Александр Тамоников

Человек в прицеле

Глава 1

За этими стенами уже не шумели станки, не кипела жизнь производства. Суровая необходимость заставила тогда, в суровом 1941 году, эвакуировать важные предприятия из европейской части СССР на Урал. Опустели цеха и этого электромеханического завода на окраине столицы. Завод вернется, возродится снова, когда закончится война. А сейчас только высокий забор, за которым стоят молчаливые, темные, безлюдные здания цехов и тишина.

Оглянувшись по сторонам, мужчина переложил небольшой саквояж из руки в руку и отступил к стене дома, где его не было видно. Поздний вечер, но он успеет дойти до станции метро «Сокольники». Режим светомаскировки еще действовал в Москве, и это сейчас было очень кстати. Мужчина сунул руку в карман военной шинели, нащупал пачку папирос, но закуривать не стал. Не время и не место. Привлекать к себе внимание нельзя. Услышав быстрые шаги и скрип первого снега на тротуаре под ногами, он повернул голову. Невысокий мужчина в сапогах, в которые были заправлены брюки, в рабочем ватнике, подошел и встал рядом.

— Опаздываешь, — упрекнул своего знакомого мужчина в шинели.

— Милиционер на углу, — ответил второй. — Обойти его не было никакой возможности, пришлось ждать, когда уйдет.

— На, держи. — Мужчина в шинели протянул саквояж. — Здесь все. Подробная инструкция внутри. Ты уверен, что проберешься на территорию завода? Там безопасно?

— Там же никого нет, цеха и все помещения закрыты, только на проходной вахтер с наганом сидит, чай пьет, — криво усмехнулся мужчина в ватнике и тряхнул саквояжем. — Есть у меня туда лазейка надежная, а уж там я…

— Тише тряси, дурак! — с негодованием оборвал собеседника мужчина в шинели.

— Я что, не понимаю, — начал оправдываться второй мужчина. — Все будет в лучшем виде, не впервой же.

— Ладно, все, иди! И смотри, чтобы через два дня все было готово.

Человек в ватнике пригнулся, пошел вдоль дома и тут же исчез в темноте. Скрип снега под его ногами затих. Человек в шинели постоял немного, прислушиваясь, а потом посмотрел на наручные часы. Пора. Повернувшись, он двинулся дворами на соседнюю улицу. Прежде чем выйти под арку, ведущую на улицу, еще постоял, медленно пошел вперед и снова остановился уже в арке — по улице проходил милицейский патруль. Здесь снег смели дворники, разнесли ногами многочисленные прохожие еще днем. Да и проезжая часть тоже осталась почти без снега.

— Это по какой же надобности, мил человек, вы тут стоите? — вдруг раздался за его спиной чей-то голос.

Мужчина обернулся и увидел дворника в старом пальто и сером брезентовом фартуке. Посмотрев на мужчину, дворник одобрительно кивнул:

— Вроде солидный человек, не станете безобразничать. А то ведь частенько повадятся ходить сюда по мелкой надобности, а жильцы дома потом жалуются. Непорядок.

— Да ты что, отец! — тихо рассмеялся раздосадованный мужчина. — Как же можно такое. Ты лучше, это… огоньком угости. А то спички кончились, а прикурить не у кого…

В рабочем кабинете Платова за плотно занавешенными окнами было холодно. Комиссар госбезопасности сидел за столом, накинув на плечи шинель. Свет от большой настольной лампы освещал только стол, на котором лежал бланк радиограммы. В темном углу кабинета мерно постукивали шестеренки напольных часов. Платов, покашливая в кулак, сравнивал цифры последней радиограммы с той, которую ему принесли час назад.

— Разрешите? — На пороге кабинета возникла фигура офицера.

— Да! — Платов поднял глаза на капитана. — Ну, что у вас там с расшифровкой?

— Пока только обрывки понятий и слов, товарищ комиссар. Судя по всему, подписывается он словом «Феникс». По некоторым косвенным признакам, это резидентура разведки. Упоминание слов «сведения», «контакт», «указанные цифры» говорит, скорее всего, именно об этом. Видимо, агент просит свежие батареи для рации, бланки документов и деньги.

— Географическая привязка ведомственная? — спросил Платов, протягивая руку и забирая у капитана листок с данными по радиоперехвату.

— Пока трудно сказать с полной уверенностью, но упоминание некоторых факторов дает возможность утверждать, что агент действует все же в Москве.

Отпустив офицера, Платов посидел еще некоторое время над бумагами, потом аккуратно сложил все в папку для докладов. Продолжая размышлять о сложившейся ситуации и о том, как он будет докладывать Берии, Петр Анатольевич поднялся и аккуратно повесил шинель на вешалку, оправил складки. Во всем должен быть порядок, и никакой спешки. От спешки только вред и необдуманность поступков. Это давно впиталось в сущность комиссара госбезопасности. Обдуманность, анализ, расчет.

Когда Платов вошел в кабинет Берии, тот громко разносил кого-то по телефону. Глянув на комиссара, он ткнул пальцем в стул и продолжил разговор с кем-то из сотрудников наркомата. Интересно, что могло случиться такого, что вывело из себя Берию, подумал Платов. Нарком мог быть резок, эмоционален, но вот такие разносы для него совсем не свойственны. Да, тяжело нам всем даются эти годы войны. Люди работают на износ. Те, кто остается в живых. И кто сказал, что здесь, в Москве, работается легче. Сколько сотрудников центрального аппарата с самого начала войны просились на фронт! Бывало, и отпускали, но чаще отправляли на еще более серьезные задания. Полковник Медведев тоже просился, а в результате больше года назад его отправили во главе разведывательно-диверсионного отряда НКВД за линию фронта. Платов лично провожал его. А потом с Фитиным они отправляли Кузнецова. Оба отдела разрабатывали эту операцию вместе.

— Ну что, есть что-нибудь конкретное? — бросив трубку на рычаг, спросил Берия.

— Третий перехват за месяц, — ответил Платов, понимая, что сейчас больше всего беспокоит наркома. — Все радиограммы подписаны Феникс.

— Это тот, который возрождается из пепла? Птица феникс… Только пепла нам и не хватает.

— Не думаю, — возразил Платов, опять догадавшись, в каком направлении работают мысли наркома.

— Не думаешь? — Берия сурово посмотрел на комиссара госбезопасности. — А то, что уже год мы не фиксируем попыток покушения на членов правительства, старших офицеров армии, НКВД здесь, в Москве? Что, немцы отказались от диверсионной работы? Отчаялись, сдались? Может, СД скоро пришлет нам капитуляцию?

— Нет, у меня другое мнение, Лаврентий Павлович, — спокойно возразил Платов. — Диверсионную работу в Москве немецкая разведка приостановила по другой причине. Они не хотят, чтобы вместе с диверсионной сетью мы зацепили и их резидента с позывным Феникс. Это разведка, Лаврентий Павлович. Он сидит где-то у нас очень крепко и, черпая информацию, активно действует, судя по запросам.

— Есть расшифровка? — оживился Берия.

— Наши шифровальщики бьются день и ночь, к сожалению, пока продвинулись мало, Лаврентий Павлович. Но уже ясно, что это стратегическая разведка, а не диверсионная группа.

Берия внимательно посмотрел на Платова, потом подошел к столу для совещаний и уселся напротив него, сложив руки на столе. Платов открыл папку, стал доставать листок за листком и обосновывать свою точку зрения. Берия слушал молча, даже не прикоснулся ни к одному документу. Он знал, что Платов уже все продумал, проанализировал, сделал выводы и даже продумал план действий. И в самом конце комиссар госбезопасности добавил:

— Я решил оставить пока группу Шелестова в Москве. Их задание я перепоручу другой группе, а Шелестова оставлю на «Фениксе». Сейчас у нас будет очень много работы в Москве, даже когда мы его возьмем. Немцы понимают, что война проиграна. Но самое главное, что это понимают и наши союзники. Они начнут насаждать свою резидентуру в нашей стране и после окончания войны будут использовать все силы немецкой разведки, которую быстро приберут к своим рукам после капитуляции Германии.

— Хм, — покачал головой Берия. — И я бы на их месте сделал так же. Хорошо, действуй, Петр Анатольевич! И не тяни. Фениксу надо заткнуть рот очень быстро. Слишком много планов у нашего военного командования, о которых Гитлер хотел бы узнать. На фронтах одна активная фаза сменяется другой, части Красной армии громят врага и рвутся в Европу. Никто не хочет, чтобы мы взяли Берлин, а мы должны сделать это быстрее союзников, даже если немецкие части весной начнут капитулировать одна за другой на Западном фронте. Англо-американское командование имеет приказ принять капитуляцию Германии раньше нас.

Шелестов уже ждал Платова в приемной. Увидев комиссара госбезопасности, Максим Андреевич вскочил со стула, одернул гимнастерку и коротко доложил, что группа оповещена и прибудет в течение часа. Платов уже привык к этой манере командира группы прилетать намного раньше своих подчиненных, чтобы успеть понять, какого рода предстоит задание. Успеть оценить и обдумать его сложность, возможные риски.

— Заходите, раз вы уже здесь, — кивнул Платов и первым вошел в кабинет, включил верхний свет и бросил на стол папку.

Шелестов плотно прикрыл за собой дверь и подошел к столу, пытаясь понять по внешнему виду, по лицу своего начальника его настроение, мысли. Но кроме того, что комиссар госбезопасности сильно устал и спал, наверное, всего пару-тройку часов, он ничего понять не сумел. Платов часто переигрывал своего талантливого подчиненного и раньше времени не сообщал ему вообще никакой информации о предстоящей операции. Вот и сегодня Петр Анатольевич сел за свой рабочий стол, положил руку на папку, с которой вернулся от Берии, но заговорил совершенно о другом:

— А Москва сильно изменилась за это время с начала войны, не так ли, Максим Андреевич?

— Да, — кивнул Шелестов — он тоже отмечал эти положительные изменения к зиме 1944 года. — Нет в людях напряжения, которое охватывало буквально каждого в июне 41-го, и потом, когда немцы прорвались к самым окраинам, когда шла эвакуация. А теперь салюты в честь побед, празднование Нового года, Первомая, 7 ноября! Наш народ не сломить! И наши враги должны это знать!

— Да, враги, — как-то странно произнес Платов, и его лицо сразу сделалось смертельно усталым. — Вот и день Великого Октября отпраздновали … А на душе как будто сорок дней по русскому обычаю — поминаем своих товарищей. 5 ноября, 7 ноября, сорок дней назад одному нашему товарищу, погибшему еще весной за линией фронта, было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. А другого нашего товарища казнили в недружественной нам стране. Он погиб на своем боевом посту как разведчик, который сделал все, что было в его силах и даже выше его сил, для нашей страны! Мы теряем товарищей, и это неизбежно, через это приходится проходить.

— Наше задание будет за линией фронта, за кордоном? — спросил Шелестов.

