Земский докторъ. Том 5. Красная земля

Глава 1

Июль 1917-го года выдался в России суровым. И не в смысле погоды! Из столицы приходили недобрые вести о расстреле антивоенных демонстраций, об арестах, о том, что власть стала лить кровь. Период двоевластия закончился, верные Временному правительству войска занимали города и веси. Где-то разгоняли Советы, лидеры радикальных партий были объявлены вне закона.

Вот и в Зареченске разместили гарнизон, пехотную роту под командованием капитана Николая Верховцева. Теперь в городе была не только милиция, появились военные патрули. Все антиправительственные демонстрации запрещались, частенько устраивались облавы.

Вот и сейчас…

Остановив «Дукс» возле аптеки, Иван Палыч заглушил мотор и вдруг услыхал выстрелы. Не здесь, на Второй дворянской, а где-то во дворах. Верно, кого-то ловили. Ну, да — вот пробежали милиционеры — парни с белым повязками на рукавах, за ними — солдаты с винтовками.

На улице уже собралась толпа.

— А кого ловят-то, господа? Опять банду?

— Не! Говоря, из пересыльной тюрьмы сбежал какой-то опасный бандит! Насильник, грабитель и убийца!

— Да не один сбежал, а целая шайка!

— Скорей бы уж их поймали, господа! Господи, как же страшно жить!

— Говорят, в Петрограде демонстрацию расстреляли!

— Так им, смутьянам, и надо!

— Да что вы такое несете-то?

К собравшимся подошел милиционер — светловолосый юноша с пылающим взором и наганом в руке:

— Так, господа! Прошу немедленно разойтись! Вы мешаете операции!

— А кого ловят-то?

— Кого надо, того и ловят!

Несмотря на юный возраст, милиционер выглядел строго и непреклонно. Тем более — наган!

Обыватели быстренько разошлись.

— Господи… доктор! — вдруг обернулся милиционер. — Иван Палыч!

— Виктор! — доктор узнал парня. — Рад! Очень рад! Как ребра, не болят?

— Да вашими стараниями — слава Богу! — доброжелательно улыбнулся Виктор.

Вот, вроде бы, не так и давно Иван Палыч обрабатывал ему рану, и пары месяцев не прошло — а кажется, что с той поры уже минуло лет десять! И тот ж Гробовский уже не в милиции, а на фронте, а жена его, Аглая, на пятом месяце… Ну, надо же так, прямо со свадьбы забрали! Других бывших — становых, пристава Петра Николаевича Лаврентьева и урядника Прохора Денькова — тоже призвали буквально на следующий день. Такие вот были дела!

— Вижу, на службе, — улыбнулся доктор. — Ну, не буду задерживать. Привет Петракову, Василию Андреевичу!

Бывший студент, некогда отчисленный за «политику», Василий Петраков уже с марта возглавлял уездную милицию. Иван Палыч лечил и его. Спасал от сепсиса…

— Иван Палыч, вы поосторожней — сейчас облавы везде, — прощаясь, предупредил милиционер. — С пересылки сбежал какой-то радикал. То ли анархист, то ли большевик — точно не знаю.

— Да мне хоть сам черт! Но за предупреждение спасибо. Буду осторожней.

Доктор посмотрел на другую сторону улицы, где раньше располагался магазин музыкальных товаров, торгующий нотами, инструментами, грампластинками и всем таким прочим. Нынче витрины были частью разбиты, а частью заколочены досками.

— Закрылся, выходит, магазин… Жаль! Хотел Анне Львовне пластинки купить…

— А вы на рынке гляньте! — посоветовал Виктор. — Там теперь — все. Привет Зарному! И особо — Прониной Анютке. Помню, как мы с ней на скамейке вас караулили…

— Передам, — кивнул Иван Палыч. — Она рада будет. Значит, на рынке… ага-а…

Так вышло, что невеста доктора, Анна Львовна Мирская, сменив учительскую стезю на политическую деятельность, все дни напролет проводила то в уездном Совете, как избранный «сельскими работницами» депутат, то в Комитете Временного правительства, как кооптированная туда от партии правых эсеров. Умеренных социалистов — меньшевиков и эсеров — нынче в Комитете было примерно столько же, как и в Совете, и, хотя двоевластие в стране закончилось установлением диктатуры правительства, Совет в Зареченске никто и не подумывал разогнать. Мало того, в него постепенно проникали самые революционные элементы — те же большевики.

Большевики…

Именно они и придут в конце октября к власти. На целых семьдесят с чем-то лет! Земский доктор Иван Палыч Петров… он же — московский хирург Артем из начала двадцать первого века, знал это точно. Только вот совсем не знал, что ему сейчас делать, как уберечь своих? Тех, кого любил, с кем дружил, кого уважал…

Заниматься только своим делом — лечить людей и вести какую-то общественную деятельность было сейчас явно недостаточно! С другой стороны, Артем из себя супермена не строил и прекрасно понимал, что весь ход истории он изменить не в силах. Но, может быть, стоит попытаться хоть что-то изменить здесь? Чтобы «красный» и «белый» террор не был бы таким кровавым, чтобы Гражданская война… не то, что б обошла стороной, но… но причинила бы как можно меньший ущерб родным и любимым людям. Да всем! И тут нужно было уже сейчас подстраиваться под большевиков — будущую власть. А лучше бы — их по себя подстроить! Как это сделать, доктору предстояло разбираться по ходу дела.

Получив в аптеке выписанные на больницу лекарства, Иван Палыч сложил все в импровизированный багажник верного своего мотоциклета марки Мото-Рев «Дукс» образца одна тысяча девятьсот четырнадцатого года. Погрузил и поехал в Комитет, в Управу…

* * *

Секретарь, Ольга Яковлевна, оторвавшись от вечного своего «Ундервуда», встретила доктора газетными новостями.

— А, Иван Палыч! Про расстрел демонстрации слыхали?

— Что, опять?

— А еще в городе облавы! Говорят, из тюрьмы кто-то сбежал.

Ольга Яковлевна так и не менялась с момента первого их знакомства. Узкое скуластое лицо, сросшиеся брови, пенсне на длинном, с горбинкой, носу. Прическа в стиле «я у мамы вместо швабры», громкий, что у дьякона голос и вечная папироска во рту.

— Воскобойников сказал — гарнизон у нас разместили, — выпустив дым, продолжала секретарша.

Павел Ильич Воскобойников был председателем уездного Комитата, по сути — первым лицом.

— Целую роту! — Ольга Яковлевна бросила окурок в пепельницу. — А командует — капитан Верховцев, Николай Николаевич. Молодой совсем!

Слово «молодой» в устах секретарши означало — не старше сорока пяти лет.

— А вы как с Анной Львовной? Когда поженитесь?

— Так осенью же!

— Вот это — хорошо.

Снова закурив, Ольга Яковлевна мечтательно прикрыла глаза:

— Ах, помнится году в девятьсот третьем… А, впрочем, не важно. Иван Палыч, ты зачем зашел-то?

— Так за жалованием же!

— Ах, да, да… Получите, распишитесь! Эх… — секретарша выпустила дым и пожаловалась. — Вчера мыло туалетное покупала. Ну, знаете, розовое такое… «Заря»… До войны двадцать копеек стоило. А нынче, думаете, сколько?

— И сколько?

— Три с полтиной! Так что забирай, Иван Палыч, свои триста пятьдесят и ни в чем себе не отказывай! Да, учитель-то ваш, Рябинин, так до сих пор и не нашелся?

— Нет, — покачал головой доктор, невольно сжав кулаки.

— Плохо! Скоро учебный год… Чарушин сказал — ищет, но… Мало ли, Иван Палыч, увидишь подходящего человека — так ты дай знать! — Ольга Яковлевна выпустила дым и вздохнула. — На худой конец, сошел бы и какой-нибудь студент. Или курсистка. Ах, жаль, Анна Львовна занята…

* * *

Поучив жалованье (или, как стали говорить — зарплату), Иван Палыч покатил на почтамт. Было не совсем по пути, но — мало ли, письма? Пока еще почтальон их до Зарного донесет…

Войдя и отстояв небольшую очередь — «хвост», доктор склонился к окошечку:

— В Зарное что-нибудь есть?

— А, Иван Палыч! — сотрудник оказался знакомым. — Как там Викентий поживает телеграфист?

— Да живет себе помаленьку.

— Ну, поклон… Зарное… Зарное… Ага… вот! Одно — отцу Николаю, второе — некоей Гробовской А. Ф…

— Гробовской? Давайте!

Письмо было с фронта, на казенном сером конверте зеленоватый штамп — «Из действующей армии». От Алексея Николаевича, так… Первое письмо! Интересно, что пишет? Ну, Аглая расскажет, поделится… То-то радость!

— Отцу Николаю тоже, пожалуйста, передайте! — попросил почтовый служитель. — А то пока от нас довезут…

* * *

На углу Липовой и Первой Дворянской образовалась самая настоящая пробка! Экипажи, пара легковых автомобилей, грузовик, крестьянские подводы — все двигались едва-едва, а иногда и вообще останавливались.

— Что там такое-то? — заглушив мотор, поинтересовался доктор у стоявшего рядом извозчика. — Неужто, сбили кого?

— Не, господин, не сбили-с, — тряхнув бородой, отозвался возница. — Патруль! Эвон, солдатики-то! Проверяют… ищут кого…

Все же очередь, или, как тогда говорили — «хвост», понемногу продвигалась, и вот Иван Палыч уже смог разглядеть импровизированный шлагбаум, рогатки и патрульных. Двое рядовых, видать, из недавно призванных и еще не успевших попасть на фронт, усатый унтер с солдатским «Георгием» на груди и высокий офицер с бледным, каким-то неживым, лицом и чистыми погонами капитана.

Перед ними как раз остановилась пролетка с понятым верхом, запряженная парой гнедых…

— Господа, прошу выйти, — вежливо приказал капитан. — Ваш документы…

— Ой, господин хороший! Да какой у крестьянина документ?

Голос показался знакомым. Доктор присмотрелся…

Парень лет двадцати, с длинным носом, светлыми волосами, прилизанными под картуз, и рыжеватой бородкою. Одет в серую косоворотку и овчинную безрукавку — кожух.

Черт возьми!

Аристарх Субботин! Чего это он в извозчики записался?

— Имя, фамилия?

— Легонтовы мы… Кузьма. Из Ключа мы, господи ахвицер…

Кузьма?

Да что тут такое происходит-то? Хотя…

Капитан вытащил что-то из полевой сумки, как видно сверялся с фотографией…

— Ладно, деревня! Пока свободен… Теперь — вы…

Выбравшийся из коляски господин выглядел довольно презентабельно — штучные брюки, летний чесучевый пиджак, модная английская кепочка… Только вот все, как будто бы с чужого плеча! Несколько изможденнее лицо, впалые щеки, усы, небольшая бородка… Иван Палыча вздрогнул: этого господина он уже где-то видел! Правда, довольно давно. Видел! Еще и Субботин в облике извозчика… Что-то здесь не чисто!

— Я корреспондент газеты «Ère libérale» («Либеральная эра»), — незнакомец приподнял шляпу. — Je suis journaliste! De la rédaction russe… (Я корреспондент! Из русской редакции…)

— Говорите, пожалуйста, по-русски, — прервал капитан. — И предъявите хоть какой-нибудь документ. Мандат, реакционное удостоверение… что угодно.

Субботин, между тем, уже забрался на козлы. Солдаты откинули импровизированный шлагбаум, пропуская осмотренную подводу.

— Документ, говорите? Пожалуйста.

Резко оттолкнув капитана, корреспондент прыгнул в пролетку, и Аристотель тут же рванул вожжи:

— Н-но!

Лошади взяли с места в карьер, и коляска быстро скрылась из виду. Раздались выстрелы.

— В погоню! — размахивая револьвером, капитан подозвал извозчика. — За ними! Живо! Ерофеев, за мной!

Унтер запрыгнул в коляску вслед за капитаном.

— Проезжай, проезжай… — принялись распоряжаться солдатики.

«Товарищ Артем!» — наконец вспомнил доктор. Тот, с кем встретился в санитарном поезде. Вот кто это был! Не французский журналист. Большевик… Как же его настоящее имя? Бог весть… Да и нужно ли его знать? Просто — товарищ Артем. Значит, вот кто сбежал из пересыльной тюрьмы. Вот кого ловили…

* * *

В больничке было много радости! Получив письмо, заведующая больницей Аглая, с уже заметным животиком, сначала прочла послание сама, а уж затем кое-что зачитала…

— … во второй роте восьмой армии Юго-Западного фронта. Командую разведывательным взводом, в подчинении у меня целых восемь молодцов, парни бравые. Пока все хорошо, хоть и наступление в районе Станислава, увы, вышло неудачным. Наш армейский командир, Лавр Георгиевич Корнилов, получил генерала от инфантерии и нынче назначен командовать фронтом… о чем вы, верно, уже знаете из газет. Ходят слухи, что Лавр Георгиевич вот-вот будет назначен Главнокомандующим… Чему лично я буду очень рад, ибо генерал всячески укрепляет армейскую дисциплину, кое-где — весьма расшатанную. Г-на Лаврентьева встретил как-то в штабе, он нынче уже капитан… О Прохоре Денькове не знаю. С поклоном ко всем, ваш А Нэ Гробовский…

Дочитав, Аглая всхлипнула и убежала.

Доктор же вышел на крыльцо. Сел на ступенечку, да так и сидел — думал.

Значит, Алексей Николаевич спокойно себе воюет… получил взвод разведки, ага! На хорошем счету.

Только что вот дальше-то? А дальше, если вспомнить школу — перерастание империалистической войны в гражданскую! И Гробовский — явно на «белой» стороне. Тем более, у Корнилова… Там еще, вроде бы, будет какой-то мятеж…

А здесь, в Зарном что будет? Даже сейчас много чего изменилось, по сравнению с той же весной. Начать с того, что все, так сказать, деревенские олигархи сменились практически полностью!

После гибели Игната Устиныча Феклистова под завалом (ах, какая глупая смерть!), гостиница «Гранд-Отель» (бывший трактир) перешла в собственность его вдовы, Аграфене Матвеевны, двоюродной Андрюшкиной тетке, женщине, как поговаривали, хитрой, умной и злой. Вступив во владение недвижимостью, она тут же выгнала весь старый персонал, который еще оставался, и набрала новых. По словам того же Андрея — из шпанистой городской бедноты, во всем ей обязанной. Управляющим был взят хитроглазый мужик лет сорока, каким-то образом увильнувший от армии — грыжа там у него или еще что. Звали его Федосеем. Кроме него вдовица взяла еще двух половых — парней лет по шестнадцати, Федула и Еремея, и ночного сторожа, настоящего абрека откуда-то с гор, именем Муртаза. Бородатый, страхолюдной наружности, в черной черкеске с газырями, сторож отпугивал всех.

Что же касаемо старого кладбища, где столь трагично погиб Феклистов, то местность неподалеку оккупировала какая-то непонятная артель! Говорят, собрались добывать где-то там какую-то красную глину да делать из нее кирпичи — товар, несомненно, нужный. Понаставили везде заборов, рогаток, завели собак. Просто так не сунешься! Ну да и кому оно нужно-то, старое кладбище? И пускай сидят там себе своим углом, никому ведь не мешают! Именно так и рассуждали жители Зарного. Тем более — кирпичи… Авось, да местным — своим! — цену не заломят?

Насчет кирпичей у главного артельщика Михаила (бородатого, но в городском костюме) справлялись сразу двое: отец Николай (для реставрации церкви) и госпожа Феклистова — для расширения дела. Артельщик их внутрь, за загородки, не пустил, но выслушал внимательно, и обещался подумать.

Такие вот были дела…

Сидя на крыльце, Иван Палыч любовался закатом и дожидался помощницу Аглаи Глафиру, девушку красивую и серьезную — ее очередь нынче была дежурить. Сам доктор намеревался пойти в «Гранд-Отель», к Анне Львовне, которая вот-вот должна была приехать либо поездом, либо — на служебном авто. Что там у них сейчас? «Руссо-Балт»? «Лорен-Дитрих»? «Изотта-Фраскини»? Да что бы ни было…

В вечернем бледно-голубом небе играло последними лучами золотистое солнце. Пахло смолою и клевером. Невдалеке куковала кукушка. Вот запела иволга, а где-то за лесом послышался отдаленный гудок паровоза.

Верно, поездом нынче приедет Анна Львовна… Хорошо бы встретить…

* * *

Со стороны станции показалась пролетка, запряженная парой гнедых. Лошади несли довольно быстро, видать, возница сильно спешил. Пропылив по проселку, экипаж вдруг замедлил ход и резко свернул к больнице.

Интере-есно!

Кто это в гости к нам?

Поднявшись, доктор подошел к воротам…

— Иван Палыч! Помогите… — спрыгнул с козел… Аристотель Субботин! — Там… мой товарищ… Он сильно ранен… боюсь, кровью истечет…

— Так! Давай!

Доктор действовал решительно и быстро — раненому необходимо было сначала помочь, а уж потом разбираться — кто да за что?

Знакомое лицо… Летний чесучевый пиджак, левый рукав весь пропитан кровью… Попал же ты в передрягу… товарищ Артем!

— Так, давай вместе… Ага… Глафира! Готовь перевязочную!

— Иван Палыч! Я поеду… мне надо! Отвлеку… Выручай!

Дотащив раненого, Аристотель со всех ног бросился к пролетке.

— Н-но, залетные! Н-но!

Гнедые понеслись, поднимая тучи пыли… Вскоре пролетка уже была у рощицы, в стороне от больницы.

Послышались выстрелы!

На дороге показался казачий разъезд. Снова громыхнули выстрелы. Сверкая шашками, казаки разом свернули к роще.

«Отвел хвост…» — подумал доктор, глядя на товарища Артема.

* * *

Не забудьте добавить книгу в библиотеку, чтобы первыми получать уведомления о выходе новых глав!

Глава 2

Рядовой четырнадцатого пехотного полка Сергей Сергеевич Гладилин…

Именно под таким именем и должностью Иван Павлович узнал впервые товарища Артема. Дело было в санитарном поезде имени Императрицы Александры Фёдоровны, зимой.

С момента последней встречи товарищ Артем почти не изменился — разве что больше седых волос стало на голове. А вот русалка на левом предплечье уже отсутствовала — видимо товарищ Артем, понимая, что по ней могут опознать его, свел ее. Свел неудачно — остался шрам.

«Вместо одной приметы сделал другу», — невольно улыбнулся Иван Павлович, вспоминая их встречу в том поезде.

Странная была встреча. Точнее тот ночной разговор, который произошел между ними. Иван Павлович сразу распознал беглеца — по той самой татуировке русалки. В соответствии с полученным секретным формуляром товарища Артема нужно было немедленно сдать властям. Но… Иван Павлович не сделал этого.

Оправдывал себя тем, что товарищ Артем спас его от бандита Лузгаря, который едва не убил доктора. Но истинные причины лежали где-то совсем в другой плоскости, гораздо глубже этой пошлой ответной благодарности.

Надо отдать должное и Гладилину — или как его по настоящему имя? Он не струсил, не сбежал, не напал на доктора. Хотя мог вполне легко свернуть ему голову — и дело с концом. Однако же говорил. Говорил жарко и убеждал в своей правде. Говорил о большевиках. И том, что их время скоро наступит. Говорил, как человек, а не действовал силой, как обычно поступают звери.

«Ну это он не ошибся, насчет большевиков то», — подумал доктор, переодеваясь в медицинский халат. Скоро станет понятно, когда ход политических событий станет еще быстрее нестись.

— Иван Павлович? Вы? — открыв глаза, выдохнул раненный. — Я что, до сих пор на санитарном поезде?

Он даже привстал, огляделся.

— Не на поезде. Вас сюда Аристарх Субботин привез.

— Слава богу! — выдохнул тот. — А я уж думал, что мне все приснилось. Открыл глаза — вы. Я ведь вас в поезде только и знал. Подумал на короткое мгновение, что приснилось все. А нет — и в самом деле сбежал из тюрьмы!

Он тихо рассмеялся.

— Не смогли они удержать! — и вдруг нахмурился. — Иван Павлович, ты же ведь меня не сдашь?

— Тебя как зовут по настоящему то? Сергей Сергеевич ты, Гладилин? Или товарищ Артем?

— Артем я, — улыбнулся тот. — Артем Андреевич Гладышев.

— Ну вот и познакомились, — кивнул доктор. — Теперь уже официально.

— Верно, — кивнул Артем. — Удивительно, не правда ли?

— Что?

— Опять встретились. Кто бы мог подумать? Думаю, это знак. Значит все получится.

— Что получится?

— Задуманное… — пространно ответил Артем.

И скривился — нахлынула боль.

— Тебя подстрелили. Опять…

— Ага… Иван Павлович, ты… — и не договорил, обмяк и затих.

— Глафира! Сюда!

Помощница пришла только что и Иван Павлович слышал, как она тщательно намывает руки, перед тем, как приступить к дежурству. Молодец, санитарные вопросы выучила хорошо. Но сейчас нужно поспешить.

— Глафира!..

— Тут я! — она уже стояла в дверях. — Что это? Ранение? На операцию?

— Верно. Подготовь все.

* * *

Операция прошла успешно. Аглая научила Глафиру многому и та довольно ловко и умело помогала. Пулевое ранение, которое товарищ Артем получил в ногу, удалось залатать. Кость не задета, но вот мышцы… хромать еще долго будет товарищ Артем. Как бы на всю оставшуюся жизнь эта хромота не осталась бы.

Иван Павлович поставил пациенту обезболивающее и велел Глафире следить за Артемом. Также осторожно намекнул, чтобы девушка никому особо не распространялась о нового прибывшем. Глафира понимающе кивнула.

Иван Павлович вернулся в «Гранд-Отель» уже ближе к полуночи. Зашел в знакомый уже номер, но Анну Львовну застал спящей. Сказывался напряженный график работы у девушки.

— Не успел! — грустно выдохнул он, скидывая одежду и ложась рядом.

Анна Львовна завошкалась, что-то сквозь сон произнесла, но доктор ее уже не слышал — уже спал сам.

* * *

Аристотель явился на следующее утро. Переодетый в какого-то бродягу, пахнувший так же, он нашел Ивана Павловича у бывшего трактира. Воровато свистнув, окликнул:

— Иван Павлович!

Доктор обернулся, но не сразу признал Субботина.

— Барин, мелочи не найдется?

— У меня… Аристотель, ты что ли?

— Ну! — улыбнулся тот.

— Ну вырядился!

— Конспирация! Правда здорово?

— Был у нас тут один, театр создал… так вот тебе бы туда!

— Театр? — наморщил нос Аристотель. — Нет, не мое. Иван Павлович, есть минутка? Поговорить бы.

— Пошли, — доктор отвел его чуть в сторонку. — Говори. Впрочем, догадываюсь о чем ты хочешь со мной поговорить. Товарищ Артем?

— Он самый, — кивнул Аристотель. — Времена нынче, Иван Павлович, сами видите какие. Каждый день все меняется. Политическая обстановка… ох, и сам порой не успевают следить за ней! В городе неспокойно стало. Впрочем, было ли там когда-то спокойно? — Аристотель усмехнулся. — Рабочие и часть солдат защищают Совет. Нам пришлось в подполье уйти. Но это временно! Как только поймут все что к чему, так и мы выйдем. Надо только подождать. Поэтому… Товарищу Артему бы отсидеться. Совсем немного — пока шумиха поутихнет. Сможете помочь, Иван Павлович?

— Аристотель, да где же я его спрячу? Больница — как проходной двор. Туда в любое время может милиция прийти. Да и Петраков там бывает часто.

— Ну как же быть? — нахмурился Аристотель. — Товарищ Артем очень хороший человек! Он наше общее дело делает. Он тот, кто реально борется за нас, рабочих и крестьян, чтобы мы сами решали, как жить, а не помещики да буржуи. Он не боится говорить правду — даже если это угрожает его жизни. Он объединит всех. За ним люди пойдут. Практически учитель наш в части большевизма.

— Что ты говоришь? — вдруг зацепился Иван Павлович.

— Учитель говорю…

— Учитель! — доктор хлопнул парня по плечу. — Аристотель, есть у меня идея как спрятать твоего товарища Артема!

Субботин младший вопросительно глянул на доктора. Тот лишь хитро улыбнулся. И кивнул — мол, скоро все узнаешь!

* * *

Проводив взглядом Аристотеля, Иван Павлович дождался, когда из номера выйдет Анна Львовна.

— Иван, ты что, меня что ли ждешь? — спросила она, улыбнувшись.

— Хотелось поцеловать, день сегодня трудный предстоит, а встретимся ли вечером неизвестно…

— Это точно, — кивнула и грустно вздохнула девушка. — Ваня, я честно не знаю как сегодня будет. Опять заседание планируется, а потом еще много бумажной работы. Так что да, лучше сейчас нацеловаться впрок!

Обнялись. При людях конечно целоваться не стали, отвернулись. Потом, попрощавшись, Иван Павлович проводил Анну до машины.

«Занятая совсем стала, — подумал он, глядя на как автомобиль оставляет в воздухе клубы пыли. — Надо бы с ней поговорить насчет этих эсер. Ох, и не простой же выйдет разговор! Как убедить, чтобы вышла оттуда, пока не поздно?»

— Девушка красивая! — раздался вдруг со спины дребезжащий голос.

Доктор обернулся.

— Доброе утро, Аграфена Матвеевна, — поприветствовал он новую хозяйку трактира и гостиницы.

— И вам доброе утро, Иван Павлович! А я говорю Анна Львовна красивая!

— Верно, красивая, — ответил доктор, не понимая что еще сказать.

— А я вот говорю, нынче одной красотой не проживешь. Нужна работа. И хорошая работа. Вот у Анны Львовны хорошая будет работа. При власти она.

— Работа разная бывает, — ответил Иван Павлович.

Находится в обществе Аграфены Матвеевны ему было неприятно, он и сам не знал почему. Вроде открытых конфликтов у него с ней не было, а все равно дискомфорт ощущался. Взгляд у нее что ли тяжелый?

— Вот и я говорю — хорошая у нее работа. А вот у меня плохая. Никакой выручки! Все дорожает — и продукты, и материалы. А мне как быть? Вот поэтому и говорю, что хорошая работа важна.

Ага, нету у нее выручки! — ухмыльнулся доктор. Уж вдова то была при деньгах — Игнат много оставил накопленного, еще и сам трактир. Уж кто-кто, а она бы на бедность не жаловалась бы.

— Аграфена Матвеевна, вы что-то конкретное хотели сказать?

— Хотела, — кивнула та. — Со следующего месяца, Иван Павлович, аренду повышать буду. Номера нынче не выгодно держать — выручки никакой, а мороки — во!

— Арендную плату поднять⁈

— Да. Сверху еще двадцать рубликов нужно будет доплатить.

— Но Аграфена Матвеевна…

— Иван Павлович, я же говорю — иначе нельзя. Мне и простыни стирать, и уборка, и прочие дела по хозяйству. Думаете гостиница — это прибыльно? Ну скажете тоже! Да еле получается концы с концами сводить. А вы бы не жаловались, Иван Павлович. У вас тоже хорошая профессия. Вы доктор. К вам все идут. Вы без хлеба не останетесь. И Анна Львовна… про нее вообще молчу. Она вон каждый день на машине ездит. А я ни разу даже на машине не каталась! Вот что значит профессия. Так что Иван Павлович, поднимаю аренду. Не ругайтесь.

И не успел доктор ничего возразить, как вдова живо скрылась в дверях гостиницы.

— Вот ведь!.. — выругался доктор.

Еще этого не хватало. И так пришлось затянуть пояса, а еще и аренду подняли на проживание. Ладно, решим вопрос…

Прежде чем ехать в город и договариваться с Чарушиным насчет нового учителя, который доктор хотел предложить товарища Артема, Иван Павлович решил уладить сначала свои дела: во-первых дописать отчет, который с него требовал все тот же Чарушин, во-вторых составить перечень лекарство, которые необходимо будет прикупить — все-таки в город поедет, нужно воспользоваться моментом, по пути же ведь.

Но не прошел он и десяти шагов по пыльной дороге, как остановился словно вкопанный.

Солдаты. В Зарном. На главной улице.

Стоят, трое, у избы: хмурые, оглядываются, с оружием в руках. У одного винтовка на плече, второй с наганом, третий держит руку на кобуре — тоже с наганом. Солдаты разговаривали со старушкой, о чем-то расспрашивали ее.

«Ищут…» — тут же понял Иван Павлович. Понятно кого.

Доктор ускорил шаг. Нужно как можно скорее предупредить Артема. Да и Глафире сказать, чтобы скорее шла домой — чтобы ее не подставить. В случае, если облава все же свершится, ее тоже возьмут, не будут разбираться при делах она или нет. А она девка молодая, ей жизнь портить ни к чему.

Солдаты перестали расспрашивать старушку, пошли дальше, к следующему дому. Двигались медленно, даже лениво и доктора, кажется, не замечали.

Иван Палыч свернул к больнице, стараясь не привлекать к себе внимания. Скорее! Только бы успеть!

И надо придумать куда прятать Артема. С его ранением в ногу он далеко не убежит. Разве что в подвал спустить? Да, хотя бы туда. А уж потом…

Иван Палыч шагнул в коридор больницы и замер — уже второй раз за сегодня. Удивиться и в самом деле было чему.

В больницу уже успели заглянуть — у входа стоял солдат, а в палате, где лежал товарищ Артем, раздавались голоса.

Взяв всю волю в кулак, доктор прошел к палате. Вошел — и ахнул.

Там он увидел весьма любопытную картину. На стуле, напротив кровати, сидел Петраков, начальник милиции. На самом кровати лежит товарищ Артем, подпольный большевик, которого все ищут. И оба мило беседуют!

— … а я говорю, надо было сразу к доктору идти, — сказал Петраков, похлопывая себя по перевязанной руке. — А то сам лечился — водкой да тряпкой. Не дело! Иван Палыч бы лучше сделал. А вот, кстати и он!

— Здрасьте! — только смог выдавить доктор. — Я… Василий Андреевич, каким судьбами к нам? Неужели что-то с раной? Воспаление?

— Нет, все в полном порядке! Зажило как на собаке! — улыбнувшись, ответил тот. — Я тут по делу к вам зашел — ищем одного беглеца.

— Беглеца? Такого не было, — сглотнув подступивший ком, ответил доктор.

— Ну ты уж за все Зарное то не отвечай, — рассмеялся Петраков. — Где-то тут он. Вчера на телеге удирали. Вроде сообщник у него еще есть. Видели, что мимо Зарного проезжали. Вот и надо проверить. Солдаты ищут.

— В больнице точно никого нет.

— А это… — Петраков повернулся к Артему.

— Василий Андреевич, — сказал Артем, опередив Ивана Павловича. — Ну я же сказал — я новый учитель, в Зарное приехал вчера. И никакой я не беглец.

— Учитель… — выдохнул Иван Павлович, стараясь скрыть удивление.

— Да я же шучу! Конечно не беглец! — кивнул Петраков. — Иван Павлович, мы за время вашего отсутствия уже успели с Сергеем Сергеевичем переговорить. Он уже все рассказал — и что новый учитель, и что ногу об сук проткнул, когда за грибами ходил.

— Близорукость, — вздохнул тот. — А очки стесняюсь все носить.

— Ну что же вы? Что тут такого постыдного? — сказал Петраков. — Напротив — придает серьёзный вид.

И поправил свои пенсне.

— Так что носите.

— Теперь уж конечно! — улыбнулся товарищ Артем и потер себя по ноге. — После такого — даже в туалет без очков не пойду!

Петраков рассмеялся. Потом повернулся к доктору.

— Как же хорошо, Иван Павлович, с учителем то решилось! И весьма вовремя. Хоть и лето сейчас, однако же сентябрь — не за горами. Дел — невпроворот. Уж я то знаю — у меня сестра учительница. Столько дел! Да еще и учебную программу подготовить нужно.

— Да не одну, — добавил Артем. — Василий Андреевич, вы знали, что на каждый предмет составляется программа?

— Нет, не знал.

— Вот. А ведь возраст-то у детей разный, меня Иван Павлович уже в курс дела ввел.

— Еще бы! У него Анна Львовна, она из бывших учителей.

«Догадался Аристотель! — понял Иван Павлович, когда первый шок прошел. — Сообразил про задумку с учителем. И успел сообщить Артему! Спас практически его! Да и меня. Всех нас. А если бы не предупредил, то сейчас не так бы разговаривали. И не здесь…»

— Кстати, Иван Павлович, учитель, которого вы лечите, весьма интересные вещи говорит, — добавил Петраков уже другим, серьёзным тоном. — Мы тут с ним немного поговорили… Спорные конечно моменты есть, но все же… даже про большевизм беседовали…

— Про большевизм? — одними губами проговорил Иван Павлович глянув на Артема.

— Вот именно. Сергей Сергеевич очень хорошо разбирается в этом вопросе.

— Василий Андреевич, учитель во всем должен разбираться хорошо, — резонно заметил Артем. — Дети они знаете какие? Бывает как что-нибудь спросят — а ответить не знаешь что. А с учетом нынешней ситуации надо быть подкованным не только в названиях планет, но и в политическом плане. У всех же на слуху. Взрослые все обсуждают, а дети слушают и тоже интересно становится.

— Это верно! — кивнул Петраков. И взглянул на доктора: — Ну, Иван Павлович, не буду больше вас отвлекать. Пойду дальше — обойти еще надо полсотни домов. Но к вам еще загляну — уж больно интересный собеседник!

* * *

Всю дорогу до города Иван Павлович думал. И даже не про товарища Артема были его мысли и не про Аграфену Матвеевну с ее повышением аренды. Голова была занята эсерами и Анной Львовной. Как ее убедить? Рассказать всю правду? Не поверит. Попытаться убедить? Нужны какие-то доводы, выкладки. А такого у доктора не имелось. Он таким красноречием и знанием политики, в отличие от того же товарища Артема, не обладал. А что, если самого товарища Артема и подключить к этому делу? Организовать что-то вроде встречи? Тем более повод есть — он без пяти минут новый учитель школы. Вот под видом знакомства и провести беседу.

А идея неплоха!

Едва Чарушин узнал, что у Ивана Павловича есть претендент на вакансию учителя, как тут же согласовал ее.

— Иван Павлович, голубчик! Тебе я доверяю! Если говоришь, что человек хороший — значит и в самом деле так. Вези его документы, все как положено оформим.

— С документами беда, — чуть смутившись, ответил доктор. — В поезде украли. Сейчас восстанавливает, но процесс не быстрый.

— Это точно, не быстрый! — закивал Чарушин. — Нынче вообще все не быстро делается, особенно когда дело касается документов. Вот так беда! Жуликов нынче и в самом деле много, особенно в поездах. Ну ничего, задним числом тогда оформим, как все будет у него готово. А сейчас пусть приступает к работе — а то с меня уже начальство спрашивает. А то все вдруг начали о детях заботиться и беспокоиться!

Чарушин принялся жать руку доктора.

— Иван Павлович, ты не представляешь как меня выручил с этим учителем! Надеюсь он окажется порядочным человеком, а не как этот Рябинин…

Глава 3

— Мир — народам, земля — крестьянам, фабрики — рабочим! Разве это плохо, милая Анна Львовна?

— Ну, Сергей Сергеевич, — Аннушка покачала головой. — Даже не знаю, что вам и сказать. Нет, хорошо, конечно. Только звучит как-то… по-детски, что ли.

— Так ведь это и хорошо, что по-детски! — поставив кружку на стол, хитровато улыбнулся Гладилин. Худощавый, с легкой небритостью, даже в больничном наряде он выглядел сейчас вполне представительно и, вместе с тем, скромно. — Хорошо, что по-детски! Народ-то у нас, Анна Львовна, почти сплошь неграмотный… О чем вы сама, верно, знаете куда больше меня! Как бывшая учительница… Школ, особенно в уездах, уж очень мало! А взрослые? Там-то — почти сплошь… Кстати, обратно в школу не тянет?

— Тянет, — Анна кивнула и перевела взгляд на распахнувшуюся дверь. — А вот и Иван Палыч! Ну, что, господин доктор? Закончили свой обход?

— Да уже, расписал все Глафире. Лекарства, кому — что… — неожиданно рассмеялся доктор. — Только вот один раненый в бегах оказался! Сергей Сергеич — вы!

Гладилин явно смутился:

— Я на минуточку заглянул…

— Это я позвала — на чай, — хмыкнула Аннушка. — Садись, Иван Палыч… Попьем, да на поезд.

— А чего не на «Дуксе»? — Сергей Сергеич хитровато прищурился. — Такай шикарный мотоциклет! Как сказали бы французы — Magnifique! Великолепный!

— Сергей Сергеич! А вы откуда так хорошо французский знаете? — наливая доктору чай, поинтересовалась Анна Львовна. — Гувернером, случайно, не служили? Или в Париже удалось пожить?

— Гувернером, увы, нет, — Гладилин развел руками. — А вот в Париже побывать довелось. И не только в Париже… Давно, правда, еще до войны. Потом расскажу как-нибудь…

Сухощавое, почти интеллигентное, лицо большевика на миг стало каким-то отстраненным, словно бы неживым. Даже взгляд на секунду померк. Какие-то не хорошие воспоминания? Или просто не хотел говорить? Ах, Сергей Сергеич…

Товарищ Артем просил доктора именно так его и называть — Сергей Сергеевич Гладилин, хотя, на самом деле он был никакой не Гладилин, и вообще — Артем Сергеевич… Тезка Ивана Палыча — Артема… так вот… Ну, ясно, конспирация… Да и, говорит — привык. Артем вон, тоже, к Ивану Палычу — привык…

А с Анной Львовной Гладилин, похоже, спелся! Общие темы для разговоров нашли. И это хорошо! Из эсеров в большевики тогда многие переходили… ничего удивительного. Да-а… Пусть Аннушка лучше будет в большевиках, иначе потом, после установления советской власти, службу в Комитете Временного правительства ей могут о-очень даже припомнить. Хотя, она ведь и в Совете еще! Где пока в основном — меньшевики да эсеры… Но все больше и больше большевиков.

— Так что вы не на мотоциклете-то? — тряхнув головой, улыбнулся раненый. — Бензина нет?

Доктор хохотнул:

— Да то есть, то нет… Непонятно. И Анне в юбке не очень удобно. Носили бы женщины штаны…

— Ну, скажете — штаны! — Гладилин еще больше развеселился. — Это просто каким-то суфражизмом попахивает. Видал я в Париже суфражисток — Боже ж ты мой! Хотя, попадались и премиленькие.

— Да ну вас, Сергей Сергеевич, — встав, Анна Львовна махнула рукой. — Как, к школе готовы?

— Честно сказать — страшновато!

— Ничего! Если что — я помогу, посоветую…

Помахав рукою, девушка вышла на крыльцо. Доктор же чуть задержался:

— Постараюсь документами сегодня заняться… Вас так же Сергеем Сергеичем Гладилиным записать?

— Да, чего зря менять-то? Говорю же, привык…

Привык… Вот и Иван Палыч тоже привык. Наверное, позови его кто-то — Артем! — даже и не обернулся бы.

— И вот еще что, Иван Палыч… — понизив голос, раненый большевик протянул доктору… большую золотою монету — царский червонец, котировавшуюся нынче о-очень высоко!

— Я понимаю, документы — это расходы. И… одежду бы мне… более-менее приличную… А то старую-то, в крови, сожгли… — Гладилин вдруг усмехнулся, поймав на себе вопросительно-подозрительный взгляд. — Да вы не думайте, я на большой дороге с кистеньком не стоял! Это из партийной кассы…

Ну да, ну да, имелась у РСДРП (б) и касса… И газеты, и спонсоры… даже среди миллионщиков, тот же Савва Морозов… Ну, и да — боевики еще иногда грабили банки… как в Тифлисе… Коба…

— Все сделаю, — уходя, пообещал доктор. — А вы к школе готовьтесь! Идеальное убежище. Это вам не в шалаше!

Раненый вздрогнул:

— Откуда вы знаете про шалаш? Неужели вы знакомы… с… А впрочем, поговорим позднее.

— Обязательно, Сергей Сергеич, поговорим! — расхохотался доктор. — Обязательно.

* * *

Уладив все дела с Чарушиным, Иван Палыч поймал извозчика и покатил на одну уютную улицу, где проживал некий господин Везенцев, искусный мастер-гравер и доверенное лицо Алексея Николаевича Гробовского. Симпатичный такой старичок, чем-то похожий на хрестоматийного доктора Айболита.

По городу опять шли облавы. Стреляли. Повсюду бегали военные патрули, милиция… Вот и пролетку остановили целых три раза! Хорошо, имелся мандат — солдаты только честь отдавали.

— Вон, здесь останови, любезный!

Расплатившись с извозчиком, доктор немного постоял, огляделся и быстро нырнул в парадное.

Вот и знакомая дверь, увы, давно уже без латунной таблички — украли еще в первые февральские дни. Звонок тоже не работал — как и по всей России, электричество в городе подавалось с перебоями. Пришлось стучать.

С той стороны кто-то посмотрел в глазок. Дверь отворилась.

— А, господин Петров! Иван Палыч! Здравствуйте, милейший. Неужели, решили навестить старика? Милости прошу, проходите… Как Алексей Николаевич поживает?

— Да не сказать, чтоб уж очень хорошо…

Выслушав историю о призыве Гробовского в армию, старичок поцокал языком:

— Ну, надо же! О, времена, о нравы! По городу облавы каждый день. Да, сами знаете… И кого только они ловят? У нас тут шпана совсем распоясалась. Соседа моего, Красковского, ювелира, третьего дня обокрали! Или как по-теперешнему — «обнесли». И главное, быстро так! Представились электромонтерами, бумаги какие-то показали… Вошли… и тут же хозяина р-раз — и оглоушили, связали! Хорошо, он один дома был. Представляете, среди бела дня! Соседи в милицию позвонили… Те, приехали, да — какие-то молодые люди… Так грабителей уже и след простыл! Только какой-то автомобиль у нашего парадного видели. Говорят — шикарный. Так что это вряд ли воры.

— Как знать, как знать? — доктор покачал головой и, наконец, изложил свою просьбу.

— Так-так…

Внимательно выслушав, Везенцев уселся за стол — старинный, обтянутый синим сукном и, видно, очень не дешевый. Как и столь же дорогой письменный прибор из позолоченной бронзы — чернильница в виде нимфы, стаканчик для перьев, пресс-папье.

— Значит, вам нужны… Метрика, аттестат зрелости… Какая-нибудь провинциальна гимназия подойдет?

— Вполне!

— Ага, ага… Кроме аттестата, еще… Университет? Какие-нибудь курсы?

— Лучше бы курсы. Учительские, довоенные…

— Хорошо! С университетским дипломом, милейший, уж пришлось бы повозиться… А курсы мы любые сделаем! Денька через три вас устроит?

* * *

Старик-гравер не обманул, и к концу недели документы уже были готовы. Иван Палыч завез их в канцелярию, Ольге Яковлевне, а затем уже поехал в Зарное, по пути прикупив на базаре солидную трость с набалдашником в виде львиной головы — в подарок Гладилину, после ранения тот сильно хромал. Одежда — партикулярное платье — уже была куплена, правда, пришлось подгонять, с чем успешно управилась Глафира.

Сразу же после получения разрешения от Чарушина, выздоравливающий Сергей Сергеевич переселился в школу, в ту самую комнату, что некогда занимала Анна Львовна, а после нее — некий господин Рябинин, не к ночи будь помянут!

Свое переселение Гладилин, к чести его, на самотек не пустил, а устроил нечто вроде новоселья. Купил в лабазе коржики с чаем, а в гостинице заказал большой слоеный пирог. Да еще Аглая напекла вкуснейших картофельных калиток, и вышел самый настоящий пир!

Поначалу сидели впятером, потом девушки, Аглая с Глафирой, ушли — пока совсем не стемнело. Оставшиеся же продолжили разговор, мало по малу перетекавший в политическое русло… впрочем, не столь уж и однозначное.

— Сергей Сергеич! Помнится, вы обещали рассказать про Париж! — напомнила Анна Львовна.

— Обещал — расскажу, — Гладилин невозмутимо кивнул и налил всем еще чаю. — Прошу, прошу… Так вот, о Париже… Поначалу я попал в Лонжюмо, такой старинный маленький городок… там был устроена школа…

— Школа?

— Ну, что-то вроде политических курсов… — скупо пояснил Сергей Сергеевич. — Настоящий имен наших преподавателей я не знал… Уже потом сошелся кое с кем поближе. Один был… Такой… умный, знающий, любезный… с этаким забавным прищуром. Мы звали его — Старик, он не обижался. Еще довольно молодой, но уже лысоватый…

Иван Палыч хмыкнул: не о Ленине ли зашла речь?

— Ну, да теперь многое могу рассказать… это до войны все было, года за два… Меня послал на учебу партийный комитет…

— Эсдеки? — тут же сообразила Анна Львовна. — Я знаю там только господина Плеханова. Удивительно образованный человек!

— Да, это меньшевики… — товарищ Артем мягко улыбнулся. — Я же говорю о других…

— О большевиках, да? Но, они же все нигилисты!

— Не больше, чем эсеры, любезная Анна Львовна! Пожалуй, даже меньше… Тот же Старик… Николай Ленин…

— Ленин? — поморгав, переспросила Аннушка. — Постойте, постойте… Это который в апреле? В газетах еще писали… Да я и так, кое-что слышала. Он же на самом деле — Владимир Ульянов, так?

— Да — Владимир Ильич, — Гладилин прикрыл глаза, на тонких губах его заиграла вдруг тихая ностальгическая улыбка. — Да, могу рассказать — давние дела были. Владимир Ильич… он с женой жили в Париже на улице Мари-Роз, это недалеко от парка Монсури… Я частенько у них останавливался, ночевал… Надежда Константиновна, супруга, готовила чай…

Иван Палыч (Артем) ахнул. Вот это — да! Хороший знакомый Ленина и Крупской Настоящий большевик! Вот уж пригодится…

— А французскому меня учила мадам Инесса, — мечтательно продолжал Гладилин. — Не только меня, всех… наших слушателей. Помнится, как-то завела нас на концерт знаменитого куплетиста… Гастон Монтегюс… Их там называют — шансонье. Выступал в маленьком кабачке на Монмартре… Я даже как-то делал ему сцену! Я ж краснодеревщик, столяр… Не все понимали, Инесса нам переводила… Весело было! Все песни месье Мотегюса, как маленький спектакль… А на обратном пути мы чуть не стали жертвой банды Бонно!

— Бонно? Анархист? — воскликнула Анна Львовна. — Я в газетах читала! Совсем еще девчонкой была…

— Да-да, двенадцатый год… — Сергей Сергеич кивнул. — Пять лет пришло.

— Пять лет… А кажется, будто пять жизней! Так что там с бандой?

— Вылезли мы из подземки на площади Данфер Рошро, прямо у льва — у монумента. Там наши товарищи жили, мы решили проводить… И что вы думаете? Прямо у кладбища вдруг перестрелка! Полиция… и такое роскошное гоночное авто, а в нем двое в масках! Отстреливались и так очень-очень быстро — вжик! Мы так едва успели отпрыгнуть. Потом узнали — банда Бонно! Угоняли автомобили — обычно очень шикарные — на них и грабили, а потом на бешеной скорости — за город. Полиция пока прочухает — их уже и след простыл! Кстати, у Монтегюса про них песня есть… Как там… ммм…

Гладилин попытался напеть:

— Voiture chic, manteau drôle… Шикарное авто, забавное манто… Или наоборот, так как-то…

— Господи, кто это?

На улице послышался шум автомобиля. Бродячие шавки залаяли, забегали в ярком свете фар.

— Ох, Сергей Сергеич! Сглазили…

В окно неожидан постучали, да так рьяно, что в рамах задребезжали стекла. Все напряженно переглянулись.

— Кто там? — на правах хозяина товарищ Артем подошел к окну.

— Сергей Сергеич, откройте! Это я — Петраков.

Пожав плечами, Гладилин пошел открывать. В комнату вошел начальник милиции Петраков, в студенческой фуражке и тужурке с блестящими пуговицами. На поясе его висел «маузер» в лаковой деревянной кобуре.

— О! Да тут неплохая компания! Дико извиняюсь, я вижу — свет горит. А мне сейчас хоть кого-то…

— Садись, Василий Андреевич! — предложил доктор. — В ногах правды нет… Давай с нами чайку!

— Да нет, спасибо… Там, в машине шофер и Виктор… Ждут… Мне бы срочно ребятишек найти… — начальник милиции вытащил из кармана бумажку. — Василия, сына кузнеца… фамилии не знаю… и еще девочку, Пронину Анюту.

Иван Палыч повел плечом:

— Кузнец Никодим на том конце села… А Пронину мы хоть сейчас приведем, коли надо. Не так ведь и поздно еще. А что случились-то?

— Понимаете, господа, эти дети автомобиль где-то в роще увидели, — путано пояснило Петраков. — Шикарный такой… И в канаве — пустой. Похоже, что брошенный. Они сразу на телеграф — молодцы!

— Ну, вот, — доктор посмотрел на Гладилина. — Как ты, Сергей Сергеич, пел-то? Забавное манто, шикарное авто? Василий Андреевич! А нам с тобой можно? Дети-то нас знают…

— А поехали! — махнул рукою начальник. — Понятыми побудете. Машина у меня большая — все влезем.

Влезли. Забрав Анютку заехали на кузницу, за Василем. Родители обоих подростков не возражали — не поздно еще, да и все-таки — милиция, власть. Тем более, и про машину им дети уже поведали…

— Мы с Васей гербарий у рощицы собирали, — рассказывала по пути Анюта. — Вдруг слышим — мотор! Авто! Верно, из города — так быстро, быстро… Куда быстрей паровоза! Проскочило, скрылось за рощей… А мы домой потом… Видим — в канаве машина-то! Поглядели, да… Но, ничего не взяли! Честное слово — ничего. Вася, скажи?

— Вы-то не взяли…

Петраков кивнул на показавшийся в лучах фар лимузин, вокруг которого уже возились какие-то подозрительные личности в картузах и кепках. Похоже, снимали колеса.

— Стоять! — высунувшись, Василий пальнул из маузера в воздух.

Воров словно ветром сдуло. Лишь слышно было, как заржала за кустами кони.

— Не догоним, — помотал головой усатый шофер в кожанке. — В темноте — нет. Особенно, если местные…

— Да, их уже и след простыл, — обернулся Виктор. — Ну, что, Василий Андреевич, осмотр производить будем?

— Давай. За тем ведь и приехали. Николай, посвети фарами! Ага, так… Ну, что, господа мои? Глянем…

Протокол осмотра Виктор наскоро набрасывал в записной книжке со слов начальства. Карандашом, не чернилами же!

— Автомобиль марки… — Василий склонился на капотом. — «Руссо-Балт», тип Ка двенадцать тире двадцать. Кузов лаковый, черного цвета, имеет повреждения на левой передней дверце. Облицовка радиатора слева имеет вмятину, левая фара разбита… Салон… Салон — кожаный, видимых повреждений не имеет… Это купца Ракитникова машина! Ну, у которого бакалейные лавки…

— А, «Ракитников и сыновья», — припомнила Анна Львовна.

— Угнана три дня назад от их главной конторы на Второй Дворянской, — Виктор оторвался от блокнота.

— А что за автомобиль видели у дома ограбленного ювелира? — тут же обернулся Василий.

— Красный спортивный «Роллс-Ройс». Такой у сына банкира Воронова. Правда, они еще не обращались. Сын-то — в Петрограде. Кутит!

— Шикарное авто… забавное манто… — хмыкнув, напел Гладилин. — Прямо как у банды Бонно в Париже!

— Банда Бонно? — Петраков снова насторожился. — Да, да, читал когда-то… еще в гимназии… Сергей Сергеевич! Мне бы с вами поговорить…

— Да всегда пожалуйста! Заезжайте в любое время…

— Ловлю на слове! — улыбнулся милицейский начальник.

— Да, насчет вот этого… — Петраков кивнул на «Руссо-Балт» таинственно сверкающий в свет фар черными лаковыми боками. — Вчера была ограблен граф Демидовский, известный коллекционер и галерист. Так там заметили похожую машину! Как раз возле галереи…

— Та что, саму галерею ограбили? — недоверчиво переспросила Анна Львовна. — Ну, разве что в шутку… Так же у него тако-ое!

— Да знаем, — Василий Андреевич улыбнулся. — Я как-то раз заглянул… забавы ради… Едва от смеха не лопнул! Представляете, мазки в виде каких-то квадратов, лоскутков, треугольников… И женщина с обнаженной грудью, такая… словно ребенок нарисовал… Не картинки — мазилки какие-то!

— А еще — зеленое небо! Красные деревья, желтая река! — поддержала Анна Львовна. — И кто только такое купит? Я даже некоторых запомнила… Ммм… Дерен, Вламинк… Пикассо.

— Пикассо, говорите? — Иван Палыч ахнул. — Ну, тогда поздравляю. Это самая крупная кража в Зареченске! А, пожалуй, и не только в нем.

* * *

Новый учитель сразу же начал активную подготовку к учебному году: лично реставрировал сломанную школьную мебель, перебрал методический материал, и даже вознамерился разбить возле школы осеннюю клумбу, облагородить брошенный в диком состоянии цветник. Конечно же, возня в школе не осталась незамеченной ни детьми, ни х родителям, а особенно — родительским комитетом. Весть о том, что учителя все-таки нашли, была встречена всеми с радостью, а многие ребята явились в школу, не дожидаясь начала занятий — помогать.

— Сергей Сергеич! А эти стулья куда — в класс?

— В класс, в класс…

— А скамейку?

— И скамейку туда же…

— А портрет?

— Что еще за портрет?

— Дак бывшего царя Николая! Большо-ой! И что с ним теперь делать? Выкинуть?

— Выкинуть… Хотя, нет! Мы из него ширму сделаем, от солнца. Пусть и царь народному делу послужит!

Иван Палыч заглянул в школу уже ближе к обеду — проведать Гладилина. Ребята к тому времени уже ушли.

— Ну, как ты, Сергей Сергеевич, обживаешься?

— Да помаленьку… Дела идут… Тут господин Петраков заезжал как-то… — Гладилин понизил голос. — В секретные сотрудники звал… А я, знаете, не отказался! Пусть… Тем более, Василий Иванович — человек интеллигентный, умный… Колеблющийся эсер! Так я его колебания и подтолкну… в нужную строну. Так что, еще неизвестно, кому от нашего сотрудничества больше выгоды! Вот так.

* * *

Вернувшись в больницу, доктор увидел сидевшую на ступеньках крыльца девчушку с забинтованной рукой — Анюту Пронину.

— Здрасьте, Иван Павлович!

— Здравствуй, Анюта. Что, опять обварилась?

— Не-а, кошка поцарапала. Я мамке сказал, что к доктору…

— Ну, проходи, проходи, глянем… Кошка, говоришь…

— Да не в этом дело…

Оказавшись в смотровой, девчонка зыркнула по сторонам и понизила голос:

— Иван Павлович! Новый учитель наш… Сергей Сергеевич — не тот, за кого себя выдает!

— Как это — не тот? — доктор постарался скрыть волнение. Ишь, какая… наблюдательная…

— А так! Не по-учительски он с нами говорит… Сказал, что беспартийный, а на самом деле…

Девчушка округлила глаза:

— У него под картинками, в шкафу — газеты. Я случайно увидела, когда разбирала.

— И что за газеты?

— «Правда»! Целая куча! А ведь «Правда» уже месяц как запрещена. Я в «Ведомостях» читала.

