки сами бежали взглянуть на его пристанище и особое приглашение им не требовалось. А сегодня, по-видимому, что-то пошло не так… Возможно, подружка заартачилась, а может быть, оказалась с гонором, но, как бы там, ни было, никто не торопился на сеновал. И еще неизвестно, вернется ли вообще Сафронов домой. Только сейчас Лигорская вспомнила, что не видела его утром. Впрочем, и вчера они едва ли встречались. Возможно, мужчина и не уехал, как утверждала мама, но, где его носило все это время, она понятия не имела.

Вытащив из кармана кофты сигареты и зажигалку, Маша повертела их в руках, решая, закурить или нет, а потом сунула обратно и хотела было уже спуститься, как вдруг увидела мелькающие огни фар где-то в районе кладбища и развалин старой фермы. От неожиданности девушка едва не свалилась с лестницы. Сердце екнуло в груди, всплеск адреналина разом прогнал сон… А ведь в свете последних событий она и забыла уже о тех странностях, которые происходили на развалинах. И вот снова огни. Там все же что-то происходит, и сегодня у нее есть реальная возможность узнать, что именно. Забыв о недавних страхах и обещаниях самой себе, Маша Лигорская спустилась и кинулась бежать из деревни.

Где-то на полпути девушка притормозила и огляделась. Ночь была светлой, луна висела над деревней, потому, если пробираться к ферме по дороге, ее тут же засекут. Из молодого подлеска у карьеров она вряд ли что-то сможет рассмотреть, да и прячась за березами на кладбище легко себя выдать. Но существовал другой путь. Им-то девушка и решила воспользоваться.

Оказавшись за деревней, держась в тени соснового бора, она прошла немного вперед, пока не поравнялась с проселочной дорогой, и свернула. Луна заливала все вокруг ровным серебристым светом, и проглядывающие сквозь деревья могильные кресты выглядели жутковато. Девушку прошиб холодный пот, но отступать она не собиралась. Об опасности, подстерегающей ее на каждом шагу, Лигорская старалась не думать. Чувство самосохранения в ней не родилось — так говорила мама, и она, в общем-то, была права.

Березовую кладбищенскую рощу, лес и пустырь, где находились развалины фермы, обрамляли убегающие к горизонту поля. Быстро пробежав по дороге, девушка с ходу нырнула в высокую колосящуюся рожь, уснувшую под звездным небом.

Подходить близко Машка не рискнула. Но, скрываясь в тени колосьев, смогла подобраться к краю пустыря и рассмотреть крытый фургон с погашенными фарами, который стоял у сторожки, силуэты людей и какое-то мерцающее голубое свечение с обратной стороны водонапорной башни. На территории старой фермы что-то происходило, но, что именно, Машка не могла взять в толк. Кирпичные развалины уже не имели какой-либо ценности — просто горы битого кирпича и цемента, остатков кладки по углам и прочего мусора. Разбирая постройки и вывозя кирпичи на протяжении многих лет, вряд ли кто-то соблюдал осторожность. Но эти люди определенно занимались не кирпичом. Видимо, что-то пряча в сторожке, они потом вывозили это под покровом ночи. Но, что Маша даже предположить не могла. Может, они все-таки кладбище обворовывают? Вот только обворовать кладбище — дело одной ночи, а здесь у них какое-то движение уже не первую неделю. Лигорская вспомнила темный силуэт, который сквозь темноту шел на развалины, и испугавшего ее страшного мужика с тесаком. Скорее всего, эти люди были связаны с тем, что происходило сейчас на пустыре. Эх, заглянуть бы хоть одним глазком в сторожку, и тогда она наверняка получила бы ответы на все вопросы! Как же не вовремя ребята все-таки уехали в город! И что самое обидное, будто в воду канули. Небось деньгами разжились и загуляли, забыв о ней. И Сафронов, как назло, куда-то пропал. Впрочем, просить Вадима о помощи Маша как раз бы и не стала. Он мог высмеять ее, не поверить или запереть в доме и никуда не пустить. Нет, ему она ничего говорить не будет и во всем разберется сама.

Утром следующего дня Сафронов так и не появился в доме бабы Антоли, и в другое время это заставило бы Машку задуматься, но сейчас ее мысли были заняты другим.

Готовить самой не хотелось, поэтому на обед девушка отправилась к бабе Мане. Однако в первую очередь ее интересовала не еда, а информация, которую ей могли поведать только здесь. Но стоило ей заикнуться об Андрее, как старушка тут же стала охать, ахать и качать головой. Оказалось, домой, в родительскую квартиру, Андрей заявился с другом (скорее всего, с Сашкой), что не понравилось его матери. Было понятно: парень этот — неподходящая компания ее сыну. К тому же они вечно где-то пропадали, домой являлись поздно, и ей казалось, что парни приходят навеселе. А Сафронов уехал на пару дней домой, но завтра или, может быть, уже сегодня вечером должен вернуться. О Вадиме она спросила уже уходя, а внучки бабы Мани тут же навострили уши. Поэтому Машка поспешила проститься и уйти.

Известие об отъезде Вадима, возможно, и огорчило бы девушку, если бы она позволила себе думать об этом. Но сегодня ночью она собиралась в поход на развалины, любой ценой намереваясь попасть в сторожку и узнать, что там, в конце концов, происходит. Как это сделать, она еще не придумала, решив импровизировать на месте. Только бы сегодня там все было тихо! Если ее план сорвется, завтра у нее не хватит смелости и решительности осуществить задуманное.

Вернувшись от бабы Мани, девушка почувствовала, как ее лихорадит от предвкушения и свободы, ведь сегодня никто не сможет остановить ее или помешать. Когда ночь опустилась на притихшую деревню, а над лесом появилась полная луна, Лигорская вышла из дома, на ходу поправляя лямки тяжелого рюкзака, и, держась в тени заборов, покинула Васильково.

Джинсы, толстовка, кеды и наброшенный на голову капюшон делали ее неузнаваемой, безликой темной тенью, бесшумно двигающейся вперед. А в рюкзаке лежало все, что, по мнению Маши, могло понадобиться для операции под названием «Тайны старых развалин» и что удалось найти среди хлама в сарае: тупой, местами проржавевший напильник, саперская лопата с обломанной ручкой, кухонный нож, молоток и увесистый топорик. Девушка не представляла, что будет делать со всем этим инвентарем, да и взяла она его лишь затем, чтобы чувствовать себя увереннее. Ведь в кино в подобных ситуациях под рукой всегда было все необходимое. Ну и мало ли как дело повернется… Вдруг придется защищаться…

Прежде чем отправится в путь, Машка взобралась на лестницу и долго всматривалась вдаль — туда, где темнела березовая роща. Сегодня там было темно, и это подбадривало.

Воспользовавшись вчерашним маршрутом, Машка снова решила подкрасться к пустырю со стороны полей. Вот только этой ночью отчего-то ей было куда страшнее, чем вчера. Каждый шорох и звук заставлял девушку вздрагивать. В сосновом бору ей показалось, будто кто-то идет следом. Машка услышала, словно позади нее под чьими-то ботинками хрустнула ветка, и она замерла в ступоре, покрывшись холодным потом, не решаясь оглянуться. Блики лунного света выглядели декорациями к фильму ужасов, находившееся поблизости кладбище заставляло шевелиться волосы на голове. Во ржи Машку испугал заяц, шмыгнувший прямо под ноги, и она зажала рот ладонью, чтобы не заорать. Сегодня ей даже хотелось, чтобы на развалинах оказались люди, кем бы они ни были. Это безмолвие вокруг, залитое лунным светом, угнетало. Пробираясь к ферме сквозь зреющие хлеба, она сделала большой круг, обойдя кладбище. И хоть баба Антоля не раз повторяла, что в наше время бояться следует живых, а не мертвых, Машка вся взмокла от напряжения, то и дело оборачиваясь и пытаясь не вглядываться в темные памятники и кресты, мелькающие меж белоствольных берез. Она всерьез опасалась увидеть среди них мертвецов…

Маша Лигорская подошла к старой ферме с другой стороны. Прогулка по разлитому морю колосящейся ржи позволила ей немного успокоиться, собраться с мыслями, сосредоточится и вспомнить свой первый поход на развалины. Что тогда она могла упустить и не заметить? Что прошло мимо ее внимания?

Оказавшись на пустыре, Машка не сразу решилась выпрямиться. Было светло как днем. И пусть поблизости девушка не заметила ни машин, ни людей, она не хотела рисковать. Неизвестно, кто и когда решит навестить развалины. А вдруг из лесочка у карьеров или из кладбищенской рощи за ней уже наблюдают?

Пригибаясь как можно ниже к земле, Машка так и ползла к сторожке, смотря исключительно вперед. Сбившееся дыхание, удары сердца и позвякивание инструментов в рюкзаке нарушали ночное безмолвие и казались оглушительными. Было ощущение, что путь к сторожке бесконечен, и Машка испытала огромное облегчение, когда все же преодолела его. Прижавшись к стене, девушка попыталась отдышаться и, наконец, оглядеться по сторонам.

Чего-то не хватало в окружающем пейзаже, и Лигорская нахмурилась, не понимая, в чем дело, но решила сейчас, когда нервы и так были напряжены до предела, не зацикливаться на этом. Она поднялась на ноги и все так же, не отлипая от стены сторожки, стала обходить ее по кругу. Машка не хотела сейчас думать о том, что будет, если ее поймают, и поэтому облегченно вздохнула, когда увидела замок на дверях. Возможно, сегодня здесь никто не появится до конца ночи. В любом случае она успеет услышать звук подъезжающей машины раньше, чем ее засекут. Эти люди ведь не ожидают незваных гостей?…

Следы от шин фургона, ботинок и какой-то мусор — единственное, что она смогла рассмотреть вокруг. Что же здесь прятали? Машка подергала дверь сторожки, убедилась в невозможности ее вышибить, сбросила с плеч рюкзак и достала молоток. Может, попробовать сбить замок — и дело с концом? Представив, какой при этом поднимется шум, тут же отбросила эту идею. Вот если бы найти что-нибудь, на что можно забраться и дотянуться до окошка у самой крыши!.. Доски, которыми оно забито, она бы точно смогла отодрать и, подтянувшись, запросто забралась бы внутрь или хотя бы заглянула туда. Но поблизости, как назло, ничего подходящего не было. Тяжко вздохнув, Машка спрятала молоток обратно в рюкзак и достала напильник. Выход один — придется пилить. И Лигорская принялась за работу.

Напильник был тупым, и его царапающий звук страшно действовал на нервы. Уже через пять минут у Машки затекла рука, ведь приходилось прилагать немало усилий, чтобы достичь каких-то результатов. Капельки пота выступили на лбу. То и дело оглядываясь, она боялась все больше и больше.

Лед тронулся. Напильник стал застревать в дужке, но и Маша порядком устала. Отложив инструмент, девушка вытерла пот со лба и снова оглянулась. И только тут до нее дошло, чего не хватает в пейзаже старых развалин. Водонапорной башни.

— Блин! — вслух произнесла девушка, медленно поднимаясь на ноги.

Полную луну вдруг закрыло облаками, и сразу потемнело. Происходящее на развалинах вызвало возмущение и злость, прогнав страх. Машка потеряла бдительность, а посему не услышала шагов за спиной. Только в последний момент интуитивно почувствовала чье-то присутствие. Но, ни обернуться, ни закричать, ни тем более попробовать бежать не успела. Что-то тяжелое опустилось на голову, и она без чувств упала на песок.

Глава 13

Сознание медленно возвращалось к девушке, заставляя морщиться от боли. Застонав, она потянулась к шишке на голове и открыла глаза. Вокруг царила темнота, тяжелый спертый воздух вызывал тошноту. Пахло сыростью и гнилью. Маша не могла сообразить, где она находится и что произошло. В голове с трудом прояснялось. Видно, ударили ее, не считаясь с силами. Хорошо, хоть череп не проломили. Кусая от боли губы и едва сдерживая стон, девушка приняла сидячее положение. Осторожно пошарив вокруг себя и ничего не обнаружив, попыталась глубоко дышать и не поддаваться панике. Итак, они ее все же засекли. И если не убили сразу, закопав среди развалин, то, возможно, и не убьют в дальнейшем. Но что дальше? Может быть, сегодня им некогда было расправляться с ней? Или они вернутся позже, чтобы мучить ее и пытать, чтобы узнать, что она видела и знает! Но возможен и другой вариант. Не желая марать руки, они просто оставили ее здесь медленно и мучительно умирать… Поджав к груди коленки, Машка обхватила их руками, положила на них голову, в которой не утихала боль, и зажмурилась, боясь расплакаться и растерять последние остатки мужества.

За стенами сторожки (а именно в ней девушка и оказалась) зашумели деревья, словно растревоженные потусторонними силами, и у Машки побежали по спине мурашки ужаса. Судя по всему, близился предрассветный час — самое время для всякой нечисти. Тут Машка некстати вспомнила о кладбище в каких-то двухстах метрах отсюда, и от страха на голове зашевелились волосы.

В деревне ее хватятся не сразу. Никому даже в голову не придет, что с ней случилась беда. Бабы Антоли нет, ребят тоже, Сафронов уехал, а баба Маня наверняка решит, что она отправилась в Минск или еще куда-нибудь. Они ведь даже не подозревают, что происходит у них под носом, а, пока раскачаются, с ней тут Бог знает, что может произойти. Этим бандитам не доведется даже руки марать — она и так умрет без воды и еды. Никто не подумает искать ее здесь, даже если в Васильково забьют тревогу.

От подобных мыслей голова разболелась еще больше. Маша обхватила ее руками и попыталась прогнать прочь мысли, сводящие с ума. Надо постараться уснуть. Говорят, утро вечера мудренее: может быть, с приходом рассвета что-нибудь изменится.

Девушка не помнила, как все же погрузилась в сон, который куда больше напоминал липкое забытье. Страх и потрясение, пережитые ею, не давали расслабиться. Нервы по-прежнему были напряжены до предела. Машка слышала сквозь сон, как где-то вдалеке выла сирена, потом зарокотал приближающийся гром… Очнулась она, когда капли дождя забарабанили по крыше, а из-под дверей вместе с серым рассветом потянуло сыростью и прохладой.

Машка поежилась, пытаясь согреться, и на мгновение ей показалось, что она уснула летом, а проснулась осенью. Разве возможно, чтобы за несколько часов в разгар лета так похолодало?

Она почему-то была уверена, что не сможет подняться. Но когда все же решилась встать на ноги, у нее получилось. Правда, голова тут же отозвалась тупой болью. В тусклом свете, проникающем сквозь щели, она впервые огляделась по сторонам. Сторожка была пуста. Выходит, все ее вчерашние старания и пережитый ужас оказались напрасными. Даже если бы она и распилила замок, ее ждало разочарование. Скорее всего, сторожку использовали как склад. Маша вспомнила, как за секунду до того, как ее оглушили, она догадалась, что здесь происходило…

И то сияние, и странный звук… Прошлой ночью автогеном резали старую водонапорную башню. Маша где-то слышала, что в деревнях часто промышляют незаконной добычей металлолома. Но ведь башня не была ничейной! Это не ржавые трубы, проволока или листы жести, которые искали, а потом выкапывали из земли. Башня — это уже серьезно, другие масштабы и деньги. А ее вот так просто срезали, разделили на части и увезли… Хватятся ли ее, и найдут ли воров?…

От всех этих мыслей еще сильнее разболелась голова. А еще Машка хотела есть, пить и попасть в туалет. И вообще, следовало подумать о том, как отсюда выбраться. Еще одной ночи здесь она не переживет. Постояв немного, девушка, держась одной рукой за голову, а другой за стенку, сделала несколько шагов и подошла к двери. Подналегла, пнула ногой, забарабанила кулачками. Но дверь не поддавалась. Снаружи, как и прежде, она была заперта на замок.

— Откройте! Помогите! Выпустите меня отсюда! На помощь! Эй, кто-нибудь! Помогите мне! Я тут! Эй! — во весь голос кричала Лигорская. Кричала снова и снова, пока не выдохлась. Опустившись у дверей на корточки, она обхватила колени руками.

Все бесполезно! Сидеть ей здесь, пока те, кто запер ее, не вернутся. Или пока в деревне не поймут, что она пропала.

Медленно тянулось время. Устав от бесконечных мыслей о своем плачевном положении, девушка обратила их к прошлому. Вспомнились недавние школьные годы. И друзья, которые по большому счету заменили Машке семью: по крайней мере, с ними у нее было полное взаимопонимание и доверие. Мама, конечно, утверждала, что эта компания не самая подходящая и ничему хорошему не научит. Более того, они дурно влияют на Машку и отдаляют от семьи. Последнее заявление особенно смешило девушку, но она предпочитала не спорить. Да, ее друзья не отличались образцовым поведением, но они поддерживали и радовались любым ее начинаниям и стремлениям, верили в ее мечты, помогали по мере возможности и утешали, если того требовали обстоятельства. Будучи человеком закрытым, причем с самого детства, Маша никогда и ни с кем не делилась своими переживаниями, подробностями личной жизни, предпочитая для всех оставаться веселым и беззаботным, ветреным и взбалмошным сорванцом. Но даже такой друзья принимали ее.

Машка вспомнила, как в шестнадцать лет убегала с ними в ночные клубы, а мама становилась у дверей «звездочкой», пытаясь удержать. Как пропадала в драматических кружках и студиях, а друзья прикрывали ее на уроках и потом давали списать. Использовав свои связи и знакомства, устроили ей профессиональную фотосессию, которая стала настоящим украшением ее портфолио, необходимым для кастинг-агентства. Они искренне радовались, когда ее стали приглашать на съемки. И пусть это были маленькие, незначительные эпизоды, даже не роли, но для нее, начинающей актрисы, окончившей лишь курсы актерского мастерства, и они имели огромное значение! К тому же за это платили деньги. А потом была первая долгожданная роль в настоящем кино, которое снимали на «Беларусьфильме» совместно с российской кинокомпанией. И пусть ее героиня не была главной, это не имело значения. Самым важным было другое — она смогла узнать себя как актрису, на практике применить полученные знания, понять, на что она способна. В результате ее работой остались довольны и она сама, и вся съемочная команда.

Лигорская не виделась со своими друзьями почти месяц, нечасто вспоминала их в круговороте деревенских событий и только сейчас вдруг поняла, как на самом деле соскучилась по ним всем. Слезы навернулись на глаза, но девушка тут же смахнула их и улыбнулась, представив, как они будут хохотать, когда она расскажет о своих приключениях. Конечно, решат, что она где-то и приврала, но, безусловно, будут гордиться ее смелостью и находчивостью. Правда, улыбка тут же увяла, стоило лишь подумать о том, что она, возможно, их больше не увидит.

По мере того как тянулось время, вместе с сыростью и зябкостью, пробирающей до костей, пришли безысходность и отчаяние. Чтобы не замерзнуть, девушка мерила шагами сторожку, снова и снова кричала, зовя на помощь, колотила в дверь, пыталась дотянуться до окна под крышей, которое было наглухо заколочено. Но все ее действия не имели результата. Она выдохлась, чувствуя, как в животе урчит от голода. В какой-то момент Машка потеряла счет времени и ей показалось, что мир остановился, замер, сузился до пределов этой сторожки и ничего больше не существует. Близилась ночь. Где-то внутри рождалась паника, подступая к горлу тугим комком слез.

Когда стемнело, в замке стал поворачиваться ключ. В шуме дождя, непрерывно барабанившего по крыше, Машка не сразу услышала посторонние звуки. Она сидела на полу, дышала на ладошки, пытаясь их согреть, и слезы беспрерывно катились по щекам. Замок ударился о дверь, и девушка затравленно огляделась по сторонам. Спрятаться здесь негде, да и бежать некуда. И вокруг нет ничего, что могло бы послужить орудием самозащиты. Машка так и осталась сидеть на полу, глядя широко распахнутыми глазами, как открывается дверь. Они пришли отпустить ее или убить! Причем во второе верилось как-то больше. Дверь открылась, и в светлеющем проеме возник темный мужской силуэт.

— Ну что, моя хорошая, доигралась? А не я ли предупреждал: нездоровое любопытство до добра не доведет! — раздался вдруг низкий хрипловатый голос Сафронова.

Машка вскочила на ноги и бросилась к нему. Всхлипывая, обхватила руками шею и прижалась к груди. Зажмурившись, девушка прикусила нижнюю губу, стараясь совладать с собой и не зарыдать в голос, а слезы все равно продолжали течь по щекам.

Господи! Неужели он все же нашел ее и спас? Подсознательно она только на это и надеялась.

— Ну, все, все, Машка! Успокойся! Я знаю, ты испугалась. Но теперь все позади и мы идем домой! — негромко и ласково говорил мужчина, нежно поглаживая ладонью ее спутанные рыжие волосы.

— Если бы ты только знал, что я пережила… — всхлипывая, лепетала она, не решаясь оторваться от него. — Мне было так страшно и так холодно… Они, наверное, хотели меня убить! Пойдем скорей отсюда… Они ведь могут вернуться.

— Машка, успокойся! Никто не вернется! Пожалуйста, поверь мне! — сказал он, мягко, но решительно разжимая ее руки.

Сняв свою куртку, мужчина набросил ее на плечи дрожащей девушки. Обняв Машу, он вывел ее из сторожки, запер на замок дверь и раскрыл зонт.

Лигорская в полной растерянности смотрела, как ключ от замка исчезает в кармане Сафронова, и ничего не понимала. Пережитое потрясение постепенно проходило, уступая место вполне резонным вопросам.

— А-а-а… — открыв рот, она хотела было тут же их задать, но мужчина остановил ее.

— Давай все вопросы отложим на потом, ладно? Обещаю, я честно отвечу на них, удовлетворив твое любопытство, но только дома! — сказал он, увлекая ее за собой.

Туманная догадка пронеслась в Машкиной голове. И слезы, не успевшие высохнуть на щеках, снова покатились по ним, а из груди вырвались горестные всхлипы. Она никогда не была слабой и плаксивой, но сейчас у нее сдали нервы. Весь страх, опасения, напряжение и ужас пережитого выплескивались из нее солеными ручейками.

Машка ревела, а Сафронов молчал. Потом остановился, развернул ее и прижал к себе, крепко обнимая и поглаживая по голове, как маленькую девочку.

Слезы постепенно высохли, но покидать его объятия Машка не торопилась. Так приятно было чувствовать тепло и надежность его сильных рук! Необычно и ново ощущать себя беззащитным ребенком, слабым и испуганным, которого он мог утешить и защитить. Рядом с ним все страхи отступали. Уткнувшись лицом в его грудь, Машка не хотела думать о том, кто он на самом деле, и вспоминать обещания, которые сама себе давала. Сейчас она все на свете отдала бы, чтобы навсегда остаться в его объятиях. Очень хотелось довериться ему.

До самого Васильково они не проронили ни слова. В окошках деревенских домов лишь кое-где мелькали огоньки керосиновых ламп. Электричество в округе отсутствовало: где-то снова зацепило веткой линию, а работники электросетей не успели устранить аварию. Тревожно шумевшие деревья и темная, как будто вымершая деревня за пеленой дождя заставили Машку поежиться — до того жуткой показалась девушке эта картина. Она покрепче вцепилась в руку Вадима, искренне радуясь его присутствию.

Оказавшись дома, Машка, все так же кутаясь в куртку, забралась на табурет у стола, подтянула к груди коленки и обхватила их руками. Она молчала, наблюдая за тем, как Сафронов зажигает две бабушкины керосиновые лампы, растапливает «грубку» и приносит из сеней завернутое в марлю соленое мясо и яйца.

На улице было темно и угрожающе завывал ветер, бросаясь в окна каплями дождя. Погода ухудшалась, и никто не знал, когда появится свет.

— Машка, ну что ты притихла? Уснула, что ли? — наконец заговорил Вадим, оборачиваясь к ней.