— Нет, я всего лишь хотел предложить вам помянуть наших товарищей. — Платов поднялся, подошел к шкафу, достал оттуда бутылку коньяка и две рюмки…

Группа прибыла через двадцать минут, и Платов сразу перешел к информации по делу Феникса. Оперативники слушали молча. Все вопросы, которые могли возникнуть, Платов задавал себе сам и тут же давал на них исчерпывающие ответы. В том числе и о том, что группа Феникса, скорее всего, разведывательная. Сам резидент имеет доступ к информации на очень высоком уровне, и поэтому вряд ли это целевая резидентура. Наверняка сеть разветвленная, которая работает на собственное обеспечение. Перебрасывать через линию фронта, а тем более в Москву, все необходимое для работы сети сложно, практически невозможно. Пришлось бы тогда вагонами гнать все необходимое. Значит, группа имеет возможность подпитки на местном материале.

— Я не думаю, что они получают доходы еще и от банальных ночных грабежей, — усмехнулся Шелестов. — Но все же легальных доходов у них не может быть, значит, следует искать нелегальные. На что-то ведь надо жить, давать на лапу, спаивать нужных людей и все такое прочее.

— И не забывать, что для отвлечения внимания они могут пойти и на незамысловатые диверсии, — вставил Буторин. — Они же тоже понимают, что разведка должна прикидываться травинкой и никак не привлекать к себе внимание. А любая, пусть самая маленькая или даже не совсем удавшаяся диверсия — это отвлечение, перенацеливание наших оперативных сил. Разумеется, они не станут размениваться и рисковать, чтобы готовить покушение на первых лиц страны или армии.

— Согласен, — кивнул Коган. — Нужно будет внимательно присматриваться и тщательно анализировать все нестандартные агрессивные акции, плотно работать с московской милицией, а особенно с уголовным розыском, возможно, и проверять уже задержанных ими свидетелей, когда возникнут подозрения.

— Позвольте спросить, — нарушил наконец молчание Сосновский, разглядывая с ленивым видом ногти на своей правой руке. — А что дает радиоперехват? Есть расшифровка?

— Нет, Михаил Юрьевич, — чуть поморщился Платов. — Будь у нас расшифровка, разговор бы шел от текстов.

— Ну да, — охотно согласился Сосновский и посмотрел на Платова, а потом на Шелестова самым невинным взглядом. — Значит, придется связываться с подмосковными частями ПВО, постами ВНОС и анализировать пролет каждого прорвавшегося в район Москвы вражеского самолета. Не поездом же будут переправлять им батареи для рации, бланки документов, деньги. Кстати, мы можем получить свежие изменения требований к заполнению воинских документов сопровождения, командировочных, хозяйственных и иных документов? Они могут и не успеть с внесением изменений в свои бланки, которые будут пересылать сюда.

— Обязательно получите, — пообещал Платов, и тут на его столе зазвонил телефон.

Комиссар госбезопасности слушал, чуть приподняв густую бровь. Потом задал несколько уточняющих вопросов о том, где произошло, кто сообщил, наличие свидетелей, кто выехал. И, положив трубку, внимательно посмотрел в глаза каждому из оперативников.

— Говорите, придется интересоваться всякими странными мелочами из сводок уголовного розыска? Пожалуйста: взрыв на территории радиотехнического завода. Это в районе станции метро «Сокольники». Цеха стоят пустые, производство было эвакуировано на Урал еще в 1941 году, и большая часть территории пустует. Берите мою машину и выезжайте.

Группа Шелестова прибыла к проходной завода, когда там уже стоял автобус с оперативной группой из МУРа и два грузовика с солдатами из состава московского гарнизона. У проходной дежурил боец с автоматом на груди, возле машин курили два милиционера. Один из них бросил окурок и бегом кинулся навстречу подъехавшей машине. Шелестов сунул старшине под нос свое служебное удостоверение и спросил:

— Кто тут старший, кто командует?

— Майор Кондратьев из городского управления, — отрапортовал старшина. — Он и солдат вызвал для оцепления. Сейчас там кинологи работают и саперы. Есть опасения, что остались еще взрывоопасные предметы.

— Проводите нас, старшина, — приказал Шелестов.

Место, где произошел взрыв, было видно издалека — в узких окнах старого цеха, расположенных под самой крышей, мелькали отблески огня. Там что-то продолжало гореть, и пахло горелой мокрой древесиной. Вокруг цеха ходили солдаты и люди в гражданской одежде с фонарями, осматривая землю под ногами. К воротам цеха вели рельсы от самого кирпичного заводского забора. Один из мужчин, одетый в кожаную куртку и меховую коричневую кубанку, подошел и коротко представился:

— Майор милиции Кондратьев, МУР.

— Подполковник госбезопасности Шелестов, — протянул руку Максим и пожал крепкую ладонь оперативника. — Кто сообщил о происшествии? Что удалось установить?

— Сообщил вахтер охраны, — кивнул в сторону проходной Кондратьев. — Он не видел вспышки, а услышал взрыв в этой части территории. Цех от проходной не видно.

— Он сразу вам позвонил в ГУВД? — спросил Буторин, глядя, как работают кинологи.

— Нет, в пожарную охрану, но те стали расспрашивать и быстро выяснили, что признаков возгорания не наблюдается. Сообщили нам, ну а мы действовали по инструкции военного времени. Если звук взрыва, значит, надо привлекать подразделения московского гарнизона. В цех пока не заходили, вас ждали, ну и обследовали территорию вокруг на предмет возможных взрывоопасных предметов и следов преступников.

— Боря, займись вахтером, — тихо сказал Когану Шелестов, а потом повернулся к Буторину: — Витя, посмотри заводской забор.

Саперы доложили, что взрывчатых веществ не обнаружено, и собаки, натасканные на взрывчатые вещества, ведут себя спокойно. Рельсы подходили к воротам, ведущим в цех. Шелестов остановился вместе с Сосновским и подождал, когда прибежит лейтенант-сапер.

— Товарищ подполковник, все двери, которые ведут в склады и в раздевалки для рабочих, заперты на замок. Следов взлома мы не обнаружили. Осматривали вместе с милицией. В эту кирпичную пристройку ангара доступа нет. Только вот через эти ворота, точнее, через дверь в воротах. Видите, она немного приоткрыта.

Сапер навел луч фонаря на железную дверь. Она действительно оказалась неплотно закрытой. Горелый запах доносился из цеха, но признаки горения уже исчезли. Сапер предложил самый простой и эффективный способ, чтобы проверить, не опасен ли вход в цех через эту дверь. Кондратьев только пожал плечами, показывая этим, что он все понимает, дело теперь ведет НКВД, и с него спроса нет. Шелестов кивнул, и все отошли на безопасное расстояние. Лейтенант с усатым сержантом осмотрели с фонариком дверь, потом привязали прочный шнур к ручке и отошли, разматывая шнур за пустую емкость из толстого металла.

Все присели на корточки, ожидая взрыва. Заскрипели ржавые петли, дверь поддалась и стала приоткрываться. Ничего не произошло. Сержант-сапер бегом сменил позицию, чтобы продолжить открывать дверь. Снова напрягся шнур, снова заскрипели петли, и дверь открылась почти полностью. К дверному проему подошли саперы, потом кинолог с собакой. Неожиданно спокойный пес вдруг залаял на что-то внутри, подняв дыбом шерсть на загривке.

— Что там? — спросил Шелестов. — Почуял взрывчатку?

— Нет, — покачал кинолог головой и навел луч фонаря на что-то темнеющее на полу. — Это не взрывчатка, но тоже неприятно…

Уже совсем рассвело, и можно было обойтись без фонарей. Буторин, сидя на заднем сиденье за спиной милиционера, медленно ехал вдоль заводского забора. Несколько раз он просил остановиться, подходил к стене, осматривая подозрительные места. Но каждый раз это была или старая трещина в кирпичной кладке, или прошлогодняя куча листьев, которую намело к забору, а потом запорошило снегом. А когда они подъехали к железнодорожным рельсам, которые уходили на территорию завода, исчезая за железными воротами, Буторин похлопал милиционера по плечу, чтобы тот остановился, и, присвистнув, сказал:

— Возвращайся, браток, назад и позови на территории завода своего начальника. Пусть с той стороны подойдет к этим воротам.

Сделано все было кустарно, но, учитывая, что с этой стороны забор завода выходил на пустырь, через который была проложена железнодорожная ветка от ближайшей станции, стараться более тщательно скрывать этот лаз, наверное, смысла не имело. Первое, на что Буторин обратил внимание, как только бросил взгляд на ворота, сидя на мотоцикле, это то, что деревянный щит, грубо сбитый из обрезков досок, не покрыт снегом, хотя к воротам и к кирпичному забору снега намело во время последнего снегопада достаточно, а железный лист одной из створок сильно помят.

Присев на корточки, он понял, что не ошибся. Осторожно наклонил на себя деревянный щит, убедившись, что тот собран из тонких досок и совсем не тяжелый. А вот под щитом его ждал сюрприз, на который он и надеялся. Угол листа был отогнут, очевидно, ломом. Когда-то, еще несколько лет назад, ворота помяли чем-то тяжелым. Может, машина задела, может, маневровый паровоз или товарный вагон. Но во время удара сварка отлетела, и лист оказался отделенным от рамы ворот. Его подправили, а вот снова приварить не успели. И вот кто-то воспользовался этим, отогнув лист и устроив себе лаз на территорию завода. А чтобы он не бросался в глаза, на всякий случай его прикрыли щитом.

— Ого! — раздался за воротами голос Кондратьева. — Вот так он и пробрался на завод!

— Он? — задумчиво переспросил Буторин. — А может, и они. А может, и не пробрался, а регулярно пробирался и этим же путем возвращался в город.

— А что там с той стороны? — снова спросил майор.

— Вот этот деревянный щит. Ну-ка, попробуй, сможешь его, находясь по ту сторону ворот, сдвинуть, чтобы прикрыть лаз?

Буторин сдвинул щит в сторону, а лаз оставил свободным, чтобы через него можно было проникнуть внутрь. Кондратьев встал на колени и двумя руками легко сдвинул щит изнутри, закрывая проход. Он даже поставил его немного под наклоном, чтобы его не уронило порывом ветра. Получалось, что кто-то устроил себе надежное место для каких-то дел на территории эвакуированного завода. Надежно! Никто посторонний не придет, можно в безопасности есть, спать и заниматься любым делом, для которого нужно вот такое укромное местечко. Можно и хранить что-то. Целый склад устроить можно, постепенно перетащив на территорию завода любое количество вещей или… оружия, взрывчатки. Ведь взрыв же был, его слышали. И произошел он внутри цеха, в который ведут вот эти самые рельсы.

Коган стоял у окна и задумчиво курил в форточку, слушая, как оперативник из МУРа допрашивает вахтера. Как и следовало ожидать, старик никого и ничего не видел. Обзор из окна невелик, дверь проходной закрыта. Только иногда вахтер выходит, чтобы очистить от снега ступени, на случай если приедет какое-то начальство, да и самим чтобы ноги не переломать на утоптанном снегу.

— Ты, товарищ, не сумневайся, — горделиво приглаживая пальцами густые седые усы, заявлял вахтер. — Если б что заметил, как на духу выложил бы. Я же в молодости тоже в милиции служил. Награду имею от советской власти за отличную службу. Я бы и сейчас готов, да только вот в те годы пулю поймал. Комиссовали меня, но я всегда на страже закона и порядка, дорогой товарищ.

— Ну, вот так, товарищ майор, — развел руками молодой оперативник, а потом принялся складывать в папку листки бумаги с объяснениями вахтера. — Что и следовало ожидать.