Глава 4

Доктор замер. И что же с этой наблюдательной девчушкой делать? Так… что делать? Объяснять!

— Понимаешь, Анюта, Сергей Сергеевич, конечно, не учитель. Он просто закончил курсы… Как вот нынче офицеров готовят, быстро… так и его. Что же касается газет… Говоришь — «Правда»?

— Ага!

Иван Палыч спрятала улыбку:

— Я, думаю, у него, и кроме «Правды», много чего найдется! «Правда» — это большевики… Но есть еще и меньшевики, анархисты, эсеры… Кого только нет! И вот вы, молодежь, хотите в политике разбираться?

— Конечно, хотим! — задорно тряхнув косичками, заулыбалась девчонка. — А как же! Вот у меня папка тоже… ой…

— Ну, вот… Правильно хотите! — доктор одобрительно покивал. — Потому как — время такое, без политики никуда. И вот, начнется учебный год… Спросите у нового вашего учителя про большевиков, эсеров, кадетов… И что он вам на это ответит, коли не будет знать?

— Ой… — замялась Анюта.

Иван Палыч весело подмигнул:

— Вот тебе и «ой»! А ты говоришь — «Правда».

Разрулив ситуацию с не в меру любопытной девчонкой, доктор осмотрел редких (лето!) больных и, усевшись в смотровой, раскрыл журналы, уже заполненные Аглаей. Слава Богу, юная заведующая больницей писала красиво и аккуратно, не торопясь, выводя каждую буковку — как всегда и делают недавно овладевшие грамотой люди. Да уж… Доктор хмыкнул, вспомнив типично медицинский почерк, те еще каракули, в которых никому ни черта не разобрать… включая самого написавшего.

Читая анамнезы, диагнозы и назначенное лечение — «камфорной мазью мазать два раза в день» — Иван Палыч, улыбаясь, ставил свою визу:

«Проверено. Замечаний нет». И почти неразборчивая подпись — И. Петров. Предст. Ком. Мед.

Ночь доктор провел с невестой. Пили чай, шутили, смеялись… Музыку, правда, не слушали — у граммофона, увы, ручки регулировки громкости не имелось в принципе, сделать звук потише было нельзя, а мешать соседям Анна Львовна стеснялась.

— Жалованье завтра получим… — налив в чашку заваренный с духовитыми травами кипрей, Иван Палыч размешал ложечкой сахар, недавно полученный по продуктовым карточкам. — По триста пятьдесят целковых! Подумать страшно… Эх, такие бы деньги да хотя бы с год назад! Жили бы… кум королю, сват министру! А то нынче ого-го! Масло — десять рублей фунт. Это с шестидесяти-то копеек! Да еще Аграфена Матвеевна цены на свои «нумера» подняла. Семьдесят рублей теперь будем платить!

— Сколько⁈ — Анна Львовна едва не поперхнулась чаем. — Ладно мы с тобой, все же жалованье получаем. А как же простые люди?

— Вот и я говорю… Да уж!

— Верно, на войну много денег уходит, — негромко промолвила Аннушка. — Страшно даже представить — сколько! Да и промышленники наши — жулик на жулике! В газетах пишут — цены на снаряды задрали ого-го! Да и на все военное… Ох, правду говорят — кому война, а кому мать родна! Пиры в Петрограде закатывают… Царю такие не снились! Да разве с таким сволочами война эта, никому ненужная, хоть когда-нибудь кончится?

— Правильно, Ань, говоришь! — Иван Палыч подлил еще чайку… вернее сказать — кипрея. — А кто у нас против войны? Одни большевики только.

— Вот-вот!

— Правда, они еще и за мировую революцию… Но, это когда еще будет!

Расколов сахар щипчиками, доктор искоса посмотрел на невесту… Эх, в двадцать первом веке давно бы съехались, экономили бы на квартплате! Однако, здесь не так — нравы патриархальные. Потому и приходилось Ивану Палычу снимать «квартиру» отдельно. Иначе не поняли бы, «записали» б Аннушку в суфражистки и перестали здороваться. Поэтому, до свадьбы, несмотря на официальную помолвку, приходилось пока жить раздельно. Хотя и спали иногда вместе, это — да.

С улицы донесся шум автомобиля, призывно прозвучал сигнал.

— Машина пришла! — выглянув в окно, Анна Льовна помахала рукой. — Наша «Изотта».

— Или — «Лорен-Дитрих».

— Или — да… Все время путаю! Да что де мы ждем-то? Одеваемся, живо!

Доктор не сдержал улыбки. Ему-то что собираться? Как говорится, только подпоясаться. В отличие от Анны Львовны.

За ними сегодня прислали машину. Воскобойников собирал всех на очередное совещание по указу из Петрограда, потом еще Чарушин хотел что-то свое замутить — на целый день мороки! Но, в общем-то, хорошо, что машина — в аптеке много чего нужно забрать, вряд ли бы на мотоциклет все поместилось.

Водитель снова посигналил.

— Да идем уже, идем… — повернувшись к зеркалу, Аннушка быстро подкрасила губки почти что бесцветной помадой.

Вообще-то, имелась у нее и вызывающе красная… предназначенная исключительно для митингов и демонстраций. Суфражистская. Сам это слово пока что считалось в России ругательным.

* * *

На общем собрании в уездном Комитете председатель оного господин Воскобойников зачитал правительственную телеграмму о том, что «над страной сгущаются тучи», покритиковал работу милиции (сидевший во втором ряду Петраков покраснел) и неожиданно призвал местных промышленников создавать рабочие отряды!

Услышав такое, все зашумели…

— Павел Ильич! Может, вы хотели сказать — патрули? — подал реплику Петраков.

Председатель невесело усмехнулся:

— Нет, Василий Андреевич! Не патрули, а именно отряды. Так сказать, рабочую гвардию для защиты демократической Родины!

— Да что вы такое говорите? — нервно вскочил на ноги высокий, несколько сутулый, мужчина с бледным лицом, в военном френче с беззвездными погонами капитана. Николай Николаевич Верховцев, командир Зареченского гарнизона, не так давно созданного из верных Временному правительству войск.

— Рабочая гвардия? Это же — смутьяны! Не все, так через одного, — волновался Верховцев. — Вам сами-то не страшно, господа? Вы еще их вооружите!

Воскобойников почмокал губами:

— Это не моя прихоть, любезный Николай Николаевич, а распоряжение сверху! Или вы уже отвыкли подчиняться приказам?

— Да я…

— А насчет вооружить… Такого приказа не было.

— Эх… — махнув рукой, командир гарнизона уселся на свое место.

Обернулся и, глянув на сидевших позади доктора и его красотку-невесту, растерянно развел руками:

— Даже не знаю, что и сказать, господа! Ох, Россия, Россия… Добром это все не кончится, помянете мое слово.

А ведь напророчит! Права слово, напророчит, да.

После собрания в Комитете, нечто подобное устроил у себя в земской управе и Виктор Иванович Чарушин. Правда, тут вышло куда как лучше, и не для всех.

— Вот, знакомьтесь, господа!

Едва доктор вошел в приемную, как Виктор Иваныч тут же представил несколько грузного, с окладистой рыжеватою бородою, мужчину в толстовке и синих диагоналевых галифе. Посетитель скромно сидел в уголке на стульчике, время от времени недоуменно поглядывая на секретаря, Ольгу Яковлевну, по своему обыкновению, дымившую, словно заводская труба.

— Лев Фролыч Кулигин, художник и друг художников!

При виде вошедших, друг художников проворно вскочил и протянул доктору руку:

— Кулигин!

— А это — Иван Павлович Петров, — с довольной улыбкой продолжил Чарушин. — Наш дорогой доктор и земский деятель. Прошу любить и жаловать!

— Очень, очень приятно, господин Петров!

— И мне…

Искоса глянув на доктора, Виктор Иванович потер руки:

— Вот, Лев Фролыч. Иван Палыч вам во всем и поможет! Человек он энергичный, дельный — можете на него полностью положиться!

— Э-э… — честно говоря, Иван Палыч несколько опешил от такой прыти земского своего начальства. — Чем это я помогу?

Доктор хотел уж было выразить все свое недовольство, очень уж ему не нравилось, когда его использовали вот так, «втемную», предварительно не ставя в известность о сути предстоящего дела. Хотел, да не успел…

— Бога ради, извините, уважаемый Иван Павлович! — умильно глядя на доктора бородач приложил руку к сердцу. — Это тут ворвался, уповая на… даже не знал бы и на кого, хорошо вот, Виктор Иванович проявил, так сказать, участие.

— Лев Фролыч хочет устроить у вас в Зарном передвижную выставку самых передовых художников! — окончательно огорошил Чарушин. — Да, да, именно в Зарном, в селе… По образцу знаменитых наших передвижников. Принести, так сказать, культуру в народ! Поддержим? А, Иван Палыч?

— Да я, собственно, не против, — доктор развел руками. — Только вот не знаю чем смогу помочь… Вы в больнице хотите выставку устроить?

— Бог с вами, господин доктор, что вы! — тряхнув бородой, искренне расхохотался Кулигин. — Конечно же, не в больнице! В школе! Согласно справочнику, школа-то в Зарном есть.

— В школе…

Иван Палыч не знал, что и сказать. Художественная выставка! С одной стороны, хорошо, что не в больнице… Но, в школе… Там же Сергей Сергеич… скрывается… А ну-ка, все валом повалят на картины смотреть. Хотя… сельские-то жители — вряд ли! Им до картины — глубоко фиолетово. В лучшем случае повесят на стену купленный лубок типа — «Храбрый казак Кузьма Крючков пронзает копьем германский 'Цепеллин».

Однако, деваться, похоже, было некуда. Раз уж начальство приказало…

— Ну, разве что в коридоре повесить… Чтоб люди могли приходить, — вслух предположил доктор. — А что, места там хватит…

— Вот-вот, Иван Палыч! Вот-вот!

— Опять же, не будем влезать в учебный процесс… А что за картины-то? Чьих кистей?

— Кистей — достойных, дорогой Иван Палыч, уж будьте покойны! — друг художников приосанился и пригладил бороду. — Что-нибудь слышали о выставках «Ослиных хвост»? О художниках творческой группы «Бубновый валет»?

Честно сказать, Иван Палыч если и был о ком-то наслышан, так это об импрессионистах, типа Моне, Дега, Ренуара, да еще о Пикассо. Но вот что касаемо этих самых «валетов» или «хвостов»… Впрочем, течение модное.

— Ну, как же, в газетах еще писали? В основном, ругали, конечно.

— А-а-а! Кажется, что-то такое припоминаю, — подавляя зевоту, протянул доктор. — Думаю, в коридоре — да. Можно. Может, кто и придет? Ну и дети посмотрят, приобщаться к искусству. Худа в этом нет!

— Вот именно! — поддержал бородатый художник. — Нам с кем там, в школе, связаться?

— Гладилин, Сергей Сергеевич, учитель. Я его сам лично предупрежу.

* * *

В аптеку Иван Палыч поехал с шиком, на казенном авто марки «Изотта-Фраскини»… Или «Лорен-Дитрих», красивая эмблема с радиатора была украдена уже давно, с момента начала «демократических преобразований». Шофер, впрочем, утверждал что это именно «Изотта-Фраскини», но того периода, когда она слилась с «Лорен-Дитрих».

Посетителей нынче обслуживал сам хозяин, Яков Бернгардович Евтюхов, сухопарый, с вытянутым бесстрастным лицом и рыжеватыми усами, в безукоризненно черном сюртуке, он чем-то напоминал настоящего английского лорда.

Никакого «Хвоста» — очереди — слава Богу, не было, лишь у самого прилавка расплачивалась за что-то юная девушка в темном платке и коричневом гимназическом платье:

— Тринадцать рублей, пятьдесят две копейки… Так?

— Так, так, милая барышня! Все совершенно правильно… А, господин доктор! Наше вам… Чего изволите?

— Да вот полный список. Все, что есть…

— Поглядим, поглядим… — надев на нос пенсне, Евтюхов взял в руки поданную доктором бумажину, довольно-таки длинную. — Камфора, вата, бинты… это все есть, и много…

— Иван Павлович, здравствуйте! — сложив покупки в котомку, обернулась девчушка в коричневом платье.

Доктор округлил глаза:

— Бог мой, Анюта! А ты что здесь?

— Так… кое-что купить просили — вот и зашла… Ладно, Иван Павлович, побегу! Не опоздать бы на дневной поезд.

— Думаешь, будет сегодня дневной?

— В кассе сказали — будет.

— А то могла бы со мной на авто, — спохватившись, предложил доктор. — Я, правда, еще к Нобелю, за бензином… А потом еще Анну Павловну дождусь.

Анютка рассеялась:

— У-у! Так я раньше вас буду!

— Ну, беги…

В аптеке Иван Палыч провозился где-то с полчаса, пока все отыскали, выложили, оформили…

— А музыкальный магазин, я смотрю, так и закрыт, — глянул через витрину доктор.

Аптекарь поднял глаза:

— «Диез»-то? Так он давно уж закрылся. Аренда-то нынче, знаете… Мало кому по карману.

— А у вас, я вижу, все хорошо!

— Да пока не жалуюсь, — рассмеялся господин Евтюхов. — Каждый час кто-нибудь да зайдет да что-нибудь купит. Иногда и совсем уж какую-нибудь чепуху! Вот, к примеру, ваша знакомая барышня. Ну, которая с вами здоровалась…

— А! Анюта.

— Вот-вот. Купила банку желатина и две банки глицерина! Вроде бы, и кому надо-то?

— Да, странный выбор, — согласился доктор. — Но, говорит, попросили.

Пока Иван Палыч все погрузил, пока съездил к Нобелю, да пока дождался Анну Львовну с очередного заседания, уже начало и смеркаться. Хорошо, хоть до Зарного было не так уж и далеко, особенно — на автомашине.

— Ну, господа, едем?

— Да-да, поехали!

Усатый водитель, выскочив, закрутил ручку. Вздрогнув, заурчал мотор… Посигналив клаксоном, поехали…

Иван Палыч с невестою развалились на заднем сиденье, что твои бояре! Двигатель авто работал на удивление тихо, так что вполне можно было поговорить.

— Ну, что там у вас опять за собрание? — обнимая Анну за плечи, спросил Иван Палыч.

— Да так… Решали — подержать выступление американских суфражисток или пока обождать?

— Важное дело! И что решили?

— Решили — поддержать! — засмеялась Аннушка.

— Хм… интересно, каким же образом? — не отставал доктор.

Анна Львовна приосанилась:

— Самым прямым! Послали в Нью-Йорк приветственную телеграмму! Сам Воскобойников деньги на телеграмму выделил. Из особого фонда, вот так! А ты, Иван, верно, думал — суфражизм — это ерунда какая-то? Ан, нет, милый ты мой!

— Честно сказать я вообще в этом слабо разбираюсь, — наконец, признался доктор.

— Так ты у меня спрашивай, не стесняйся! — Аннушка воодушевленно взмахнула рукой. — Я тебе все объясню! А то и впрямь, медицина уж такая специфическая область… Доктора — они ведь не от мира сего! Живут в лесу, молятся колесу… или какой-нибудь карболке. А, если что не так, сразу же угрожают больнючими уколами!

— Ну, уж так-то…

— Да щучу!

— Я понял…

Иван Палыч чмокнул возлюбленную в щечку. Автомобиль шел плавно, как поезд, лишь иногда покачиваясь на рытвинах. Вот что значит — качественная подвеска! Даже в те времена.

— А суфражистки, между прочим, борются за предоставление женщинам избирательных прав! — перестав улыбаться, со всей серьезностью пояснила Анна Львовна.

Доктор хохотнул:

— Всего-то?

— А еще — против любой дискриминации женщин!

Так, за разговорами и не заметили, как приехали… Сначала завезли в «Гранд-Отель» Анну Павловну, а затем развернулись и поехали в больницу — выгружать купленные лекарства.

В теплом воздухе висели синие сумерки. Где-то на селе лаяли собаки, мычал чья-то корова, а от железной дороги послышался отдаленный паровозный гудок.

Разгрузив авто, Иван Палыч поблагодарил шофера за помощь и предложил чаю.

— Спасибо, господин доктор, — вежливо отказался водитель. — Я уж поскорее домой.

— Ну, доброго пути!

Зайдя в больничку, доктор лично проверил больных, дал наставления Аглае с Глафирой… ну и изобразил в лицах всякие там совещания. Девчонки искренне посмеялись:

— Ну, Иван Палыч! С вами никакого театра не нужно.

Попрощавшись, доктор вышел на крыльцо. Постоял, невольно любуясь медно-загадочной почти полной луною. И, улыбнувшись зашагал к воротам…

Что висело на левой створке… Какой-то листок с надписями!

Иван Палыч вздрогнул — неужто, опять угрозы? Но, от кого? Главных врагов — старшего Субботина и Сильвестра — уже нет в живых, Гвоздиков сгину в болоте… Рябинин… Рябинин, срубив большой куш, исчез, неизвестно, куда.

— «Долой войну!» — в призрачном свете луны сумел прочесть Иван Палыч. — «Мир народам! Фабрики — рабочим. Земля — крестьянам! Да здравствует социалистическая революция! Пролетарии всех стран, соединяйтесь»!

Тьфу ты! Никакие это не угрозы. Слава Богу, обычная большевистская прокламация…

Черт! Да какое там — слава Богу! Гладилин же… Товарищ Артем… Он что же, совсем с ума сбрендил? Или это вовсе не он? Какая-то другая хорошо законспирированная большевистская группа. Вполне может быть, вполне.

* * *

— Ань, ты сказала, у тебя про все можно спрашивать? — войдя к Анне, доктор вытащил из кармана листовку.

— Ну, да, — обернулась из-за стола Анна Львовна.

— Об этом что скажешь? — Иван Палыч протянул листок.

— Мир народам… — быстро прочла Аннушка. — Пролетарии всех стран… Обычная прокламация! Судя по риторике — большевики. Какая-то небольшая группа.

— Почему небольшая?

— Изготовлено кустарно — на гектографе, — пояснила невеста.

Доктор покусал губу:

— А что такое гектограф?

— Ну, такой лоток, заполненный специальной смесью… — прикрыв глаза, припомнила Анна Львовна. — Кажется, одна часть желатина, две — глицерина и одна часть — воды. Специальными чернилами пишется текст, переносится на получившуюся массу, и… До сотни отпечатков! Правда, хорошо читаются лишь первые пятьдесят.

— Та-ак… А что…

В коридоре вдруг послышались шаги, в дверь постучали. Постучали настойчиво, даже, можно сказать, требовательно.

— Господа Мирская, прошу открыть! — послышался уверенный хрипловатый голос.

Иван и Аннушка переглянулись:

— Кто бы это быть?

— Да-да, сейчас, — девушка накинула на плечи пелерину. — Да заходите же, не заперто!

В комнату вошел высокий и худой офицер с бледным лицом и холодным взглядом — капитан Верховцев, командир гарнизона. Коего никто в городе еще толком не знал.

— Господа, здравия желаю! И прошу меня извинить.

Вежливо козырнув, капитан сделал вил, что ничуть не удивился, увидев доктора в комнате Анны Павловны.

— Господин Петров… Хорошо, что и вы здесь. Вот!

Скрипнув портупеей, Верховцев вытащил из полевой сумки… точно такую же прокламацию, какую Иван Палыч только что спрятал в карман.

— Большевистская листовка? — Анна Львовна подняла глаза. — Ну, не такая уж и невидаль.

— Да-да, — тут же покивал доктор. — Вон, я недавно несколько номеров «Правды» нашел! Прямо здесь, внизу, в трактире. Так отдал учителю нашему — на папье-маше. Номера-то старые!

— Зато эти — новые! — капитан нервно потряс прокламацией. — Расклеены по всем станциям, по всему депо… Мы тут одного железнодорожника уже взяли. Оказался из Зарного — некий Пронин. Правда, пока прямых улик нет… Да, господа! Что я к вам-то… Хотел просить помощи! Мало ли, кто еще неблагонадежный в селе есть? Я здесь человек новый… А с Прониным может и не повезти. Вдруг да пустышку тянем? Ничего… сейчас все в деревне перевернем!

— Так вы с солдатами? — вздрогнул доктор.

— Да. Целый грузовик, — Верховцев устало вздохнул. — Только что толку? Сейчас проводим рейд, обыски… Найдем чего — так найдем. Пускай потом господин Петраков разбирается! Они ведь полиция… Тьфу ты — милиция. Ой… Госпожа Мирская, прошу за грубые слова извинить. Напряжение, знаете ли. Да и посоветоваться не с кем… совсем.

— Зовите меня Анна Львовна, — вдруг улыбнулась женщина. — А то госпожа Мирская… как-то слишком официально, бездушно…

Капитан склонил голову:

— Весьма буду рад!

— Тогда, Николай Николаич… Может, чайку? — светски предложил доктор.

— Я бы с удовольствием. Но, хотелось бы сначала к Прониным… Служба! Вы же знаете, где их дом?

— Все покажем, расскажем! — незаметно подмигнув невесте, Иван Палыч хохотнул в кулак. — Но, без чая не выпустим!

— Правда, правда, Николай Николаевич! — подержала жениха Аннушка. — Прошу, не отказывайтесь — иначе обидимся! Сначала — мы, а потом уж дела. Тем более, для таких дел господин Петраков есть — тут уж вы правы. Ну, проходите же, садитесь! Всего-то одну чашечку.

Верховцев, наконец, сдался. Улыбнулся, устало махнув рукой:

— Ну, разве только одну…

— Вот-вот! — всплеснул руками доктор. — А я сейчас мигом вниз, в трактир — за сдобой и сушками.

Заскрипели под ногами ступеньки…

Ах, Анютка, Анютка… Теперь ясно, зачем тебе глицерин с желатином… А излишняя конспирация когда-нибудь большевиков и погубит! Не партия, а секта какая-то. Товарищ Артем сам по себе… Так же сам по себе и Пронин. Разные ячейки, понятно. Однако, перемудрили!

Повезло, за прилавком оказался Андрюшка.

— Иван Павлович, тут офицер…

— Знаю. Дай как сушек и сдобу… Ага… — расплатившись, доктор понизил голос. — Слушай, Андрей… не в службу, а в дружбу. Беги сейчас к Прониным. Так, огородами, незаметно. Скажешь — пускай срочно прячут гектограф и листовки. Хоть в печь, хоть в выгребную яму. Все понял?

— Ага! Да вы не беспокойтесь, Иван Палыч, сделаю! Токмо слово бы мудреное не забыть.

Глава 5

Художник и друг художников Лев Фролыч Кулигин заявился в Зарное на казенном авто. Привез с собой картины и двух рабочих — картины развешивать. Иван Палыч, исполняя указание начальства, встретил Кулигина на школьном дворе. Там же уже находился и Гладилин, поставленный в известность о необходимости «содействовать культурному просвещению народа».

Познакомив художника с учителем, доктор, как общественный деятель, лично сопроводил Льва Фролыча в школу.

— Говорите, в коридоре? — обернулся Кулигин. — В учебных классах нельзя? У вас же их два по-моему.

Сергей Сергеевич покачал головою:

— Думаю, картины будут отвлекать детей от учебы. Впрочем, в одном классе можно — все равно второго учителя нет. Но, ежели таковой найдется…

— Понял, понял, понял! — тряхнув бородой, замахал руками Лев Фролыч. — Ну, что ж, в коридоре, так в коридоре… Эй, парни! Давайте уже приступать.

Рабочие споро внесли картины, упакованные в оберточную бумагу, Кулигин лично развернул каждую…

Доктор с Гладилиным с любопытством вытянули шеи. Картины, как картины… пусть даже несколько аляповатые. Пейзаж… почему-то с зеленым небом, маковое поле, несколько напоминавшее знаменитую картину Моне, но как будто написанная ребенком. Разбитная молочница с квадратным лицом, согбенный старик, бегущие краем моря дети… Все такое, словно бы рисовали ученики обычной школы, даже никакой не художественной.

— Черт-те что намалевано, — улучив момент, прошептал товарищ Артем. — Хотя, в Париже я много такого видел. Новые веяния!

— Вот-вот.

Иван Палыч кивнул и подошел к художнику:

— Лев Фролыч, открытие назначено на двенадцать часов. Как вы и просили. Я именно к этому времени и подойду. А вы пока размещайте картины… Если что, Сергей Сергеевич вам во всем поможет.

Откланявшись, доктор направился в больницу. Нужно было проверить журналы, помочь Аглае с диагнозами, да прикинуть, что еще нужно заказать из лекарств. И да, в больницу должен был зайти телеграфист Викентий с фурункулом на правой руке. Заодно обещал принести газеты, свежие или нет — Бог весь, поезда нынче ходили очень плохо, редко и вообще — не пойми, как.

Телеграфист — длинный нескладный мужчина в форменной синей тужурке — уже дожидался на крыльце. Рядом виднелся прислоненный к забору велосипед.

— А-а, Викентий Андреевич! — поздоровался доктор. — Ну, проходите, проходите, поглядим…

— Я вот-с… газетки… Вчера поезд остановился, с солдатами… Все полупьяные, пенсии орали! Представляет, самовольно ушли с фронта, заняли эшелон. Уголь у них по пути кончился, так они дровами. Представляете? Остановятся где-нибудь лесу, да дровишек напилят…

— А вдруг — встречный поезд? — Иван Палыч передернул плечами. — Это же катастрофа.

— А мы, телеграфисты, на что? Обходчики, стрелочники? — тряхнув шевелюрой, рассмеялся Викентий. — Мы-то свое дело знаем! Где какой поезд на перегоне — по всем станциям сообщения идут. Правда, поезда черт те как… Похоже, правительство-то — того… Совсем никакого порядка не стало!

А вот это — точно! Раз уж даже мелкие служащие критиковать не стесняются…

Осмотрев фурункул, Иван Палыч прописал мазь на основе березового дегтя и велел заглянуть денька через три. Телеграфист ушел… вернее, уехал на своем велосипеде, доктор же зашуршал газетами… оказавшимися довольно свежими.

— Чего пишут, Иван Палыч? — Аглая как раз закончила утренний обход и пришла в смотровую заполнить журналы.

— Пишут — в Петрограде теперь все продукты по карточкам… На фронте волнения — подвоз плохой.

— Ну, это понятно! — погладила животик заведующая. — В больших-то городах продуктов много надо! А попробуй, привези. Поезда-то нынче — сами знаете.

— Та-ак… — доктор взял другую газету — правительственную «Речь». — Ого! Одна-ако…

— Что? Что такое? Война кончилась?

— Хуже! Антиправительственный мятеж! «Главнокомандующий, генерал Корнилов отказался повиноваться правительству и ведет войска на Петроград!» — вслух зачитал Иван Палыч. — «Переговоры при посредничестве представителя правительства, господина Савинкова, успеха не принесли!»

— Господи, господи! — Аглая перекрестилась. — Хорошо хоть мы-то до Петрограда далеко!

Да, наверное, это было и не худо, — подумал про себя доктор. Тоже, конечно, бардак, но, по крайней мере, с продуктами получше.

Вернувшись в школу к двенадцати часам, доктор увидел собравшихся во дворе людей, человек, наверное, двадцать. В основном пришли старик да подростки — кого отпустили родители. Многих не отпустили, потому как — страда! В хозяйстве и детские руки не лишние.

— Здрасьте, Иван Павлович! А, правда, в школе теперь музей?

— Не музей. Анюта, а художественная выставка.

Анютка Пронина нарядилась ради такого случая в синий сарафан и белую льняную сорочку. Кроме всего прочего, волосы ее на этот раз не были заплетены в косички, а красиво уложены локонами и перевязаны широкой шелковой лентой, от чего девчушка выглядела гораздо взрослее. Настоящая модная дама! Гм… Хорошо, что Андрюшка тогда успел. Интересно, куда они дели гектограф? Наверно, надежно спрятали, раз Верховцев не нашел.

— Ну, что же, друзья! — вышел на крыльцо Кулигин. Вальяжный, с густой окладистой бородою, он чем-то напоминал обычного сельского батюшку.

Батюшка, отец Николай, кстати, тоже пришел и заранее расположился у самого крыльца с фотоаппаратом. Камера стояла на треноге, вызывая неумное любопытство детишек.

— Я рад, рад, что вы пришли! Что вы это увидите… Что у вас в школе…

Малое количество собравшихся, по всей видимости, художника ничуть не смутило, да и открытие он не затягивал. Сказав еще пару фраз, Лев Фролыч пригладил бороду и пригласил всех… как он выразился — «в салон»!

Особого впечатления картины на собравшихся не произвели, а некоторые даже вызвали смех, на что господин Кулигин не обратил совершенно никакого внимания. Благосклонно улыбнувшись фотографу-батюшке, художник отвел учителя в сторонку:

— Серей Сергеевич… Я бы вас попросил назначить кого-то ответственным за сохранность картин. Какую-нибудь интеллигентную трудолюбивую девочку…

— Понял вас!

Гладилин обвел взглядом ребят… и улыбнулся в усы:

— Анюта! Пронина! А ну-ка подойди…

Рассматривая картины, Иван Палыч выжидал, когда можно будет сообщить учителю недобрую новость. Наконец, выбрал момент…

— Сергей Сергеевич. В армии — мятеж! Генерал Корнилов ведет войска на Петроград.

— Так-та-ак, — озабоченно протянул Гладилин. — Значит, военная диктатура! Это угроза, Иван Палыч. Это большая угроза! Что ж, следовало ожидать… Как бы и у нас здесь что-то подобное не вышло! Вот что… мне надо бы в город и срочно. Если попроситься с художником? Подвезет?

— Думаю, да. А школа?

Товарищ Артем улыбнулся:

— А у меня теперь есть заместитель! Ответственная за музей. Ну, и сторож имеется…

Договорившись с Кулигиным насчет Гладилина, доктор вышел во двор. К школе как раз подъезжал велосипедист — все тот же телеграфист со станции.

Доктор приподнял шляпу:

— И снова здравствуйте, Викентий Андреевич! Тоже решили на картины взглянуть?

— Вас ищу, Иван Палыч! В больнице сказали — здесь… Телеграмма вам… срочная. Вот!

— Так… — доктор вчитался в текст… — Срочно вызывают в город. А бензина-то в «Дуксе» почти нет… И еще неизвестно, есть ли у Нобеля?

Поезд тоже отпадал, по причине полной непредсказуемости появления. Хорошо, хоть художник еще не уехал…

* * *

Председатель Комитета Воскобойников нынче выглядел нервно. Бледное лицо, трясущиеся руки — такое впечатление, что целую ночь пил! Нетвердой походкой он поднялся на трибуну и обвел собравшихся сумрачным взглядом:

— Господа! Генерал Корнилов поднял венный мятеж! У нас, в Зареченске, тоже возможны эксцессы. Я отдал приказ раздать оружие со складов отрядам рабочей гвардии. Слова Богу, они у нас есть. Ибо начальник гарнизона, капитан Вер…

Со дворе донеслась гулкая пулеметная очередь! Посыпались стекла.

— На пол, господа! В коридор! Господин Петраков…

Петраков и его люди уже занимали позиции у окон. Правда, милиционеров было мало — всего-то четверо. Три нагана… и один маузер.

Обнимая Анну Львовну, Иван Палыч пожалел, что не взял с собой револьвер. Снов очередь. Стекла… Кого-то посекло осколками…

— В коридор господа, в коридор!

Однако, и коридоре стреляли. Там тоже имелись окна… Хорошо, охрана успела забаррикадировать двери.

Доктор подполз к Воскобойникову:

— Павел Ильич, есть в здании бинты? Ну, или простыни, что-то такое… Надо бы перевязать людей… и вас — тоже!

— Простыни… Нет, ничего такого… Хотя… У нас же есть медкабинет! Правда, необорудованный. На втором этаже, слева по коридору…

— Понял! Поищу… Аня, сиди в уголке и не всовывайся!

Аннушка дернулась:

— Но, я… Я могу помочь!

— Поможешь, когда бинты принесу…

Снова выстрелы, на этот раз — одиночные, винтовочные. То ли перезаряжали пулемет, то ли патроны кончились…

— Ночью Верховцев расстрелял наших в депо, — вытирая с лица кровь, гулко промолвил Воскобойников. — Двух рабочих повесили. Еще нескольких держат взаперти, бьют…

Милиционеры, между тем, тоже палили в окна… и судя по лицу Петракова, весьма успешно.

— Ага! Есть один! Еще… Виктор! Давай на чердак, глянь, сколько там их?

— Есть!

Виктор выбежал в коридор, а следом за ним — и Иван Палыч. Бегом добрался до лестницы, спустился на второй этаж…

— Господа! — с улицы донеся вдруг усиленный мегафоном голос. — С вами говорю я, капитан Верховцев! Военный диктатор Зареченска!

О как! Диктатор. Не больше, не меньше.

— Предлагаю сдаться! Выходите с понятыми руками. На раздумье даю пять минут. Иначе, господа, пощады не будет!

Да-а… дела… Может быть, и правда, кому-то… Ого!

В медкабинете нашлись бинты, йод и касторка… С улицы послышался истошный женский визг. Доктор осторожно выглянул в окно. Прямо на скамейке, за кустами сирени, трое солдат насиловали какой-то женщину, судя по одежде — из общества… Рядом стояла бутылка… похоже, что водка или самогон. Пьяные!

— Не надо… не надо… Пожалуйста-а-а…

— Ах ты, сука, еще и кусаться? Н-на!

Схватив лежащую в траве винтовку, солдат тут же, на глазах своих товарищей, заколол несчастную штыком! Буднично, как на учениях… или, скорее, в атаке…

Вот же ж! Это ж надо так озвереть! Ну да — война, окопы, смерть… А тут — все можно! И водка еще…

— Э, Фимка! Зачем девку забил? — возмутился один из солдат. — А мы?

— Да что, девок, что ли, в городе мало? Да вот энтих, в управе, возьмем… Хотя бы! Бабы там есть. Антилигентные!

Вытерев окровавленный штык об одежду только что заколотой девушки, убийца обернулся и посмотрел вверх.

— О, вот он, гад — в окне! Высматривает. А ну-ка, парни…

Доктор не стал дожидаться — захватил бинты, йод, да был таков. Грянули выстрелы. Полетели осколки стекла…

В залу уже вернулся посланный на разведку Виктор. Докладывал:

— Человек двадцать — с Верховцевым. Солдаты, унтера… И еще с другой стороны — столько же. Но те, похоже, что пьяные.

— Господа, господа! Истекает срок, — напомнил кто-то. — Сдаемся?

— Ну, кто желает — пожалуйста! — развел руками Воскобойников. — Препятствовать не будем…

Выбрав место, доктор спокойно разложил бинты. Оглянулся:

— Прошу на перевязку! Анна Львовна, помогай… А сдаваться не советую! Не все там Верховцеву подчиняются. Могут быть эксцессы.

— Так что же делать-то, господа? Они ж нас…

— Совет! Отряды! — выкрикнула Анна Львовна. — Надо кого-то послать…

— Уже послали, — Петраков отошел от окна, улыбнулся. — Теперь только ждать. Ничего, продержимся!

— Господа-а! — повернувшись от окна, вдруг закричал небольшого росточка милиционерик с белой повязкой на рукаве. — Господа! У них пушка!

Не обращая внимания на возможную опасность, все бросились к окнам… Солдаты под руководством Верховцева уже распрягли лошадей и разворачивали орудие жерлом к зданию Комитета.

— До третьего этажа не достанут! — нервно усмехнулся товарищ председателя Краюшкин. — Это как же надо дуло загнуть!

Воскобойников нахмурился:

— Да зачем им по третьему-то бить? Пальнут пару раз в парадное — все и рухнет! Виктор Иваныч, вы что же не перевязываетесь?

— Так очередь жду, — отмахнулся Чарушин. — Как же хорошо, что наган с собой захватил!

В углу, у окна, глухо прозвучал выстрел. Все обернулись.

— Есть один! — секретарша Ольга Яковлевна любовно погладила браунинг. — Артиллерист чертов! Господа, я с вашего разрешения закурю? Не каждый день в людей стрелять приходится.

— Курите, курите, — покивал Краюшкин. — Свежего воздуха здесь предостаточно. Я и сам закурю, господа!

Перезарядив маузер, Петраков подскочил к окну:

— А я пока… По артиллеристам! Эх, жаль, патронов мало…

Да, патроны кончались… и это было плохо. Рано или поздно мятежники ворвутся в здание… и тогда…

— Гляньте-ка, грузовики! — ахнув вдруг Ольга Яковлевна. — Еще один! И еще…

— Люди какие-то. С винтовками… — Петраков покусал губу и вдруг улыбнулся. — И с красными бантами!

— Господа, господа, там и флаги красные!

— Это красная гвардия, господа! — Анна Львовна радостно всплеснула руками. — Рабочие отряды. Совет прислал помощь!

— Господи… — поправляя окровавленную повязку, улыбнулся Воскобойников. — Как же вовремя я их всех вооружил!

Между тем, во дворе завязалась яростная перестрелка. Не взирая на опасность, все кинулись к окнам — смотреть! Иван Палыч все же оттащил невесту в сторонку:

— Тут стой!

— Ну, Иван…

— И держи наготове бинты!

Взяв в клещи мятежников, красногвардейцы методично отстреляли пулеметчиков и артиллеристов. После чего бросились в атаку с громким «Ура!»

— Так их! Так! — радостно комментировали из окон.

Примерно через полчаса с мятеж был подавлен.

— Все, можете выходить, господа! — войдя в залу, заверил… Сергей Сергеевич! — И большое спасибо товарищу Субботину, командиру.

Стоявший позади Аристарх смущенно потупил взор:

— Мы свое дело делаем… Совет приказал, вот и… Хорошо — оружие!

При этих словах Воскобойников приосанился. Похоже, именно он был сегодня героем дня!

— Разрешите? — в дверь заглянул среднего роста мужчина лет тридцати пяти.

Железнодорожная тужурка, перевязанный бинтом лоб. На скуле и под левым глазом расплылись застарелые синяки. Зато как задорно блестели газа! И выглядел он как-то знакомо…

— Пронин, Степан, — представил Сергей Сергеевич. — Наш человек. Только что из застенков. — Так что там, Степа?

— Верховцев застрелился. А с мятежом — все.

— Ура, господа! — выплюнув папироску, выкрикнула Ольга Яковлевна.

— Ура! Ура! Ура!

* * *

О бесславном конце Корниловского путча доктор, как и все в уезде, узнал из газет. Как и от том, что первого сентября 1917-го года Россия была официально провозглашена республикой. Порядку от этого, правда, больше не стало: поезда как толком не ходили, так и не ходили, в городах обострились проблемы с продовольствием, вокзалы и города наводнили дезертиры, самовольно ушедшие с фронта. Они ни от когда не пряталась, наоборот, держали себя гордо и независимо. Чувствовалось, что власти-то в России — нет! И никакие потуги нового министра-председателя Керенского ситуацию, похоже, переменить не могли.

В Зарном же было все тихо, крестьяне в большинстве своем на политику покуда не отвлекались, некогда — страда. Сентябрьский-то денек год кормит!

А вот в школе кое-что происходило… Ну да, выставка… и занятия, как и положено, первого сентября начались.

К удивлению многих, Сергей Сергеевич как учитель оказался очень даже хорош! Он знал историю, географию, немного литературу… ну и арифметику в пределах начальной школы — тоже. А еще придумал ставить старших ребят на обучение младших, развивал, так сказать, наставничество. Ну и французский язык появился… пока что в качестве факультатива — для желающих. Анютка Пронина записалась в числе первых. А как она радовалась, когда вернулся отец! Аж светилась вся от счастья.

Что же касаемо политики… Местные большевик все же решили объединить разрозненные ячейки, настало такая пора! Как и по всей России, в уездном Совете первую скрипку играли именно большевики, да и отряды Красной гвардии, так хорошо проявившие себя при подавлении мятежа, никто так и не разоружил. Просто некому было! А ну-ка, рыпнись, разоружи!

Воскобойников, правда, еще хорохорился, изображая кипучую деятельность… и что-то налаживалось, получалось. Но, все понимали, это потому только, что у Павла Ильича установились хорошие отношения с лидерами Совета… кстати — большевиками. Да что там говорить, все уже становились большевиками — и меньшевики, и эсеры… и даже некоторые анархисты, которым силы было не занимать!

Вот и в Зарном…

Как всегда, собрались вечерком у Гладилина, в школе. Пили чая с баранками и…

— Товарищи! — откашлявшись, Гладилин поднялся на ноги. — Разрешите, мне как заместителю председателя уездного Совета, открыть наше заседание. Не побоюсь этого слова — торжественное. Сегодня мы принимаем в наши ряды новых членов, уже зарекомендовавших себя в борьбе… Да, у нас еще представитель общественности — наш дорогой Иван Палыч, доктор. Вот — представители Совета… Ну, что же, начнем…

Сергей Сергеевич уселся и надел пенсне:

— Итак, у нас сегодня два заявления… Товарищ Петраков, Василий Андреевич! Я считаю, кандидатура вполне достойная… Вот заявление — прошу принять в ряды РСДРП (б)… Как товарищи, голосуем? Единогласно!

Глотнув чайку — все того же кипрея — товарищ Артем продолжал:

— Ну и вот… Еще заявление. Наш старый товарищ, революционер… Анна Львовна Мирская! «Прошу принять… в ряды РСДРП (б)».

Глава 6

Красный сентябрь…

Во всех смыслах красный. Осень. Зарное утопает в грязи под холодным осенним дождём. Тяжёлое серое небо нависает над покосившимися избенками и хатами, и плачет, день и ночь, превращая тропы в вязкое месиво. Непогода.

Иван Павлович ковылял по краю дороги, ступая осторожно, боясь завязнуть в грязи, как в болоте. Проехать на «Дуксе» здесь уже не было и речи — увязнешь. А потому мотоциклет еще с начала сентября покоился в сарае. Его время наступит только когда немного прихватит морозом дороги и поля. Тогда можно лыжи приделать по бокам и вновь разъезжать по селам, выполняя уже привычную работу. Которой, к слову, с лета значительно прибавилось.

Тут тебе и медицинское снабжение, ставшее совсем уж отвратительным — сказывалась общая нехватка. И развертывание госпиталей — найди здание под временные лазареты, организуй выезд врачей и сестер милосердия, дай лекарства. И политические вопросы — коль мотаешься, комиссар, по госпиталям, то будь любезен попутно еще и собрания проведи, ознакомь с последними документами людей. И кадровые вопросы решай. Особенно кадровые вопросы.

Врачей не прибавлялось, напротив, становилось меньше — многих вновь выдернули на фронт. Но не только их загребли. Особый упор сделали на жандармов. Вон, с собственной свадьбы Гробовского даже взяли. Эх, Алексей Николаевич… С июля весточки нет от тебя. Хоть бы черкнул пару строк, сказал как там. Тревожно на душе. Мятеж-то — увы… А Гробовский — у Корнилова…

Иван Павлович перешел по заботливо кинутым в лужу камешкам дорогу, остановился у уже ставшей родной больницы Зарного. Сегодня решил тут поработать, устроить ревизию. А заодно и с Аглаей поболтать, успокоить словом. Переживает девка за своего мужа. Хоть и вида не подает. А потом, к вечеру, и к Анне Львовне заскочить.

Дождь поутих. Иван Павлович вдохнул полной грудью. Воздух был пропитан запахом мокрой соломы и дымом от печей, что курились в домах. Становилось холодно, особенно по ночам. По уверениям стариков, которые приметы знали хорошо, выходило, что зима нынче наступит быстро и будет лютой. А если так, то надо готовиться к тому, что работы прибавиться…

Тут тебе и лихорадки, и температура, и грипп пойдут. А еще обморожения, переломы, падения. Койки в больницах не будут пустовать. Зима всегда собирает богатый урожай.

Иван Павлович зашел в больницу, прошел по коридору. Даже сердце кольнуло от ностальгии — долго тут уже не был, с новой работой все меньше стал наведываться сюда.

— Иван Павлович? — первой его приметила Аглая.

Доктор обернулся.

— Аглая!

Изменилась девка, крепче стала, плечи расправила, уверенность чувствуется в каждом движении. Главный доктор все же теперь, а тут волей-неволей надо быть крепкой. Живот заметно вырос… А глаза красные — от долгих бессонных ночей и слез. Скучает по Гробовскому, девка то, видно что скучает…

— А ты все хорошеешь на глазах! — попытался ее немного приободрить гость.

— Ну будет вам, Иван Павлович! — улыбнулась Аглая. — Где хорошею? Вон какое пузо! Да еще отеки. А хожу… Как черепаха! Спину ломит.

— Ну ладно, скажешь тоже. Какая черепаха? Порхаешь, как бабочка! — отмахнулся Иван Павлович. — Ребёнок как? Не беспокоит?

Она улыбнулась, поглаживая живот.

— Всё хорошо, доктор. Шевелится, шустрый. Это он в Алексея Николаевича верно, тот тоже на месте никогда не сидит! Тяжело только. Чувствую — богатырь зреет!

— Потерпи. Когда срок?

— Так в декабре будет.

— Ну вот, до зимы и потерпи.

— А потом думаете легче будет? — улыбнулась Аглая. — Пеленки, распашонки, суета.

— Аглая, ну что за пессимизм? Раньше не была такой! Тут радоваться надо.

— Да я радуюсь, — кивнула она. — Только вот не могу радость свою разделить…

Замолчали.

— Не было от Алексея Николаевича весточки? — после паузы спросил Иван Павлович.

— На той неделе письмо получала.

— Правда? — оживился доктор. — И что пишет?

— Сказал, что нынче на Западном фронте, под Ригой. Пишет, что там сейчас тихо, не стреляют. Немцы окопались, и наши тоже. Но я всё равно за него боюсь, Иван Павлович. Война ведь… она не спрашивает, тихо или нет, и званий тоже не узнает. Да вот, сами прочитайте.

Она вытащила из кармана измятое, уже не раз читанное письмо.

— Аглая, это же личное… — сконфуженно ответил доктор.

— Да не стесняйтесь, Алексей Николаевич ничего там того не пишет.

Иван Палыч взял письмо, пробежал глазами строки. Гробовский писал коротко: о сырой землянке, о скудной еде, о том, как ждёт рождения ребёнка. Рижский участок фронта, действительно, в сентябре 1917 года был относительно спокойным — после наступления русской армии в июле бои затихли, обе стороны выжидали.

Слава Богу, не с Корниловым!

— Ты не переживай, с ним все будет в порядке. Он человек с головой, понимает что к чему. Под пули не полезет. А ты побереги себя и малыша. Не нервничай. Ребенок это чувствует. Если что нужно — дрова, еда, — скажи, я поговорю со старостой.

Аглая кивнула, её глаза заблестели.

— Спасибо, Иван Павлович, — прошептала она. — Вы всегда как свет в этой грязи. Как Анна Львовна? Как ее дела? Давно не заходит.

— В делах Анна Львовна! — улыбнулся доктор. — В политике вся.

— Ну вы уж ей привет передавайте.

— Обязательно передам.

* * *

Закипели дела в больнице. Иван Павлович выбил у начальства неделю на то, чтобы разобраться с ревизией больницы и прочими вопросами. Чарушин, понимая, что со всем можно управиться и за пару дней, все же согласился.

— Понимаю, — кивнул он. — В родных местах побыть охота. С запасом дней взял! Ладно, Иван Павлович, ты тоже человек и тоже тебе нужен небольшой отпуск. Езжай в Зарное, по документам ревизию тебе там оформлю. А сам, знаю, гораздо быстрее справишься. Вот и отдохнешь на оставшееся.

Поэтому Иван Павлович сейчас старался сделать все как можно быстрее. До обеда управились с медицинскими журналами и накладными. Потом составили список медикаментов. К вечеру сверили списки и карточки. Надо отдать должное Аглае, документы вела она очень точно и своевременно, что позволило сэкономить уйму времени.

— Кажется, все, — выдохнул Иван Павлович, откидываясь на спинку стула. — Думал, задержимся дольше.

— Смотри-ка, — выдохнула Аглая, глядя в окно. — Дождь все льет и льет, не переставая. Весь день считай. Дорог наверное и нет уже. Иван Павлович, ты в галошах? Ноги не промокнут? А то поди и у нас заночуй. А я Андрюшку отправлю к Анне Львовне, чтобы предупредил, что вы тут. Пусть сюда и приходит. У меня пока на стационаре нет никого, сам видел.

— Спасибо, — кивнул доктор. И грустно вздохнул: — Только Анна Львовна сегодня в городе осталась — еще с утра сообщила. Собрание у них там какое-то очень важное проходит, высокие начальники приехали из столицы, и уйти нельзя. Да и дороги… куда она сейчас, по такому месиву? А насчет переночевать… А пожалуй и останусь, если не против.

— Конечно не против! Сейчас постелю. Иван Павлович, вам в палате? Или в вашей лаборатории? Там чисто, я слежу за ее состоянием. Там окошко с другой стороны от улицы, тихо будет. А то у Кольки Белого собачка новая, так пустолайка! Всю ночь лает, спать не дает.

— В лаборатории? Да, давай там.

Пока Иван Павлович пил чай с калитками, Аглая застелила кровать, приготовила все. Доктор поблагодарил девушку, Пошел в лабораторию, где с превеликим удовольствием снял отсыревшие ботинки и лег на кровать. Заснуть сразу не смог — в голове все время были какие-то мысли.

Лето…

Столько событий… История, которая творилась прямо тут, на его глазах! Наступление Керенского, вроде бы успешное сначала, но провальное по итогу. Армия отказывается воевать, дезертирство, братания с противником.

Все больше проходит вооружённых демонстрации рабочих, солдат и матросов. В Петрограде грандиозная демонстрация с лозунгами «Вся власть Советам!». Большевики усиливают влияние. Верховный главнокомандующий Лавр Корнилов вводит войска в Петроград, чтобы «спасти Россию от анархии». Керенский объявляет его мятежником, Советы мобилизуют рабочую гвардию для обороны столицы. В городах — массовые стачки, продовольственный кризис, рост преступности.

А еще повсеместно — падение дисциплины в армии и на флоте, самосуды над офицерами, земельные самозахваты крестьянами, поджоги помещичьих усадеб, нехватка хлеба, карточная система, спекуляция.

Столько событий… Все бурлит, как в котле. А лето пролетело как один день. Потому что не было времени на что-то другое. Много раненых. Много больных. И совсем мало лекарств и врачей. А еще все эти надоевшие отчеты и…

Иван Павлович не заметил как уснул.

* * *

Тук! Тук!

Сухой звук, вырывающий из сна.

Тук! Тук! Тук!

Тревожный, быстрый.

Тук! Тук! Тук!

Иван Павлович открыл глаза, глянул в окно. Темно. Потом посмотрел на пальто, висевшее на стене. Спросонья подумал, что это какой-то незнакомец стоит. Соскочил с кровати.

— Твою мать! — выругался. — Просто пальто…

Тук! Тук!

Стучали в дверь.

Доктор накинул одежду, вышел.

На пороге стоял маленький старичок, сгорбленный, весь дрожащий, будто лист на ветру. Его тулуп, пропитанный влагой, прилип к худому телу, а седая борода, спутанная и мокрая, закрывала половину лица. Глаза, глубокие и полные ужаса, блестели в тусклом свете, отражая страх, который он не мог скрыть.

— Доктор… Иван Палыч… вы уж извините, что так поздно…

— Что случилось?

— Там это… голова…

— Какая голова?

— Человеческая.

— Ничего не понимаю. Вас как зовут?

— Егор я. Егор Кузьмич.

— Егор Кузьмич, объясни толком, что случилось? Какая еще голова?

— Голову… человеческую поймал! Ох, господи, что ж это такое творится! — Егор Кузьмич достал трясущимися руками кисет, свернул самокрутку, закурил.

Иван Палыч не торопил его — понимал, что пока он не успокоиться, ничего не сможет объяснить.

— Ходил я ночью на рыбалку, — выдохнув сизый дым, начал старик, голос дрожал, но слова стали чётче. — На нашу речку, на Темнушку. После дождя там всегда клев хороший, особенно в сентябре. Лещ идёт, жирный, особенно после разлива. А в ночь — так вообще жор страшный! Только успевай доставать. Бросил удочку у старого ивняка, где течение потише, и сижу, жду. Тишина кругом, только вода плещется да ветер шумит. Вдруг — клюнуло. Но как-то необычно, один раз. Потянул удочку — и вдруг тяжесть такая! Думаю, рыбина знатная попалась, может, леща на три кило вытащу. Сердце забилось, руки дрожат от предвкушения. Подтягиваю потихоньку, леска скрипит, а потом… — Он замолчал, его глаза расширились, будто он снова увидел то, что вытащил из воды. — А потом вынырнуло это! Голова человеческая! Круглая… С мясом еще… Ох, доктор, я чуть в обморок не упал! Кинул удочку, да как закричу!

Старичок затрясся, вновь принялся смолить самокрутку.

— Потом сообразил — если голова, то значит преступление какое-то совершилось. Не могут же головы человеческие просто так по реке плавать? Ну я завернул её в траву, что у реки росла, и на телеге сюда привез. К вам. А к кому еще? Лежит там, доктор, боюсь даже смотреть! Что делать-то?

Иван Палыч некоторое время соображал, не зная, что и сказать.

— То, что привез, это хорошо, — наконец кивнул он. — Милицию надо позвать. И в самом деле голова отдельно от тела — это не просто так. Давай глянем. А то может и не голова вовсе? Может, корягу какую вытащил, Егор Кузьмич? Темнушка после разлива полна веток, корней. А ночью всякое привидится.

Старичок энергично замотал головой.

— Нет-нет, доктор, не коряга! Голова, говорю же вам! Что я, человеческую голову от коряги не отличу? Идите, посмотрите сами, в телеге лежит, завернута!

Иван Павлович тяжело вздохнул — не так он себе представлял отпуск в Зарном.

— Ладно, пошли. Показывай.

Они подошли к телеге.

— Вон она… — совсем тихо произнес старик, кивнув на страшный сверток.

Иван Павлович поднес керосинку ближе к телеге, глянул. Кругляш был весь обернут травой и походил на огромное яйцо. Лезть туда руками не хотелось, и Иван Павлович сначала нашел небольшую веточку на дне телеги, которой осторожно отодвинул траву.

И в самом деле голова. Человеческая…

«Еще с остатками плоти…» — подумал доктор приглядываясь.

Только что-то было не так. То ли умерший раньше был уродом — слишком непропорциональными были мышцы, — то ли…

Темнота сильно искажала восприятие, и даже фонарь особо не выручал. Поэтому доктор не сразу разобрал детали. Приглядевшись, отметил, что структура находки неестественна: отсутствовали некоторые мягкие ткани, характерные для свежих останков, а красный налёт казался неоднородным, с комками. Он провёл палочкой, и материал оказался липким, но не влажным, как кровь, а зернистым.

— Что за…

Он ткнул сильней и плоть поддалась, словно пластилин.

— Подожди, это что — грязь что ли?

Старик пожал плечами.

— Я не разбирался. Признаться, сильно испугался.

Иван Павлович принялся очищать находку. Это и в самом деле были комья грязи, точнее глины, которая налипла на череп, размочалилась от воды, стала склизкой и издали и в самом деле напоминала плоть. Да еще и глина оказалась какой-то необычной, темного, почти красного цвета, только увеличивая сходство.

— Это с Красной земли, — пояснила Аглая.

— Что? — доктор обернулся. — Аглая! Ты что тут делаешь? Ночь на дворе! А ты еще и одета легко. Зачем выскочила?