— Нет, задумалась просто! — отозвалась девушка.

— Потом будешь задумываться, а пока давай-ка переоденься, а я вскипячу чайник, сделаю яичницу, и будем ужинать! — скомандовал он.

Девушка спорить не стала, сползла со стула, взяла с собой одну керосинку и отправилась в свою комнату, чтобы там переодеться и расчесать волосы. Пока она занималась туалетом, а чайник медленно закипал на плите, мужчина вышел во двор и долго с чем-то возился. Вернувшись на кухню, Машка снова забралась с ногами на табурет и слышала, как, войдя в сенцы, он закрыл входную дверь на щеколду. Оказавшись в передней комнате, Вадим снял куртку, стряхнул с нее капли дождя и стал заваривать чай.

Лигорская пододвинула к себе тарелку с нарезанным мясом, положила яичницу и огурцы, взяла кусочек подсохшего хлеба и принялась есть. Сафронов сел напротив и поставил перед собой чашку с чаем, к которому, однако, не притронулся. Он сидел, о чем-то задумавшись, и лишь время от времени поднимал на нее глаза.

— Маш, ты вообще понимаешь, во что вляпалась? — наконец нарушил он молчание, и от звука его голоса, лишенного нежности и теплоты, Лигорская вздрогнула. — Я даже не знаю, что бы они с тобой сделали, не окажись меня там! Почему ты мне обо всем не рассказала?

— Тебе? А с какой стати? Ты вообще был последним человеком, которому я могла бы довериться! Да и необходимости в этом не было до той ночи, пока я не увидела, как режут башню. Но и тогда я еще ничего не понимала. Тебя ведь не было. И ребят тоже! Ждать я не могла! Уж очень любопытно стало…

— Да уж, не зря говорят: нездоровое любопытство до добра не доведет, — заметил мужчина.

— Вообще-то, огни от фар машины на развалинах видела не только я! Сразу их заметили ребята. Потом мы пошли в засаду и залегли в карьерах. Ребята тогда уснули. А я видела, как кто-то крался к ферме. Это был ты?

— Да. А я не заподозрил ничего, увидев тебя на лавочке тем утром, сонную, взъерошенную, злую и с ободранными ладошками! Кстати, тебя ведь заприметили еще тогда, когда ты раскатывала у кладбища на своем мотоцикле, а потом шаталась там поблизости. Ты ведь, кажется, напоролась на нашего человека, и это должно было послужить тебе уроком!

— Как видишь, не послужило! Сам сказал: нездоровое любопытство и все такое. А у вас, походу, все неплохо налажено.

— Неплохо и очень опасно!

— Расскажешь, чем вы занимаетесь на развалинах? Или это секретная информация, которую ты не имеешь права разглашать?

— Ну и словечки же у тебя! — улыбнулся в ответ мужчина. — Скажу, почему нет. К тому же ты и так практически все знаешь. Только, надеюсь, разговор этот останется между нами. Ни родственникам, ни тем более твоим друзьям-шалопаям об этом знать не обязательно!

— Я никому не скажу! Я умею хранить секреты, — со всей серьезностью ответила девушка.

— Хотелось бы в это верить! Так вот, как ты уже, думаю, догадалась, мы занимаемся металлом. Это незаконный бизнес, рискованный, но достаточно прибыльный. В округе ведь пока еще стоят полуразрушенные фермы, торфобрикетные заводы, старые линии электропередач, цистерны и прочее оборудование. Это, по сути, никому не нужно, пока оно лежит и ржавеет. Но стоит это взять, да еще заработать денег, и оно становится чьим-то, а значит, это уже воровство! У нас что-то вроде частной фирмы — своя техника, свои люди в нужных инстанциях, мы занимаемся этим не первый год. Здесь, в Васильково, и в соседних деревнях мы работаем вот уже несколько месяцев…

— Так вот почему ты появился у бабы Антоли? А мы-то голову ломали! Не был столько лет, а тут вдруг в гости пожаловал и в помощники набился… Это была твоя идея сюда приехать?

— Да, моя! Нам необходимо было владеть ситуацией и контролировать обстановку изнутри. Мало ли найдутся любопытные, как ты, например, или твои друзья!

— Что ж, предусмотрительно! Не боишься, что могут накрыть?

— Боюсь, а что делать?

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского?

— Наверное! Кстати, у меня вопрос: если бы ты сама до всего докопалась и тебя не выловили бы в тут ночь, что бы ты сделала? Позвонила в милицию?

— Нет, вряд ли! Какое мне дело до милиции? Мне просто нужно было знать, что происходит. И еще мне хотелось быть уверенной, что это не опасно для деревенских старушек. Помню, бабушка рассказывала о машинах, которые ездят по ночам, и про людей, что ходят по дворам. Мы все вернемся в город, а баба Антоля останется!

— На машинах мы вывозим собранный металл, но редко пользуемся трассой, предпочитая проселочные и лесные дороги. Так куда безопаснее. Но по дворам наши точно не бродят. Да и зачем? На разную мелочь мы не тратим время. Можешь мне поверить: мы стараемся держаться подальше от деревень и их жителей. До тех пор, пока они сами назойливо не нарываются. Смелая ты, Машка! Это же надо — одной посреди ночи в непосредственной близости к кладбищу пилить замок! Неужели было не страшно?

— Не-а! Меня вообще сложно чем-то испугать! Наверное, это не очень хорошо, но как есть. — Машка на секунду замолчала и потом тихо спросила: — Ты не ответил на мой вопрос: что бы они со мной сделали, если бы не ты?

— Ничего! Поздно уже, пора ложиться спать. У тебя были тяжелые сутки, — допив чай, мужчина поднялся из-за стола, считая разговор оконченным.

— Скажи, — не отставала девушка: отчего-то ей очень важно было это знать.

— Машка, спать!

— Ну, пожалуйста! — она тоже встала из-за стола.

— Ладно, раз ты настаиваешь! Я говорил тебе, что это серьезные люди и вряд ли им нужны свидетели. Конечно, твое любопытство их бы не остановило. И церемониться бы они не стали. Слезами и обещаниями их тоже не впечатлить. Куда надежнее было бы пристукнуть тебя и закопать где-нибудь в карьерах — и дело с концом!

Лицо у Маши Лигорской сделалось таким, что Сафронов, не удержавшись, рассмеялся.

— Ты разыгрываешь меня, что ли? — прошептала она.

— Ни разу! Ты хотела знать, и я ответил. Повторюсь: тебя ждали крупные неприятности.

— Ничего себе «неприятности»! Меня бы могло уже и не быть! Получается, ты жизнь мне спас?

— Получается, не в первый раз! А взамен никакой благодарности, — не отводя от нее взгляда, заявил он, улыбнувшись уголком губ.

Машка, едва заметно улыбнувшись в ответ, опустила глаза.

— Спасибо! — только и сказала она. — Ладно, я пошла спать. А ты уйдешь ночевать на вышки или останешься в доме? — поинтересовалась отчего-то дрогнувшим голосом.

Сафронов ничего не ответил. Просто сделал шаг ей навстречу и притянул к себе.

Глава 14

Девушку как будто жаром обдало, от внезапной слабости подкосились колени. Она подняла голову, намереваясь запротестовать, но не смогла произнести ни слова. Сафронов больше не улыбался. Он внимательно всматривался в черты ее лица, а потом медленно склонился, чтобы коснуться ее губ. Но в самый последний момент, уклонившись, девушка уткнулась лбом в его плечо. Ураган чувств, поднявшийся из глубины души, пугал ее. Она дрожала, внутри все трепетало. Сознание туманилось, она словно тонула, не думая ни о чем, и все же, повинуясь голосу разума, который не давал сделать последний шаг, удерживал, предупреждал, предприняла слабую попытку остановить то, к чему неминуемо все шло.

— Тихо, тихо, — негромко прошептал мужчина и ласково погладил ее по спине. — Ну что ты пугаешься и вздрагиваешь, как ребенок? Ты ведь тоже этого хочешь. Или уже нет? Посмотри на меня! — приказал Вадим.

Его пальцы, зарывшись в рыжие локоны девушки, обхватили ее голову, заставляя поднять ее и встретиться с ним взглядом. В глазах мужчины плясали искорки всеобъемлющего желания. Они опаляли, будто пламя, лишали воли, подчиняли, вынуждая забыть обо всем. Смотря ей прямо в глаза, Сафронов наклонился, коснувшись беспомощно приоткрытых губ прерывистым горячим дыханием. Ее ресницы опустились. Страстность поцелуя и нежность его рук потрясали Лигорскую и совсем не вязались с тем, каким представлялся ей Сафронов прежде.

Он целовал ее медленно и неторопливо. Им некуда было спешить. Впереди ведь вся ночь…

Его ладони опустились ниже, лаская шею, погладили спину и сомкнулись на талии Маши. Неожиданно, лишь на мгновение оторвав девушку от пола, мужчина перевернул ее — и теперь она прижималась спиной к его груди. Губы Вадима коснулись мочки ее ушка, пощекотали кончиком языка, вынуждая откинуть голову, уткнуться в его плечо. Обвив рукой его шею, она отыскала желанные губы и, выгибаясь навстречу сильным рукам, еще крепче прильнула к нему…

Не отрываясь от ее губ, Сафронов сделал шаг, потом другой, двигаясь по направлению к задней комнате и кровати, все теснее прижимаясь к девушке. Но когда он собрался опуститься на постель, она, ловко увернувшись, засмеялась и, толкнув Вадима, опрокинула его на кровать. Он тоже засмеялся, приподнимаясь на локтях, но смех тут же оборвался. Маша стояла рядом и в мерцающем свете лампы не спеша расстегивала пуговички кофты. Отбросив в сторону одежду, она избавилась от бюстгальтера, не отводя взгляда от лица мужчины. Легким движением убрав со лба волосы, подошла к кровати. Вадим тут же обхватил ее талию руками и прижал к себе. Склонившись над ним, Маша приникла к его губам, накрыв его, как водопадом, рыжими волосами…

Сафронов почувствовал, что еще немного — и он потеряет над собой контроль. Она так прижималась к нему… Опаленный ее горячим дыханием, он ощущал, как она возбуждена. Ее пальцы теребили, взлохмачивали его волосы. Самозабвенно целуя его, Маша словно пребывала в другой реальности — там, где царило невероятное чувственное удовольствие, которое дарили его прикосновения. Да и он сам хотел ее безумно… Причем это желание вспыхнуло в тот самый момент, когда он впервые увидел ее зеленые глаза, полыхнувшие яростным огнем негодования, тогда, у пруда, в который она упала по его вине.

Нежно прикусив ее нижнюю губу, Сафронов неожиданно опрокинул девушку на спину и склонился над ней. Руки его быстро и умело расстегнули застежку в ее джинсах и стянули их вместе с нижним бельем.

Рыжие кудри разметались по подушке. Влажные припухшие губы были зазывно приоткрыты, показывая ровные жемчужные зубки. Темные ресницы, как крылья бабочки, дрожали на щеках. Маша не открывала глаз, но отчего-то Вадиму казалось, что она видит, как он смотрит на нее, освобождая себя от одежды, смотрит не мигая, не отрывая взгляда. На щеках ее рождались ямочки — они всегда появлялись раньше ее улыбки и сводили его с ума.

Все так же не отрывая взгляда от лица Маши, на котором дрожали блики тусклого света лампы, Сафронов склонился над ней, прижимая к постели. Внутри у нее все накалялось и таяло, превращаясь в лавину страсти, не оставляющую ничего на своем пути. Всплеск эмоций до предела, полет души до самых небес, удивительное состояние невесомости… Она хотела его до безумия! Желала принадлежать ему, касаться его, ласкать и целовать всего и везде… Никогда прежде Маша Лигорская не испытывала ничего подобного. Это вызывало невероятную нежность и… испуг. Но ничего не остановило ее. Маша готова была окунуться в этот омут и больше ни о чем не думать. Девушка отдавалась ему со всей страстью и нежностью, на которые была способна, — так, если бы эта ночь была последней в ее жизни! В тот момент будущего просто не существовало для них обоих.

Лампа продолжала ровно мерцать в темной комнате, и ее тусклый свет отражался бликами на разгоряченных телах. За окном не унималась непогода, а им было тепло и уютно в объятиях друг друга.

Голова Маши покоилась на груди Вадима. Она лежала в кольце его рук, прижимаясь щекой к нежной теплой коже, и слышала, как бьется его сердце. Счастливая улыбка играла на ее лице. Ей было так хорошо! И это ощущение, будто они одни во всей Вселенной, лишь усиливало чувство безмерного счастья, которое переполняло ее. И таким бесконечным был этот мир, принадлежащий теперь им двоим… То, что случилось между ней и Вадимом, казалось нереальным, но теперь она знала: это лучшее, что ей довелось испытать в свои двадцать лет. Никто и никогда ранее не вызывал в ней столь сильных чувств и эмоций. А ведь с самого начала, с первой встречи между ними будто разряд пробежал… В целом ворохе рожденных только что чувств Машка вряд ли могла сейчас разобраться, но одно знала наверняка: она никогда не забудет эту ночь, каждый миг ее, вздох, взгляд, каждое прикосновение…

Вдыхая запах его тела, девушка чуть повернула голову и коснулась припухшими губами его груди. Поласкавшись лицом о его кожу, приподняла голову, отбрасывая волосы назад, и посмотрела на мужчину.

— Это сумасшествие, — засмеявшись, нежно призналась она.

— Да неужели? — улыбнувшись, вскинул брови Сафронов, заглядывая в ее глаза. — Тебе не понравилось?

Девушка возвела взгляд к потолку и с сомнением сжала губы, отчего на щеках тут же расцвели ямочки.

— Понравилось или не понравилось — это не те слова, которые можно подобрать к тому, что было! — сказала она и снова засмеялась. А потом, свесившись с кровати, подобрала футболку Вадима и проворно натянула на себя.

— А это еще зачем?

— Мне так удобнее, — сказала Машка и, скрестив ноги по-турецки, устроилась среди смятых простынь. — Я не могу сидеть перед тобой обнаженной и видеть, как ты смотришь на меня…

— И как же я смотрю на тебя? — улыбнулся мужчина.

— Так, как если бы у нас ничего не было несколько минут назад, но вот-вот должно произойти. А у меня от этого мысли путаются, и я болтаю ерунду!

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Со мной никогда раньше такого не было! Это потрясло меня… Это слишком сильно… У меня до сих пор все внутри дрожит… — не отрывая от него взгляда, сказала она. При этом в ее голосе, нежном и негромком, так отчетливо слышались более глубокие, завораживающие его нотки чувственности и сексуальности.

Сафронов судорожно сглотнул. Она была такой красивой в ореоле отливающих бронзой волос, обрамляющих ее широкоскулое лицо с ямочками на щеках, которые так ему нравились! Ее кошачьи глаза таинственно блестели. Да и сама она походила на кошку, довольную и сытую. Девушка улыбалась, так просто говоря о самом сокровенном, то и дело закусывая припухшую от поцелуев губу. Маша была ребенком, упрямым, эгоистичным, взбалмошным и своенравным, и вместе с тем она была такой соблазнительной и желанной женщиной!

— Так тебе понравилось? — с улыбкой уточнил Сафронов.

— Да, — прошептала девушка в ответ. — Да, — выдохнула она чуть слышно.

— Иди сюда! — негромко скомандовал он и, ухватив ее за руку, потянул к себе.

Уложив Машу на спину, Сафронов склонился над ней. А она подняла руку и стала гладить его лицо, поросшее двухдневной щетиной.

— Хочу тебя снова, — шепнула девушка.

— Ох, какая же ты ненасытная! — засмеялся он, а она прижала ладонь к его красивым губам и нежно провела по них пальчиками, заставляя его замолчать.

Несколько бесконечно долгих секунд Сафронов просто смотрел в ее глаза, как будто хотел увидеть там нечто, прочесть, а потом, склонившись, снова стал целовать…

Вадим уехал рано утром. За окном все так же барабанил дождь, и порывы ветра заставляли дребезжать стекла в рамах. Электричество еще не дали, поэтому мужчина заправил лампы керосином, не особо веря, что и к вечеру свет появится. Сафронову не хотелось уезжать и покидать Машу и этот дом — небольшое пространство комнат и смятых простыней, хранивших их тепло и запах. Они уснули лишь под утро, не размыкая объятий, и проспали всего несколько часов. Нужно было везти груз в Россию. Сафронов ехал за сопровождающего уже не в первый раз, и для него это было обычным делом в опасном бизнесе, который приносил хорошие деньги.

Маша тоже встала с ним. Натянула что-то из одежды, собрала волосы в хвост. Сварила ему кофе и яйца всмятку, сделала бутерброды и завернула кое-что из еды с собой.

Мужчина проглотил завтрак, выпил кофе и, когда Маша подошла к столу, намереваясь убрать тарелку и чашку, взял ее за руку, усадив себе на колени.

Девушка не произнесла ни слова. Только улыбнулась, посмотрев на него. Она выглядела уставшей и сонной, темные круги залегли под глазами, затуманенные воспоминаниями и мечтами. Маша походила на сомнамбулу, все еще пребывая в тех недостижимых высотах, куда унесли ее пережитые мгновения близости с Вадимом. Потрясенная произошедшим, она просто не понимала, в каком измерении теперь находится. Все перевернулось с ног на голову, рассыпалось и стало чужим, нереальным. И как теперь все будет, девушка не знала. Да и не хотелось думать об этом сейчас. Хотелось как можно дольше сохранять в себе то невероятное, блаженное ощущение счастья, умиротворения, гармонии с собой и миром. Подобное состояние было ново и незнакомо Маше, но оно нравилось ей. Вот бы остановить время, замереть…

— Ты ведь будешь умницей, правда? — с улыбкой спросил он.

Машка кивнула, глядя ему в лицо.

— Я вернусь через несколько дней. Надеюсь, я удовлетворил твое любопытство и на развалины старой фермы ты больше не сунешься?

Машка опять кивнула.

— И с хозяйством справишься?

— Да. К тому же из города скоро должны вернуться мальчишки.

— Ох уж мне эти мальчишки! — тяжко и притворно вздохнул Сафронов.

Машка удивленно вскинула брови.

— Я ревную, между прочим! — с игривой улыбкой заявил он.

— Неужели? — улыбнулась девушка в ответ.

— Конечно! Только не говори мне, будто вас связывают исключительно дружеские отношения! Уж конечно, они не слепые!

Машка засмеялась.

— Ага, видят, значит! Конечно, так я и предполагал. Что ж, будет еще один повод вернуться быстрее. Ты будешь скучать?

— Да! — кивнула она, мягко и немного рассеянно улыбаясь. Голос ее при этом был так нежен…

— Да! — передразнил ее Вадим. — Ты просто засыпаешь на ходу!

— Ага, — согласно кивнула девушка. — И все равно хочу, чтобы ты меня поцеловал!

Машка погладила его по небритой щеке и, наклонившись, уткнулась лбом в его лоб. Мужчина несколько раз нежно коснулся ее губ своими, потом засмеялся, на мгновение крепко сжав в объятиях, поднялся и поставил ее на пол.

Когда Сафронов ушел, Машка закрыла двери на щеколду, задула лампы и забралась в смятую постель, еще хранившую их тепло и запах. Закрыв глаза, девушка уткнулась лицом в подушку, и в животе снова закружились бабочки желания. Воспоминания прошедшей ночи еще были слишком живы, и она почти осязаемо ощущала их. Глаза закрывались, но Машка пыталась бороться с наплывающим сном. Почему-то казалось: стоит только уснуть, как все исчезнет…

Она проспала до обеда. Сон все же сморил ее. И там тоже был Сафронов. Проснувшись, Машка не хотела вставать. Казалось, можно лежать так вечно, отгородившись от всего мира этими стенами и пеленой дождя, вспоминать и представлять, улыбаться и краснеть.

Но организм требовал еды, к тому же надо было элементарно помыться… А вечером, когда дождь, ливший несколько дней, наконец, немного утих, в окно постучала баба Маня.

Глава 15

Маша как раз стояла перед зеркалом, когда раздался стук. Она стояла так уже давно, всматривалась в собственное отражение и с трудом узнавала себя. Лицо, глядевшее на нее из Зазеркалья, было бледным и бескровным. И куда только делся ровный персиковый загар, которым она так гордилась? Губы припухли, брови казались темнее, чем на самом деле, а глаза так вообще были совершенно безумными. Она всматривалась в них и где-то в глубине души начинала осознавать произошедшие с ней перемены. Что-то случилось с ней этой ночью. Что-то навсегда изменило ее, и не только внешне. Маша чувствовала: эта перемена куда глубже. Она смотрела на себя в зеркало и не ощущала прежней беззаботности и гармонии с окружающим миром, с той жизнью, которой она жила. Вдруг все утратило смысл, и стало как-то неуютно. Как будто в милой оболочке Маши Лигорской родился другой человек и его мало интересовало что-либо, кроме одного — Вадима Сафронова.

Вглядываясь в свои светлые глаза, девушка напрасно пыталась найти определение происходящему. Впервые ночь с мужчиной так глубоко задела ее. Маша отстраненно вспоминала свои прежние увлечения и понимала, что они не имели ничего общего с тем, что она чувствовала сейчас.

Впервые она влюбилась в шестнадцать. Он был старше на год, недавно появился в их тусовке. Красивый, веселый, первый во всем. Он с самого начала проявил к ней повышенный интерес. А она в компании ребят, пацанка пацанкой. И все же он выбрал ее, хотя мог пойти с любой, даже с самой красивой. Девчонки бегали за ним, и он знал силу собственной улыбки. Конечно, она вела себя как дурочка, просто не умела, не знала, как по-другому. Безусловно, ей льстило его внимание. Они начали встречаться. Любила ли она его, или ей казалось — Маша не знала. Вот только роман их скоро закончился. Он стал встречаться с другой, первой красоткой в их школе, исправив странный «мезальянс», и оборвал недоуменные перешептывания своих друзей, которые в толк взять не могли, что он нашел в Маше Лигорской. А ее это больно ранило. Она проплакала не один вечер, страдая… Однако скоро жизнь вошла в привычное русло и Маша забыла о нем. Но не забыла вкус предательства, с настороженностью относясь ко всем, кто встречался на ее пути.

А потом у Маши случился роман с актером, который преподавал на курсах актерского мастерства. Женатый, несколько пресыщенный славой, женским вниманием и жизнью. Мужчина был красив и вдвое старше ее. С ним было хорошо и весело. Но она не любила его и отлично понимала, что для него она просто игрушка, забава, не первая и не последняя. Однако это не задевало ее, потому что и он был своего рода бальзамом для ее раненого самолюбия. Вспоминая о нем сейчас, Машка, несмотря ни на что, была благодарна ему. Он рассказывал ей много из того, что не преподавалось на курсах, давал читать литературу, которую даже сейчас не найти в книжных магазинах и библиотеках. Первый заметил в ней талант актрисы, предвещал ей мировую славу, подогревая тем самым ее мечты и стремления. Он познакомил ее с некоторыми нужными людьми, и благодаря им состоялся Машин дебют в кино. Но именно съемки и разлучили их, легко и безболезненно разведя в разные стороны. Машка, зачарованная и увлеченная процессом, ни о чем другом и думать не могла, а у него вскоре появилась другая.

А теперь Сафронов. То, что она пережила с ним, чувства, которые испытала, не поддавались логическому объяснению. У нее не было причин ложиться с ним в постель. Они не встречались. Она не любила его. Просто хотела. Физически, каждой клеточкой тела, которое ныло и изнемогало, жаждала его прикосновений как чего-то такого, без чего она уже не представляла свою жизнь. Именно это и вызывало страх.

Когда раздался стук в окно, Машка испуганно вздрогнула и, оторвавшись, наконец, от рассматривания своего отражения, отправилась открывать.