— М-да, — кивнул Коган, — так всегда и бывает, когда с самого начала чего-то ожидаешь.

Оперативник недоуменно посмотрел на него, пожал плечами и, не дождавшись пояснений, что же этот майор хотел сказать, ушел докладывать Кондратьеву о результатах допроса свидетеля. А Коган подошел к столу, подвинул стул и уселся на него верхом напротив вахтера. Молодой оперативник не понял его слов, и в этом его беда. Понимание придет с опытом, с возрастом. Если ты сразу, только начиная допрос, уверен, что допрашиваемый тебе ничего не расскажет, мол, ничего не знаю, ничего не видел, то и получишь такой результат. Ты как бы заранее себя настроил на него. А ведь допрос — это не просто вопросы одного человека и ответы второго. Это диалог, это система взаимодействия, не словесного, а умственного. Допрашивая, ты должен заставить человека активизировать воспоминания, убедить его вспомнить, стимулировать его желание вспомнить то, о чем он и не задумывался, что вообще мог упустить в нужный момент. Он видел, но не помнит этого, пропустил его мозг этот факт. Работа следователя во время допроса сродни работе археолога на раскопках. Ты знаешь, в каком направлении искать, в каком месте, но не знаешь наверняка, что именно найдешь. Иногда даже то, что не относится к данному преступлению, а к другому, похожему. Да мало ли вариантов развития допроса, если ты умеешь задавать вопросы, заставлять задумываться, вспоминать.

— Милиционером, значит, служил, Василий Кузьмич? — покивал Коган. — Да, времена были тяжелые для милиции. Только начинала она учиться работать, опыт приобретала. А преступность тогда ох как свирепствовала!

— И не говорите, товарищ, — солидно кивнул вахтер. — Ведь в те годы что ни ночь — убийство, ограбление, налет. А у нас что же, в основном мальчишки-комсомольцы. Азарта много, а умения нет. Это хорошо, что я уже взрослый был, с завода по призыву направили. Я и в гражданскую воевал, и в германской успел повоевать.

— Скажите, Василий Кузьмич, а район у вас рядом с заводом тихий, поди?

— Ой, это и не скажи! — добродушно улыбнулся вахтер. — До войны-то, когда только появился поселок рядом с заводом, тут и гармони играли, и патефоны, и девушки по вечерам прогуливались. Заводская молодежь, одно слово! А как война пришла, так много мужиков в военкоматы направились. Оно, конечно, завод важный, многим отказывали, бронь от завода на многих была. А уж потом, как завод эвакуировали в 41-м, так и рабочие многие уехали с ним на Урал. Целыми эшелонами ехали. Кто вместе с оборудованием, с материалами, а кто и теплушками, по двадцать человек в вагоне. Как завод остановился здесь, так и поселок как будто весь вымер. Как темнеет на улице, так в поселке ни одной живой души на улице не увидишь. Да и кому быть-то? Кто-то на предприятиях сутками работает, часто там и ночуют. А кто возвращается по вечерам домой, тому куда ходить-то. Запираются по квартирам, печки топят. Котельная-то встала давно уже. Дома всегда от заводской котельной отапливались. Все обнадеживают, что снова ее запустят, да вот руки, видать, не доходят. Буржуйками и спасаемся. Я ведь тоже здесь в поселке живу.

Коган внимательно слушал вахтера, кивая согласно головой. Старик словоохотливый, скучает без общения. И навел он на очень хорошую мысль: в поселке осталось мало жителей, на улицах почти никого, и все друг друга знают. А это значит, что каждого незнакомого человека могут заметить, незнакомец здесь сразу бросится в глаза.

После того как рассвело, осмотр закончили быстро. Запыленные окна цеха все же пропускали достаточно света, и в большом помещении можно было без труда осмотреться. Картина была, конечно, впечатляющая: мужчина в ватнике и сапогах лежал у стены, куда его, видимо, отбросило взрывом. Лица, можно сказать, не было — только кровавая, обожженная маска, из которой жутко желтели зубы. Одна рука обожжена до черноты, второй кисти не было. Ватник на груди обгорел и насквозь был пропитан кровью.

Остатки деревянного монтажного стола разбросаны по всему цеху. Догорели и теперь слабо дымились деревянные отходы и тряпье, оставшиеся после переезда производства. Но больше всего оперативников заинтересовал валявшийся открытый саквояж. После того как его осмотрели саперы, их командир подошел к Шелестову и сказал:

— Ну, тут сомнений быть не может, товарищ подполковник. Здесь пытались собрать взрывное устройство. Некоторые характерные компоненты остались в саквояже.

— Почему же «пытались», — пожал плечами Сосновский. — По-моему, очень даже удачно бомбу собрали. Только она взорвалась не вовремя.

— Ну можно сказать и так, — согласился лейтенант. — Человек, который собирал взрывное устройство, видимо, обладал низкой квалификацией. Одно неосторожное движение — и вот результат.

— Что вы можете сказать о компонентах? — спросил Шелестов.

— По составу компонентов сейчас ничего уже не скажешь. Это могут сделать только химики в специализированной лаборатории. А что касается технических моментов, то, судя по содержимому саквояжа, его собирали профессионально. Провода, зажимы, дозаторы, ну и все такое.

— Я предлагаю обратиться в институт химии МГУ, — предложил Кондратьев. — Мы всегда в особо сложных случаях пользуемся их помощью. Оснащение у них вполне современное. Невыполнимых задач до сих пор для их лаборатории не было.

— Хорошо, собирайте образцы и передавайте в лабораторию, — обрадовался Шелестов. — Будем пользоваться вашими связями в научном мире. А что касается этого взрыва, пока не стоит афишировать истинную причину. Официальную версию пока будем подавать как взрыв баллона с пропаном. Я свяжусь с вашим начальством по этому поводу.

Когда появились Коган и Буторин, а криминалисты принялись собирать образцы, пригодные для проведения экспертизы, Шелестов отозвал своих оперативников в сторону.

— Охрана пустующей территории осуществляется формально, — вполголоса заметил Буторин. — Да и не могли они заметить проникновения, если этот человек вел себя тихо: не дымил, не разжигал огня, не включал свет. Да и корпуса, я думаю, обесточены на заводской трансформаторной подстанции. Забор везде цел — добротное кирпичное строение. А вот с воротами не все в порядке. Наверняка, когда из-за торопливости вывозили по железной дороге оборудование, кто-то зацепил тяжелой техникой угол створки ворот, перекрывающих железнодорожный въезд. Кто-то чуть поработал — ломом отогнул лист, и образовался лаз. Снаружи, чтобы не было так заметно, его прикрыли легким деревянным щитом. Так что входить и выходить он мог в любое время дня и ночи. Если только не боялся, что его увидят в этот момент с улицы.

— Не боялся он этого, — возразил Коган. — Поселок наполовину пустой. Здесь в основном живут рабочие, и многие эвакуировались еще в 41-м на Урал вместе с заводом. Сейчас остались только старики, женщины и дети. По вечерам улицы вымирают. А железнодорожная ветка со станции идет через пустырь. Так что можно через ворота входить с песнями и плясками, и никто не услышит. Вахтер рассказал, он живет в этом поселке.

— Вот как? — Шелестов задумчиво потер щеку. — Ну тогда у нас есть чем заняться, пока химики анализируют пробы, а медики исследуют тело. Кроме жильцов, которые с заходом солнца закрываются в квартирах и ложатся спать, есть еще постовые милиционеры, дворники.

Снег валил густо и беззвучно, словно небо решило закутать город в белоснежное одеяло, скрывая шрамы войны. На окраине Москвы, где дома рабочего поселка стояли, припорошенные инеем, декабрьский ветер шелестел в голых ветвях берез, сгибая их под тяжестью снежных шапок. Улицы, занесенные сугробами, казались безлюдными — лишь изредка мелькали силуэты прохожих, торопливо пробирающихся сквозь метель. Их фигуры, укутанные в потрепанные шинели и платки, сливались с белизной, словно призраки, возникающие и растворяющиеся в пелене снега.

Светомаскировка нависала над городом как тень былой угрозы. Окна домов, заклеенные крест-накрест бумажными полосами, едва пропускали тусклые отсветы керосиновых ламп. Жильцы торопливо занавешивали окна плотной тканью, чтобы не пропускать свет из квартир. Улицы тонули в полумраке: фонари не горели, и только белесый сумрак наползал на улицы. Даже в этой темноте чувствовалась привычка к осторожности — словно сама Москва помнила гул вражеских бомбардировщиков, хотя фронт уже катился на запад, в сердце Европы.

На лицах прохожих читалась усталость, сплетенная с тревогой. Женщина, прижимающая к груди узел с пайком, всматривалась в даль пустым взглядом — может, туда, где под Варшавой или под Будапештом сражался ее муж. Старик, пробирающийся к колонке с ведром, замедлял шаг, услышав гул грузовика: невольно вздрагивал, вспоминая рев «юнкерсов». Даже смех ребятишек, лепивших снеговика у забора, звучал приглушенно — будто их учили не шуметь, как в те годы, когда бомбы падали с неба.

Война отступила, но не отпустила. Она жила в дрожи рук почтальона, разносившего похоронки и треугольники солдатских писем с фронта, в нервных взглядах на часы ждущих у репродукторов сводок Совинформбюро, в тихом плаче за занавешенными окнами. Снегопад, такой мирный и щедрый, не мог стереть следы голода, страха, долгих ночей в бомбоубежищах. Каждый шаг по хрустящему насту напоминал: где-то там, за тысячи верст, грохочут орудия, и чей-то сын, муж, брат вмерзает в окопную грязь, пока здесь, в Москве, метель пытается замести память…

Но в этой тревоге теплилась надежда, как огонек в печке-буржуйке. Женщины перешептывались в очереди за хлебом: «Слышала? Наши уже в Восточной Пруссии!» Старики, покуривая самокрутки, кивали: «Дойдем, обязательно дойдем!» Даже в затемненных окнах угадывалось ожидание: вот закончится зима, растает снег, и с ним, может, растает война. А пока декабрь кружил в танце снежинок, прикрывая своим белым плащом и раны земли, и немую молитву москвичей: «Родные, вернитесь живыми!»

Глава 2

— Товарищ подполковник! — Кондратьев побежал к машине и чуть не упал, проехав сапогами по доске, скрытой свежим снегом. — Подождите!

Шелестов велел водителю остановиться и, открыв дверь, вышел из машины. Выражение лица майора и то, что он бежал за машиной, вместо того чтобы послать милиционера или вообще позвонить потом по телефону, Шелестова насторожило. Значит, что-то еще вскрылось? Что еще нашли криминалисты?

— Товарищ подполковник. — Кондратьев чертыхнулся и снова чуть не упал. — Я сейчас звонил к нам в управление, и мне сообщили, что в поселке этой ночью убит дворник. Я подумал, что многовато совпадений для одной ночи.

— Согласен, Степан Федорович, — кивнул Шелестов. — Адрес есть?

— Меня вон машина догоняет, — обернулся на звук мотора Кондратьев. — Езжайте за мной. Тут недалеко.

— Дворник? — сразу же спросил Коган, когда Шелестов сел в машину. — А майор молодец, правильно увязал фактики. Если еще и недалеко от завода, то подозрения просто сами просятся.