— Все в порядке, Иван Павлович. Просто услышала шум у дверей, решила проверить.

— Ну смотри, как знаешь. Так что ты там сказала насчет земли? — уточнил доктор.

— Череп этот наверняка с Красной земли, вон, глина налипла на него — оттуда она.

— Что за Красная земля? — не понял Иван Павлович.

— Так место такое, — за Аглаю поспешил пояснить Егор Кузьмич. — Около Темнушки и находится. Там берег такой крутой, глинистый. И глина там особая, темная такая, немного даже с красным оттенком. Вот за этот цвет и прозвали мы то место Красной землей. Там никто не живет, отшиб деревни. На рыбалку только и ходим туда.

— Если никто там не живет, то череп тогда откуда? — спросил доктор, если никто не живет.

Егор Кузьмич пожал плечами.

— С кладбища, — вдруг ответила Аглая.

Иван Павлович вопросительно глянул на девушку, потом еще раз осмотрел череп.

— А ну, Егор Кузьмич, возьми фонарь, подсвети вот так! Поближе!

Доктор взял пучок соломы, который лежал в телеге, удалил с черепа остатки грязи. По тому, что находка не имела мягких тканей и органических остатков, можно исключить недавнюю смерть. Уже хорошо.

— Егор Кузьмич, еще поближе! Ага, вот так.

А вот тут значительная эрозия поверхности — мелкие трещины и неровности, характерные для длительного воздействия окружающей среды. Это указывало на постмортальное разрушение, которое происходит с течением времени под влиянием воды, почвы и микроорганизмов.

Так, теперь швы черепа. Ага, полностью сросшиеся, с заметным сглаживанием краёв, что типично для взрослого человек, старше 25–30 лет, но степень их износа и мелкие костные отложения намекали на возраст останков, превышающий десятилетия.

Доктор провёл пальцем по затылочной кости, ощущая шероховатость, вызванную вымыванием минеральных компонентов, — явный признак длительного погребения.

Сам цвет кости тоже характерный — серый, с коричневым оттенком, типичный для старых останков, подвергшихся воздействию грунтовых вод и окислению, в отличие от белизны свежих костей.

— И в самом деле… — кивнул доктор, вновь взглянув на Аглаю. — Наверняка череп с кладбища. Только откуда… Артель вроде бы там. Но то — далече…

— Так там оно есть! Кладбище то! Правда заброшенное. Там уже не хороним, — охотно сообщил Егор Кузьмич. — Но только как черепушка с могилы, пролежав много лет в земле, вдруг в воду попала?

— Скорее всего по одной причине, — нахмурился Иван Павлович, понимая, какая беда маячит на горизонте. — Дожди. Разлив реки Темнушки из-за сильных осенних дождей привел к подмыванию старого кладбища. Вот и поймал ты осенний улов…

Иван Павлович кивнул на череп и повисла долгая напряженная тишина — все смотрели на страшную находку и не знали что сказать.

Глава 7

На следующее утро, едва рассвело, Иван Павлович уже был одет и готовился в путь. Расспросил Аглаю, узнал дорогу до Темнушки. Аглая неохотно, но все сказала как туда добраться.

— Опасно там, Иван Павлович! А если поскользнётесь? Унесет река…

— Я буду аккуратен, — заверил ее доктор. — Осмотреться нужно. Чтобы ситуация не зашла дальше — если кладбище размыло, то ничего хорошего это не сулит.

— Да оно старое совсем!

— Это не важно. Есть определенные санитарные требования… в общем, нужно посмотреть.

Он попрощался с Аглаей, надел резиновые сапоги и двинул в путь.

Дорога к окраине деревни оказалась тяжёлой. Ночной дождь превратил тропы в вязкое месиво, сапоги то и дело проваливались по щиколотку, оставляя глубокие следы в грязи. Приходилось выбирать путь, обходя некоторые лужи за несколько десятков метров. Иван Палыч шёл медленно, опираясь на палку, которую подобрал в небольшом лесочке. Этой же палкой и проверял грязь — глубоко ли?

До старого кладбища добрался примерно за час. Идти пришлось другой дорогой, старой, которая шла северней захоронения и выводила на самые старые могилы. Иван Павлович помнил это кладбище — как-то ходил сюда ночью, когда следил за Феклистовым. Вон и злосчастный склеп… Сейчас же это место Иван Павлович обошел стороной — нужно двигаться прямо, где расположена та самая Красная земля.

Мимо прошла худая коровенка, недовольно посмотрела на путника, замычала. Продолжила сосредоточенно жевать траву у деревянного креста.

Сентябрьское утро холодило спину и голову. Подул ветер, принеся запах сырости и тины. Ага, значит скоро и вода.

Иван Павлович спустился по склону и перед ним открылся вид на Темнушку — реку, обычно ленивую, узкую, мелководную. Теперь же она превратилась в бурлящий поток. Её мутные воды, окрашенные красной глиной, поднялись на метр выше обычного уровня, подмывая берега и унося с собой куски земли.

Иван Павлович осторожно добрался до глинистого высокого берега, где, по словам Аглаи, находилось старое кладбище. Берег, прежде устоявший перед разливами, теперь выглядел разорванным — обвал оставил рваный срез, обнажив красную глину.

Доктор остановился у края, медленно ступая по скользкой поверхности. Срез берега, высотой около двух метров, был глубоко размыт, и в кроваво-красной глине, словно в разрезе археологического слоя, проглядывали человеческие кости и черепа.

Иван Павлович присвистнул.

— И зачем у самой воды хоронили?

И сообразил — захоронение было старым, очень старым. Русло реки тогда здесь не проходило, было дальше. Со временем же вода начала подходить ближе, пока не уперлась в глинистые почвы. Глина некоторое время сдерживала реку, но осенние дожди подняли уровень, придали сил реке и она, словно шкодливый ребенок, начала озорничать и потревожила сон усопших.

Иван Павлович присмотрелся. Жутковатая картина конечно открывается…

Черепа, торчащие из глины, выглядывающие из этой красной земной плоти, и кости, много костей… Кое-где даже виднеются фрагменты одежды, правда сильно истлевшие.

Придется проделать большую работу — понял доктор. Оставлять все так конечно же нельзя, нужно перезахоронить останки. Правда очень рискованно — как достать их с этого разлома? Или дождаться, когда погода сладится и потом заняться этим? Там уже зима не за горами — долбить стылую землю будет тяжело.

Надо бы отправить записку — сообщить Чарушину о ситуации. А может и выше доложить.

Постой, а это что? Иван Павлович подошёл ближе к одной из могил. Разрыта. Это еще что за…

Даже смешно стало — как из какого-то дешевого фильма про зомби! Что это, жители Зарного воскресли? В такую-то погоду не мудрено — лежать в холодной сырой земле даже покойнику нет никакого желания.

Но это конечно же были не зомби. Землю копали лопатами. Потом грузили и везли вдоль всего кладбища, по едва заметной тропинке куда-то в лесок.

Иван Павлович присмотрелся. Сквозь густые заросли виднелся… Забор! Сплетенный из веток и травы, он очень хорошо маскировался среди местности. А вот это уже любопытно.

Иван Павлович пошел по следу. Ага, а вот и ограда. Высокая. Прошелся вдоль, выискивая вход. Не нашел. Вместо этого обнаружил кое-что другое — на одном из заграждений висел человеческий череп, а снизу две кости, на манер веселого Роджера.

А вот это уже не смешно…

Стало понятно, что это вроде знака — не суйся сюда, прохожий. А если не хотят, чтобы сюда шли, значит есть что скрывать.

Пока Иван Павлович размышлял как поступить, из-за зарослей раздался треск веток. Доктор даже струхнул — уж не медведь ли? Кто-то большой, волосатый.

Перед ним возник здоровый угрюмый мужик, бородатый, с широкими плечами, одетый в потёртый зипун.

Прищуренные красные газа внимательно изучали доктор.

— Тебе чего тут надо? — пробасил незнакомец.

В руках он держал лопату, опираясь на неё, как на посох.

«Такой ударит по голове — и пикнуть не успеешь», — подумал доктор.

Сохраняя спокойствие, Иван Павлович шагнул вперёд и представился:

— Здравствуйте, я Иван Павлович Петров, врач здешней больницы.

— Доктор? — мужик вновь осмотрел гостя. — И что тут потерял?

— А вы, позвольте узнать, кто?

— Михаилом меня величают. Артельщик я. Тут у нас заводик небольшой, кирпичи делаем из красной глины.

Иван Павлович кивнул, оглядывая окрестности. Про кирпичный заводик ему уже кто-то рассказывал. Вроде даже просили местные жители помочь с кирпичом, и отец Николай просил для реставрации церкви. И вроде бы даже обещали помочь. Только вот церковь по прежнему была все в таком же разбитом состоянии.

Взгляд доктора вернулся к черепу на заграждении, и он не смог сдержать упрёка:

— Михаил, вы что же, над мёртвыми издеваетесь? Это кладбище, а не место для ваших забав с костями!

— А вам какая разница, доктор? — ответил Михаил, нахмурившись.

Иван Павлович обратил внимание, что рука артельщика сильней сжала лопату.

— Это же не какие-то кости диких животных или скота, Михаил. Это люди.

— И что с того? — артельщик был не пробиваем. И кажется начинает заметно нервничать. — Люди, не люди… им теперь какая разница? Я же не у живого этот череп забрал.

— Но…

— Ладно, доктор, ты не суетись. Не нравиться тебе череп — снимем. Доволен?

— Так я…

— Вот и хорошо. А теперь иди. Тут собаки просто, мы их спустили с цепи. Бегают. Как бы не загрызли вас.

Михаил зыркнул Ивану Павловичу прямо в глаза и доктор понял, что это даже не предупреждение — угроза. Доктор нахмурился, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Тут рядом кладбище размыло…

— Видел, — перебил артельщик. — Нам оно не мешает. Нам и так хватает хлопот. Идите.

Иван Павлович понял, что лучше и в самом деле сейчас уйти — в воздухе чувствовалась угроза. Михаил этот был какой-то мутный и подозрительный. А еще он был чертовски силен. А рядом никого нет. Один удар лопатой — и поминай доктора как звали. В старую могилу закинет и никто никогда не найдет. Сейчас — уйти, но просто так не оставить это. Дело тут явно темное.

Иван Павлович пошел прочь под пристальным присмотром артельщика и только когда скрылся за кустами Михаил ушел. Доктор вновь вернулся на берег реки. Накидал примерный план, стараясь выдерживать масштаб — чтобы понимать примерный объем работы.

Собирался уже было идти в Зарное, как вдруг носком ботинка ковырнул что-то, едва не споткнувшись. Присмотрелся. Какая-то доска, или… табличка. Вроде бы даже буквы какие-то видны. Чья-то похоронная табличка с именем?

Доктор аккуратно достал ее из грязи. Нет, точно не именная. Буквы едва угадывались, но одно слово выделялось четко — «смертная». Все остальное утонуло в грязи и годах, сделав табличку неразборчивой.

Иван Павлович нахмурился, поворачивая табличку в руках. Её хрупкость и состояние говорили о том, что она пролежала в земле не один десяток лет, возможно, столько же, сколько и черепа в глине. Выбрасывать не стал — смущало это слово. Просто так его не пишут.

Доктор убрал табличку в саквояж, решив позже очистить и изучить при свете лампы. Последний раз взглянул на темную реку и направился в Зарное.

* * *

В селе уже шептались и все знали.

Сначала остановила старушка Вера Николаевна.

— Иван Павлович, слыхала я про вчерашние дела. Егор Кузьмич улов страшный, говорят, поймал — голову сатанинскую.

— Какую? — не удержался доктор.

— Сатанинскую. Это очень плохой знак. Иван Павлович, а правду говорят, что голова энта еще глазами шевелила и рот открывала, когда ее к вам привезли, словно что-то сказать хотела?

— Вера Николаевна, ну откуда вы это услышали? Врут!

— Все равно это не к добру, Иван Павлович, — вздохнула старушка. — Река мёртвых разбудила, надо очищение проводить. Ритуал нужен — травы, молитвы, чтобы унять гнев.

— Чей гнев то?

— Боженьки!

Старушка протянула узелок доктору.

— Вот, возьмите. Тут нужные травы. И свечки с церкви. Все намолено. Зажжете и три раза прочитаете «Отче наш», а потом…

— Вера Николаевна, я ничего делать такого не буду, вы уж меня простите, — сказал доктор, возвращая узелок обратно старушке. — Это не гнев мёртвых, а просто река подмыла берег. Черепа старые, их вода вынесла, ничего сверхъестественного. Я разберусь, а вы не пугайте себя напрасно.

Старушка ничего не ответила — только перекрестила доктор вслед.

Потом остановил кузнец Никодим.

— Иван Павлович, а правду говорят…

— Никодим, ну ты то куда? Тоже веришь в эти россказни⁈

— Так ведь говорят…

— Вот именно, что говорят! Не верь, Никодим.

Доктор понял, что нужно спешить — иначе просто не дадут дойти до больницы со своими расспросами. Зашел в больницу — а там уже Аглая. Правда смеется.

— Иван Павлович, они уже тут такого напридумывали…

— Ага, уже успел послушать! — ответил доктор, скидывая пальто.

— И что мне им говорить?

— А ничего и не говори!

— Так они еще больше всякого напридумывают! Вон сейчас Дарья заходила, соседка. Под видом кашля начала выспрашивать про эту голову. И такого там нагородила… И дескать призраков видели люди давеча на кладбище, и что звуки какие-то странные были. Говорят, это призраки зовут к себе живых, чтобы под землю утащить. А тут еще эта голова…

— Не обращай внимания, — отмахнулся доктор. — Завтра еще один повод появится для разговора — про голову тут же и забудут.

Иван Павлович глянул в палаты.

— Никого нет?

— Пусто.

— Это хорошо. Я тогда к себе, в лабораторию. Глянуть надо кое-что.

Доктор заперся в комнатке, достал табличку. Аккуратно отерев ее от влаги и грязи, положил на стол. Принялся разглядывать.

Табличка была грубой работы, из еловой доски, уже почерневшей от времени и воды. С одного края она обломилась, на другом ещё держался ржавый железный гвоздь, а середина была испещрена старыми зарубками.

Иван Павлович пододвинул лампу ближе. Да, так и есть. Табличка информационная. Буквы проступали смутно. Пришлось хитрить. Доктор приложил к табличке лист бумаги, осторожно, сильно не надавливая, принялся закрашивать лист карандашом. Мелкие неровности и вдавленности тут же проступали более светлыми пятнами на бумаге. Вскоре у доктора получилось что-то вроде негатива, появились первые строчки: «Здесь от огневицы схоронены…».

Иван Павлович замер, губы сами зашевелились, повторяя каждую букву. Дальше: «рабы Божии, от болезни лютоя».

Сердце кольнуло. «Огневица»… Что еще за болезнь такая? Да еще не абы какая, а «лютоя».

Доктор перевернул в руках табличку. Краска стерлась, но кое-где ещё цеплялся багровый след — быть может, сурик? Но точно не глина. Ни дать, ни взять — караульный знак, запрет, предупреждение.

Иван Павлович стал закрашивать бумагу дальше. Удалось разобрать остаток:

«Не касайся земли сей, болезнь смертная. К троганию и вскрытию не подлежит. Далёко держись».

Вот так новости…

Доктор откинулся на спинку стула, потер виски. Кладбище то не простое оказалась!

* * *

Итак, нужно срочно понять что это за огневица такая.

Иван Павлович сидел за письменным столом, глядел на масляный огонек керосиновой лампы. Лампа коптела, едва освещая стопки старых медицинских журналов и справочников, которые он в спешке потащил с полки. Доктор пролистал все, что у него имелось, но нужного не нашел. Загадочная огневица пока не хотела раскрывать свою тайну…

— Огневица… что за чертовщина? — пробормотал он вслух, откинувшись на спинку стула.

Он вновь потянулся к «Русскому медицинскому словарю» конца XIX века. Перевернул страницы — «огнестрельные раны», «огневое действие», «огневое зелье»… Но ни слова про болезнь. В «Справочнике земского врача» нашлось много чего о холере, тифе, чуме, о сибирской язве — но «огневицы» там не было.

Иван Павлович листал книгу за книгой. Старый «Краткий медицинский лексикон», пожелтевший «Настольный врач для семейного употребления», несколько номеров «Врачебной газеты» десятилетней давности. Всё тщетно.

Может, эта та же выдумка, что была у местных с живицей и скверной? Или нет?

«Огневица… Может, старинное название какой-то лихорадки? — задумался он. — Жар, огонь… может быть, сыпной тиф? Или горячка болотная, малярия? А может, чума?»

Много всего можно отнести к этому корню — если полагать что он связан с повышенной температурой.

Доктор поднялся, прошелся по тесной комнате, чувствуя, как беспокойство нарастает.

Иван Павлович снова взял листик. Неровные буквы дрожали в отблесках лампы.

— От болезни лютоя… смертная… — медленно произнес он. — Выходит, не просто суеверие. Значит, знали, что опасно.

Он снова сел за стол, схватил карандаш и на клочке бумаги начал выписывать варианты:

«огневица = лихорадка»

«огневица = горячка»

«огневица = язва?»

Но каждая из версий казалась ему шаткой. Если бы речь шла о тифе — местные священники и крестьяне называли бы его иначе. Если о чуме — уж точно бы остались в памяти слова о «чумном кладбище».

Он вспомнил, как старики в деревнях говорили про «огневицу» — детскую болезнь, будто бы от сглаза, с жаром и сыпью. Но в старинных книгах это порой соседствовало с описанием скарлатины или кори. И всё же — табличка явно предупреждала о смертельной опасности.

— «Не касайся земли сей…» — повторил он и ощутил холодок по коже. — Болезнь, под которую отдельное кладбище…

Его размышления прервал стук в дверь.

— Аглая! Иван Павлович! Вы тута?

— Кто там? — Аглая уже шла к двери.

— Я, Егор Кузьмич… — послышался сиплый голос за дверью. — Я бы не беспокоил вас, да жена…

Аглая открыла дверь.

— Что случилось?

— Да тут… да ерунда… Аглая, ты мне бумажку напиши пожалуйста, что все хорошо? А то жена послала, беспокоится. А я говорю чего беспокоится? Все нормально. А она…

— Егор Кузьмич, что случилось? — вышел Иван Павлович.

Сразу же отметил некоторую бледность лица рыбака.

— Да вот… — старик протянул руку, и доктор заметил, как на тыльной стороне ладони темнел странный след. Красное пятно с пузырьком посередине, будто ожог, но вокруг кожа отекла, словно распухла. — Сегодня с утра заметил, думал, царапина да пустяк. А нынче зудит, горит, будто уголь под кожей.

Иван Павлович наклонился ближе, разглядывая поражённое место. Пятно действительно выглядело необычно. Ни на нарыв, ни на обычную инфекцию не похоже.

— С утра говорите появилось?

— Ага. Да ерунда! А жена пилит и пилит. Говорит ты рукой этой череп тот проклятый трогал — вот проклятие к тебе и переметнулось. Боится. Вот к вам отправила. Иван Павлович, вы бы мне бумажку написали бы…

Доктор ответить, что бумажку сейчас точно ему никакую не выпишет, так как рана его ему не нравится. Но не успел сказать и слова, как всполошилась Аглая.

— Батюшки святы! — воскликнула она, увидев руку рыбака. — Да это ж она… огневица!

Иван Павлович резко обернулся:

— Постой! Что ты сказала?

— Огневица! — повторила Аглая, крестясь. — У нас в деревне старики помнят… так называли болезнь страшную. Чёрный струп на руке, жар в теле, смерть лютая. Моего деда так унесло ещё в детстве…

Старик-рыбак вздрогнул, сжал шапку в пальцах.

— Не пугай человека, Аглая, — строго сказал доктор, кивнув на побелевшего Егора Кузьмича. — Болезнь надо определить верно. А ты, Егор Кузьмич, не волнуйся, сейчас будем смотреть, как помочь. Ты подожди тут маленько.

Доктор ответ Аглаю чуть в сторону. Спросил:

— Огневица? Аглая, ты знаешь что это за болезнь такая?

— Знаю, — кивнула та, удивленно посмотрев на доктора. — А вы разве…

— Что за болезнь? Как она называется нормально?

Аглая пожала плечами. Ответила:

— Так известно как — сибирская язва…

Глава 8

— Ты уверена? — только и смог вымолвить доктор.

Но уже и сам все понял — по первичному осмотру рыбака. Это язва… Кожа вокруг очага отечная, багрово-синюшная, но при этом — и это был ключевой признак — сам дефект почти не болел. В центре язвы чернел струп, похожий на уголь — антракс. И мелкие, как бусы, пузырьки по периферии. Инкубационный период тоже совпадает. У сибирской язвы он обычно короткий: чаще всего от нескольких часов до 2–3 дней. Классика. Полная клиническая картина.

— Да, — кивнула Аглая. — Огневица — это сибирская язва. Бабушка так называла. Да и остальные.

— Ну что, доктор? В самом деле язва эта, сибирская? — одними губами пролепетал старик, выпучив от страха глаза.

— Егор Кузьмич, дело серьезное, — тихо сказал Иван Павлович. — Вам надо будет у меня остаться. Ненадолго. Отдельную комнату отведу.

— Да что ты, барин! Да у меня скотина не доена, сети рыболовные еще проверить нужно…

— Это не обсуждается, — отрезал доктор. В его голосе впервые зазвучала сталь.

Егор Кузьмич понял, что спорить бесполезно. А еще понял, что ситуация и в самом деле серьёзная.

— Иван Павлович? Что прикажете? — спросила Аглая. — Кладем в стационар?

Он посмотрел на нее, и его сердце сжалось. Беременность. Иммунитет ослаблен. Плацентарный барьер для сибирской язвы — не преграда. Последствия для нее и ребенка могут быть фатальными. Так рисковать…

— Аглая, слушай меня очень внимательно, — начал он. — Я за то, чтобы ты сейчас пошла домой и не выходила. Позвать лучше Глафиру…

— Нет, Иван Павлович, я сама, — настала очередь Аглаи придать своему голосу стали.

— Но…

— Иван Павлович, я главный врач в этой больнице. И его лечить должна я.

— Ладно, — тяжело вздохнул доктор, понимая, что спорить бесполезно. — Но сделаешь, что скажу.

Она кивнула.

— Во-первых, ты сейчас же идешь и надеваешь самый плотный халат, перчатки, маску. У нас есть запасные. Марлевую маску в четыре слоя, смоченную в растворе хлорамина. Лицо и волосы не должны быть открыты. После этого идешь в палату номер три — изолированную. Сними оттуда все лишнее, постели чистое белье. Фому Егорыча туда проведем.

— Хорошо, — кивнула она, уже поворачиваясь.

— Стой. Это самое простое. Дальше — главное и самое опасное. Мне нужно подтвердить диагноз. Я возьму у него пробу с язвы и кусочек струпа. После этого мне нужна твоя помощь. Но ты не будешь подходить к нему ближе, чем на два шага. Договорились? Ты подашь мне инструменты, пробирки, все что нужно. Понимаешь? Никакого прямого контакта.

— Понимаю.

— После процедуры все, что было в контакте с пациентом, — кипятить в отдельном баке час. А лучше два. Халаты, перчатки — тоже в кипяток. Помещение, где он находится, мы будем обрабатывать хлорамином дважды в день. Нет, лучше трижды. Посуда — только одноразовая, потом сжигается.

— Одноразовая? — удивленно переспросила Аглая.

Доктор выругался про себя.

— Выдели ему одну железную чашку и приборы. После каждого приема пищи — кипяти ее. Чем больше, тем лучше.

— Еду ему будешь ставить у порога. И… — он запнулся, подбирая слова. — Аглая, это не просто предосторожность. Это вопрос жизни и смерти. Особенно для тебя. И для твоего ребенка. Споры этой заразы невероятно живучи. Они могут быть на одежде, на полу, везде. Малейшая оплошность — и мы все здесь можем заразиться. Ты должна быть очень осторожна. Обещай мне.

— Я все поняла, Иван Павлович. Я буду осторожна. Обещаю. Только… Откуда? Откуда у него эта напасть? Он же рыбак, на скотине не работает, с овцами не вожжется…

— Кладбище, то самое, старое. Оно оказалось не простым — туда хоронили всех, кто умер от сибирской язвы. А споры этой заразы, этой бациллы… Они все это время спали. Десятилетиями. А иногда и веками. Представь себе семя, покрытое каменной скорлупой. Его можно некоторое кипятить, морозить, сушить — оно не умрет. Проснется только тогда, когда попадет в благодатную среду.

Аглая невольно перекрестилась.

— Взял зараженный череп, с того кладбища, — продолжил доктор. — Вот и всё. Этого оказалось достаточно.

Иван Павлович посмотрел на бледное лицо Аглаи.

— Понимаешь? Он даже не порезался. Просто прикоснулся. Споры, которые дремали в костях, в земле, что была на том черепе, возможно, десятки лет… Они попали в маленькую ранку на его руке, царапину, которую он и не заметил. Или просто прилипли к коже, а потом он эту самую руку к лицу поднес, или еду ел… Для пробуждения им нужен только живой организм. Они прорастают, как семена, и начинают убивать.

— Иван Павлович, я поняла, — кивнула Аглая. Конечно же она напугалась, но вида старалась не подавать. — Я буду осторожна.

— Хорошо. Тогда размести больного. А я пока возьму анализы — нужно подтвердить диагноз, чтобы…

А если диагноз подтвердится, то предстоит очень многое. И на второй план уходит уже многое, почти все. Остается только одно — выжить самому и спасти жителей села.

* * *

Иван Павлович запер дверь лаборатории на щеколду. В руках он сжимал предметное стекло с образцом. Небольшой кусочек струпа с язвы Фомы Егорыча и капля серозной жидкости, нанесенная на него платиновой петлей, раскаленной докрасна в пламени горелки. Процедура забора была похожа на саперную работу — одно неверное движение, чих, порез — и смертоносные споры получат свободу.

Доктор глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в пальцах. Это была не трусость. Скорее играл в крови адреналин.

«Спокойно, коллега, — мысленно сказал он сам себе. — Все как на практикуме. Фиксация над пламенем. Остывает. Метод Грама. Карболовый фуксин…»

Его руки, помнящие движения из другого времени, действовали почти автоматически. Он зафиксировал мазок, залил его карболовым раствором фуксина, подогрел стекло над горелкой до легкого парения. Минута ожидания. Сполоснул водой, обработал кислотой, снова сполоснул. Контрастировал метиленовым синим. Промыл, высушил на воздухе аккуратными промокающими движениями чистой салфеткой.

Самое страшное было позади. Теперь образец был обезврежен, бактерии — убиты и окрашены. Осталось только взглянуть.

Он установил стекло на предметный столик, закрепил зажимами. Настроил освещение с помощью вогнутого зеркальца, ловя отблеск керосинового пламени. Наклонился к окуляру.

Сердце бешено заколотилось в груди. Как же хотелось верить, что это не сибирская язва…

Но…

Сначала было лишь месиво клеток, обрывки тканей, безликие пятна. Иван Павлович медленно, дрожащей рукой подкрутил винт грубой наводки. Изображение плыло, искажалось, а затем… вдруг сложилось в четкую, ужасающую картину.

Они были там.

Толстые, прямые, словно обрубки палочек. Расположенные короткими цепочками по две-три клетки. Но главное — не это. Главным были их капсулы. Ярко-розовые, малиновые, отчетливо видимые благодаря окраске по Романовскому-Гимзе, которую он с грехом пополам воспроизвел. Эти капсулы, как саваны, окутывали каждую бактерию, делая их похожими на крошечные, неподвижные гробики.

Bacillus anthracis. Капсульная форма. Тот самый признак, который отличает ее от всех сходных сапрофитных почвенных бацилл. Они не двигались, они просто были. Молчаливые, грозные, идеальные машины смерти, ждущие своего часа.

Иван Павлович оторвался от окуляра. В ушах стоял звон.

Итак, самое страшное подтверждено. Клиническая картина плюс микроскопия. Двух этих показателей более чем достаточно.

Доктор медленно поднялся со стула, отодвинув микроскоп. Теперь все по-настоящему. Теперь не подозрение, а война. Объявленная. И у него не было права ее проиграть.

Так, что же делать?

Ага, собраться с мыслями. Откинуть все эмоции. Действовать слажено и четко.

Первым делом — стекло с мазком. Его нужно прокипятить в отдельном сосуде не менее часа. Потом — в огонь. Все, что соприкасалось с пробой, — в огонь или в кипяток.

Он вышел из лаборатории, стараясь, чтобы его шаги были твердыми и уверенными. Аглая ждала его в коридоре, замершая у двери, с вопросом в огромных глазах.

Иван Павлович встретился с ней взглядом и медленно, тяжело кивнул.

— Подтвердилось, Аглая. Все подтвердилось. Теперь делаем все, как договаривались. Ни на йоту не отступаем. Наш долг — сделать так, чтобы эта язва осталась единственной.

Иван Павлович переоделся, затянул потуже шнуровки на самодельной марлевой повязке, смоченной в хлорамине, поправил очки и надел поверх них защитные щитки — единственное, что хоть как-то могло спасти слизистые от брызг. Плотный прорезиненный халат, густо намыленные под перчатками руки — его доспехи.

Он глубоко вдохнул, отворил дверь и шагнул внутрь.

Воздух в палате был спертым, пахло карболкой. Старик лежал, уставясь в потолок, его дыхание было чуть учащенным, но лицо оставалось странно безучастным — классический признак начинающейся интоксикации.

— Ну как, Егор Кузьмич, силы есть? — спросил Иван, останавливаясь на почтительном расстоянии от койки.

— Дышать тяжковато, барин… И в голове мутно, — просипел старик, не поворачивая головы.

— Это от болезни. Пройдет.

— Доктор, мне бы домой… Предупредить жену, что задержусь у тебя тут.

— Мы предупредим. Слушай, Егор Кузьмич, мне нужно знать очень важную вещь. С кем ты виделся, с кем говорил после того, как рука болеть начала? Кто к тебе в дом заходил? Может, ты к кому ходил? Вспоминай.

Егор Кузьмич поморщился, вглядываясь в потолок, словно ища там ответы.

— Да кто ж ко мне, старому, ходит-то… Изба на отшибе. Ну, как рука разболелась, намедни, это… соседка, Матрена, заходила. Молока принесла. Руку-то я уж тряпкой обмотал, не видела она ничего. Ну и сам на базар когда ходил, тоже пару человек видел.

— Говорили с тобой? Близко подходили?

— Говорили, а как же без этого? Просто молчать что ли? Тем более такая находка — череп… многие спрашивали. Рассказывал.

— Еще кто? На улице, у ворот? Рыбаки?

— Рыбаки… А, да. Вчера, с утра, пока на воду еще собирался, Степка-подпасок мимо бежал, коров гнал. Крикнул мне: «Дед, чего хворый?». А я ему с порога: «Да руку прищемил». Он на волах своих крикнул что-то, да и побежал дальше. Не подходил.

Иван мысленно отметил:

«Контакт отдаленный, низкий риск. Но скот… О, Боже. Скот»

— Егор Кузьмич, ты с коровами-то после того, как рука заболела, не возился? В хлеву не был?

— Нет, нет… Своего хозяйства нету, одна коза, да и ту я к соседям на выпас отдал, еще до того, как рука прихватила. С Матреной, она же и доит ее.

Кусок пазла встал на место с леденящим щелчком. Коза. Которая сейчас в стаде. Которую доит Матрена, уже контактировавшая с Фомой. Потом молоко… Дети, другие односельчане. Кишечная форма может быть. Молниеносная и смертельная.

— Ладно, Егор Кузьмич, спасибо. Теперь лежи, не ворочайся. Постарайся уснуть.

Он вышел из палаты, стараясь двигаться плавно, чтобы не поднимать пыль. Дверь закрыл за собой на щеколду.

В коридоре его ждала Аглая, читающая в его глазах все без слов.

— Матрена, соседка, — коротко бросил Иван, срывая с себя халат и отправляя его в чан с кипятком. — Контакт был. Она же доит его козу, которая сейчас в общем стаде. И Степан-подпасок, мимолетно. Нужно найти их. Сейчас же. Но не пугать.

Он посмотрел в окно. Сентябрьский вечер быстро сгущался над деревней.

— Иди к старосте. Объясни, что по врачебному делу нужно найти этих людей срочно, но тихо, без паники. Чтобы пришли они сюда, но никому не говорили зачем. Скажи… скажи, что прививку от тифа будем делать. Или витамины. Что угодно. Нужен осмотр.

Аглая кивнула, ее лицо было серьезным и сосредоточенным.

— А… а если они уже заразились? — тихо спросила она.

— Тогда мы увидим симптомы очень скоро. И будем действовать по обстоятельствам. А пока — максимальная изоляция и наблюдение. Иди. И помни про дистанцию.

Он остался один в опустевшем коридоре, глядя на загорающиеся в избах огоньки. Люди, готовящие ужин, доящие коров, укладывающие детей спать. И они даже не подозревают, что в эту самую секунду к их порогу уже может подбираться незримый, беспощадный враг, пробужденный из многовекового сна. Война уже шла. И он был единственным генералом в этой войне.

* * *

Иван Павлович заперся в своем кабинете, отодвинув чашку с остывшим чаем. Перед ним лежал чистый лист бумаги, но мысли путались, набегая друг на друга, каждая — острая и неотложная. Нужно подготовить план. Потому что вряд ли Чарушин сможет хоть что-то предложить сам. Напротив, попросить помощи у доктора. И тут нужно учесть все.

Иван Павлович зажмурился, отсекая панику. Он не имел права на панику. Он — единственный рубеж.

«Так, — мысленно проговорил он, заставляя себя дышать ровно. — Ситуация. Один подтвержденный случай. Два вероятных контакта. Высокий риск заражения скота через козу. Эпидемиологический взрывной потенциал — крайне высокий».

Его рука потянулась к перу. Он начал писать, выводя буквы резко и четко, как диспозицию к бою.

ПЛАН МЕРОПРИЯТИЙ ПО ЛОКАЛИЗАЦИИ И ЛИКВИДАЦИИ ОЧАГА СИБИРСКОЙ ЯЗВЫ

И задумался. А ведь он простой хирург, не эпидемиолог. Какой к черту план? Что он может предложить?

— Так… спокойно! — сам себе приказал он. — Другого выбора нет.

Итак, первое — это учесть немедленные меры и действия. Подтвержденный больной конечно же остается в строгой изоляции. Вход только для врачей, в полной защите. Эх, Аглаю бы оградить от этого. Не пускать бы. Да настырная, упертая. Нет, Гробовский ему этого не простит. Пусть обижается Аглая, пусть кричит — не пустит. Сам будет осмотры делать.

Второе. Выявить и доставить в больницу для изоляции и наблюдения всех контактных, с кем был Егор Кузьмич. Под благовидным предлогом — «прививка», «профилактический осмотр», чтобы панику не сеят.

«А ведь и я контактный. И Аглая…»

Третье. Дать приказ старосте, чтобы обеспечил исполнение всех приказов. Нужно дом Фомы Егорыча опечатать. Никого не подпускать. Козу, принадлежащую Фоме, немедленно изолировать от общего стада. Животное считается потенциально зараженным. Под угрозой смерти никого к дому и козе не подпускать.

Это перво-наперво.

Дальше.

Объявить карантин по всей деревне. Запрет на вывоз/ввоз скота, торговлю мясом и молоком. Ох, и крику же будет!

Потом — осмотр всего поголовья животных на предмет внезапных заболеваний, выкидышей, кровавого поноса. Заболевших животных — немедленно изолировать. Трупы павших животных ни в коему случае не вскрывать. Сжигать на месте или закапывать на глубину не менее 2 метров с слоем негашеной извести.

Иван Павлович пометил: составить срочное требование найти и доставить в деревню ветеринарного врача из уезда.

Следующее. Информирование. Собрать сход. Объявить о случае заболевания. Объяснить, что болезнь от человека к человеку не передается, источник — земля и больные животные. Запретить детям и взрослым приближаться к обрыву у кладбища, где был найден череп. Место огородить. Обязать кипятить всю воду и молоко перед употреблением. Мясо тщательно проваривать. При появлении любых язв, недомогания — немедленно явиться в больницу.

И еще момент, самый сложных из всех. Нужно совершить мероприятия по обезвреживанию источника заражения. А это река и кладбище. Это был самый страшный фронт. Река не просто «размыла склон». Она вскрыла братскую могилу истории, и теперь эта история угрожала настоящему.

Необходимо силами сельсовета и добровольцев немедленно огородить участок берега ниже по течению от кладбища, а также сам размытый склон. Использовать колья, веревку, предупредительные знаки.

Выставить постоянные посты из наиболее сознательных граждан. Задача простая: не допустить никого — ни людей, ни скот — к воде на этом участке и к самому склону.

Объявить на сходе строжайший запрет на ловлю рыбы, водопой скота, купание и забор воды для любых нужд из реки ниже по течению от кладбища до особого распоряжения. Это смертельно.

Скорее всего понадобиться перезахоронение останков… Ох и не простая это будет работа!

Но самая главная проблема — кирпичная артель. Они добывают глину, по сути копают зараженное кладбище! И делают из этого кирпичи… Если обжиг недостаточно хороший, то… Не хотелось бы жить в доме, построенном из этих кирпичей! Впрочем, даже не в обжиге дело. Уже после на готовую продукцию скорее всего летит пыль с места раскопок. И эта пыль вполне себе заразная…

Конечно же требуется немедленная остановка работ артели. Иван Павлович вспомнил хмурое гневное лицо артельщика Михаила. Вряд ли на него подействуют уговоры. Только сила. Но ничего, если будет препятствовать работам — это будет считаться нарушением карантина, вредительством и саботажем. Тут и арестом уже пахнет. Узнать бы еще, сколько уже этих кирпичей продано.

И конечно же написать экстренное донесение в Уездное Земское Собрание и Санитарное управление. Требовать присылки эпидемиологического отряда, медикаментов, дезсредств.

Доктор отложил перо и перечитал написанное. План был суровым, почти военным. Он требовал беспрекословного подчинения, мобилизации всех сил деревни. В условиях голодающей, разоренной войной и революцией русской глубинки это казалось утопией. Но, хотелось верить, что с этим получится справиться.

Иван Павлович задумался. А что там с вакциной? Существовала ли?

Пришлось даже достать справочник, чтобы найти нужное. Да, вакцина есть. Уже хорошо. Выписать и ее.

Напряжение постепенно отступило, доктор смог немного расслабиться. Ничего, справимся!

И тут же напрягся вновь. Анна Львовна! Нужно немедленно написать ей телеграмму в город, чтобы не приезжала в село. Карантин, будь он неладен.

Глава 9

Сход собрали уже на следующий день. В местном сельском Совете, как и по всей России, уже заправляли большевики — Гладилин и Пронин — а с ними проблем не возникло. Внимательно выслушав доктора, Сергей Сергеевич тут же созвал партийную ячейку, постановившую: перед лицом смертельной опасности для всех, временно отойти от выдвинутого руководством РСДРП (б) лозунга «Никакой поддержки Временному правительства» и таковую поддержку на местах оказать… А по сути-то — взять власть в свои руки. Что уже, в общем-то, и происходило.

Сельский сход собрали на площади перед бывшим трактиром. Было хмурое воскресное утро, моросил мелкий дождь, и само низкое, затянутое угрюмыми тучами, небо, казалось, таило угрозу.

Народ торопился в церковь, люди нервничали, переминаясь с ноги на ногу. Недоумевали — а чего это их всех собрали-то? Кое-что, конечно, уже и знал причину — шила в мешке не утаишь, особенно в деревне. Кто-то догадывался, ну, а большинство же, в ожиданье «начальства», высказывало самые неожиданные предположения.

— Небось, опять на Заем Свободы подписываться! Поди, артисты будут?

— Не, не на заем. Землю делить будем! Барскую. Давно пора!

— Правильно Никита, а то ишь, жируют в своей усадьбе!

Никита Симонюк, недавно объявившийся в деревне с одним из воинских эшелонов, приосанился и поправил фуражку. Таких как он, солдат, самовольно оставивших окопы, в Зарное уже вернулось много. Семьи радовались, но все же жили с оглядкой — вдруг да арестуют за дезертирство? Да за такие-то дела — расстрел! Который давно отменили, но, вроде б, опять ввели.

— О! Идут!

Сельские «начальники» — старосты и руководство совета в лице Виталия Пронина и Сергея Сергеевича другу за другом поднялись на крыльцо.

— Сельчане! — сняв картуз, Пронин громко обратился к собравшимся. — Грозная беда проникла нынче в наши края! Такая, что и… Да что там пока говорить. Выслушайте нашего уважаемого доктора! Иван Палыч, прошу…

Доктор поспешно забрался на ступеньку, откашлялся:

— Граждане! Ситуация очень серьезная. Всем нам грозит ужасная смерть!

Собравшиеся зашумели, кто-то недоверчиво хмыкнул.

— Ничо! — хохотнул Симонюк. — Что мы, на фронте смерти не видали? Да в любой момент могла б… Господи доктор! А можно поточнее? О чем речь-то?

— Ты, Никита, не перебивай, — председатель совета тут же осадил дезертира. Доктор сейчас все расскажет.

— Так вот, — сняв шляпу, продолжал Иван Палыч. — Страшная болезнь объявилась у нас! Смертельная, опасная… и чрезвычайно заразная!

— Да что за болезнь-то?

— Антракс! Сибирская язва, — доктор повысил голос. — У вас ее огневицей называли.

— Слыхали мы про огневицу! — поправив картуз, выкрикнул из толпы Иван Кругликов.

Крепкий, ухватистый, с круглым красным лицом и рыжеватой бородищей, Кругликов относился к тем людям, которых прозвали «справными хозяевами» или попросту — кулаками. Слово Ивана имело на селе вес. А совет он, как и многие кулаки, не жаловал.

— Это что же, и коровы, и козы могут болеть?

— Именно так, — подтвердил доктор. — И кровы, и козы… и люди. Говорю же — зараза страшная. Но, уберечься от нее можно! Болезнь от человека к человеку не передается, источник — земля и больные животные. Самое дурное место у нас — старое кладбище…

— Красная земля что ли?

— А, где красную-то голову Егор Кузьмич нашел?

— Именно!

— Голову, голову… Нашел на нашу голову! — пошутил Симонюк.

— И на свою! — Кругликов покачал головою. — Так он-то и заболел ведь первый! Теперь от него…

— Говорят совсем плох, Егор Кузьмич. Зачахнет быстро…

— Да тебе то откуда знать?

— Знаю!

Тут выступил вперед Гладилин:

— Да, граждане! Тише вы! Егор Кузьмич находится на излечении. Дом его опечатан. Козу… Скорее всего, придется ликвидировать.

— То есть, как это ликвидировать? — ахнула бабка Матрена. — Это козу-то? А, коли еще и корова?

— Из города приедет ветеринар, — доктор все же попытался хоть немного всех успокоить. — Осмотрит все стадо. Если что… Сами понимаете, огневица — не шутки! Больную скотину будем немедленно изолировать. Впрочем, как и людей. Внимание! Трупы павших животных ни в коем случае не вскрывать. Сжигать на месте или закапывать на глубину не менее двух метров со слоем негашеной извести. К обрыву у старого кладбища ни в коем разе не приближаться!

— А как же кирпичный завод? — ехидно осведомился Никита. — Там многие наши работают, между прочим. А это рядом с кладбищем.

— Рядом! Да почти на самом кладбище и стоит артель!

— А завод, граждане, придется закрыть! — Сергей Сергеевич строго взмахнул рукой. — Или, по крайней мере, перенести на другое место.

— Дак быть в другом-то месте, може, и глины-то нет!

— Я лично переговорю с артельным, — заверил Гладилин.

Дальше вновь продолжал Иван Палыч.

— Еще раз повторю — к обрыву у кладбища не приближаться! Если не хотите заразится и умереть, всем в обязательном порядке кипятить всю воду и молоко перед употреблением. Мясо — у кого имеется — варить тщательно и долго. При появлении любых язв, недомогания — немедленно явиться в больницу. Да, и самое главное. Вакцина от этой болезни есть! В самом скором времени сделаем всем прививки.

— Хо! Прививки… заразу от заразы…

Послышался смех…

— А теперь, граждане, самое главное! — председатель сельского совета Пронин поднялся на ступеньку выше. — В селе объявляется карантин! До особого распоряжения вводится строгий запрет на вывоз и ввоз скота, на торговлю молоком и мясом и молоком. Будут выставлены санитарные кордоны, посты. Из села никому не выезжать. И в село никого не пустим! Вплоть до применения оружия. Всем все ясно?

Толпа угрюмо молчала — переваривала. Дождь усилился, и небо, казалось, стало еще ниже, словно бы вдавливая село в землю.

— Это что же такое? — заполошно заголосила женщина в пестром платке — Каллистратова Евфросинья. — Это что же. Мне теперь свинку на ярмарке не продать? И сало?

— А яйца? Как насчет яиц?

— И что, из города теперь никого? А как же торговля? Жить-то на что будем?

— Я свою коровенку не дам! И ветеринара этого на порог не пущу. Пусть только сунется!

— Ишь, чего удумали!

— Самозванная власть!

— А доктор-то, доктор… Совсем хочет загубить деревню! Э-эх Иван Палыч…

— Бей их! — набычившись, истошно закричал Симонюк. — Гони их, парни! Будем жить, как жили… Ишь, что удумали… ишь… новая власть тут! Удумали чего!

Дезертиры схватились за колья… еще немного и…

— А ну, стоять! — выхватив револьвер, Гладилин выстрелил вверх.

Достал оружие и Пронин.

Толпа неохотно попятилась. Глаза крестьян сверкнули злобой…

— Успокойтесь, дети мои! — чуть прихрамывая, к гостинице подошел отец Николай, как всего, улыбчивый и непостижимо спокойный. Новая ряса, золоченый крест на груди, ярок начищенные яловые сапоги, к которым и грязь даже не липла. — Говорю вам, дети мои, спокойно! Даст Господь, справимся с напастью! И доктор нам поможет, и власть… И Господа сейчас все вместе попросим! Идемте же в церковь, чады! Помолимся об упасении от мора.

— Вот это верно! — Кругликов одобрительно покивал, и сняв картуз, перекрестился. — На Господа ныне одна и надежа.

Вся толпа двинулась вслед за отцом Николаем.

* * *

— Ох, и молодец, батюшка, — убирая наган, перевел дух Гладилин. — Вовремя… А народ — понятно же, несознательный. Чувствую, трудно придется. Еще и кирпичная артель, думаю, себя покажет… Солдат придется из горла вызывать… Если там хоть какая-то власть еще осталась.

Пронин устало вздохнул:

— Ну, наро-од… Для них, как лучше, а они… Э, да что там говорить! Мы для них теперь хуже врагов стали! И ты, Иван Палыч, тоже…

— Ладно, — махнул рукой товарищ Артем. — Пойдемте-ка ко мне, да обмозгуем, как да что теперь делать, на кого опереться.

* * *

Смотавшись на своем «Дуксе» на станцию, доктор немедленно отбил сразу несколько телеграмм примерно одинакового содержания. В комитет, в уездное земское собрание, в Совет рабочих и солдатских депутатов. Кратко изложив ситуацию, срочно просил помощи, медикаментов, и ветеринара. Да, и еще одной телеграммой предупредил Анну Львовну, чтоб не приезжала. Временно.

Пока то, да се, местные «темные» людишки тоже сложа руки не сидели, а, в качестве предупреждения, выбили в больнице парочку стекол и сожгли ворота у дома Прониных. Ночью обмазали дегтем и подожгли — насилу потушили! Изба несчастного Фомы Егоровича не сгорела только потому, что стояла почти посреди села, а что такое пожар в деревне — все хорошо знали. Еще похуже «огневицы» будет! С тем же — смертельным — исходом.

Стекла в больничке вставил бесплатно кузнец Никодим, он же помог и Пронину с воротами, и даже обещал принять участие в ограждении старого кладбища.

— Колья вобьем да плетень сладим, — пояснил кузнец. — Со стороны реки. А уж как с кирпичной артелью быть, и не знаю.

Патрулировать же или стоять в кордоне Никодим наотрез оказался — некогда. Тем более, не ясно, как еще будет с заказами, коли уж карантин.

Помощь пришла, откуда не ждали.

Доктор как раз заглянул к Гладилину в школу, посоветоваться начет перезахоронения кладбища. Только они сели, как послышался стук в дверь:

— Разрешите, Сергей Сергеич?

На пороге стояли ученики — Василий, Мишка Зотов, Анютка Пронина…

— Мы это… от скаутов, — Анюта начала за всех. — Мы может патрулировать, стоять на посту… Умеем! И хотим помогать!

— Помогать, говорите? — товарищ Артем усмехнулся. — А ну, подождите-ка в коридорчике.

Доктор с Гладилиным переглянулись: использовать детей? Опасно! Так на селе вообще сейчас опасно… везде! Жуткая зараза вполне может подстерегать детей и дома, прятаться в стакане молока, в шерсти любимой собаки… Никто не гарантирован от заражения на все сто процентов. Никто.

А так… на свежем воздухе. Да в, конце-то концов, на старое кладбище их никто посылать и не думает!

— Только пусть разрешение от родителей принесут. В письменном виде!

Поднявшись на ноги, Гладилин толкнул дверь:

— Заходите! Сейчас подумаем, что да как…

— А мы уже подумали! — вдруг улыбнулась Анютка. — С утра еще. Наш отряд, ну, скауты… разбит на три звена. «Тигры», «Львы» и «Барсы». «Тиграми» командую я, «Львами» — Вася, а «Барсами» — Мишка. Вот у нас схема, где кто патрулирует…

Девчушка вытащил тетрадный листочек.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Иван Палыч. — Та-ак… Дорога на станцию… Дорога в обход — в город… И на старое кладбище…

— Как раз по числу звеньев! Мы и ночью можем…

— Да ночью вряд ли и нужно, — доктор с сомнением покачал головой. — Куда там ночью и шастать-то?

Буквально со следующего дня скауты отправились на патрулирование. Конечно не всеми звеньями, а по паре — тройке человек. По очереди. Всем было строго настрого велено — в стычки с людьми не вступать, только смотреть и в случае чего — тут же докладывать.

Вечером звеньевые и явились с докладам…

— Бабка Фекла Игнатиха корову в город вела… — первым докладывал Василий. — Мы сказали — нельзя. Она на нас — с вичиной! Мы тогда ей про штраф… ну, на несознательных… Записали ее — испугалась. Корову назад в село увела. Ругалась, правда… Больше никто не проходил. Видать, про наш патруль прознали.

— На станции мы объявление повесили — про карантин, как вы сказали, — Мишка Зотов шмыгну носом. — Все про язву эту расписали. Так с поезда толпа собралась… читали. Потом все в вагон дружно — прыг! Испуга-ались… И еще это, машина была! А в ней — художник, — мальчишка почесал затылок. — Ну, тот, что картины привозил. Бородатый такой, в толстовке…

— А, господин Кулигин, — припомнил доктор. — Лев Фролыч. И что хотел?

— Хотел проехать и какие-то картины забрать. Говорит, на вернисаж какой-то…

— На верниса-аж?

— А мы ему — карантин! Ехать нельзя! А он — уговаривать, даже деньги предлагал! Эти, как их… — Мишка прищурился и пошевелил пальцами. — Два рулона! Один — двадцатками, второй — сороковниками… Ну, как же их?

— «Керенки»! — рассмеялся Гладилин. — Не так-то и много предлагал… Однако, интересно, что за вернисаж такой? Так вы его тоже прогнали?

— Он сам уехал. Как мы номер машины записывать стали… Так шофер развернулся и… Только и видели!

— Молодцы!

С улицы вдруг кто-то забарабанил в окно:

— Господа скауты! Господа! Я уж тут замерз, как не знаю, кто.

Доктор подошел к окну, увидев несколько сутулого пожилого мужчину с седой бородой и усами. Пальто, галстук, котелок… объемистый саквояж и тросточка.

— А вы кто, милейший?

— Ой, это ж наш пленный! — всплеснула руками Анютка Понина. — Мы его на дороге с коляской перехватили. Ну, дрожки… Вы ж, Иван Павлович, наказали, чтоб животных — ни-ни! А он сказал что ветеринар, из города…

— Кто? Ветеринар?

— Но мы велели дрожки на станцию отогнать, под присмотр… А уж потом самого повели к вам. Пешком!

Иван Палыч лишь руками развел:

— Ну-у, Анюта…

Ветеринара звали Афанасий Арнольдович Терпищев, и служил он еще во времен Александра Третьего Миротворца. Извинившись за ребят-скаутов, доктор тот час же отвел его в больничку, для консультации. Там же попили и чай.

— Говорите, сибирская язва? Ну, что ж, ну что ж, поглядим… Видели мы и язву, и ящур, и еще кое-что, не к ночи будь помянуто. С козой этой, инфицированной, значит вес уже… Хорошо, хорошо… Коровок еще на выпас гоняют? Ну, стадо…

— Так да, пожалуй…

Ветеринар потер руки:

— Вот, с него и начнем.

Со стадом, слава Богу, вышло без эксцессов. Ничего опасного Афанасий Арнольдович там не обнаружил, хотя проверял все весьма тщательно, и даже облачился в специальный костюм.

Со стадом пронесло… правда, скауты, собиравшие по всему селу слухи, вовремя доложили о прихворнувшей телке у бабки Феклы Игнатьевой, внук которой — тот самый дезертир Никита Симюнюк, и баламутил больше всех воду, подстрекая односельчан чуть ли не к бунту.

— А коровенка-то — инфицированная! — осмотрев животное, вынес вердикт Терпищев. — Будем уничтожать.

— Не да-ам! — встав на пути из хлева, бабка Игнатьиха бросилась на колени. — Не дам, ироды! Ой, да что же такое делается-то, люди, а? Последнюю коровушку со двора сводят. Не да-а-ам!

— Бабуля, поймите — смертельная опасность!

— Никита-а! Никитушка, внучек, помоги!

Дыша вчерашним перегаром, на крыльце возник Симонюк, босой, в расхристанной на груди рубахе. В руках он держал винтовку с примкнутым граненым штыком. Видать, упер с фронта. Так, на всякий случай. И, судя по грозному виду парня, сейчас такой случай как раз и настал!

— А ну, не замай! Не замай, кому говорю?

Иван Палыч устало махнул рукой:

— Да и черт с вами. Погибайте! Вообще-то, вам компенсация положена…

— Компенсация? — Симонюк оживился и опустил винтовку. — Сам с вами пойду. Лично пристрелю буренку… Чтоб не мучилась!

— Никитушко-о-о-! — зашлась в истерике бабка.

Стоявшие у забора соседи хмуро наблюдали за всем разворачивавшимся на их глазах действом. Наблюдали и перешептывались.

* * *

Ветеринар приехал на несколько дней, и доктор разместил его в гостинице, благо свободные номера нынче имелись в избытке — карантин, чужих на селе не было! Вечером, за чаем, Афанасий Арнольдович рассказывал разные случаи из своей длительной практики и сетовал на недостаток просвещения местных селян.

— Бирюки, любезнейший Иван Палыч! Самые настоящие бирюки, да-с. Ну, а что вы хотите — никто ж их не просвещает! Так сказать, санитарный агитации никакой нет…

Агитации…

Улыбнувшись, Иван Палыч — Артем! — вдруг припомнил, как когда-то во время практик их, студентов-медиков, припахивали выпускать разного рода санитарные листки санбюллетени.

А что, наверное, было бы неплохо учудить такое и в Зарном?