Пришла баба Маня. В сенцах долго охала, причитала и качала головой, но девушка почти не слушала ее. Приняв из рук пожилой женщины укутанную в полотенце кастрюльку с едой, кивнула в знак благодарности и молча села есть.

— Я ўжо і не знала, што рабіць і куды званіць! Ішла, а пра сябе думала: не будзе цябе — пайду званіць матцы ў Мінск. Які раз прыходжу! Ты дзе была, Маша? — опустившись на продавленный диванчик у печи и немного успокоившись, заговорила баба Маня.

Девушка лишь неопределенно махнула рукой, не собираясь отчитываться.

— Мы ж тут такога страху нацярпеліся! У Хамянка хлеў гарэў! Ды як гарэў… Тут жа трансфарматар каля бабы блізка. Вельмі мы баяліся, каб не пачаў гарэць. Той жа дурны ўнук Хамянкоў з палігона гільзаў нацягаў. I дзе, скаціна, толькі знайшоў іх… Поўныя былі. Як успыхнуў хлеў, жара такая была! Згарэў за гадзіну, і пажарныя не паспелі прыехаць. A гільзы тыя як давай страляць… Мы да хлява і падысці баяліся. Хамянок крэпка перажываў за труну… Ён жа толькі во не дужа даўно зрабіў яе. Згарэла труна… — излагала последние новости баба Маня.

А Маша едва сдержала истерический смех, рвущийся из груди.

— Я баялася, каб бабіна хата не пачала гарэць. Прыбегла — замок вісіць. На другі дзень прыйшла — зноў! Ты мо ў горад ездзіла?

— Баб Мань, а когда Андрей вернется? — спросила девушка, отодвигая от себя пустую кастрюльку. Потянувшись за полотенцем, она не торопясь вытерла рот и руки, прикидывая в уме, как бы это поделикатнее выпроводить родственницу и сварить себе кофе, чтобы потом насладиться любимым напитком.

Но баба Маня не спешила уходить. Все говорила и говорила, потом отправилась проведать огород, позвала в дом кота, о котором Машка и вовсе позабыла, покормила его и только после этого засобиралась домой. Когда за ней закрылась дверь, Лигорская поставила на плиту чайник, нашла сигареты, приоткрыла форточку и, взобравшись с ногами на табурет, закурила, задумчиво глядя, как клубится и рассеивается в воздухе дым.

Сидеть дома и дальше показалось вдруг невыносимым. Тишина и сумрачность давили, не давали дышать. Затушив окурок и выключив плиту, Машка стянула с вешалки ветровку, сунула ноги в резиновые сапоги и вышла из дома.

Погода не улучшилась. И штормовой ветер, который гулял по округе не первый день, так же сильно раскачивал деревья, заставляя их тревожно шуметь и пригибаться к земле. Он остервенело срывал с них листья и швырял ветки на дорогу, гнал в неведомую даль низкие темные тучи. Начинал накрапывать мерзкий моросящий дождь, застилающий дымкой кромку леса и околицу, укутывая все пеленой. Улица была пустынна. В такую погоду все сидели по домам, выходя только по нужде, и топили печки, пытаясь прогнать наползающую сырость. Бредя по дороге, девушка видела, как над крышами вьется дым. Электричества по-прежнему не было, и она была уверена, что вся молодежь укатила в город. Сидеть в хате, пялясь в темный экран телевизора и ожидая улучшения погоды, вряд ли у кого-то хватило терпения. А те, кто остался, скорее всего, лежали сейчас под пледами, грызли семечки, не отрываясь от интересной книги, или же собирались в компании и играли в карты.

Но Маше не к кому было пойти. Ребята не спешили возвращаться. И бабушка, как назло, застряла в Минске. Она точно помогла бы развеять гнетущую атмосферу, в которой витал терпкий аромат парфюма Сафронова. В этом доме Машка не могла больше оставаться. Натянув пониже капюшон ветровки и засунув руки в карманы, девушка брела по деревне, опустив голову. Выбившиеся из хвоста пряди волос липли к мокрым щекам, невеселые мысли не лезли из головы.

И то, что всего сутки назад переполняло и окрыляло, поднимало до небес и казалось нереальным, сейчас уже не было чем-то особенным. Тоска, закрадываясь в сердце, убивала ощущение эйфории, возвращала к реальности. К тому, что Машка Лигорская знала, но почему-то предпочитала не вспоминать: когда Сафронов заключил ее в объятия, она не смогла их разжать. Она не хотела сейчас сожалений, точно зная, что не сможет забыть ту ночь, волшебную и самую лучшую. И все же Маша не должна была поддаваться слабости и соблазну. Она ведь интуитивно чувствовала: к Вадиму нельзя подходить близко. Им с самого начала было слишком горячо рядом друг с другом… Ей не следовало терять бдительности, а Сафронов ведь только этого и добивался. Она дразнила его, смеялась и унижала, самоуверенно утверждая, что все его попытки обольщения напрасны. А для него стало делом принципа поставить ее в один ряд с другими. Той ночью, испуганная и беззащитная, она забыла обо всем, но он… Как, должно быть, он торжествовал!

Машка крепко зажмурилась, но слезы все равно покатились по щекам. Сердито стерев их, она сжала ладони в кулачки так сильно, что ногти больно впились в кожу. От отчаяния и безнадежности хотелось кричать и топать ногами, ругаться и драться… Самолюбие больно саднило, ведь это было так унизительно, в конце концов. Будучи по натуре своей одиночкой, привыкнув рассчитывать только на себя, девушка и не предполагала, что однажды ей станет так необходим другой человек, мужчина, тем более такой, как Сафронов. Ведь ему (а сейчас она почему-то была абсолютно уверена в этом) она теперь без надобности. И если он не вернется больше, она не удивится. Но даже если и вернется, ничего между ними не будет. Та ночь — случайность, а при мысли о том, что Вадим найдет ее слабой, сломленной и растоптанной, преданно и верно дожидающейся его в надежде на продолжение, девушке становилось нехорошо.

Сафронов вернулся через три дня. Но когда и как это случилось, Лигорская не знала. Она снова почти не спала в ту ночь. Ворочалась с боку на бок в кровати, не находя себе места, и думала о нем. И как заклинание, твердила снова и снова: «Никогда! Никогда он не узнает, что происходило со мной в эти дни. Я не дам ему повода потешить свое эго. И если он все же вернется, ничем не выдам собственных чувств!»

А утром вместе с яркими лучами солнца в окошко постучали ребята, которые приехали, наконец, из города. И Маше показалось, что прошедших дней как будто и не было, а все, что произошло, всего лишь сон…

Мир, омытый продолжительными дождями, в этих теплых солнечных лучах засиял еще ярче. Деревня как будто очнулась. Жизнь вновь закипела в Васильково, и все встало на свои места…

Беззаботные долгие летние дни. Полная свобода. Прежняя компания. И бесконечное веселье, граничащее с истерикой. Машка почти не появлялась дома. Даже как будто избегала его, снова окунувшись в разгульную жизнь с ребятами. Они повесили для подруги качели на старой вербе, росшей на пустыре за акациями, и по очереди раскачивали ее до самых небес, а она, как ребенок, заливалась смехом…

Этот ее беспечный переливчатый смех и услышал Сафронов, когда, отворив калитку, вошел во двор. И замер. Ее веселье сказало ему больше, чем могли бы поведать любые слова. Она не ждала его и не вспоминала. И та ночь, которую они провели вместе, для нее ничего не значила. Вадиму не нужно было видеть ее, чтобы понять: она, конечно же, не одна, снова в компании своих друзей-отморозков. Это стало для него неприятным сюрпризом и больно ударило по самолюбию.

Вадим знал, что женщинам нельзя верить. А Машке в ту ночь поверил. И оказался обманут, совсем забыв о ее артистических способностях. Воспоминания о прошедшей ночи, как наваждения, все эти дни преследовали его. Будто наяву, он снова чувствовал на кончиках пальцев тепло и шелковистость ее кожи. Видел блики неяркого света на рыжих волосах. Слышал ее хрипловатые выдохи, вскрики и стоны. Отчетливо помнил то мгновение, когда она выгнулась ему навстречу и их пальцы переплелись. Сафронов думал о Маше все эти дни, и желание с новой силой рождалось в нем.

А она… Он ведь был не первым у нее, а сколько было до него — можно лишь догадываться.

Умывшись и переодевшись, мужчина, минуя огороды, отправился в деревню. Он, конечно, не собирался доставлять ей удовольствия, выясняя отношения и предъявляя претензии. Как не собирался и бегать, выпрашивать внимания и продолжения… Слава Богу, и кроме нее в этой деревне были девушки, которые с нетерпением ждали его возвращения.

Когда часом позже он появился на изгибе дороги в окружении внучек бабы Мани, Маша все так же каталась на качелях и заливисто смеялась в окружении своих друзей. Возможно, она даже не заметила его. Он тоже смеялся, проходя мимо. И не обернулся в ее сторону.

Но Маша, конечно, увидела Вадима — вернее, сначала услышала его хрипловатый смех, и сердце предательски дрогнуло. Она оглянулась, но тут же отвернулась и закусила нижнюю губу. Он шел в компании девок, довольный, веселый, улыбающийся, и даже не смотрел в ее сторону. Все ее худшие опасения сбылись. Не зря о них так громко вопила интуиция. Машка снова рассмеялась, громко и задорно, раскачиваясь еще выше, а по щекам покатились слезы.

Домой она пришла поздно. И единственным, кто встретил ее, был голодный кот, который терся о ноги и завывал, требуя поесть. За кота, в отсутствие бабушки потерявшего не один килограмм, придется отвечать. Все эти дни он жил впроголодь. Впрочем, как и она сама. Включив на кухне свет, девушка открыла холодильник в надежде найти там что-то съестное. Но все запасы, оставленные родными, испортились, когда отключалось электричество. Завтра нужно сходить в магазин и купить продукты. А пока Машка вытащила из морозилки кусочек сала с мясом, настругала, как могла, его ножом, угостила кота, а остальное положила на засохшую корку хлеба и, забравшись на табурет, стала есть. Конечно, можно было накопать картошки, собрать овощи, сделать салат и поесть нормально, но с приготовлением ужина заморачиваться не хотелось.

Машка сидела у стола, грызла хлеб и, не мигая, смотрела перед собой. В доме пахло Сафроновым. Это был тот особенный, ни с чем не сравнимый аромат, сводящий с ума и заставляющий коленки подгибаться. Она вдыхала его запах и понимала, что он приходил домой, но не застал ее.

Чувствуя себя слабой, подавленной и совершенно несчастной, девушка упрямо твердила себе, что поступила правильно, спасая остатки гордости. Но почему-то от этого не становилось легче.

Маша не надеялась застать его вечером дома. И то, что его не было, даже в некоторой степени радовало ее. Она не знала, как теперь держаться с ним. И уж тем более не хотелось объяснений. Своим поведением Сафронов все сказал и расставил по местам.

Вскочив с табуретки и схватив кофту, Машка погасила в комнате свет, выбежала из дома и через огород, не разбирая дороги, устремилась в поля. Она бежала, пока не кончилось дыхание, а слезы все катились и катились по щекам. И сдерживать их не было необходимости. Остановившись посреди лугов и пытаясь отдышаться, девушка подняла глаза к звездному небу.

Она не понимала, почему ей так плохо и больно, но в где-то внутри зрела уверенность: она влюбилась. Каким-то непостижимым образом влюбилась в Сафронова. Как и когда это случилось, Маша не знала. Все происходящее казалось полным абсурдом и сумасшествием. Такого не могло с ней произойти! Маша, которая никогда не верила в любовь, будучи по натуре ветреной, взбалмошной и самоуверенной, втрескалась, как дура. А самое ужасное заключалось в том, что любовь ее безнадежна и безответна. Сафронов ее не любил. Господи! Как же так? Прекрасно зная цену своим ямочкам и взмаху длинных темных ресниц, Лигорская была уверена, что нет такого мужчины, который мог бы остаться к ним равнодушным. Но оказалось, это лишь ее заблуждения. Сафронова не впечатлили ее прелести. Он получил все, что хотел. А что ей теперь делать со своей любовью? Наверное, это один из первых уроков взрослой жизни, к которому она оказалась не готова. Как маленький потерянный ребенок, она беспомощно смотрела в небо, понимая, что помочь ей сможет лишь оно…

Шея затекла. Машка опустилась в луговые травы и легла, закинув руки за голову и продолжая глядеть на звезды. Долго лежала так, пока, наконец, не уснула. За время, проведенное в Васильково, Машка привыкла ночевать в лугах. Неважно, одна или с парнями. Она спокойно засыпала под легкий шепот трав, и ее ни разу не побеспокоили звери или люди.

Девушка проснулась, когда солнце стало припекать и нещадно бить в глаза. Лигорская открыла их и тут же снова зажмурилась, сладко потянулась и перевернулась на другой бок, понятия не имея, который час. Впрочем, это не имело значения. Главное, она выспалась и чувствовала себя отдохнувшей и полной сил. От вчерашней хандры не осталось и следа. Поднявшись на ноги, Машка огляделась. Вокруг расстилались живописные просторы. Мир, наполненный солнечным светом, дышал безмятежностью и умиротворением. Девушка взглянула на бабушкин дом и решительно направилась к зарослям акации. Она не была трусихой, но к встрече с Сафроновым наедине пока была не готова. Машка шла, надеясь у вербы застать кого-нибудь из ребят. И не ошиблась, еще издали заприметив на верхушке дерева Сашку Хоменка. Свистнув, она махнула ему рукой. Парень быстро спустился вниз и побежал ей навстречу.

— Машка, куда ты опять пропала? — не поздоровавшись, спросил он, с подозрением глядя на ее взлохмаченные волосы, в которых застряли соринки.

Девушка лишь рукой махнула, догадываясь, как чудно она выглядит.

— Сашка, слушай, мне нужна твоя помощь. Хочу помыться, а воды для летнего душа некому натаскать.

— Маш, ты что, дома не ночевала? Ты где была?

— Ну, да, не ночевала. В лугах уснула… Так ты поможешь мне?

— Конечно! — кивнул Хоменок и пошел за ней следом.

Дома никого не было. На дверях висел замок, а ключ был подложен под доску на крылечке. Вчера, убегая в ночь в крайнем расстройстве, она снова не заперла дом. Значит, это сделал Сафронов. Он все-таки вернулся и опять не застал ее.

Когда они вошли во двор, Сашка, не говоря ни слова, взял ведра и отправился таскать воду. А Машка, оказавшись в доме, принялась искать бабушкин кошелек. Найдя его, присела тут же, на лавке у печи, и стала пересчитывать деньги.

Услышав в сенцах шаги, девушка не подняла головы, уверенная, что это Сашка.

— Привет, Маша! Как дела? — раздался рядом низкий негромкий голос Сафронова.

Лигорская испуганно вздрогнула. Кошелек выпал из рук. Ресницы взметнулись вверх, и взгляды их на мгновение встретились. Он смотрел на нее и улыбался с легкой иронией и насмешкой. Маше показалось, что этих дней без него не было, а та ночь просто приснилась. Они просто не виделись несколько дней и, встретившись снова, должны были продолжить общение в прежнем, чуть небрежном тоне, за которым по большому счету ничего не стояло. И ей следовало бы сейчас, равнодушно пожав плечами, бросить в ответ: «Нормально». Ведь именно это предполагал его тон, вид, взгляд и вопрос. Но Маша смотрела на него и не могла вымолвить и слова.

Улыбка медленно сползла с лица Вадима. Он сделал шаг к ней.

— Что случилось? — чуть понизив голос, спросил он. — Ночь бурной была? — циничная усмешка скривила его красивые губы.

На мгновение у Машки потемнело в глазах. Ярость и боль, мешаясь в груди, заставили ее вскочить на ноги и, оттолкнув мужчину, броситься к дверям.

Выскочив на улицу, она едва не сбила с ног Хоменка.

— Машка, ты чего? — он удивленно взглянул на нее.

— Ничего! — буркнула она в ответ. — Ты залил воду?

— Залил!

— Отлично! Я иду в душ!

— Так вода же холодная!

— А мне плевать!

Лигорская решительно прошла к душу и, шагнув внутрь, задернула за собой шторку. Спустя минуту через верх полетела ее одежда и нижнее белье. Открыв кран с водой, девушка чуть не закричала. Вода было не просто холодной — она была ледяной. У нее перехватило дыхание, кожа тут же стала гусиной. Но вместе с тем ледяной душ оказался очень кстати, охладив пыл и приведя в чувства.

Вот только поздно девушка поняла, что, убегая от Вадима, она не взяла с собой ни шампуня, ни сменного белья, ни полотенца.

— Вот блин! — пробормотала Маша и закрыла кран. — Сашка! — окликнула она Хоменка.

— Что? — отозвался тот где-то рядом.

— Ты здесь?

— Ну.

— Сходи в дом и принеси мне шампунь, полотенце и халат. Там Сафронов. Не обращай на него внимания.

— Понял, бегу!

Через несколько минут снова послышался голос Сашки:

— Принес!

— Давай!

Парень отодвинул шторку и уставился на обнаженную девушку. Машка изумленно распахнула глаза, забыв даже возмутиться. Несколько мгновений Хоменок не мог оторвать взгляда от ее тела, потом решительно стащил футболку, отбросив ее в сторону, шагнул к Машке, задвинул шторку и прижал девушку к себе.

— Ты что, офигел? — севшим голосом возмутилась она.

Но Сашка, отметая ее возражения, прижался губами к ее губам, страстно и жадно целуя.

Машка хотела было оттолкнуть его, вырваться, ударить, накричать. Все в ее душе возмутилось против подобного, но потом она успокоилась. Сашка влюблен в нее, а Сафронову на нее плевать, так пусть хоть кому-то будет хорошо. Вадиму назло.

А Сашка походил на безумного, покрывая горячими поцелуями ее тело, умудряясь при этом шептать всевозможные слова нежности и любви. Но Машка почти не слушала, оставаясь безучастной к тому, что происходило. Единственное, о чем она могла думать в эти мгновения, — это Сафронов. Он ведь был где-то рядом и, возможно, догадался о том, что творилось за шторкой летнего душа. Интересно, заденет ли его это хоть сколько-нибудь? Или ему уже все равно?

А Вадиму было не все равно. Он вышел на крыльцо, крайне заинтересованный тем, каким же образом Хоменок собирается передать Маше халат. И то, что он увидел, заставило его измениться в лице. Ладони в карманах брюк непроизвольно сжались в кулаки. Что позволяет себе эта рыжая ведьма? Что она творит? Никогда и никого ранее Сафронов не ревновал, но, увидев подобное, едва сдерживал себя…

Глава 16

Машка лежала на кровати, глядя в потолок, и от досады и раскаяния кусала губы. Правду ведь говорят: из желания досадить другому жабу готов проглотить. Вот только кто же знал, что после этого будет так паршиво на душе. Маша сожалела сейчас о том, что позволила Сашке зайти так далеко. Она ведь не хотела этого. Парень был для нее просто другом. Она мерзко поступила, используя его, преследуя лишь одну цель — досадить Сафронову. А тот ведь, возможно, ничего и не видел. Девушка не знала, как теперь смотреть Хоменку в глаза и продолжать общаться как ни в чем не бывало.

Когда все закончилось и парень разжал объятия, Маша, не помня себя, схватила одежду и убежала в дом. Закрывшись на щеколду и не желая кого-либо видеть, девушка забралась в кровать, натянула одеяло до подбородка и зажмурилась, чувствуя, как ее начинает бить озноб. Лигорская кусала губы и мечтала повернуть время вспять. Ох, если бы можно было все отмотать назад! Никогда, никогда она не позволила бы Сашке коснуться себя! Кажется, впервые за двадцать лет ей было стыдно. Маша поступила неправильно и теперь раскаивалась в этом.

День медленно клонился к вечеру, а она продолжала лежать… Сашка пытался ее догнать, остановить, поговорить, но Маша не желала слушать. Ей нечего было сказать Хоменку. И на его чувства ей нечем было ответить. Маше не хотелось обижать друга. Она догадывалась, что хотел сказать парень, который мечтал о ней не первую неделю. Сашка, небось, решил, что произошедшее между ними в летнем душе положило начало их отношениям и из друга он превратился в ее парня. Она же знала, что никаких отношений между ними нет и не будет. Она потеряла друга и усложнила себе жизнь.

Взошла луна, заглянула в окно, заливая комнату неярким серебристым светом. Захотелось выйти на улицу и затеряться среди полей и ночных просторов. Машка и вышла бы, если бы не боялась столкнуться с парнем, который, возможно, околачивался где-то поблизости и поджидал ее. О Сафронове она вообще старалась не думать, содрогаясь при мысли, что когда-нибудь им придется встретиться лицом к лицу. Нет, она правильно поступила, спрятавшись ото всех. Сегодня лучше пересидеть в надежном укрытии, а завтра… Завтра все покажется дурным сном и она придумает, как исправить ситуацию.

Перевернувшись на бок, Маша Лигорская собралась было уснуть, но вдруг в окно постучали. Девушка вздрогнула и села в постели. Когда она убежала и закрылась в доме, Хоменок тоже стучал в окно и звал ее, а потом ему это, видимо, надоело и он ушел. Возможно, он решил вернуться, но Маша в этом сомневалась. А о том, что стучать может Сафронов, Маша даже не подумала. Наверное, как раз потому, что сейчас была ночь, а в это время суток мужчина предпочитал исчезать, проводя время с очередной пассией в деревне или на развалинах старой фермы. А между тем стук повторился и прозвучал куда настойчивее. Соскользнув с кровати и не включая света, девушка миновала проходные комнаты, вышла в сенцы и, прижавшись к двери, прислушалась. В окно снова постучали.

— Кто там? — откликнулась она, не открывая, однако, дверей.

— С каких пор такая осторожность? — раздался в ответ приближающийся хрипловатый голос Сафронова. — Открывай…

— С чего бы это вдруг? Уже поздно. Я сплю! — сказала девушка, с некоторой дрожью в голосе чувствуя, как гулко стучит сердце.

— Открой дверь! — повторил он.

— Не открою! Уходи! — стояла на своем Лигорская.

— Маша, ты меня знаешь. Мне не составит труда вышибить эту дверь! — предупредил он. — Я сказал открывай!

В его интонации девушка уловила угрозу, и мурашки страха побежали по коже, сердце тревожно застучало. «Может, дать деру?» — пронеслось в голове. Но Маша сразу же откинула эту мысль — убежать-то она может, только ведь это не выход. Что же, ей теперь все время бегать?

Девушка все-таки открыла дверь и высунулась наружу.

— Что случилось? Что за срочность? — спросила она, стараясь говорить ровно и спокойно.

— Ничего не случилось, ну или почти… — ответил он, темной тенью появляясь перед ней. — Вот навестить тебя зашел, как и обещал твоей матери! Не пригласишь войти? А впрочем, мне твое приглашение не надо! — заявил он и, грубо толкнув ее в сенцы, вошел, заперев за собой дверь.

Машка испуганно ахнула, не ожидая подобного хамства. И оглянулась, решая про себя, сбежать или запустить в него чем-нибудь тяжелым. Девушка замешкалась на мгновение, а он схватил ее за руку, пресекая пути к бегству, и прижал к стене.

— Ну, вот мы снова одни, любимая! — с легкой издевкой сказал он.

В лицо ей ударил крепкий запах перегара.

— Сафронов ты, что себе позволяешь? — задохнувшись от возмущения, прошипела девушка. — Как ты смеешь! Убирайся вон! Иди к своим бабам! Да хоть куда вали, но меня не смей трогать!

— Да что ты? — усмехнулся он, ближе придвигаясь к ней. — И что же ты сделаешь, если не уйду? Закричишь? Позовешь на помощь Хоменка? Постой, так ты, может, не одна? Я помешал?

— Тебе, вообще, что за дело? — ощетинилась Машка.