— Спешить надо, Максим Андреевич, — добавил Буторин. — Прямо сейчас же прочесать поселок в поисках свидетелей, пока след еще горячий.

Шелестов и сам понимал, что убийство — дело не случайное. Просто так не убивают, тем более дворника. Дворник в Советском Союзе, да еще в Москве, — это явление особенное. Это старики старой закалки, которые сами себя считают ответственными за многое на участке, включая и отопление, и чистоту территории, и помощь жильцам в мелких проблемах бытового характера. И что немаловажно, они были первыми помощниками милиции в области охраны правопорядка. При хорошем дворнике, да еще старой закалки, посторонний человек в дом или просто во двор не попадет, чтобы его не заметили.

— Ребята, сейчас разделимся, — повернув с переднего сиденья голову к своим оперативникам, сказал Шелестов. — Время еще не позднее. Мы с Борисом посмотрим, что это за убийство такое, а вы пройдитесь по поселку. Поищите людей, кто мог вчера вечером или ночью видеть кого-то постороннего. Или не постороннего, но чье поведение удивило бы, показалось бы неестественным. Мало ли что там стоит за этим убийством. Но главное для нас все же — взрыв на территории завода и диверсанты, которые за этим стоят. Вряд ли это бомбист-одиночка, как в царские времена.

Увидев Кондратьева и еще двух милиционеров с ручными фонарями, Шелестов подошел к ним.

— Ну, что здесь произошло? — спросил он, оглянувшись на Когана, который методично обходил двор между домами.

— Вон, смотрите, — кивнул майор на открытую дверь небольшого сарая. — Здесь уголь хранится для котельной. Дворник отвечал за отопление, присматривал за котельной. Тут его и нашли.

Шелестов посмотрел на лежащего на боку старика в черном фартуке. Присев рядом с телом, посветил фонариком: крови на трупе не было, внешних повреждений тоже.

— А почему вы решили, что его убили? — спросил он. — Может, зашел, а тут у него вдруг сердце прихватило.

— И он, предварительно плотно прикрыв за собой дверь и закрыв ее снаружи на задвижку, тихо умер, — кивнул оперативник. — А вообще-то, сейчас судебный медик приедет, он нам что-то и прояснит.

— Закрыта, значит, была… — поднявшись на ноги, покачал головой Шелестов. — Вы правы, покойники за собой двери не закрывают. Кто-то его сюда положил. И сделал это до начала снегопада. Кто нашел тело? Я, когда подошел, увидел только следы взрослого человека и маленькие — ребенок?

— Да, его внук нашел, когда дед вышел на пару минут и не возвращался целый час. А взрослые следы — мои. Ну что? Пойдемте, поговорим с мальчишкой. А то я так, в двух словах его опросил. Там еще мать мальчугана. Естественно, с ней трудно будет побеседовать.

Оставив милиционеров у сарая встречать криминалистов, Шелестов, Коган и Кондратьев вошли в маленькую квартиру с отдельным входом на первом этаже. Небольшая комната была разделена пополам занавеской, сдвинутой сейчас в сторону и открывающей взгляду кровать и лежавшую на ней рыдавшую в подушку женщину. Мальчонка лет восьми в шерстяном свитере не по размеру сидел рядом и, поглаживая по плечу женщину, монотонно твердил: «Ну не плачь, мама, ну не надо…»

— Зоя Васильевна, — позвал Кондратьев, снимая свою кубанку и приглаживая волосы.

Женщина все же собралась с силами. Попросила подождать и, умывшись у умывальника в углу, присела на табурет у круглого стола под абажуром. Припухшее от слез лицо, растрепанные волосы, которые никак не слушались и не хотели ложиться, все же не скрывали, что женщина еще молода, моложе сорока лет. И мальчишка очень похож на нее. Коган взял разговор в свои руки, помог хозяйке успокоиться, и та стала понемногу рассказывать. Оказывается, дворник Степан Захарович был не отцом ее, а свекром. Муж Зои Васильевны погиб еще в 42-м под Ржевом. А теперь вот она осталась совсем одна с ребенком на руках. Степан Захарович хоть и получал мизерную зарплату за свой труд, но все же его уважали, да и мужские руки в доме были. Но больше всего женщина переживала из-за того, как понял Шелестов, что умер последний человек, который хоть как-то напоминал о муже. Рассказ мальчишки ничего нового или важного не дал. Выскочил мальчуган раз, выскочил второй во двор, чтобы позвать деда, а тот не отзывается. Подумал, может, дед со стороны улицы снег убирает. В сарай заглянул просто так, по привычке, увидел деда, испугался и к матери побежал. Та сразу все и поняла. А милицию вызвала уж соседка.

— Ты, Матвейка, не видел, может, сегодня или вчера твой дед Степан с кем-то незнакомым разговаривал на улице или во дворе? Или, может, видел незнакомого человека, кто во двор к вам заходил?

— Не, я тут всех знаю, к нам никто и не ходит. Только почтальонша тетя Таня, но она по утрам приходит.

Первые выводы после осмотра тела пожилой судмедэксперт уже сделал.

— Ну, что я вам могу сказать, товарищи, — покашливая, как заядлый курильщик, заявил он. — Я было подумал, что старик скончался от сердечной недостаточности или еще по какой причине, связанной с возрастом, с возможными хроническими заболеваниями. Но выглядит он неплохо для своего возраста, да и характерных изменений кожного покрова, как бывает при инфарктах, сердечных приступах, нет. Холодно на улице, но, думаю, дело не в этом. Другая причина смерти. Точнее скажу после вскрытия, но для этого надо тело как можно скорее отвезти в морг, оно слишком быстро остывает.

— Так что вы предположили? — напомнил Шелестов. — Вы начали говорить, что заподозрили другую причину.

— Ну да, — кивнул врач. — У старика на шее стало пятно посмертное проявляться, как будто ему передавили сонную артерию. Если все верно, значит, убийство это.

Когда тело увезли, Коган подошел к Шелестову, взял его за пуговицу шинели и задумчиво произнес:

— Кто умеет вот так, надавив на сонную артерию, убить человека? Кто-то с хорошей подготовкой и довольно хладнокровный. Старик слаб, чтобы сопротивляться. А душить или пользоваться финкой — слишком откровенно оставлять следы. А тут, глядишь, милиция подумает, что сам помер.

— Ты же видел, что сарай был закрыт снаружи? Ничего себе подготовка! Если убийца хотел имитировать смерть от естественных причин, он бы не стал запирать сарай, а все оставил бы как есть.

— А я тебе отвечу, Максим! Этот человек хотел, чтобы старика нашли как можно позже. Он мог не знать, что дворник живет с невесткой и внуком. Не местный он, случайный человек в этом районе.

— Хм, логично, — согласился Шелестов. — Осмотр цеха показал, что у погибшего агента там не было долговременной лежки, я думаю, что таких мест, как этот завод, у них несколько. И они используют то одно укромное место, то другое.

— Вот ты и согласился, что мы имеем дело с немецкой агентурой, — удовлетворенно заметил Коган и отпустил пуговицу.

Снег уже почти перестал идти. Буторин остановился на перекрестке и задумчиво посмотрел на широкую улицу перед ним и небольшую улочку, уходящую вправо. Этой улочкой вполне можно пройти к территории завода, решил он. И какой путь выберет человек, который хочет, чтобы его заметили как можно меньше людей? И Буторин свернул направо и сразу увидел то, что искал, — магазин «Хлеб». У входа в магазин пожилой мужчина, странно прихрамывая, чистил деревянной лопатой снег. При появлении идущего в его сторону военного мужчина оставил лопату, вытер рукавом фуфайки лоб и стал ждать.

— Здравствуйте, — кивнул Буторин и протянул удостоверение.

— Да ты, мил человек, мне словами скажи, кто ты есть. Я же без очков все равно ничего не разберу. Вдаль вижу, разглядел, что ты военный, при погонах. А вот вблизи только с очками, а они в магазине на столике лежат.

Оперативник сначала решил, что зря подошел к подслеповатому человеку, но, услышав, что тот как раз вдаль видит хорошо, улыбнулся и представился:

— Майор госбезопасности Буторин. Хотел с вами посоветоваться, папаша. Как мне вас звать-величать?

— Звать меня Иваном Михайловичем, а величать особо нечем, — рассмеялся словоохотливый старик. — Заслуг у меня мало перед отечеством. Шестьдесят пять лет топчу землю, когда с пользой, а когда и без нее.

— Э, нет, Иван Михалыч, — шутливо погрозил старику пальцем Буторин, — не может человек без пользы жить, невозможно такое по самой природе человеческой. Коль скоро есть дети и внуки, коль хоть одно доброе дело в жизни сделал человек, уже не зря жизнь прожил. След оставил после себя добрый! У вас есть дети, внуки?

— Есть, как же без этого, — охотно ответил старик. — И сын есть, как положено, на фронте он. И внуков двое. Да и сам в молодости еще при царях служил отечеству. Состоял младшим вахмистром 2-й Заамурской бригады Отдельного корпуса пограничной стражи.

— Заслуженный вы человек! — одобрительно кивнул Буторин.

— Заслуженный, да не очень. Контрабандистская пуля инвалидом вот сделала на всю жизнь. Да ничего, хромаю потихоньку, чем могу, живу. А вы, стало быть, по какой части ко мне обратились? Видать, что-то случилось в столице?

— И в столице, и в других городах и весях все время что-то случается, Иван Михалыч, — философски ответил оперативник. — Расспросить хотел вас, вы ведь человек по службе наблюдательный. Да и сейчас, судя по всему, ночным сторожем-приемщиком в магазине работаете? Прошлой ночью вы дежурили или сменщик ваш?

— Я, товарищ майор. Сменщик у меня один, работаем с ним по очереди по два дня. Тут и дворник, и сторож, и приемщик. С молокозавода да с хлебокомбината продукты для магазина привозят ночью или рано утром. А в остальное время — где гвоздь забить, где улицу подмести да снег вот зимой убрать, чтобы люди не падали. Песочком посыпать.

— Не спится по ночам? — с улыбкой спросил Буторин.

— Эх, сынок. — Старик вдруг стал серьезным и немного печальным. — Доживешь до моих лет, тогда поймешь, что старики плохо спят по ночам. Им слишком много приходится таскать на душе. Ну, ведь не за этим вы ко мне пришли?

— Спросить хотел, не видели ли вы той ночью незнакомца или нескольких, которые вам показались бы подозрительными или просто привлекли внимание?

— Оно, конечно, вы верно спросили, — солидно кивнул сторож. — Примелькался народ, одни и те же покупатели приходят, одной и той же дорогой на работу и с работы ходят. А насчет подозрительных. Нет, не припомню. Да и как относиться с подозрением к своим советским людям? Не на границе же с Маньчжурией живем, Москва!

— И все-таки, Иван Михайлович! — Буторин полез в карман и достал пачку «Казбека».

Старик с удовольствием угостился папиросой, затянулся, одобрительно покивал головой. И стал перечислять по памяти, кого видел в ту ночь на улице. Из рассказа словоохотливого старика следовало, что по этой улочке народу в позднее время ходит мало. Кто с работы, кто на метро пытается успеть добежать. Милицейский наряд, женщина с фабрики. Бывает, и военные появляются. Как для себя определил старик, те, кто на квартирах останавливаются, командировочные. И совершенно неожиданно в его памяти всплыла фигура высокого человека в шинели. Старик хлопнул себя по лбу и рассмеялся, показывая желтые прокуренные зубы.