С утра доктор первым делом заглянул в школу. Товарищ Артем все так же учительствовал, совмещая свою школьную деятельность с политической. Косясь на «изумительные» мазилки-картины, Иван Палыч прошелся по коридору и осторожно постучал в дверь:

— И вот Спартак, собрав своих гладиаторов… А, Иван Палыч? Кого? Анюта, Пронина — выйди…

Идею любознательная девчонка просекла сразу. Закивала:

— Да, да! Мы и краски найдем, и кисточки и перья! Мишка Зотов знаете, как рисовать умеет?

Нашлось применение и гектографу. Тому самому, для которого Анютка покупала глицерин с желатином…

Через пару-тройку дней санитарные листки висели в селе буквально на каждых воротах! Правда, грамотой, увы, владели немногие.

С городом общались телеграммами. Когда телеграфный аппарат работал, что сильно зависело от подачи на станцию электричества, для выработки которого приспособили старый маневровый паровоз, похожий на забавный самовар на колесах.

Анна Львовна прислал ответную телеграмму, полную надежды и тревоги за своего жениха. Намечали ведь по осени свадьбу… А тут!

Зато из города приехали добровольцы! Еще не эпидемиологический отряд, а просто молодые рабочие и студенты. Соответственным образом экипированные — прорезиненные макинтоши-накидки, бахилы и даже противогазы! Плюс ко всему, нашлись охочие люди и в Зарном — трое крепких парней, не боявшиеся ни Бога, ни черта.

Это было подспорье, и еще какое! Можно было приступать к перезахоронению останков со старого кладбища.

Вскоре выдался и подходящий денек, солнечный и тихий. Золотели березки и липы. Окрашенные глубоким багрянцем клены обступили тропику с обеих сторон, словно верные стражи.

С собой взяли все необходимое — лопаты, носилки, карболку и мешки с негашеной известью. Подводу с лошадью оставили неподалеку, у старого дуба…

— Самое главное дело, — подбадривал по пути доктор. — Сладим его — и никакие разливы нам больше не страшны! Не будет заразы. Да еще вакцина…

Идущий впереди парень из местных — звали его Родион — вдруг остановился и, наклонившись, поднял что-то с земли:

— Ого! Гляньте, Иван Палыч! Монетка! Старинная… черная вся…

Иван Палыч внимательно осмотрел находку:

— Да нет, Родион, не черная. Похоже, настоящее серебро.

— Серебро? Откуда оно здесь?

Вот именно — знать бы…

— Господин доктор, тут дальше забор! — доложил командир добровольцев, бывший студент-медик — высокий несколько сутулый парень в старомодном пенсе. Все звали его Роман Романыч. — Забор! И коровьи черепа на кольях! Интересно, кто тут живет — Баба-Яга или Леший?

— Сейчас узнаешь, какой леший!

Из зарослей ивы и краснотала наперерез отряду, словно тени, выскользнули дюжие парни во главе с бородатым артельщиком Михаилом. Всем видом своим они больше напоминали вовсе не добропорядочных работников кирпичного заводика, а каких-то бандитов с большой дороги! В руке старшего покачивался наган, все остальные были вооружены обрезами.

— Я ж тебя предупреждал, доктор. Не суйся! — сквозь зубы процедил Михаил.

Глава 10

Маленькие, свирепые, как у кабана, глаза Михаила метались от Ивана к его спутникам.

— Это моя земля, — прорычал артельщик. — И чужаков я тут не потерплю!

Иван Павлович поднял руки, показывая, что безоружен.

— Михаил, спокойно! Мы не причиним тебе зла! Ты не понимаешь! Речь не о твоей глине! Речь о жизни и смерти! Здесь, в этой земле… — он сделал шаг вперед, и четыре обреза тут же нацелились на него. — Здесь сибирская язва! Ты слышал о такой? Чума здешних мест! Споры находятся в костях, в земле! Если ты будешь брать тут глину, ты убьешь всех, кто купит твой кирпич! Ты станешь чумным извозчиком! Да и сам можешь заразиться.

Доктор заметил, как один из людей артельщика — здоровенный, с кривым носом и бритой головой амбал — чуть дернулся, заметнее напрягся. Он сделал шаг назад, опустив ствол вниз. Лицо его исказилось, губы нервно дернулись.

— Миха… — шепнул он. И кашлянув, отвел взгляд. — Миха, слышал что он сказал? Про болезнь то… у нас же…

— Умолкни!

— Миха… — почти звериная покорность хозяину была в глазах амбала, но даже сквозь это проглядывалась тревога.

— Заткнись! — Отмахнулся тот.

И вновь яростно зыркнул на пришедших. Иван Павлович вдруг отчетливо понял, что в этот самый момент артельщик решает как поступить с непрошенными гостями — отпустить или убить? И судя по тому, что рука его крепче сжала наган, выбор был сделан в пользу последнего варианта.

Еще можно было — по крайне мере так казалось доктору, — достучаться до разума Михаила, убедить его в опасности всего, что тут происходит.

Но ситуация разрешилась совсем не так, как хотел Иван Павлович.

Родион, все это время стоявший позади доктора и сильно нервничающий, вдруг издал яростный вопль. И бросился на Михаила. Все произошло так быстро, что доктор не успел ничего понять.

Родион прыгнул на артельщика, сбивая его с ног. Наган выстрелил в воздух — оглушительно громко, разрывая тишину.

Помощники Михаила опешили на секунду, но лишь на секунду. Двое кинулись оттаскивать Родиона, который молча, с тупой яростью молотил Михаила кулаками. Остальные подняли обрезы.

— Бей их! — заорал, вырываясь из-под Родиона, Михаил. Его лицо было залито кровью из разбитого носа.

Роман Романыч застыл в ступоре, но увидев, как один из бандитов целится из обреза в спину Родиону, инстинктивно замахнулся лопатой. Удар пришелся плашмя по спине, бандит взвыл от боли и ярости и развернулся к нему.

Иван Павлович бросился между ними, пытаясь хоть как-то остановить бойню.

— Прекратите!

Его голос потонул в криках, ругательствах и скрежете. Кто-то сильно толкнул его в спину, он упал на колени, в грязь. Поднял голову и увидел, как Родион, с окровавленным лицом, все еще борется с тремя мужиками. Роман Романыч, с разбитым пенсне, отбивался лопатой от четвертого. Завязалась крепкая драка.

Иван попытался встать, чтобы помочь им, сделать что-то, но сзади подошел Михаил. Артельщик дышал хрипло, вытирая кровь с лица. В его глазах стояла слепая, неконтролируемая ярость.

— Я тебя предупреждал, сволочь ученая! — прохрипел он.

Иван увидел, как на него надвигается что-то черное, неровное. Камень! Доктор успел лишь инстинктивно отдернуть голову.

Удар пришелся скользящий, но сокрушительной силы. Что-то хрустнуло с внутренним, оглушительным грохотом. Искры и черные пятна поплыли перед глазами. Звуки — крики, выстрелы, хрип — ушли куда-то далеко, под воду.

Доктор почувствовал, как холодная глина бьет ему в лицо. Последнее, что он увидел перед тем, как сознание поплыло в черную пустоту, — это сапоги Михаила, подходящие к его голове, и связанные руки Романа Романыча, беспомощно дергающиеся за спиной.

А потом наступила абсолютная, беззвучная темнота.

* * *

Сознание вернулось к Ивану Павловичу волной тошнотворной, пульсирующей боли. Боль билась в висках и затылке, словно запертая в клетке дикая птица, тупым гулом отдаваясь во всем теле.

Доктор попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Руки были грубо отведены за спину и стянуты веревками, которые впивались в запястья. Ноги тоже скручены.

Живой… и то слава богу!

Он лежал на боку на холодной, влажной земле. Пахло глиной, дымом и потом.

Медленно, преодолевая боль, доктор открыл глаза.

Его взгляд сфокусировался на грязном сапоге в двух шагах от лица. Доктор поднял глаза выше. Стражник. Тощий, болезненного вида мужик с обрезом, перекинутым через плечо, безучастно смотрел куда-то в сторону.

Иван повел головой, скрипя позвонками, и окинул взглядом место своего заточения.

Они находились внутри той огороженной территории, кирпичной артели. Высокий, кривой забор из горбыля окружал территорию, отгораживая ее от реки и кладбища. В центре площадки стояла круглая печь для обжига — козловая, массивная, сложенная из огнеупорного кирпича. Но устье было холодным и темным, решетка заросла бурьяном. Судя по всему, ей давно не пользовались по прямому назначению.

Вокруг печи, словно кротовины, зияли десятки ям. Глубоких, хаотичных. Из некоторых были навалены кучи свежей, красной глины. Возле других копошились люди. Человек десять. Изможденные, грязные, с пустыми глазами. Они молча, с тупой покорностью, копали землю лопатами и кирками, выбирая глину и складывая ее в грубые самодельные носилки.

«Не артель, а каторга какая-то», — невольно подумал Иван Павлович.

По периметру, в тени забора, стояли несколько ветхих, покосившихся бараков-времянок с провалившимися крышами. Оттуда доносился тихий стон умирающего человека.

Рядом с Иваном, спиной к спине, сидели его спутники. Родион дышал тяжело и хрипло. Из разбитой брови у него сочилась кровь, запекшаяся на щеке. Роман Романыч был без пенсне, его близорукие глаза беспомощно щурились, а на щеке краснел свежий синяк. Оба были скручены так же, как и он.

— Живы? — прошептал Иван, едва шевеля разбитыми губами.

Родион лишь крякнул в ответ. Роман Романыч обреченно кивнул.

— Что… что это? — студент сглотнул. — Они же… они же не кирпич тут делают…

— Не кирпичи, — кивнул доктор.

— А что?

Иван Павлович не ответил — и сам не знал ответа на этот вопрос.

Как же болела голова! Хотелось верить, что не сотрясение.

— Может, глину добывают? — продолжал рассуждать Роман Романович. — А зачем такая секретность? Чай не золотой, тут по всему оврагу этой глины — всем хватит!

Иван Павлович наблюдал за каторжным трудом копателей. Внезапно его взгляд зацепился за одного из рабочих, копавшего на краю самой глубокой ямы, почти у самого забора. Мужик, сгорбленный и изможденный, замер на мгновение, потом резко наклонился, что-то подбирая из грязи. Он оглянулся по сторонам, с животной опаской, и быстрым движением сунул находку за пазуху.

Но было поздно. Надсмотрщик, здоровенный детина с нагайкой, уже заметил это. Он не спеша подошел к яме.

— Ну-ка, выкладывай, червяк! — прогремел его голос.

Рабочий медленно, трясущимися руками, виновато достал из-за пазухи несколько комьев глины. Надсмотрщик выхватил их, отряхнул грязь. На его ладони тускло блеснуло. Несколько монет. Старинных, золотых.

Иван Павлович замер. Его мозг, привыкший анализировать симптомы и складывать их в диагноз, теперь проанализировал совсем другие факты.

Холодная печь, которой явно не пользуются. Ямы, множество ям, выкопанных хаотично, не для добычи глины, а словно в поисках чего-то. Нелюдимость Михаила и его ярость при появлении посторонних.

И вот теперь — золотые монеты из земли.

Пазлы с громким, почти физически слышным щелчком сложились в единую, ужасающую картину.

Это была не артель. И даже не просто каторга.

Это были гигантские, незаконные раскопки. Михаил — не артельщик. Он черный копатель, грабитель могил. Он и его банда искали здесь старинные купеческие или помещичьи склепы и могилы. Артель была лишь прикрытием, чтобы объяснить посторонним глазам земляные работы и скопление людей. А холодная печь… Она, может, и использовалась когда-то, но сейчас была просто бутафорией, элементом маскировки.

Теперь все встало на свои места.

— Родион, Роман, — прошептал Иван, не отрывая глаз от надсмотрщика, который сейчас избивал того несчастного находчика нагайкой. — Я все понял. Они не глину роют. Они ищут клад. Золото. Старое кладбище… купцы, помещики…

Роман Романыч ахнул. Родион хрипло выругался.

— Но… сибирская язва… — прошептал Роман Романыч. — Они же все заразятся! Каждая кость, что они выкапывают…

— Они уже заражены, — мрачно констатировал Иван. — Смотри.

Он кивком указал на одного из копателей, который, пошатываясь, тащил носилки с глиной. Мужик тяжело кашлял, и его лицо было землистого, серого оттенка.

— Инкубационный период… Он может быть коротким. Особенно при легочной форме, если они вдыхают пыль со спорами. Михаил обрек их всех на смерть. И себя в придачу.

В этот момент из одной из времянок вышел Михаил. Он уже умылся, сменил окровавленную рубаху. Наган торчал у него за поясом.

Михаил резким жестом кивнул двум своим подручным. Те грубо подхватили Ивана под мышки и, не развязывая ног, поволокли через всю территорию лагеря.

— Поставьте его, — бросил Михаил, остановившись у одного из самых ветхих бараков.

Ивана грубо дернули, заставив встать на ноги. Он едва удержал равновесие. Михаил подошел вплотную.

— Значит так, слушай сюда, лекарь, — прошипел он, глядя в глаза Ивану. — Считай, тебе крупно повезло — ты еще живой. А мог бы в одной из таких могил уже лежать, — он кивнул на яму, — вместо со своими спутниками.

— Я так понимаю на то есть причина? — холодно спросил Иван Павлович.

— Верно понимаешь. У меня тут один человек захворал. Серьезно. Ты его вылечишь. Понял?

Иван ничего не ответил, мысленно готовясь к худшему.

— И смотри… — Михаил ткнул пальцем ему в грудь. — Если ему станет хуже или еще чего… твои друзья там… — он мотнул головой в сторону Родиона и остальных, — начнут помирать следом. Медленно. А потом и ты сам. Понял?

— Понял, — хрипло ответил Иван. — Но мне нужна защита. Маска. Хотя бы тряпка на лицо, смоченная в спирте или в хлорамине. И перчатки. Так положено.

Михаил, не знающий ничего о медицине, смерил его взглядом, полным ненависти и подозрения. Потом буркнул одному из бандитов:

— Притащи ему тряпку какую-нибудь и самогону.

Через минуту Ивану принесли вонючую, грязную тряпку и бутыль с мутной жидкостью. Он вылил на тряпку половину бутыли, повязал ее на лицо.

— Входи, — Михаил отворил скрипучую дверь в барак. — Шевелись! И без глупостей!

Внутри было темно, грязно и душно. Воздух был спертым, пропитанным запахом пота и мочи. В углу, на грязных нарах, лежал человек, совсем худой.

— Васька, братец! — радостно крикнул Михаил. — К тебе доктор привел! Сейчас он тебя подлечит. Держись!

Фигура на кровати зашевелилась. Иван подошел ближе, и его сердце сжалось. Мужчина, лет сорока, похожий на Михаила, но более хилый, был весь в поту. Его лихорадочно била дрожь. Но это было не самое страшное.

На его шее, чуть ниже уха, зияла та самая язва. Не такая огромная, как у Фомы, но уже чернеющая по центру, с багровым, отечным венчиком и мелкими пузырьками. Легочных симптомов пока не было, но общая интоксикация налицо. Сибирская язва. Карбункулезная форма. Тот же штамм. Тот же источник.

— Лечи! — рыкнул Михаил, оставаясь у входа.

Иван Павлович склонился над больным, делая вид, что осматривает его. Его мозг лихорадочно работал. Это был шанс. Единственный.

— Это та самая болезнь, Михаил, про которую я говорил, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Сибирская язва. Видишь? Он заразился, копая ямы. Как и другие заразились. Его можно попытаться спасти. Но мне нужны лекарства. Сыворотка. Специфическая сыворотка против сибирской язвы. Антибиотиков… то есть, особых порошков. У меня этого нет сейчас с собой.

Михаил молчал, его дыхание стало тяжелее.

— Мои спутники, — продолжал Иван, стараясь, чтобы голос звучал максимально убедительно и покорно. — Они знают, что нужно. Они могут доехать до города, до аптеки при земской управе… Я дам им список. Они все привезут.

— Нет, — отрезал Михаил, и в его глазах засветился холодный, звериный огонек. — Никуда они не поедут. Ты думаешь, я дурак? Они привезут не лекарства, а красногвардейцев или кто там теперь? Нет. Ты будешь лечить его тем, что есть. Травками своими. Водкой. Чем угодно. Если жить конечно хочешь.

— Но без сыворотки шансы ничтожны! — не удержался Иван. — Он умрет!

— Тогда умрешь и ты, — просто сказал Михаил. — Со своими друзьями. И искать лекарства будет некому. Так что давай, лекарь, шевелись. Придумывай. Я пришлю тебе того, кто будет помогать — воду кипятить, тряпки менять. Но помни — твоя жизнь теперь стоит ровно столько, сколько продержится мой брат. А лекарства… скажешь какие, а лучше напиши. Я своих людей отправлю в город. Или сам съезжу.

Он развернулся и вышел из барака, хлопнув дверью.

Иван Павлович остался один в полумраке, рядом с тихо стонущим больным.

— Эй, — тихо позвал лежащий, с трудом выговаривая слова. — Ты меня слышишь? Ты и в самом деле доктор?

— Доктор. Меня зовут Иван Павлович. Твой брат… Михаил, привел меня. Чтобы я тебя полечил.

На лице больного мелькнула слабая, жалкая надежда.

— Миша… прислал? — он сглотнул с трудом. — А то… я уж думал… все…

— Как тебя зовут?

— Василий… — выдохнул мужчина. — Василий… брат он мне, да… родной. Только… злой он уж больно. Жадный.

«Это мягко сказано», — подумал Иван.

— Я вижу, Василий. Скажи мне… ты давно так? Когда почувствовал себя плохо?

— Третьего дня… с утра. Голова раскалывалась, в глазах мутно, знобило. А эта… зараза, — он показал на шею, — еще раньше, маленькая была, как прыщик. Не болело даже. А теперь… горит все внутри.

Иван молча кивнул. Классическое начало. Инкубационный период закончился, болезнь входила в острую фазу. Без сыворотки и антибиотиков — смерть почти неминуема. Через день-два начнется сепсис, отек легких…

— Доктор… — Василий посмотрел на него мутными, но цепкими глазами. — Скажи прямо… как родному… Это опасно? Я… я выживу?

Вопрос повис в воздухе. Иван Павлович мог солгать, подать призрачную надежду. Но что-то в лице Василия, капля здравого смысла в его лихорадочном сознании, требовало правды.

Он вздохнул, опуская голову.

— Болезнь очень серьезная, Василий. Очень. Та, что у тебя на шее — лишь внешнее проявление. Яд уже по всему твоему телу. Без специальных лекарств… — он запнулся, — бороться очень трудно.

Василий закрыл глаза. По его щеке покатилась слеза, смешиваясь с потом.

— Так и знал, — прошептал он. — Земля тут плохая. Проклятая. Кости… столько костей мы повыкапывали… Миша обещал золото… а нашел только смерть. Для всех.

Он снова открыл глаза, и в них был уже не страх, а горькое, позднее прозрение.

— Сколько… сколько у меня осталось? День? Два?

— Я не знаю, Василий, — честно ответил Иван. — Организм у каждого свой. Я сделаю все, что могу. Буду бороться за тебя. Но ты тоже должен бороться. Понимаешь? Лекарства нужны.

Василий медленно кивнул, потом его снова затрясло в лихорадочном ознобе.

— Лекарства? — прошептал он уже почти беззвучно. — Попробую… попросить… Если он меня конечно услышит. Он ослеп. Золото его ослепило.

Василий надолго замолчал — его опять объяла лихорадка. Пришлось искать хоть какую-то тряпку и соорудить компресс на голову.

— Миша… он не всегда таким был, — вдруг прохрипел Василий, глядя в потолок, увитый паутиной. — После японской… после войны… вернулся другим. Озлобился. Звезд с неба не хватал, но дело свое — гончарное, кирпичное — знал. А потом… потом все рухнуло. Революция, беспредел… Завод встал.

Иван молча слушал, пытаясь понять человека, который держал его в заложниках.

— А потом, совсем недавно, в городе, в трактире… встретил он одного. Интеллигент такой, в очках, потертый, но видно — из благородных. Разговорились. Тот, видно, выпить был не прочь. И начал рассказывать… про здешнее кладбище. — Василий замолчал, сглотнув с трудом. — Говорил, что еще его дед, архивистом каким-то работая, узнал. Что тут, на старом погосте, еще до того, как с огневицей хоронить стали, целый склеп купеческий был. Купец Ефимов, золотых дел мастер. Богатый, скупой. И будто бы все богатство свое, золотые червонцы да изделия, в гроб со своей родней и с собой положил, по старой традиции. А склеп его со временем обвалился, сровнялся с землей. И забыли все.

Василий повернул к Ивану лихорадочно блестящие глаза.

— Этот интеллигент… он карту даже на салфетке нарисовал, Мише. Где примерно искать. Сказал, что самому ему копать не по чину, да и опасно, а Миша — человек дела… А тот интеллигент сказал, что скупать все золото будет. Миша тогда как бешеный стал. Последние деньги заложил, этих оборванцев нанял… Артель организовал, для виду. И… и начал копать.

Василий судорожно сглотнул.

— И этот человек… интеллигент… он больше не появлялся? — тихо спросил Иван.

Василий покачал головой.

— почему же? Приезжает иногда, редко. Покупает монеты.

Больной закрыл глаза, и по его лицу прокатилась судорога отчаяния.

— Миша… он с ума сошел. Совсем. Он уже не остановится. Он будет копать, даже если мы все тут сдохнем. Он верит в это золото. — Он помолчал, а потом его глаза резко открылись, и в них вспыхнул последний огонек трезвости. — Слушай сюда, доктор. Ты, я смотрю, не злой. И дело свое знаешь. Если… если вырвешься отсюда… сможешь остановить это безумие. Спасти хоть кого-то… Но… — он с трудом приподнялся на локте, его голос стал сдавленным, почти шепотом, — но не пытайся бежать через забор. Не пытайся. Пойми… Миша… он не просто так вояка. Он с японской войны вернулся. Там сапером был… Он по периметру… фугасы пехотные наставил. С растяжками. Невидимыми. Наступишь… и… — он сделал слабый взрывной жест пальцами. — В щепки. Ни тебя, ни твоих друзей. Никого не останется. Он всех нас здесь в заложниках держит. И живых, и мертвых. Поэтому никто не бежит.

Василий рухнул на подушку, истощенный этим усилием. Его дыхание стало хриплым, прерывистым.

Иван замер, ощущая, как ледяная волна страха смывает последние остатки надежды. Фугасы. Противопехотные мины. Это объясняло, почему Михаил так уверен в своей безопасности, почему так мало охраны. Весь периметр лагеря был оцеплен невидимой, смертоносной полосой. Любая попытка бегства — даже успешная — превращалась в лотерею со смертельным исходом.

Иван Павлович откинул голову на стену, глядя в грязный потолок. Теперь он все понимал. Безумие Михаила имело свою чудовищную логику. Его жадность подпитывалась страхом и паранойей бывшего солдата, окружившего себя смертельными ловушками.

Тишину в бараке разорвал резкий звук — где-то совсем рядом, у одной из ям, кто-то забил в землю ломом. Звук был глухим, упругим, не таким, как от удара о глину. И следом — приглушенный, ликующий крик.

Михаил что-то нашел. Что-то большое.

Глава 11

Натужась, приседая и кашляя, доходяги-работники вытащили из вырытой штольни старинный сундук, обитый железными полосами. По приказу Михаила, сундук сразу же унесли в его барак, куда, кроме того самого амбала с кривым носом и бритой наголо головой, войти больше никто не осмелился. Артельщики даже не спрашивали — что там, в сундуке? Лишь переглядывались да шептались. Те, кто еще хоть что-то мог, хоть что-то хотел. Споры сибирской язвы уже начали в артели свою страшную разрушительную работу, поначалу поражая самых слабых, больных.

По приказу старшего, пленников — или заложников, особой разницы нет — поместили в один из бараков с провалившееся крышей, у самого забора, рядом с уборною, под которую приспособили одну из ям. Сквозь щели в дощатых стенах барака можно было кое-что рассмотреть, а еще лучше — услышать.

Кроме самого Михаила, в артели всем распоряжался то самый бритоголовый здоровяк, звали его Ахметом. Артельному он, похоже, был предан, как цепной пес, на всех же остальных смотрел зверем, в случае нужды не стесняясь пускать в ход кулаки, а иногда — и хлыст, что постоянно носил за поясом. Впрочем, ярость его, насколько успели заметить пленники, распространялась отнюдь не на всех. Пару-тройку угрюмых парней, судя по всему, деревенских, он не трогал, хоть иногда на них кричал.

— И что будем делать, Иван Палыч? — негромко спросил Роман Романыч. — Зачем мы им? Убьют?

— Хотели б, еще раньше убили, — ответил доктор.

Родион скривился. Круглое крестьянское лицо его выражало полное безразличие.

— Но, спутников-то наших-то они убили! — бывший студент в отчаянье повысил голос. — И ничто их не удержало! Хотя, понимаю… они сами смертники. Я все ж таки медик… почти… два курса отучился!

— И что скажешь, медик? — погладив разбитую губу, хмыкнул Родион. — Мы тут все сдохнем? Интересно, кто быстрее — мы или они? Наверное, все-таки — они! Он же тут дольше!

— А вот это хорошая мысль! — доктор невольно улыбнулся. — Вполне даже оригинальная. Что же касаемо нас… Возможно, мы нужны им, как заложники. Ведь тот же Михаил, судя по всему, человек неглупый, хоть и безбашенный…

— Какой, какой? — вытащил глаза Родион.

— Ну, псих.

— Это уж точно, ага… А почему же неглупый?

Иван Палыч потрогал голову — болела, да, но, вроде как — не смертельно. Вздохнул и, понизив голос, кратко поведал товарищам по несчастью то, что ему рассказал старший брат артельного, смертельно больной Василий.

— А! Вон оно что — сокровище! — ахнули Родион. — То-то я монетку нашел…

— Значит, не кирпичи они ту делают, — Роман Романыч покачал головой. — Ну, я так и понял. Делали бы кирпичи, было бы легче подать весточку. За кирпичами бы приезжал, покупали, увозили бы… Все — люди! Иван Палыч! А я ведь так полагаю — нас скоро будут искать!

— Да, — рассеянно кивнул доктор. — Только никто ж не знает, куда мы конкретно направились. Да, разберутся, в Совете у нас не дураки. Думаю, уже завтра отправятся на поиски… Но, опять же — время! У нас его мало… Вполне можем и того… Сибирская язва — штука опасная. Эх, подать бы о себе знак! Ладно, будем думать…

Студент вдруг оживился:

— А я вот думаю… Болезнь, даже самая страшная и заразная, она ведь далеко не всех берет! Вот, Средние века возьмите. Там то чума, то холера, то проказа. Треть вымирала! Ну, две трети… Остальные-то выживали! Без всякой гигиены, без всяких знаний… Ну, все же люди не вымерли! Так и здесь — кого-то зацепит болезнь, а кого-то — нет!

— Э, городской! — сплюнув, лениво протянул Родион. — Это называется — Божье соизволение. Молиться надо — я вот молюсь.

— А я — агностик! — сверкнул глазами Роман Романыч. — Я в Бога не верю!

— Ну и дурак!

— Так! Спокойно! — доктор махнул рукой. — Не хватало нам еще промеж собой разобраться… С другой стороны — это хорошо, что вы собачитесь! Значит — силы есть. Давайте думать, как спасаться будем? Итак, в нашем бараке объявляется мозговой штурм!

— Чего? — вытаращил глаза Родион. Он был не из Зарного, из Рябиновки, и Иван Палыч его раньше не знал. Вроде бы, парень хороший — храбрый и не дурак. Да и силушка имеется вполне.

— Мозговой штурм, это когда высказывают все подряд, даже самое нелепое! — пояснил доктор. — Ну, к примеру… Сделать воздушный шар и улететь!

— Х-хо! — селянин негромко расхохотался.

Городской тоже улыбнулся:

— Тогда следующие предложение — ничего не делать и ждать, пока все эти сволочи вымрут! Ну, от болезни.

— Принимается, — с самым глубокомысленным видом кивнул Иван Палыч. — Еще!

— Еще можно их тут всех перебить! — Родион почесал скулу. — Руки-то нам развязали… Заперли, правда, но засов-то — шутовый! Выбьем с ноги! Или через крышу выберемся. Ночи только дождемся, и…

А вот это уже было кое-что! Доктор покусал губу и скривился — голова все-таки болела.

— Так! Допустим — выбрались. Что дальше? Напоминаю: территория вокруг огорожена, и от реки, и от кладбища. Забор хоть и кривой, но, крепкий и высокий… И это бы полбеды. Но, самое главное — пехотные фугасы с растяжками! Не туда ступишь — и все…

— Но, они-то как-то ходят! — хмыкнул Роман. — Полагаете, их всегда только старший ведет? А если старшего нет! Ну, в город уехал за чем-нибудь. А надо, скажем, за едой… Тогда как? Думаю, план имеется!

— Или какие приметы… Ну, как на болотной гати, ага, — Родион пригладил волосы и передернул плечом от боли. Ссадины да синяки все еще болели. — Или еще кто-то знает путь. Ну, окромя этого лешего.

— Скорее всего, только тот, лысый, — вслух прикинул доктор. — Ну и Василий, брат… Но, от того толку немного. Эх… коли б не спешка, можно было бы попытаться взбаламутить тут всех! Напугать! Кроме доходяг, тут ведь и обычные парни, верно, из окрестных деревень. Родион, никаких тут знакомых не видел?

— Да не приглядывался пока.

— А вот, приглядись. Эвон, щели-то…

Все трое припали к щелястым доскам. Видно было, как работники, едва двигаясь, выбирали глину из ям. Кто-то болтал, кто-то вообще уселся…

Вдруг все встрепенулись и резко взялись за работу — у центральной печи для обжига показался бритоголовый абрек:

— Э, что сидим? Работы мало, да?

— Да мы только присели, Ахмет!

— Вы сидеть сюда пришли или работать? Давайте, давайте, пошевеливайтесь! Скоро закончим здесь все!

Скоро закончим… все…

Доктору почему-то о-очень не понравилась эта фраза.

Появился и Михаил, зыркнул вокруг грозным взглядом, и, подозвав Ахмета, что-то шепнул. Тот кивнул и прямым ходом направился к бараку с пленниками. Загремел засов…

— Доктор, выходи. Да быстрей же! Руки за спину… так…

Под конвоем абрека Иван Палыч подошел к артельному, сидевшему на старых досках у кирпичной печи.

— А, явился! На… — Михаил вытащил из кармана блокнот и карандаш. — Пиши, какие лекарства нужны. Все привезу! И не дай Бог, брат мой умрет… Тогда лучше тебе и твоим спутников было б и не родиться!

— А, может, хватит угроз? — возмутился Иван Палыч. — Я ж сказал уже — что смогу, сделаю. А вообще, всем бы поскорей отсюда уйти. И никогда больше не возвращаться.

— Тебя не спросили! — артельный злобно оскалился, борода его задрожала. — Надо будет — уйдем. А вот что с вами… То теперь от тебя зависит. От того, как ты брата моего вылечишь. Только не говори, что все в руках Божьих… Ну, давай, пиши уже!

Взяв карандаш и блокнот, доктор уселся на корточки, написал список лекарств… и быстро добавил к ним еще и глицерин с желатином. Вдруг аптекарь внимание обратит? Покупатель-то какой колоритный. Шляпа, дорогой городской костюм… пусть и испачканный красной глиной, но все-таки! И — на контрасте — буйная борода и дурные манеры. Этакий ковбой с Дикого Запада! Увидишь — не забудешь.

Аптека в городе одна осталась, у господина Евтюхова, на Второй Дворянской. Остальные разорились все. И «Диез» — музыкальный магазин напротив, тоже закрылся. А Якову Евтюхову хоть бы хны! Почему так? Да потому что местечко-то бойкое — центр. А начальник милиции Петраков хоть немного, да поработал с Гробовским. Неужели, никаких методов у бывшего царского сыскного не перенял? Да быть такого не может! Василий Андреевич парень дотошный, умный… потому и большевики его — к себе. Так что пашет господин Евтюхов на милицию — это, как говорится, и к бабке ходить не надобно. А про Анюткин гектограф Петраков знает, на собрании как-то вспоминали смеялись… Правда, как быстро аптекарь доложит. Опять же, пока еще найдут артель… Время, времечко, эх… Но, все же, хоть как-то — весточку… Об исчезновении доктора и его людей уж точно в городе всех известят. Пусть и карантин — телеграф-то, Слава Богу, работает! Хотя… долго это все будет… долго… И что-то подсказывало Ивану Палычу, что время-то сейчас работало против пленников. Против!

— Написал? Ну, наконец-то…

Забрав список, Михаил направился к воротам. В руке он нес саквояж, за плечами болталась увесистая котомка. Видать решил часть находок продать. Впрочем, Василий говорил о том, что за золотом приезжает тот, кто и сподвиг Михаила на все это дело. Почему…

— Э, давай обратно! Руки за спину, да-а…

Втолкнув доктора обратно в барак, Ахмет задвинул засов и нехорошо усмехнулся.

— Эй, нам бы перекусить чего, — хмуро попросил Роман Романыч.

Надсмотрщик не отозвался. Ушел.

— Вот же сволочь!

Вскоре запахло дымом. Видно было, как в устье печи для обжига кирпичей запалили костре, поставили на огонь котел с каким-то варевом. Ну, правильно — труд-то нелегкий, а в артели вовсе не одни только доходяги, но и люди, так сказать, куда более заинтересованные. Вот именно — заинтересованные! И замотивированные. Одно слов — золото! Потому и помогать пленникам здесь никто не будет, можно и не надеяться. Блеск золотого тельца застил глаза всем.

— Варят чего-то, — Родион потянул носом воздух. — Рыбкой пахнет… Верно, ушица. уфф… — Неужто, голодом будут держать, золотодобытчики хреновы? А у костра-то…

Снова припав к щели, парень присмотрелся… и вдруг осклабился:

— Силяй! Господи — Силяй же! То-то я и смотрю…

— Знакомый кто? — насторожился Иван Палыч.

Селянин пожал плечами:

— Не сказать, чтоб добрый знакомец… Одначе, видались, видались. И на покосе, и на ярмарках. Сам-то он не с Рябиновки — с Ключа. Ну, деревня такая… Не так давно к Олене, сестре моей, сватался…

— Сватался, говоришь… — усмехнулся доктор. — Так, может знакомец твой нам покушать даст?

— Не знаю… Одначе, спросить — не украсть! Пока никого-то рядом…

Родион припал ртом к щели меж старыми досками и негромко позвал:

— Силяйко! Силяй! Эй…

— Кто тут? — резко обернулся парень.

Невысокого роста, но, кряжистый, крепкий, с небритым давно подбородком и настороженным взглядом, он не выглядел ни усталым, ни больным. Впрочем, заразе-то долго ли?

— Это я — Родион. С Рябиновки. Помнишь, на покосе гуся украли?

— А-а! — Силяй сдвинул картуз на затылок. — Так это тебя, значить, спымали… На добро наше наложил хоботок?

— Да не нужно мне ваше добро! Выбраться бы.

— Это с артельным решай! Без его слова отсель никто не выйдет.

— Так вы ж все сдохнете скоро! Вот, доктор так говорит…

— Авось, не сдохнем. Да скоро уже и расчет! Михайла сказал — окончательный расчет через три дня. А он — человек справедливый! С деньгами никогда не обманывал. Так что, охолонь, Родя! А лучше бы к нам поране пришел. При деньгах нынче был бы! Эх, загуляю скоро! В город поеду. В эту, как ее… в синемУ!

— Чувствую, будет им синемА, — хмыкнув, хрипловато прошептал Иван Палыч. — Боюсь, понятие окончательный расчет — у них и у артельного — окажется разным.

Роман встрепенулся:

— Так вы думаете, их всех…

— Вполне вероятно. Золото и не таким, как этот чертов Миша, глаза застилало. Зачем делиться-то? Когда можно… Тем более, места тут глухие… Потом тут же всех и захоронит — взорвет фугасы! Никто никогда никого и не найдет.

— Да-а… — зябко поежился бывший студент-медик. — Коли вы правы… Так, тогда, значит, и нам только три дня осталось. Три дня…

— Эй, вы там… — снаружи вдруг послышался приглушенный голос.

Родион глянул в щелку:

— Силяй!

— Нате вот, поснидайте…

Парень просунул в щель ржаные сухари и галеты.

— Ушицы, звиняйте, не могу!

Прошептал и поспешно вернулся обратно к костру. Варить уху. Что ж, спасибо и на этом.

Что делалось в самих ямах и рядом с ними, из барака было невидно. Оставалось только догадываться. Судя по радостным крикам — нашли что-то еще. Видать купец-то был настоящий богач! Или не купец — граф? Нет, все-таки, купец… Ефимов.

Черт! Иван Палыч вдруг вспомнил, как сразу же после исчезновения приснопамятного мошенника Рябинина, нашел на его столе книгу «История родного края» с закладками на селе Зарное. И там писали про старые клады… Зачем эта книга понадобилась Рябинину? Зная его, можно сказать смело — не просто так он изучал эту книгу.

Опять же, несчастный брат артельного Василий упомянул, так сказать, о непосредственном заказчике концессии — потертом интеллигенте в очечках. Именно так Рябинин и выглядел. Ох, Степан Григорьевич! Не ты ли и есть этот таинственный покупатель купеческого золотишка? Разжился на одном, решил продолжить на другом.

Сухари с галетами поделили на всех, захрустели…

Работники тоже хлебали уху, каждый из своей миски. Слышно было, как звякали ложки…

Вот запахло табачным дымом — кто-то закурил.

Послышался мечтательный голос:

— Эх, самогоночки бы! Под ушицу-то…

— Самогон вечером — по две стопки, — это уже заговорил надсмотрщик Ахмет. — Не дай Боже, увижу кого сейчас пьяным. Сами знаете — долю снизим враз! Ну, что расселись? Давайте, работайте! Кольша, Никита — в дальний раскоп, ты, Силяй, рядом с ними. Доходяги! Вы по старым пройдитесь, мало ли, что забыли-попустили. Да смотрите у меня! Попробуете чего закрысить — мало не покажется! Еще раз всем говорю.

— Да знаем, знаем, Ахмет.

— Слышь, Ахмет… А чего эти-то в бараке бездельничают?

Услышав такие слова, пленники сразу насторожились. Разговор явно зашел про них.

— Пусть бы поразмялись, глину бы на отвал потаскали. Глядишь, больше бы за сегодня сделали. Михаил бы рад был.

Иван Палыч напряжено прислушивался…

Силяй! Это предложил Силяй! Так, может, не все так плохо с этим деревенским парнем?

— Миха такого не приказывал, — задумчиво протянул надсмотрщик.

— Так он вообще никаких распоряжений не оставил! — рассмеялся Силяй. — Торопился очень. Вот и про этих — забыл. Да что им там сидеть-то? Парни крепкие, пусть хоть пользу приносят.

— А ну, как в побег рванут? — Ахмет все же осторожничал, но, уже и не возражал.

— В побе-ег? Тю! Как отсюда сбежишь-то? Разве что на свою погибель.

— Но, они-то про фугасы не знают, — резонно заметил амбал.

Снова смех:

— Как же не знает? Я слыхал, как Вася доктору про то говорил. — Барак-то — щелястый. Кажное слово слыхать. О! Слышишь — стонет? Ну, решай… А я — в яму!

С минуту все было тихо. Лишь слышались отдаленные удары кирки или лопаты… Неужели, Силяй не уговорил?

Чу! Вот и шаги… Уверенные, по-хозяйски неторопливые.

Скрипнул засов. Дверь отворилась и на пороге возникла дюжа фигура надсмотрщика:

— Выходи!

Ударило в глаза осеннее солнце. Узники зажмурились.

— Э, не вздумайте мне тут спать! — хмыкнул бритоголовый. — Сейчас будете работать. Ведро, носилки видите? Вперед! Мусор от ям таскать во-он туда, в отвал.

Ахмет указал хлыстом на самый дальний угол «раскопа», там сразу же за забором виднелись какие-то непроходимые заросли и слышно было, как журчала река.

— О том, что отсюда не убежать, вы знаете, — усмехнулся надсмотрщик. — Еще раз говорить не буду. Работайте! Станете филонить — отведаете хлыста. Будет все хорошо — вечером покормим.

Абрек неожиданно улыбнулся, показав крепкие желтые зубы:

— Покормим, покормим. Слово!

Ничего не поделаешь, узники взялись за работу. Родин с Романом Романычем взялись за носилки, доктор же поднял дырявое ведро.

Работа оказалась простая, но довольно тяжелая — нужно было выносить выброшенный из ям отвал — обломки кирпичей, щебень прочий мусор. Поначалу пришлось несладко, но потом ничего, втянулись. Да и все-таки — солнышко, природа — красота! И, самое главное — можно много чего рассмотреть, прикинуть…

Силяй и все крепкие мужики работал под землей, а пара доходяг с потухшим взором понимали на веревке ведерко с мусором. По всему чувствовалось — кладоискательство здесь было поставлено с размахом, так, чтобы не упустить даже самую мелочь.

Интересно, что же, работнички не воровали, не утаивали? Честные такие трудяги… Доктор усмехнулся, поднимая ведро. Верится с трудом! Пару-тройку золотых монет вполне можно спрятать. В поясе, под подкладкой, да в том же картузе вынести. Вынести… А что дальше? Все живут вместе, в бараке, и, наверняка, друг за другом следят. А потом начальству докладывает. Вернее, закладывают. Каждый на соседа своего стучит. Что ж, схема рабочая. Чувствуется рука опытного организатора… Рябинин? Ну, Бог весть, Бог весть…

За забором, в зарослях облетевшей ивы, росла кривая сосна, за которой — хорошо было видно — блестела река. Та самая, где некогда рыбачил несчастный бедолага Фома Егорович…

Ахмет не обманул — вечером пленников покормили. Абрек лично выдал им сухари и нарезанное толстыми ломтиками сало. И снова закрыл дверь на засов. Ну, а как же!

Стемнело… Видно было, как догорал костер.

— Ну? — подкрепившись, негромко спросил Иван Палыч. — У кого какие будут предложения?

— Там, за забором — дерево! Ну, сосна… — Родион сглотнул слюну — волновался. — Мы в деревне… у нас… у нас прыгалка была, ну, на речке. Веревка с палкой к деревине привязана… Уцепишься за палку, разбежишься с обрыва — и в воду! Красота. Вот, думаю, и здесь бы так. Веревку я уже присмотрел…

— Авантюра! — хмыкнул Роман Романыч. — Ну, допустим, прыгнем мы в воду… Ноги судорогой сведет — и привет. Холодно. Чай, не лето. Да и, коли выберемся на берег — что, так мокрыми и пойдем? Костер-то не развести — вдруг заметят? Да и как идти — ночью-то? И эти тоже… утром увидят, что нас нет. Обязательно погоню вышлют!

Доктор легонько кашлянул:

— Погоню — да, вышлют. Однако, и нас, наверняка, уже ищут. Товарищ Ар… Сергей Сергеевич, Пронин… и все прочие. Думаю, если они услышат шум… выстрелы… Но, да — тут как повезет… Тсс!

Снаружи послышались чьи-то осторожные шаги. Кто-то подошел к двери… отодвинул засов…

— Спите, бедолаги?

Голос показался знакомым…

— Силяй!

— Тихо, Родя! Я это, я… Уходить вам надо, парни. Сегодня, сейчас.

Шепот Силяя звучал как-то зловеще и немного безнадежно.

— К утру Михайла вернется — и вам не жить. Ну, день-два… До расчета. Ахмет сегодня стакан хватанул — разговорился. Сейчас, как убитый, спит. Да все…

— Уходить? — настороженно переспросил Иван Палыч. — Куда? Под фугасы?

В темноте послышался тихий смех:

— Ну, я ж не такой дурак-то! Кумекаю. Как-то Михайла мене с сбой на станцию взял — кое-что поднести… Так же вот, ночью. Он — впереди, я — сзади. Вышли… Потом зачем-то постояли немножко… он все на часы смотрел. Серебряные у него — «Буре». Я так думаю — время точное выжидали. А потом пошли. Двадцать шагов по тропике, а потом резко свернули направо, в заросли. А дальше — точно на Полярную звезду. Ночка-то была, как сейчас, ясная… Ну, что сидите-то? Досточку выломайте… будто бы — сами…

— Так ты что же, с нами не пойдешь? — прошептал Родион.

Ночной гость ухмыльнулся:

— Не-а. Дождусь деньгов! Михайла — мужик честный, не обманул ни разу. И сейчас не обманет! Ему ни к чему.

— Уверен?

— Ну да. Говорю же — честный!

— Да тут же кругом болезнь, зараза… Как ты не понимаешь? — неожиданно вспылил доктор. — Вы все под смертью ходите! Уходи с нами, парень.

— Сказал — нет!

— Ну, как знаешь…

Выломав гнилые доски, узники выбрались на улицу. В звездном небе ярко светила луна.

— Повезло вам, — усмехнувшись, оглянулся Силяй. — Во-он, у калитке — доски. Засов не трогайте, переберетесь через ограду… Ну, с Богом!

— Спасибо, Силяй! — прощаясь, Родион поблагодарил за всех. — Век помнить будем.

— Ни-ишто! — негромко хохотнув, парень сдвинул картуз на затылок. — Помните — двадцать шагов по тропе. Потом вправо — на Северную звезду… Да, Родя… Коли выберетесь, Олене поклон передай. Знаю — замуж еще не вышла… Скажи, скоро Силяй в гости заявится. Не голь-шмоль — а с большими деньгами! Мельницу на те деньги поставлю… Эх, заживем! Тсс! Кого там черти носят?

Рядом из барака, шатаясь, выбрался бородатый мужик. Зыркнул глазом, рыгнул, да, зайдя за угол, принялся громко мочиться…

— Идите уже! Я его отвлеку…

Перебравшись через ограду, беглецы выбрались на тропу. Луна скрывалась за кронами высоких деревьев, так что пробирались почти что наощупь.

— Раз, два… десять, — Родион считал шаги.

— Интересно, какие у него шаги? — промолвил Роман Романыч. — Такие, как у тебя? Или — длиннее… короче?

— Такие же, — отозвался селянин. — Роста-то мы одинакового… Двадцать! Все. сворачиваем… И где тут Северная звезда?

Иван Палыч посмотрел в небо:

— Вот — Большая Медведица… мысленно проводим линию… Вот!

Пошли… Под ногами хрустели какие-то сучки и шишки, еловые ветки так и норовили ударить в глаза. Вот совсем рядом вспорхнула какая-то ночная птица… полетела, заухала утробно…

— Черт, филин! — выругался Родион. — Напугал, гад…

— Тихо! — доктор вдруг насторожился. — Слышите? Вон там, впереди… Что это за звук? Вроде как скрипит что-то…

— Уключины! — дернулся Родион. — На лодке кто-то плывет… Река! Вон она…

— Так, ребята! Минное поле закончилась… — Иван Палыч напряженно прислушался. — Да, вот уже и река… Ага! Идет кто-то! Давайте-ка в кусточки свернем… Не нравятся что-то мне эти ночные лодочники.

Свет керосинового фонаря желтыми сполохами полыхнул за кустами. Послышались голоса. На тропу вышли двое…

— А сейчас — четко за мной, Николай Николаевич!

— Да помню, Михаил, помню. Здорово вы — с фугасами. Вот завтра и пригодятся!

— Думаете…

— Да! Всех. Место злое — не надо, чтоб знали…

— Там же брат мой! Больной… Я доктора нашел!

— Доктора? — оживился Николай Николаевич. — Что еще за доктор? О-чень хочется на него взглянуть!

— Придем — взглянете. А потом я его… Хотя — как брат…

— Так! Стоп, Николай Николаевич! Говорю же — след в след…

Луч фонаря выхватил из темноты худую фигуру в шляпе и куцем английском пальто.

Мать честная! Худое обветренное лицо с плохо выбритым подбородком, очки…

Рябинин!

Собственной персоной — Рябинин!

Ишь ты — Николай Николаевич, ага…

Перебросившись парой фраз, махинаторы скрылись в лесу…

— Лодка! — обрадовано шепнул Роман Романыч. — Поплывем, эх.

Родион первый спустился к реке:

— Вон она! А вот и весла… Господи, как же нам повезло!

Глава 12

Лодка была старой, скрипучей, и сразу же начала набирать воды. Роман Романыч тут же принялся вычерпывать ее старым, дырявым башмаком, который валялся на дне.

— Вон там, дырка! — шепнул Родион. — Заткни ее!

Роман Романыч нашел пробоину, заткнул ее рукой.

— Готово! Уходим!

Родион уперся веслом в илистый берег, напрягся. Лодка с противным чваканьем отчалила и сразу же была подхвачена быстрым течением. Река в этом месте, подпитанная дождями, окрепла, стала сильной, мощной. И коварной — под поверхностью черной воды чувствовались скрытые вихри и потоки. Лодку сразу же развернуло боком и понесло вниз, крутя и раскачивая.

— Держи! Держи! — запричитал Роман Романыч.

— Не учи ученого! — бросил Родион, выворачивая борт.

Быстро приспособившись, парень начал править лодкой умело, сильно от берега не отчаливая.

— Я уж думал… не выберемся! — нервно хихикнул Роман Романыч.

— Да я с детства с батей на рыбалку… Не переживай!

Холодный ночной ветер бил в лица, продираясь под мокрую от пота и страха одежду. Луна освещала берега — мрачные, неприветливые, поросшие черными кустами. С обеих сторон нависали глиняные склоны, и беглецам казалось, что из каждой тени на них смотрят глаза.

— Мы на ладке бывало с друзьями… — начал хвастливо Родион и остановился на полуслове — лодку тряхнуло, дернуло, едва не перевернув. — Ух ты ж! Коряга!

Родион принялся вновь править курс.

— Держись! — крикнул он, но его голос утонул в шуме воды и ветра.

Но это оказались не все неприятности, поджидавшие их.

Вдруг сзади, со стороны лагеря, послышался отдаленный, яростный крик. Потом другой. Затем — треск выстрела. Один, второй.

Сердце Ивана упало. Их обнаружили!

— Греби! — закричал он, из последних сил упираясь веслом в воду. — Греби, они подняли тревогу!

На берегу, у того места, где они спустили лодку, замелькали огоньки. Сначала один, потом несколько. Голоса неслись над водой, злые, искаженные яростью.

— Лодку! Вторую лодку спустить! — донеслось сквозь шум.

Лагерь всполошился, как растревоженный улей. Через несколько минут на воде, метрах в ста позади них, появился еще один темный силуэт. Вторая лодка. И где они только ее достали? В ней отчетливо виднелись две фигуры. Одна — массивная, с мощными плечами, работала веслами. Ахмет. Вторая — коренастая, с ружьем в руках, целилась в их сторону. Михаил.

— Ложись! — рявкнул Родион, сам пригибаясь к мокрому днищу.

Раздался оглушительный выстрел. Пуля просвистела где-то над головами.

— Греби, черт возьми, греби! — закричал Роман Романыч, помогая руками.

— Не учи! — прорычал Родион, правя на центр.

— Куда⁈ — выдохнул Иван Павлович, видя какое там течение. — Унесет и тут же перевернет!

— Доктор, это ты у себя там в больнице командуй. А тут я буду командовать. На центр нужно! Только так сможем уйти, а по другому достанут они нас — у них вон какая лодка большая. Догонят, точно говорю — догонят.

Лодка прыгала по волнам, киль скрипел и стонал. Холодная вода хлестала через борт, заливая ноги. Но Иван Павлович спорить не стал, лишь кивнул:

— Ладно, действуй как считаешь нужным.

Сзади раздался еще один выстрел. И еще. Михаил принялся стрелять беспорядочно, яростно, не целясь. Пули ложились то слева, то справа от них, рикошетили от воды с противным визгом.

— Не попадут! — сквозь зубы, задыхаясь, выкрикивал Родион. — Трясет их! Но берегитесь! Не высовывайтесь.

Лодку несло вниз по течению, к повороту реки. За ним берега сходились еще уже, течение становилось стремительнее, и вода пенилась вокруг черных, скользких валунов.

— Поворот! — предупредил Иван. — Держись крепче!

Они влетели в узкий проход между двумя скалистыми выступами. Лодку крутануло, она накренилась, едва не перевернувшись, и ударилась бортом о камень. Послышался треск древесины.

— Течет сильнее! — завопил Роман Романыч, пытаясь зажать ладонью новую щель в борту.

Сзади, на входе в поворот, показалась лодка преследователей. Ахмет мастерски вел ее, лавируя между камнями. Знал, басурманин, дорогу, не раз уже видимо тут плавал.

Расстояние между лодками медленно, но неумолимо сокращалось. Силы были уж слишком неравны. Их утлая посудина против крепкой лодки и двух свежих, яростных гребцов. Даже стало слышно хриплое надсадное дыхание Михаила. А потом прокатилось:

— Стой! Застрелю!

Иван Павлович оглядел берег. Справа скала была почти отвесной. Слева — чуть более пологий, заросший лесом склон.

— К левому берегу! — скомандовал он. — Бросаем лодку! В лес!

Это был отчаянный шаг. В лесу их могли найти другие люди из лагеря. Но на воде у них не было ни единого шанса.

Родион, поняв замысел, из последних сил начал грести к левому берегу. Лодка, подхваченная течением и его усилиями, рванула в сторону.

— Куда⁈ — крикнул сзади Михаил. — Стой, сволочи! Ахмед, к берегу!

Басурманин что-то сказал, начал править, но выйти из поток большой лодке оказалось куда как сложнее, чем ветхому корыту беглецов.

Очередной выстрел. На этот раз пуля ударила в корму их лодки, отщепив кусок дерева.

Но было поздно. Их лодку выбросило на мелководье у самого леса. Удар о дно едва не опрокинул ее.

— Бежим! — крикнул Иван, выпрыгивая в ледяную воду по колено и таща за собой обессилевшего Романа Романыча.

Родион прыгнул следом. Они, спотыкаясь и падая, бросились в черную, непроглядную чащу леса, оставляя за собой разбитую лодку и яростные крики преследователей, которые уже подходили к берегу.

— Держись, черт возьми! — прохрипел Иван, чувствуя, как мышцы спины горят огнем. — На берег!

Родион уже был на суше. Он развернулся, схватил Романа Романыча под мышки и рывком втянул его на узкую полоску галечника под склоном. Затем протянул руку Ивану.

— Живо, доктор!

С берега донесся хриплый крик и скрежет днища о камни — преследователи уже высаживались.

Трое беглецов, не медля ни секунды, кубарем скатились в колючие кусты у подножия склона и замерли, стараясь не дышать. Сердце Ивана Павловича колотилось так, что, казалось, его слышно на другом берегу. Он чувствовал во рту привкус крови — прикусил язык при падении.

Сквозь частую сетку ветвей и прошлогоднюю листву был виден кусок берега. Ахмет и Михаил уже были на суше. Артельщик, не переставая материться, в ярости швырнул в их разбитую лодку камень.

— Смотри-ка! Ушлые черти! — хмыкнул Ахмед. — В лес подались. Ну, погодите ж…

И принялся совсем по собачьи осматривать землю, выискивая следы. Через минуту ткнул толстым пальцем в грязь.

— Сюда. Бежали. Следы есть.

— Ну, вот и славно, — Михаил злобно щелкнул затвором винтовки. — Как зайцев постреляем. Пошли!

— Быстрее! Не сбавлять ходу! — шепнул Иван Павлович, продираясь сквозь бурелом.