— Действительно, какое мне может быть дело до какой-то маленькой дряни, изображающей из себя принцессу! Да мне плевать! Но честно скажу: равных тебе в постели в этой деревне я не встречал, — с издевкой и иронией говорил он, теснее прижимаясь к ней и не обращая внимания на сопротивления. — Да, я был у своих баб, но ни одна из них с тобой не сравнится. Я обнимал их, а хотел тебя. Тебя, обманщицу и рыжую ведьму!

Его слова больно задели Лигорскую, но сейчас она не могла позволить эмоциям взять над собой вверх. Выходит, Сафронов все видел. Ну и пусть. Во всяком случае, он не имеет права оскорблять ее, ведь сам дал понять, что та ночь ничего для него не значит.

Маша напряглась и удвоила сопротивление, не теряя надежды вырваться и сбежать через окно.

— А ты ублюдок и сволочь! Бабник и пьяница! Меня тошнит от тебя! — выкрикнула девушка и попыталась увернуться, но у нее ничего не вышло: силы были неравны.

— Попробуй еще раз дернуться — и ты узнаешь, на что я способен! — угрожающе произнес он, склоняясь к ее лицу, обжигая дыханием кожу и почти касаясь губами ее ушка. — Ты достаточно точно перечислила все мои достоинства, которые, я уверен, тебя во мне и привлекают. Не так ли, моя кошечка? — усмехнулся он и, наклонившись еще ближе, совершенно неожиданно стал ласкать ее ушко, заставив Машу закусить губу и почувствовать, как пронзительно и сладко рождается желание.

У нее сбилось дыхание, сердце колотилось в груди так сильно, будто готово было вырваться, а он лишь хрипловато рассмеялся в ответ.

— С ним ведь было не так, а, Мария Николаевна? — одной рукой продолжая удерживать ее руки за спиной, другой Сафронов как бы невзначай коснулся груди.

Машу будто током ударило. Колени подкосились. Она закрыла глаза, уже не зная, чего больше ей хочется — продолжения или свободы.

— Ответь, — настаивал он.

— А тебе разве не все равно? — пробормотала она.

— Мне не все равно! Я хочу знать: тебе с ним было так же хорошо, как со мной?

Мужчина прижался губами к ее шее, щекоча кожу легкой щетиной, оставляя на ней горячие следы… Машка судорожно сглотнула. Ноги не держали ее, и, если бы Вадим не стоял рядом, она бы просто упала, сползла по стеночке к его ногам, изнемогая от желания, жаждая продолжения.

— Скажи мне: как скоро ты побежала к нему, после того как я уехал? — хрипловато и негромко спрашивал он, покрывая поцелуями ее ключицу, ушко, щеку и уголок губ.

Пухлые губы девушки приоткрылись, мечтая о настоящем поцелуе, но Сафронов, дразня ее и разжигая огонь, не торопился. Он играл с ней, сохраняя при этом самообладание, получал от происходящего удовольствие.

— Говори же! — приказал он, внезапно отстраняясь от нее.

Машке пришлось опереться о стену, чтобы не упасть. Мысли путались, дыхание сбилось, кровь стучала в ушах. Ей не хотелось говорить. Она желала оказаться в его объятиях, коснуться его губ, вдыхать его запах и ни о чем не думать. Но в то же время она понимала: он все это знает, видит и торжествует…

— А ты ревнуешь? — прочистив горло, вызывающе заговорила она. — Или тебя задело, что я не побежала за тобой, как бегают все эти местные дуры, в надежде провести с тобой еще одну ночь? Ты, самовлюбленный придурок, хотел бы, чтобы я была такой, как они? Но так не случилось и это оказалось для тебя неприятным сюрпризом! Та ночь с тобой не стала для меня чем-то особенным. Подобное уже было, и не раз. А теперь уходи! Поговорили и хватит! Вали к своим подружкам и держись от меня подальше!

— Мы можем повторить, и ты, конечно, не станешь возражать! — заявил он, ухмыляясь.

— Еще как стану! Я… — договорить Маша не успела.

— Иди сюда! — неожиданно Сафронов снова прижал ее к стене.

Машка вскрикнула, а он прильнул к ней и завладел губами, рукой удерживая ее подбородок, не позволяя пошевелиться или отвернуться. Его поцелуи были жадными и ненасытными, но в них не было ни капли нежности… И все равно они разжигали в ней страстное желание… Он нетерпеливо стянул с ее плеч бретельки топика, а губы скользнули вниз, целуя шею, опускаясь все ниже… Откинув голову назад и тяжело дыша, Маша закрыла глаза, забывая обо всем, каждой клеточкой, миллиметром кожи ощущая умопомрачительное и невероятно сладкое удовольствие от его прикосновений.

В какой-то момент он освободил ее руки, но это уже было не важно. Сил и желания бороться с ним, сопротивляться и бежать больше не было. Она хотела его. Как же она его хотела!

Как будто угадывая ее мысли и желания, руки Сафронова стали блуждать по ее телу. Лигорскую словно током ударило… Она прижалась к нему, уткнувшись лбом в плечо, и вцепилась пальцами в его рубашку. Жаркая волна чувственности и удовольствия накрывала с головой, и ничего более не существовало… Его пальцы умело возбуждали ее все больше…

Тихий стон вырвался из груди девушки.

— Что такое? — негромко спросил Сафронов. — Тебе не нравится? Ты по-прежнему хочешь, чтобы я ушел?

Мужчина чуть отодвинулся, выпуская Машу из своих рук.

— Пожалуйста, — помимо воли вырвалось у нее. Не отдавая себе отчета в том, что делает, девушка схватила его за руку, боясь, что он действительно может уйти. А Сафронов в ответ рассмеялся и потащил ее за собой в дом. Ничего не понимая, Маша почти бежала следом за ним, спотыкаясь и едва не падая…

Оказавшись в задней комнате, мужчина толкнул Лигорскую на кровать…

Нежности, которую девушка чувствовала в нем той ночью, не было и в помине. Тогда им двигало безудержное желание, сейчас — лишь ярость и ревность. Почему-то Маша была уверена, что он не испытывает удовольствия. Того самого, которое огнем и сладким дурманом разливается по венам. От происходящего получало удовлетворение лишь его самолюбие да задетое мужское эго…

Когда все закончилось и Сафронов отпустил ее, Лигорская сползла на пол и опустила голову, скрывая за волосами мокрое от слез лицо. Девушка обхватила себя руками, чувствуя, как ее начинает трясти. Она так и не осмелилась поднять глаза и взглянуть на него. Мужчина же, застегивая ремень, не сводил с нее взгляда.

Маша сидела перед ним, сжавшись в комок, такая маленькая и беззащитная! Он не собирался заходить так далеко, но ярость и ревность, подкрепленные алкоголем, вероятно, лишили его разума. А может быть, все дело было даже не в этом… Он безумно хотел ее. А ведь еще сегодня утром решил выбросить из головы. Сафронов хотел было склониться к ней, заговорить, извиниться, в конце концов, но не смог, понимая, что сейчас ему лучше уйти. И он ушел.

А Маша, понимая, что больше нет сил сдерживать рвущиеся из груди рыдания, заревела в голос.

Подставив ладони под рукомойник, она брякнула пестиком, и теплая, нагретая солнцем вода полилась на кожу. Девушка тщательно умыла лицо и насухо вытерлась льняным рушником. И только потом заметила следы на своих запястьях, оставленные пальцами Вадима. Бесконечно долго Маша тупо смотрела на них, вспоминая вчерашнюю ночь, но уже ничего не чувствовала. Будто пролитые слезы опустошили душу и притупили чувства. Было какое-то странное безразличие, вязкое и липкое, как осенний туман. От слез болела голова и все никак не получалось собрать воедино разбегающиеся мысли.

Лигорская села на лавочку под акацией и задумалась. Много всего она натворила за последнее время, с чем придется смириться, раз уже ничего не изменить и время не повернуть вспять. Со всем этим придется жить. Или попробовать хоть частично исправить. А пока следует привести себя в порядок, встряхнуться и приготовить, наконец, нормальный обед, потом сходить в магазин, пополнить опустевшие полки и холодильник, а еще заняться уборкой в доме. Со дня на день вернется баба Антоля, а Машка ведь за все это время и веник в руках не держала.

Она все еще продолжала сидеть на лавочке в теньке, когда во двор неожиданно завернул Сафронов. Сердце ухнуло куда-то вниз, а кровь тут же прилила к щекам, стоило лишь взглянуть на него. Правда, она тут же отвела взгляд и опустила ресницы, притворившись, что не заметила.

— Привет, Мария Николаевна! — раздался рядом его глубокий хрипловатый голос, заставив ее вздрогнуть и поднять глаза.

Мужчина стоял перед ней трезвый, выбритый, на губах играла красивая улыбка. Чуть прищуренные серые глаза искрились смехом. Он был в превосходном настроении и радовался жизни. То, что произошло вчера за стенами бабушкиного дома между ними, будто бы напрочь выветрилось у него из памяти, а может быть, мужчина и вовсе не привык заострять на таком внимание.

Их взгляды встретились всего на мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы девушка почувствовала, как душу заполняет обида. Вот интересно, как у него вообще хватает наглости появляться перед ней? Плюнуть бы сейчас в его улыбающееся лицо, стерев тем самых улыбку и испортив настроение. Господи! Что такого особенного она вообще нашла в этом человеке?

Вадим определенно делал вид, будто между ними все отлично. Но поддаваться его играм она не собиралась, так как ни видеть его, ни слышать, ни тем более разговаривать с ним больше не хотела. Плотнее сжав губы, Маша встала с лавочки и ушла в дом.

До самого вечера она занималась домашними делами и готовила еду. И только когда на деревню опустилась ночь, рассыпав на небосклоне серебристый бисер звезд, девушка сунула ноги в кроссовки, набросила на плечи спортивную кофту и вышла на улицу.

Сафронов больше не попадался на глаза. И Маша смогла облегченно выдохнуть. Ее уже не интересовало, где он и с кем. Главное, чтобы подальше от нее. Ребята тоже куда-то подевались, за день ни разу не попав в поле зрения, и это начинало тревожить. Ладно Сашка Хоменок не приходил, ведь за вчерашнее он был вправе на нее обижаться, но Васька и Андрей точно бы заглянули.

Лигорская неторопливо пошла по дороге в сторону деревни, то и дело поглядывая по сторонам, в надежде застать ребят на школьном дворе. Но он был темен и пуст: не трещал, взвиваясь искрами к небу, костер, не слышны были смех и разговоры, не звучала гитара. Почти ничего не нарушало тишины теплой летней ночи, только где-то на краю деревни лаяла собака да слышно было, как баба Маня у себя во дворе, запоздало управляясь по хозяйству, что-то кому-то выговаривает. Постояв немного на дороге, девушка свернула во двор и вошла под темный свод сплетенных диких слив. Перспектива провести этот летний вечер дома в одиночестве не особо прельщала. Поэтому Машка удобно устроилась в гамаке, достала сигареты и закурила. Ребята определенно сегодня здесь не появлялись, но как-то не верилось, что в этот вечер они сидят по домам и смотрят телевизор. Да еще и порознь. Это вообще на них не похоже. За все лето, кажется, они ни разу не разлучались. Наверняка их снова где-то носит. И можно, конечно, отправиться на их поиски, но лучше все же остаться здесь и подождать. Не может быть, чтобы сегодня они не пришли на школьный двор. Пуская вверх сигаретный дым, Маша с преувеличенным интересом следила за тем, как сизые витки неторопливо тают в воздухе…

Странными, нелепыми и путаными были ее мысли. Лигорская думала о любви. Нет, она не пыталась разобраться в собственных чувствах, столь противоречивых, приправленных эгоизмом, раненой гордостью и несколько завышенным самомнением. Нет, она думала о любви как таковой, пытаясь понять и определить для себя, что она из себя представляет…

Так чем же была эта самая любовь? Страстью, чувствами, химией, привычкой, зависимостью, привязанностью, физическим притяжением или чем-то более возвышенным, духовным, небесным? Чем-то независящим от людей или все же придуманным ими? Неподдающимся объяснению или же объясняющим все? Как и когда любовь возникает? И почему это случается? По воле Господа или судьбы? Так предначертано, или это самообман? Она рай или ад, через который приходится пройти? Что она есть, если однажды из-за нее человек готов отдать все на свете, пожертвовать своей жизнью? Какая сила заключена в этом, раз к ее ногам бросают все богатства мира, ломают жизни, идут на преступления? И почему разум неизменно проигрывает сердцу? Почему только любовь дает то, чего не могут дать ни деньги, ни власть, ни все сокровища мира? Почему без нее невозможно жить? Но и сохранить ее способны немногие! Только сильным она подвластна? Или, наоборот, только тем, кто слаб? И каков же финал? Что ждет в конце? Вечное счастье? Есть ли на земле люди, которые могут похвастаться этим?

Погрузившись в собственные мысли, Машка не сразу поняла, что одиночество ее нарушено. Парочка влюбленных, наверное, решила уединиться за старым магазином. Они, конечно, не видели ее, да и она вряд ли могла их рассмотреть. Их фигуры сливались с темными стенами здания. Маша слышала только счастливый негромкий смех девушки, предполагая, как они, должно быть, увлечены друг другом. Их присутствие раздражало. Интересно, почему одни могут быть так легко и беззаботно счастливы, не прилагая при этом каких-то особых усилий? Почему для некоторых это естественное состояние, а у других все так сложно? Нет, Маша понимала, что есть люди, большинство, которые ни к чему особенному не стремятся и хотят самых обычных вещей: мужа, детей, своего дома, быта, хлопот и обыденности. Всего, из чего по большому счету складывается жизнь среднестатистического гражданина. Такая жизнь однотипна. Первая любовь, романтика, свидания, свадьба, а дальше все как по накатанной. Но она к людям подобного типа не относилась. Стремления и цели у нее были другие. Может быть, поэтому и в отношениях не было легкости и простоты. И как-то все не складывалось…

Девушка вздохнула и приподнялась в гамаке, намереваясь покинуть школьный двор. Не хотелось ей сегодня быть свидетельницей чужого счастья.

— Соня, перестань! — вдруг услышала Маша мужской голос со знакомой хрипотцой и замерла, узнав его.

— Я соскучилась! — томно шепнула в ответ девушка.

— Когда же ты успела, радость моя? — засмеялся он.

А Маша зажмурилась, чувствуя, как ее сковывает боль. Вспомнилась та ночь — единственная, которую хотелось помнить, и его слова, прикосновения, взгляды, смех и голос. Тогда точно такой же нежностью и теплотой он был пронизан…

У Маши перехватило дыхание. Слезы обожгли ресницы, но она, сглотнув ком в горле, не позволила им пролиться. Нет уж, хватит с нее. К тому же Сафронов их не стоил. Глубоко вдохнув и выдохнув, Маша вышла на дорогу, а там, сорвавшись с места, бросилась бежать, мечтая оказаться как можно дальше от Вадима и всего, что с ним было связано.

Глава 17

Задыхаясь от бега и ничего не видя перед собой из-за слез, застеливших глаза, Маша выбежала за деревню и неожиданно столкнулась с кем-то в темноте. Слабо вскрикнув, она отшатнулась, но убежать или закричать не успела. Ее схватили в охапку, закрыли рот и поволокли куда-то через лесок к пруду. Лигорская испугалась и попробовала было сопротивляться, не сразу сообразив, что на выезде из Васильково наткнулась на своих друзей. Когда ей все же удалось вывернуться из их рук, набрав в грудь побольше воздуха, в крайнем негодовании она собралась было накричать на ребят…

— Машка, башню водонапорную сперли! — опередили ее парни и, схватив за руку, чуть пригнувшись, потащили дальше, в бескрайние просторы полей, в ночь, где под яркими звездами звенели золотистые колосья хлебов и темное, как атлас, небо сливалось с дальней кромкой леса. Кажется, именно здесь оставались ночевать мечты…

Они шли к дикой груше, одиноко растущей среди полей, все больше и больше удаляясь от деревни, и все отчетливее становилось невероятное ощущение свободы. Ребята испугали зайца и всполошили семейство куропаток, но все же благополучно добрались до старого раскидистого дерева. Парни молчали, молчала и Маша, чувствуя, однако, что терпение ее на исходе.

— Слушайте, товарищи, вы, случайно, не обкурились? — первой заговорила она, потирая запястье, которое и без того давало о себе знать. — То-то, я смотрю, вас весь день не было! Вечно вам мерещится всякое… Сегодня уже и башни нет…

Только ее ведь и в самом деле не было, и Маша это знала. И то, что парни не врут, конечно, понимала, но как же не хотелось, чтобы они ввязывались во все это! Она знала, как это опасно, а еще ведь обещала Сафронову молчать. И собиралась свое обещание сдержать, потому что неприятностей ей больше не хотелось.

— Да нет, Машка, послушай, ничего мы не обкурились. Но башни, правда нет, ее срезали. Вот прям, как дерево, подрезали и завалили, потом распилили и увезли. Там, походу, крутые ребята промышляют! — перебил ее Андрей.

«Еще какие!» — подумала девушка.

— Но самое скверное заключается в том, что мы попались! Они нас засекли! — добавил Васька.

«Та-а-ак, — она устало потерла ладошкой лоб, — только этого не хватало!»

— Да вы ненормальные!

— Машка, ты не подумай, мы ж че… Сидели нынче вечером с Васькиным дедом, курили и байки слушали. Ну слово за слово, вот и говорит он нам, мол, в пруду, что за домом Язиковых, рыба водилась всегда. Как будто кто-то много лет назад запустил туда карпов. Вот и решили мы проверить. Нашли старые рыболовные снасти и двинули…

— Ну вы и придурки! Какая, блин, там рыба? Одни головастики и ужи. Да еще ил, ряска и лягушки… Их-то вы и вытащили, спорим?

— Да это вообще неважно сейчас — главное, мы снова увидели огни, о которых, признаться, уже и подзабыли. Конечно, мы бросили сети и понеслись к старой ферме. Прикинь, Машка, мы ведь даже не сразу врубились, что башни нет… Видим, как что-то выносят из сторожки и грузят в машину, и не понимаем, что происходит. А вокруг темнотища… И тут Васька нас в бок толкает, он первый заметил…

— Так я и не заметил сразу даже, — возбужденно перебил Кулик Андрея. — Просто вижу: чего-то не хватает… И тут до меня доходит… Блин, во люди бизнесом занимаются, реальные деньги делают. Башню вот сперли и, походу, не только ее. А мы, как придурки, клад ищем и черешню в садах воруем…

— Но при этом спим спокойно, а они, небось, каждый день ждут милицию. За подобные делишки срок светит, и немалый! — вставила Маша.

— Ради такого дела не грех и рискнуть!

— Я так поняла, вы прям там и рискнули? — спросила девушка.

— Да мы просто растерялись, Машка! Вообще не соображали, что делать и как поступить. А они нас увидели. Но пока раскачались, мы, конечно, смылись. А они, вполне возможно, решили нас преследовать. Уверены, им свидетели не нужны, а нас здесь каждая собака знает! И что теперь делать, фиг поймешь!

— Да, друзья мои, влипли вы в историю! И я, между прочим, склонна предположить, что они в самом деле решат вас разыскать. Им это проще сделать, чем предпринимать сейчас какие-то меры и экстренно сваливать отсюда. Я думаю, этим бизнесом занимается достаточно серьезная организация и у них подкормлены районные правоохранительные органы. На самом деле, ну что вы можете? Самое большое — позвонить в милицию. А завтра вас выловят по одному и…

— Машка, а ты что так спокойно обо всем этом говоришь? И как будто и не удивлена даже? Ты что, знала обо всем? — перебил ее молчавший до этого Хоменок.

— Нет, не знала. Но меня это правда не удивляет. Каждый промышляет как может. Мне просто не интересно все это. И я предпочла бы держаться от такого подальше…

— Блин, ну и влипли же мы! И что теперь делать? — удрученно вздохнул Андрей.

— Ну может, все не так страшно… Но конечно, сейчас разумнее всего где-нибудь спрятаться, затаиться и переждать. Просто затем, чтобы понять, что намерены предпринять эти люди.

— Эх, был бы у нас хотя бы дробовик какой… — протянул Васька. — Ну хоть самый задрипанный… Тогда бы мы смогли с ними потягаться…

— Вот ненормальные! Будь вы даже с тремя дробовиками, они справились бы с вами в два счета! В войну решили поиграть? Лучше подумайте, где пересидите эти несколько дней! Может быть, вам лучше в город свалить? — теряя терпение, внесла предложение Лигорская.

— Да ладно тебе, Машка, не злись! — миролюбиво сказал Андрей. — А в город мы не поедем. У меня есть предложение получше. Мы схоронимся у моих родственников в Гончаровке. Но каждую ночь будем встречаться на бывшем торфобрикетном заводе. Машка? — обратился к ней Швец.

— Вы хотите, чтобы я в Васильково разведывательную деятельность развела?

— На тебя одна надежда!

— Ладно, я постараюсь. Хотя ничего обещать не могу. Не забывайте: любой в деревне может им сообщить, что я с вами заодно!

— Ну, ты уж постарайся быть осторожней! Заходить домой мы сегодня не станем. Может быть, нас уже ждут, поэтому сейчас мы двинем через поля на Гончаровку, а ты Машка, завтра с утра предупреди наших стариков, а то еще поднимут крик с утра пораньше! Ну что? Перекурим на дорожку и пойдем?

Все молча приняли предложенные Андреем сигареты и уселись под старой грушей. Закурили и, не торопясь нарушить воцарившееся молчание, задумались. Мысли ребят, конечно, были лишь об одном. Они думали о недавнем происшествии на старой ферме и о том, что ждет их в Гончаровке. Маша тоже хотела бы об этом думать, понимая, что друзья серьезно вляпались… Но разум снова изменял ей. Стоило поднять глаза к темному небу с невероятно яркой и близкой россыпью серебристых звезд, как голос сердца заглушал все другое. Снова к горлу с комом слез поднималась тоска. И сердце предательски сжималось…

Лигорская тяжело вздохнула и увидела, как падающая звезда прочертила небосклон, погаснув где-то меж галактик. «Хочу быть с ним всегда!» — подумала Маша и тут же обругала себя за это. Что за идиотские мысли приходят в голову? Он обманщик, бабник и… Разве такого мужчину она хотела бы видеть рядом с собой? Нет! Так о чем она мечтает? Забыть! Все забыть, как будто и не было ничего! Но что-то внутри стойко этому противилось. Ныло, щемило, болело и рвалось к Сафронову!

— Ладно, пора расходиться! Вам еще до Гончаровки два километра топать, да и мне пора. Того и гляди, скоро светать начнет, — чувствуя легкий приступ тошноты, Лигорская затушила недокуренную сигарету и легко поднялась на ноги. — Завтра встречаться не будем. Вряд ли я сумею что-то разузнать к полудню.

«И сомневаюсь, что я вообще раньше полудня встану!» — про себя добавила она.

— Устраивайтесь у родни поудобнее и особо не высовывайтесь. А то я вас знаю! От скуки и там бурную деятельность разведете. И главное, не забывайте: вы не в Васильково! Как говорится, в чужой монастырь со своими правилами не лезут, так что без самодеятельности! И вообще, постарайтесь быть осторожнее. Фиг знает, как у них там все налажено. Гончаровка всего в двух километрах от Васильково. А между деревнями заброшенные буровые, где есть чем поживиться! — напутствовала им Машка, собираясь уходить.

— Хорошо, но и ты будь осторожна! Не забудь наших предупредить! Тебя проводить, или сама дойдешь? — спросил Андрей, приподнимаясь.

— Сама дойду, — махнула рукой девушка.

Швец снова сел.

— Я тебя провожу, Маша! — Сашка легко вскочил на ноги и, вплотную приблизившись к ней, взял за руку.