— Ну вот теперь сообразил, чего я его запомнил. А то все понять не мог. Вы-то вот в шинели с погонами, а у него не было погон на плечах. Это я и заметил, да потом запамятовал. Не было погон. Фронтовик, наверное, вернулся после демобилизации, по здоровью, я думаю. А вообще-то, по сторонам смотреть некогда. Приходят машины, я принимаю лотки с хлебом, пересчитываю. У нас строго! Хлеб — дело серьезное!

Младший сержант милиции Горохов прибежал через полчаса, когда его вызвали после смены в отделение милиции. Шелестов сидел на лавке в дежурной части, откинувшись затылком на стену и прикрыв глаза. Шли вторые сутки, как вся группа на ногах. Очень хотелось есть, но оперативник понимал, что если сейчас поесть, сон навалится так, что с ним невозможно будет бороться. Значит, с завтраком подождем, как и с ужином, и обедом тоже.

— Товарищ подполковник, вот тот самый постовой милиционер!

Шелестов открыл глаза и увидел перед собой оперативного дежурного и молодого сержанта с напряженным взглядом и припухшим от сна лицом. Да, тебе хоть немного удалось поспать, подумал Шелестов и поднялся. Отпустив дежурного, они с сержантом уселись за небольшой стол в углу дежурной части. Оперативник попросил милиционера показать на карте границы его поста и стал расспрашивать, что особенного тот заметил во время дежурства.

— Ничего такого особенного, товарищ подполковник, — ответил молодой человек, сводя брови. — Обычное дежурство. Как водится, присматривался к прохожим, заглядывал в места, которые у нас называются криминально опасными. Ну и вообще, темные такие, где может человеку плохо стать или пьяный какой упадет в снег и уснет. Замерзнуть ведь может насмерть. Я, вообще-то, на фронт просился, хотя бы в нестроевую часть, а меня вот в постовую службу. У меня плоскостопие, а я пытался убедить комиссию, что мне это не мешает. Когда ты рвешься Родину защищать, тут про все болячки забываешь. Правильно же, товарищ подполковник?

— Как тебя зовут, Горохов? — устало спросил Шелестов.

— Меня? — растерялся молодой человек. — Петя, то есть младший сержант милиции Горохов.

— Так вот, Петя! Родину защищают везде, Родина сама знает, куда тебя послать. И если тебя оставили в Москве, значит, так и надо. Ты что же, не видишь, сколько девушек мобилизовано для работы в милиции, сколько их выходит на посты в городе и днем, и ночью? Плоскостопие у тебя, думаешь, это мелочь? А это не мелочь, это, дружок, тебе не по силам будут длинные марши, марш-броски, да и просто в атаку на двухкилометровой дистанции пройти. Ты же знаешь, как у тебя ноги болят. И в нестроевой части несладко, там тоже нагрузки могут быть очень высокие. Но там фронт, там боль в ногах может помешать тебе выполнить задание, а из-за этого погибнет кто-то из твоих товарищей. Ты же понимаешь, насколько это важно. Так что неси службу, где тебя поставили командиры, неси ее серьезно, это твой боевой пост сегодня!

Горохов слушал, то опуская голову, то глядя подполковнику в глаза. Шелестов говорил и чувствовал, что его слова доходят до парня. Может быть, с ним никто еще так не разговаривал, не приводил таких доводов, может быть, он воспринял эти слова серьезно, потому что их произнес подполковник из НКВД. Неважно, главное, чтобы дошло наконец. И когда Максим перешел к своим вопросам, милиционер стал вспоминать свое прошлое ночное дежурство достаточно серьезно. И все же ничего необычного не всплывало, а спрашивать про высокого мужчину в военной шинели без погон не хотелось. Это называется — навязывать воспоминания.

— А бывает у тебя такое, Петя, чтобы запоминалось что-то необычное, — начал импровизировать оперативник. — Что-то бросающееся в глаза.

— Это в каком смысле? — не понял Горохов.

— Да в любом! — рассмеялся Шелестов. — Такие вещи, которые, ну, не совсем правильные, что ли. Ну, какие примеры тебе привести? Например, идет гражданин и за веревочку везет санки по снегу, а в санках ребенка нет. Или гражданин в ботинках разного цвета: на одной ноге коричневый, а на другой черный. Или человек с большим барабаном, или зимой без шапки, или вообще босиком!

— Ну нет, такого я, конечно, не видел, — рассмеялся милиционер. — Да я бы в такой ситуации обязательно к гражданину обратился. Не потерял ли он ребенка, может, задумался, а ребенок из санок выпал на предыдущем перекрестке. Да и без шапки тоже… Вдруг человека ограбили. Надо выяснить на всякий случай. Нас всегда учили обращать внимание на такие вещи. А в прошлую ночь… Ну, например, видел я человека в шинели без погон. Офицерская добротная шинель, а погон нет.

— Во сколько ты его видел?

— Вечером, поздно. Он явно домой спешил, Не помню точно, может, в десять вечера, а может, в половине одиннадцатого.

— А где ты его видел, по какой улице он шел? Показать на схеме поселка сможешь?

— Да, конечно, — кивнул сержант, провел пальцем по карте района, висевшей на стене в дежурной части, и остановился. — Вот здесь. Я шел по четной стороне, а он навстречу по нечетной, со стороны перекрестка. Там еще возле хлебного магазина хлеб разгружали, и этот гражданин воротник поднял. Ветер был.

— А в руках что-то было у гражданина? Или он шел, сунув руки в карманы?

— В руках? — Горохов на пару секунд замешкался, а потом уверенно ответил: — Саквояж в руках у него был. Я еще подумал, что он врач.

— Саквояж? А на нем был красный крест? Почему ты решил, что саквояж медицинский и что гражданин врач? — продолжал настаивать Шелестов.

— Нет, креста не было. Обычный, коричневый такой. Я даже не знаю, почему подумал о враче. Может, просто совпало с чем-то в голове.

Шелестов дождался в отделении милиции своих оперативников. У стены с картой района они разговаривали тихо, чтобы не мешать дежурному.

Максим коротко рассказал о том, что узнал от постового милиционера, а Буторин — о показаниях сторожа в хлебном магазине.

— Саквояж, — сразу же отметил Коган. — Коричневый саквояж, который очутился потом на заводе и в котором нашлась всякая мелочь для самодельной бомбы. Жалко, что мы уже не узнаем у мертвого дворника, был человек, его убивший, с саквояжем или нет. А по времени совпадает: сторож, милиционер…

— Не факт, конечно, что это тот самый саквояж и что этот человек в шинели имеет отношение к нашему делу, но все же! Время и маршрут, — оживился Сосновский. — Смотрите, и в 22 часа, и примерно в 22:30 его видели с саквояжем двигающимся в сторону завода. Потом убитый дворник — уже на другом маршруте. Он не стал возвращаться тем же путем, которым шел на встречу со своим помощником и которому передал саквояж. Если от завода провести линию к дому, где во дворе был убит дворник, то получается направление к станции метро «Сокольники». К «Электрозаводской» он не пошел.

— И я бы не пошел, — поддержал Сосновского Коган. — Там в это время суток мало пассажиров, ты как на ладони будешь.

— Правильно, — согласился Шелестов, — поэтому нам с вами надо прочесать вот это направление: от места убийства дворника до станции метро «Сокольники». Но я бы хотел высказать свое мнение, ребята. Никаких доказательств, что человек, погибший на территории завода от взрыва, является агентом немецкой разведки, диверсантом, засланным в наш тыл. Нет доказательств, что он имеет отношение к Фениксу. Нет доказательств, что человек в офицерской шинели без погон, с саквояжем имеет отношение к взрыву на территории завода. Пока это всего лишь наши с вами предположения. И мы занимаемся этим за неимением других версий и других ниточек, которе могли бы привести к Фениксу.

— Ну вот, всегда так, — рассмеялся Сосновский, застегивая шинель. — А какая красивая версия была, какая изящная схема нарисовалась!

Дворник выглядел так, как будто сошел с лубочной картинки, описывающей жизнь городского мещанства второй половины XIX века. Помимо овчинного тулупа и валенок, подшитых кожей, на нем красовался большой передник из плотной ткани, а в руке дворник держал деревянную лопату. Двор был убран, две снежные кучи аккуратно собраны и не мешали жителям двора проходить на улицу и обратно. Зато детворе сплошное раздолье покататься с этих куч. Надо полагать, дворник безропотно или с добродушным ворчанием пять раз на дню снова восстанавливает эти разворошенные ребятней кучи. И у забора обязательная большая бочка на кирпичах, в которой дворник обычно топит снег. Но порядок был не только в этом большом дворе на четыре дома, он был даже в опрятной, ровно остриженной бороде дворника. И еще больше его было в строгом взгляде. В нем можно было разглядеть и недоверие к чужому человеку, и доверие с уважением, если ты не местный пропойца и не воришка. Надо полагать, их дворник по привычке отличал с одного взгляда. И появление у ворот в арке двух военных в форме нисколько не смутило и не озадачило дворника. Если пришли люди при чинах, значит, так нужно для порядка. А кто тут отвечает за порядок, было ясно сразу.

— Здравствуйте, почтеннейший! — вежливо произнес Буторин и для солидности поднес руку к шапке, козыряя дворнику.

— Здравия желаю, — бодро отозвался старик и немного вытянулся, пытаясь встать по стойке смирно, насколько позволял тулуп.

Однако попыток отворить железную калитку дворник не сделал и продолжал выжидающе смотреть на двух командиров. Буторин и Коган многозначительно переглянулись. Знает старик службу, ох знает! Значит, надо вести себя и разговаривать так, чтобы этот процесс вписывался в привычки и понимание старого дворника. Буторин церемонно предъявил документы и не замедлил сообщить, что их сюда привело важное дело и что им нужна помощь дворника, который все обо всех знает, все видит и отвечает за порядок во дворе, причем не только в плане мусора. Это даже нельзя было назвать неприкрытой лестью. Просто с человеком надо разговаривать на понятном для него языке, если хочешь расположить его к себе, заручиться его помощью и получить результат.

— Нет, сейчас как-то спокойнее стало, — отвечая на вопрос Буторина, заговорил дворник, впуская визитеров во двор. — Раньше и шпаны больше было, да и вообще. А сейчас, как врага от стен Москвы отогнали, намного спокойнее. Кто еще из эвакуации не вернулся, кто на фронтах да на фабриках. Народ пока по улицам не гуляет, не празднует. Понимает народ, что война еще идет, что половину страны разрушили, сколько народа поубивали. А посторонние бывают, это вы верно говорите, товарищ начальник. Да и как не быть, когда и в гости ходят, и по делам опять же. Кто из милиции, военкомата, а кто и из коммунального отдела. Без меня никак, я должен знать, чтобы порядок блюсти.

— А вчера? — уточнил Коган, внимательно слушавший дворника. — Вчера, Иван Кузьмич, видели посторонних? Может, проходил кто ночью или поздно вечером? Улочка у вас не самая многолюдная.