— Не могу… Иван Павлович, ради Бога… — простонал Роман Романыч, спотыкаясь о корень и едва не падая.

— Можешь! — резко сказал Иван, почти впиваясь ему в руку. — Сзади идут. Услышат — пристрелят. Держись за меня!

Лес смыкался вокруг них все плотнее. Луна уже не помогала, ее свет не пробивался сквозь густую хвою и переплетенные ветви. Путники бежали почти вслепую, доверяя инстинкту Родиона и его навыкам охотника. Сзади уже явственно слышалось тяжелое, хриплое дыхание погони. Михаил, видимо, был не в лучшей форме, но ярость придавала ему сил.

— Вижу их! — донесся сзади злой, торжествующий крик. — Стой, сволочи!

Щелчок затвора. Очередной выстрел, глухой и громоподобный в ночной тишине. Пуля с визгом ударила в сосну над головой Ивана, осыпав его корой и хвоей.

— Ложись! — крикнул Роман Романыч, но было уже некуда ложиться — только ползти под валежник.

Внезапно Родион резко свернул вправо, в заросли молодого ельника. Иглы больно хлестнули по лицам.

— Куда⁈ — выдохнул Иван.

— На ручей! Там есть, — коротко бросил Родион. — След собьем!

Через несколько десятков шагов они действительно вывалились на каменистое ложе мелкого, но шумного лесного ручья.

— По воде! Вверх! — скомандовал Родион, сам заходя в ледяную воду.

Они побрели против течения, скользя по мокрым камням, падая и снова поднимаясь. Вода обжигала холодом, но зато смывала их следы. Они прошли так с полсотни шагов, пока Родион не указал на другой, более пологий берег.

— Выходим тут. Теперь тихо, как мыши.

Они выбрались на берег, промокшие до нитки, продрогшие, но с крошечной искоркой надежды. Прислушались. Сзади, в районе их выхода на ручей, послышалась ругань. Преследователи потеряли след.

— Черт! Куда делись? — разозлился Михаил.

— Ручей… — донесся спокойный голос Ахмета. — По воде ушли.

— Иди ищи! В какую сторону?

Но они уже не слушали. Родион, кивнув, повел их дальше, вглубь леса, уже не бегом, а быстрым шагом. Казалось, оторвались. Надежда начала согревать изнутри, побеждая холод.

Но не прошли и ста метров, как Родион вдруг резко остановился, поднял руку. Его тело напряглось, как у охотничьей собаки, почуявшей дичь.

— Тихо! — прошептал он, пригибаясь. — Впереди кто-то есть. Шуршат. Много.

Сердце Ивана Павловича упало. Кольцо смыкалось. Сзади — Ахмет и Михаил, впереди — остальные из лагеря. Окружили…

Беглецы прижались к стволам огромных сосен, затаив дыхание.

Впереди, в темноте, четко слышалось — кто-то осторожно, но не таясь, шел им навстречу. Не два и не три человека. Целая группа. Послышался сдержанный кашель, скрип ветки под ногой.

Иван сглотнул комок в горле. Выбора не было. Они были в мышеловке. Он сжал кулаки, готовый к последнему, отчаянному рывку.

Из темноты, прямо на них, вышла фигура в длиннополой одежде. Затем вторая, третья. Мужики в посконных рубахах, с серьезными, усталыми лицами. Один из них держал в руках старую берданку.

Родион, не выдержав, сделал шаг вперед, готовый броситься в драку или бежать.

Но тут из группы вышел высокий, худощавый старик с посохом.

— Иван Палыч, вы?

Доктор присмотрелся.

— Я. А вы…

— Не бойсь, робяты, — тихо, но внятно сказал старик. — Свои. Мы за вами. На помощь пришли, по поручению товарища Петракова. Сигнал от вас был получен, точнее от аптекаря. Сообразил дядька быстро.

— Там… — с трудом восстанавливая дыхание, шепнул Иван Павлович. — Погоня… Они…

И не успел договорить, как грянул очередной выстрел. Старик ахнул, схватился за грудь и грузно осел на землю, роняя посох.

— Деда! — крикнул кто-то из мужиков.

— Это они! Преследователи! — дико закричал Роман Романыч, падая на колени и прикрывая голову руками.

Загремели ответные выстрелы. Мужики с села, недолго думая, дали залп из берданок в сторону стрелявших. Лес взорвался грохотом, эхом раскатывающимся между деревьями. Пули с визгом рикошетили от стволов, срезали ветки, впивались в землю.

Иван Павлович увидел, как один из сельчан, пригнувшись, пополз к раненому старику. Пуля ударила в землю в сантиметре от его руки, но мужик не отступил, схватил старика и потащил в укрытие.

— Ахмет, слева, обходи! — донесся злой, хриплый голос Михаила.

Массивная фигура басурманина метнулась в сторону, пытаясь зайти с фланга. Но сельчане были свои в этом лесу. Чей-то уверенный выстрел раздался чуть правее. Ахмет вскрикнул — коротко, удивленно — и тяжело рухнул на землю, замершись.

— Ахмет! Ахмет, ты как? — завопил Михаил.

Ответа не последовало.

Артельщик поднялся во весь рост, забыв об осторожности, стреляя уже наугад, опустошая весь магазин нагана.

И это была его последняя ошибка.

Сразу два выстрела грянули почти одновременно. Один — из берданки седого мужика, второй — из ружья молодого паренька. Михаил дернулся, выпустил из рук наган, сделал неловкий шаг назад и упал навзничь, не издав больше ни звука.

Грохот сменился оглушительной, звенящей тишиной. Слышен был только тяжелое, прерывистое дыхание Романа Романыча да стоны раненого старика.

— Доктор! — обернулся к Ивану Родион. — Дед-то ранен!

Врач в нем проснулся мгновенно. Иван пополз к старику. Сельчане уже перевязывали ему плечо тряпкой, из которой сочилась темная, почти черная в лунном свете кровь.

— Дайте посмотреть.

Его пропустили. Кто-то достал из-за пазухи фляжку с самогонкой. Иван принялся за работу, отрезая кусок от своей и без того разорванной рубахи для чистого тампона. Руки сами помнили нужные движения.

Через несколько минут все было кончено. Пуля прошла навылет, кость, слава Богу, не задела. Старик, бледный, но в сознании, кивнул Ивану в благодарность.

* * *

Дорога в Зарное заняла остаток ночи. Шли медленно, осторожно, неся на импровизированных носилках из жердей и плащей раненого старика — деда Архипа. Рана оказалась не смертельной, но потеря крови и возраст давали о себе знать. Иван Павлович шел рядом, постоянно проверяя повязку и пульс.

Едва дошли до первых домов, как Иван Павлович остановил шествие и велел ждать. Сам сходил до больницы, принес карболку, спирт и тряпки и велел тщательно обработать ими одежду и тело. Потом, уже у больницы, сказал скидать одежду — Аглая уже разожгла огонь и кипятила воду в огромной чане, приспособленном для дезинфекции одежды.

И Конечно же осмотр, тщательный, пристальный, да не один. Доктор оглядел всех — на наличие язв, ранок, повреждений. Потом принялся расспрашивать каждого — самочувствие, ломота в костях, температура. Все чувствовали себя хорошо и Иван Павлович на время немного успокоился.

Когда самые неотложные дела и обработка были закончены, а деда уложили на в стационар, пришло время решать что делать дальше.

Нужно вновь отправлять экспедиции — другого слова и найти для этого мероприятия сложно! Во-первых, освободить людей и осмотреть оставшихся там людей. Во-вторых, захоронить как следует тела Михаила и Ахмета. В-третьих, разобраться наконец с кладбищем, красной глиной из могил и кирпичами. Будь они прокляты!

А еще же ведь и саперов нужно где-то достать… Артель то ведь заминирована. Да, не так-то все просто будет.

Вместе с Родионом и остальными людьми стали обсуждать план: сколько лодок собрать, сколько человек послать, как подойти, чтобы на минах не подорваться.

Пока мужики совещались, Иван попросил у Аглаи чернил и бумаги.

Письмо он адресовал Петракову. Кратко, четко изложил суть дела: описал артель, условия, побег и то, что зарненские мужики готовятся идти на выручку. «…ситуация чрезвычайная, и действовать приходится по совести, а не по уставу. Буду признателен, если сохраните это письмо и при случае дадите знать Уездному Обществу…»

Потом запечатал записку и отдал Аглае, попросив при первой оказии отправить с надежным человеком в уезд.

Иван Павлович вышел на крыльцо. Рассвет только-только начинал размывать черноту ночи на востоке. В селе уже кипела работа: мужики готовили лодки, проверяли оружие, говорили негромко и деловито.

Хотелось спать и тело ломило от усталости, но отдыхать рано. Как бы Рябинин, пронюхав опасность, не начал зачищать следы. А ведь делов — только активируй эти мины и ни самой артели, ни свидетелей в одно мгновение не останется.

— Иван Павлович… — тихо позвала Аглая.

Доктор обернулся.

— Всё сделала, как вы и сказали. Что контактировало с людьми — прокипятила не менее часа. Тех, кто контактировал с больным и кто с вами пришел — еще раз обработала. Обтирочный материал сожгла.

— Молодец, — похвалил Иван Павлович. — Все правильно сделала. Эх, скорей бы вакцину прислали бы! Без нее все равно никак. Сейчас работы начнутся по перезахоронению, там столько пыли поднимется… Да и вообще, нужно все село привить, чтобы исключить распространение болезни. Без вакцины нельзя.

Аглая кивнула, без лишних вопросов.

— Будем надеяться, Иван Павлович. Ах да… — спохватилась она. — Пока вы были у больных, прискакал нарочный из управы. — Она протянула ему сложенный вчетверо лист бумаги с казенной печатью.

— Что там? — спросил доктор, разворачивая бумагу.

— Не знаю, я не читала. Это же вам адресовано…

Взгляд доктора пробежался по строчкам письма. Ответ от Совета, по поводу вакцины… Это они вовремя.

— Про вакцину! На мое срочное прошение! — обрадовался доктор, но дочитав до второго абзаца, радость его куда-то пропала.

— Пришлют? — осторожно спросила Аглая, понимая, что что-то не так.

Листок задрожал в руках доктора. Он посмотрел на Аглаю, потом на больницу. Потом снова на листок.

Глухая, животная ярость подкатила к горлу. Не вовремя. Не к месту. Несправедливо до безумия! Как же так?..

— Иван Павлович? — тихо позвала Аглая, увидев его побелевшее лицо. — Что там? Что-то случилось?

Он медленно поднял на нее глаза. Голос его звучал глухо и отчужденно, будто принадлежал другому человеку.

— «…имеем честь уведомить, что в результате артобстрела пострадало центральное складочное помещение губернской аптеки. К несчастью, среди уничтоженного имущества значится и весь резерв противосибиреязвенной сыворотки… О сроках поставки новой партии будет сообщено дополнительно…»

Глава 13

Срочно нужна была вакцина! Без нее соваться на старое кладбище перезахоранивать инфицированные останки означало бы верную смерть и бурное развитие эпидемии. Да, без вакцины нельзя… Но, где ее взять? И кто ее выдаст?

Иван Палыч голову сломал — думал. Думал дома, думал в больнице, возясь с несчастным Егором Кузьмичом, состояние которого можно было характеризовать, как стабильно тяжелое. Кроме него еще было четверо инфицированных, правда, там пока болезнь себя не проявляла… но, могла проявиться в любую минуту. Еще и дед Архип, раненый в схватке с бандитами, тоже требовал внимания и ухода — крови старик потерял немало.

Бедная Аглая с ног сбилась помогая всем, хорошо хоть Глафира еще позвала свою подружку, Катерину — «Гертруду», девушку уже вполне взрослую. Да и скауты Аглаи хорошо помогали, патрулируя окрестности, сообщая в Совет о каждом подозрительном человеке.

А еще пришли слухи о вспышке болезни в Ключе… Нужно было срочно ликвидировать могильник… и лагерь кладоискателей заодно. Второе, к слову, было сделать куда легче, чем первое. Зампредседателя Совета Пронин уже набирал добровольцев для второй экспедиции… Гладилин же срочно собрал экстренное заседание Совета и большевистской ячейки.

— Нужно подкрепление, — открыв заседание, прямо сказал Сергей Сергеич. — Немедленно телеграфируем в город! Связь есть — Анна Львовна всегда на проводе. Что еще? Срочно разобраться со старым кладбищем!

— Да рано еще, говорю же! — Иван Палыч резко поднялся на ноги. — Без вакцины — никак.

— Так надо ее найти! — выкрикнул товарищ Артем. — Иван Палыч, неужели, не знаете, где она может быть?

— В Петрограде — точно, — что-то вспомнив, доктор вдруг посветлел лицом. — Ну да! У меня ж там знакомый, Лебедев… И фрейлина знакомая… Впрочем, от фрейлины, уже, вероятно, мало толку. А Лебедев… Он же в госпитале! Я же знаю адрес. Я… я… срочно на станцию… на телеграф!

Доктор быстро накинул пальто, нахлобучил на голову шляпу.

— Иван Палыч! Заодно еще раз отбейте телеграмму в уездный Совет, — вскочив, напомнил Гладилин. — Попросите людей для оцепления. Солдат, может, пришлют… или кого еще. Сами же говорите — карантин!

— Да, да — карантин! — доктор обернулся в дверях. — Строжайший!

— Иван Палыч, так с артелью-то что? — выкрикнул Степан Пронин. — Надо ведь ее к черту… Люди есть!

— Да-да, — Гладилин сухо покивал. — Доктор, что скажете?

— Ну, к черту, так к черту, — Иван Палыч согласно махнул рукой. — Но, с соблюдением всех мер предосторожности. Сам с вами пойду, вот что!

— Вы уж лучше лечите, — хохотнул Степан. — А там мы и сам… Родион с Романом дорогу знают! И про фугасы не забудут — уж точно. Проведут! Правда, думаю, от артельных там уже и след простыл. А золотишко оставшееся растащили.

— Вместе с заразой, — мрачно кивнул доктор.

* * *

Длинноволосый телеграфист Викентий углядел посетителя еще в дверях и, привстав, помахал рукою:

— Иван Палыч! Господин доктор! Вам телеграмма… Вот… — телеграфист протянул узкую бумажную ленту. — Фронтовая почта, полевое отделение… Псков! Ответ на ваше вчерашнее послание.

— Спасибо, Викентий Андреевич… ага… ага… — доктор поднес ленту к окну, вчитался, шевеля губами. — «Доставить телеграмму г-ну Гробовскому не представилось возможным связи неразберихой тчк войск самовольно покидают фронт тчк…» Н-да-а… Хорошо, хоть ответили.

Вчерашней телеграммой Иван Палыч хотел известить Гробовского о появлении Рябинина в очередной ипостаси, заодно и узнать как дела у друга. Следовало признать, Степан Григорьевич вновь оказался ловок — ушел, не оставив следов. А вот то, что телеграмму не доставили Гробовскому — это напрягало.

Ну, что же… Нет, так нет…

— Викентий Андреевич, любезный… Вот это отправьте, — доктор протянул листок.

Кивнув, телеграфист принялся набирать текст:

— «Госпиталь имени Его Императорского высочества Наследника Цесаревича и Великого князя Алексея Николаевича»… Иван Павлович! А госпиталь этот что, именно так до сих пор и именуется?

Вообще-то, вопрос вполне резонный… Никаких «императорских высочеств» нет аж с февраля — нынче все просто граждане.

— Пишите так! Петроград, Зимний дворец, госпиталь. Леониду Лебедеву… А собственно, можно еще и начмеда приписать! Надеюсь, кто-нибудь да ответит… Так, теперь — текст… Прошу срочно сообщить наличие вакцины против сибирской язвы. Зарное, доктор Петров.

— Набрал… Теперь ждите ответа.

Уходя со станции, Иван Палыч вдруг увидел пробиравшийся в грязи грузовик с вооруженными людьми. Это были не солдаты, а, судя по красным повязкам на рабочих тужурках — отряд Красной гвардии.

Надсадно рыча, грузовик остановился рядом с доктором. Выпрыгнул из кабины командир в кожанке и с маузером — молодой светловолосый парнишка с совсем еще детским лицом восторженным взглядом:

— Гражданин! Господи… Иван Палыч! Вот ведь, не сразу и узнал. У вас шляпа новая? И… вы на мотоциклете обычно…

— Здравствуй, Виктор! — узнав юного милиционера, улыбнулся доктор. — Шляпа у меня, увы, старая. А на мотоцикл бензина нет… Вас Петраков прислал?

— Он! — Виктор вдруг улыбнулся. — Просил передавать поклон и свое восхищение. С глицерином-желатином у вас здорово вышло! Мы сразу же неладное почувствовали, как аптекарь сказал… А за пройдохой тем, артельщиком, давненько уже наблюдали… Ну, ладно, что зря болтать? Нам сейчас куда?

— Да отряд пока что пусть здесь… А мы с тобой — в Зарное. Там, на Совете и решим, куда вас поставить. Да! Как там в городе?

— А черт его знает! — ответ был весьма неожиданным.

— Нет в самом деле, один черт и знает! — Виктор махнул рукой. — Все как повымерли. Вроде и власти никакой нет. И никаких указаний из центра.

Понятно. Октябрь уже на дворе. Октябрь…

Ну, хорошо, хоть Совет действовал — отряд, вот, прислали.

Красная гвардия — это не какие-то сопливые скауты, которых можно и просто куда подальше послать… Красная гвардия — это вооруженная сила. Попробуй, не послушайся — можно и пулю промеж глаз схлопотать.

Местные это быстро поняли и уже не рисковали куда-то из села выбираться. Просто тупо сидели по избам и глухо роптали. Недовольство копилось, росло… и когда-нибудь, рано или поздно, этот гнойный нарыв неминуемо должен был прорваться.

В тот же день, уже под вечер, в больничку заглянул телеграфист — приехал со станции на велосипеде.

— Ответ вам, Иван Палыч! Из Петрограда.

— Та-ак… — вымыв руки, доктор тщательно вытер их полотенцем. — А ну, давайте-ка… «Вакцина сиб язвы есть тчк приезжайте срочно Зимний тчк Лебедев»…

Доктор глазам своим не поверил! Неужели, вот так вот, наконец, повезло? Не ему — всей волости, всему уезду! Надо ехать… срочно, скорей…

— Тут еще вот — господину учителю… Зовут… в какой-то там ЦэКа… Ну, я поеду, вручу…

— Ага, ага… — рассеянно покивал Иван Палыч. — Викентий Андреевич! А с поездами сейчас как?

Телеграфист пожал плечами:

— Да никак — сами ж знаете. Хотя… литерный из Екатеринбурга должен бы… Вот, ночью как раз. Но, ведь он может и не остановиться.

Поезд остановили. Красногвардейцы под руководством Виктора выкатили попрек рельсов грузовик, включили фары, чтоб видно было издалека…

Паровоз, конечно, рассержено загудел… Машинисты ругались… Но, остановили состав — куда деваться-то? Увидев на путях вооруженных людей, проводник не произнес ни слова: просто распахнул дверь…

— Ну, удачи! — пожелал на прощанье Виктор. — Эх, завидую вам! Петроград!

Фыркая двигателем, грузовик неохотно освободил путь. Паровоз радостно загудел и окутался клубами пара. Поехали. Застучали колеса на стыках рельсов.

— Прошу вас, проходите, господа, — проводник — усатый дядечка в форменной железнодорожной тужурке — вел себя совершенно по старорежимному. — Тут у нас солдатики… там — коммивояжеры… тут снова солдатики… Ума не приложу, где вас и разместить?

— Да нам все равно лишь бы ехать! — рассмеялся Гладилин.

Да, он отправились в столицу вдвоем. Иван Палыч — в Зимний дворец за вакциной, и товарищ Артем — в какой-то свой ЦэКа.

* * *

Петроград встретил путников пустынными улицам и промозглым ветром с Невы. Невский проспект выглядел пугающе пустым — лишь иногда мелькали извозчики, да проезжали на рычащих грузовиках рабочие патрули Красной гвардии.

Повезло — удалось-таки взять «лихача», согласился за два аршина «керенок». Что и говорить, обесценившиеся деньги уже даже не утруждались разрезать на купюры — аршинами меряли!

— Ну, вот он ваш Зимний! — ослабив лошадку, возница указал кивком.

— Спасибо, любезный!

Доктор соскочил на мостовую… За ним, расплатившись с извозчиком, последовал и Гладилин.

— А ты-то куда, Сергей Сергеевич? — удивлено моргнул Иван Палыч. — У вас же свои дела.

— Нет уж, друг мой, я тебя все-таки сопровожу! — Гладилин насторожено осмотрелся. — Эвон тут как все… тревожно! Пусто, как в Сахаре… Патрули…

— Так просто рано еще…

— И вон — кораблище, глянь! Целый броненосец! Вон, на Неве… Да глянь же!

Доктор резко обернулся… и округлил глаза:

— Это… Это не броненосец, Сергей Сергеич! Это — крейсер. Крейсер «Аврора»! Судя по всему, революция уже того…

— Какая еще революция?

— Да ваша же — пролетарская!

— Революция… — Гладилин ненадолго задумался. — А знаешь, очень может быть! Ну, что, пошли в Зимний… Где тут вход-то?

— Да можно вон, с набережной…

У входа стоял пост! Двое солдат с красными бантами на штыках и матрос в черном, с золотыми пуговицами, бушлате, с маузером в деревянной кобуре. Выглядели они на редкость строго и неприступно. Путник переглянулись… Ну, раз уж пришли…

— Товарищи, здравствуйте! Нам нужен госпиталь… — начал было товарищ Артем.

— Нет тут никакого госпиталя, — матрос широко ухмыльнулся и сдвинул бескозырку на затылок. — А есть арестованное бывшее правительство и еще недобитые юнкера!

Точно! Свершилось уже. Эх… немного и припоздали.

— Товарищи, дорогие… нам надо…

— К кому вам надо? К юнкера-ам? Вы вообще, кто такие? А ну, руки в гору, контра! — матросик выхватил маузер.

— Товарищи, не конфликтуйте! — спокойно промолвил Сергей Сергеевич. — Вы позволите достать документы?

— Доставай! Только не балуй… — матрос напрягся и подозрительно прищурил глаза. Солдатики вскинули винтовки…

— Вот мой мандат!

— И мой…

— Тэ-экс…

Слава Богу, матрос оказался грамотным. Хотя и читал только по слогам:

— Зар-но-е… Зарное… се-ло… Пред- ста- ви-витель се-го… РэСэДэРеПэ… Бэ! Большевиков… Э, да вы наши что ли? — матросик вдруг резко подобрел, курносое лицо его озарилось самой искренней улыбкой. — А-а! Вы делегаты, ага! Так вам в Смольный надо, а не сюда. Эва, дворцы перепутали! Ну, бывает чего ж…

— Товарищ, товарищ, а госпиталя-то что — совсем нет? — заволновался доктор.

— Говорю же — нету! И в Зимний вас никто не пустит… без мандата съезда! Там теперь власть. Наша!

Ну, что ты будешь делать? Похоже, везение кончилось…

— Сейчас у нас смену развозят… Так вас могут до самого Таврического и доставить, — между тем, продолжал матрос. — Вон, слышите?

По набережной уже дребезжал скуластый английский грузовик с открытой кабиной.

— Браток! Делегатов съезда подбросите?

— Залазьте! Только быстрей.

* * *

На входе у Смольного дворца тоже стояли часовые. Еще более непреклонные, нежели те, что у Зимнего.

— Ну, что вы мне тычете, товарищи? — возмущенно выкрикнул нервный парень в пенсне и с красной повязкой. — Это у вас просто мандаты! А нужен временный пропуск? А где?

— Ну, товарищ! — Гладилин тоже нервничал. — Ну, так же нельзя! Понимаете, нас же пригласили… телеграмма была…

— Да мне хоть десять телеграмм! Сказано же — без пропуска нельзя! — юный бюрократ грозно свернул стеклами. — А будете нарываться — окажетесь под замком! И тогда посмотрим…

Из подъехавшего автомобиля вышло четверо. Поднялись по лестнице, спокойно предъявили пропуска…

Парнишка в пенсне вытянулся:

— Проходите, Лев Давыдович! Прошу, товарищ Ленин…

Товарищ Ленин…

— Владимир Ильич! — громок закричала Гладилин.

Тщетно!

— Владимир Ильич! Лонжюмо! Лонжюмо! Париж!

Маленький человек в добротном темном костюме и модном английском кепи вздрогнул и обернулся:

— Вы что-то хотели, товагищ?

— Улица Мари-Роз! Парк Монсури… — напомнил Сергей Сергевич.

— Мать честная! Сегежа! — ахнул Владимир Ильич. — Вот так встгеча! Сколько ж мы не велись? Еще до войны… Ты что же у нас — делегат?

Гладилин пожал плечами:

— Делегат. Да вот не пускают.

Сверкнуло пенсне:

— Они без пропуска, Владимир Ильич!

— Без пгопуска и в самом деле — нельзя… — Ленин скривился и вдруг задорно улыбнулся. — Ничего, пгопуск мы им сейчас выпишем… Сегежа, товагищ с тобой?

— Да-да, со мной, — поспешно закивал Сергей Сергевич. — Петров, Иван Палыч. Доктор.

Пропуск вынес худосочный молодой человек, похожий на затравленного банковского клерка.

— Ну, вот, — лично наколов пропуск на штык, кивнул бюрократ в пенсе. — Теперь все в порядке. Теперь — другое дело. Пожалуйста, проходите товарищи.

Внутри все шумело, сновали какие-то люди, по углам стояли солдаты с винтовками, Смольный дворец сейчас напоминал что-то среднее между железнодорожным вокзалом и цыганским табором.

— Вон Ленин! — первым углядел доктор. — Вон он, вон! За ним. Скорее!

Легко сказать! Вслед за Владимиром Ильичем уже устремились люди. Целая толпа! Так и хлынули в кабинет с приемной…

— Владимир Ильич, безотлагательное дело! — Гладилин все же пробился, пока Иван Палыч сдерживал плечом напиравших людей.

— А, Сег-гей! — обернулся Ульянов-Ленин. — Лонжюмо, говогишь… Пять минут! Товагищи, пгошу немного обождать…

Солидный кабинет. Длинный — для заседаний — стол, обитый зеленым сукном. Стулья. Кожаная мягкая мебель в белых полотняных чехлах. Видать расчехлит еще не успели…

— Садитесь, товагищи! Так в чем суть?

Гладилин кивнул:

— Говори, Иван Палыч!

Выслушав доктора с непроницаемым лицом, Владимир Ильич вдруг вскочил на ноги и принялся ходить по кабинету, распахнув пиджак и заложив руки за вырезы жилета. Потом, вдруг резко остановился и пристально посмотрел на Ивана:

— Говогите, эпидемия? Сибигская язва? Ай, как сквегно-то, батенька, ай, как сквегно…

— Да чего уж хорошего, Владимир Ильич! — развел руками доктор.

— А в Зимнем, значит, вакцина?

Ленин выглянул в дверь:

— Товагищ Дыбенко? Не в службу, а в дгужбу, вы мне товагища Овсеенко не позовете? Вот, спасибо, батенька, благодагю!

Овсеенко — он же Антонов, он же — Штык, он же Антонов-Овсеенко — появился почти сразу:

— Звали, Владимир Ильич?

Патлатый, несколько сутулый, в очечках, товарищ Овсеенко чем-то напоминал Джона Леннона в период сольной своей карьеры, и говорил с мягким малороссийским акцентом.

— А, Владимиг Алексангович! Заходите, батенька, заходите. Вы же у нас в Зимнем командовали? Вот, у товагищей вопгосы…

— Внимательно слушаю…

Овсеенко пригладил пышную шевелюру. Слушал, и впрямь, внимательно, лишь иногда кое-что уточнял.

— Госпиталь? Гм-гм… Хотя, что-то медицинское было! Склад что, какой… Это на первом этаже, в правом крыле. Сейчас напишу приказ коменданту, чтобы содействовал. И двух сопровождающий дам…

Пока товарищ писал, Ленин с любопытством разглядывал доктора.

— Значит Иван Павлович, доктог… С эпидемией спгавитесь?

Забавно так картавил… но, не очень сильно.

— Вакцина будет — вполне! — твердо заверил доктор.

— А если, батенька, не найдете?

— В Москве поищем. Ну, где-то же она есть!

— А ваш подход мне нгавится! — неожиданно рассмеялся Ильич. — Как вы считает, Иван Павлович, нужно ли нам центгализованное упгавление медициной? Пги цагях не было… и пги вгеменных…

— Конечно, нужно! — доктор рубанул с плеча. — Тут и думать нечего! Проблем-то — полно. И без помощи государства справиться с ними будет трудновато.

— Вот-вот! — обрадовано закивал Ленин. — И я пго тоже говогил! А то у нас в Совнагкоме и должности-то нагкома здгавоохганения нет! Ничего, будет… Есть у меня на пгимете один надежный товагищ в Москве — Николай Александгович Семашко. Так вы, Иван Павловичи, если что — к нему. Человек дельный!

* * *

Юркий французский «Рено» остановился у самого входа. Караул уже сменился — одни солдаты, того самого матросика не было.

— Комендант? Сейчас позову… Да вы проходите, товарищи! — проверив мандаты и пропуска, начальник караула отдал честь.

Комендант, вполне гражданского облика товарищ, впрочем, вполне подтянутый и выглядевший, как преподаватель гимнастики, лишнего времени на разговоры не тратил.

— Медицинский склад? Да, черт его знает… В правом крыле что-то такое было. Впрочем, тут у нас под замком много из бывших… Даже, вроде, медики есть! Сейчас, приведем…

В Зимний на этот раз доктор поехал один — Гладилин остался на Съезде, слушать выступления делегатов. А еще ему надо было в ЦК…

Солдаты привели молодого человека, брюнета с трехдневной щетиной и потухшим взором…

— Лебедев! Леня! — ахнув, доктор заключил парня в объятия.

Тот вздрогнул:

— Петров? Иван Палыч? Вы как здесь?

Время было дорого, не до сантиментов, и доктор приступил сразу к делу — спросил про медицинский склад, про вакцину.

— Склад? Да, да, я покажу!

Иван Палыч повернулся к коменданту:

— Вы позволите?

— Сам с вами пойду!

— Очень хорошо! Имейте ввиду, этого товарища я потом заберу с собой.

— Надо — забирайте. Расписку только напишете.

Гулкий коридор. Лестницы. Сильно пахнуло вином.

— Ну, вот… пришли… — Лебедев указал на выломанную дверь и вдруг улыбнулся. — Мародеры. Морфий, наверное, взяли, спирт… Вакцина-то им ни к чему!

— Да пойдемте уже глянем! — нетерпеливо перебил доктор.

Пыль. Следы сапог. Разбитые пузырьки от лекарств… Распахнутые дверцы шкафа. жестяные банки…

Сердце колотилось — а вдруг…

— Ну, вот она, вакцина! — обернувшись, Леонид просиял улыбкой. — В целости и сохранности. На сто Зарных хватит!

Господи-и… вакцина!

— Говорил же — кому она нужна?

Глава 14

Иван Павлович и Леонид Лебедев стояли перед аккуратными жестяными ящиками с драгоценной вакциной. В полуразграбленном складе царил хаос, но этот уголок, похоже, мародеров не заинтересовал.

— Нужно во что-то упаковать, — озабоченно проговорил Лебедев, оглядываясь. — Тащить так несподручно.

Они обыскали соседние комнаты, бывшие кабинеты лейб-медиков, и в одной из них, в гардеробной, нашли два походных вещевых мешка из прочного брезента, похожих на армейские ранцы.

— Сойдет! — обрадовался Иван Павлович. — Разделим груз на двоих.

Осторожно, стараясь не повредить стеклянные ампулы, они переложили ящики в рюкзаки, проложив их обрывками газет и тряпьем, чтобы не звенели. Груз и вправду оказался немаленьким и тяжелым. К тому же пришлось еще отовариваться и шприцами — лишними не будут.

Лебедев взвалил свой ранец на плечи, поправил ремни, глянул на доктора.

— Я поеду с вами, Иван Павлович. Одному вам все не довезти. И… опасно. Мне тут все равно больше делать нечего, — он горько махнул рукой в сторону пустых коридоров дворца.

Доктор хотел было возразить, но посмотрел на решительное лицо товарища и кивнул.

— Поедем вместе. Спасибо, Леонид.

Теперь нужно было найти Гладилина.

Они вышли из Зимнего, снова предъявив пропуска караулу. У подъезда их уже поджидал тот самый «Рено» с шофером-красногвардейцем.

— В Смольный? — крикнул шофер.

— В Смольный! — подтвердил Иван Павлович.

Прокатились по пустынным улицам.

У входа в Смольный кипела еще более оживленная и нервная толпа, чем несколько часов назад. Кричали, спорили, курили махорку. Часовые едва сдерживали натиск.

— Товарища Гладилина! Сергея Сергеевича! Тьфу ты, то есть товарища Артема! — принялся расспрашивать Иван Павлович у всех, кого видел в красных повязках. — Делегат из Зарного!

Один из комендантов, нервный молодой человек с наганом на боку, отмахнулся:

— Гладилин? Его тут нет! Съезд на перерыв ушел. Кто-то в буфет, кто-то по кабинетам…

— А где его искать? Он где остановился?

— Не знаю! Спросите в мандатной комиссии, на втором этаже!

Они пробились на второй этаж. В длинной очереди у дверей с табличкой «Мандатная комиссия» простояли добрых полчаса. Чиновник в пенсне, к которому они наконец прорвались, раздраженно покопался в бумагах.

— Гладилин… Гладилин… Вот. Получил пропуск в гостиницу «Астория» на сутки. Номер 314. Больше ничего не знаю.

Снова «Рено», снова промозглые улицы Петрограда. У подъезда «Астории», бывшего символа роскоши, теперь тоже стоял патруль матросов. Внутри царила странная смесь былой элегантности и нового, революционного уклада. За стойкой администратора сидел не франт в ливрее, а угрюмый тип в кожаной тужурке с маузером на столе.

— Гладилин? Номер 314. Поднимайтесь. Только документы предъявите сначала.

В длинном коридоре пахло пылью и щами. Постучав в дверь 314 и не получив ответа, Иван Павлович попробовал нажать на ручку. Дверь была не заперта.

Номер был пуст. На кровати лежала смятая простыня, на столе стоял недопитый стакан чая, валялись окурки. Словно хозяин вышел на минутку и не вернулся.

— Где же он? — с отчаянием прошептал Лебедев.

Они спустились обратно. Администратор-чекист пожал плечами:

— Ушел. Сказал — в ЦК, по делам. Больше не появлялся.

ЦК. Снова Смольный. Круг замкнулся. Было уже поздно, начинало смеркаться. Фонари не горели. Потемневший город накрывало тревожной, непроглядной ночью. Нет, возвращаться туда уже не успеем — опоздаем на поезд. Нужно было спешить на станцию.

Иван Павлович уже готов был ехать без Гладилина, как вдруг у подъезда «Астории» с скрипом тормознул еще один автомобиль — темный, потрепанный «Паккард». Из него, энергично распахнув дверцу, вышел сам Сергей Сергеевич Гладилин.

— Иван Палыч! — его уставшее лицо озарилось улыбкой. — Слава богу, я вас застал! Я уже думал, вы уехали.

— Сергей Сергеич! Мы как раз… записку вот хотел написать вам… — начал было доктор.

— Понимаю, — Гладилин махнул рукой. — Планы просто у меня поменялись, вот и задержался. Только что из Смольного. Там… там такое, Иван Палыч! — Он понизил голос, хотя вокруг кроме шофера и патруля никого не было. — Меня выдвинули. Утвердили. Первым секретарем Зареченского уездного комитета РСДРП (б).

Он выдержал паузу, давая осознать сказанное. Иван Павлович молча кивнул. Это был высокий пост, огромная ответственность, особенно в такое время.

— Так что, мой друг, — Гладилин положил руку на плечо доктору, — в сельскую школу Зарного нужен новый учитель. Моим прежним делам пришел конец. Теперь у меня другие заботы. Весь уезд… продразверстка, комбеды, советизация… И ваша сибирская язва, конечно. Без этого никуда. Буду помогать, но уже на другой должности. Ты, кстати, вакцину нашел?

— Повезло, — кивнул доктор, кивая на рюкзак за плечом. — Нашел. Без твоей помощи все было бы в пустую.

— Спасибо вам, Иван Палыч, — вдруг тепло произнес Гладилин. — За все. За помощь, за поддержку, за то, что были рядом в самое трудное время. За то, что не сдали, прикрыли и в трудную минуту помогли. Без вас я бы не справился. Я этого не забуду, — Он крепко, по-мужски, сжал руку доктора. — Если вдруг будут какие-то вопросы или проблемы по линии партии — немедленно мне телеграфируйте. Все решим! Теперь ваш черед справляться. Везите вакцину. Спасайте людей. Это ваша война. А у меня начинается своя.

Наступила неловкая пауза. Они стояли у подъезда роскошной гостиницы, за спиной у одного была вся государственная машина, у другого — два рюкзака с хрупким надеждой на спасение и долгая дорога домой.

— Ну, с Богом! Или, теперь так не стоит говорить? — нарушил молчание Гладилин.

Он еще раз кивнул, развернулся и решительным шагом направился к подъезду «Астории», где его уже ждали какие-то люди с портфелями и озабоченными лицами.

Иван Павлович и Лебедев молча посмотрели ему вслед. Потом переглянулись.

— Поехали, — тихо сказал доктор, поправляя лямку тяжелого рюкзака.

Они сели в тряский «Рено» и понеслись по темным улицам к Николаевскому вокзалу, где их ждал последний шаг к спасению — и первый шаг в новую, неизвестную эпоху, которую люди в кожаных тужурках уже начинали строить здесь, в Петрограде.

* * *

Грузовик, присланный из Зарного к вокзалу, подбросил их до самой больницы. Спасибо Чарушину за помощь! Дорога показалась вечностью. Скорее, нужно было спешить привить тех, кто еще не заразился. Иван Павлович, не заезжая домой, с рюкзаком за плечами, буквально ворвался в приемный покой.

— Аглая! Вакцина есть! — радостно закричал доктор. — Немедленно кипятить шприцы! Готовить перевязочный материал! Глицерин, спирт!

— Неужели и в самом деле привезли? — обрадовалась Аглая. И бросилась помогать. — Сейчас все подготовлю.

А пока врач возилась, Иван Павлович надолго задумался.

— Аглая, подойди пожалуйста ко мне, — сказал он, когда она закончила приготовления. — Надо поговорить.

Она подошла.

— Это вакцина, — произнес доктор, показывая ей ампулу. — Ты работаешь в близком контакте с больными и я бы хотел еще раз попросить тебя не делать этого…

— Нет, Иван Павлович, — перебила его Аглая. — Меня вы домой не отправите. Тут мое место, в больнице. И дело мое — лечить людей.

— Другого ответа я и не ожидал, — горько усмехнулся доктор. — Хорошо. Тогда нужна вакцинация, чтобы исключить твое заражение. Но я должен рассказать тебе все. Тем более, что ты в таком положении.

Он кивнул на округлившийся животик Аглаи.

— Есть несколько «за» и несколько «против» вакцины для тебя. Ты работаешь в самом эпицентре болезни. Риск заражения для тебя максимален. Вакцина это риск минимизирует. Беременность — это иммуносупрессия, организм и так ослаблен, он не сможет бороться с той силой, какая была. Поэтому шансы заразиться, сама понимаешь, больше, чем у обычного человека. Вакцина, хоть и живая, ослаблена. Она не должна вызывать болезнь. Она должна лишь «обучить» иммунитет. Риск тяжелых осложнений от вакцины, согласно литературе, низок. Гораздо ниже, чем риск смертельного исхода от самой болезни. Но… Любая вакцина — это удар по иммунной системе. И это риск. Лихорадка, воспаление. Как это скажется на плоде? Не вызовет ли это отслойку, выкидыш, преждевременные роды? Я не могу гарантировать безопасность, — закончил Иван Павлович, и его голос дрогнул. — Я могу гарантировать лишь то, что без прививки шансов у тебя чуть меньше, чем с ней. Выбирай. Решение за тобой.

В комнате повисла тишина, напряженная и тяжелая.

— Вы боитесь? — тихо спросила Аглая.

— Да, — честно признался Иван. — Боюсь ошибиться. Боюсь навредить.

— А я боюсь умереть, — так же тихо сказала она. — И боюсь, что умрет мой ребенок, даже не увидев света.

— Но Аглая, я не могу гарантировать безопасность! — повторил он. — Я…

— Колите, Иван Павлович. Это мое решение. Я доверяю вам. И науке.

Иван кивнул. Руки его больше не дрожали.

— Хорошо. Закатывай рукав.

После того, как укол был сделан, Иван Павлович еще долго не отпускал Аглаю и следил за ней. Потом, когда она уже сама сказала, что чувствует себя просто превосходно, наконец выдохнул.

«Теперь остальные».

Но прежде, чем начать масштабную вакцинацию, нужно понять масштаб катастрофы.

Доктор вышел в стационар, и сердце его упало.

Обычно пустая комната теперь напоминала лагерь беженцев. Повсюду сидели и лежали на разостланных одеялах люди — грязные, изможденные, с пустыми глазами. Это были те, кого удалось вывести из лагеря Михаила.

Кое-кто из них кашлял, у многих на открытых участках кожи виднелись зловещие черные струпья и багровые язвы. Воздух был густым и тяжелым, пахло немытыми телами, глиной и сладковатым, тошнотворным запахом болезни.

Навстречу ему поднялся Пронин, лицо его было серым от усталости и бессильной злобы.

— Иван Палыч… Слава тебе, Господи, живой… — он тяжело вздохнул. — Вызволили мы их… А они, черти, чуть бунт не подняли! Представляешь? «Где расчет? Где золото? Обманули!» — кричали. Пока Роман Романыч и Родион не объяснили, что их на смерть послали, что Михаил с Ахметом уже давно их за людей не считают… Еле уговорили идти сюда.

Иван Павлович медленно обошел палату. Его профессиональный взгляд сразу выхватывал симптомы. Кашель с кровавой мокротой у того коренастого мужика — легочная форма. Черные язвы на шее у молодого парня — кожная. Лихорадочный бред и рвота у старика, сидевшего в углу, — скорее всего, кишечная, от зараженной воды или еды.

Практически все. Из двух десятков спасенных — здоровых, может быть, двое-трое. Остальные были ходячими, а некоторые — уже и неходячими, рассадниками смертоносной бациллы.

Сложнее было осознавать другое. Если при кожной болезни исход был благоприятный, то вот смертность у легочной могла достигать девяносто процентов… А это значит…

Нет, лучше об этом не думать. Нужно спасать всех, не разделяя их на безнадежных и перспективных.

Вакцинация оказалась адским трудом.

Село разделили на условные зоны, бараки и дома, где могли быть больные, оцепили. Но главной задачей стала вакцинация тех, кто еще не проявил симптомов. Иван Павлович понимал — это их единственный шанс сдержать эпидемию и не дать ей распространиться.

— Ты помнишь алгоритм, Леонид? — сухо спросил доктор, протирая спиртом руки до красноты.

— Помню, Иван Павлович. Соблюдаем предосторожность. Делаем вакцину. Повязка, не туго. И записать в журнал, — отчеканил Лебедев.

— Верно. Начинаем со старосты и его семьи.

Их появление на улицах села было встречено мертвой, гробовой тишиной. Из-за ставен на них смотрели испуганные глаза. Люди боялись не уколов, а самой болезни, которая пришла в их дом незваной, невидимой гостьей.

Первым был дом старосты. Старик, мрачный и серьезный, молча закатал рукав рубахи и подставил руку.

— Коли, доктор. Делай, что должен. Уж тебе то я доверяю!

— Готово, — сказал Иван, накладывая легкую повязку из марли. — Мытья три дня. Следить за местом укола. Если будет сильное покраснение, жар — сразу ко мне. Это нормальная реакция.

Так они обошли полсела. Шли от дома к дому, под пронзительным, настороженным молчанием. Лебедев с каждым разом действовал увереннее, его движения становились автоматическими. Иван лишь кивал, проверял, иногда поправлял повязку.

В одном из дворов их ждала старуха, чуть ли не последняя знахарка в селе — та самая Марфа. Она посмотрела на них исподлобья, ворчливо.

— Зелье свое колете… Бог накажет за эти штуки…

— Бог накажет за грязь и заразу, мать, — спокойно парировал Иван. — Это не зелье. Это защита. Протяните руку.

Старуха, ворча, но покорная общему страху, подчинилась.

К полудню они дошли до крайних, самых бедных изб, где жили большие семьи. Дети, испуганные видом медицинских инструментов, плакали, их уговаривали, иногда приходилось держать. Лебедев, весь в поту, но собранный, работал не покладая рук. Иван видел, как он сглатывает комок в горле, глядя на испуганные лица малышей, но не сбивается.

— Молодец, Леонид, — тихо сказал Иван, когда они, наконец, закончили с последней семьей и вышли на околицу. — Справились.

Лебедев только кивнул, вытирая лоб тыльной стороной запястья. Он был бледен, как полотно.

— Страшно, Иван Павлович. А если не сработает? Если мы…

— Сработает, — перебил его Иван с железной уверенностью, которой сам не чувствовал. — Должно сработать. Это все, что мы можем. Теперь, — глубоко вздохнул Иван, — теперь мы ждем. И дезинфицируем. И молимся. Идем, Леонид. Впереди еще много работы. Остались еще те, кто уже заболел.

В больнице было тихо.

Доктор увидел Романа Романыча, который помогал Аглае разносить воду. Студент выглядел совершенно разбитым.

— Роман, — окликнул его доктор, отходя в сторону и снимая маску. — Ты ходил с экспедицией на вызволение людей?

Тот кивнул.

— Что там в лагере? Всех вывезли?

Роман вздрогнул и подошел, потирая переносицу.

— Почти всех, Иван Павлович. Мы… мы нашли бараке Василия. Брата Михаила. — Голос его дрогнул. — Он уже был мертв. Лежал на койке… а на шее… — Роман сглотнул, с трудом подбирая слова. — Язва была огромная, черная. Он умер один.

Иван Павлович молча кивнул. Он почти не сомневался в этом исходе. Жаль человека. Еще одна жертва безумия его брата.

— И еще… — чуть помолчав, добавил Роман. — Силяя не нашли.

— Сбежал?

— Видимо да. И ящик с золото прихватил, тот самый, который работники нашли. Помните?

— Ага, мечту исполнить свою хочет, с мельницей, — нахмурился доктор. — Это плохо. Я не про мечту. И даже не про воровство, хотя это тоже плохо. А про то, что Силяй зараженные монеты утащил. Разнесет теперь по всей области. Найти его надо. И как можно скорее.

* * *

Пришла телеграмма — ответ на донесение доктора о беглеце и опасных монетах. Иван Павлович читал скупые строчки донесения Петракова, и по спине у него пробежал холодок. Третий день борьбы с эпидемией, третьи сутки на ногах, а казалось, что прошла целая вечность.

«…по полученной от Вас информации и описанию искали Селяя по окрестностям. Не обнаружили. Но пришла сводка от городской милиции Зареченска — нашли Селяя убитым в гостиничном номере. Из улик обнаружили только зеленый вязанный шарф. Сундука с золотом не обнаружили…»

Доктор медленно опустил листок на крышку пустого ящика из-под вакцины, которую они с Леонидовым уже почти всю израсходовали. Шум во дворе — кашель, приглушенные разговоры, звон посуды — на мгновение отступил, заглушенный громким стуком собственного сердца.

Зеленый вязанный шарф…

Он представил это с кристальной ясностью. Силяю, конечно же само золото было не нужно. Ну что он с ним сделал бы? Выплавил бы себе золотую корону? Нет, ему важны были деньги, вырученные за это золото. Он пошел туда, где знал, что найдет покупателя. В Зареченск. Где и нашел нужно, как ему казалось, человека…

Силяй, наивный и жадный деревенский парень, решил, что может обвести вокруг пальца опытного афериста. И отыскал Рябинина. Того самого, который скупал золотые монеты у артельщика Михаила. Логика Силяя была понятна — зачем искать кого-то нового, если есть старый вариант, уже проверенный?

Только вот Силяй не знал так хорошо Рябинина, как его знал Иван Павлович.

Видимо договорились о встрече в гостинице. Дешевый номер, укромное место, никто не видит…

Силяй торжественно предъявил свой клад, уже, наверное, мечтая, как будет строить собственную мельницу. И в этот момент Рябинин, этот «интеллигент в очках», показал свое истинное лицо. Зачем платить, если можно просто забрать? Удар ножом, умелый и точный, чтобы не шуметь. Или просто удавил веревкой. Или шарфом… Быстро, тихо, эффективно.

Иван Павлович сжал кулаки. Он почти физически ощущал холодную, расчетливую жестокость этого поступка. Тут же решил дать ответ — предупредить Петракова.

'Тов. Петракову.

Городская милиция, Зареченск.

Получил Ваше донесение. Ситуация крайне тревожная.

В качестве основного подозреваемого в убийстве Селяя прошу рассматривать Степана Григорьевича Рябинина, он же — «Николай Николаевич», известный аферист и мошенник. Он заинтересован в скупке краденых ценностей, именно он являлся заказчиком и вдохновителем незаконных раскопок на кладбище. Вероятнее всего убийство его рук дело.

КРИТИЧЕСКИ ВАЖНО: Весь клад, все золотые монеты и предметы, добытые из зараженной земли, являются крайне опасными носителями спор сибирской язвы. Любой, кто к ним прикоснется — скупщик, перевозчик, сам Рябинин — неминуемо заразится. Заражение может произойти через малейшую царапину или при вдыхании пыли с этих предметов.

Прошу немедленно оповестить все посты и довести эту информацию до всех сотрудников. Обнаруженные ценности подлежат строжайшему карантину и дезинфекции силами эпидемиологов. Прикасаться к ним без специальной защиты — СМЕРТЕЛЬНО.

В случае появления Рябинина — немедленно задержать, но соблюдать максимальные меры предосторожности. Он может быть уже заражен и представлять опасность для окружающих.

Доктор Петров.

Село Зарное.'

Он перечитал написанное, сунул листок в конверт и выскочи из кабинета.

— Кто-нибудь до станции скачет? Срочно в Зареченск, товарищу Петракову! — его голос прозвучал металлически-резко, заставив всех встревоженно обернуться.

Теперь оставалось ждать. И надеяться, что предупреждение дойдет вовремя. Что очередная жертва проклятого золота — будь то жадный скупщик или невежественный милиционер — не добавится к длинному списку погибших от сибирской язвы.

Глава 15

Все смешалось в памяти — и память прошлого тела, и воспоминания настоящего.

Доктору снились родители, Павел Никанорович и Александра Авдеевна. Они проступали сквозь дымку сна, как на старой фотографии. Папа, в черном сюртуке, с небольшой бородкой и лихо закрученными усами. Мама в платье с кринолином и модной шляпке. Красивые, молодые… И с ним рядом — дети: две девочки — сестры — Аграфена и Катерина, и младший — Ванечка. Было ему тогда лет пять. Вообще, в те времена маленьких детей для семейных фотографий снимать не любили — детская смертность была высока, так чтоб не бередить потом душу. Но его сфотографировали тогда, специально ездили в город. Павел Никанорович, выходец из среды провинциального дворянства любил, чтобы все было «как у людей».

Род их обеднел еще в прошлом веке, а уж после отмены крепостного права и вовсе впал в полное разорение. Сестер, слава Богу, удалось все-таки выдать замуж… Правда, в дальние губернии, зато — с минимальным приданным. Ну, хоть какое-то, чтоб «как у людей». Выдали, конечно, за разночинцев — Аграфену за владельца маленького кожевенной фабрики где-то под Екатеринославлем, Катерину — за какого-то самарского купца. Поначалу писали, но, вот уже лет десять, как никакой весточки. Что с ними сталось — живы ли? — этого доктор не знал… Эх, сестры, сестры…

Тут вдруг проявился другой персонаж — старенький провинциальный доктор Федор Иваныч, некогда приохотивший Ивана к медицине. Снилось, будто бы Федор Иванович и Иван, еще совсем юный, едут не спеша в одноколке по узеньким улочкам. Иван грустен — финансовые дела семьи и при родителях-то были весьма не блестящи, а уж после их смерти…

— Ничего, Ваня! — утешал доктор. — Выбил я тебе пенсион от нашего земства! Так что быть тебе доктором. Быть!

Милейший Федор Иванович уехал из Зареченска в первый год войны. Куда-то под Самару, к родственникам… Да так и пропал.

А родители похоронены на зареченском кладбище, и надо бы туда съездить, а то как-то…

Да, да! Надо съездить, заказать молебен, поставить свечечки…

Черт!

Иван Палыч проснулся в холодном поту. За окном шел дождь, и в схемных апартаментах «Гранд-Отеля» было сыровато и немного зябко. Хозяйка, Аграфена Матвеевна, в последнее время сильно экономила на дровах, хотя квартирную плату повышала с завидной регулярностью.

Жалованье… А кто теперь будет платить? Земства-то нынче нету! Новая власть? Да и родителей бы надо… молебен, свечечки…

Господи!

Какие родители? Какой молебен?

Артем, ты забыл — кто ты? Москва, начало двадцать первого века, частная клиник. Нечастые визиты бывшей жены, Ольги… Детей нет. Родители умерли. Вся жизнь — дежурства, операции, ночные вызовы… Коллеги? Да. Хорошие люди, кофе в ординаторской. Но близких — нет. Артем даже кота дома не держал — некогда.

Да! Да! Артем, вспомни! Никакой ты не Иван Палыч, а человек из будущего. Земским врачом Иваном Петровым ты стал случайно, по прихоти судьбы… Но, ты — не он!

Тогда к чему такой сон? Вообще, как могут сниться подобные сны? Наверное, это сознание Ивана Палыча — того, настоящего Иван Палыча — все-таки как-то пробивается, влияет… Ну да, влияет! На всю жизнь!

Артем вдруг поймал себя на мысли, что он живет и действует так, как жил бы и действовал истинный Иван Палыч, земский врач, рожденный в конце девятнадцатого века. Черт его знает, может гормоны настоящего тела влияют? Повадки? Инстинкты?

Но, он же — не он! Он — Артем, он знает будущее. А, значит, способен это будущее менять. Так какого же черта… Нет мысли-то о изменении будущего к Иван Паычу приходили — про тех же большевиков. Но, как-то не слишком структурировались. Да и всего навалилось — не разораться, не вздохнуть даже. Больница, война, общественная деятельность… Теперь вот — эпидемия, сибирская язва.

А ну-ка, Артем! Встряхнись! Возьмись за дело… пока, кажется, еще есть время.

Вскочив с койки, доктор накинул халат и уселся за письменный стол. Скорее, это было просто небольшое бюро с письменными принадлежностями и стопкой желтоватой бумаги. В латунном стакане стояли перья и карандаши.

Взяв лист бумаги, Иван Палыч (Артем!) поделил его на две части. Слева написал — «опасности», а справа — «как избежать?».

Опасности написал сразу же. Гражданская война, голод, красный и белый террор, бандитизм, продотряды, разруха, военный коммунизм…

Еще много можно было чего — но, лучше по порядку, так сказать, по мере поступления.

Как избежать? Как избежать Гражданской войны? Да никак! При всем делании. Что он, простой сельский врач, может сделать? Разве что, как-то попытаться обезопасить своих, да то же Зарное, уезд… город… Уже было бы немало!

Итак, власть у большевиков, коммунистов. Пока что они крови не льют, но это пока — Гражданская не за горами.