Несколько оторопев от подобного напора, Лигорская не сразу нашлась с ответом. А Хоменок меж тем уже тащил ее за собой, приминая рожь и не очень-то церемонясь.

Маше не хотелось устраивать разборки с Сашкой при Андрее и Ваське, поэтому она какое-то время покорно позволяла ему такое обращение, а внутри все закипало от возмущения.

— Маш, давай, наконец, поговорим! — начал парень, когда они отошли на достаточно приличное расстояние. — То, что произошло… Ты не думай, что я воспользовался моментом. Ты мне нравишься. Всегда нравилась. Более того, я люблю тебя. Я просто не смог избежать соблазна! Да и кто бы устоял? К тому же мне показалось, что ты тоже этого хотела.

Лигорская поморщилась. Она старалась избегать в отношениях подобных моментов. Ей было неловко, но не за себя, а за Сашку, и еще неприятно. В его интонации слышались умоляющие нотки. Возможно, парень, сам не осознавая того, извинялся и просил…

— Сашка… — заговорила девушка и запнулась.

Господи! Ну, зачем он подвергает ее и себя этим ненужным унижениям? Она ведь знала: у них ничего не будет и не было бы, если бы не Сафронов и ее желание позлить и отомстить.

— Сашка, я не отрицаю: мне действительно было хорошо с тобой, но и только! Ты классный парень и хороший друг, но я не понимаю, чего ты хочешь от меня сейчас! Я не могу сказать, что люблю тебя! И встречаться с тобой мы не можем — через неделю-другую я вообще уеду в Минск! Я не жалею о произошедшем. Мы ведь взрослые люди. Я расслабилась с тобой, получила удовольствие, но на этом все. Любовной истории у нас не будет…

— Хорошо, ты не любишь меня. Ладно, я и не надеялся на это… Но мы ведь и дальше можем получать удовольствие…

Машка лишь покачала головой.

— Нет, не можем!

— Почему?

Лигорская тяжело вздохнула.

— Потому что я больше не хочу!

— Но ты ведь только что сказала, что тебе было хорошо со мной!

— Так, все, Сашка, в конце концов, я не обязана перед тобой отчитываться. Я сказала нет, значит нет. Я иду домой. Ты вообще ничего, видно, не понимаешь… — начала заводиться девушка.

— Да, не понимаю, я действительно ни фига не понимаю, почему ты так поступаешь! Я люблю тебя! Я хочу тебя любить! А ты несешь какую-то ерунду! Скажи прямо, Машка: я недостаточно хорош для тебя, не так ли? Нет, я понимаю, ты у нас девочка столичная, актриса к тому же, а я… — в голосе парня сквозили горечь и обида.

Лигорская не хотела его обижать, но что сказать и как исправить ситуацию не знала.

— Все, Сашка, хватит! Думай что хочешь, но добавить к вышесказанному мне нечего! Я не хочу ссориться с тобой. Я хочу и дальше дружить. А все эти выяснения отношений, прости, не для меня! — сказала девушка и мягко, но решительно высвободила свою руку. — Дальше я пойду одна, и провожать меня не надо! Возвращайся и постарайся все забыть. Так будет лучше для нас обоих! — на прощание Маша потрепала парня по светлым взлохмаченным волосам и растворилась в летней ночи…

Дом был темным и безмолвным. Впрочем, чего-то другого девушка и не ожидала. Сафронов или все еще не вернулся со свидания, или уже спал на сеновале.

Маша вздохнула. Скорей бы уже баба Антоля вернулась. Она соскучилась по своей старушке. Мама, конечно, из благих намерений хотела, чтобы бабуля прошла обследование, побывала у врачей, сдала все анализы, походила на массаж, но девушка могла предположить, что баба Антоля и сама, небось, соскучилась по дому и деревне. После дождей основательно зарос огород. И пусть теперь, ближе к середине лета, это было не страшно, но все равно грядки смотрелись совсем непрезентабельно и смущали Лигорскую, которая хоть и пыталась понемногу рвать траву, но не особо в этом деле преуспела. Да и по дому работы накопилось. Оставляя Машу на хозяйстве, родные не особо верили в ее успехи, но действительность оказалась намного хуже. И не потому, что девушка ничего не умела, не хотела или не могла. Просто как-то руки не доходили…

«Завтра с утра пораньше…» — каждый день обещала она себе. Но новый день начинался не раньше полудня, а там уже товарищи стучали в окошко и звали гулять.

Сегодня, возвращаясь через поля, домой Маша решилась идти не сразу. Еще полчаса она лежала в засаде, пытаясь определить реальность опасности для собственной персоны. Смущали темные заросли акаций. Там ведь вполне могли вот так же залечь и следить за ее домом. Ну и кашу заварили пацаны! Конечно, правды она им не рассказала, а потому они даже не представляли, как для нее самой вся эта история может быть опасна. А что, если те люди решат, что это она все никак не угомонится и появление ребят на развалинах напрямую связано с ней? А вдруг, несмотря на все заверения Вадима, они все же решат поступить по-своему и убрать ее? Сафронов-то, небось, в их компании не главный и, скорей всего, даже не на вторых ролях. С чего бы им его слушать?

Лигорская поежилась, чувствуя, как холодок страха пробежал по спине. Ну и что ей теперь делать? Догонять ребят? Или так и просидеть до утра во ржи, дожидаясь рассвета? Оба варианта не привлекали, но для собственной безопасности она еще какое-то время пробыла в поле, потом прошла немного вперед и, выйдя на асфальт, отправилась домой, по дороге прислушиваясь, оглядываясь по сторонам и чувствуя, как от страха колотится сердце и под мышками выступает испарина.

Но никто не вышел ей навстречу, не потревожил предрассветную тишину. Маша благополучно добралась до дома и заперла двери на щеколду. Не зажигая электричества, она разделась и улеглась в постель. И безмятежно проспала до утра, даже не подозревая, что происходит за стенами старого бревенчатого дома.

А там собралось самое что ни на есть настоящее совещание. К Вадиму пожаловали гости. Им, конечно, пришлось подождать его возвращения, притаившись в зарослях акаций, но они были терпеливы и спокойны. Правда, за их спокойствием явно угадывалась холодная решительность, которую Сафронов уловил с первых же слов. Они рассказали ему о том, что произошло этой ночью, и дали несколько дней, чтобы разобраться со всеми любопытными в Васильково. Иначе… Иначе они займутся этим сами и начнут с одной рыжей особы, хорошо ему известной.

Проснулась Маша, как и предполагалось, лишь к обеду. Но прежде чем встать, еще понежилась немного в постели, снова забыв все вчерашние обещания, данные самой себе. Поднявшись, девушка первым делом протопала к окну и, распахнув створки, впустила в комнату знойный воздух, наполненный ароматом лета.

Вот так, в одних лишь шортиках и футболке, которые заменяли ей пижаму, с растрепанными волосами и босиком, Лигорская вышла в сенцы, распахнула входную дверь и, оказавшись на крыльце, как в море, окунулась в обжигающий воздух и густой солнечный свет. Она вздрогнула, по коже побежали мурашки. Закинув руки за голову, Маша потянулась, закрыла глаза, подставляя себя ласковым солнечным лучам, и постояла вот так, не шевелясь, некоторое время.

Умывшись и переодевшись, девушка отправилась на огород за овощами и картошкой. А потом занялась обедом, напевая себе тихонько под нос.

Пока картошка варилась, Маша нарезала салат. А потом сняла кастрюльку с плиты, приправила картошку сливочным маслом и посыпала мелко нарубленным укропом. Есть в доме в одиночестве не хотелось. Поэтому девушка вынесла из кухни тяжелый табурет, расстелила льняное полотенце, накрыла импровизированный стол, рядом поставила низкую скамеечку и, как в детстве, устроившись на ней, принялась за еду.

В кроне старой акации щебетали птицы. За забором, в цветах календулы, которые бабушка использовала как лекарство, вились пчелы. Пахло гнилушками, мелкими грушами, что росли у калитки, засыпая двор своими плодами. По лугам гулял ветерок, лаская травы и цветы. А на синем небе застыли безмятежные облака.

Мир был прекрасен, и Машка, неторопливо жуя, то и дело поглядывала по сторонам, чувствуя, как беспричинная радость растет и растет в груди и на душе становится светло и легко. Аппетитный аромат картошки разнесся, вероятно, за пределы двора и привлек внимание. Маша уже заканчивала обедать, когда во двор завернул Сафронов.

Он имел привычку двигаться бесшумно, но девушка почувствовала присутствие другого человека и резко обернулась. В руке дрогнула ложка, которую она собиралась поднести ко рту, а сердце покатилось куда-то вниз. Она взглянула в его сторону и почти сразу отвернулась.

— Приятного аппетита! — сказал он, подходя ближе.

Вот только аппетит пропал. Вместо «спасибо» Маша лишь кивнула в ответ.

— Вкусно? — не отставал мужчина.

Она неопределенно пожала плечами.

Лигорская упорно не поднимала на него глаз, давая понять, что не желает с ним разговаривать. Но Сафронов этого или не замечал, или просто делал вид.

— Выглядит действительно аппетитно!

Мужчина склонился над ней, двумя пальцами подцепил желтый шарик картофелины и тут же отправил его себе в рот.

Девушка едва не подавилась и в крайнем возмущении подняла на него глаза.

— Я могу присоединиться? — жуя, спросил он, встречая взгляд ее зеленых глаз. — Я тоже еще не обедал.

Маша указала на дом.

— Обед на плите.

— Отлично! — он улыбнулся и скрылся в сенцах.

Она не успела и дух перевести, а он уже возник на пороге с тарелкой и полотенцем в руках. И усевшись на лавочку недалеко от нее, стал есть. Их разделяло некоторое расстояние, но оно не спасало девушку от его взглядов, искрившихся смехом. Ей очень хотелось вскочить и убежать в дом. Неимоверными усилиями воли она заставляла себя сидеть на месте и продолжать есть.

— Как дела, радость моя? — первым нарушил молчание Сафронов.

— Когда я ем, я глух и нем! — холодно отрезала она.

— Вот как? А когда поешь? — не отставал он.

«Послать его, что ли?» — с тоской подумала Маша, не понимая, что ему нужно и зачем он так упорно пристает к ней с разговорами. И вообще, как после всего, что произошло, он может вот так просто сидеть рядом, с легкостью и беззаботностью обращаться к ней?

А Сафронов действительно не понимал ее неприступности и холодности. Ну с чего ей вдруг дуться на него? Ведь это она сама ясно дала понять: все, что было между ними, не имеет значения. И Вадим не стал настаивать. А она, с ее-то самомнением, конечно, ожидала другого. Он непременно должен был бегать за ней, выпрашивать внимания, ревновать, преследовать и добиваться…

— Когда поем — займусь делом! — отрезала Маша.

— И правильно сделаешь! Через несколько дней возвращается баба Антоля. Твоя мать звонила тетке Мане и предупредила ее об этом, а у тебя здесь и конь не валялся. Огород зарос, в доме бардак, а ты все пропадаешь где-то и невесть чем занимаешься! Кто тебя, Мария, замуж такую возьмет? — с улыбкой и той самой невероятной нежностью в голосе, от которой у девушки сердце замирало, пожурил ее Сафронов.

Чтобы не улыбнуться в ответ, Лигорская плотнее сжала губы, но Вадим, конечно же, заметил ямочки, расцветшие на щеках.

— Уж тебя это точно не должно волновать! — парировала она.

— А меня вот волнует! Ты все-таки не чужой мне человек. Так чем ты собираешься заняться? — спросил он уже несколько другим тоном.

— Для начала посуду помою за собой.

— А потом?

— Я что-то не пойму, к чему все эти разговоры? Тебе-то что, Сафронов? — ощетинилась девушка.

— Помочь тебе хочу.

— Спасибо, но я сама справлюсь!

— Но мне не трудно!

— Повторяю: я справлюсь и без твоей помощи!

— Как скажешь. Тогда я займусь чем-нибудь по дому. Тебе вода, случайно, не нужна? Может, постирать хочешь? Или летний душ залить? Кстати, я могу и компанию составить. Спину потереть или еще что-нибудь…

— Спасибо, но, как ты успел заметить, у меня и без тебя помощников хватает!

— Да, я заметил, только сегодня что-то нет ни одного! Не торопятся друзья с помощью…

— Не волнуйся, они придут! Спят еще. Вчера опять засиделись до утра. А вот Соня наверняка тебя уже ждет! Так что спасибо за заботу, но это лишнее. Лучше поспеши к подружке. Зачем заставлять девушку ждать?

Сафронов рассмеялся.

— Соня, значит… — как-то странно повторил он. — Соня все поймет, не волнуйся. Так, говоришь, вода тебе не нужна? Хочешь, я половики вытряхну?

— А может быть, ты отправишься далеко и надолго и оставишь меня в покое? — не сдержалась Маша и тут же закусила нижнюю губу, ругая себя за несдержанность.

Ироничная усмешка скривила губы мужчины.

— Что так грубо, радость моя?

— Сафронов, шел бы ты, а? Чего ты притащился сюда? Чего тебе надо? Думаешь, тебе все позволено? Неужели всерьез полагаешь, что можешь так себя вести? Ты прекрасно знаешь: я не стану восторженно хлопать в ладоши и визжать от радости только от того, что ты улыбнулся мне или сказал ласковое словечко… Я не твои бабы из деревни! Я уже говорила тебе об этом… И вообще, как у тебя хватает наглости вести себя так после всего, что было? — она встала, опрокинув скамеечку. Девушка разнервничалась, а стоило ли?

— А что произошло, Маша? — улыбнувшись, спросил Сафронов в своей любимой манере, прищурив один глаз, брови при этом поползли вверх.

— Ничего! — только и сказала она. — Наверное, то, как я ко всему этому отношусь, — мои проблемы. К тебе они действительно не имеют отношения. Просто однажды я придумала себе то, чего никогда, собственно, и не было! — ответила она и, схватив тарелку, отправилась в дом.

— Ты слишком много мнишь о себе, вот от этого все твои проблемы! Проще надо быть, радость моя, ближе к людям! — бросил ей вслед мужчина.

— Ах, ты… — на пороге она обернулась, намереваясь многое ему высказать, но встретила его взгляд и замолчала.

Он стоял перед ней, беззаботно, безмятежно улыбаясь, и явно забавлялся происходящим. И казалось, в этом мире не было ничего, что могло его расстроить или озаботить. А все, что произошло и происходило, а главное, то, как она это воспринимала, действительно ее проблемы и только. Господи, какая же она глупая! Разве этот самовлюбленный эгоист способен что-то чувствовать? Нет! Он не знает, что это такое! И никогда не знал!

— Я не хочу с тобой больше разговаривать! — сказала Маша и скрылась в сенях.

Сафронов продолжал стоять и смотреть ей вслед. Какая все-таки она еще глупая, зеленая и наивная, несмотря на всю свою взбалмошность, ветреность и упорный эгоизм. Но все же было что-то в ней особенное, отличавшее от всех других женщин. И дело было даже не в живом блеске зеленых глаз, не в том, как порхали крыльями махаона темные длинные ресницы, отбрасывая тень на щеки. И даже не в ее ямочках, расцветавших на лице и сводивших его с ума. Мало ли он встречал на своем пути красивых девушек… Уж он-то, конечно, знал: красивое юное женское тело может свести с ума любого мужчину, и его в том числе. Но нет, совсем не это — нечто иное притягивало его и одновременно отталкивало. И удивляло — да, больше удивляло. Несмотря на свою внешнюю хрупкость, Маша была сильной натурой, пусть совершенно несносной, порой доводящей его до белого каления и все же вызывающей невольное восхищение. Вряд ли она сама осознавала это и, возможно, удивилась бы, если бы он сказал, но она была из тех людей, в которых есть внутренний стержень. Он смеялся над всеми ее замашками, свойственными юности, и придуманными ей идеалами. Мужчина знал: чаще всего эти идеалы рано или поздно разбиваются о суровые реалии жизни. А вот ей, возможно, удастся сохранить свои, даже повзрослев и получше узнав жизнь. Ну а пока…

Пока следует сосредоточиться и узнать, куда подевались Машкины дружки и что задумала эта местная банда. Он должен думать только об этом, а не о том, что она рядом. Им никто не помешает, если сейчас он войдет в дом, запрет дверь и увлечет девушку в спальню, где не заправленная постель еще хранит ее тепло и аромат волос…

Капельки пота выступили на лбу. Сафронов вытер их тыльной стороной ладони, осторожно поставил тарелку на лавку и покинул двор.

Глава 18

Маша, не включая свет, присела к открытому окну, устремив немигающий взгляд на поля и дальний край леса, над которым блекли краски заката. Летом поздно темнело, а она, утомленная домашними делами, ждала прихода ночи. Она сидела у окна, вслушиваясь в тишину, наслаждаясь вечерней свежестью, погруженная в собственные мысли, а деревню неторопливо укрывали сумерки.

Когда они сгустились, девушка встала, отыскала в шкафу спортивную кофту, сменила шорты на джинсы, зашнуровала кеды, небрежно заплела волосы в косу и вышла на улицу. Постояв немного во дворе и не зная, что предпринять, Маша пошла к качелям, что висели на старой вербе, и, присев, стала потихоньку раскачиваться, пытаясь придумать, как быть с ребятами и историей, в которую они вляпались. Реально оценивая собственные возможности, Лигорская понимала, что сама им ничем помочь не сможет. Завтра она должна дать ребятам отчет, но что сказать, не знала. Что происходит сейчас на развалинах старой фермы, девушка не представляла, но идти туда, чтобы проверить, не собиралась. Спросить, ищут ли парней, можно было у Вадима, ведь он наверняка уже обо всем знал, не зря ведь интересовался ребятами. Но разговаривать с ним об этом Маша не хотела, предпочитая делать вид, что ей вообще ничего неизвестно о том, что произошло. Не хватало еще, чтобы Сафронов решил, что она причастна к этой истории…

А деревня жила обычной, неторопливо текущей жизнью, ничего не нарушило ее покой. Все было как обычно. Может быть, все не так страшно, как думали парни? Возможно, никто их не ищет и искать не будет?

Время шло. Качели равномерно раскачивались, а умных мыслей в голове Маши не прибавлялось. Не придумав ничего лучше, она легко спрыгнула на землю и решила исследовать притихшую деревню, утомленную дневными заботами, к приоткрытым окошкам которой уже подкрадывались сны.

«Если их и будут искать, то только ночью», — решила она и, держась в тени забора, пробралась на школьный двор, пустынный и тихий. На сердце росла тревога. Девушка то и дело оглядывалась по сторонам, всматриваясь в темноту, и напрягала слух, прислушиваясь к шорохам и звукам. Что-то зловещее чудилось ей сегодня в ночной тишине. Казалось, даже кузнечики как-то иначе стрекочут. Где-то в зарослях слив тревожно кричала птица.

Лигорская долго лежала в засаде за магазином, но на школьный двор так никто и не завернул. Кажется, даже по дороге никто не прошел. Не слышно было собачьего лая. Не смеялись девки, снова собравшись на лавке. Не таились в темноте влюбленные парочки. Безлюдным и странно притихшим было Васильково. Как будто притаилось, интуитивно чувствуя нависшую над деревней опасность.

Время шло, но ничего не происходило. Выбравшись из-за кустов и поднявшись на ноги, девушка прошлась по двору, для достоверности заглянула под ветви диких слив, но и там никого не было. Куда еще пойти, она не знала. Так и хотелось выйти на дорогу и заорать: «Вот она я, если я вам, конечно, нужна! А я вам нужна, можете не сомневаться, ведь только я знаю, где они!»

Эта игра в кошки-мышки Маше очень не нравилась, но был ведь и другой вариант. А что, если никто и не собирался выслеживать ребят? А вдруг те люди с развалин решили, что любопытные молокососы из деревни не несут какой-то реальной угрозы, и махнули рукой?

Постояв немного посреди школьного двора, Маша вышла на дорогу и побрела домой. Свернув к дому бабушки, она замерла на месте и, втянув голову в плечи, подкралась к забору, чувствуя, как сердце екнуло от страха. Сквозь штакетник Маша увидела темный силуэт. Кто-то сидел на лавочке во дворе. Девушка подкралась к калитке в надежде получше рассмотреть.

«Все, точно за мной пришли! Вот и доигралась!» — мелькнуло в голове. Она оглянулась, прикидывая, как далеко успеет убежать. Бесшумно отступив на шаг, повернулась и уже собралась было сигануть в поле, как вдруг…

— Машка, ты чего там прячешься? — раздался из темноты веселый голос Сафронова.

Услышав знакомый голос, девушка вернулась и вошла во двор. Хотя и понимала, что Вадим представлял для нее не меньшую опасность. Его появление на лавочке во дворе в столь поздний час не предвещает ничего хорошего. Еще свежи были в памяти воспоминания о его последнем ночном визите, да и синяки на запястьях не успели исчезнуть. От него следовало держаться на расстоянии, но тешить самолюбие Сафронова, обращаясь в бегство, как-то не хотелось.

— А я и не прячусь! — ответила девушка, открывая калитку и входя во двор. — Всего лишь проявляю осторожность, а это разные вещи! Девушка я одинокая, а придурков вокруг хватает.

Принципиально не задерживаясь у лавочки, она поднялась на крыльцо, отыскала ключ и повернула его в навесном замке.

— Вот и я о том же подумал, когда шел к себе на вышки. Дай, думаю, дождусь Машу, она девушка одинокая, а я обещал ее матери…

— …приглядывать за ней, — перебила его девушка. — Да-да, я уже слышала об этом. У тебя неплохо получается! Спасибо за заботу! Я пошла спать.

— И в гости не пригласишь?

— Сафронов, какие гости? Ты на часы смотрел?

Маша, наконец, справилась с замком и открыла входную дверь.

— Я-то смотрел, а ты? Да брось, Машка, еще не поздно! Ты ведь не откажешься напоить меня чаем? Признаться, сегодня я еще не ужинал!

Мужчина поднялся с лавочки, легко преодолел ступени и вплотную приблизился к ней.

Лигорская понимала: его следует отправить куда подальше и захлопнуть дверь перед самым носом, но поступить так не решилась. Как бывало уже не раз, в его присутствии она теряла способность здраво рассуждать и действовать. Он смотрел на нее своими серыми, чуть прищуренными глазами, а она чувствовала, как ее будто обволакивало что-то невидимое, заставляя учащенно биться сердце и вызывая дрожь. Колени подгибались, ладошки становились влажными… Она вдыхала его запах, круживший голову, и хотела только одного — обернуться, прижаться к нему, уткнувшись лицом в грудь, почувствовать его объятия и остаться в них навсегда. Рядом с Сафроновым Маша забывала все обиды, думая лишь о том, коснется ли он ее, улыбнется ли, поцелует…

Не обернувшись, девушка вошла в дом, быстро проскочив сенцы, и оказалась в передней. Тут же зажгла свет и занавесила окно. Налила в чайник воду и поставила его на плиту.

Сафронов замешкался во дворе. Маша слышала, как, войдя в сенцы, он захлопнул за собой и запер на щеколду дверь, и на мгновение зажмурилась. Да уж, самоуверенности этому человеку явно не занимать!

Войдя в дом, мужчина заглянул в холодильник и извлек оттуда тарелку с бутербродами, которыми Маша ужинала сегодня. Критически взглянул на них и поставил на стол.

— Ты вообще что-нибудь нормальное ешь или святым духом живешь? — с улыбкой спросил он, присаживаясь к столу.

— Я мало ем. Но в холодильнике еще есть кое-какие запасы. Баба Маня сало приносила и яйца. Хочешь, пожарю? — предложила она.

— Спасибо, не надо! Мне хватит и бутербродов! — сказал он, то и дело поглядывая на нее.