— Бывает, не без этого, — солидно кивнул дворник, польщенный тем, что к нему обращаются уважительно да по имени-отчеству величают. — Своих-то мы всех знаем и почтальоншу — Веронику Андреевну. Очень уважительная женщина.

— Но это днем или по утрам, — кивнул Буторин. — А вечером, ночью?

— Тоже бывает. Вчера вот товарищ проходил ночью. Но к нашим домам он отношения не имел, не стучался, значит, ни к кому, так чего я его окликать буду? Я посмотрел, да и все. Человек по делам спешил, а может, на метро боялся опоздать.

— На метро, — повторил Коган и улыбнулся, явно почувствовав след, как охотничья собака. — А что за человек? К примеру, как он выглядел?

— Ну, как вы и выглядел. Военный в шинели, в шапке…

— Ремни такие же, — расправляя шинель под ремнями портупеи, — добавил Буторин.

— Нет, ремней не было, — удивленно посмотрев на Буторина и помедлив, ответил дворник, а потом добавил: — И погон у него тоже не было.

Оперативники снова переглянулись. Не слишком ли много совпадений? Но если учесть, что они сейчас шли предполагаемым маршрутом этого подозреваемого в шинели, то факт уже не является совпадением. Коган достал коробку папирос «Три богатыря» и, открыв ее, предложил дворнику закурить. Тот взял двумя руками коробку, закрыл ее, покрутил и сказал:

— Да разглядывать его мне было не с руки. Я там стоял — он здесь, за калиткой. То ли прятался от кого, то ли от ветра. Воротник поднял и прикуривал здесь. Мне даже показалось, что и папиросы у него были такие же, как у вас.

— Вы разглядели рисунок на коробке? — ухватился за эту информацию Коган.

— Ну, разглядеть я, можно сказать, и не разглядел, а вот бумажка, такая, как в вашей коробке, которая папиросы прикрывает под крышкой, у него тоже была. Видать, папиросы кончались, ее ветром вырвало из его руки, и она отлетела во двор.

— Дорогой товарищ Митрофанов! — Буторин чуть ли не обнимать дворника бросился. — Иван Кузьмич! Где эта бумажка? Ветром ее унесло или как? Может, по улице полетела?

У Когана тоже загорелись глаза. Такую улику найти — это дорогого стоит. Старик несколько опешил от такого нажима, но отнесся с пониманием и заявил, даже с некоторой гордостью, что мусору непозволительно летать по двору. Ту бумажку он подобрал, конечно, и в мусорный бак, как и полагается, бросил. К счастью, мусор из этого бака еще не забирали, но за время, прошедшее с прошлой ночи, мусора в нем добавилось все же немало. Наверное, зрелище для жильцов, которые могли наблюдать за ними из окон, было занятным. Старый дворник, сбросив тулуп, а с ним два командира Красной армии, сняв шинели, принялись рыться в мусорном баке.

Все основательно замерзли, и радовало хоть то, что перестал идти снег.

Рылись молча и очень осторожно. Старательно разворачивали смятые бумажки, перебирали другой мусор, в который нужная бумажка могла попасть. Но прошло всего минут двадцать, когда Митрофанов торжественно поднял руку с найденной уликой. Оперативники подошли к старику, предварительно снегом смыв с пальцев грязь, осторожно взяли бумажку за уголки. Сомнений не было — это вкладыш от папирос «Три богатыря». Вот и характерное тиснение на листке. Папиросы дорогие, и вряд ли в каком-то доме здесь нашелся бы человек, который курил такие.

— Иван Кузьмич, а может, кто из ваших жильцов такие папиросы курит? — на всякий случай спросил Коган, зябко ежась и надевая шинель.

— Самые дорогие, которые курят в моих домах, — это «Беломорканал», — возразил дворник. — У нас тут наркомов нет, и в генеральских чинах тоже никого не бывает. Те в центре живут, а не в рабочем поселке.

Убедившись, что дворник прекрасно все понял и со всей сознательностью пообещал, что визит двух товарищей из НКВД сохранит в тайне и никому про бумажку не расскажет, оперативники ушли, еще раз горячо пожав руку Митрофанову.

Шелестов, когда ему вручили эту улику, принялся разглядывать бумажку и так, и на просвет, даже к носу поднес, чтобы понюхать. Коган с Буториным вспомнили бак, в котором недавно им пришлось рыться, и поморщились.

— Ну, еще раз, — попросил Шелестов, — самое основное — что рассказал вам об этом человеке дворник?

— Если сжато, то выглядит примерно так, — ответил Коган. — В начале двенадцатого ночи в подворотне у самой решетки остановился мужчина в военной шинели без погон. Он поднял воротник шинели и некоторое время стоял там. То ли прячась от ветра, то ли выглядывая на улицу и кого-то ожидая. Дворник за мужчиной некоторое время наблюдал и собрался уже подойти и спросить, что ему тут нужно, но мужчина в это время достал папиросы, открыл коробку, и из нее ветром унесло вот эту самую бумажную прокладку. Закурив, мужчина почти сразу ушел. Дворник Митрофанов бумажку поднял и бросил в мусорный бак. По его словам, таких дорогих папирос его жильцы никогда не курили, а гости с таким достатком и в таких чинах в дом ни к кому не приезжают. Вот так, если коротко.

— Вы уверены, что это та самая бумажка и там не было других? — спросил Шелестов.

— Уверен дворник, а он человек основательный, порядок вознес до самого высокого уровня этого понятия. Он ее сразу узнал, — сказал Коган.

— Ну тогда нас можно поздравить, — усмехнулся Сосновский. — У нас есть описание человека, подозреваемого в причастности к подготовке диверсии. А может, и организатора. Шинель-то на нем была, как говорят, офицерского сукна, шинель старшего офицера. Высокий, курит папиросы «Три богатыря».

— Шинель он мог надеть для той ночи единственный раз и больше никогда не наденет, — начал загибать пальцы Коган. — В следующий раз у агента, а то и немецкого резидента, может быть подготовлен другой образ. Например, человека в кожаной куртке и шляпе. В круглых очках или пенсне. И прихрамывающего на одну ногу…

— И с палочкой, — рассмеявшись, добавил Сосновский.

— И с палочкой, — серьезно ответил Коган.

— Но это в том случае, если он почувствует опасность, если предположит, что за ним может вестись наблюдение, — покачал Буторин головой. — Нет, Боря, ты послушай старого разведчика. Такие переодевания для смены образа часто добавляют риска, а не спасают от него. Не станет разведчик с серьезной подготовкой без нужды так преображаться. Ведь всегда есть шанс нарваться на того, кто тебя хорошо знает, настолько хорошо, что его не смутит твой наряд в эту ночь. А подозрения — штука опасная. Они как минимум вызывают много вопросов у окружающих.

— Оба правы, — махнул рукой Шелестов, словно прекращая схватку двух боксеров. — Будем считать, что у нас не на все сто процентов, а пятьдесят на пятьдесят есть улики. А это уже неплохо. Единственное, мы до сих пор ни на шаг не приблизились к Фениксу, вот что нас не оправдывает.

Майор Кондратьев из МУРа позвонил в девять утра, сообщив, что лаборатория МГУ получила первые результаты после работы с образцами с места взрыва. Шелестов тут же выехал на Воробьевы горы. Кондратьев ждал у входа, покуривая и притопывая ногами на морозе.

— Здравия желаю, — пожимая руку Шелестову, — заговорил майор. — Я, конечно, не удержался от вопросов, когда они мне позвонили сегодня, но вы уж лучше все из первых уст услышите, чем я вам буду пересказывать. Одно скажу — результаты интересные.

В лаборатории с оперативников сняли верхнюю одежду, выдали белые халаты и проводили в дальний конец между столами с оборудованием, химической посудой, вытяжными шкафами. Из-за стола, стоявшего у окна, навстречу гостям поднялась немолодая хрупкая женщина с седыми волосами, забранными на затылке в тугой пучок.

— Здравствуйте, товарищи, — протянула она руку, и Шелестов с удивлением ощутил, какая она теплая и мягкая, а ведь в лаборатории было прохладно. — Профессор Горжевская Елизавета Дмитриевна. Со Степаном Федоровичем я знакома, а вы…

— Подполковник госбезопасности Шелестов Максим Андреевич, — представился оперативник.

— Даже так, — нисколько не удивилась женщина, — ну тем лучше. Я думаю, что наши выводы будут интересны и вашему наркомату. Прошу вас!

Усевшись возле стола на удобные мягкие стулья, Шелестов и Кондратьев приготовились слушать, а Горжевская извлекла из нагрудного кармана белого халата очки, принялась долго и старательно протирать стекла мягкой тряпочкой и, только водрузив очки на нос, повернулась к сейфу у себя за спиной и достала оттуда картонную папку.

— Ну что же, вот что мы имеем по факту изучения образцов, которые нам предоставили. Насколько я понимаю, вы, Максим Андреевич, тоже не химик, как и майор Кондратьев? Ну тогда я опущу формулы и терминологию. Все это будет в нашем акте, а вас интересуют в основном выводы, ведь так? А выводы такие: компоненты взрывчатого вещества имеют местное происхождение. И селитра, и все остальное. Огнепроводящий шнур не самодельный, а используемый в советской горнодобывающей промышленности. Но самое важное, насколько я понимаю, это выделенный компонент, который мы назвали «компонент Ф16». Кстати, сотрудники Наркомата внутренних дел несколько раз обращались к нам за консультацией, и у вас должны знать об этом компоненте. Его формула в акте присутствует. Далее, из-за чего произошел взрыв. Это, думаю, понятно и нам, и взрывотехникам, если вы к ним обратитесь. Нарушение дозировки, которое сделало смесь неустойчивой. Скорее всего, просто халатность или низкая квалификация взрывника. Так бывает, когда пытаются усилить компоненты состава и сделать взрыв более мощным. Я до войны сталкивалась с таким подходом еще на Дальнем Востоке. А вот еще один образец ткани, который нам передали для анализа. Кусок ткани многослойный, с пропиткой, защищающей от влаги. Это часть десантного контейнера, которые используют немцы, то есть материал немецкого происхождения. Мы с таким уже сталкивались за годы войны, когда к нам обращались. Выводы на основании технологии производства материала, технологии сборки и тому подобное. Вот, собственно, и все, что я хотела вам пояснить, прежде чем передам акт лабораторного исследования.

— Елизавета Дмитриевна, вы просто бог, точнее, богиня химической науки! — поднявшись со стула, воскликнул Шелестов.

— Ну, не все моя заслуга, я просто руководила работами, а благодарить нужно моих девочек, и я им ваши похвалы обязательно передам, им будет приятно узнать, что они так помогли органам. Война еще не закончена, и враг коварен. Так что мы все помогаем приближать победу как можем.

Шелестов вышел на улицу и предложил Кондратьеву подвезти его до Петровки. Тот кивнул и с улыбкой добавил:

— Я на это рассчитывал, потому что вчера получил еще и результаты вскрытия погибшего при взрыве человека. Пойдемте, я вам в машине покажу.