Вот тут Артем уже кое-что предпринял: все близкие ему люди — в большевиках. Хотя, нет, не все… Ну, Гробовский — он пока на фронте… или уже черт знает, где… Бедная Аглая… Из местных же… Чарушин, Ольга Яковлевна, Воскобойников — это же меньшевики, эсеры… Воскобойников так и вообще, кажется, кадет! И уже никакая не власть. А кто власть? Гладилин — товарищ Артем. Надеюсь, скоро прибудет. Еще Совет… точнее исполнительный комитет Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Там уже Анна Львовна! И это хорошо. Жаль, что Аннушка сюда пока не может приехать — карантин! Войска даже ввели… Точнее — отряды Красной гвардии. Ими, кстати, Субботин командует, Аристотель! Тоже свой человек. И милиция еще — Петраков.

Во власти — все свои люди. Так надо туда кооптировать и остальных! Того же Чарушина, Ольгу Яковлевну… Воскобойникова — вряд ли возможно, да он, верно, и сам не пойдет. Вот Гробовский, если вдруг явится… И что с того, что офицер? Мало ли царских офицеров в Красной армии будет? Да и генералов… Тот же Брусилов.

Что касаемо будущей Гражданской… Вот-вот ведь начнется! Поначалу «белые» будут наступать по всем фронтам… В Зареченске кого опасаться? Пожалуй, только Антона Деникина — с юга. До северо-запада — немцы, Юденич — все ж далековато. Еще не забывать о бандитах, так называемых «зеленых». Это добра хватает! Ну, тут, конечно, надо давить. Пока не начались столкновения с «белыми», среди которых тоже кого только нет! Ежели судить по тому же санитарному поезду — монархисты там в меньшинстве, в основном — сторонники демократической республики, Учредительного собрания… Да пока черт-то с ними! Время терпит…

А что не терпит? Бандитизм не терпит, надо душить, и как можно скорее! Иначе появятся всякие «батьки» да «крестьянские вожди». Да, крестьянам трудно придется. Продразверстка, комитеты бедноты… Надо заранее туда — своих! Не торопясь, подумать — кого. Чтоб потом не кусать локти.

Так, что еще? Ростовцевым и отцу Николаю, пожалуй, лучше на Юг, к «белым». Пока не поздно еще. Помещиков и священников Советская власть не жаловала. Ну, Ростовцевы — да, пожалуй, уедут, коли припечет. А отец Николай? Славный ведь батюшка, жаль, если расстреляют. Так надо того не допустить! Все заранее продумать…

Вот доктор и сейчас думал. Насколько знал. А знал он историю, как и любой обычный человек, так себе, в общих чертах. И все же — хотя бы так. Хотя бы имел представление… А значит, мог действовать! Правильно или нет — другой вопрос. Но, не сидеть, сложа руки, а действовать. Что-то делать! Менять окружающий мир… в лучшую сторону.

Артем хмыкнул: так он и действовал! Можно сказать, ни разу еще не присел. Вот, хоть взять эпидемию… Но, это бы и любой земский врач делал. А что такого может сейчас сделать Артем, чего не делал бы истинный Иван Палыч?

Расставить во власти своих людей — это во-первых. И уже сейчас, и — самое, пожалуй, главное — в недалеком будущем. Вот, то же ЧК, чрезвычайный орган. Он очень скоро появится! И хорошо бы там иметь своего. Понятно, что начальника-то, скорее всего, пришлют. Но ведь ему понадобятся зам, сотрудники… А вот тут мы можем влиять! Строить, так сказать, советскую власть… с человеческим лицом! Пока — в отдельно взятом районе. Насколько удастся.

Во-вторых — надо бороться с бандитами! Не отдавать им инициативу, не пускать все на самотек. Уж совсем скоро, когда белые начнут наступать, когда Советы ослабнут, власть будет их — бандитская. Ненадолго, правда. Но… кровавых дел натворить успеют.

Да! В Смольном Ленин говорил о Семашко. Насколько Артем помнил историю медицины, Николай Александрович Семашко — руководитель советской медицины, нарком здравоохранения. Старый большевик, профессор, человек очень авторитетный, известный, как организатор борьбы с эпидемиями на заре советской власти.

Вот ему и написать! В Москву! Просить помощи, совета… Тем более, Ленин же говорил! Адрес? Гладилин должен знать, они же с Семашко вместе в Париже были… и в Лонжюмо.

Да, именно так! Систематизировать все, что делается в уезде по борьбе с эпидемий сибирской язвы! Четко все по полочкам разложить — и предоставить в Москву, Николаю Александровичу! С сопроводительным письмом.

Все продумав, Артем (Иван Палыч) собрался было уж обратно лечь спать, да глянул на висевшие на стене ходики с кукушкой. Однако, шесть утра! Чего уж теперь и ложиться?

На улице еще было темно, моросил дождик — ни звезд, ни луны. Даже фонари — и те не горели, ввиду дефицита керосина. Что же касаемо электричества, так в Зарном его отродясь не видали — только на станции. Там как-то от города протянули ветку, ну, а, по нынешним временам, больше полагались на генератор маневрового паровозика, поставленного на запасном пути.

Доктор не успел зажечь керосинку — по потолку вдруг пробежал яркий световой луч! Выглянув в окно, Иван Палыч увидел горящие в отдалении фары. Автомобиль! Прислали за чем-то важным из исполкома? Или это грузовик с красногвардейцами — приехали на смену? Как бы то ни было, а кто-то из приехавших должен бы добраться до сельского совета: что-то спросить, объяснить, доложить… Раз уж нынче власть Советов — Советская власть, о триумфальном шествии коей уже раструбил все лояльные большевикам газеты. А не лояльных почти и не осталось уже — позакрывали! Доктор считал — зря. Должная же быть хоть какая-то свобода слова!

Между тем, фары застыли где-то на окраине, рядом с больницей. Что-то случилось? Авто застряло в грязи? Но, не так уж нынче и грязно — не март, не апрель. Не дай Бог, еще заглянут в больницу, хоть и написано на воротах «Карантин. Посторонним вход запрещен!». Большими красными буквами. Ну, да там Леня Лебедев нынче ночью дежурит — объяснит. Да и самому пора бы… В конце концов, чаю можно и в больничке попить.

Ага! Вот фары дернулись, авто поехало дальше… Повернуло. Скрылась за избами… Отойдя от окна, доктор недоумевающе пожал плечами. Странный какой-то маршрут. Более, чем… Если надо в Совет — так он в школе, в центре… Ну и, в исполкоме уездного совета прекрасно известно где все представители местной власти живут. Доехали бы уж тогда до гостиницы… Ан, нет — понесло куда-то. Так и заплутают, застрянут на околице, в грязи! Что, водитель не знает дорогу? Так на то старший есть. Да если послали кого-то из новых, кто-нибудь из старых — тот же Петраков, — уж должен бы объяснить, как и куда проехать дорогу.

Что и говорить — странно. Вариант с частным авто Иван Палыч даже не рассматривал — в Зареченске их давно уже не осталось. Часть конфисковали еще при Временном правительстве, часть — уже при большевиках, остальные угнали бандиты, обтяпывавшие свои темные делишки по типу французской моторизованной банды Бонно. Так что… Да работал ли Нобель? Остался ли вообще в свободной продаже бензин? Судя по всему — нет. Горючее для «Дукса» закончилось еще недели три назад. Хорошо, нанимали вскладчину частные дрожки — и для нужд сельсовета и для обслуживания отдаленных больных. С эпидемией-то боролись — вакцинировали! Сложно, тяжко, медленно — но дело-то налаживалось! Страшная болезнь понемногу начинала отступать. Значит, не зря доктор ездил за вакциной, да и все принятые неотложные меры уж давали результат!

Внизу, на кухне и в обеденной зале, уже слышались чьи-то голоса. Работники растапливали печь, ставили самовар… Вот кто-то торопливо поднялся по лестнице на второй этаж. В дверь осторожно, но настойчиво, постучали.

— Иван Павлович, это я — Анюта! — донесся девичий голос. — Меня папа послал. Там это… Срочно!

— Ну, заходи, Анюта Степановна! — Иван Палыч распахнул дверь. — Садись. Что случилось?

— За нашим домом — военная машина! — волнуясь, пояснила девчонка. — Ну, этот… броневик!

— Броневи-ик? — доктор удивленно ахнул. — Он что же там, в луже застрял?

— Да нет, не застрял, — покачал головою Анюта. — Стоит спокойненько. И эдак пулеметом в башне крутит. Стра-ашно! Папка там уже — ну, мы рядом живем… Так он притаился пока за забором, и велел вам сообщить.

— Правильно, что сразу не сунулся, — Иван Палыч быстро накинул пальто, и, вытащив из ящика стола наган, сунул в карман. — Ну, пошли, глянем…

Дождь кончился. Уже начинало светать, и небо на востоке окрасилось алой зарею. Сполох зарницы гуляли над лесом, отражались в окнах домов. Чавкала под сапогами грязь…

— Вон он! — замедлив шаг, показал Анюта. — За забором. Фары потушил — затаился.

Именно так все и выглядело! Бронированная боевая машина затаилась, словно хищник в засаде! Особо ее не видно, не слышно… и фары не горят. Странно…

На углу, от повалившегося забора, послышался слабый свист.

Анюта кивнула:

— Папка! Вон он, за старой ветлой.

Плохо было видно — скорее, угадывалось, как Пронин помахал рукою.

— Ну, что такое? — подбежав, тихо спросил доктор.

— Двое вышли, вылезли прямо из брюха, — Степан пригладил усики. — Минут десять тому… Все тайком, оглядываясь. Я было хотел выйти, но… решил повременить. Сперва поглядим!

— Верное решение, — одобрительно кивнул Иван Палыч. — Они куда направились-то?

Пронин прищурился:

— Думаю — в школу. Тут можно запросто — через задний двор.

— Понятно… Но, почему тайком?

— Это-то меня и смутило. И этот еще… — Степан кивнул на затаившийся броневик. — Стоит тут, жалом водит. Вернее — пулеметом. Если кто с этой стороны подойдет — ка-к жахнет!

— А мы с этой и не будем… Мы — с той! — хохотнул Иван Палыч. — Вернее, я… А ты, Степан, здесь присматривай. Роман Романыча с его парнями позвать бы не худо. Он у кого на постое?

— У бабки Ермилихи… Ну, большая такая изба-то! — председатель совета покусал губу. — Анютка — метнись! Скажи, чтоб вооружились… А сама потом — домой. И поживее!

Кивнув, девчонка умчалась…

А вот Иван Палыч уйти не успел — во дворе показались двое! Они шли, пригибаясь, в тусклой предрассветной мгле, и тащили на плечах…

— Доски какие-то тащат, — прошептал Пронин. — Пособия, что ли?

— Да нет, не доски. Картины! — Иван Палыч потер переносицу. — Ну, точно — картины. У нас выставка же!

— Да помню, — хохотнул Степан — ныне, и. о председателя сельского совета… Или уже как-то по другому именовалась эта должность — не суть…

Слева, в бронированном боку броневика, распахнулась дверь… там и исчезли картины.

В деревне запели петухи…

Доктор недобро прищурился:

— Ишь! Школу грабят, гады! Народное достояние. Ладно, я побежал…

С парадного входа, вроде бы, все казалось в порядке. Только мелькнули в коридоре, за окнами, темные тени…

Воров-то всего двое… И броневик им здесь не поможет!

Выхватив наган, Иван Палыч взбежал по ступенькам крыльца и рванул дверь…

— Стоять! Руки вверх! — прокричал он, спотыкаясь о валявшегося у дверей сторожа. Похоже, связали…

— Именем советской власти!

В ответ прогремел выстрел, и доктор быстро нырнул за дверной косяк. Воры, однако же, героев из себя не строили, а, прихватив оставшиеся картины, тут же пустились в бега! Иван Палыч, чуть выждав, бросился следом.

Даже пальнул для острастки в воздух:

— Именем революции! Стоять!

Предутреннюю деревенскую тишь взорвала короткая пулеметная очередь! Броневик зарычал двигателем, развернулся… Один из грабителей — маленький и юркий — проворно запрыгнул внутрь. Дверь с лязгом захлопнулась, и бронированная машина, набирая ход, покатила по узенькой сельской улочке. Зачавкала под колесами грязь…

— Подождите! Э-эй! — закричав, брошенный на произвол судьбы ворюга со всех ног бросился следом за броневиком.

Доктор удивленно присвистнул, разглядев знакомую грузную фигуру, растрепанную бороду…

— Подождите-е! Эй! Николай Николаи-иич… Не бросайте меня! Не-ет!

Появились Роман Романыч и его парни. Бросились следом — Иван Палыч едва успел осадить.

— Гнаться с наганами за броневиком? Плохая идея! Хватит нам и одного дурака…

А дурак все бежал, все пытался докричаться…

— Э-эй!

Броневик притормозил на повороте. Хлестнула короткая очередь. Бегущий резко застыл, словно напоролся на невидимую ограду. Застыл, и нелепо махнув руками, навзничь упал в грязь.

Подбежав, доктор склонился над упавшим, пощупал пульс…

— Ну, как он? — негромко спросил Пронин.

— Да уже никак… — Иван Палыч поднялся на ноги. — Была бы шляпа — снял бы. А так… Скрипач не нужен! Вернее — художник. Художник и друг художников. Эх, Лев Фролыч… что ж ты так?

Председатель подозвал Романа:

— Парни, надо проследить, куда свернет броневик!

— Свернул к станции, — высунулась из-за ветлы Анюта. — А там можно и в город, и в Ключ, и в соседнюю губернию! Все пути.

— Эх-х…

Верный своим новым принципам, Артем — Иван Палыч — первым делом на станцию и отправился — на телеграф. Там, на повертке, располагался красногвардейский патруль, не так давно присланный из города для соблюдения карантинных мер. Никакого броневика красногвардейцы не видели. Значит, раньше свернул… Лови теперь! Права Анюта — все пути.

Послав тревожную телеграмму, доктор почти сразу же получил ответ. Видать, в городе была объявлена тревога.

Тряхнув длинной челкой, телеграфист передал доктору длинную ленту:

— Вам, Иван Палыч!

— Спасибо, Виктор Андреевич…

«Зарное тчк доктору тчк уезде тревога зпт ночью угнан из ремонта депо броневик красный сормовец тчк предлалагется срочно провести ревизию украденного тчк ждем список тчк петраков»

Значит, угнали броневичок-то, ага… Жаль художника. Хотя он весь и сам был в банде новоявленного зареченского «Бонно».

* * *

Ревизию провели сразу после обеда на пару с Прониным. Сторож, Елизар Мефодьич, слава Богу, не пострадал — пришел в себя, помогал, суетился…

— А картины-то не все украли, да-а! Они ведь еще и в классах висят… Те, что в коридоре, взяли, а что в классах — нет. Видать, не успели… Ну, там немного. Две так и вообще — одинаковы. Поля с маками. Она у нас в коридоре висела, другая — в классе, вот!

— Да помню…

Ну да, таких было две. Почти одинаковые — и там, и там — поле с маками. Конечно, не Клод Моне, а так, по мотивам…

Что такое?

Показалось, будто край картины испачкан мелом… Верно, ученики баловались. Хотя…

Иван Палыч снял картину со стены. Ну да, просто краска в углу отслоилась. А за ней –коричневато-серая грунтовка… Стоп! Да нет! Другая картина!

— Мефодьич! Кисточки не найдется? И еще какой-нибудь, что ли, скипидар…

Да и не нужно было счищать весь верхний слой. Артему и так все стало ясно. Серовато-коричневые цвета, четкие угловатые линии. Пикассо! Начало кубизма. Оля, бывшая супруга, увлекалась художниками, альбомы покупала…

— Вот же мазня! — удивленно протянул Пронин. — Сверху-то повеселее было.

— Мазня, но дорогая! Очень… — Иван Палыч задумчиво покачал головой. — И со временем только дороже будет! Неплохое вложение капитала, ага… Что там у нас в галерее-то знаменитой украли? Как раз Пикассо — «Мужчина с кларнетом»…

— Да где ж тут кларнет? — ахал Степан. — Где мужчина?

Доктор же беседовал, вроде бы, сам с собой, припоминал:

— И еще Вламинка, кажется… Ну, Вламинка они, скорее всего, забрали… хотя, надо проверить… А за Пикассо обязательно придут!

— Что, Иван Палыч?

— Говорю, гости к нам снова явятся! Вот, на Пикассо их ловить и будем. Срочно телеграфировать Петракову!

Глава 16

А ведь неплохо придумано! Стырить картины известных художников, закрасить их мазней, выставить в простой сельской школе, чтобы они отлежались и выждали момента, когда шумиха поутихнет. А потом забрать их. И ведь если даже найдут заказчика что ему предъявят? Где, господа милиционеры, картины? Нет картин — нет и дела.

Выставка самая первая была в июне. Сейчас — ноябрь. Четыре месяца вполне хороший срок, чтобы сыщики потеряли след. Впрочем, украли бы их из школы и раньше, но карантин и сибирская язва наложили определенные ограничения. Да и сейчас преступники действовали больше импульсивно — украсть броневик! Это конечно мощно!

Иван Павлович запер дверь в пустом классе, отодвинул парты, расстелил на полу несколько старых газет и с величайшей осторожностью принялся за работу. Воздух быстро наполнился едким запахом скипидара и старой краски.

Он работал медленно, почти с благоговением. Слой за слоем, он снимал грубые мазки безвестного деревенского художника, открывая то, что было скрыто по ними.

Первой из картин «проснулась» та, что висела в классе. Из-под идиллического пейзажа с маковым полем проступили угловатые, нервные формы, сложные оттенки серого, коричневого и синего. Узнаваемый, еще ранний, но уже уверенный почерк Пабло Пикассо. Артем замер, глядя на нее. В его мире это полотно стоило бы целое состояние.

Вторая картина, из коридора, оказалась работой Мориса де Вламинка. Яростные, почти дикие мазки, буйство красок — ярко-алой, изумрудной, ультрамариновой. Пейзаж, написанный с мощью и страстью, которые заставляли картину буквально вибрировать. Артем вспомнил альбомы Ольги — Вламинк, один из основателей фовизма. Его работы тоже были золотым дном.

Кто знает, может быть эти две стоять столько же, как все те, что украли? Бандиты явно спешили. К тому же им видимо было сложно понять где какая — все произведения искусства были замазаны.

«Представляю, как сейчас злиться Рябинин!» — подумал Иван Павлович.

Вот ведь любитель антиквариата нашелся! То золотые монеты, то теперь вот картины. Размах с каждым разом у афериста растет.

Но ничего. Сколько бы веревочка не вилась…

* * *

Иван Павлович встретил Петракова на крыльце больницы. Начальник милиции, с лицом, осунувшимся от бессонных ночей и постоянного напряжения, тяжело спрыгнул с подножки повозки.

— Прочитал твое послание, Иван Павлович — и про картины, и про воровство, и про броневик. М-да, жарко у тебя в селе, Иван Павлович! Не заскучаешь! Ну, что, показывай свое сокровище, — без предисловий проговорил он, следуя за Иваном в кабинет. — И объясни, как эта мазня поможет поймать Рябинина. Я его по всему уезду ищу, как иголку в стогу сена, а он, оказывается, за картинами охотится.

«Не только за картинами, — хмуро подумал доктор. — Но и за всем, что имеет цену».

В кабинете, при свете керосиновой лампы, Иван Павлович развернул одну из спасенных картин — ту самую, в стиле раннего экспрессионизма. Петраков посмотрел на мрачное полотно скептически.

— И что в этом ценного? На базаре за пятак купишь.

— В этом, Василий Андреевич, — терпеливо объяснил доктор, — целое состояние. Для таких, как Рябинин, это как красная тряпка для быка. Он не успокоится, пока не заберет их. Мы это используем.

— Ладно, допустим. Но как его выманить? Объявить, что картины у нас? Так он и явится сюда, всю милицию на уши поставит. На броневике то своем.

— Нет. Он хитер. Он будет искать лазейку, слабое место. И мы ему его предоставим. — Иван Павлович прошелся по кабинету.

— Интересно послушать.

— Рябинин читает газеты. Это еще с первой встречи я обратил внимание. Так он собирает информацию, держит руку на пульсе. Так вот с помощью газет мы его и поймаем. Василий Андреевич, у тебя есть люди знакомые в газете? Журналисты?

— Есть. Знакомый, Алексей Полозов, работает в «Зареченском вестнике».

— Вот и хорошо. Мы попросим его написать небольшую заметку.

Петраков насторожился:

— Какую еще заметку? Что банда украла картины?

— Именно так. Но с одним нюансом. — Глаза доктора хитро сузились. — В заметке нужно сказать, что две картины удалось спасти от похищения. Что они временно, до составления описи и оценки специалистами из губернии, находятся на сохранении в здании уездной милиции в Зареченске. И что в следующую среду их планируют перевезти в центральное хранилище.

Он сделал паузу, давая Петракову вникнуть.

— Рябинин это прочтет. Он поймет, что это его последний шанс. Что пока картины в Зареченске, в здании, которое он, возможно, даже знает, у него есть возможность их украсть. А как только они уйдут в хранилище — всё, пропало. Оттуда их уже не вытащишь — даже на броневике. Он будет торопиться. И совершит ошибку.

Петраков задумался, потирая подбородок.

— Ловушка… Приманка в милиции… А мы будем ждать. Но он же не дурак, Иван Палыч. Он поймет, что это провокация!

— Возможно. А возможно и не поймет. Думаю, его жадность и уверенность в своем превосходстве затмят осторожность.

— Ладно… — Петраков тяжело вздохнул, но в его глазах зажегся знакомый огонек охотника. — Рискованно, но игра стоит свеч. Действуй. Дай мне текст этой заметки, а я сам Полозову скажу, чтобы пропустил в номер. Только чтобы без лишних подробностей. И чтобы вышла завтра же.

— Завтра же, — кивнул Иван Павлович. — А мы с вами, Василий Андреевич, начнем готовить для господина Рябинина самый теплый прием в его жизни.

— Последний, — холодно добавил начальник милиции.

* * *

Пока в Зареченске Петраков и его люди готовили засаду в здании милиции, переставляли мебель, организовывали скрытые посты и дежурили у телефона в ожидании звонка от журналиста, Иван Павлович действовал на своем фронте.

Он собрал медицинский чемоданчик, запасы вакцины и, прихватив с собой в помощники окрепшего Романа Романыча и одного из красногвардейцев для охраны, отправился в село Ключ.

Дорога была ухабистой и долгой. Фаэтон подпрыгивал на колдобинах, и Иван Павлович то и дело придерживал драгоценный ящик с вакциной. Пейзаж за окном был унылым и тревожным: пожухлые поля, покинутые хутора, следы недавнего присутствия то ли бандитов, то ли мародерствующих дезертиров.

Ключ…

Сюда следовало ехать как можно скорее. И на то были причины.

Первая, и самая важная — вакцинация. С села уже начали приходить недобрые вести о том, что появляются больные. Нужно провести вакцинацию, пока не стало поздно.

А вторая цель — расспросы о броневике. Именно в сторону Ключа уехал необычный автомобиль Рябинина. Кто знает, может там и стоит? Хотя это вряд ли. Но следы поискать стоит. Возможно удастся найти какую-то ниточку.

Иван Павлович начал с самого очевидного — с председателя местного совета и фельдшера.

— Броневик? — председатель, мужик с проседью в бороде и умными, уставшими глазами, помотал головой. — Нет, Иван Палыч, не видели. Слышали, конечно, что грохочет что-то по большаку, да кто его разберет? То ли грузовик, то ли… Нынче всякое бывает. Да не до того было — болезнь, Иван Павлович, у нас эта. Вы бы глянули.

— Обязательно гляну. Пошли.

Провели осмотр, дали рекомендации. Потом принялись обходить людей — делали вакцинацию, а заодно и как бы между делом расспрашивали.

Удача улыбнулась им у самого выхода из села, у ветхой кузницы. Старый кузнец, гигант с обожженными руками, на вопрос о броневой машине задумался, а потом хлопнул себя по лбу.

— А ведь было дело! Шум, грохот. Я тогда как раз подкову правил для мерина-то Листратыча. Выглянул — а оно, железное чудище, на краю села стоит, мотор тарахтит. Не нашу улицу, дальше, к старой мельнице. Ух, сколько в нем железа! На сотню коней хватит подковать!

— К мельнице? — Иван Павлович насторожился. — А потом?

— А потом… Потом притух мотор. Минут на пятнадцать. И укатило. И больше не видел.

Старая мельница. Заброшенная, на отшибе, у небольшой речушки, которая впадала в их главную реку. Идеальное укрытие.

«А ведь оттуда удобно и до артели Михаила ходить — только по лесу пройтись, выйти на пригорок — и уже у кладбища».

— Спасибо! Большое спасибо! — Иван Павлович пожал мозолистую руку кузнеца.

Они немедленно отправились по указанному направлению. Дорога была разбитой, и следы грузных колес на грязи виднелись вполне отчетливо. Они вели прямиком к темнеющему вдали силуэту старой мельницы с поломанными крыльями.

Подъехав поближе, они спешились и стали продвигаться осторожно, стараясь не шуметь. Красногвардеец снял с плеча винтовку.

У самого входа в мельницу картина открылась красноречивая. Следы шин обрывались. А рядом, на земле, виднелись четкие отпечатки ног — несколько пар сапог и… следы грубых башмаков, похожих на те, что были на убитом Льве Фролыче.

— Они здесь были, — тихо прошептал Роман Романыч. — Но, кажется, давно — еще до ограбления школы.

Осторожно войдя внутрь, они увидели следы пребывания: пустые консервные банки, окурки махорки, сломанный ящик. В углу валялась смятая, забрызганная грязью тряпка — похоже, ею вытирали руки.

— Ничего ценного они здесь не оставили, — развел руками красногвардеец.

Но Иван Павлович подошел к грубо сколоченному столбу, поддерживавшему балку. На нем был нацарапан ножом неуклюжий, но узнаваемый знак — стилизованная буква «Р» в круге. Знак Рябинина. Метка для своих? Или просто бахвальство?

— Они использовали это место как точку сбора или укрытие, — проговорил Иван Павлович.

Он вышел на улицу, оглядывая окрестности. Старая мельница на отшибе… Броневик мог подъезжать сюда, не привлекая лишнего внимания. Отсюда было недалеко и до Зарного, и до большака, ведущего в другие уезды.

— Как только вернемся, нужно срочно передать Петракову, — начал вслух рассуждать Иван Павлович. — Пусть выставит здесь скрытый пост, наблюдателей. Если Рябинин и его банда появятся здесь снова, мы должны знать об этом. Хотя, вряд ли они сюда еще сунуться…

* * *

Доктор оказался прав — у мельницы больше никого не видели. Рябинин, обладающий каким-то невероятным чутьем, видимо понял, что там его могут поджидать и сменил локацию. Но ничего, доктор тоже умел ждать. Вышла статья в газете, и Рябинин должен был на нее клюнуть.

Через два дня, когда Иван Павлович заканчивал очередной обход, в больницу, сметая все на своем пути, ворвался запыхавшийся молодой милиционер, помощник Петракова.

— Доктор! Иван Павлович! Берите шапку, бегом в управление! Василий Андреевич вызывает! — он едва мог говорить, держась за бок. — Взяли! Кажись, того самого… с картинами!

Сердце Ивана Павловича дрогнуло от предвкушения. Наконец-то! Попался, гад!

Он схватил пальто, на ходу крикнул Аглае, чтобы продолжала без него, и почти бегом бросился следом за милиционером к машине. Рванули к зданию уездной милиции.

Внутри царило оживление. Милиционеры, возбужденные и довольные, толпились в коридоре. Сам Петраков, с лицом победителя, стоял у двери в кабинет следователя.

— Ну, Иван Палыч, видишь? — он хлопнул доктора по плечу. — Не заставил себя ждать! Как по писаному — поперся на приманку! Поймали мы его. Вон он, сидит в кабинете, чернее тучи.

Иван Павлович, еще не отдышавшись, заглянул в кабинет. И его надежды рухнули в одно мгновение.

За столом, под присмотром угрюмого милиционера, сидел… не Рябинин. Вместо него был какой-то жуликоватый, испуганный тип в поношенной косоворотке и стоптанных сапогах. Его руки дрожали, а взгляд бегал по углам, ища спасения.

— Это не он, — тихо, но четко сказал Иван Павлович, отступая от двери.

— Как это… не он? — лицо Петракова вытянулось. — Он же… он же в кабинет к нам ломился! С документами какими-то фальшивыми!

— Это не Рябинин, — повторил доктор, чувствуя, как усталость и разочарование накатывают новой волной. — Рябинин старше, в очках, с бородкой… Это какой-то мелкий жук. Точно не он, уж я то знаю!

Петраков ругнулся сквозь зубы и распахнул дверь.

— Так, дружок, — обратился он к сидящему. — Давай-ка по новой. Кто ты такой? И зачем тебе понадобилось в мой кабинет лезть?

Тип затрясся еще сильнее.

— Ваше благородие… товарищ начальник… Да я ничо… Меня подставили!

— Говори толком! Имя!

— Федя… Федор Кузьмин, по кличке Шнырь… — он сглотнул. — Из Зареченска я…

Допрос пошел по серьезному. Под давлением Федя быстро запел. История была до смешного простой и в то же время показательной.

— Да встретил я его в трактире «Якорь», позавчера… Сидит, кофий попивает, интеллигентный такой, в очках… Водкой меня угостил. Разговорились. Я пожаловался, что работы нет, жить не на что… А он говорит: «А хочешь, я тебе работу дам? Пустяковую». — Федя всхлипнул. — Я, дурак, обрадовался! Говорю: «Какая?» А он: «Ничего красть не нужно. Просто проберись ты в здание милиции, в кабинет к начальнику. Посмотри, где у них сейф стоит. И расскажи мне». Я испугался, говорю: «Да меня ж там сразу возьмут! В милицию то лезть! Живо в тюрьму упекут!» А он улыбнулся и говорит: «Не возьмут. Ты же ничего не украдешь. Просто посмотришь. За просто посмотреть в законе нет тюрьмы. Сделаешь дело — получишь еще». И… и дал задаток. А я что? Ну это же и вправду не воровство! Что я того нарушил? Просто заглянул.

— Это проникновение в государственное учреждение, Федя! Это статья! Ну-ка хватит соплями хлюпать! Про какой ты там задаток говорил?

Федя, понурив голову, полез в карман и высыпал на стол несколько монет.

Иван Павлович замер. Он узнал их. Те самые, с двуглавым орлом. Монеты с проклятого кладбища. Плата смертью.

— Вот эти… — прошептал Федя. — Три штуки. Золото. Обещал еще столько же.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Петраков смотрел на монеты с суеверным страхом. Иван Павлович чувствовал, как по спине бегут мурашки. Понял хитрый план афериста.

Рябинин не полез сам. Он даже не послал своего человека. Он нашел самого мелкого, отчаявшегося жулика, заплатил ему теми деньгами, что не жалко, и послал на разведку. Изучить обстановку. Проверить, действительно ли картины в милиции, и где они могут быть. И главное — проверить, не ловушка ли это.

— Он нас провел, Василий Андреевич, — тихо сказал Иван Павлович. — Он использовал этого бедолагу как щуп. Стратег!

— Черт! Так что же теперь делать?

— Теперь… — Иван Павлович задумался.

Он посмотрел на перепуганного Федю Кузьмина и вдруг улыбнулся. Потом отозвал Петракова в дальний угол коридора, за притолоку, чтобы их не было слышно.

— Василий Андреевич, он нас переиграл на первом же ходу, — прошептал он. — Но пока у нас все же еще есть кое-какой козырь.

— Какой?

— Вот этот, — доктор кивнул в сторону Феди.

— Если Федя не вернется с докладом сегодня, Рябинин поймет, что его «щуп» попался, и что в милиции его ждут. И все — он испарится, и мы его больше никогда не увидим. А если…

— Это что же… отпускать что ли, подлеца? — догадался Петраков, сжав кулаки. — Да он же… он же сообщник!

— Именно что отпустить. Чтобы у Рябинина не было подозрений. Пусть думает, что все идет по его сценарию. Но нам нужно не просто отпустить сообщника — иначе он сразу же проболтается. Сыграем спектакль. Ты будешь злым следователем, а я — добрым доктором, который заступится. Запугай его хорошенько. Расстрелом, каторгой, Сибирью. Доведи почти до слёз. А я его «спасу». Понимаешь?

Петраков, с сомнением покачав головой, тем не менее кивнул.

Они вернулись в кабинет. Лицо Петракова исказилось гримасой беспощадного гнева.

— Так, Кузьмин! — его голос громыхнул, как выстрел. — За пособничество бандитам, за покушение на государственное имущество в военное время — знаешь, что тебе светит? Вышка! Или пожизненная каторга на рудниках! Вшей кормить! Сгниешь там, как последняя сволочь! Это я тебе живо организую. А в довесок еще и убийство повешу.

Федя, и без того бледный, побелел как полотно. Его затрясло.

— Какое еще убийство⁈ Я никого…

— Ну что ты как маленький? Тебе все равно вышка светит, какая тебе уже разница? А у меня нераскрытое дело висит — человека убили. Вот на тебя и повесим. Приказ был от руководства — повышать раскрываемость. Вот мы и повысим. Может, еще и сибирскую язву на тебя повесим?

— Какую еще язву⁈

— Я же говорю — сибирскую. Вон сколько людей скосило. А кто виноват? Непонятно. А без виновных нельзя. Если есть преступление — значит должен быть и виноватый. Вот тебя и сделаем. Сообщником будешь сибирской язвы!

— Да я… — Федя аж задыхаться стал от такого. — Я никогда…

— Да ты успокойся. Нервы береги, Федя, они тебе еще понадобятся. На каторге знаешь как тяжело? Там нервы стальные нужны.

— Да я ничо… товарищ начальник… Меня же обманули…

— Молчать! Все вы так говорите! Конвой! В камеру! Завтра же трибунал! Расстрел! Двойной! Утром и после обеда!

— Товарищ начальник! — заверещал Федя, упав на колени.

В этот момент вперед шагнул Иван Павлович, положив руку на плечо Петракову.

— Василий Андреевич, постойте. Человек он, видно, не злостный. Запутался. Может, стоит дать ему шанс искупить вину?

— Какой еще шанс⁈ — фальшиво возмутился Петраков, но жестом остановил якобы готовящихся войти милиционеров.

— Да, товарищ начальник, дайте шанс! — запричитал задержанный.

— Вот как сделаем, — Иван Павлович повернулся к Феде, глядя на него с обманчивым участием. — Федор, ты хочешь избежать расстрела?

Тот закивал с такой силой, что казалось, голова отвалится.

— Хочу-хочу-хочу, ваше благородие! Ради бога! Не убивайте!

— Тогда слушай внимательно. Ты идешь туда, где должен был встретиться с этим незнакомцем. И говоришь ему, что все сделал. Что тебя никто не задерживал. Что в кабинете начальника милиции действительно стоит сейф, старый, большой. И что к нему ведет окно — мол, ты проверял, оно плохо закрывается, и залезть через него — проще простого. Запомнил?

Федя снова закивал, в его глазах загорелась надежда на спасение.

— Запомнил! Сейф в кабинете… Легко через окно залезть…

— Именно. Ты все расскажешь, он тебе отдаст остальные монеты, и ты свободен. Но если ты хоть словом проболтаешься, что был здесь, хоть видом одним знак подашь… — Иван Павлович его голос стал ледяным. — Тогда Василий Андреевич найдет тебя, где бы ты ни был. И каторга покажется тебе курортом. Понял?

— Понял! Честное слово, понял! Я все сделаю! — залепетал Федя.

Его отпустили. Он выскочил из здания милиции, оглядываясь по сторонам, и пулей помчался в сторону вокзала, где, видимо, и была назначена встреча.

Петраков и Иван Павлович молча наблюдали за ним из окна.

— Надеешься, что этот Шнырь не перепутает ничего? — мрачно спросил начальник милиции.

— Он слишком напуган, чтобы перепутать. Он будет как попугай повторять то, что мы в него вбили.

— Может, за ним следом «хвоста» пустим?

— Нет, Рябинин заметит. И сразу же улизнет, уверен, он даже и такой поворот предусмотрел — хитрый лис. Так что лучше не рисковать. Но с этого дня нужно дежурить в кабинете. Если все срастется, то Рябинин обязательно пожалует.

Петраков с уважением посмотрел на доктора.

— Играешь в четыре хода вперед, Иван Палыч. Ладно. Будем по-твоему.

Охота началась. Иван Павлович сделал свою ставку. Теперь все зависело от того, насколько жадным и самоуверенным окажется его противник.

Глава 17

Еще во времена Керенского, Анне Львовне, как представителю правительственного Комитета и Совета депутатов, была предоставлена комната в общежитии служащих ткацкой мануфактуры. В этой комнате Аннушка в последнее время и жила, Зарное же было под карантином, снятым лишь несколько дней назад. С Зарного ограничения сняли, а вот в Рябиновке и в Ключе пока что оставили — эпидемиологическая обстановка там оставалась сложной.

— Извозчик! Эй, извозчик! Эх-х…

Коляска пролетела мимо, и Иван Палыч разочарованно махнул рукой. Извозчиков в городе осталось не очень много, а деньги обесценились настолько, что и даром никому не были нужны. Только золото! Ну да золотом никто с извозчиками не расплачивался, впрочем, «лихачи» да «ваньки» охотно брали продуктами — американской тушенкой или шматком сала. Ни того, ни другого у бедного доктора, увы, не имелось, так что зря и довил!

Хлопнул дверь, и по ступенькам крыльца спустилась Анна Львовна, как всегда, красивая и элегантная: длинное осеннее пальто с каракулевым воротником и такая же шапочка. Простенько, но без излишеств, кои новая власть недолюбливала.

— Вижу, с извозчиками нынче плохо, — возлюбленная взяла доктора под руку. — Ну, так идем пешком!

— Так далеко же!

— Ничего-ничего, прогуляемся… Погодка-то, а? Ну, когда еще солнышко увидим? Тем более, я знаю короткий путь — дворами.

— Не ходила б ты дворами, Ань, — передернув плечами, недовольно буркнул Иван Палыч.

— Так я одна и не хожу! С подружками. Здесь, на фабрике, хорошие девушки! Такие активные — ужас! — Аннушка расхохоталась. — Представляешь, они уже организовали фабричный комитет! Хозяин-то сбежал, а фабрика теперь им осталась — рабочим. Вот, сюда сворачиваем… тут проходной двор.

Сворачивая в проулок, доктор нащупал в кармане револьвер — в проходных дворах, в «сквозняках», как их еще называли, нередко орудовали шайки. Подстерегали одиноких прохожих, раздевали, грабили.

Еще один двор… В стеклах последнего этажа сверкнуло солнце.

— Теперь направо, — уверенно вела Анна Львовна.

Пахнуло какой-то кислятиной — то ли капустой, то ли скисшим божоле. Иван Палыч поморщился.

— Тут трактир, — спокойно пояснила Аннушка. — Опять все пооткрывались… никого особо не спрашивая.

— Па ди-ики мстпя-ам Забайкалья-а-а! — послышалась вдруг удалая песня и с черного крыльца вывалился в дымину пьяный мужик, упав едва ль не под ноги Ивану Палычу.

— Осторожней, любезный! — доктор поморщился.

Пьяница же приподнялся и захлопал глазами:

— О! Дохтур! Благодетель. Милый ты мо-ой…

В этом грязном опустившемся типе Иван Палыч, наконец, признал того самого мелкого жулика, подосланного Рябинным… Как его? Кузькин? Федоров? Вспомнилась только кличка — Шнырь.

— Благодете-е-ель!

Именно Шнырь должен был навести Рябинина на милицейскую засаду… Но, похоже вот, запил. Хотя… Рябинин найдет и разговорит его в любом виде.

— Благо… ых-х…

— Пойдем-ка быстрее! — Анна Львовна ускорила шаг.

— Па-а ди-иким степя-ам… — послышалось сзади.

— Однако, певец, — хмыкнул доктор. — Ш-шаляпин…

Да-а… А Шнырь, оказывается, пьяница! И можно ли надеяться на такого?

Проходные дворы, слава Богу, закончились, и молодые люди зашагали по тротуару вдоль изрядно запушенного сквера с красивой чугунной оградой. Порывы налетевшего ветра срывали с деревьев последние листья, гнал по тротуару обрывки газет, брошенные окурки и прочий мусор.

— Ну, пришли, наконец! — Иван Палыч завидел знакомое здание и улыбнулся. — Знаешь, милая… Первый раз иду сюда не по делам!

— Как это — не по делам? — засмеялась Аннушка. — У нас с тобой сегодня самое важное в жизни дело!

Уездный исполнительный комитет (сокращено — уисполком) Зареченского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов располагался в хорошо знакомом доктору здании бывшей земской управы. На крыльце дежурили двое молоденьких красногвардейцев с винтовками. Пришлось предъявить мандаты.

Скрипнув, распахнулась дверь…

— Иван Палыч! Анна Львовна! Вот так встреча, — едва не столкнувшись с доктором, рассмеялся худощавый парень с рыжеватой щетиной. В кожанке, при портупее и маузере в полированной деревянной кобуре. При виде его часовые вытянулись и отдали честь.

— Аристотель! — доктор протянул руку. — Рад видеть, рад…

Аристотель Субботин не так давно был назначен командовать уездным отрядом Красной гвардии, и новую свою должность исполнял честно, с охотой и без дураков.

— Как там мои у вас? — улыбнулся Субботин. — С оцеплением справляются?

— Да мышь не проскользнет! — Иван Палыч махнул рукой. — Мы их передислоцировали к Рябиновке и Ключу.

— Да уже доложили! Ладно, побегу — дел по горло! Рад был!

— Мы тоже… Удачи, Аристотель!

Та же лестница, та же приемная, кабинет… И вечно курящая Ольга Яковлевна со своим «Ундервудом»! Ольга Яковлевна еще летом вступила в парию левых эсеров, которые пока что поддерживали большевиков и мели огромнее влияние на крестьянство. Так что с работой у секретаря проблем не возникло. Что же касается убежденного кадета Чарушина, то он с новой властью точек соприкосновения не нашел и сейчас где-то скрывался. Бывшее городские власти в лице Воскобойникова и его зама до самого последнего времени сидели под арестом на бывшей гарнизонной гауптвахте, пока не были отпущены восвояси по приказу председателя уисполкома Гладилина, так же занимавшего должность первого секретаря уездного комитета РСДРП (б).

Большевики, придя к власти, не зверствовали, и даже отпустили под честное слово многих участников Корниловского мятежа во главе с самим Корниловым. Все эти люди сбежали на Дон и Кубань, где тот час же поняли антибольшевистский мятеж.

— Ох ты ж, Боже мой! — выпустив табачный дым, обрадовано ахнула Ольга Яковлевна. — Какие люди! Давненько вас не видела…

— О! На ловца и зверь! — выглянул из кабинета Гладилин.

В сером френче, с усталым лицом и крайне озабоченным видом, он напоминал сейчас начальника штаба при разработке важной военной операции.

— Ну, заходите, заходите, прошу! Ольга Яковлевна, у нас с чаем как?

— Морковный!

— Ну, хоть так…

Убранство кабинета со времен Чарушина тоже поменялось не особенно сильно. Мебель осталась та же, еще с царских времен, а вот место портрета Керенского занял бородатый Карл Маркс.

— Давайте, давайте, садитесь… Как там в Зарном?

— Боремся! Меня сейчас больше беспокоит Рябиновка и Ключ.

— Разберемся! Красногвардейцев направим… и комсомольский отряд!

— Какой-какой отряд? — Аннушка хлопнула глазами.

— А-а, не знаете⁈ — хитровато улыбнулся Гладилин. — Комсомол — Коммунистический союз молодежи. Совершенно новая организация! Учредительный съезд прошел в конце октября… А у нас, в Зареченске, уже есть отряд! А вот Зарное что-то отстает…

Доктор махнул рукой:

— Ой, Сергей Сергеич! Нам бы с эпидемией справиться…

— Справитесь! — убежденно отозвался председатель. — Кстати, Иван Палыч, твое письмо Семашко, в Москву, я передал! С оказией. Так что лично в руки Николаю Александровичу вручат.

— А вот за это — спасибо! Очень жду его советов.

Вошла Ольга Яковлевна, принесла морковный чай:

— Вот, еще и галеты остались. Только вы их в чае размочите — твердые.

— Еще и галеты! — засмеялся Сергей Сергеевич. — Да у нас ныне просто пир… Анна Львовна! А ведь у меня к вам предложение. Не могли бы вы возглавить уездный комитет народного просвещения? Я понимаю — трудно, суетно… и зарплата так себе… Зато паек! Знаете, мы в Зарном хотим расширить школу, сделать полноценную семилетку! Как в реальном училище. Неплохая задумка, а? А что, Зарное — село большое, еще окрестных деревень сколько! Я телеграфировал в Петроград, Луначарскому — он только «за». Так что, ищите учителей, уважаемая Анна Львовна! И для тебя, Иван Палыч, работа найдется и кроме больнички. Кстати, Аглае когда рожать?

— Так в декабре же!

— И тот ваш помощник… Лебедев. Как он?

— Весьма хорош! Дело свое знает.

— Ну, вот! Больница без присмотра не останется…

В приемной послышались голоса. Снова вошла секретарша:

— Сергей Сергеич! Нюра Резанович пришла.

— А! — Гладилин подмигнул гостям. — Сейчас я вас познакомлю… Очень активная девушка! С ткацкой мануфактуры. Помните, я вам про комсомол говорил? Пусть заходит! Нюра, Нюра, заходи!

Вошла рыженькая плотненькая девчушка лет двадцати, с яркими голубыми глазами и задорным курносым носом. Темная длинная юбка, курточка из «чертовой кожи», красная косынка на голове…

— Ну, что же? Знакомьтесь, товарищи! — Гладилин улыбнулся в усы.

Они проговорили еще около часа, потом попрощались и…

— Ой! — Анна Львовна растерянно обернулась на пороге. — Мы ведь чего приходили- то… Заявление подать! Ну, чтоб в брак законный…

* * *

В Зарное они отправились втроем уже на следующий день, утром. Дело было важным, и Гладилин выделил автомобиль, многострадальную «Изотту-Фраскини», доставшуюся уисполкому по наследству от старых времен. Кроме, собственно, пассажиров, еще имелся усатый шофер — дядечка средних лет, и двое вооруженных винтовками парней-красногвардейцев, взятых на всякий случай по настоянию все того же Сергея Сергеевича.

Уж конечно, Иван Палыч не упустил момент и заехал сначала в аптеку, а потом и к Нобелю, глянут, есть ли бензин? В аптеке взяли по разнарядке лекарств, бинтов и всего такого прочего… А вместо Нобеля в складах располагалась контора с непонятным названием «Ревдорснаб». Бензин там имелся, и доктор на радостях взял целый бочонок.

Пока добрались до Зарного, пока развесили объявления о созыве сельского схода, пока созвали, кого смогли — уже и завечерело.

За неимением — пока! — клуба собрались в бывшем трактире. Хозяйка, Феклистова, хмурилась, но выражать открытое недовольство боялась.

Большинство собравшихся составили женщины, мужиков почему-то было мало, хотя доктор знал, что многие, бросив фронт, уже вернулись в село.

— Итак! — поднявшись на импровизированную трибуну, председатель сельского света Степан Пронин постучал по графину. — Сельчане! Дорогие мои… Анну Львовну, думая, нам представлять не надо.

— Знаем, знаем Анну Львовну! Школу когда откроете? Когда учитель будет?

— А вот об этом она вам сейчас расскажет!

Известие об открытии семилетки, поначалу вызвало недоверие… быстро перешедшее в самый бурый восторг!

— Это что же, у нас теперь, как в городе, будет? Гимназия?

— Не гимназия, а советская школа! Учителей найдем. Кто-то будет приезжать из города, а кто-то, может, поселится и здесь… Пока — на постое, или вот здесь в гостинице… А потом, товарищи, у Совета есть планы построить для учителей дом!

— Дом! О как!

После выступления Анны Львовны, слово на минуточку взял Иван Палыч, напомнив сельчанам о необходимости тщательно соблюдать все противоэпидемиологические меры…

— Хоть карантин в Зарном и снят, но… Есть еще Ключ! Рябиновка! А там обстановка опасная.

Ну и вслед за доктором…

— Сельчане! Земляки! — вновь поднялся Пронин. — Хочу вам представить товарища Нюру Резанович, секретаря Зареченского укома комсомола.

— Чего-о-о?

— Товарищи! Комсомол, это…

Нюра говорила громко, понятно и толково. Не затягивая, объяснила, что такое есть комсомол, кого туда принимают и что вообще делают комсомольцы.

— Ну, это молодежь, — пригладив окладистую бороду, отмахнулся лабазник Парфен Акимыч. — А нам ненадобно…

Краем глаза Иван Палыч заметил, как рыжий Андрюшка выскочил на крыльцо. Неужто, парнишка тайком покуривал, чтобы казаться взрослее?

— Вот именно — молодежь! — между тем, продолжала Нюра. — Так что… Эй, молодежь! Давайте же, записывайтесь в отряд! Посмотрим, на что мы способны.

— А со скольких лет можно? — осторожно поинтересовался сын кузнеца Никодима Василий.

— С четырнадцати, пятнадцати…

— А у нас уже есть отряд! — не выдержав, Анютка Пронина подбежала к трибуне. — Скаутский!

Товарищ Нюра Резанович поморщилась:

— Скауты — это буржуи!

— А у нас не буржуи! — обиженно протянула Анюта. — У нас — красные скауты! Верно, ребята?

Нюра неожиданно улыбнулась:

— Ну, раз красные, тогда поможем во всем! И лучших примем в комсомол. Обязательно примем!

С улицы в залу вдруг вбежал Андрюшка. Волнуясь, он замахал руками…

— Там! Там… Пожар! Горит что-то!

— Пожар…

Толпа бросилась с на улицу…

Нет, в самом селе все было в порядке… А вот за рощей вставало самое настоящее зарево!

— Усадьба горит! — ахнул Иван Палыч. — Степан, парни… в машину, живо!

В потрепанную «Изотту-Фраскини» набилось человек семь: кроме водителя и красногвардейцев, еще доктор, его помощник Леонид Лебедев, Роман Романыч и Степан Пронин.

Несмотря не несколько покоцанный внешний вид и отсутствие эмблемы (украли в первые же дни после Февраля), открытый кабриолет быстро набрал скорость и вообще, держался на дороге вполне уверенно, можно сказать пер, как танк, иногда подпрыгивая на ухабах! Мотор работал ровно, мягкая подвеска скрадывала все неровности сельской дороги.

Добрались быстро…

Усадьба Ростовцевых горела, словно факел! Вокруг метались какие-то люди, слышался звон стекла. Кто-то тащил вазу, кто-то картину в золоченой раме, а кто-то — и кадку с фикусом!

— А ну, прекратить грабеж! — выскочив из машины, Пронин выхватил револьвер и выстрели вверх. — Я сказал — прекратить! Что вообще здесь происходит?

Здоровенный мужичага в телогрейке поставил фикус наземь и нехорошо ухмыльнулся:

— Так это… Землю делить пришли! Указ от новой власти вышел — декрет. Вся помещичья земля теперь — наша! Разве не так?

— Так, да не так! — выступил вперед Иван Палыч. — Да, закон такой есть. Но, наделы будут выделяться исполкомом согласно количеству едоков! Все, как положено — с землемерами.

— Да-да! — Пронин опустил револьвер. — А до того времени вся помещичья земля считается государственной и принадлежит советской власти! И вы, там — мародеры… Товарищи красногвардейцы! Готовсь!

Парни взяли винтовки наизготовку. Щелкнули затворы…

— А мы чо? Мы ничо…

Бросив фикус, мужичка бочком продвинулась к тропинке и исчез за деревьями вместе с остальными своими подельникам.

Усадьба жарко пылала!

Вот подбежал какой-то мужичок…

— Я это… сторож…

— Вера Николаевна где? Юра? — закричал доктор.

— Там… на втором этаже заперты. Если еще не сгорели…

Иван Палыч с Лебедевым и Прониным оббежали дом… закричали:

— Вера-а! Юра-а!

Послышался звон стекла и ломкий мальчишеский голос:

— Не подходите! У меня револьвер! Я буду стрелять…

— Живо прыгайте! Юра!

— Иван Павлович? Господин доктор…

— Мать где?

— На диване… Ей плохо…

Доктор посмотрел на своих:

— Ну, что, мужики, поможем? Подсобите-ка…

Миг и доктор уже запрыгнул в окно, закашлялся от удушливого дыма… За ним следом забрался Роман Романыч…

— Юра, живо вниз! Прыгай!

— Но… мама…

— Мы поможем. Прыгай, кому сказано!

Юра прыгнул. Ростовцеву осторожно спустили из окна… Та стонала:

— Oh, quel cauchemar… quelle horreur! (Ах, какой кошмар… какой ужас!)

— Все в машину! — размазывая по щекам сажу, распорядился доктор. — Сначала в больницу…

— Да-а, — глядя на пылающий особняк, протянул Пронин. — А ведь можно было тут школу разместить… или дом призрения… Эх, чего уж теперь! Пожар этот мы не потушим. Да и догорит здесь все скоро.

— Хорошо — на отшибе, — Иван Палыч достал носовой платок — стереть с лица грязь. — На отшибе… Да и дождь…

* * *

После пожара Ростовцевы, слава Богу, устроились у Ксении, проживавшей в пятикомнатной квартире на третьем этажа доходного дома, некогда принадлежавшего родителям девушки, а ныне подвергнутом экспроприации. Родители сбежали в Крым, а сама же Ксения почему-то не торопилась, раздумывала… или просто присматривала себе подходящую партию? Несколько инфантильная, хотя и «рафинире», девушка потихоньку продавала драгоценности, подаренные ей родителями, благо имелся знакомый ювелир. На то и жила. К ней уже наведалась жилищная комиссия, обещали уплотнить, но вот как-то пока не доходили руки.

А тут — нате вам! — родственники-погорельцы. Ну, хотя бы еще пару комнат можно был отспорить!

Часть имущества Веры Николаевны еще до войны было конвертировано во французские ценные бумаги, которые хранились в одном из Парижских банков. Так что Ростовцевы планировали уехать — а, лучше сказать, сбежать! — уже в самое ближайшее время.

Все это Ивану Палычу поведал Юра. Доктор случайно встретил мальчишку на толкучке. Юра продавал грампластинки с записями Шаляпина и Морфесси, и при виде старого знакомого покраснел и даже попытался сделать вид, что не узнал или не заметил доктора.

Да тот уже и сам окликнул:

— Юра! Сморю — ты, не ты?

— Вот… кузина попросила продать… Точнее, обменять на что-нибудь съестное.

— Понятно… Молодец — помогаешь! Ну? Как мама? Как вы, где? А впрочем, что мы здесь-то? На углу, кажется, еще работает кафе… На две чашки желудевого кофе у меня хватит!

— У меня тоже хватит! — рассмеялся подросток. — Давайте, Иван Палыч, лучше я вас угощу.

— Ты? Что ж, изволь… Надеюсь, можешь себе позволить?

Они уселись в кафе-шантане на углу Первой Пролетарской (бывшей Первой Дворянской) и Тополиной. Официант — здесь еще имелись официанты! — принес кофе и мороженое в небольших вазочках тонкого цветного стекла.

— Вот, граждане, извольте-с.

Здесь, в кафе, Юра и поведал доктору почти обо всех делах семьи. В том числе — о финансовых.