Она выставила на стол чашки, насыпала заварку, достала сахарницу и устроилась за столом напротив. Задумавшись о чем-то и глядя как будто сквозь него, она прижимала к полной нижней губе чайную ложку. О чем сейчас были ее мысли, Сафронов едва ли мог знать, но по тому, как смягчились черты лица и затуманились зеленые глаза, нетрудно было догадаться. Он улыбнулся, чувствуя, как внутри вновь поднимается желание обладать этой девушкой. Она была колючей, дерзкой и вызывающе несносной, но Сафронов знал о ней то, о чем другие, возможно, даже не догадывались. Знал о нежности, спрятанной глубоко внутри. О чувственности и страсти, с которой она, как кошка, ласкалась и отдавалась ему. Да она и походила на кошку своими круглыми, широко расставленными глазами.

Чайник закипел, а она не пошевелилась. Мужчина поднялся и легко дернул ее за косу.

— Машка, проснись, чайник закипел! — сказал он.

— Я слышу! — вздрогнула она и посмотрела на него не совсем осмысленным взглядом человека, который только что находился где-то в заоблачных далях. Опустив ноги на пол, она собралась было встать.

— Я вижу. Сиди уже, я сам заварю чай!

Машка снова подтянула колени к груди и, обхватив их руками, уткнулась подбородком. А Сафронов тем временем налил в чашки кипятка.

— Ты где гуляла так поздно? — спросил он как бы между прочим.

— Как всегда, на школьном дворе!

— Правда? А мне показалось, там сегодня никого не было. Я шел мимо около часа назад и не заметил, чтобы горел костер! Там вообще весь день было тихо.

— Ну, около часа назад нас уже не было там… — расплывчато ответила Маша.

— А где вы были? — не отставал Вадим.

— Да так… Гуляли по деревне. И вообще, какая разница? — как можно беспечнее девушка пожала плечами. — Разве у нас не могут быть свои секреты?

— Сколько угодно! Но сегодня я был у бабы Мани и слышал, как она рассказывала кому-то по телефону, что Андрей вчера куда-то неожиданно пропал. И кажется, не он один! Куда это твои друзья подевались, а, Мария?

Маша отхлебнула чаю, не торопясь с ответом, и взглянула на него из-подо лба.

— А что вдруг такой интерес к ним? — спросила она, небрежно убирая со щеки выбившуюся прядь волос.

— Что ты, радость моя! Интерес у меня только к тебе! — он встретился с ней взглядом, и мальчишеская улыбка коснулась его красивых губ.

— Да неужели? А вот об этом я как раз впервые слышу! — ее ответная улыбка, расцветшая ямочками на щеках, была под стать ему.

— Ох, ты у меня сейчас получишь! — погрозил он ей пальцем.

Она же в ответ показала ему язык. И засмеялась, пропуская предостережения мимо ушей.

Ее голос и смех музыкой ласкали слух, возбуждая и притягивая. Сафронов, едва сдерживаясь, с трудом продолжал оставаться за столом.

— Знаешь, меня всегда интересовало одно обстоятельство! — после возникшей паузы вновь заговорила девушка.

— Это, какое же? — вскинул брови Сафронов.

— Где ты пропадаешь дни напролет? Вроде живешь на вышках, но я не уверена, что ты там ночуешь! Не расскажешь, где тебя носит? Или это еще одна тайна, как и все остальное?

— А ты что же так любопытна?

— Я просто спросила, но, если не хочешь, можешь не рассказывать!

— А тут, собственно, и нет никакой тайны. Я просто, в отличие от некоторых, весь день занят делами!

— Вот как? — притворно удивилась она. — Это какими же?

— Важными! — в тон ей ответил Вадим, допивая чай.

— Ага! — только и сказала девушка, опершись о стол локтями, и уткнулась подбородком в ладони.

Они снова замолчали, но их взгляды то и дело встречались. Желая подразнить ее, Сафронов состроил рожицу, и, не сдержавшись, девушка рассмеялась.

— Вот интересно: как долго ты собираешься так сидеть? — спросил он.

Маша в ответ снова неопределенно пожала плечами, а румянец на щеках выдал охватившее ее волнение.

Они опять помолчали.

— Ладно, спасибо тебе за чай и ужин! — снова первым нарушил тишину Сафронов. — Я, наверное, пойду? — он встал со стула и, подойдя к ней, протянул руку.

Не совсем понимая, что происходит, Маша подала ему ладонь, которую он пожал. Сафронов тряс ее руку, улыбаясь, а потом потянул вверх, заставляя девушку подняться. Соскользнув с табурета, она вдруг оказалась почти вплотную прижатой к нему. В панике обернулась, хотела отступить, что-то сказать, но мужчина не дал ей этого сделать. Ловко завернув ее руку за спину, он притянул девушку к себе и крепко обнял. Она беспомощно подняла на него глаза и растворилась во взгляде, полном желания. Губы ее трогательно приоткрылись. Больше не сдерживаясь, он склонился и приник к ним, овладевая чуть припухшей нижней губой, лаская ее языком…

Маша закрыла глаза и обмякла в его руках. Она чувствовала, как дрожь желания разбегается по венам сладкой истомой, нарастает, как цунами, готовое вот-вот смести все на своем пути. Дыхание сбилось. Чтобы не упасть, она обвила свободной рукой его шею. Девушка страстно и нежно отвечала на поцелуй, прижималась к Вадиму всем телом и не хотела отпускать. Ей нравилось с ним целоваться.

Его губы не отрывались от ее раскрытых пухлых губ, а руки неторопливо блуждали по телу, лаская плечи, спину, опускались ниже… Ноги не держали ее. И она понимала: если он разомкнет объятия, она просто упадет. А мужчина вовсе не собирался этого делать — наоборот, подхватил ее на руки и понес в заднюю комнату, где осторожно опустил на кровать и хотел было отстраниться, чтобы снять с себя одежду, но Маша, по-прежнему обнимая Вадима за шею, не отпускала его.

— Ты так и будешь обнимать меня одетого? — хрипловато прошептал он ей на ушко и поцеловал в щеку.

Лигорская разжала руки. Сафронов быстро стянул с себя одежду, но, прежде чем снова вернуться к Маше, включил в комнате свет.

Приподнявшись на подушках, она хотела спросить: «А свет зачем?» Но Вадим уже был рядом, снова обнимая ее и притягивая к себе. Девушка не понимала, как и когда исчезла с нее одежда. Закрывая глаза, она чувствовала его руки и губы, ласкающие ее тело и оставляющие на нем горячие следы острого, почти болезненного удовольствия. Задыхаясь, Маша то хватала его за руки, останавливая, то шептала пересохшими губами: «Еще! Еще! Пожалуйста, еще!»

— Я больше так не могу, я сейчас взорвусь, — прошептал, наконец, мужчина, обжигая ее губы горячим дыханием.

Сафронов приподнялся. Он не мог отвести от нее взгляда. Машка нетерпеливо зашевелилась и открыла глаза, не понимая, почему он остановился. И покраснела, хотя и не отличалась особой скромностью. Он так смотрел на нее…

— Выключи свет… — прошептала она охрипшим голосом и потянулась к простыне.

— Нет, я хочу видеть тебя, — последовал ответ.

Он перехватил ее запястья и прижал над головой к подушке. Склонившись над Машей, мужчина, наконец, сделал то, о чем кричало и чего жаждало ее тело. Став единым целым, они содрогались от наслаждения, неотрывно глядя друг другу в глаза, в которых отражалось все, что происходило с ними.

Потом, когда Сафронов уснул, Маша приникла щекой к его груди, время от времени нежно и легко касаясь губами его влажной гладкой кожи и слушая ровное дыхание. Даже во сне он не размыкал рук, удерживая ее в объятиях, а ей отчего-то хотелось плакать. Девушка понимала и подсознательно чувствовала, что этот мужчина проник в ее душу и сердце много глубже, чем ей того хотелось бы. И сейчас она впервые подумала о скором расставании, которое неизбежно… Ей ведь придется уехать, да и ему тоже… У них разные жизни и судьбы, но как ей не хотелось с ним расставаться!

Утром, разбуженная солнечными лучами, заливающими комнату, и легким, раздувающим занавески ветерком, Маша обнаружила, что в постели она одна. Чуть приподнявшись, девушка огляделась и зажмурилась. А впрочем, стоило ли ожидать другого? Так ведь проще! Что Сафронов мог сказать ей утром? О чем им вообще говорить? Они совершенно разные люди, и кроме постели их ничего не связывает…

Отбросив в сторону простыни, Маша встала и, на ходу натягивая футболку и коротенькие шорты, вышла в переднюю комнату. Да так и замерла в проеме, прислонившись к дверному косяку.

На столе, заботливо накрытый льняным полотенцем, стоял завтрак, приготовленный Вадимом. Подойдя ближе и едва сдержав улыбку, которая помимо воли расцветала на губах, Маша стянула полотенце и приоткрыла тарелку. Омлет с помидорами и луком, тосты с сыром и колбасой, тарелка домашнего творога с малиной и большая чашка теплого душистого чая! Все это было приготовлено мужчиной, девушка не сомневалась. И в таком его поступке правды было больше, чем в словах или взглядах.

Забравшись с ногами на табурет, Машка пододвинула к себе тарелку с творогом и чай. Что бы ни говорил Сафронов, как бы ни поступал и с кем бы ни проводил время, теперь она знала: к ней у него особенное отношение. И таковым, по сути, оно было всегда. Осознание этого вдруг наполнило душу таким светлым, легким, прозрачным и ярким, прямо как солнечные лучи летнего денька за окном, счастьем, которое раньше ей было неведомо. Хотелось смеяться и, закрыв глаза, просто сидеть и мечтать, забыв обо всем на свете. Безмятежность и радость легкой волной уносили Машу в другую реальность, где были только они вдвоем. Лигорская неторопливо ела и улыбалась, поглощенная воспоминаниями.

И, наверное, она весь день просидела бы вот так, если бы случайно ее взгляд не остановился на циферблате старого будильника. Вскочив со стула, девушка, как ошалелая, заметалась по дому. Время на часах перевалило за двенадцать. Она безнадежно опоздала на тайную встречу с ребятами, совершенно забыв о них.

Лигорской понадобилось пять минут, чтобы собрать волосы в хвост, сунуть ноги в шлепанцы и закрыть дом. Выбежав со двора и не глядя по сторонам, девушка перебежала дорогу и нырнула в рожь, напоминавшую золотистое бескрайнее море, по которому то и дело бежала рябь. Пригибаясь к земле и петляя, как заяц, Машка понеслась к полуразрушенному торфобрикетному заводу, огибая деревенские огороды.

Время от времени она поднимала голову и посматривала по сторонам, но ничего подозрительного не замечала. Простирающиеся просторы были тихими и безлюдными.

Когда показались красные кирпичные стены, девушка решила было, что ребята не дождались ее и ушли. Кругом ни души. Только птички пели, лес шумел да ветер качал луговые травы.

Оглядываясь вокруг, Машка подошла ближе и заглянула внутрь. Там было пусто. Окликнуть ребят она как-то не решилась. Для достоверности обошла полуразрушенное строение по периметру. Все напрасно. Их здесь не было. «Точно ушли! — подумала Машка, присаживаясь на поваленную балку. — И что теперь делать? Где их искать?»

Наверное, девушка ушла бы обратно, если бы не беспокойство о том, что могут предпринять товарищи, не дождавшись ее. Они отчаянные, она это знала, и сейчас могли уже держать путь к развалинам старой фермы. Машка собралась было подняться, чтобы уйти, когда раздался негромкий свист, заставивший ее вздрогнуть и беспокойно оглянуться.

Парни подошли к ней сразу с трех сторон. Видимо, не застав ее на месте в назначенное время и забеспокоившись, они не стали ждать у стен завода из-за боязни угодить в ловушку. Разделившись, ребята залегли в разных местах. И конечно, видели, как она пришла, но показались не сразу, решив немного подождать и понаблюдать за окрестностями. А вдруг за ней «хвост» притащился?

Они угрюмо глядели на девушку из-подо лба.

— Ты опоздала, Машка, а мы за это время такое успели передумать! — первым заговорил Андрей, с явной претензией взглянув на нее.

Лигорская поморщилась.

— Да, я проспала. Но только потому, что до рассвета рыскала по деревне, пытаясь хоть что-то узнать! — слишком уж беззаботно отозвалась она, не обращая внимания на вид ребят и тон брата.

Сегодня ей вряд ли хоть что-то могло испортить настроение.

— И как? — по-прежнему глядя на нее с подозрением, спросил Васька.

Парни, в отличие от Машки, вероятно, были не в духе, и виной этому было не только ее опоздание.

— А вы чего такие угрюмые и злые? Я, кажется, уже извинилась…

— Блин, Машка, посидела бы ты в чужой деревне у чужих людей, посмотрели бы мы на твое настроение! Домой хочется…

— Ну, товарищи, я-то здесь причем? Нечего было соваться, куда не следует!

— Ладно, придурки мы, и что теперь? — со злостью вспылил Хоменок.

— Ничего, — спокойно отозвалась девушка. — Только на мне вымещать свою злость не надо!

— Ладно, извини. Ты лучше скажи: как там, в деревне? — миролюбиво обратился к ней Швец.

— Да как всегда! Чуть тише, конечно, но только оттого, что вас в Васильково нет! А так все как обычно.

— В смысле «как обычно»? — взвился Кулик. — Блин, что за бред? Да такого быть не может! Они не могут нас не искать! Не-е-е, Машка, чего-то ты недоглядела вчера. Они не могут это так просто оставить! Если б они тогда не замешкались… Нам бы уже каюк пришел! Да они должны были уже всю деревню вверх дном перевернуть!

— Наверное, они решили иначе! И вообще, знаете что? Если вы такие умные, возвращайтесь домой и сами во всем разбирайтесь! — надула губы Машка и отвернулась от них.

— Так, ладно, Васька, хватит! — помолчав немного, снова заговорил Сашка. — Значит, все остается по-прежнему. Машка следит за тем, что происходит в деревне, а мы все двигаем назад в Гончаровку. Для нашей же безопасности это пока лучший вариант. В конце концов, прошел всего один день. Завтра снова встречаемся здесь. Если уж и сегодня в деревне будет тихо, вернемся домой. А там будь что будет! — решительно заявил он.

Ребята с ним согласились.

— Маш… — обернулся к ней Андрей.

— Я так понимаю, вы мне не доверяете больше? — буркнула девушка.

— Да нет, ты что! Конечно доверяем. Просто ты пойми: нервы совсем сдают! Это странное затишье… не к добру оно, вот точно тебе говорю!

— Ладно, сегодня ночью снова залягу в засаде или, может быть, хоть одним глазком загляну на развалины, — миролюбиво согласилась Машка и встала, намереваясь уйти. — Я пойду, ребят!

— Уже? Так скоро? Ты же только пришла, посиди еще немного с нами! Хоть поболтаем! — стали упрашивать ее друзья.

Маша осталась, но разговор не клеился. Парни были взвинчены и напряжены. Они могли думать и говорить только о том, как целыми и невредимыми выбраться из этой передряги. А Лигорская думала о Сафронове, хоть и осознавала всю бесполезность такого занятия. Ей хотелось поскорее вернуться домой и увидеть его. Где он сейчас, интересно? Чем занят? Думает ли о ней? Вспоминает? Скучает?

Через полчаса, не в состоянии дальше тянуть время и сидеть здесь, девушка решительно поднялась.

— Все, ребята, я правда пойду. В конце концов, наше долгое пребывание в этом месте может быть замечено!

— Маш, я провожу тебя, — тут же встрепенулся Хоменок.

— Не стоит, я доберусь сама.

Махнув на прощание рукой, девушка направилась к шоссе и перешла его. А дальше по кочкам осушенного болота добралась до зарослей орешника и скрылась в них. Парни еще постояли немного, глядя ей след, а потом через поля и лес отправились обратно в Гончаровку.

Машка, стремясь поскорее попасть домой, даже не пыталась быть осторожной, почему-то уверенная, что опасаться в самом деле нечего. Почти бегом добравшись до «корчей» — так в деревне называли небольшие островки леса, разросшиеся в лугах и поле, — она остановилась, чтобы отдышаться. Здесь, в густой тени огромных кустов, было прохладно и свежо. Пели птицы и шелестела листва…

Лигорская не услышала ни шороха, ни треска под ногами крадущегося за ней человека. Она даже не почувствовала чьего-то присутствия… Просто вдруг ей зажали рот, заломили руку и обездвижили. Горячее дыхание коснулось щеки, но прежде она ощутила аромат дорогого парфюма…

— Ну что, радость моя, добегалась? — негромко и угрожающе произнес Сафронов и чуть выше приподнял руку, причиняя ей боль.

На глазах у девушки выступили слезы.

— А я ведь предупреждал тебя, помнишь? И я не шутил, между прочим. А уж они тем более. Больно, да? Поверь, это ничто по сравнению с тем, что сделают они, если ты и твои придурковатые товарищи попадутся к ним в руки. Я же просил тебя держаться подальше от развалин фермы, верно? Просил или нет? Но ты ведь у меня самая умная, правда? Забыла, как в сторожке сидела? Или как скулила, когда я тебя оттуда вытащил? Хочешь еще? Только теперь, радость моя, шутки кончены. И то, что случилось в прошлый раз, было легким предупреждением. Вы уже достали их и меня! Все не можете угомониться? Приключений ищите на одно место? Считай, что нашли! Значит так, — Сафронов резко отпустил девушку, но лишь затем, чтобы схватить ее за руку повыше локтя и развернуть к себе. Он был в ярости. — И не реви! — заорал мужчина и так тряхнул Машу, что ей показалось, будто голова сейчас оторвется. — На этот раз слезы тебе не помогут! И на меня они не подействуют! Вообще скажи спасибо, что есть я! Иначе бы ты с твоими дружками давно лежала по соседству с покойниками на деревенском кладбище. Закопали бы вас, как неразлучных товарищей, в одной могиле и забыли! А теперь давай излагай!

— Я ничего им не говорила! — даваясь слезами, прошептала она.

— Конечно! Они сами обо всем догадались! Так я и поверил! Эти тупые отморозки с прокуренными мозгами… Ну, рассказывай, что вы там задумали? Каков был план? — мужчина сильнее сжал ее руку.

— Никакого плана не было, — сквозь слезы, катившиеся по щекам, проговорила она. — Я не вру. Они просто увидели огни на развалинах. Они в пруду рыбу удили! Да сколько еще ты со своими дружками будешь обворовывать деревню и окрестности?!

— Это не твоего ума дело! — грубо оборвал девушку Сафронов и, развернувшись, поволок ее за собой.

Маше приходилось почти бежать за ним, спотыкаясь и старясь не упасть. Она задыхалась, то и дело всхлипывая, но он не обращал на это внимания. Сафронов был в бешенстве, а таким Маша его не видела. Это даже сравниться не могло с той ночью, когда он явился к ней в дом пьяным и злым, подстегиваемый ревностью. Оказывается, тогда это были сущие пустяки, не имеющие на самом деле для Вадима особого значения. То, что она устроила тогда, задело его самолюбие и не более того. Но сейчас его потемневшее от гнева лицо, чуть прищуренные глаза, колючие и злые, брови, сдвинутые на переносице, и сжатые губы по-настоящему испугали ее. Его лицо было чужим, отталкивающим, почти уродливым. Это был не тот Вадим, которого Маша знала.

— Я тебя ненавижу! — сквозь слезы проговорила она ему в спину.

— Переживу! — не оборачиваясь, бросил он, и девушка не увидела привычной усмешки.

— Не сомневаюсь. Тебе ведь по жизни плевать на все…

— Так, хватит мне тут театральщину разводить! — рявкнул он и обернулся. — Что ты делала у бывшего завода? Встречалась со своими дружками, так? Они что, как партизаны, в лесу затаились? И как в лучших фильмах о разведчиках, ты у них за главную, не так ли? Ну, так какую информацию ты передала им сегодня? И когда вы снова условились встретиться? — он говорил отрывисто и холодно.

Маша упрямо сжала губы, а Сафронов сильнее стиснул пальцы.

— Я ненавижу тебя!

— По-моему, я уже это слышал! Все, Машка, твои игры кончились, теперь будем играть в мои! Так когда? — отчуждение в интонации его голоса было таким очевидным, что Лигорская даже вздрогнула.

— Завтра!

— И что?

— Ничего! Я ничего не знаю. Они думают, что их будут искать. А я должна узнать и сообщить, ищут их или нет. Но в деревне ничего не происходит и никому они не нужны…

— Ты так уверена в этом? — Сафронов усмехнулся.

— Значит так: завтра ты оправишься к ним и скажешь, что в деревне их действительно ищут. И возвращаться им крайне опасно. Пусть посидят в лесу недельку-другую, подумают. А ты будешь ходить к ним каждый раз и докладывать! Что говорить — это уж сама придумай, с фантазией у тебя все в порядке. Главное, чтобы в деревне этих отморозков не было и они больше не совали носы туда, куда не следует. А ты, радость моя, будешь сидеть дома, заниматься домашними делами, как все нормальные девчонки! Спать будешь ложиться с наступлением темноты и вставать к завтраку, а не к обеду. Книги читать и вечера коротать в компании бабы Антоли и ее подружек!

— Ты придурок, что ли? — закричала Маша, позабыв обо всем на свете, и попыталась ударить его.

Сафронов же перехватил руку девушки и, толкнув, прижал ее к дереву.

— Только посмей ослушаться меня и увидишь, что будет! Поверь, я не шучу! Надеюсь, я тебе все доходчиво объяснил? В следующий раз объяснять будут они и снисхождения не жди. Им, как и мне, совершенно ясно, кто стоит во главе вашей компашки! И все же, я думаю, ты девочка умная, актриса, к тому же не станешь рисковать своей смазливой мордашкой. У тебя уже есть шрам на лице, и сомневаюсь, что нужны другие! — вкрадчиво прямо ей в лицо сказал Сафронов. И неожиданно отшатнувшись от нее, освободил руки, а потом отвернулся и зашагал прочь.

Глава 19

— Во, мая ўнучачка, як! — тяжко и горестно вздохнула баба Антоля, опускаясь на ступеньку невысокого крыльца. — Чужы чалавек дровы коле, а родны сынок во ўжо колькі гадоў і вачэй не паказвае! — Деревянная палка, которую бабушка называла «киёк», нервно дрожала в ее иссохших старческих руках, вырисовывая на песке замысловатые узоры.

Баба Антоля вернулась из Минска несколько дней назад, и жизнь в маленьком домике пошла своим чередом, вернулась в привычное русло. Машка очень обрадовалась возвращению старушки. Близкое присутствие Сафронова, его неусыпный контроль, холодность, граничащая с враждебностью, издевательские усмешки и молчание угнетали и действовали на нервы. Находясь рядом с бабулей, девушка как будто ограждала себя от него, ей было спокойнее. Конечно, он сразу предупредил, что с возвращением старушки ничего не изменится, и все же теперь ей дышалось легче, что ли.

На следующий день, после того как он выследил ее в кустах орешника, Маша отправилась на встречу с друзьями и наплела им такое… Ребята, конечно, перепугались и на несколько дней, во избежание опасностей, вообще залегли на дно. Они не встречались, а Сафронов не давал каких-то конкретных указаний. Вернее, теперь он мог дать ей всего лишь одно, которое позволило бы парням вернуться в деревню. Но с этим мужчина не торопился. И Машка, злясь все больше, отчетливо понимала, что он просто ловко припер ее к стенке. Даже родителям никогда подобное не удавалось, а он… Но бесило Машу другое. Он заставлял ее сидеть по вечерам дома, сам же ночи напролет проводил с местными девками. Впрочем, даже если бы она и захотела, сходить ей все равно было не к кому. Кроме ребят у Маши не было друзей в Васильково.