Результатов почти не было, и не за что было ухватиться. Лицо и руки обезображены, обожжены. Во рту на нижней челюсти отсутствует один коренной зуб, и еще один коренной имеет следы лечения. Пломба советская, очевидно, поставлена год назад. Никаких шрамов, наколок на теле не имеется. Следов ранних переломов и других травм, как и следов характерных или особенных заболеваний, тоже установить не удалось из-за сильного повреждения мягких тканей тела.

— Так вот, Максим Андреевич, — сказал Кондратьев, перевернув лист акта, — есть небольшая зацепочка, не знаю пока, полезная или нет. Погибший одет в нормальную повседневную одежду, по которой трудно определить его профессиональную принадлежность. Одежда опрятная. Но есть один моментик! Он давно не мыл ноги: грязные ногти и грязь между пальцами. Я так понимаю, что у этого человека в последнее время не было возможности комфортного проживания. Это первое. И второе: на правой брючине у него плохо застиранное пятно от бензина.

— На правой? — переспросил Шелестов.

— «Эмка»! У нее горловина бензобака так расположена, что можно себя облить бензином, особенно если переливаешь его в бак из канистры. И именно правую брючину!

Группа собралась в кабинете Платова, рассевшись на стульях у стены. Комиссар госбезопасности молча читал акт, который получили из химической лаборатории. Оперативники ждали, пытаясь угадать реакцию начальника. Пока что по лицу Платова ничего прочитать не удавалось. Наконец Петр Анатольевич отложил акт химиков в сторону и принялся изучать акт вскрытия тела погибшего при взрыве человека. Но его он отложил в сторону довольно быстро.

— Значит, кусок ткани немецкого десантного контейнера, — задумчиво проговорил Платов и перевел взгляд на своих оперативников. — Это уже может говорить о том, что агентура получает часть необходимого путем заброски через линию фронта. Значит, они пользуются этим каналом. Хорошо. Но это половина дела. Вы знаете, что это за «компонент Ф16»?

— Нет, — ответил Шелестов и посмотрел на своих товарищей. — В лаборатории нам сказали, что сведения о компоненте уже передавали в органы.

— Этот компонент стал появляться во взрывчатке, которую абвер поставлял с 1940 года своим агентам за границей для проведения специальных актов. Это своего рода усилитель.

— Значит, абвер, — кивнул Сосновский. — Я сразу по шифровке понял, что это не рядовой боевик-агент, а резидентура СД. Когда СД поглотила абвер, от старой военной разведки почти ничего не осталось, разве только глубоко законспирированные агенты из «спящих» списков, да вот, видимо, некоторые разработки абвера, которые СД все еще использует в своей работе.

— Да, вы правы, Михаил Юрьевич, — согласился Платов. — Очень похоже, что вам удалось-таки выйти на Феникса. Если мы не ошибаемся, то ближайший эфир это подтвердит. Они запросят взрывчатку. В этом ключе надо иметь в виду, что помощники у Феникса есть и из среды водителей. Я имею в виду пятно бензина на брюках убитого. Машина, десантный контейнер…

— Нам нужен список мест, где за последние полгода или год совершались выброски с самолетов в ближайшем Подмосковье, — предложил Буторин. — Именно гипотетические, но недоказанные, где ничего не было найдено нашими оперативными группами.

— Интересная мысль, — прищурился Платов, глядя на Буторина. — Вам придется отработать и варианты, когда немецкие агенты не успели вывезти «посылку», а спрятали ее неподалеку у завербованного человека либо в тайнике. Кстати, вербовать могли и втемную. Я бы выделил пять таких мест в пределах 100–150 километров от Москвы. Имея машину и надежные документы — это 2–3 часа в одну сторону.

— Кроме груза в контейнере, немцы могут выбросить и парашютиста, — добавил Шелестов. — Им сейчас надо спешить и отвлекать нашу контрразведку, если они имеют здесь в Москве надежный источник разведывательной информации.

Глава 3

Снега намело прилично, и Коган стал всерьез подумывать о том, чтобы встать на лыжи. Машина, которую им с Буториным выделили в управлении, застревала на дороге уже два раза, а до места, куда он хотел добраться и начать расспросы, ехать еще километров тридцать. Он стоял возле машины и с сомнением рассматривал дорогу, уходящую между двумя лесными массивами. Здесь мело не так сильно, как в открытом поле, но все же снег был и здесь. Бросив окурок, Коган снова сел за руль.

«Эмка» уверенно пробиралась по снежной колее. Правда, ее таскало из стороны в сторону, но на пустой дороге это было не так страшно. Однако еще через несколько километров дорога перестала быть пустой. На небольшом повороте на опушке леса оперативник увидел сани с запряженными в них лошадьми, бородатого мужика и милиционера. Рядом красовался мотоцикл с коляской, что выглядело на заснеженной опушке леса несколько неуместно. Может, что-то случилось, подумал Коган и, свернув с дороги, остановился возле саней.

— Здравствуйте! — заглушив мотор, сказал он, выбираясь из машины, и подошел к мужчинам.

— Слушаю вас, — несколько неприязненно ответил немолодой старший лейтенант.

Бородатый мужчина лет пятидесяти стоял рядом и, хмурясь, теребил кнут.

— Да я думал, что случилось, может, помощь нужна, — улыбнулся Коган.

— А предъявите-ка ваши документы, гражданин, — сурово потребовал милиционер и чуть сдвинул кобру с наганом ближе к животу.

Ну, милиционер не так уж и неправ, подумал Борис. Лес, пустая дорога, мужик этот, которого он явно задержал. А тут еще незнакомец какой-то подъехал. Для него вполне все это может быть подозрительно. Коган не спеша сунул руку под пальто, достал удостоверение и, развернув его, показал старшему лейтенанту. Тот сразу вытянулся, козырнул, вскинув руку к форменной шапке.

— Виноват, товарищ майор. Служба!

Бородач при виде военного сник еще больше. Интересно, за что его этот старший лейтенант задержал? А ведь в лес-то дорожка накатанная, как раз санями, и следы лошадиных копыт. Убирая удостоверение, Коган все же повторил свой вопрос, но теперь уже без улыбок и демонстрации доброжелательности:

— Так что тут случилось?

— Тут такое дело, товарищ майор… — милиционер кивнул на мужика, — гражданин Васильев задержан за самовольную рубку леса.

Коган с удивлением посмотрел на пустые сани, потом на милиционера. Бородач, кажется, уловил настроение неизвестного майора, который подъехал на машине, и тут же шепеляво стал оправдываться:

— Так нет же дров, не рубил я. Хотел только присмотреть, может, какое сухое дерево упало. Это же вроде как польза. Я бы в лесничество сообщил, они бы разрешение выдали. Нешто я живое дерево рубить стану?! Оно же гореть не будет, только дым один в печи.

— Ты не оправдывайся, Васильев, что по дрова приехал, — строго остановил бородача старший лейтенант. — А вдруг тебе именно живое дерево понадобилось, на столбы, например. Может, к тебе подъехать да посмотреть, что у тебя там — ворота падают или ты баньку замыслил себе поставить. А?

Судя по всему, тут имел место какой-то застарелый конфликт. Возможно, гражданин Васильев уже неоднократно был замечен в порубке леса. А может, старшему лейтенанту нужен был хоть какой-то нарушитель. В любом случае, сейчас предъявлять что-то мужичку на санях было нелепо и не совсем законно.

— Я думаю, что вы в этой ситуации все же разберетесь, — примирительно произнес Коган. — И если вы подозреваете гражданина Васильева в порубке, но дров при нем не нашли, может быть, ограничиться профилактической беседой? Я не хотел бы вмешиваться, но мне нужно задать вам пару вопросов. Вы ведь, товарищ старший лейтенант, местный участковый, как я понимаю?

— Так точно, участковый уполномоченный…

— Вопрос и к вам, и к гражданину Васильеву, который здешние леса знает хорошо. Находили вы за последние месяцы в этих лесах что-то постороннее, в виде парашютов, каких-то контейнеров, которые на парашютах сбрасывают с самолетов, может, видели парашютистов?

— Никак нет, товарищ майор, — уверенно заявил участковый. — Мы службу знаем, про диверсантов-парашютистов предупреждены. За этим делом следим постоянно.

— А осенью как же? — вдруг вставил бородач. — Осенью же приезжали из города, местность прочесывали с солдатами. Было ведь дело?

— Так про то сообщалось в район и область, раз приезжали. Я про новые факты говорю, которых не было.

— Так, стоп! — поднял руку Коган. — Еще раз, товарищ участковый, что за случай, когда произошел?

— В ноябре произошел, двенадцатого числа! — сказал участковый. — Мальчишки сообщили, что видели парашют в небе на рассвете. Я выехал, допросил как положено и сообщил районному начальству.

— Где и что нашли после прочесывания?

— Так меня не привлекали для этого, — замялся милиционер. — Приехали, проверили и уехали. Нас в известность не ставили.

— Парашют нашли там, на дереве, — добавил Васильев. — Я вызвался провести через лес. Места знакомые сызмальства, вот меня вроде как проводником и взяли. Сымали с дерева парашют, при мне сымали. А ничего вроде больше и не нашли.

— Далеко отсюда место, где в ноябре нашли парашют?

— Километра два будет точно, — кивнул бородач.

— Ну вот что, товарищ участковый, — строго посмотрел на милиционера Коган. — Надо нам добраться до этого места. Кроме гражданина Васильева, нам помочь никто не сможет. Так что решайте!

Васильев с большой охотой согласился на профилактическую беседу и устное предупреждение об ответственности за самовольную вырубку леса. Стегнув лошаденку, он принялся править по накатанным следам саней, обещая, что так будет быстрее, а потом он свернет. Местность мужик действительно знал хорошо. Часто крутил головой, привставая с саней, сверялся с известными только ему приметами. Не прошло и часа, как лошадь по нетронутому снегу вывезла их к сосняку. Деревья стояли не очень плотно, но высота их была внушительная. Видать, почва здесь оказалась подходящей для сосен.

— Вона! — ткнул кнутовищем в небо Васильев. — Еще осталось.

Коган стоял, задрав голову вверх, где на ветвях сосны мотался обрывок парашютного полотна. «Значит, тоже 17 ноября, — думал оперативник. — Это уже третье место приземления, а мне в этом районе называли зафиксированных два. Почему так близко к дороге? Ветра в ту ночь не было, я уточнял. Погода была ясная. Не мог немецкий штурман так сильно ошибиться. И приземление рядом с дорогой могло означать только одно — отсюда до дороги недалеко, а на дороге ждала машина. Надо уточнить, какого рода был парашют: с креплением для человека или контейнера? 15 ноября взяли только парашюты и ни одного диверсанта».

Вернувшись к дороге, Коган с помощью участкового отметил на карте место приземления. «Мистика какая-то, — подумал оперативник. — За последние четыре месяца были три выброса в Подмосковье, и ни одного взятого диверсанта. До этого взяли двоих. Точнее, одного живым, а второй погиб в перестрелке. А последний выброс был днем 30 ноября. Тогда на обратном пути сбили немецкий самолет, а вот парашютистов не взяли. Нашли только два купола».