— Так что мы скоро уедем, Иван Павлович, — как-то грустно поведал Юра. — Скорее всего, во Францию, в Париж… Как жаль, что нет весточки от братьев! Мама извелась вся — где они, как? А от отца была! Представляете, незадолго до пожара к нам приезжал специальный представитель банка! «Сосьете Женераль», где наши векселя… оказывается, мы у них привилегированные вкладчики! И он передал весть от отца. Он во Франции, в военном госпитале в Фонтенбло… Написать не может — ранен в руку, просто кое-что продиктовал. О, как же мы были рады! А потом сказал, что в связи с переворотом возникли какие-то трудности… что-то там большевики не подписали, и вот, маме пришлось пописать доверенность…

— Доверенность? — доктор удивленно вскинул брови. — Надеюсь, представитель банка не предложил вам перевести деньги на безопасный счет?

— Нет, не на счет! В другую ячейку. Срок аренды старой уже закончился, и могли быть неприятности, — развел руками мальчик. — Я говорю с маминых слов.

— Так-так… — Иван Палыч задумчиво потер переносицу. — А как выглядел этот самый преставитель?

— Ну-у, такой, интеллигентный, в очках… Да, с бородою! Холеная такая, длинная… Как у князя Львова!

Интеллигентный, в очках… Борода… Ну, бороду можно приклеить… Рябинин всегда тяготел к театру! Вот ведь аферист! И тут уже успел. Чутье у него на деньги что ли? Впрочем, не в чутье дело. Работал тут Рябинин не долго, но успел узнать о каждом — через детей в школе, через их родителей и знакомых, — много чего. Вот и приметил всех, кого нужно.

Что ж, скорее всего, Ростовцевы денег своих больше не увидят. Ни в Париже, ни здесь…

Хотя, всяко бывает, может, это и вовсе никакой не Рябинин…

— Он говорил по-французски?

— Нет, по-русски… Он сказал — так ему удобнее, когда мама начала по-французски.

— Юра… Твоя мама ведь образованная женщина… Она не хотела бы поработать в школе? — неожиданно поинтересовался доктор. — Ну, пока вы не уехали… Понимаю, надо спрашивать Веру Николаевну, не тебя… Но, ты не мог бы у нее узнать?

— Хорошо, спрошу… — улыбнувшись, кивнул подросток.

Смеркалось. Простившись с пареньком, Иван Палыч, поеживаясь от редкого ветра, направился в уисполком — здесь было рядом. По пути еще можно было заглянуть в уездное отделение милиции, в штанном расписании которого значился только один начальник — Василий Петраков. Все остальные сотрудники приглашались на добровольной основе, никакой штатной структуры в органах рабочей милиции не было. По-сути — самодеятельность. Хорошо, хоть Гладилин это все понимал и даже здание для отдела милиции выделил! Так уже и называли — отдел. Везде было по-разному — где-то все понимали, где-то — нет… Новый мир только еще строился, а старый был во многом отринут.

Иван же Палыч хотел, чтобы…

Чу!

Впереди что-то громыхнуло! Потом еще…

Выстрелы!

Целая перестрелка…

— Хорошо, что наган с собой, — на ходу подумал доктор. Ноги сами собой несли его к уездному отделу рабочей милиции!

Глава 18

Пригнувшись, Иван Павлович пулей пролетел последние метры до здания милиции. Укрылся за углом здания напротив. Мысль о Рябинине первой вспыхнула в мозгу. Это он! Это точно он! Ловушка сработала! Алчность и авантюризм афериста взяли верх над осторожностью. Значит Шнырь не подвел, и в самом деле рассказал все, как нужно, не выдав их!

Но все же Иван Павлович ожидал ночной кражи, тихого проникновения под покровом ночи, а не этого — дерзкого, почти военного штурма посреди бела дня! Кажется, Рябинин уже окончательно потерял связь с реальностью и почувствовал себя королем мира — то на броневике он, то стреляет в центре города у милицейского участка. Но ничего, быстро охладим его пыл! И за все спросим — и за детей, и за больных сибирской язвой, и даже за Ростовцеву, которую он так коварно обманул.

Доктор пробежал к двери отдела, юркнул в распахнутую дверь.

Внутри царил хаос. В воздухе пахло порохом. Стекло от разбитых окон хрустело под ногами. В приемной никого не было, но откуда-то из глубины, из кабинета Петракова, доносились приглушенные выстрелы, крики и грохот падающей мебели.

Там!

Иван, не раздумывая, ринулся на звук. Стреляя и прикрывая себя, он ворвался в кабинет и замер на пороге.

Картина была сюрреалистичной. Василий Петраков, бледный, окровавленный, опираясь одной рукой на опрокинутый стол (а заодно и укрываясь за ним), другой стрелял из маузера. Его противник прятался за массивным сейфом. Это был Рябинин. Иван узнал его по манере двигаться — ловко, по-кошачьи, с каким-то издевательским изяществом.

На полу, возле распахнутой дверцы сейфа, валялись несколько холстов. Те самые картины. Рябинин успел их вытащить. Да видимо нарвался на вошедшего Петракова. Прижали афериста!

Увидев Ивана, Рябинин не удивился. Его глаза, холодные и насмешливые, блеснули из-под кепки.

— А, доктор! Вовремя! — крикнул он. — Помогите уговорить товарища начальника — он какой-то несговорчивый! Я ведь только за своим пришел. Сувенирами на память.

— Вражина! — прохрипел Петраков и дал еще один выстрел. Пуля отрикошетила от сейфа, звонко ударив в стену.

Рябинин даже не вздрогнул.

— Нервы, Василий, нервы. При таком раскладе долго не проживешь. Обратись к доктору, он тебе поможет. Поможете, Иван Павлович?

— Рябинин! — резко крикнул Иван, делая шаг вперед, вскидывая оружие. — Брось револьвер! Ты окружен! Кончай этот цирк!

Рябинин в ответ лишь оскалился. Его взгляд скользнул по картинам, валявшимся у его ног, потом по лицам милиционеров, что укрылись за дверьми. Он понимал, что проиграл. Но сдаваться не собирался.

— Цирк только начинается, доктор, — просипел он, и его свободная рука резким, отработанным движением рванула за пояс.

Иван первым понял, что сейчас произойдет.

— Граната! Ложись! — заорал он, бросаясь на Петракова и пытаясь свалить его за массивный дубовый шкаф.

Но было уже поздно.

Что-то полетело в центр комнаты. Расчет был прост — не убить, а создать хаос.

— Все на пол!

Милиционеры в дверях инстинктивно отпрянули.

Грохот был оглушительным. С потолка посыпалась штукатурка, со стола свалилась пишущая машинка, воздух наполнился едкой, удушающей взвесью пыли, дыма и запаха гари. Осколки табуретки, развороченной взрывом, со свистом впились в стены.

Иван, оглушенный, на мгновение потерял ориентацию. В ушах зазвенело, а в глазах все поплыло. Вот ведь черт! Под пулями ходил, от ножей уклонялся, а вот чтобы граната… это впервые.

Доктор откашлялся, пытаясь выдавить из легких дым. Пару раз отвесил себе пощечину — чтобы скорее прийти в себя.

— Держать его! Уходит! — прорычал кто-то сквозь кашель. Это был Петраков. Он, весь в белой пыли, словно призрак, поднялся на одно колено, целясь из маузера в облако дыма, где секунду назад стоял Рябинин.

Но афериста там уже не было.

Он использовал эти секунды замешательства с хладнокровной гениальностью отчаяния. Пока все падали и закрывались от осколков, он не стал прорываться к дверям, где уже оправлялись милиционеры. Вместо этого он рванул к маленькой, почти игрушечной форточке, ведущей в глухой задний двор. Она была забита гвоздем на зиму, но на это он плевал.

Схватив тяжелый дубовый табурет, оставшийся чудом целым, он с силой, нечеловеческой для его щуплой фигуры, запустил его в стекло. С треском и звоном рама вместе с гвоздями вылетела наружу, открывая узкий лаз. Туда аферист и прыгнул.

— Стой! — крикнул Петраков и выстрелил.

Пуля ударила в стену в сантиметре от головы Рябинина, осыпав его кирпичной крошкой. Тот даже не оглянулся.

Петраков выругался и начал оседать, держась за грудь.

— Лови его! — закричал Иван, вскакивая на ноги и пулей вылетая из кабинета. Он видел лишь мелькающую тень, уже перемахивающую через задний забор.

Ярость и азарт погони затмили все. Он должен был его догнать. Должен!

Не уйдет, аферист!

Доктор рванул через ограду.

Но не пробежав и пары десятков метров, вдруг почувствовал, что его нога стала будто бы ватной и странно горячей. А потом и вовсе подкосилась, не слушаясь, и доктор едва удержался, ухватившись за дерево.

Что за черт?

Он посмотрел вниз. Его правый сапог был разорван чуть выше щиколотки. Из разрыва сочилась алая, пугающе яркая кровь, быстро заливающая кожу. Осколок. От гранаты или от табуретки — неважно. Иван Павлович даже не почувствовал боли в пылу схватки, лишь теперь сквозь адреналин пробилась тупая, нарастающая волна жжения и тяжести.

— Черт! — выругался он сквозь зубы, пытаясь наступить на ногу. Боль пронзила его. Бежать было невозможно.

Подбежали милиционеры.

— Вы в порядке?

— Туда! Он побежал туда! Догнать!

— А вы…

— Со мной все в порядке! Схватите его!

Двое парней рвануло в погоню, но Иван Павлович с горечью понял — Рябинина уже не догнать.

С трудом доктор доковылял назад — нужно было помощь Петракову.

Скрюченная фигура милиционера лежала в углу.

— Василий Андреевич! Ты как? В порядке?

Петраков не ответил. Начальник милиции лежал на боку, в неестественной, скрюченной позе, его френч на груди быстро темнел, пропитываясь густой багровой кровью.

Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем боль в ноге, сжал сердце Ивана Павловича. Он забыл про Рябинина, про побег, про все на свете.

— Василий Андреевич! — хрипло крикнул он и, хромая, почти падая, бросился к нему.

Доктор опустился на колени, скользя в луже крови, и перевернул Петракова на спину. Тот был жив. Его глаза были открыты, они смотрели на потолок, но в них уже не было привычной твердости, лишь туманное недоумение и нарастающая пустота. Из небольшой, почти аккуратной дырочки под ключицей пульсирующе, с каждым ударом ослабевающего пробитого сердца, сочилась темная кровь. Пуля, рикошетом или прямым попаданием — неважно, сделала свое дело.

— Нет, нет, нет… — забормотал Иван, судорожно пытаясь заткнуть рану руками, найти источник кровотечения, наложить жгут. Но жгут был бесполезен — и в глубине души доктор это прекрасно понимал.

— Санитаров! Сюда, быстро! — закричал он в сторону дверей, и его голос сорвался на визгливый, беспомощный вопль.

Петраков медленно перевел на него взгляд. Казалось, он с трудом узнавал его.

— Иван… — его голос был тихим, всего лишь шелестом, едва слышным над гулом в ушах и нарастающей суматохой вокруг. — Догнал… тут сволочь?

— Молчи, Василий, молчи, береги силы, — Иван срывающимся голосом прижал ладонь к ране, пытаясь хоть как-то сдавить ее. Кровь просачивалась сквозь пальцы, теплая и неумолимая. — Держись! Помощь уже близко! Сейчас мы… что-нибудь… Поможем…

Петраков слабо улыбнулся. Улыбка получилась кривой, болезненной.

— Врешь, доктор… — он попытался сделать вдох, но вместо этого его тело сотряс беззвучный, страшный спазм. — Все… вижу… Ничего… Не вышло у нас… с тобой…

— Вышло! Все вышло! — настаивал Иван. — Мы его поймаем! Держись, черт тебя побери!

Но Петраков уже не слышал. Его взгляд снова уплыл куда-то вверх, за потолок, в задымленное небо. Он искал чего-то там, чего никто из живых не мог видеть.

— Мать… — выдохнул он совсем тихо, почти беззвучно. — Прости…

Его грудь замерла. Последняя пульсация крови под пальцами Ивана ослабла и прекратилась. Взгляд, еще секунду назад полный мучительного вопроса, остекленел, утратил всякий смысл и глубину. Голова бессильно откинулась на бок.

Василий Петраков, начальник уездной милиции, умер. Просто и буднично. На грязном полу, среди осколков мебели и обрывков секретных бумаг, в комнате, пропахшей порохом, кровью и пылью. До последнего выполняя свой долг.

* * *

Иван несколько секунд сидел неподвижно, все еще сжимая его плечо, не в силах поверить. Потом его руки сами разжались. Он отшатнулся, упираясь спиной в развороченный сейф. Тишина в комнате стала абсолютной, давящей, нарушаемой лишь его собственным прерывистым дыханием.

Он посмотрел на лицо своего товарища, на которого всего пять минут назад кричал, с которым строил планы, спорил, пил пустой чай. Теперь это было просто восковое, безжизненное лицо.

Рябинин вырвался. Ушел. Но он ответит за эту смерть. За все ответит…

* * *

Прошло два дня. Два дня, которые слились для Ивана Павловича в одну сплошную, серую, болезненную полосу. Рана в ноге оказалась не страшной — осколок извлекли, зашили, обработали. Конечно, открытая рана в такой период — сибирская язва еще до конца не побеждена! — была сильным риском, но Аглая, проводившая операцию, была очень аккуратна и предусмотрительна. Операционную предварительно обработали, помыли, все инструменты прокипятили на два раза, а саму рану буквально залили спиртом. Иван Павлович в шутку предложил еще для надежности прижечь шов, чтобы исключить попадание заразы, но увидев абсолютно серьёзный взгляд Агали, поспешил сообщить, что это всего лишь шутка.

Похороны Петракова состоялись в городе, Были они короткими, скромными, прошедшими под моросящим ноябрьским дождем. Гладилин сказал речь, красногвардейцы дали залп в небо. Иван стоял молча, не в силах найти нужных слов, чувствуя на себе тяжелые, вопрошающие взгляды. Взгляды, которые искали виноватого. И он знал, что виноват — это он задумал эту авантюру с картинами, он выставил их как приманку, не предусмотрев, что Рябинин ответит не воровством, а настоящим штурмом.

Он вернулся в Зарное поздно, промокший до костей и промерзший до глубины души. Усталость была такая, что хотелось рухнуть на койку и не просыпаться сутки. Но сон не шел. За закрытыми глазами вставали картины: взрыв, лицо Рябинина в дыму, искаженное гримасой ярости, и… пустой, остекленевший взгляд Василия Андреевича.

Утром, промозглым и холодным, Доктор шел от конюшни, куда привезла его попутная телега, к больнице, почти не глядя по сторонам. И сначала не обратил внимания на двух мужчин, стоявших у входа. Фигуры в потертых, некогда добротных, а ныне истасканных шинелях, с котомками за плечами. Стояли они как-то неуверенно, переминаясь с ноги на ногу, словно стесняясь собственного присутствия здесь.

Иван уже было прошел мимо, как один из них кашлянул, и что-то знакомое дрогнуло в памяти. Он обернулся, пригляделся сквозь пелену усталости и дождя.

— Деньков? — недоверчиво выдохнул он. И глянул на второго. — Лаврентьев? Пётр Николаевич?

Те обернулись. И да, это были они. Те самые, лесные братья, что служили у Петракова в милиции, его надежная опора, пока их не забрали на тот злополучный фронт. Деньков — коренастый, крепкий, с простым открытым лицом, теперь осунувшийся и постаревший на десять лет. И Лаврентьев — интеллигентный, всегда аккуратный Петр Николаевич, теперь с недельной щетиной и глубокими тенями под глазами. Война сильно изменила их…

— Иван Палыч… — Деньков первым шагнул вперед, и его лицо расплылось в неуверенной, растерянной улыбке. — Здравствуйте.

— Господи… — Иван потер ладонью лицо, смывая капли дождя и навернувшиеся слезы облегчения. — Ребята… Вернулись! Какими судьбами?

В этот момент дверь больницы распахнулась, и на крыльцо выскочила Аглая, накинув на плечи платок. Увидев знакомых мужчин в шинелях, она замерла на мгновение, ее глаза широко распахнулись, в них вспыхнула бешеная, почти болезненная надежда.

— С фронта⁈ — крикнула она. — Вы… вы оттуда? С фронта? Вас ведь тоже забрали, как и Алексея Николаевича, прямо со службы… — она схватила Денькова за рукав шинели. — Скажите… Товарищ Гробовский? Его тоже отпустили? Он… с вами?

На лицах Денькова и Лаврентьева появилось смущенное, виноватое выражение. Они переглянулись.

— Аглая… — начал осторожно Лаврентьев. — Мы… мы в разных частях служили. Про Гробовского ничего не слышали. Простите.

Надежда в ее глазах погасла так же быстро, как и вспыхнула. Она кивнула, сжала губы, отступила на шаг, снова превратившись в строгую, собранную медсестру.

— Ясно. Простите. Заходите, обогрейтесь. Вы промокли.

Иван молча распахнул дверь, жестом приглашая их внутрь. Зашли в кабинет, разместились у печки.

— Сейчас чай поставим. Рассказывайте. Как тут оказались? Я слышал про мятеж…

— Выжили чудом, Иван Палыч, — начал Лаврентьев, глядя в пол. — После того, как нас забрали… ну, вы знаете, все покатилось под откос. Часть разбежалась, часть сдалась. А мы… — он замолчав, переглянулся с Деньковым.

— Мы примкнули к Корнилову, — тихо, но четко договорил за него тот. — Да, Иван Павлович. Мы были среди тех, кто пошел на Петроград.

В кабинете повисло тяжелое молчание. Аглая, стоявшая у двери, замерла.

— Лавр Корнилов? — переспросил Иван, не веря своим ушам.

— Он самый, — кивнул Лаврентьев. — Мы думали… тогда многие думали, что это единственный шанс навести порядок. Остановить хаос. Мы были неправы. Все провалилось. Нас разбили под Пулково. Остатки частей… сдались.

Он замолчал, делая паузу, подбирая слова.

— И вот тут… нас ждал сюрприз. Большевики… они не стали нас расстреливать. Не стали сажать. Комиссар, который принимал наше подразделение, зачитал приказ. «Отпустить всех рядовых участников мятежа под честное слово не поднимать более оружие против Советской власти». Вот так. Нам выдали пропуска и… отпустили. Как скот на вольный выпас. Шли пешком. Голодные, обозленные на всех и вся. Добрались до Зареченска, а там… — он махнул рукой в сторону, где был город. — Узнали, что Василия Андреевича… что Петракова нет. А это единственный человек, кто нам мого помочь бы в нашей ситуации. Прямо с вокзала сюда и направились.

Иван слушал, и камень вины на его душе становился еще тяжелее. Эти двое, его друзья, прошли через мясорубку гражданской войны, были на стороне тех, кого теперь называли врагами. А он тем временем затеял здесь свою маленькую, опасную игру, которая стоила жизни их общему другу.

— Я виноват перед вами, — хрипло сказал он. — И перед Василием. Это я… мой план…

И рассказал им все — про картины, про Рябинина, про план…

— Не корите себя, Иван Палыч, — произнес Лаврентьев. — Вы хотели как лучше. Василий Андреевич… он сам был начальник, сам решение принимал. Он знал, на что шел. Такая уж теперь пора — кто с оружием ходит, тот редко в своей постели помирает.

Он сказал это просто, без пафоса, с какой-то горькой, солдатской прямотой.

— У вас есть куда идти? — спросил Иван Павлович, когда эмоции немного улеглись.

Гости покачали головами, потупили взоры.

— Понятно. Идти вам сейчас некуда. Оставайтесь тогда тут.

— Мы не помешаем, Иван Палыч? — неуверенно спросил Лаврентьев, вежливость в котором не убила даже гражданская война. — Просто мы бы могли обратно в лес… Но холодно уже…

— Ну какой лес? Зимой тоже будете там жить? Оставайтесь тут. У меня закуток есть — лаборатория. Места, правда, кот наплакал. Темно, да и кислотой пахнет, но печка есть, и на полу постелить можно. Стол в сторону отодвинем, или вообще уберем — просторней будет. Не роскошно, но переночевать можно.

— Нам бы только обогреться, Иван Палыч, — простонал Деньков, с наслаждением протягивая озябшие руки к печке. — Спасибо, что не бросили. А там… видно будет. Может, что и найдется в селе под наши способности!

— Найдется, — уверенно, больше для себя, сказал Иван. — Я что-нибудь придумаю. А пока… — он посмотрел на них, на их осунувшиеся, изможденные лица, и в голове сложился план. — А пока помощью мне да Аглае будете. Дел невпроворот. Справитесь с медицинской службой?

— А чего не справится? Силы найдутся, — тут же отозвался Деньков, выпрямляясь. Для солдата предложение работы было лучшим лекарством от тоски. — Приказывайте, товарищ доктор.

— Какие уж там товарищи… — махнул рукой Иван. — Дело вот в чем. У нас тут беда была. Вспышка сибирской язвы.

Лаврентьев непроизвольно сморщился, а Деньков выдохнул:

— Мать честная…

— Да уж, — мрачно кивнул Иван Павлович. — И тот же Рябинин причастен к этому. С трудом, чудом погасили. Карантин сняли. Но… — он тяжело вздохнул, — больные еще есть. Несколько человек в изоляторе. Тяжелые. И за ними уход нужен постоянный. Аглая одна, я один… Санитаров толковых нет. Все наскоро обученные мужики, сами боятся как огня этих больных. Так что ваши руки да мужество очень кстати будут. Перевязки делать, кормить, убираться… Работа неблагодарная, опасная. Но оформить можно будет как санитаров вас, а это уже хоть какая-то зарплата — правда совсем маленькая, но зато питание горячее. Готовы?

— Конечно, Иван Палыч! Еще спрашиваешь! — твердо сказал Лаврентьев. — Мы не медики, но руки из плеч. Что скажете, то и делать будем. Как солдаты.

— Ну, тогда по рукам, — он протянул им руку по очереди. — Сейчас Аглая вас накормит чем бог послал, и с ней же познакомитесь с процедурами. Только предупреждаю — дезинфекция строжайшая. После каждого контакта с больными — руки по локоть мыть, халаты кипятить. Правила нарушать нельзя. Понятно? Это похлеще, чем сапером работать!

— Так точно, — почти по-военному козырнул Деньков.

В этот момент в дверь постучали и вошла Аглая с подносом, на котором дымились две миски с похлебкой и ломоть черного хлеба.

— Вот, подкрепись, ребята, — сказала она, стараясь говорить бодро, но усталость и тревога за Гробовского читались в каждом ее движении.

— Спасибо, сестрица, — Деньков с благодарностью взял миску, но не сдержал взгляда, зыркнул на округлившийся живот медика.

— Гробовский? — тихо спросил Деньков, когда Аглая ушла.

Доктор кивнул, улыбнувшись.

Принялись есть.

Иван наблюдал, как они ели — жадно, по-солдатски, заглатывая горячее, и как вернувшаяся с тетрадкой Аглая коротко, без лишних эмоций, объясняла им основы карантинного режима. Они слушали внимательно, кивая, готовые начать — уже в который для себя раз? — новую жизнь. Доктор понимал, как им будет сложно — он и сам когда-то начал новую жизнь — в прямом смысле.

Глава 19

Погода быстро портилась. Пошел мелкий снег пополам с дождем, Иван Палыч с тревогой посматривал на небо. Еще немного — и стемнеет совсем, да и так-то уже не шибко светло. Ноябрьские дни — они короткие, промелькнут — не заметишь.

Фундамент да прогоревшие обломки бревен — вот и все, что осталось от усадьбы Ростовцевых после недавнего пожара. Относительно целым выглядел лишь флигель, да и из того уже кто-то ушлый выставил добрую половину стекол.

— Ну, где же отец Николай? — оторвался от пепелища Виктор, старый знакомый доктора, недавно назначенный исполнять обязанности начальника уездной милиции вместе погибшего Петракова.

Ну, а кого было еще-то? Комсомолец, со средним образованием — семь классов реального училища — и хоть с каким-то опытом работы, Виктор Красников считался в уисполкоме весьма ценным кадром. Потом у как других-то в милиции, по большому счету, и не было. Так, собирались для чего-то конкретного — и это, конечно, было не дело! Ну, хоть начальника нашли — энергичного и вполне себе молодого — Виктору недавно исполнилось восемнадцать. Худощавый спортивный блондин, нынче он выглядел осунувшимся и бледным.

Именно Красников нынче привез доктора из города на старом «Лорен-Дитрихе», предоставленным уисполкомом. Следовало разобраться с поджогом и разграблением усадьбы, и дело это советская власть вовсе не собиралась пускать на самотек: все дворянские гнезда подлежали самому строгому учету на предмет конфискации и использования в интересах трудового народа.

— Эх, не уследили, — отогнав приблудившегося пса, милиционер махнул рукой. — Права Анна Львовна — славная бы была школа! Старое-то здание для новой — маловато. Э, да что уж теперь! Как отец Николай? Придет?

— Обещал — придет, — хмуро кивнул Иван Палыч. — Наш батюшка, Витя, слов на ветер не бросает. Славный и начитанный человек. Вот бы его к нам в школу!

— Что-о? — Красников закашлялся. — Иван Палыч, вы что же, предлагаете в школе Закон Божий ввести? Да за это же…

— Э, Виктор! Голову-то включи, — осматриваясь, усмехнулся доктор. — Отец Николай — человек начитанный и, так сказать, самых передовых взглядов. Он и историю может преподавать и географию — запросто!

— Да нельзя же священнику — в советской школе! При всем моем уважении… Как вы не понимаете, Иван Палыч?

Доктор все прекрасно понимал. Как врачу и человеку, ответственному за всю уездную медицину, ему вовсе не обязательно было торчать сейчас здесь, с юным начальником милиции, оказывая тому всяческое содействие в расследовании грабежа и поджога. Как врачу — нет… Однако Иван Палыч (Артем!) все же решил немножко переделать этот становившийся все более жестоким мир. В меру своих сил и знаний о будущем.

Вот сейчас и помогал Красникову: нужно же было протолкнуть куда-то Лаврентьева с Деньковым! В больничке, да и вообще в Зарном, им было слишком опасно. Пристав! С урядником! Да еще и «корниловцы», хот и прощеные советской властью. Ох, власть эта уже очень скоро озлобится, уже и создания ВЧК недолго осталось ждать! Так надо не дожидаться, а менять мир под себя… насколько получится.

Говорите, священнику в школе нельзя? Ну-ну… посмотрим… Кстати, с отцом Николаем тоже договаривался лично Иван Палыч — насчет фотографий места происшествия. Священник обещался помочь, но, вот пока что-то запаздывал.

А юного начальника милиции нужно было подбодрить!

— Вить, ты вообще, как на новом месте?

— Да плохо Иван Палыч! — Виктор махнул рукой и вздохнул. — Знаете, вот Василий Андреевич — он такой бы, такой… Все понимал, у всех учился. Даже у бывших сыскных! Вот, поручик Гробовский был — это же кладезь просто! Жаль, что его нет… А я — что? У меня и в подчинении-то никого! Все же на личных связях держится. Нет у нас сотрудников — есть только добровольцы, абстрактный вооруженный народ! А так нельзя, Иван Палыч! Сами знаете, мазурики совсем обнаглели. И после того нападения в городе шепчутся — мол, милиция и себя-то не может защитить! Потому что нет ее, милиции! На словах — есть, а по сути — нету. Ну, нельзя же так — на добровольцах… Нет, парни, конечно, хорошие, но… Сотрудники должны быть! Кадры, должности, обучение… в конце концов — хороший паек! Да, паек, а как же? Может быть, форма даже.

— Э, Виктор! — шутливо погрозил пальцем доктор. — Царскую полицию хотите возродить?

— Не царскую, Иван Палыч — народную! И не я один. Вот, и постановление вышло, — молодой человек благоговейно вытащил из кармана сложенный в четверть листок. — Так и называется «О рабочей милиции»… Вот тут и об отделах сказано! Но, пока — увы… Нескоро дело делается!

— Так, может, просто поторопиться? — улыбнулся доктор. — Штат набрать.

— Шта-ат?

— Я поговорю с Гладилиным, он против не будет… Кстати, Витя, у нас в медицине, еще хуже! Нет центрального органа вообще. И при царях не имелось, хотя, неудачная попытка была. А так, все, как и у вас. Как хотите, так и крутитесь! Ну, разве можно? Я даже об этом с товарищем Лениным говорил, председателем Совнаркома! — вспоминая ту беседу, Иван Палыч прищурился.

— Вы… Вы с Лениным говорили? — удивленно переспросил Красников.

Доктор пожал плечами:

— Ну, да. И он меня, кстати, поддержал! А вы говорите — священнику в школе нельзя. Владимир Ильич бы, знаете, что вам на это сказал? Узко мыслите, батенька! Кстати, сам товарищ Сталин — бывший семинарист! Ну, который из наркомата по национальностям… А вот, кстати, и отец Николай!

На большаке показалась одноколка, запряженная каурой лошадкою. Свернув к пепелищу, сидевший в коляске священник натянул вожжи, улыбнулся:

— Тпр-ру! Здравствуйте, товарищи миряне! Ну, что тут фотографировать?

Рядом, на сиденье, виднелся большой квадратный аппарат с треногой.

— Да вот, пожалуй, общий план… — показал Красников. — И крупно — флигель.

— А флигель-то подновить, так и жить можно! — устраивая фотокамеру, отец Николай рассмеялся.

Молодой, крепкий, подвижный, с аккуратно подстриженной бородою, он сильно прихрамывал — последствия фронтового ранения.

— Ну да, стекла вставил — и живи себе, — согласно кивнул доктор. — Тем более, хозяева-то есть. Отче! А что с ремонтом церкви? Вы ж куда-то деньги внесли…

— Да внес, — отец Николай махнул рукой. — Видать, попутал нечистый… Без толку все!

— А что за контора-то?

— «Международные цепеллины»… или как-то так! — священник поправил на голове скуфейку. — Учитель наш бывший посоветовал — господин Рябинин…

Иван Палыч едва сдержал смех: Рябинин посоветовал… ну да, ну да…

— Аферист ваш Рябинин! Вернее — наш, — нахмурился Виктор. — Даже не знаю, как его и поймать? Опять на живца? Так уже пробовали… эх!

— Так, коли аферист, надо объявления дать, в газетах, — отвернувшись от камеры, отец Николай пригладил бороду. — Награду за поимку объявить.

Красников рассмеялся:

— Ха! Награду… Разве только усиленным пайком!

— А ведь неплохая мысль! — тут же осенило и доктора. — Так ведь и надо сделать, а?

Действительно — дать во всех газетах приметы, листовки развесить на всех углах — «разыскивается опасный преступник» и все такое. Чтоб у этого гада Рябинина земля под ногами горела, чтоб с оглядкой ходил и в каждом предателя видел! Он же многих обманул, кинул… глядишь и… Все же не Фантомас — обычный человек. Хотя, да — хитрый, беспринципный, жестокий… и в чем-то даже талантливый.

— У тебя ж, Виктор, есть знакомый журналист… Ах, — Иван Палыч с сожалением покусал губы. — Это у Петракова был… Эх, Василий, Василий.

— Так журналиста и я знаю, — улыбнулся Красников. — Он в гимназии, рядом, учился. Да во все газеты приметы дадим! Которые еще не закрылись. Отец Николай… снимки-то когда готовы будут?

— Так завтра уже, — улыбнулся священник. — Вечером проявлю пластинки, отпечатаю… Господи! Так у меня же и господина Рябинина фотографии есть! Ну, со школьного спектакля, с «Гамлета».

— А вот это весьма кстати! — начальник милиции радостно потер руки. — С Иваном Палычем передадите? Он в город часто… Ну, или с Анной Львовной.

— Считайте — договорились!

Откланявшись, отец Николай пристроил камеру с треногой обратно в коляску, уселся рядом и взялся за вожжи:

— Н-но!

Иван Палыч и Красников зашагали к машине.

— Славный какой батюшка! — вдруг восхитился Виктор. — И фотодело знает, и вообще… Вот бы его к нам, криминалистом! Фотографировать, отпечатки пальцев снимать… Эх — увы! У нас же все добровольно. А вот если б паек…

— Ничего, Витя, — утешил доктор. — Думаю, скоро будет у вас и штат, и паек, и даже форма. И — автомобили!

— Ну уж, Иван Палыч — так-то уж не мечтайте!

Доктор потер переносицу и склонил голову набок:

— Говорите, добровольцы? Есть у меня на примете кое-какие старые кадры…

— Становые? — прищурился Красников. — Пристав с урядником? Да, совсем забыл… вот… читайте!

Он вытащил из кармана тетрадный листок, исписанный корявым детским почерком с большим количеством грамматических ошибок:

— «Настоясчим спешу сообчить, што в больнице в Зарном скрываются враги и контра. А именно бывший пристав Лаврентьев и с ним бывший урядник Деньков»…

— Что скажете? — испытующе поинтересовался милиционер. — Дети уже пишут!

— Да нет, Виктор, не дети… — доктор покачал головой. — «Настоящим спешу сообщить»… Дети так не говорят! Под диктовку взрослого писано… И…

Иван Палыч вдруг поднес листок к носу, понюхал:

— Борщом пахнет… Нынче у нас в трактире почти каждый день борщ! Свеклы уродилось много… А не гражданка ли это Феклистова написала? Ты б, Витя, ее б в секретные сотрудники взял. Трактир — место нужное!

— Ну, Иван Палыч — мы ж не царская охранка! — обидчиво встрепенулся Красников. — Нам такие сотрудники без надобности… Нам народ будет помогать! От чистого сердца.

— Ну-ну… И много уже помощников?

— Да вот же ж! — милиционер потряс листком.

Иван Палыч развел руками:

— Так это анонимка вообще-то…

— Ну-у… Так, что, в самом деле, враги в больнице скрываются? — подозрительно глянув на собеседника, поинтересовался Виктор.

Однако, доктора уже давно не так-то легко было смутить:

— Во-первых — не враги, а бывшие враги, прощенные, между прочим, советской властью. Во-вторых — не скрываются, а работают — санитарами. Персонала у нас нехватка, а дел полно… И, в третьих, со временем я тебе их порекомендовал к себе в милицию взять. Ну, когда штаты установят. Профессионалы крепкие!

— Вы серьезно, Иван Палыч? Пристава и урядника — в милиционеры⁈

— А что такого-то? Генералов, вон, в новую армию берут… Тот же Брусилов… И офицеров — тоже. Чем милиция хуже-то?

— Ну-у… — Красников не знал, что и ответить. — Пусть пока в санитарах… А потом — поглядим. Все-таки, бывшие царские сатрапы!

— Мое дело — предложить, — развел руками доктор. — А насчет поджигателей, Витя, я тебе список накидаю.

— Вот это было бы не худо! Иван Палыч, вас у больницы высадить?

— Да, давай там…

* * *

Кто-то сдал бывших становых. Ну да, скорее всего — Феклистова. Зачем? Решила подладиться к новой власти? Впрочем, кто угодно мог — пристава с урядником в Зарном каждая собака знала, тайну все равно было не утаить. Так что, уж, наверное, лучше так — чтоб власти в курсе. Ох, Витя, Витя… начальник из тебя… Наивный экзальтированный юноша! Вот, как с таким Рябинина ловить? А кстати, покойный Василий Андреевич ненамного и старше был. Но, конечно, пообтерся, набрался полицейского опыта… От того же Гробовского, с которым, хоть немного, но поработал. Эх, Алексей Николаевич, где ж тебя носит-то? На фонте? Так, с Германией, вроде бы, перемирие… переговоры в Брест-Литовске идут, все газеты только об этом и пишут. А, между прочим, Аглае в декабре рожать! Совсем уже скоро. А ты все не возвращаешься…

* * *

Вечером, уже дома, в гостиничном номере, в дверь вдруг постучали. Доктор непроизвольно вздрогнул. Кто бы это мог быть? Анна Львовна нынче ночевала в городе, а никаких гостей Иван Палыч, на ночь глядя, не ждал и вообще-то, планировал крепко задуматься о том, как поймать Рябинина, поскольку от нового начальника милиции толку в этом смысле пока что было, как с козла молока. А он, Артем, все же был человек продвинутый, из двадцать первого века. Сериальчики детективные посматривал, так, между делом… правда, сильно подозревал, что в сериалах все время врали, но…

Стук повторился.

— Войдите, не заперто.

Вошел председатель сельсовета Пронин:

— Не спите еще, Иван Палыч? Мне бы посоветоваться… А то товарищ Гладилин уже не у нас, а товарищ Красников уехал…

— Заходи, заходи, Степан, — выйдя из-за стола, гостеприимно предложил доктор. — Сейчас чайку сварганим… У нас замечательный сушеный кипрей! Кстати, весьма полезный.

— Да я, собственно говоря, ненадолго… — председатель все же стеснялся позднего своего визита, и это было видно. — Ну, чай, так чай… Вот что, Иван Палыч. Мне тут кое-что рассказала Анюта… ну, дочка… Они ж со скаутами до сих пор дежурят…

— Черт! — хлопну себя по лбу доктор. — Забыл совсем им сказать. Не надо уже дежурить! Карантин-то с Зарного снят.

— Так они, не у Зарного — у Ключа… Ну, со стороны старой станции. Там заброшенная будка обходчика, пути-то не используются — а ребятам интересно.

Иван Палыч покачал головой:

— Все равно, не стоит ребятам так далеко… Мы туда Красную гвардию выставим, у Субботина попрошу. А ты, Степан Викторович — уж Анютке своей передай. Она ж там за старшую.

— Да уж, — довольно улыбнулся Пронин. — Такая мать-командирша растет… Так вот! Чего я пришел-то… Анютка, как явилась, так рассказала… Видели они на старых путях — обходчика! Представляешь? Я же сам на железной дороге работал — знаю. Что обходчику делать на старых заброшенных путях? Если б их вдруг собрались восстанавливать — я бы знал. Анютка говорить — пожилой такой дядька, но высокий, жилистый, в железнодорожной форме с фуражкой. Вислые пшеничные усы, молоток… С молотком, но без сумки! Обходчик — и без сумки? А гаечный ключ, петарды, флажки — куда? Да и молоток — обычный. А у обходчиков — на длинной ручке. Чтоб лишний раз не кланяться. Ребятишки просто за ним последили… Он на новый перегон пошел. Спрашивается, чего позабыл на старом? И вообще, я такого, с усами, не помню.

— Да мало ли, — отмахнулся доктор. — Может, новых людей набрали — паек-то хороший! А инструментов не хватает — вот и обычный молоток.

— Ну да, так…

Подув в кружку, гость вскинул глаза:

— А вдруг да не так? Иван Палыч, ты про «Викжель» слышал?

Про Викжель слышали все. Исполнительный комитет профсоюза железнодорожников — пожалуй, самая влиятельная организация в России! Поезда-то, хоть как-то, но ходили. А могли и не пойти — если запрещал Викжель! Ну так, в руководстве в основном — меньшевики и эсеры, и всего три большевика. Викжель поначалу не поддерживал новую власть, потом решил поддержать, а нынче вообще требовал создания однородного правительства из представителей всех революционных партий и всерьез угрожал всеобщей транспортной забастовкой! Акты саботажа тоже имели место. Как выразился как-то Гладилин — «с таким друзьями никаких врагов не надо!»

— Могут и на путях каверзу устроить, — задумчиво протянул Пронин. — Вполне. От этого Викжеля всего можно ждать. Иван Палыч, будешь в городе — расскажи Гладилину.

— Ага…

* * *

В городе было не до Викжеля! Гладилин бегал по кабинетам уисполкома и проверял какие-то бумаги, счета… «Ундервуд» трещал пулеметом, растрепанная секретарша нервно курила папиросу за папиросой, прикуривая одну от другой.

— Ольга Яковлевна, а что случилось-то? — войдя в приемную, поинтересовался доктор. — С чего такой аврал-то?

— Из Москвы кого-то ждут! — оторвалась от «Ундервуда» Ольга Яковлевна. — Какое-то видное начальство.

Иван Палыч махнул рукой и присвистнул:

— Ну, ведь из Москвы… не из столицы.

Из коридора в приемную вбежал Гладилин, растрепанный не хуже секретарши:

— А, Иван Палыч! Ты-то мне и нужен. Ты знаешь, кто к нам приезжает? Сам товарищ Семашко! Видный большевик и мой хороший знакомый… Между прочим — по твоему письму! Да-да, что ты так смотришь?

Товарищ Артем неожиданно расхохотался:

— Вообще-то, Николай Александрович едет встречать литерный поезд из Перми, с каким-то там медикаментами. С охраной, по личному поручению Ленина! А заодно, очень хочет встретится с тобой! Почему — не знаю. И что ты, Иван Палыч, ему такое написал?

* * *

Товарищ Семашко приехал на скором московском поезде, который, как ни странно не опоздал, пришел вовремя. На перроне высокого гостя встречало все нынешнее уездное и городское начальство, включая Гладилина и Красникова. Ну и, естественно, Иван Палыч.

Товарищ Артем нервничал и мял в руках кепку — хоть приезжал хороший знакомый, да еще было неизвестно, как он себя поведет и что вздумает проверить? Да и времени-то со времен Парижа и Лонжюмо прошло изрядно — больше шести лет.

Свистнув, паровоз тормозил, окутанный густыми клубами пара. Поплыл вагоны — товарные и парочка пассажирских, путиловских.

— Товарищ Семашко! — вытянув шею, замахал кепкой Гладилин. — Николай Александрович! Бонжур!

— А, Сергей Сергеевич! Бонжур, бонжур… Са ва?

Добротное английское пальто старинного кроя, галстук, кашне, смушковая зимняя шапка…

— Ну, ты Николай Александрович, как есть барин! Са ва… не сказать, чтоб совсем «бьен», но… работаем!

— У тебя, Сергей Сергеич тоже кепочка модная! Поди, с парижских времен? А псевдоним ты правильно сменил. Гладилин! А то товарищ Артем у нас есть уже — Федор Сергеев, в Харькове… А это, я полагаю, доктор Петров? Иван Павлович?

Семашко протянул руку:

— Рад, рад… Владимир Ильич про вас телефонировал! Говорят, все мои мысли ему изложили? По поводу централизованного управления здравоохранением. Ничего, ничего дайте срок — все будет! И управление, и помощь, и клиники… И лучшие в мире врачи!

Лет пятидесяти. Небольшая бородка, усы, высокий лоб. Чуть запавшие глаза смотрят внимательно, цепко.

— Ну, что, товарищи? Литерный приходит завтра в полдень. Так мы с Иваном Павловичем, пожалуй, поедем в это ваше… Зарное. Не терпится своими глазами все посмотреть! Сергей Сергеевич, вы нам, пожалуйста, автомобили организуйте… Для нас и для охраны — со мной пять человек. Владимир Ильич напомнил, чтоб обязательно с охраной! Не смею отказать.

Николай Александрович развел руками и улыбнулся:

— Ну, поедем… Что время зря терять? Сергей Сергеич, литерный остановится на станции Новый Ключ, мы как раз там и сядем. Это далеко вообще?

— На машинах — не очень. Тем более, сейчас подморозило, дорога есть.

Улучив момент, Иван Палыч потянул за рукав Красникова:

— Витя, отправь людей на Новый Ключ. Пусть еще на старую станцию заглянут, в будку обходчика. Мало ли! Если своих не соберешь, попроси Субботина, он не откажет.

* * *

Гладилин остался в городе. Кроме охраны, московского гостя сопровождал лишь сам доктор, да в Зарном к ним примкнул Пронин.

Товарищ Семашко лично осмотрел больных. Надо же, заразы не побоялся.

— Так-так… Как себя чувствуете? Что принимаете? Как лечат? О, у вас тут и санитары имеются! Молодца, молодца… А вам, голубушка, лучше бы поберечься… живот-то…

— Это, Николай Александрович — Аглая Федоровна, заведующая больницей. Прошу любить и жаловать!

— Рад, очень рад, Аглая Федоровна!

Аглая смутилась и покраснела… Но на все вопросы отвечала обстоятельно и толково.

— Молодца! Молодца! — хвалил Семашко.

— Это вот доктор Лебедев из Петрограда…

— Рад! Вы в столице товарища Барсукова, случайно, не знали?

— Увы, — развел руками Леонид.

— Жаль, жаль… Он там у вас возглавил медико-санитарный отдел.

О Николае Александровичие Семашко Иван Палыч (точнее — Артем!), конечно же, знал — изучал на семинара по истории медицины. Одноклассник Пришвина, племянник Плеханова. Рано пришел в революцию… Видный большевик и основатель всей советской медицины!

В гостях у доктора проговорили до полуночи:

— Все верно вы делаете, Иван Павлович! Все правильно. Ай, молодца! Совершенно с вами согласен — без системного подхода побороть эпидемии и наладить врачебную помощь нельзя!

— А значит, требуется централизованный государственный орган! Не так, что кто в лес, кто по дрова… Мне вот даже стыдно было — империя, а министерства здравоохранения просто нет!

* * *

Утром поехали в Ключ, да еще завернули к старому кладбищу, так сказать — в эпицентр.

— Так-так… Значит, говорите, известью? Все правильно — с сибирскою язвой шутки плохи! Я бы на вашем месте вообще все тут огородил — мало ли, скот забредет случайно или ребятишки за грибами пойдут…

— Огородим! — озабоченно покивал Пронин. — Вот, дождемся весны.

Станция Новый Ключ открылась недавно, на второй год войны, и даже не была еще оборудована телеграфом. Лишь небольшой зал ожидания да билетная касса. Ну да Зарное располагалось верстах в десяти — рядом. Телеграф там имелся и даже протянули телефон, правда, линия постоянно рвалась.

Литерный поезд — паровоз и три пассажирских вагона — опоздал на полчаса, что по нынешним временам и опозданием-то не считалось! Выделенные автомобили отпустили — по прямой дороге до города, а до Зарного Пронин и Иван Палыч решили добраться на литерном, заодно и кое-какие вопросы с товарищем Семашко порешать. Тот и так сетовал, что мало времени, так что пришлось пойти навстречу.

Паровоз дал гудок. Поехали. Мягко качнулся вагон. Поплыли за окном елки да давно уже облетевшие осины.

— Я полагаю, надо делать упор на профилактику, вакцинацию, гигиену, — продолжал начатый разговор доктор.

Товарищ Семашко, довольно кивнув, улыбнулся в усы:

— А еще — на ликвидацию социальных основ болезней! На охрану материнства и детства!

Впереди послышался какой-то хлопок… Что-то треснуло…

Иван Палыч вздрогнул и повернулся к Пронину:

— Что это — выстрел?

— Петарда! — усмехнулся тот. — Ничего удивительного. Если впереди что-то с путями, обходчик оставляет на рельсах петарду. Паровоз наезжает и… оп! Дальше ехать нельзя — ждем ремонтной бригады. Хотя… и просто дерево могло на рельсы упасть — тогда быстро… Я все же поду, гляну.

Пронин скрылся за дверью…

— Николай Александрович, — настороженно глянув в окно, доктор повернулся к Семашко. — Если не секрет — а что за медикаменты в вагонах? Коль такое сопровождение… Морфин имеется?

— Да пуда полтора!

Глава 20

Полтора пуда… Это двадцать четыре с половиной килограмма. Морфина…

За меньше убивали не раздумывая. А тут…

А если в деньги перевести? В деньгах это… Это много. Очень много. Настолько много, что за такие деньги можно и на целый поезд напасть.

И ведь что-то там недавно хлопнуло…

Доктор осторожно выглянул в окно.

Поезд, мягко покачиваясь, шел по рельсам, оставляя за собой шлейф пара. За окном мелькали голые осины и редкие ели, покрытые инеем. И вроде бы все спокойно, но… Что-то было не так. Пронин, ушедший проверить, не возвращался, а в вагоне повисла тревожная тишина, нарушаемая лишь стуком колес.

— Иван Павлович, да не волнуйтесь вы так, — махнул рукой Семашко. — Все в порядке.

Хотелось в это верить, но доктор помнил свою службу на санитарном поезде и тех отчаянных бандитов, которые напали на состав. Не побоялись. И в итоге чуть не угробили поезд вместе с его пассажирами. Сейчас же время еще более раздольное. Да к тому же такой груз…

Внезапно из-за деревьев, в полутора верстах от путей, раздался топот копыт. Иван Палыч резко повернулся к окну. Из леска, что тянулся вдоль полотна, вылетела дюжина всадников — темные фигуры в длиннополых шинелях, с винтовками наперевес. Лошади, взмыленные, неслись наперерез поезду, поднимая клубы пыли и сухой листвы.

В ту же секунду воздух разорвал треск выстрелов — пули глухо ударили по обшивке вагона, одна пробила стекло, осыпав пол осколками.

Вот тебе и не волнуйся, товарищ!

— Ложись! — крикнул Иван Палыч, толкая Семашко на пол между сиденьями. Сам он, пригнувшись, рванул к своему саквояжу, где лежал старый наган, прихваченный еще из больницы на всякий случай.

В вагоне началась суета: двое охранников, сопровождавших Семашко, вскочили, хватая винтовки, третий бросился к окну, но тут же отшатнулся — пуля царапнула ему щеку, кровь брызнула на стену.

— Бандиты! — прохрипел Пронин, вваливаясь в вагон. Его лицо было бледным, шинель порвана у плеча. — Дюжина, не меньше! На лошадях, идут вдоль путей!

— Это за грузом? Морфин? — спросил Семашко, став уже не таким веселым.

— Или за вами, Николай Александрович, — мрачно отозвался доктор, проверяя барабан нагана. — Вы же не просто доктор, а большевик с именем. Кому-то могли быть не по нраву ваши планы.

Семашко задумался еще глубже.

Перестрелка набирала обороты. Охранники заняли позиции у окон. Снаружи доносились крики бандитов, ржание лошадей и свист пуль. Поезд, несмотря на петарду, не останавливался — машинист, видимо, решил гнать до станции, надеясь получить оттуда огневую поддержку. Но до станции еще нужно было для доехать…

Иван Палыч, присев у разбитого окна, высунулся и дал два выстрела в сторону ближайшего всадника. Тот качнулся в седле, но удержался и скрылся за деревьями.

«Кто они? — соображал доктор, перезаряжая наган. — Рябинин? Нет, слишком много их… Он один работает, с подельниками, но не с таким отрядом. Дезертиры? Остатки белых? Или Викжель саботаж устроил? Эти могли».

В его голове вихрем проносились мысли. Полтора пуда морфина — это тебе не «зеленка» и не валерьянка. Это целое состояние на черном рынке. В Петрограде или Москве за такой груз можно было выручить десятки, а то и сотни тысяч рублей, особенно сейчас, когда аптеки пусты, а наркоманы готовы платить золотом.

Но и Семашко списывать со счетов не стоит… Его смерть могла бы стать ударом для большевиков — будущий наркомздрав, правая рука Ленина по медицине. Убить его на глазах уезда — это сигнал, что новая власть слаба. Или и то, и другое? Груз и политика?

Нельзя планам бандитов осуществиться! Никак нельзя!

Пуля влетела в вагон, пробив перегородку в дюйме от головы доктора. Он выругался, прицелился и выстрелил снова — один из всадников, низкорослый, в фуражке, выронил винтовку и схватился за плечо.

Остальные не отставали, держась ближе к лесу, чтобы укрыться от огня. Их кони шли наравне с поездом, а выстрелы становились точнее. Охранник у соседнего окна вскрикнул, пуля попала ему в руку, винтовка выпала на пол.

— Иван Палыч, патроны! — крикнул другой охранник, молодой парень с трясущимися руками. Доктор метнулся к ящику под сиденьем, где хранились запасные обоймы, и кинул ему пачку.

— Держись! — рявкнул он, возвращаясь к окну. — Новый Ключ близко?

— Версты три еще! — отозвался Пронин, стреляя из револьвера. — Если Субботин людей прислал, то, может, встретим подмогу!

— Николай Александрович, держитесь за мной! — крикнул доктор, перезаряжая наган. — Да не высовывайтесь вы к окну!

Семашко кивнул. Он сжал в руке портфель с бумагами, словно это могло его защитить.

Очередной выстрел пробил обшивку, задев потолок. Щепки посыпались на пол. Бандиты, осмелев, приблизились — теперь доктор видел их лица: заросшие, в шинелях, явно не новых, но и не рваных. Один, с черной бородой, кричал что-то, размахивая саблей. Похоже, он был за главного. Иван Палыч прицелился, но в этот момент поезд дернулся, и пуля ушла в воздух.

— Черт, держат дистанцию! Хитрят, — выругался Пронин. — Если они пути впереди разобрали, нам конец!

Иван Палыч бросил взгляд на лес. Всадники маневрировали, уходя от огня, но не отступали. Эх, сложно будет их победить. Вот если бы подмога…

Подмога пришла откуда не ждали.

Вдруг из-за леска, с противоположной стороны путей, раздался новый топот копыт. Иван Палыч замер, ожидая подкрепления бандитов, но вместо этого из-за деревьев вылетели двое всадников — знакомые фигуры в поношенных шинелях, с охотничьими ружьями наперевес. Лаврентьев и Деньков! Бывший пристав и урядник с суровыми лицами гнали лошадей во весь опор, держась ближе к поезду.

— Пётр Николаевич! — крикнул Пронин, высунувшись из окна. — Сюда, к вагону!

Лаврентьев махнул рукой, давая понять, что услышал. Его конь, серый в яблоках, рванул вперед, обгоняя поезд. Деньков держался чуть позади, стреляя из двустволки. Один из бандитов, задетый зарядом дроби, выронил винтовку и свалился с лошади, но остальные тут же перегруппировались, открыв огонь по новым противникам.

— Откуда они? — прохрипел Семашко, выглядывая из-за сиденья.

— Верно на охоте были, — ответил Иван Палыч, стреляя в сторону чернобородого. — Услышали выстрелы, примчались. Славные ребята! Помогут!

Пригнувшись к гриве коня, Лаврентьев выстрелил из винтовки — один из бандитов схватился за грудь и рухнул в траву.

«Петр Николаевич никогда мимо не бьет!» — улыбнулся Иван Павлович.

Деньков перезарядил двустволку, дал залп по другой группе всадников, заставив их отшатнуться к лесу. Но бандиты не отступали. Их предводитель, чернобородый, крикнул что-то, и двое всадников отделились, пытаясь обойти Лаврентьева с фланга. Пуля просвистела над головой пристава, задев его фуражку, но он лишь выругался и продолжил стрелять.

— Иван Палыч, прикрой! — крикнул Лаврентьев, направляя коня ближе к вагону.

Доктор высунулся из окна, дав два выстрела по бандиту, который целился в пристава. Пуля ушла в сторону, но заставила того пригнуться.

Поезд дернулся, замедляя ход — видимо, машинист всё же решил остановиться, опасаясь поврежденных путей. Бандиты, почуяв слабину, усилили натиск, выстрелы загрохотали с новой силой. Одна пуля пробила стену вагона, задев плечо Пронина. Тот выругался, но продолжал стрелять, держась за рану.

— Николай Александрович, к двери! — крикнул Иван Палыч, помогая Семашко подняться. — Если остановимся, попробуем увести вас в лес!

Лаврентьев, заметив, что поезд замедляется, и быстро понял маневр, который хотят сделать сидящие в нем — все-таки бывший пристав, понимает что к чему, — направил коня прямо к вагону, крикнул:

— Доктор, держитесь! Мы их задержим, но вы уводите товарища!

Деньков, стреляя из двустволки, пытался отогнать бандитов, но те, перегруппировавшись, начали окружать поезд. Чернобородый предводитель поднял саблю, указывая на вагон с медикаментами.