Лигорская ревновала Вадима и ничего не могла с этим поделать. Лежа ночами без сна, думала о нем, вспоминала те волшебные мгновения их близости, и ей хотелось кричать и топать ногами от злости, ревности и безысходности. Интуиция подсказывала ей, что больше они не повторятся. За все эти дни он ни разу не посмотрел на нее. Вернее, Сафронов следил за ней взглядом, но ни разу его серые глаза не зажглись нежностью и теплотой, в них не вспыхнули искорки смеха и неприкрытого желания, которое вызывало в ней сладостную волну чувственного возбуждения. Теперь его взгляд казался странно застывшим, пустым, не выражающим ничего. Маша встречала его и чувствовала, как ее передергивало, и тут же спешила отвернуться.

Лигорская опустилась рядом с бабой Антолей и прислонилась виском к теплым шершавым бревнам, из которых был сложен дом. Лениво отмахиваясь от назойливых мух, она из-под опущенных ресниц потихоньку наблюдала за Сафроновым. Он был в одних шортах и босиком. Загорелая кожа блестела от пота, который струйками стекал по лицу и шее, теряясь в золотистых завитках на груди. То и дело, выпрямляясь, он пытался обтереть лицо тыльной стороной ладони, но этого надолго не хватало. Июль выдался сухим и жарким. Мужчина останавливался передохнуть всего на несколько секунд, потом снова принимался за работу. Мышцы играли на его руках, и девушка, невольно любуясь им, думала о том, что Вадиму, наверное, трудно и непривычно заниматься тяжелым деревенским трудом, но он не жаловался, а второй день колол и складывал дрова.

Маша тосковала по нему. Ей так не хватало его улыбок, разговоров, подтруниваний, прикосновений, поцелуев! В вакууме отчужденности девушке было холодно и пусто.

— Бабушка, а чего он не заходит? — несколько рассеянно спросила она, думая о другом.

Единственный сын бабы Антоли, Савелий, — тот самый, которому в детстве рассказали о кладе, — жил в Васильково, только на другом конце деревни. И за все свои двадцать лет она видела его лишь однажды — на юбилее бабули, и то жена скоро увела его домой.

— Дык яна не пускае яго, Машуня! Кажа, што я старая ведзьма, і не пускае! А ён слухае яе і не ідзе! — со слезами в голосе и давней, не проходящей болью ответила старушка.

— Ну он, вообще-то, не ребенок маленький! Ему-то уже за шестьдесят! Наподдал бы ей и пришел, если бы хотел!

— Ага, мая ўнучачка, хіба ж ёй паддасі? Прыб'е… Раз во было, ішоў з фермы, калі працаваў яшчэ і каровы был! там. Зіма тады лютая стаяла. Снегу ў пояс. I зайшоў да мяне. Замерз, бедны, аж сіні. Сеў у пярэдняй хаце ды як загалосіць! Не магу больш, кажа, так жыць! Заела зусім! А я і сама з ім плачу… Ён жа ў мяне адзін сынок! А яна крутога нораву, не пацерпіць гэтага. Я яго пакарміла, выпіць дала, каб сагрэўся. Толькі ён закурыў, як яна прыляцела. Я на дзверы стала, дык яна мне ў грудзіну як дала, я і ўпала. А яго загрудкі згрэбла і на вуліцу вытаўкла! Ён жа без адзежы, а там холад сабачы! Яна яго ў двары ў сумёт паваліла і — мордай у снег, a ў яго кроў з носу як хлыне… — бабушка на мгновение замолчала и утерла кончиком платка слезу, скатившуюся по морщинистой щеке. — А я ў акно глядзела і ўсё бычыла. Тады яна па вёсцы слух пусціла, што я развесц! іх хацела!

— Ну ведьма! А что же он, бабуль, на ней женился? Или в молодости она не была такой? — спросила Маша.

— Ды дзе там, Машунь! Яна ж за яго старэйшая на колькі гадоў! Ён зусім малады быў, только з арміі прыйшоў. Тыды ж ні выпіўкі не было, ні пяпярос. А яна дзесь купляла і яго прыманьвала гэтым. Я вельмі не хацела, каб яны жаніліся. А тыды дзетк! пайшл!…. Яны ж у мяне жылі, пакуль хату сваю не паставілі. Я ж іх маленькіх гадавала і шкадавала, a яны і забыліся на бабу цяпер! — баба Антоля замолчала и погрузилась в свои мысли.

А Маша подумала о том, что ей совсем не жаль деда Савву. Он бабушке не помогал и не жалел ее, как она того заслуживала, боясь своей мегеры-жены. А ведь всего-то и нужно было поставить ее на место, чтобы она раз и навсегда уразумела, кто в доме хозяин, и поджала хвост.

Еще один летний день клонился к закату. Солнце опускалось за грушу, заливая окрестности густым золотисто-багряным светом, но вечер не принес долгожданной прохлады. Вот уже недели две не было дождей.

— Душна сёння, як бы навальніцы ўночы не было! — пробормотала бабушка себе под нос и стала тяжело подниматься.

Маша поддержала ее, сама же так и осталась сидеть на крыльце.

— Пайду, мая ўнучачка, мо што на вячэру чалавеку гэтаму збяру, а ты палі яму, а то сапрэў увесь! Зараз ручнік прынясу.

Баба Антоля ушла в дом, а потом вернулась со льняным полотенцем, которое и протянула девушке. Сафронов продолжал рубить дрова, а Маша сидела не двигаясь…

Только когда мужчина выпрямился и отложил топор, Лигорская поднялась и подошла к нему.

— Баба Антоля просила передать, — сказала она, протягивая ему полотенце.

Мужчина смотрел на нее, не торопясь, однако, взять рушник. Он искал ее взгляд, а она упорно его отводила.

— Как дела? — зачем-то спросил Сафронов после минутного молчания и потянулся за полотенцем.

Девушка вскинула глаза и взглянула на него. Сафронов смотрел на нее, чуть наклонив голову, перекладывая полотенце из одной руки в другую. Он остановил взгляд на уголке ее красивых губ и презрительно скривился в усмешке.

— Замечательно! — бросила девушка и, отвернувшись, ушла в дом.

А ночью действительно разразилась гроза. Неподвижный тяжелый воздух пронзали синие разряды молний, гром сотрясал землю и стены дома, а потом полил дождь.

Комнаты в доме то и дело озаряло призрачными вспышками, и становилось светло, как днем. Машка и баба Антоля не спали. Старушка, сидя на кровати, крестилась на икону в углу, беззвучно шепча молитву. А девушка лежала на боку, прижавшись щекой к подушке, смотрела немигающим взглядом в окно, по стеклу которого беспрестанно стекали дождевые капли, и думала о Вадиме.

Не в состоянии противиться мыслям о нем, причинявшим боль, она все равно поддавалась этой непреходящей слабости. Маше и хотелось бы оставить в прошлом воспоминания о мужчине и о том, что произошло между ними, не терзать себя, но она не могла. В свои двадцать она ничего не знала о любви, прекрасно понимая: все, что было в ее жизни ранее, — что угодно, но только не настоящие чувства, с таким блеском ею разыгранные. Так происходило не потому, что она была ветреной или своенравной, несерьезной или пустой. Нет, просто эмоции не касались тайных струн ее души, спрятанных глубоко внутри, не вызывали ответной реакции. Но ведь и Сафронов не мог их коснуться. Не хотел, не прилагал усилий. Он просто развлекался, не более того. Так что же случилось с ней? Она не знала ответа на этот вопрос и страшилась будущего…

Прошла, по меньшей мере, еще одна неделя, прежде чем Вадим разрешил ребятам вернуться в деревню. Все это время Маша встречалась с ними на заброшенном заводе и говорила все, что приходило в голову. У нее не было конкретных указаний — главное, чтобы ребята держались подальше от Васильково и ее самой. Особенно от нее. Постепенно до Лигорской дошло, что для Сафронова это было главным. Он просто наказывал ее подобным образом, лишая компании и общения. А сам ночи напролет пропадал неизвестно где.

Иногда, встречаясь с парнями и рассказывая им всякие небылицы о том, что происходит в деревне, Маша замечала, будто они не верят ей. Ребята не высказывали этого вслух, но в глазах их сквозило явное недоверие и девушке было не по себе. Так хотелось рассказать им правду, причем с самого начала! Но она так и не решилась на это. Да и что бы теперь это изменило?

Они обрадовались, когда она сообщила, что опасности уже нет и они могут вернуться в деревню. Но в первый же вечер, собравшись на школьном дворе, не позвали ее присоединиться. Когда баба Антоля уже легла и погасила везде свет, Маша неслышно покинула дом через окно и отправилась в деревню. И даже не удивилась, увидев костер за старым магазином и ребят, которые праздновали свое возвращение.

Безусловно, это обидело ее. И первым желанием было пойти к ним и выяснить, в чем дело. Но она не подошла, просто развернулась и отправилась обратно. Что она могла им предъявить? Нагромождение очередной лжи? Нет уж, хватит.

К тому же и кроме обиженных друзей ей было о чем подумать. Той ночью, вернувшись домой, девушка так и не легла спать. Сидела на лавочке во дворе, кутаясь в спортивную кофту, и, глядя на яркую и близкую звездную россыпь, пыталась разобраться в собственной жизни. Как-то запуталось все. И было тревожно. Откуда взялось это чувство, и почему оно не отпускало, преследовало ее?

Маша пыталась проанализировать и понять, что с ней не так. Чего конкретно она боится? Ей ведь не грозила какая-то реальная опасность. Это не зависело от внешних факторов и людей, с которыми свела ее жизнь. Ребята. Сафронов… Еще весной их не было в ее жизни, и Маша не особенно от этого страдала. У нее были друзья и своя компания. А еще планы, мечты и стремления, которые хотелось однажды воплотить в жизнь. Она жила этим и радовалась, как любая нормальная столичная девчонка.

Так что же пошло не так? Лето закончится, и она уедет. Да ей и пора уже, а она как будто все ждет чего-то и оттягивает отъезд. Чуда не произойдет, Маша понимала это. Но как уехать, зная, что Сафронов еще останется здесь? Она не могла бросить все как есть, но и изменить что-либо не имела возможности. Впрочем, даже самой себе она не могла дать однозначный ответ, чего ждет от Вадима. Они ведь не могут быть вместе, да и с какой стати? Она вернется в Минск и заживет прежней жизнью. И все будет как раньше! Или нет? Вот именно это тревожило и не давало покоя!

Очень хотелось закурить, но в последнее время запах сигарет вызывал тошноту. И вообще собственное здоровье беспокоило девушку. Вчера ее чуть не вырвало от запаха сала, которое бабушка жарила к картошке. Раньше Машка не замечала за собой подобного. Наверное, у нее ко всему прочему разыгрался гастрит, хотя она никогда не жаловалась на болезнь желудка.

А в деревне между тем наступила вторая волна сенокоса. Особая пора оживления и какого-то лихорадочного, веселого возбуждения. Во время сенокоса, последнего и завершающего в этом году, Васильково практически пустовало. С первыми лучами солнца все, кроме уж совсем немощных стариков и маленьких детей, уезжали на луга и возвращались только к вечеру. Сено косили, сушили, переворачивали, сгребали в копны, а потом отвозили ко двору и забрасывали на чердаки или складывали в высокие стога. А погода в начале августа уже капризничала. И если с утра светило солнце, к обеду уже запросто мог накрапывать дождь.

У бабы Антоли коровы не было, но это не значило, что Маше Лигорской удалось избежать участи отправиться на сенокос. У бабы Мани было большое хозяйство, и требовалась любая помощь. Вместе с ее внуками девушка вставала рано утром и отправлялась под Гончаровку на осушенные болота, где заготавливали сено.

Что-то особенное и неповторимее было в том, как городские мальчишки и девчонки гребли сено, то и дело перекликаясь и смеясь. Они оборачивались, успевая шутить, и время от времени затягивали песни, похожие на те, что когда-то пели их матери и бабушки. И эти моменты оживляли в памяти давно забытые кадры прежней жизни, которую помнили старики, стремившиеся побывать на сенокосе и, работая наравне с молодежью, ощутить невероятную атмосферу живости, легкости и веселья, витавшую в воздухе. Вдохнуть ее, как глоток живительного эликсира, и вспомнить давно ушедшие золотые годы своей молодости.

Сашка Хоменок смеялся, глядя, как его дед пытается наравне с ним работать косой. А Васька Кулик подтрунивал над своим. И только Машка не понимала всего этого восторга, не находя ничего особенного в тяжелой работе под палящим солнцем, от которой потом болели руки, ноги и нестерпимо ломило поясницу. На ладонях появились мозоли. Возвращаясь вечером домой, Маша принимала душ и без сил падала на кровать, тут же засыпая. А утром все повторялось вновь.

Работая на открытом пространстве, Лигорская натягивала бейсболку пониже, но в голову все равно пекло. Она чувствовала себя не очень хорошо. Ее мутило, и кружилась голова. Бывали моменты, когда девушке приходилось останавливаться и, опираясь на грабли, стоять несколько минут, ожидая, когда пройдет приступ дурноты. Лигорская все время боялась, что однажды просто упадет в обморок и ее засмеют на всю деревню, обозвав неженкой и белоручкой.

Ее товарищи и Сафронов, конечно, тоже были на сенокосе. Но Маша неизменно старалась держаться подальше от них. Она не хотела, чтобы кто-то из них увидел, что останавливается она не потому, что устала, а потому, что плохо себя чувствует. А еще хотелось побыть одной и подумать. Девушке просто необходимо было осмыслить и принять происходящее, осознать ту новость, которую она вот уже несколько дней носила в себе и не знала, что с ней делать.

В последний день сенокоса, когда все сено было сложено в скирды, решили заночевать на болоте. Машку не обрадовала подобная перспектива, но возвращаться никто не собирался и ей пришлось остаться.

Чудесный летний вечер опустился на землю. От болот потянулась дымка испарения, обволакивая все вокруг прозрачной влажной пеленой. Как по команде мужчины стали разводить костер. Девки, то и дело заливисто смеясь, нарезали сало, огурцы, помидоры и хлеб. Старухи готовили на возах постель. Неподалеку, пофыркивая, паслись распряженные лошади. Кто-то из стариков вытащил бутылку самогона, появление которой вызвало ликование в толпе. Кто-то затянул «Расцвела под окошком белоснежная вишня…», и молодежь со смехом подхватила старый мотив.

А Маша не знала, куда себя деть. Кажется, она одна не разделяла всеобщего приподнятого настроения. Ей не хотелось здесь быть и чувствовать, как мучительно и больно для нее все происходящее. Она почти не замечала людей. И впервые ей было плевать на ребят, которые демонстративно не желали ее замечать. Казалось, каждая клеточка ее тела, каждый нерв, натянутый до предела, мог реагировать на присутствие только одно человека — Вадима. Во всеобщей толпе смеха, шуток и разговоров она слышала его смех, его голос, ловила взгляды и улыбки, подаренные другим. И так хотелось бежать от него подальше, не в состоянии и дальше терпеть его явное равнодушие. А еще плакать от растерянности, беспомощности и страха.

Несколько дней назад смутные подозрения относительно собственного здоровья заставили Маша Лигорскую отправиться на мотоцикле в ближайший районный центр и купить в аптеке тест на беременность. Результат оказался положительным. На некоторое время это повергло ее в ступор. Она сидела на кровати, смотрела на две розовые полоски и чувствовала, как ее пробирает нервная дрожь. Такого она не ожидала, до последнего надеясь, что это просто сбой организма или нервы. Но теперь обманывать себя бессмысленно. Нужно смотреть правде в глаза. Она ждала ребенка от Сафронова. В этом Маша не сомневалась. Но разве ее беременность что-то меняла? На этот счет девушка не обманывалась. Она была не из тех глупышек, что надеялись ребенком привязать к себе мужчину. К тому же что-то ей подсказывало: Сафронов не из тех мужчин, которых можно этим удержать. Что между ними есть? Три ночи, забыть которые она никогда не сможет, но и только. Для него она одна из многих. И таковой останется навсегда. Сейчас Лигорская отчетливее, чем когда-либо, понимала, какая пропасть на самом деле между ними. И она не станет меньше. Маша не могла представить их совместную жизнь, более того, она не видела для себя другой жизни, кроме той, которой жила. Но знала она также и другое. Ответственность за этого ребенка лежит на них обоих, а значит, Сафронов должен о нем знать.

Но сначала Маша хотела для себя решить, хочет ли она сохранить беременность, которая совершенно не входила в ее планы. Она никогда не думала о детях и считала, что если и появятся они у нее когда-нибудь, то лет так через десять, не раньше. Но мы предполагаем, а Бог располагает. И все же Маша не могла позволить себе родить, став матерью-одиночкой и перечеркнув тем самым все свои честолюбивые мечты и стремления. И дело было не только в них. Обстоятельства ее жизни в родном доме были таковы, что ей самой там покоя не дадут, а уж если появится ребенок… Но если даже теоретически предположить, что рядом с ней будет Вадим… При мысли об этом она поежилась… Если рядом будет Сафронов, все может быть по-другому.

Противоречивые чувства терзали и разрывали на части, а к ним примешивались смятение и страх. Но где-то в глубине души рождалась уверенность в том, что она хочет быть с этим мужчиной вопреки всему на свете.

— Машка! — окликнула девушку баба Маня, прервав ее размышления. — Ты чаго там стаіш адна? Хадзем сюды, зараз будзем бульбу печаную есці!

Девушка нехотя поплелась к костру, на ходу выломав сухую хворостину, и опустилась на землю, скрестив ноги по-турецки.

— Машка, ты сало с хлебом будешь? — предложил кто-то из девчонок.

Девушка поморщилась и покачала головой. Все, кроме свежих овощей, фруктов и сладенького вызывало приступы тошноты. У нее определенно был токсикоз.

— У меня на возу обед лежит, бабушка завернула. Я сейчас принесу… — Лигорская собралась было подняться, но кто-то дернул ее за руку, заставляя сесть обратно.

— Да брось, Машка, тут и без твоего обеда еды хватает!

Баба Маня протянула ей кружку с компотом и кусок булки. Она покорно приняла угощение, а ребята, сидевшие чуть поодаль, презрительно ухмыльнулись. Дожилась Машка, компот пьет! У них-то была припрятана бутылка самогонки, которую они и намеревались распить чуть позже. А с подружкой своей бывшей, зачем-то обманувшей их, они больше не делились.

Но девушка, казалось, их усмешек и выразительных взглядов даже не заметила. Она неторопливо жевала булку, запивая компотом, и неотрывно смотрела на потрескивающие всполохи огня.

— Эх, хлопцы! Калі і мы был! такімі во маладымі? Ну во, здаецца, толькі ўчора! — вздохнул старый Хоменок, заметив, как внук, отвернувшись от костра и людей, незаметно опрокинул стопку самогонки.

— Дед, в это так слабо верится! — с легким пренебрежением откликнулся Сашка, закусывая салом и помидором.

— Дык нам і самім не верыцца! Другое жыццё тады было! I мы былі другія. Не верылі, што ўсё так скора кончыцца і нашы ўнукі будуць нашымі равеснікамі! Калі ж так хутка прайшло жыццё, што і аглянуцца не паспелі? — с горечью, растерянностью и некоторой обидой сказал старый Хоменок.

— А какой она была, ваша жизнь? — негромко спросила Маша у бабы Мани, которая сидела рядом.

— Рознай, Машуня, вельмі рознай! Цяжка вельмі нам жылося, не так, як зараз!

Маша впервые вот сейчас от бабы Мани услышала, что родители бабы Антоли, Ефим и Алена Кашпур, были не из этих мест. А вот Ясь и Ева Колесники, родители прадеда, были здешними. Прапрадед был лесником, причем достаточно зажиточным. Баба Антоля никогда не рассказывала о своем детстве, девичестве, молодости, а между тем Демид, ее муж, до свадьбы в глаза не видел невесты, но это не помешало им счастливо прожить в браке шестнадцать лет, родить шестерых детей и похоронить двоих. Впрочем, хоронила их баба Антоля без него: когда маленькие Клавка и Алешка умерли, деда уже не было в живых. Баба Антоля так и не вышла замуж, после того как муж пропал без вести на войне.

Не знала Маша и того, как после свадьбы молодым дали небольшой участок и они построили дом, в котором прожили до самой войны. Перед ее началом прадед Демид собирался расстраиваться, лес уже заготовил и привез к дому, но потом, когда пришли в Васильково немцы и сожгли деревню, все пропало. А после войны бабе Антоле, как вдове, колхоз поставил дом, в котором она и жила по сей день.

Маша и не предполагала, что баба Маня помнит те далекие времена своего раннего детства, войну, восстановление огромной страны. Помнит все то, что для самой Машки было лишь темами на уроках истории.

Никогда раньше Лигорская не задумывалась о происхождении своего рода и не понимала тех, кто придает этому большое значение. Но сейчас, слушая бабу Маню и любуясь окрашенными в алый цвет облаками, начала догадываться, почему ее с детства тянуло в Васильково. Маше ведь всегда здесь было безмятежно и хорошо. Она бессознательно и беззаветно любила эти места, овеянные дымкой прошлых лет! Эта деревня была ее малой родиной, тем островком земли, где жили и были похоронены предки. Здесь были ее корни. И где бы она ни жила, чего бы ни достигла, ее всегда будет тянуть сюда, пусть она и родилась в Минске и всегда считала себя исключительно городской девчонкой.

Рассказывали и о Великой Отечественной войне. И глядя на эти мирные просторы, тяжело было поверить, что Васильково и его жителям пришлось пережить все ужасы военного времени: спасать свои жизни, прячась в лесах, видеть, как горят их дома, познать голодную и холодную жизнь в землянках. Не верилось, что в этих лесах, где сейчас собирают ягоды и грибы, велось активное подпольное партизанское движение, что фашисты ходили по этой земле, ведь в деревне стояла полевая немецкая кухня и солдаты рейха собирали по домам то последнее, что осталось у людей. Говорили и о том, как сожгли деревню. Как раз на Троицу люди вернулись из леса и целый день убирались в домах, а к вечеру пришли фашисты и стали жечь хаты. Вспоминали, как после освобождения района жители вернулись в сожженную деревню и остались зимовать в наспех сколоченных куренях и вырытых землянках. Они ели мерзлую картошку, собирая ее на полях, толкли в ступах сухой липовый цвет, из которого потом пекли блины, жарили желуди, ловили ежиков и варили борщ из крапивы и дикого щавеля. В те годы люди вряд ли верили, что доживут до счастливых и безоблачных дней, точно так же, как и нынешняя молодежь не представляла, как их прадеды смогли выжить тогда, выдержать, выстоять, пережить и не сломаться. То поколение, сумевшее пережить страшное время и общую беду, вынести многое и остаться людьми, было особенным. Их вряд ли сегодня что-то могло испугать.

Конечно, вспоминали не только печальное. Было в их жизни много хорошего и смешного, веселого и радостного. Вот, например, однажды зимой баба Маруся, старая дева и соседка бабы Антоли, поехала с другими бабами на санях в соседнюю деревню на свадьбу. Возвращались они поздно. Ехали по лесу и пели песни. Тут бабе Марусе ноги чем-то прищемило. Она как взвоет: «Ой, ноги мои ноги!» А все как подхватят хором!..

Вспомнили и о том, как дети старого Маслюка хоронили, а потом устроили поминки, напились и дом сожгли. Хорошо хоть, успели спастись. Рассказывали, как строили дома и восстанавливали деревню, растили детей и гуляли свадьбы, радовались внукам и не замечали, как проходит жизнь.

Маша слушала, смеялась вместе со всеми, глядя, как угасают последние отблески заката на горизонте. Ночь темно-синим шелком укрывала все вокруг, в небо взлетал столп искр, а где-то в лесу тревожно кричала птица, прося все время пить. Кто-то протянул печеную картошку. Лигорская наколола ее на палочку и стала дуть.

Время медленно текло, и никто не собирался расходиться. Было спокойно и уютно, и казалось, что вот так можно просидеть до рассвета. Бывают в ночи такие мгновения, когда возникает ощущение, будто время останавливается. Все замирает вдруг. И застывают стрелки на часах… Какое-то странное умиротворение снисходит на душу. И просто хорошо…

Подтянув к груди коленки и не прислушиваясь к голосам вокруг, Маша опустила голову, прижалась к коленкам щеками и немигающим взглядом уставилась на огонь, его причудливый танец и рисунок. Пламя завораживало, и чудилось в нем что-то неземное…

Девушка и сама не заметила, как отяжелели веки и закрылись глаза. Она мгновенно провалилась в сон. Но не прошло и получаса, как кто-то настойчиво потряс ее за плечо…

Лигорская открыла глаза. Костер почти догорел, оставив после себя тлеющие угли. Многие уже разошлись, только одна парочка все еще сидела у костра, оживленно о чем-то болтая. Сонная, ничего не понимающая Маша подняла глаза и увидела Сафронова. Склонившись к ней, он улыбнулся, взял за руку, потянув за собой и тем самым заставляя подняться. Девушка встала и пошла за ним в ночь.

Глава 20

Мягкое розовое зарево над кострищем, люди, обманчивое ощущение безопасности и покоя — все осталось позади. А Сафронов уводил ее все дальше. Он шел, не говоря ни слова, а Маша покорно следовала за ним, спотыкаясь на ухабинах и чувствуя, как рождается волнение где-то в области груди, спазмами сводит горло. Она ждала его, но не надеялась, не верила… А так хотелось, чтобы он сломил ту стену отчуждения, выстроенную между ними, и позвал за собой.

Они шли по лугу, ощетинившемуся остатками скошенной травы, пробираясь сквозь колышущиеся волны дыма, который устилал все вокруг. И запах сена запутывался в нем. Яркий свет звезд рассеивал темную августовскую ночь. Они были очень близко, обступали со всех сторон. Казалось, стоит протянуть руку — и можно коснуться их. Все звуки смолкли. Даже ночные птицы уснули. Время близилось к полуночи…

Маша вздрогнула, когда поток теплого воздуха сменился холодным. А Сафронов неожиданно остановился, обернулся и притянул ее к себе. Лигорская уткнулась лицом в его грудь и зажмурилась. Ее бил нервный озноб. Мужчина крепче прижал ее, обхватив руками плечи, и на мгновение Маше почудилось, как его губы коснулись ее волос.

Мужчина обнимал ее и молчал. Разговаривать не хотелось. Да и к чему сейчас слова? Они ведь, в общем-то, уже ничего не значили. Он хотел ее и был уверен, что их желание взаимно. Ему ведь и невдомек было, что Маше как раз есть что сказать, вот только как это сделать, она не знала. Девушка хотела заговорить, но слова не шли с языка. Вот так, молча обнявшись, они постояли немного, а потом он подхватил Машу на руки и опустился с ней в копу сена.

Мужчина не разомкнул объятий, просто чуть отстранился…

— Хорошо здесь, правда? — негромко сказал он.

— Да, очень! — хрипловато отозвалась она в ответ.

— Останешься здесь со мной до утра?

Лигорская кивнула и пододвинулась ближе. Можно было сколько угодно обманывать себя, но стоило ему оказаться рядом, коснуться ее, как все здравые доводы летели в пропасть. Она прижалась к его груди и зажмурилась. Господи, как же она соскучилась! Как жила все эти дни без него? Как собиралась прожить без него всю жизнь, уехав и обо всем забыв? Ведь это невозможно!

Его пальцы легко касались ее обнаженных рук, вызывая учащенное сердцебиение и всплеск чувственного пронзительного удовольствия. Девушка потерлась щекой о его футболку, вдыхая особенный запах, необходимый ей как воздух. Маша дышала им и чувствовала, что ей не хочется больше ничего. Его горячее дыхание шевелило выбившиеся из прически пряди волос. Подняв голову, в ярком свете близких звезд Лигорская увидела его глаза, неотрывно смотревшие на нее. В них плескалось безудержное желание, оно опаляло, бросая то в жар, то в холод. Он что-то негромко говорил, и звуки его голоса — негромкие, хрипловатые, пронизанные улыбкой и теплом — как будто проходили сквозь нее, лишая воли, будоража и вызывая слезы. Он только с ней говорил с такими вот особенными интонациями, чарующими ее… Все это было каким-то чувственным наваждением, умелым сознательным гипнозом, особым видом наркотика, ядом, разливающимся по венам. Любовью…

Она ведь любила его…

Маша судорожно сглотнула подступившие слезы. Это стало открытие для нее, но не вызвало внутреннего протеста. Наоборот, вдруг стало все неважно. Вся ее жизнь, мечты, стремления, амбициозные планы больше не имели значения. Маша прижималась к нему, ощущая, как бьется его сердце. Теперь она знала: за то, чтобы слышать это сердцебиение, чувствовать тепло сильных рук, она готова без сожалений расстаться со всем, чем жила до встречи с ним. Безусловно, в их случае компромиссы невозможны. Что ж, она готова принять все, только чтобы быть с ним и их ребенком. Все стало просто и понятно. Она слабо улыбнулась в темноте. Осталось только сказать ему обо всем.

— Я уезжаю завтра! — вдруг сказал Вадим, почти касаясь ее губ. — Может быть, и не следовало бы, но все же я не мог уехать и не проститься с тобой. Понимаю, это бессмысленно, как, собственно, и все, что было между нами, но что скрывать: я всегда хотел тебя. Кажется, с той первой минуты, когда увидел мокрую у пруда… И пусть ты была и есть несносной рыжей ведьмой, в постели нам с тобой было хорошо. Вряд ли мы встретимся когда-нибудь снова. Все свои дела мы сворачиваем, ведь ничего мало-мальски ценного здесь больше нет. Оставаться нет смысла!

Он говорил со свойственной ему легкостью и беззаботностью. А Машка как будто окаменела вся. Мысли разбегались. Сердце гулко и тревожно билось где-то в области горла, отдаваясь тяжелыми ударами в висках.

Он уезжал. Она не нужна ему. Он не любил. И продолжения не будет.

Высвободившись из его рук, девушка села и прижала ладони ко лбу. Господи! И что теперь делать?

Спазмы сдавили горло. Боль и обида заставили сердце тоскливо заныть. Слезы обожгли ресницы. Надо сказать о беременности! Но как жалко и унизительно пытаться удержать его с помощью ребенка! Хотя сейчас Маше даже на это было плевать. Она не могла думать о собственной гордости и самолюбии! Он нужен был ей…

— Что-то случилось, радость моя? — спросил Сафронов, приподнимаясь.

— Случилось… — сдавленно и негромко проговорила она, чувствуя подступившие слезы. — Я должна тебе что-то сказать.

— Скажи.

— Я не знаю как…

— Словами.

Машка зажмурилась, пытаясь не заплакать.

— Так что случилось, Маш? — снова повторил он, нарушая возникшее молчание.

— У меня будет ребенок, — прошептала она.

— Да неужели? — недоверчиво протянул мужчина. — Вот уж действительно новость. Ты уверена? Да уж.

Вадиму потребовалось несколько секунд, чтобы овладеть собой, справившись с удивлением и замешательством. Когда он заговорил вновь, его голос звучал по-прежнему ровно и уверенно. Правда, в нем уже не было нежных, теплых ноток и улыбки.

— И что ты, Мария Николаевна, собираешься с этим делать? Насколько я понимаю, ребенок не входил в твои грандиозные планы относительно собственного будущего! И вообще какой тебе ребенок? Ты сама — несмышленое вредное дитя! Хоть знаешь, от кого он? — в его голосе слышались прежние ирония и издевка.

— От тебя! — произнесла она, не оборачиваясь.

А Сафронов негромко присвистнул и рассмеялся.

— Ну конечно! Ты так уверена в этом? — весело спросил он.

А Маша не понимала, отчего он веселится.

— Да, я уверена!

— А я вот твоей уверенности не разделяю! Да ладно, Машка, брось, мы ведь взрослые люди! Ты же спала не только со мной. Надеюсь, отрицать не станешь? Да и я не хранил тебе верность. Мы ничего не обещали друг другу, хоть и провели вместе несколько незабываемых ночей. Но отвечать за чью-то неосмотрительность я не собираюсь! Хотя по-человечески я тебя прекрасно понимаю. Не один из этих твоих дружков-шалопаев не способен взять на себя ответственность за ребенка. Лучший вариант — повесить его на меня! Но со мной такие штуки не прокатят, радость моя, извини! — он говорил и улыбался, а ей чудился в его словах и интонации леденящий холод.

— Нет, это неправда… — голос ее сорвался, и слезы покатились по щекам.

Маша зажала рот рукой и зажмурилась, понимая, что еще чуть-чуть — и она начнет рыдать в голос, умоляя его. Он не верил ей, а ведь она говорила правду! Но как доказать ему это? Ведь он должен, должен ей поверить! Вот только что-то подсказывало, что все ее попытки напрасны. Она, конечно, может рыдать и умолять его, но это ничего не изменит, ведь она не нужна ему! И ребенок ему тоже не нужен! Он уезжает. И не собирается обременять себя проблемами подобного рода. Для него это веселое незабываемое ванильное лето подошло к концу. А то, что случилось с ней, его нисколько не волновало. Это были ее проблемы! Для нее места в его жизни не существовало.

Сафронов легко поднялся на ноги и опустился перед ней на корточки.

— Так что ты собираешься делать? Пойдешь к настоящему отцу ребенка и обрадуешь его? Это Сашка Хоменок, не так ли? — Сафронов усмехнулся. — Конечно он! Мой тебе совет, Машка: едь в Минск, делай аборт и забудь обо всем этом. Стань актрисой, как собиралась, или еще кем-нибудь, а с этим ты всегда успеешь. Не усложняй себе жизнь!

Он говорил, но Лигорская его не слушала. На нее вдруг нашло странное отупение. Его слова не касались сознания, только сердцу было безудержно больно. Маша сидела, сжав обе ладони в кулачки, и невидящим взглядом смотрела куда-то сквозь него.

— Маш… — он протянул к ней руку, собираясь коснуться плеча.

— Уходи, — едва смогла выговорить она и отшатнулась. — Пожалуйста, уходи!

Мужчина легко вскочил на ноги и отступил на шаг.

— Что ж, счастливо оставаться! — сказал он и, отвернувшись, зашагал прочь.

Скоро ночь поглотила его. А Маша осталась одна.

Опустив голову, она уткнулась лбом в колени, чувствуя, как ее трясет, и зажмурилась. Стало трудно дышать.

Господи! Что же она наделала? Как теперь жить? Маша упала в душистое сено, зарылась в него лицом и расплакалась. Конечно, в слезах теперь мало пользы, но сдерживать их больше не было сил.

Она ревела в голос, захлебываясь, и каждая слезинка как будто разрушала то странное бесчувственное состояние, в котором она пребывала во время разговора с Вадимом. На его слова реагировало лишь сердце, а мозг находился в некотором оцепенении. Маша всегда считала себя девушкой смелой и бесстрашной, этакой пофигисткой, уверенной в себе. С детства привыкнув самостоятельно отвечать за свои поступки и полагаться исключительно на себя, самоуверенно думала, что нет в жизни такого, с чем бы она не справилась. Но сейчас… Все рушилось на глазах, превращаясь в осколки, а она впервые не знала, что делать и как ей быть.

Картины собственного будущего повергали девушку в шок, заставляли содрогаться. Ее жизнь кончена. Все мечты, стремления, надежды и достижения больше не существуют. Теперь, на радость маменьке и Ольке, быть ей матерью-одиночкой! Стоило ей лишь представить свое возвращение в Минск, как холодок ужаса пробегал по спине. Такой позор! А как она выпендривалась, как рисовалась и важничала перед ними, всем своим видом доказывая и показывая, что она выше всех их вместе взятых и ее ждет прекрасное будущее! Но теперь уж, конечно, этому не бывать!

Маша заплакала еще сильнее. А может, и правда сделать аборт и забыть обо всем? Никто ведь не узнает. И Сафронов прав: еще будут у нее дети. Какая из нее сейчас мать? Что она может дать своему ребенку?

Сафронов… Сердце сжалось от боли, обиды, безысходности, ненависти и глухой невозможности смириться. Почему, ну почему все так?

— Эй, Машка! Это ты здесь? Сафронов отправил нас сюда… Сказал, чтобы шли быстрее… А ты чего ревешь? — раздался из темноты голос Андрея, полный растерянности и непонимания.

Новый приступ рыданий заставил девушку содрогнуться. От беспомощности хотелось кричать и биться в истерике.

— Машка, да что случилось, в конце концов? Он что, обидел тебя? Может, ударил? — занервничал Сашка.

— Да прекрати ты реветь и объясни, наконец, что у вас с ним за дела такие? — повысил голос Васька.

— Да пошли вы! Оставьте меня в покое! Я не хочу с вами разговаривать! Не хочу ничего объяснять! Я вообще умереть хочу, прямо здесь и сейчас! — закричала она осипшим от слез голосом и снова отвернулась.

Кулик присвистнул:

— По-моему, ей действительно фигово…

— Маш, ну какое, елки-палки, умереть? — пробовал успокоить ее Андрей. — С чего вдруг? Тебе же всего двадцать. Вся жизнь впереди! Ты ведь еще звездой стать должна, замуж выйти за миллионера и утереть носы нашим девкам!

— Нет, ничего этого уже не будет! Ни карьеры, ни миллионера! Я жду ребенка и не знаю, что с этим делать… — не оборачиваясь к ним, всхлипывая, пробормотала девушка.

Ребята на мгновение утратили дар речи и не сразу нашлись с ответом. Сашка опустился на сено и стал искать по карманам сигареты. Васька снова присвистнул. А Андрей тяжко вздохнул.

— Ну а он?

— А он мне не верит! Он уезжает завтра, и ему плевать!

— Машка, хочешь, мы ему морду набьем? — предложил Кулик, не зная, что еще сказать в такой ситуации.

Хоменок вообще молчал, лишь глубоко и судорожно затягиваясь.

— Ради Бога, Вася, не говори ерунды! — воскликнула Лигорская. — А ты, Сашка, не кури! Меня воротит от сигаретного дыма!

Парень поспешно затушил окурок, а Васька насупился и умолк.

— Маш, надо приходить в себя! Что же, теперь до рассвета слезы лить будешь? Это не выход из положения!

— А он вообще есть, этот выход? — спросила девушка, поднимаясь и вытирая мокрое лицо.

— Есть. Но ты сама должна определить его для себя! Мы тебе в этом точно не советчики!

На несколько минут между ними повисла тишина, нарушаемая лишь частыми всхлипываниями девушки.

— Маш, — снова обратился к ней Швец, — может, хоть сейчас ты нам все расскажешь? Что случилось, пока нас не было? Ты ведь Сафронова на дух не переносила и смеялась над девками, которые с ним путались! А теперь ждешь от него ребенка… Ты когда успела закрутить с ним? У вас что же, роман был втайне ото всех?

— Нет, я просто с ним спала втайне ото всех, вот и все! И не смотрите на меня так! Я сама не знаю, как это случилось… Я, конечно, дура. Но уж больно хотелось узнать, что же так привлекает в нем всех местных девок!

— Узнала?

— Узнала! Результат на лицо… — она всхлипнула.

— Ладно, хватит об этом, — сказал Андрей, который не любил подобные разговоры и сантименты. — Лучше расскажи, каким образом Сафронов связан с развалинами старой фермы! А он ведь связан, не так ли? И давай уж начистоту! Знаешь, в Гончаровке у нас было время подумать и сопоставить некоторые факты. К тому же твое странное поведение и нагромождение вранья… Мы честно пытались верить тебе, но уж как-то слишком все было очевидно. Нас ведь и не искали в Васильково.

— Нет, не искали. Почему? Здесь оставался Вадим, а значит, все было под контролем. Что здесь происходило? Да ничего особенного! Вы же сами все видели… Люди просто занимались бизнесом, нелегальным, черным, приносившим им деньги, причем немалые. Вы правильно поняли тогда: они воровали и вывозили железо, металлолом и не только. Вот башню водонапорную распилили и увезли, старые линии электропередач резали. Тащили все что можно. А что? Весьма удобно и безопасно. Да и в деревне все под контролем. Вот только вы огни заметили однажды, а потом и мне надо было некстати проснуться в карьерах и увидеть темную тень, крадущуюся к развалинам. Я не хотела вам рассказывать. Понимала, что в горячке можете наделать глупостей. А сама оказалась не лучше. Меня поймали, закрыли в сторожке и оставили, по словам Сафронова, умирать. Это было как раз тогда, когда вы в город уехали и у вас, Сашка, сарай сгорел. Сафронов, конечно, меня освободил и дал понять, что мне несказанно повезло, но везение это недолговечно, как и терпение тех людей. Ну а потом вас засекли… А Сафронов выследил меня в зарослях орешника и припер к стенке. Мне пришлось играть по его правилам!

— Но даже после этого ты продолжала с ним спать! — с горечью изрек Хоменок.

— Нет. Только это и не важно!

— Что ты собираешься теперь делать, Машка? — помолчав немного и тяжко вздохнув, спросил Андрей.

— Я не знаю…

— А я вам говорю: по крайней мере Сафронову стоило бы набить морду! — не унимался Кулик.

Все сочли за благо промолчать, прекрасно понимая, что теперь это уже ничего не изменит, да и Машке таким образом они вряд ли смогут помочь.

Ребята вдруг ощутили очень ясно, что бесшабашное, веселое, их лучшее лето заканчивалось. С грустью и обреченностью они понимали, что с ним безвозвратно уходит что-то большее и никогда уже не повторится. Как сложится их дальнейшая судьба, они еще не знали и не загадывали, но теперь каждый пойдет своей дорогой. И это уже будет взрослая жизнь. Сашка улетит на Север, в свой Сургут. Васька в районный центр уедет и отправится, наконец, искать работу, как того требовали родители. А Андрея наверняка загребут в армию в осенний призыв.

А Машка… Случившееся с ней было слишком серьезным, чтобы просто отмахнуться и не думать об этом. Или принять как неизбежность и смириться.

Ребята уснули, завалившись в сено. А Маша до утра так и не сомкнула глаз. Лежала, глядя, как бледнеют звезды на небосклоне, и пыталась взвешенно и трезво думать о том выборе, который ей предстояло сделать. Лигорская не была малодушной трусихой. Она понимала, что самый простой способ решения ее проблемы — аборт. То, о чем говорил Сафронов. Но вот как раз потому, что он с такой легкостью и пренебрежением рассуждал об этом, она не могла так просто на это решиться. Еще несколько часов назад девушка думала, что все будет по-другому. Но вышло иначе. Теперь ей в любом случае одна дорога — в Минск, больше некуда ехать. А там — и она это прекрасно понимала — придется всерьез подумать о работе и отдельном жилье. Не сможет она и дальше быть под одной крышей с Олькой и Олегом. Но… В одиночку она как-нибудь справится, а вот с ребенком ей не выжить. Что же делать? Мысли путались…

Ладонь помимо воли потянулась к еще плоскому животу и легонько погладила его и то невидимое крошечное (всего несколько недель), что и ребенком назвать нельзя было. Она не представляла себя в роли мамы. Сафронов был прав: какая из нее мать? Но вот именно оттого, что он был прав и так уверенно об этом говорил, ей хотелось сделать наоборот! Ему назло, пусть даже он никогда не узнает о ребенке и не увидит его. А еще было безумно интересно и любопытно взглянуть на малыша, которой был частью их обоих. Ведь это подобно чуду! Вадим ушел, но часть его все равно осталась с ней и так будет всегда. И несмотря на боль, которую он ей причинил, и сдавившую грудь обиду, Маше захотелось сохранить беременность. Да, все ее чувства к Вадиму заслонила обида, но они были, продолжали жить! Маша знала, что это не иллюзия, которая рассеется от соприкосновения с реальностью. Чувства были настоящими, но, чтобы жить дальше, чтобы не утонуть, о них лучше забыть. Помнить — значит погибнуть. Если она все же не струсит в ближайшие недели и решится оставить ребенка, воспоминания и чувства следует затолкать в самый потаенный уголок души и, гордо вскинув голову, пойти жизни навстречу.

Она точно справится. Маша сжала ладонь в кулачок. Она упрямая и своего добьется.

Небо над лесом неторопливо меняло цвет. Скоро начнет светать. Машке хотелось в последний раз полюбоваться восходом солнца в деревне, почти осязаемо ощутить особенные тишину и умиротворенность этих мест. Нескоро она вернется сюда… Наблюдая за тем, как светлеет небосклон, Маша Лигорская мысленно как будто прощалась со всем, что за эти летние месяцы стало так бесконечно дорого ей.

Солнце неторопливо взошло над лесом, и его золотистые лучи пронзили мягкую дымку, плывущую над полями и лугами. Они коснулись лица девушки и чуть-чуть согрели ее заледеневшую душу. Это лето, беспечное, бесшабашное, безмятежное, счастливое, привольное, с привкусом ванильного пломбира, которое непременно однажды случается в жизни каждого, подошло к концу… Больше оно не повторится, как не повторится детство или первая любовь. Но воспоминания о нем останутся навсегда и, конечно, ни с чем другим не сравнятся…

Маша смотрела на свою старенькую бабу Антолю и как будто впервые видела ее высохшие, в прожилках синих вен руки, изо дня в день трудившиеся во благо им всем, выцветшие до снежной белизны волосы, бледные глаза и лицо, испещренное глубокими морщинами. Как же много бабушка дала им, вырастила их достойными людьми, вывела в люди, помогала как могла! И до сих пор за них всех у нее болела душа. Она ведь и не знала, как это — жить для себя. Да и не умела никогда. Самоотверженность и доброта были главными ее качествами. И взамен ей ничего не требовалось. Теперь разве что чуточку внимания и помощи.

Догорал августовский вечер, а с полей через дорогу потянуло прохладой. Девушка обняла бабу Антолю и, склонившись, поцеловала в морщинистую щеку.

— Бубуль, я тебя люблю! — сказала она.

Конечно, Маша не в силах была сделать так, чтобы бабушка жила вечно, и понимала, что ей осталось не так много. Но очень хотелось, чтобы старушка знала: они любят ее, ценят и бесконечно благодарны за все.

Сафронов уехал. Утром, вернувшись с сенокоса, Маша уже не застала его. Наверное, он пришел в деревню ночью… Может, так даже лучше. Ведь он понимал, что еще одного прощания с ним она не выдержит. И она понимала, пусть это и причиняло боль. Он как будто канул в небытие. Пришел ниоткуда и ушел в никуда. А она ведь толком ничего о нем и не знала. Но за свое короткое пребывание в Васильково он успел перевернуть ее жизнь с ног на голову.

С ребятами в тот же день они устроили прощальные посиделки на школьном дворе, и Маша весь вечер старательно пыталась улыбаться. А утром, собрав вещи в рюкзак, девушка села на свой спортивный мотоцикл и, бросив последний взгляд на приоткрытое окошко бабушкиного дома, уехала в Минск.

Васильково и все, что с ним было связано, осталось позади, а перед глазами Машки стояло лицо бабы Антоли и слезы, которые она тщетно пыталась стереть уголком платка.

Продолжение следует

Об авторе

Оксана Александровна Хващевская — современная белорусская писательница.

Победитель литературного конкурса «Первая глава». Автор ставших бестселлерами романов «Не любовь» (2015), «Там, за зорями» (2019), «Там, за зорями. Пять лет спустя» (2021), «Миражи» (2023), «Когда развеются миражи» (2023).

Любимые темы писательницы: жизнь в деревне, любовь и взаимоотношения между людьми, судьба заброшенных усадеб, история одной семьи, проблема бездомных животных.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Хващевская Оксана Её ванильное лето

Оксана Хващевская Её ванильное лето

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Об авторе