Среди бандитов, в гуще всадников, мелькнуло знакомое лицо — узкое, с острой бородкой, в низко надвинутой фуражке. Рябинин? Доктор прищурился, но фигура тут же скрылась за деревьями. Нет, показалось. Слишком много этого афериста стало в последнее время — вот и мерещится.

Или всё-таки он? Иван Палыч тряхнул головой, отгоняя мысль. Рябинин — одиночка, мелкий жулик, а не главарь такой банды. Вряд ли он.

Пуля просвистела над ухом, задев раму окна. Доктор выстрелил в ответ, целясь в чернобородого, но тот увернулся, уведя коня в сторону. Лаврентьев, скакавший ближе к вагону, крикнул:

— Доктор, береги патроны! Я сам его!

Деньков перезарядил двустволку, дал залп, и один из бандитов, схватившись за бок, свалился с лошади. Но остальные, перегруппировавшись, снова пошли в атаку, их кони почти догнали поезд.

Издалека раздался новый топот копыт и отрывистые выкрики. Иван Палыч выглянул в окно и увидел, как из-за поворота, поднимая пыль, мчится отряд — десять человек в шинелях, с красными повязками на рукавах. Ага, а вот и Красная гвардия Аристотеля Субботина! Встречают Семашко! Как же вы вовремя, ребятки!

— Подмога! — заорал Пронин, оживившись, несмотря на рану. — Субботин, молодец!

Красногвардейцы, вооруженные винтовками и двумя пулеметами «Льюис», рассыпались по полю, занимая позиции. Их командир Субботин бесстрашно скакал впереди, размахивая револьвером.

— Огонь по бандитам! — рявкнул он, и гвардейцы дали залп.

Два всадника-бандита рухнули, их кони, обезумев, понеслись в лес. Чернобородый предводитель крикнул что-то, пытаясь собрать своих, но Красная гвардия не дала им опомниться. Пулемет затрещал, выкашивая траву и заставляя бандитов метаться в поисках укрытия.

Лаврентьев и Деньков, воодушевившись подмогой, усилили натиск. Пётр Николаевич выстрелил из винтовки, и еще один бандит вывалился из седла. Деньков, гарцуя на месте, дал залп дробью, отгоняя тех, кто пытался подобраться к вагону с медикаментами. Иван Палыч, воспользовавшись замешательством врагов, прицелился в чернобородого.

Выстрел! — и чернобородый свалился кулем на землю.

Поезд, скрипя, набрал ход — машинист, видимо, убедился, что пути впереди целы. И минут за пять домчал до Зарного. Иван Палыч, вытирая пот со лба, посмотрел на Семашко.

— Николай Александрович, вы целы?

— Цел, цел, — отозвался тот, поднимаясь с пола. Его пальто было покрыто пылью, но глаза горели. — Молодцы ваши люди, доктор! А кто эти двое на конях? Не из Красной гвардии, вижу.

— Лаврентьев и Деньков, — ответил Иван Палыч, выглядывая в окно. — Бывшие царские, но теперь с нами. Санитарами в Зарном работают. Да вы видели… Хорошие мужики, профессионалы.

— Профессионалы, говорите? — Семашко усмехнулся. — Ну, вижу. А бандиты… Кто такие? За морфином?

— Не уверен, — нахмурился доктор, снова вспомнив мелькнувшее лицо, похожее на Рябинина. — Может, за грузом, а может, за вами. Или и то, и другое. Надо разбираться.

Лаврентьев и Деньков, отстреляв последние патроны, подъехали к вагону, их кони тяжело дышали.

— Иван Палыч, живы? — крикнул Лаврентьев, снимая фуражку и вытирая пот. — Эти гады знали, за чем идут. Не простые разбойники.

— Вижу, — кивнул доктор. — Пётр Николаевич, спасибо вам с Деньковым. Если б не вы…

— Да бросьте, — отмахнулся бывший пристав. — На охоте были. А тут услышали выстрелы, не могли мимо пройти. Но, Иван Павлович, тут что-то нечисто. Этих молодчиков кто-то навел. Надо бы, чтобы Красников разобрался.

— Разберётся, — кивнул Иван Павлович. — Обязательно разберется.

* * *

Холодный ноябрьский ветер гнал по платформе сухие листья, а редкие фонари едва разгоняли тьму. После нападения бандитов вагон выглядел плачевно: разбитые окна, следы пуль на обшивке, запах пороха, всё ещё витавший в воздухе. Аглая Федоровна, встретившая поезд, тут же организовала разгрузку части медикаментов, а раненого Пронина отправили в больницу под присмотр санитаров. Лаврентьев и Деньков, отдав лошадей местным, остались на станции, чтобы дождаться Субботина и его красногвардейцев, всё ещё гонявших остатки бандитов в лесу.

Семашко, стряхнув пыль с пальто, оглядел станцию и решительно заявил:

— Иван Палыч, возвращаться в город сегодня неразумно. Темно, да и после такого… Переночую-ка я в Зарном. Есть тут где остановиться?

Доктор кивнул:

— Есть, Николай Александрович. «Гранд-Отель» — громкое название, но, по сути, просто гостиница в селе, бывший трактир. Я там сам комнату снимаю. Чисто, тепло, чайник всегда горячий. Пойдёмте, размещу вас.

— Отлично, — улыбнулся Семашко, поправляя смушковую шапку. — После этой скачки под пулями чай и беседа — лучшее лекарство. Да и о делах наших медицинских поговорить надо.

Они зашагали к «Гранд-Отелю» — двухэтажному деревянному зданию с покосившимся крыльцом, которое, несмотря на название, больше походило на постоялый двор.

Иван Палыч ликовал. Сам Семашко заехал в Зарное, да еще и остался с ночевкой! Это очень хороший шанс сказать ему нужные слова о медицине, которые у него конечно имелись. Историю развития медицины он знал хорошо и понимал, что нужно сделать. Если удастся хотя бы часть информации донести до Семашко, то будет очень хорошо. Кто знает, может быть именно это беседа повернет вектор истории в другую сторону, не такую кровавую?

Заняв свою привычную каморку, Иван Павлович переоделся и присоединился к гостю, которому в его комнате подали чай. Охрана Семашко — трое уцелевших красногвардейцев — расположилась внизу, у входа, настороженно поглядывая на улицу.

В комнате, освещённой тусклой керосиновой лампой, потрескивал самовар. Семашко, сняв пальто и галстук, устроился за столом, пододвинув к себе кружку с горячим чаем из сушёного кипрея. Иван Палыч, сидя напротив, задумчиво смотрел в окно, где в темноте мелькали редкие огоньки. Мысли о нападении не отпускали: кто эти бандиты? За морфином шли или за Семашко? И было ли среди них лицо Рябинина? Но разговор с Николаем Александровичем быстро увлёк его в другую сторону.

— Иван Палыч, — начал Семашко, отхлебнув чай, — вы сегодня не только доктор, но и боец оказались!

— Приходится! Время такое.

— Время и в самом деле необычное. Новое… — кивнул Семашко. — А я всё думаю: как нам медицину в этой новой России поднять? Эпидемии, разруха, врачей не хватает, больницы пустеют… Я вижу, вы человек интеллектуальный, определенными соображениями обладаете. Какие ваши мысли, как человека, который за уездную медицину отвечает?

Доктор улыбнулся. Решил говорить осторожно, чтобы ненавязчиво направить Семашко к правильным идеям.

— Николай Александрович, главное — система. Об этом я уже говорил вам. Без системы мы как без рук. Нужен центральный орган, который всё здравоохранение объединит. Не так, как при царе, когда каждая губерния сама по себе крутилась. Наркомздрав, например. Все больницы, аптеки, медучилища — под единое управление. И упор на профилактику, как я и говорил: вакцинация, санитария, чистая вода. Эпидемии вроде тифа или сибирской язвы, что у нас тут была, — это не только про лекарства, но и про то, как люди живут. Нет канализации, нет чистоты — никакие морфины не спасут.

Семашко, внимательно слушая, кивнул.

— Согласен, Иван Палыч! Профилактика — основа. Я и сам Владимиру Ильичу говорил: без ликвидации социальных причин болезней — нищеты, грязи, голода — медицина будет только заплатки ставить. Но вы дальше расскажите, у вас, вижу, мысли свежие!

Доктор, вдохновлённый интересом собеседника, продолжил, осторожно вплетая идеи из будущего:

— Надо учить врачей и фельдшеров. Не десятками, а тысячами. Открывать училища, как в Зарном школу планировали. И не просто лечить, а просвещать народ: гигиена, правильное питание, физкультура. В больницах — единые стандарты лечения, чтобы не каждый доктор свои рецепты выдумывал. И оборудование! Рентген, например, уже есть, но его мало. А в будущем… — он осёкся, — то есть, я думаю, можно будет машины для диагностики сделать, чтобы болезни заранее находить.

Семашко откинулся на стуле, задумчиво поглаживая бородку.

— Рентген, говорите? Это вы верно подметили. А про стандарты лечения — прямо в точку! У нас каждый доктор как художник, что хочет, то и творит. А если единые протоколы ввести? А, что скажете? Интересно… И обучение… Вы правы, Иван Палыч, без кадров ничего не выйдет. Но где столько врачей взять?

— Учиться у лучших, — ответил доктор, вспоминая советскую систему мединститутов. — Стипендии для студентов, чтобы шли учиться. И не только в столицах, но и в уездах. А ещё — женщин в медицину! Они уже и сейчас пол больниц держат, как наша Аглая Федоровна. А ведь она начинала с простой санитарки. И ничего — обучилась, сначала грамоте, а потом и медицинским наукам. И охрана материнства, детства — это первоочередное. Если дети здоровы, нация крепче будет.

Семашко хлопнул ладонью по столу, расплескав чай.

— Ай, молодец, Иван Палыч! Вот это я понимаю, системный подход! Женщины в медицине — да, это сила. А про материнство… Я сам об этом Ленину писал. Но вы так складно излагаете, будто не один год об этом думали. Откуда в вас столько идей?

Иван Палыч усмехнулся, скрывая неловкость.

— Да просто наблюдаю, Николай Александрович. Вижу, как в Зарном всё держится на энтузиазме да на старых запасах. Ещё бы науку развивать — исследования, лаборатории. Чтобы не только лечить, но и новые лекарства создавать.

Семашко смотрел на него с неподдельным восхищением.

— Иван Палыч, вы будто из будущего приехали! Я серьёзно. Такие мысли — это не просто доктор уездный, это ум государственного масштаба. Я с Владимиром Ильичом поговорю, вас надо в Петербург, в Наркомздрав! Нам такие люди нужны.

Доктор покачал головой, скрывая улыбку:

— Рано мне в Петербург, Николай Александрович. Тут, в Зарном, дел невпроворот. А вы подумайте еще про страховую медицину — чтобы рабочие и крестьяне могли лечиться бесплатно. Это же основа социализма, не так ли?

— Страховая медицина… — Семашко задумался, потирая лоб. Даже принялся искать в карманах блокнот — чтобы записать все сказанное. — Это мысль! Если каждый трудящийся будет застрахован, то и больницы финансировать проще. Иван Палыч, вы меня удивляете. Я думал, я один такой мечтатель, а вы… Вы прямо план на десятилетия вперёд рисуете! Не зря я тут остался на ночь — чуяло сердце, что побеседовать нужно с вами поближе.

Разговор затянулся за полночь. Самовар остыл, лампа начала чадить, но Семашко, воодушевлённый, записывал что-то в блокнот, то и дело кивая доктору. Иван Палыч, опираясь на свои знания из будущего, старался говорить так, чтобы его идеи казались логичным продолжением революционных идей.

Под самое утро Семшако вдруг задумался надолго. Иван Павлович уже было подумал, что Николай Александрович задремал от усталости. Но тот вдруг тряхнув головой, произнес:

— Нет, все же не рано вам, Иван Павлович, в Петербург. Не рано. Умные вещи говорите. Умные и правильные. Тут, в Зарном, вы их не осуществите. А вот там, в Петербурге… Подумайте. А я подмогну. И при всем моем уважении к вам, но… отказа я не рассмотрю, Иван Павлович.

Глава 21

— Ах, что я все — Петербург, Петербург! — махнув рукой, рассмеялся товарищ Семашко.

Доктор улыбнулся:

— Вот и я никак не могу к Петрограду привыкнуть. Вроде бы, и давно переименовали, а все так и говорю — Петербург, Питер… Но, знаете, Николай Александрович, хорошо бы столицу обратно в Москву перенести. В Петрограде уж слишком опасно. Слишком уж он к недругам нашим близок! Тот же Красной, Юденич, немцы… Ну, да с Германией сейчас перемирие… Вопрос — надолго ли? Случись что — а армии-то, по сути, нету!

— Вот и тут я с вами согласен, Иван Павлович, — озабоченно покивал гость. — Ни армии пока толком нет, ни, как вы сказали, милиции… Одни голые постановления да пожелания! А по поводу столицы в Москву… Знаете, об этим уже и в Совнаркоме думают! Вот, товарищ Сталин уже предлагал, нарком по делам национальностей. Так что, думаю, ежели вдруг какое обострение — переедет столица! И я, Иван Палыч, вас туда всенепременнейше заберу! Вместе будем новую медицину строить.

— Я подумаю, — серьезно отозвался доктор. — А вот по поводу усиления милиции, наверное, стоит с Гладилиным переговорить. Поможете?

— Всенепременно!

* * *

Утром прибежал взволнованный Лебедев — всю ночь он дежурил в больнице, а вот раненько, утром… еще даже не начало светать. Взбежав по лестнице, забарабанил в дверь:

— Иван Палыч! Беда!

— Что? Что такое? — заспанный доктор выглянул в дверь в ночной пижаме.

— Санитаров наших арестовали! В город увезли.

— Каких еще санитаров… Ах! Ну, входи, входи, Леонид… Я быстро… сейчас.

Запалив керосинку, Иван Палыч принялся быстро одеваться. В приоткрытую дверь заглянул встревоженный гость:

— Случилось что?

— В город… В город надо быстрее! — озабоченно вымолвил доктор.

— Так за мной скоро машина придет, — Николай Александрович развел руками. — Обещали часов в восемь. А к чему такая спешка-то?

— Хороших людей арестовали, Николай Александрович, — надевая пиджак, рассерженно пояснил Иван Палыч. — Санитаров моих. Ну, тех, кто нас спас… Ну, да, из бывших они… Но, советской властью прощенные! Да без них бы…

— Да. Без них бы нам туго пришлось, — присев к столу, Семашко согласно кивнул и прищурился. — А кто произвел арест? По чьему приказу?

— Да парни какие-то… с красными повязками, — пояснил, наконец, Лебедев. — Показали мандаты — народная милиция…

Доктор покусал губу:

— Красников сам не мог… Милиция подчиняется уисполкому. Гладилин, что ли, не разобрался…

— Скорей, ретивые исполнители, — побарабанив пальцами по столу, мрачно протянул Семашко. — Таких во все времена хватало. Раньше перед начальством выслуживались, а ныне выказывают революционный пыл! Что хуже, вот, ей-богу, не знаю! Исполнительных-то дурней в России на триста лет припасено! Однако, вы правы, Иван Палыч — надо бы поспешить…

Лебедев вздрогнул:

— Что, думаете, могут?

— Могут, — сурово отозвался гость. — Бывали случаи. Коли задержанные не так себя поведут, попытаются вырваться… Тогда никакого суда и постановления не надобно. Как говорится — руководствуясь революционным чутьем…

— Ну, в таком случае мы уже опоздали, — доктор глянул в окно… и вдруг улыбнулся. — Кажется, машина! Во-он, за лесом, свет.

Леонид бросился к окну, вгляделся:

— Ну да, точно! Машина! За вами, Николай Александрович.

— Так уж и пора бы, — вытащив карманные часы, усмехнулся товарищ Семашко. — Времени-то полвосьмого уже! Ну, Иван Палыч, собрался? Пошли тогда. Надеюсь, мои доблестные гвардейцы уже проснулись…

* * *

Когда машина въехала в город, уже начинало светать. Послышался протяжный гудок — какой-то из заводов еще работал. По низкому серому небу бежали алые сполохи — то ли заря, то ли что-то горело.

— Склады на ситцевой мануфактуре горят, — обернувшись, пояснил водитель. — Вся милиция там еще с ночи…

— Милиция? — изумился Иван Палыч.

— Ну так, а кто? — покрутив усы, шофер повернул руль. — Пожарные-то давно уже разбежались. Потому как — ни денег, ни пайка.

— И пожарную охрану тоже возрождать надо, — тихо протянул Семашко. — И армию, и милицию… Не мы, большевики, это все развалили. Но, восстанавливать придется нам. И, чем скорее, тем лучше!

Доктор улыбнулся:

— Золотые слова, Николай Александрович! Только, чувствую, трудновато придется…

— Ничего. Мы же большевики! Справимся.

Гладилин уже находился на своем месте — в кабинете на втором этаже горел тусклый керосиновый свет, электричество в городе подавалось крайне нерегулярно.

— У себя, — завидев вошедших, отрывисто кивнула Ольга Яковлевна. — Ждет.

— А, приехали, наконец! — услыхав голоса, Сергей Сергеевич выбежал навстречу гостям. — Ах, славно, что живы! Этот поезд… налет… Я уж извелся весь! Это ж на вас, Николай Александрович, покушались! И, наверняка, использовали Викжель. Теракт во всей своей подлости! Мы уже аресты произвели.

Повесив на вешалку пальто, товарищ Семашко устало махнул рукою:

— Ты, Сережа, морфий со счетов не сбрасывай. И Робеспьера из себя не строй! Аресты они произвели, успели… Абы кого похватали?

— Поджигателей! — нервно, но с гордостью, отозвался Гладилин. — На ситцевой мануфактуре склады подожгли. Верно, по указке бывшего хозяина, мануфактуру-то недавно национализировали. С поличным взяли! Рабочая дружина! Там, на фабрике-то, комсомольский отряд… Товарищ Нюра Резанович!

Иван Палыч вдруг улыбнулся:

— Знаю Нюру. Хорошая, целеустремленная девушка. Так, говорите, с поличным? А в Зарном арест кто произвел?

— В Зарном? Арест? — удивился Сергей Сергеевич. — Красников не мог — на пожаре. А, у него, верно, дежурные есть. Ну, в отделении — добровольцы. Хотя, я уже дал распоряжение формировать штат! На свой страх и риск, конечно…

— А вот молодца, Сергей Сергеич, — Семашко одобрительно кивнул. — Ай, молодца! Так, может мы сейчас и того — к дежурным этим заглянем? Ну, в милицию.

— Ох, Николай Саныч… Вам ведь скоро в Москву… да и чайку с дороги…

— Ничего. Задержусь, если надо. А чайку мы и в милиции попьем!

Небольшой двухэтажный особняк располагался совсем неподалеку. Вполне симпатичное здание в стиле ар-нуово (он же югенд-стиль, он же — модерн). Парадный вход, решетки на подвальных окнах, эркер. На втором этажа, слева — забитые фанерой и досками окна. Кабинет покойного Петракова… Не успели еще застеклить после устроенного Рябининым взрыва. Эх, Василий Андреевич, как же все-таки жаль! Теперь как бы еще Лаврентьева с Деньковым не расстреляли. Нет, нельзя это допустить, никак нельзя! Иван Палыч (Артем! Артем!) прекрасно понимал, что для задуманного им формирования нового мира свои люди в силовых структурах нужны, как воздух! Значит, Лаврентьев и Деньков должны работать в милиции. Должны!

— Да тут заперто! — товарищ Семашко поднялся по ступенькам крыльца и громко постучал в двери. — Эй! Есть кто живой?

— Чего надо? — нелюбезно отозвались из-за двери.

— Заявление желаем подать! — недобро щурясь, выкрикнул Гладилин. — О воровском притоне.

Послышался скрежет засова. Двери распахнулись…

— Э, потише, черт!

Отпрянув, Сергей Сергеевич выругался — изнутри кто-то целился из нагана!

— Я Гладилин, председатель исполкома! Красников где?

— На выезде! Тов… Товарищ Гладилин? Извините, не узнал. Проходите.

Милиционер опустил револьвер и посторонился.

— Ишь ты — и не войдешь! — усмехнулся Николай Александрович.

— Товарищ Красников, уезжая, наказал, чтоб никого не пускать…

Веснушчатый парнишка в большой, не по размеру, толстовке с красной повязкой на рукаве, совсем не походил на строгого представителя власти. Щуплый, с рыжими вихрами и детским незамутненным взглядом, он выглядел максимум лет на шестнадцать. Зато наган в кобуре!

— Дежурный милиционер Николаев! Семен. Вот, сюда, пожалуйста, проходите…

Входя в кабинет, товарищ Семашко повернул голову.

— Семен, вы в гимназии учились?

— Нет, в реальном… Пять классов закончить успел.

— Хорошо, — покивал Гладилин. — Арестованные в отделении имеются?

— Так точно! Имеются, — юный милиционер все же стремился держаться по-военному. — Двое. Из Зарного совсем недавно привезли. Для предания революционному трибуналу!

— О, как! Сразу трибунал! — присаживаясь на стул, ахнул Иван Палыч.

Сергей Сергеевич тоже уселся и велел привести арестованных.

— Не могу, товарищ председатель уисполкома! — Семен грустно скривился и развел рукам. — Ключа-то от подвала у меня нет!

— А у кого есть?

— У товарища Красникова… И у Игорька, старшего смены.

— Игорек тоже пять классов успел закончить? — хмыкнул доктор.

Милиционерик заулыбался:

— Не-ет! Все семь. Потому и старшим назначен.

— Где живет, знаешь? — быстро поинтересовался Сергей Сергеевич.

— Ага!

— Ну, беги за ключом… Хотя, постой-ка! Поясни — кто там, в подвале, и за что?

Семен объяснил все кратко и неожиданно толково. В полпервого ночи, получив известие о пожаре на ткацкой фабрике, дежурный бросился домой к начальнику, Красникову. Разбудил, доложил… Начальник, подняв тревогу, умчался на пожар, оставив в отделении трех человек — дежурную смену.

— У нас тут шалят по ночам, — пояснил милиционер. — Потому мы всегда дежурим. С оружием! Граждане извещены.

— Понятно все. Дальше!

Дальше, где-то около трех утра, с вокзала принесли срочную телеграмму. Такие телеграммы в исполком и в милицию доставлялись в любое время суток.

— Да вот она!

Вытащив из ящика стола спутавшуюся серпантином бумажную ленту, Семен протянул ее Гладилину.

— Зареченск. Милиция. Срочно, — вслух прочитал тот. — Двое бывших полицейских подняли вооруженный мятеж тчк на конях тчк сейчас находятся в Зарном зпт в больнице тчк предлагается срочно арестовать тчк председатель совета пронин.

— Пронин? — изумился доктор. — Так он бы сообщил нам первым делом! Раз уж про больницу речь зашла. Ладно! Поспрошаем потом телеграфиста.

— Поспрошайте, — улыбнулся Гладилин. — Ну, что, товарищ дежурный? Давай, дуй за ключом. Да! Чай тут у вас надеется? И чайник.

— Даже примус есть! И вода в ведерке. А заварка вон, в шкафу.

Семен усвистал за ключом. Сергей Сергеевич самолично раскочегарил примус… Правда, чайку попить не успели. Снаружи послышался рокот мотора и визг тормозов… В отделение вошел Красников — запыхавшийся и весь измазанный сажей.

— Товарищ председатель исполкома! Разрешите доложить…

— Садись уже, Витя… Как пожар?

— Потушили! — улыбнулся милицейский начальник. — Поджигатели пойманы и во всем признались… еще до нас. Бывший хозяин подкупил!

— Поня-атно… Ты, Виктор Иваныч, ключ от подвала не потерял?

— Ой…

Похлопав себя по карманам, Красников радостно вытащи ключ:

— Вот он!

— Там, в подвале, новые сотрудники… Веди!

— Сотрудники? В подвале…

— Вить, я с тобой схожу, — поднялся на ноги Иван Палыч. — Во избежание эксцессов.

Увидев выпустившего их доктора, задержанные — такое впечатление — не особенно и удивились.

— О, Иван Палыч! — Лаврентьев улыбнулся в усы. — Выручать нас явились…

— Да нет, — хмыкнул доктор. — Скорей, на работу устраивать.

Усевшись за стол, Гладилин что-то записывал на листке желтоватой конторской бумаги.

— Приказом уисполкома Зареченского городского и уездного совета… за номером таким-то… — расхаживая из угла в угол, вслух диктовал Семашко. — Утверждается штатное расписание… отдела народной милиции… в лицах… Начальник — Красников Виктор Иванович…

Тут Николай Александрович запнулся:

— Как, Виктор Иваныч? Пойдете в начальники-то? Служба нелегкая.

— Да я уж понял. Но, раз надо…

— Вот и славно… Так! Дальше… А дальше — вы, ребята! — товарищ Семашко повернулся к задержанным… точнее — к недавно освобожденным. — Хотите — не хотите — не спрашиваем, а просто мобилизуем! Особого-то выбора у вас нет… Тем более, люди вы надежные — успел убедиться. Вот и Иван Палыч вас характеризует, как профессионалов… спецов! А спецы нам нужны… Верно, Виктор Иваныч?

— Да… очень… — при виде столь высокого советского начальства Виктор как-то немножко оробел.

— А как их записать-то? — поднял глаза Гладилин. — Для штатного расписания ведь конкретные должности нужны. Но — становой пристав, урядник, сыскной агент — как-то не по-советски…

— Товарища Лаврентьева запишите старшим оперативным уполномоченным, — потягивая чаек, подсказал Иван Палыч. — А товарища Денькова — просто оперативным сотрудником.

— Так. так… — Гладилин усердно записывал. — Привлечены в качестве специалистов…

— Под поручительство товарища Семашко А Эн! — усмехнувшись, подсказал Николай Александрович. — Член РСДРП (б) с 1903-го года.

— Э… здасьте… — с улицы вошли двое парней, ведомые бравым Семеном.

— А вот еще наши! — обрадовано воскликнул Красников.

Сергей Сергеевич поднял глаза:

— Садитесь, товарищи. С сегодняшнего дня оформляем вас в штат! Если, конечно желаете…

— Конечно же, желаем! — Семен отозвался за всех. — А что значит — в штат?

— А то, что теперь вы — кадровые сотрудник милиции, а не какие-то там добровольцы! — тут же пояснил Виктор.

Парни восторженно переглянулись.

— С этого дня вам положен паек, — поощрительно улыбнулся Гладилин. — Табельное оружие и небольшое денежное довольствие. А со временем — и форма.

— Паек!

— Довольствие…

— Форма…

Сергей Сергеевич постучал по столу:

— Так, товарищи! Коли хотите служить народу — пишите заявление. Да, и познакомьтесь с вашими новыми коллегами. Они вас много чему научат.

* * *

— Телеграмма? Срочная? — патлатый телеграфист Викентий смахнул упавшую на глаза челку и утвердительно кивнул. — Ну да, приносили такую. Про каких-то мятежников. Как раз этой ночью, в мое дежурство. Вообще-то, я и не должен был дежурить, но, понимаете, у сменщика супруга заболела, а тот в городе и…

— Викентий Андреевич! — кашлянул доктор. — Кто телеграмму принес?

— Не поверите — ребенок! — телеграфист громко расхохотался, показав редкие желтоватые зубы. — Небольшая такая девочка. Совсем.

Он показал рукой, какого роста была девочка. Выходило — сантиметров тридцать. Ну, мало ли, чего напутаешь — все-таки ночь была.

— А как думаете, в школу эта девочка ходит?

— Да ходит, — Викентий, не задумываясь, покивал. — Вежливая такая вся! Вошла, говорит — здравствуйте! Можно ли от вас телеграмму срочную? Ясно — в школе училась. Дома-то так говорить не научат.

— А светленькая она? Темненькая? С косичками?

— Да в платке! Зеленый такой платок, штапельный, с рисунком… желтенькие такие кружки, коржики, птички. В Зареченске, на ситцевой мануфактуре такую ткань еще до войны делать начали. Германские технологии! Я почему знаю: у моего брата жены подруга…

— Викентий Андреевич! А, кроме платка? Еще что-то заметили? Ну, платье там или что?

— Так армячок на ей был. Ну, как все дети бегают. Ночью-то холодновато.

Как ни пытал доктор, чего-то большего от станционного телеграфиста добиться, увы, не удалось. Видать, спросонья был, да и вообще — что ему за дело до какой-то там девчонки.

— А не странно, что девочку по такому делу послали?

— Так понятно — боятся, — тряхнул челкой Викентий Андреевич. — Вот и телеграмма не подписана. Я без подписи-то не имею права принимать, но… Раз уж в милицию…

Поблагодарив телеграфиста, Иван Палыч покинул станционное здание и быстрым шагом направился в село, намереваясь еще по путь заглянуть в больницу. С поездом сегодня повезло — Викжель тому поспособствовал или не Викжель, но екатеринбургский экспресс отправился нынче вовремя. Анна Львовна тоже приехала вместе с женихом, доктор отправил ее до дома с оказией — на попутной двуколке. Сам же забежал на станцию — поговорить.

Теперь выходит, что зря забегал. Зеленый платок! Ну, что это за примета? Да таких платков…

В больничке Иван Палыч спросил об этом Глафиру. Так просто спросил, уже уходя.

— Зеленый платок? — девушка на секунду задумалась, кивнула. — Да, таких много, у меня тоже есть. Ситцевый.

— Нет, телеграфист сказал — не ситцевый… Какое-то другое употребил слово.

— Шерстяной? Льняной?

— На «шэ» да… — доктор растерянно пожал плечами. — Вот ведь, забыл!

Санитарка усмехнулась:

— Штапельный, может быть?

— Во! — обрадовано кивнул Иван Палыч. — Штапельный.

Глафира прищурилась:

— А, тогда, Иван Палыч, такой платок — не у каждой! Ткань хорошая, плотная, дорогая, фактуру держит… Вообще, очень даже нарядная. Таким платком обязательно хвастаться будут!

* * *

Девочку нашли уже к вечеру. Через ребят через ту же Анютку. Вспомнили! И платок, и его хозяйку…

Ребята как раз собрались в школьной библиотеке — Анна Львовна, по старой памяти, выдавала книжки.

— Так это же Легонтова Марфутка! — первым припомнил Василий, сын кузнеца Никодима. — Феклистовых Андрюшки сестрица троюродная. В трактир частенько заходит. То яйца на продажу принесет, то еще что. Семейство не бедное! И платком — да, хвасталась.

Марфутку привели все те же «Красные скауты». Просто сказали, что доктор хочет с нею поговорить. Испуганной девчонка не выглядела, да и не такой уж оказалась низкорослой. Правда, невеликих годков — всего-то девяти с половиной лет.

Постучалась, вошла, платок зеленый поправила:

— Здрасьте вам, господин-товарищ доктор! Меня это… просили зайти.

— А, Марфуша! — выйдя из-за стола, Иван Палыч всплеснул руками. — Спасибо, что зашла. Говорят, яйца у вас купить можно? Я б пару дюжин взял.

— Дак можно, — улыбнулась девчушка. — Чего ж!

Доктор уже примерно догадывался, кто послал телеграмму, а потому не стал ходить вокруг да около, спросил сразу, напрямик:

— Ты тетушке Аграфене Матвеевне часто письма пишешь? Или больше телеграммы?

— Телеграммы больше, — проболтавшись, девочка тут же захлопнула рот. — Ой! Я ж обещалась никому не говорить.

— А мы никому и не скажем! — со смехом заверил Иван Палыч.

Феклистова! Аграфена Матвеевна Феклистова. И что у нее за ненависть к бывшим становым? А Бог весть… Может, за мужа своего мстит, а уж у того криминальных грешков хватало. Могли и пересечься не по добру и с приставом, и с урядником.

Доктор покачал головою: ладно, будем иметь ввиду.

За окном уже занималась вечерняя зорька. Скоро стемнеет, и неплохо было бы зайти в школу, за Аннушкой…

А за книжками-то немало ребят пришло! Соскучились… Эх, нужна, нужна в Зарном хорошая большая школа! Всенепременно нужна.

Иван Палыч уже накинул пальто, как в дверь постучали.

— Можно?

— А, Анюта! — узнал доктор. — Входи. Что хотела?

— Папенька в городе, а кому-то рассказать надо срочно! — девчонка вдруг напустила на себя самый официальный вид. — Иван Павлович, я к вам не как простая девочка… А как командир!

— Та-ак… — доктор поспешно спрятал усмешку. — Ну, товарищ командир, продолжайте!

— Как командир отряда красных скаутов имени Гийома Каля!

— Кого-кого имени? — изумленно переспросил Иван Палыч.

— Гийом Каль — вождь французских крестьян, восставших против своих феодалов еще во время Столетней войны! — сбавив важности, охотно пояснила Анютка. — Мы теперь — отряд его имени. Ну, нам товарищ Нюра Резанович подсказала. А то в городе тоже скауты есть, но они — имени Спартака! А мы — Гийом Каль… Правда, красиво?

— Ну, да… наверное… Так ты что хотела-то?

— Сообщить хотела, — девчоночка понизила голос. — Тот человек объявился опять!

— Что за человек?

— Ну, тот… путевой обходчик, с английскими усами… Я папеньке про него уже как-то говорила, а он — вам. Мы ж дежурим у дороги на Ключ! Вот, опять увидали. Он шел себе, шел… Нас увидел — и боком, боком — к реке. А там у него — лодка! Сел в нее и погреб. И знаете, куда? К старому кладбищу! Ну, которое нынче в известке и все загорожено. Мы же — красные скауты! Мы проследили.

Глава 22

Иван Павлович замер на мгновение, оценивая ситуацию. Послать за помощью и ждать Виктора или милицию? Времени столько нет. Этот странный путевой обходчик, ошивающийся возле давно брошенной линии — очень подозрительный тип. И сейчас, направившись поздно вечером на кладбище, — да еще и на лодке через реку, что чертовски опасно и так поступают только ради того, чтобы остаться незамеченным, — только умножил эту подозрительность.

Зачем он туда пошел? И кто он вообще такой — еще один помощник Михаила артельщика? Если так, то что потерял там, на артели? А может, это тот, кто организовал нападение на Семашко? А там у него место, где он прячется?

Нужно все выяснить немедленно!

Иван Павлович резко развернулся, подошел к столу. Достал оттуда наган. Проверил барабан — все шесть патронов на месте. Сунул его в карман пальто и, на ходу накидывая его на плечи, вышел из больницы.

— Иван Павлович, а мне… — начала Анютка.

— А ты иди домой, — ответил доктор. — Уже поздно.

— Я с вами!..

— Нельзя! — отрезал Иван Павлович.

— Так может быть опасно!

— Вот именно. Детям там не место. А у меня есть оружие, за меня не беспокойся. Беги.

Иван Павлович вышел из больницы, вдохнул прохладный, влажный воздух. Мысль о том, что незнакомец у кладбища может уйти, жгла его изнутри. Подсказывает интуиция, что путеец этот не простой.

Доктор двинулся по главной улице села, стараясь идти быстро, но не бежать, чтобы не привлекать лишнего внимания. Тяжелый наган в кармане пальто неприятно бил его по бедру при каждом шаге. Ехать на «Дуксе»? Рискованно. Слышно далеко его рев, спугнешь еще на подъезде всех. А вот незаметно подкрасться — другое дело…

Деревня жила своей, размеренной и тревожной жизнью. Из труб низких, почерневших изб валил густой дым — топились по-черному, экономили дрова. Воздух пах дымом, прелой соломой и кисловатым запахом домашнего скота.

Навстречу ему, постукивая по грязи ободранными башмаками, брели несколько женщин с пустыми ведрами — шли к колодцу. Они угрюмо поздоровались, в их глазах читалась усталость и привычная настороженность. Нынче все были такие — хмурые и задумчивые.

— Здорово, Иван Палыч.

— Здоровья вам, — кивнул он, не сбавляя шага. — Что же вечером то за водой?

— Так вот, спохватился!

У калитки своего дома стоял старик Архип, тот самый, что был ранен в стычке с бандитами. Он опирался на палку и что-то кричал внуку, пытавшемуся залезть на покосившийся плетень.

— Держись крепче, дед! — бросил ему на ходу Иван Павлович.

— Держусь, батюшка, как могу… — пробурчал старик в ответ.

Через дорогу, на завалинке, сидели двое мужиков. Они молча, исподлобья наблюдали за проходящим доктором. Один что-то жевал, другой чинил хомут. Их лица были непроницаемы. Иван Павлович поймал себя на мысли, что не знает, свои они или нет, эти мужики. Время было такое — сегодня свой, а завтра с топором в совдеп придет.

Он свернул с главной улицы на узкую, утопающую в грязи тропу, которая вела к выгону и дальше — к кладбищенскому холму. Здесь избы стояли реже, некоторые совсем заброшенные, с заколоченными окнами. Собака, привязанная у ворот, злобно залаяла на него, рванув с цепи.

Тропа шла мимо огородов. С них уже убрали скудный урожай, и черная, взъерошенная земля ждала зимы.

Вот и последний дом. Дальше — только выгон, пустырь, начинавшийся подниматься глиняный холм — красная земля, — и то самое, проклятое кладбище. Ветер здесь гулял свободнее, срывая с берез последние жёлтые листья и неся с холма запах гари и чего-то едкого, химического.

Иван Павлович остановился на мгновение, глядя на вершину холма. Оттуда, из-за частокола, кое-где уже виднелись зловещие красные таблички. Он потрогал рукоятку нагана в кармане, сделал глубокий вдох и решительно зашагал вверх по тропе, оставляя позади себя суету и дым деревенских труб.

Вот и артель.

Подойдя ближе, Иван Павлович увидел результаты работы добровольцев. Территория бывшего лагеря была оцеплена новым, более основательным забором из горбыля. На нем через каждые десять шагов висели зловещие, наспех сколоченные из досок и выкрашенные суриком таблички. На каждой было грубо выведено углем одно и то же слово: МИНЫ

И ниже, мельче: «ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ».

На самом деле, разминировали все, но на всякий случай повесили вывеску — вдруг что пропустили? Да и лишних раз залетных отпугнет.

Само кладбище представляло собой унылое и жутковатое зрелище. Склон, изрытый ямами артельщиков, теперь был засыпан ровным слоем белой, едкой негашеной извести. Она лежала, как неестественный снег, погребая под собой и старые кости, и новую заразу. Кое-где из-под нее торчали обломки сгнивших досок, клочья тряпья и концы веревок, которыми связывали мешки с останками. Стояла мертвая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом редкого осеннего дождя и завыванием ветра в ребрах старой мельницы.

Иван Павлович, крадучись, обошел территорию по периметру, стараясь не шуметь. Его глаза выискивали любые признаки присутствия — свежие следы, оброненные предметы, движение в кустах.

И он его нашел.

Не на самом кладбище, а чуть в стороне, у самой кромки воды, у крутого обрыва, там, где раньше была пристань артели. У берега качалась на воде узкая, долбленая лодка-однодревка. А на берегу, спиной к доктору, сидел человек.

Он был одет в поношенную одежду путевого обходчика — ватник, грубые штаны, сапоги. Но осанка, аккуратный пробор на темных волнах, уложенных под фуражку, выдали в нем не рабочего человека. Незнакомец что-то внимательно рассматривал в руках, перебирая пальцами.

Иван Павлович замер в тени старой, разлапистой ели, растущей на краю обрыва. Вечерняя мгла сгущалась, превращая берег реки и фигуру человека в размытые, двигающиеся силуэты. Было сложно разглядеть что-либо отчетливо.

Что он там делает?

Человек стоял на коленях у самой воды. До доктора донесся тихий, но отчетливый звук — звон металла о металл.

Иван Павлович прищурился, всматриваясь. Человек зачерпнул горсть воды, потерев одну руку о другую. Затем он поднял что-то маленькое, блеснувшее в последних лучах заходящего солнца тусклым, желтым отсветом. Незнакомец внимательно рассмотрел находку, протер ее о штанину и с удовлетворенным кивком положил в карман куртки.

Монеты. Он мыл их от глинистой грязи. Те самые золотые монеты покойников!

Потом человек поднялся, отряхнул колени и неспешно, с видом полного хозяина, начал подниматься по тропинке вверх, к тому самому месту на обрыве, где когда-то кипела работа артели Михаила. Он шел уверенно, знающей дорогу походкой.

И в этот момент, когда он повернулся вполоборота, чтобы окинуть взглядом окрестности, последний луч солнца упал на его лицо.

Иван Павлович увидел очки. И худое, нервное, небритое лицо под ними. Ту самую ухмылку — самодовольную, жадную, торжествующую.

Сердце доктора упало, а потом заколотилось с бешеной силой. Незнакомец, коллекционер, путевой обходчик… Это был он.

Рябинин.

И тут же, с кристальной, ослепительной ясностью, до Ивана Павловича дошло, зачем он здесь.

Он выискивал то, что осталось. Те самые монеты, что роняли в грязь артельщики, что терялись в земле при переноске. Те крохи, что не попали в главный сундук. Он знал, что территория заминирована и объявлена запретной, а значит, сюда не ступит нога человека. Это сделало его личным, нетронутым золотым дном.

Кто знает, а может быть не только эти крохи он искал? Возможно, где-то здесь есть еще один сундук? Будет ли Рябинин собирать крохи? Вряд ли. А вот что покрупней… Не даром, подлец, изучал историю края. Все места, где хоронили богатеев знает.

Пока все боролись с эпидемией, искали его по всему уезду и расставляли ловушки в милиции, Рябинин, как крыса, тихо и методично грабил могилы во второй раз. Он возвращался на место преступления, чтобы подобрать то, что не смог унести в первый раз. Его жадность не знала пределов.

Иван Павлович выступил из тени, поднимая наган. Ствол смотрел прямо на грудь Рябинина, чернея в сгущающихся сумерках. Кипела душа у доктора — злость обуяла. Ведь перед ним стоит убийца Петракова. Совладать бы с собой, не выстрелить прямо сейчас! Нет, этого гада под суд нужно. Одной пули ему мало. Нужно справедливое наказание, чтобы помучился в тюрьме остаток жизни.

— Стоять! — его голос прозвучал громко и металлически-четко, разрезая кладбищенскую тишину. — Руки вперед, чтобы я видел. Все кончено, Степан Григорьевич.

Рябинин медленно, почти театрально, обернулся. На его худом, небритом лице не было ни страха, ни удивления. Только та самая, знакомая по прошлым встречам, ядовитая ухмылка. Он не поднял рук.

— Иван Павлович! Доктор, — произнес он с легкой насмешкой, как будто встречал старого знакомого в светском салоне. — Какая неожиданная и, должен сказать, неприятная встреча. Вы всегда появляетесь столь некстати.

— Я появился ровно тогда, когда нужно, — холодно парировал Иван Павлович. — Чтобы положить конец этому цирку. Вашим играм пришел конец.

— О, какие громкие слова! — Рябинин поднял бровь. — Это не я придумал правила этой игры, доктор. Это жизнь. Одни роют землю, чтобы выжить. Другие — чтобы найти нечто большее. Я просто воспользовался предоставленным шансом.

— Вы воспользовались доверчивостью людей и осквернили могилы! Из-за вашей жадности умерли десятки человек! Ваш собственный сообщник валяется там, в грязи! — Иван Павлович сделал шаг вперед, ствол не дрогнул.

— Мелкие издержки на пути к великой цели, — Рябинин пожал плечами, и его глаза блеснули в очках холодным блеском. — История пишется победителями, доктор, а не трупами. А победителям, как известно, все позволено. И уж тем более — их золото.

— И какая у вас цель, Степан Григорьевич? Сбежать за границу и прокутить эти деньги?

— «Прокутить»? — Рябинин фыркнул. — Вы так и остались наивным земским лекарем. Я покупаю не вино и женщин. Я покупаю будущее. Тихий уголок в Швейцарии, например. Уважение. Неприкосновенность. То, что никогда не будет у вас здесь, в этой помойной яме, которую вы называете родиной. Вы боретесь за жизнь каких-то крестьян, а я — за свою собственную.

— Вы боретесь за свою шкуру, прикрываясь высокими словами. Вы — вор и убийца.

— А вы — идеалист и дурак! — внезапно резко бросил Рябинин, и его маска равнодушия на мгновение спала, обнажив злобу. — Вы думаете, ваш новый мир будет лучше? Он будет таким же грязным и кровавым, просто под другими лозунгами! А я… я просто честен в своей жадности. Я не притворяюсь спасителем человечества.

Он сделал шаг в сторону, к краю обрыва.

— Не двигаться!

— И что вы сделаете, доктор? — Рябинин снова ухмыльнулся, обретая самообладание. — Застрелите меня? Мы оба знаем, что вы на это не способны. Вы — врач. Вы спасаете жизни, а не отнимаете их.

— Ваша философия лжива до самого основания, — тихо, но твердо сказал он. — Никакое золото не стоит ни одной жизни. И сегодня это закончится. Вы пойдете со мной. Будет суд.

— Суд? — Рябинин рассмеялся, и его смех прозвучал дико и неуместно в этом гиблом месте. — Милый доктор… Суд уже был. И приговор уже вынесен.

— Стоять, я сказал! Руки вверх!

Лицо Рябинина исказилось. Он не стал поднимать рук. Вместо этого он резко, с неожиданной для щуплого интеллигента силой, рванулся вперед — не назад, к обрыву, а прямо на доктора.

— Брось, лекарь! Не твое это дело! — прошипел он, и его пальцы, цепкие и жесткие, как стальные когти, впились в руку Ивана Павловича.

Доктор уклонился, но тут же получил поленом в руку.

Последовал резкий, болезненный щелчок. Иван Павлович взвыл от боли — большой палец неестественно выгнулся назад. Наган выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал в густую грязь у их ног.

Иван Павлович, не помня себя, бросился на Рябинина, повалив его с ног. Они оба с грохотом рухнули на сырую, щедро посыпанную известью землю.

В нос тут же ударил едкий запах химикатов и пота. Рябинин, оказавшийся на удивление сильным и вертким, выкрутился из хватки, попытался ударить коленом в пах, начал царапаться, тянуться до глаз. Молча, тяжело и хрипло дыша, он принялся бить доктора, вся его энергия ушла в молчаливую, смертельную борьбу.

Иван Павлович выкрутился, схватил противника за грудки и придавил его сверху, пытаясь схватить гада за горло. Рябинин вырвался, резко дернув головой в сторону. Лоб Ивана Павловича с силой стукнулся о какой-то острый камень, скрытый в грязи. В глазах поплыли красные круги.

— Сволочь! — выдохнул доктор, чувствуя, как по лицу течет теплая струйка крови.

Рябинин воспользовался его замешательством. Он извернулся, как угорь, и теперь уже оказался сверху. Его пальцы снова впились в Ивана Павловича, но теперь они искали не руку, а горло. Худая, но невероятно сильная хватка сдавила кадык, перекрывая воздух.

Иван Павлович забился, пытаясь сбросить с себя эту костлявую тварь. Он бил его кулаками по бокам, по ребрам, но Рябинин, казалось, не чувствовал боли. Его очки съехали набок, запотевшие и грязные, а в глазах горел холодный, нечеловеческий огонь одержимости. Он молча, с предельным усилием, душил его.

Мир сузился до этого лица, до этих безумных глаз, до нехватки воздуха. Силы покидали доктора. Он почувствовал, как его собственные пальцы ослабевают.

Иван Павлович из последних сил уперся коленом в живот Рябинину, пытаясь сбросить его. Тот хрипло выдохнул, и мертвая хватка на мгновение ослабла. Этого мгновения хватило. Доктор рванулся в сторону, выскользнув из-под него, и они оба, тяжело дыша, откатились по липкой, известковой грязи.

Оба были измазаны с ног до головы. Красная глина окрасила их и они походили на два окровавленных тела, которые неведомой силой были подняты из могил и теперь дрались в последнем после смертном бою. Кровь из рассеченного лба Ивана Павловича смешивалась с грязью, заливая ему глаз. Рябинин, тяжело опираясь на одну руку, второй стирал с лица землю и слюну. Его очки висели на одном ухе, но в его взгляде не было растерянности — только чистая ярость.

Они поднялись почти одновременно, с трудом удерживая равновесие на скользком склоне. Дыхание вырывалось клубами пара в холодном вечернем воздухе. Никто не говорил ни слова. Слова кончились. Остался только животный инстинкт — выжить и убить.

Рябинин бросился вперед первым, с низким рыком, пытаясь повалить доктора с ног. Иван Павлович встретил его ударом в корпус, но тот лишь глухо ахнул и вцепился в него, пытаясь заломить руку за спину. Они снова закружились, спотыкаясь о кочки и ямы, их ноги заскользили, разбрызгивая комья грязи.

Иван Павлович почувствовал, что силы на исходе. Боль в вывернутом пальце пульсировала огненной иглой, голова гудела от удара. Рябинин, казалось, черпал энергию из какого-то темного, неиссякаемого источника.

В очередной попытке вырваться Иван Павлович оттолкнул его, и Рябинин, поскользнувшись, отлетел на пару шагов назад. Его нога наступила на что-то твердое и скользкое, спрятанное в грязи. Он посмотрел вниз.

Их взгляды встретились на долю секунды. В глазах Рябинина мелькнуло нечто — не страх, а мгновенная, холодная оценка. Оценка шанса.

Он резко нагнулся. Его пальцы уткнулись в липкую холодную грязь и сомкнулись на том, что лежало там.

Он выпрямился. В его руке, грязный, но грозный, лежал наган Ивана Павловича.

— Ну вот ты и попался, доктор! — выдохнул Рябинин, улыбнувшись.

* * *

Анна Пронина остановилась. Иван Павлович отправил ее домой, но… Но как же он сам?

Ведь там может быть опасность!

Сердце ее сжалось. Она была командиром скаутов, она доложила, и теперь доктор пошел разбираться. Но что-то внутри подсказывало ей, что этого мало. Тот человек с усами был хитрым и опасным. Она видела это по его глазам, когда следила за ним. Он был как волк-одиночка, готовый на все.

Она не могла просто так остаться. Она вспомнила лицо доктора — усталое, но полное решимости. Он был одним из немногих взрослых, кто говорил с ней серьезно, не сюсюкаясь. Он доверял ей. А она, возможно, послала его в ловушку.

Анна развернулась и побежала по коридору, не в сторону выхода, а вглубь больницы, в небольшую комнатку, где сейчас жила и дежурила Аглая.

— Аглая! — ворвалась она в комнату, запыхавшись. — Беда!

Аглая, кормившая с ложечки кашей одного из выздоравливающих больных, вздрогнула и обернулась. Увидев перепуганное лицо девочки, она сразу же поставила тарелку.

— Анюта? Что случилось?

— Понимаете… Иван Павлович… он пошел туда! На кладбище! За тем путейцем! Я сказала, что видела, а он… — слова вырывались из Анюты пулеметной очередью. — А я боюсь… там опасно! Надо помочь!

— Позову Степана Викторовича, соседа. И мужиков! Пусть бегут к старому кладбищу, с фонарями! Доктору может понадобиться помощь!

— Спасибо! — ответила Аня и рванула прочь.

— Анюта? Куда ты? — крикнула она в коридор. Но там было пусто. — Анюта! Стой! Вернись!

Но девочка не обернулась. Она бежала быстро, легко, как могут бежать только дети, растворяясь в наступающих сумерках.

Анна не думала об опасности. Она думала только об одном: она должна быть там. Она первой обнаружила врага. И она не могла позволить доктору, который доверял ей, оказаться в беде из-за ее же доклада. Это было бы предательством.

Ей было страшно. Темнота за рекой была густой и недружелюбной. Каждый шорох, каждый хруст ветки заставлял ее вздрагивать. Но она бежала вперед, ориентируясь по знакомым приметам — кривой березе у поворота, старой покосившейся бане.

Она знала эти места лучше любого взрослого. Она знала короткую тропку, которая вела не к главному входу на кладбище, а к обрыву над рекой, откуда открывался вид на всю запретную территорию.

Добравшись до обрыва, она затаилась в кустах орешника. Отсюда было видно и черную прорубь в ограде, и темный силуэт склепа. Но не это ее напугало.

Там, у обрыва она увидела двоих — Ивана Павловича и путейца. У противника в руках было оружие.

* * *

Рябинин ухмыльнулся, медленно поднимая наган. Грязь капала с холодного металла ствола.

— Ну что, доктор, доигрался? — его голос был хриплым, полным ненависти и торжества. — Нужно было раньше тебя грохнуть. Сразу, как сунулся не в свое дело. Да пожалел тебя — слишком уж ты смышлёный. А мне умные нравятся.

Иван Павлович видел, как палец Рябинина сжимается на спусковом крючке. Мысли исчезли, остался лишь слепой, животный инстинкт. Он не думал о смерти, о боли, о несправедливости. Он думал только об одном — остановить его.

Раздался оглушительный, раскатистый выстрел. Пламя на мгновение озарило злобное лицо Рябинина и склон, залитый известкой.

Но Иван Павлович уже не стоял на месте. Он рванул вперед, в отчаянном, безумном прыжке, как загнанный зверь, идущий на таран.

Пуля прожгла воздух у самого его виска, обжигая кожу горячим ветром. А потом он всей своей массой, с криком, в котором была вся его ярость и отчаяние, врезался в Рябинина.

Удар был страшным. Они оба, сцепившись в мертвой схватке, полетели назад, за край обрыва. Исчезла земля под ногами. Провалилось в пустоту небо над головой.

Их полет длился всего мгновение, показавшееся вечностью. Они падали, все еще сцепившись, в холодные, черные воды реки, что безмолвно ждала их внизу.

Вечернее небо, цвета свинца и пепла, низко нависло над долиной. Холодный, пронизывающий ветер гудел в оголенных ветрах деревьев на вершине обрыва, срывая последние пожухлые листья и унося их в надвигающиеся сумерки. Воздух был насыщен запахом влажной земли, извести и пресной, студеной воды.

Все было кончено.

Сам обрыв, изрытый и перекопанный, зиял свежими ранами. На его склоне, у самой кромки, лежало темное пятно — тело Рябинина, неестественно выгнутое на мелководье у самого берега. Его голова, ударившись о торчащий из воды валун, запрокинулась, и стекла очков, поймав последний отсвет угасающего дня, слепо и неподвижно смотрели в хмурое небо. Вода, подступая к его боку, лениво и равнодушно омывала его одежду, будто стараясь стереть сам след его присутствия.

Доктор же…

Река. Бурный, вздувшийся от осенних дождей поток. Вода, темная как чернила, с беляками пены на гребнях волн, мчалась с бешеной скоростью, сокрушая все на своем пути. Она с грохотом разбивалась о подводные камни, выбегавшие черными, скользкими спинами из воды, подмывала глинистые берега, с корнем вырывая прибрежные кусты. Ее голос был низким, мощным, непрерывным гулом — звуком чистой, неодушевленной, безразличной силы.

Именно в этой стихии, в самом ее центре, исчез Иван Павлович. Его тело, сметенное течением, уже скрылось из виду. Лишь на мгновение темный силуэт мелькнул на гребне волны, чтобы тут же исчезнуть в водовороте, затянутый стремительной, холодной пучиной.

Теперь река владела им безраздельно. Она не злилась и не радовалась. Она просто была — холодная, бездушная, неумолимая. И ее бурный, неостановимый бег в наступающую ночь был единственным ответом на вопрос, жив ли он. Ответом, полным леденящей душу неизвестности.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Земский докторъ. Том 5. Красная земля

Content

Земский докторъ. Том 5. Красная земля

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Nota bene