Через три часа они встретились с Буториным в селе Юрьево. На улице уже смеркалось, когда Коган подрулил к зданию сельсовета. В окнах кое-где горел свет керосиновых ламп. Электричество в районе еще не полностью восстановили, и на таком расстоянии от Москвы требования о ночном затемнении не было. В высоком здании сельсовета с двухскатной крышей в некоторых окнах горел свет. Выйдя из машины, он увидел, как в одном окне отодвинули занавеску, кто-то выглянул, посмотрев на подъехавшую машину. И когда Коган поднялся по ступеням к входу, дверь открылась и на пороге появился Буторин в накинутом на плечи полушубке.

— Здорово, Борис! — пожал руку Когану оперативник. — Я уж беспокоиться начал, что тебя где-то занесло в снегах. Как машина? Не подводила?

— Бегает, что ей сделается, — пожал плечами Коган. — Знаешь, как на флоте говорят, когда судно садится на мель? Не название судна при этом называют, а только фамилию капитана. Он сел на мель! Так и с машинами. По шоссе хорошо бежит машина, а вот забуксовал на ней уже именно водитель. Так-то, Витя!

— Оценил, оценил! — рассмеялся Буторин, пропуская товарища в коридор и закрывая дверь.

Он проводил Когана в комнату, где на столе стоял горячий чайник, на тарелке лежал уже нарезанный хлеб, несколько соленых бочковых помидоров и огурцов, небольшой шмат сала, банка рыбных консервов. В самом центре красовалась бутылка водки и три граненых стакана. Этот факт сразу заинтересовал Когана, и, раздеваясь у двери, вешая на гвоздь свое пальто, он спросил:

— А с кем-то это мы на троих соображать будем?

— Правильно оцениваешь ситуацию, — снова рассмеялся Буторин. — Не для сугреву, как тут говорят, а исключительно соображать будем.

И тут в коридоре послышались шаги. Уверенные, сильные. Как и ожидал Коган, в комнату вошел плечистый мужчина высокого роста с пышными буденновскими усами и пронзительными голубыми глазами. Стоило только посмотреть в глаза этому человеку, и сразу пропадало впечатление, что этот силач может свернуть в бараний рог любого, только слово неугодное скажи. Добродушный весельчак, работяга, который не умеет унывать, грустить и всегда находит выход из любого сложного положения, причем с улыбкой на губах.

— Вот, Селиваныч, — представил друга Буторин. — Это и есть мой напарник Борис!

— Егор, — добродушно прогудел мужчина, и ладонь Когана утонула в его лапище. — Замерз, наверное, давайте уж выпьем, а то водка греется. Когда еще я ее из сеней принес.

В первую очередь выпили, как и водится, «За победу!» Захрустели крепенькими огурцами, с наслаждением стали вгрызаться в душистое, с запахом чеснока, сало, заедая еще теплым ржаным хлебом. И сразу отошли дневные заботы на задний план, и сразу на душе стало теплее и радостнее. Усталость и напряжение отпустили, отошли деликатно в сторону.

— Отдохнете сегодня, отоспитесь, а то неизвестно, как завтра день сложится, — наливая по второй, заговорил Селиваныч. — Может, метель и улеглась совсем, а может, под утро снова разыграется. Декабрь, он такой. То оттепель и снова осенью пахнет, а то закружит, и уж кажется, что зима не первый месяц вьюжит и морозит и до января снег не растает.

— А давайте за наших баб, — неожиданно предложил Буторин. — За наших русских баб, на которых этот мир держится. Они тут в тылу за мужиков и пахали, и косили, и детей кормили, растили. А когда надо было, и окопы рыли.

— Ну что, — хрустя огурцом, продолжил он, — давайте теперь о делах. Мы тут с Селиванычем пообщались, а он человек в районе не последний: фронтовик, председатель сельсовета, а до этого за два года два колхоза поднял, причем одновременно! Башковитый мужик и все здесь знает. И всех!

— Ну, это ты, Виктор Алексеевич, перебарщиваешь маленько, — пробурчал мужчина, — но что воевал, это точно, и здесь всех знаю, и места эти мне с детства знакомы. Когда революция произошла, мне тринадцать лет было. Навидались всякого. А уж банд в округе в те времена было — ужас! Но мы, пацаны, ничего тогда не боялись. И сейчас подрастает у нас такое же беспокойное племя. Я к чему завел разговор-то. Вот Виктор Алексеевич мне сегодня задавал вопросы о парашютистах. Про то, как три недели назад они с самолета в наши леса прыгали. И не нашли никого. Как и положено, сразу в район сообщили, доложились, что собираем охотников своих, активистов. Оружие, какое есть, в основном охотничье, и в лес, значит. Старшими меня назначили и участкового, капитана Жилина. Я не к тому, что хвалюсь, но народ за мной идет, верит в меня!

— Селиваныч, не отвлекайся, — рассмеялся Коган. — Ты тут командир заслуженный, и народ тебя уважает. Это же и так понятно.

— Ну это да! — немного смутился мужчина. — Вроде как напросился на похвалы. Ну так вот! В лес нам сказали не соваться, а перекрыть все дороги и проверять все машины — кто едет, куда и зачем. Чего или кого везет. Повязки красные мы смастерили для солидности — все как положено. Да только, видишь ли, никого не поймали. Как сквозь землю провалились диверсанты немецкие. Вроде и красноармейцы прибыли вовремя, два раза вдоль и поперек леса наши прочесали, парашюты нашли, а диверсанты как в воду канули.

— И что же, — покачал Коган головой, — все машины проверили, которые по дорогам в этом районе проезжали, и никаких даже подозрений не возникло? Все с документами были?

— Ты слушай, слушай, — тихо засмеялся Буторин, наливая еще водки в стаканы.

— Так вот пацаны вперед нас сунулись в лес, хотя про строгий приказ из района знали: в лес — ни ногой.

— Неужели они видели диверсантов? — оживился Коган, чувствуя, что от выпитой водки внутри растекается блаженное тепло.

— А? Диверсантов? Да нет, не видели! Пытались, конечно, но не успели сунуться в лес. Они на двух санях поехали к скирдам. Сено, значит, привезти домой для скота.

— Погоди, Селиваныч, — остановил рассказчика Буторин, — я немного ясности внесу. Тут ведь вопрос в чем, Борис, — почему диверсантам удалось так быстро лес покинуть, хотя местность для них вроде незнакомая и населенных пунктов, кроме этих двух сел, поблизости нет? Мальчишки вездесущие их не видели, но они видели другое: три автомашины, которые проезжали по дороге в районе этого лесного массива, где приземлялись парашютисты. Три машины! Вот тебе и ответ, почему наши оперативные группы, да еще при поддержке местного гарнизона, за пять месяцев не смогли взять ни одного диверсанта и ни одного десантного контейнера. По шапке за такое получили все начальники, кто отвечал за эту сферу. Но дело сейчас не в этом. Во-первых, в трех случаях диверсанты отстреливались до последнего и погибали в перестрелке с солдатами. А в тех случаях, когда им удавалось покинуть место приземления, причина может быть одна — каждый раз их ждала машина, и они хорошо знали, где она ждет, и успевали добраться до нее и покинуть район. Вот и все.

— Вот, значит, как это могло быть, — задумчиво произнес Коган, вращая между ладонями стакан с водкой. — А я думал, что в который раз ошибается немецкий штурман, не там выбрасывает группу, что-то уж слишком близко к дороге, к населенному пункту. Мне же казалось, что надо, наоборот, в глухомань сбрасывать диверсанта и груз. Машина… А что, это свежо, хорошая профессиональная наглость. А мы несколько месяцев не можем понять. Так что с машинами? Есть приметы?

— Есть! — ответил Селиваныч, явно гордясь пацанами из своего села. — Вот, Виктор все записал с их слов, все уточнили. Полный расклад, так сказать.

Буторин отодвинул стакан, достал из кармана сложенный листок бумаги, разгладил на столе ладонью и стал рассказывать, поглядывая в него:

— Получается такая вот картина маслом, Боря! Парашютистов заметили в небе в 14:30. А в 15:00 со стороны Юрьево в сторону Богородского проехала «эмка». В это же время со стороны Еланки на Богородское прошла санитарная машина с приметным красным крестом. Обрати внимание, что обе дороги выводят на междугороднюю трассу, ведущую на Москву. А еще примерно в это же время со стороны Липовки проезжал в сторону Богородского бортовой «Студебеккер». Ну как, красиво сработали парни?

— У ребят через одного часы на руке? — прищурившись, спросил Коган. — Откуда такая точность по времени?

— Мы тут жители сельские, время определяем не по часам, — вставил Селиваныч. — В декабре самые короткие дни, в три часа пополудни уже сумерки начинают спускаться. В лесу это особо заметно, не то что в селе.

— Убедили, — кивнул Коган. — А номера они записали? Как мы будем искать эти машины?

— Вот с этим сложнее, — вместо хозяина ответил Буторин. — Но мы попробуем поискать по ведомствам, кто в эти дни и в это время мог посылать машины в тот район или кому в том районе могли принадлежать эти машины. Санитарная машина — это уже примета, их меньше, чем «эмок», да и приметные они, многие, увидев, запомнят такую машину. А вот у «Студебеккера» была одна примета. Ребятишки сказали, что у него выломан кусок доски на кузове. Нижняя доска справа, ближе к заднему борту. Кусок примерно с локоть.

— Слушайте, а лыжи мы сможем найти в вашем селе? — вдруг поинтересовался Коган.

— Вот, а что я тебе говорил, — рассмеялся Буторин, обращаясь к Селиванычу.

— Так найдутся? — снова спросил Борис.

— Уже нашлись, — успокоил его Буторин. — Я же тебя знаю, обязательно решишь выйти на место и на себе опробовать, за сколько времени можно от места приземления дойти на лыжах до дороги. В местной школе с довоенных времен сохранились несколько пар с креплением под валенки. Только учти, что в момент выброски немецкого диверсанта снега почти не было.

— Сейчас-то без лыж туда вообще не добраться, — заметил Коган и поднял стакан: — Ну что, давайте на посошок, а то спать пора, у меня уже глаза закрываются…

Буторин объезжал округу село за селом. Он побывал в трех автохозяйствах и в шести райсоветах. Две найденные черные «эмки» имели железное «алиби»: одна месяц уже стояла с разобранным мотором, а вторая в указанный день вообще ездила в Наро-Фоминск. И по телефону Буторину удалось выяснить, что машина там действительно появлялась. А вот ни одной санитарной машины в районе он так и не нашел. Были, конечно, машины у медиков, но такого вида и так выкрашенной, как ее описывали мальчишки из Юрьево, в районе не имелось. Оставалось предположить, что и «эмка», и санитарная машина приехали из другого района, причем не ближе ста километров, как смог вычислить оперативник.

А вот «Студебеккер» ему подвернулся на второй же день. Буторин заехал на железнодорожную станцию, где имелись еще довоенные пакгаузы, и увидел несколько грузовых автомашин. Несколько отечественных полуторок и трехтонных ЗИСов стояли в очереди на погрузку, но среди них он заметил один «Шевроле» и два «Доджа». Это заставило его пройтись вдоль путей к складам. Так и есть, вот они, красавцы! Среди машин на погрузке стояли и два бортовых «Студебеккера». Стараясь не привлекать к себе внимания, оперативник прошелся вдоль машин. Дойдя до «Студебеккеров», обошел их справа, чтобы взглянуть, нет ли характерного повреждения кузова. Увы, борта у обеих машин оказались целыми. Потертые, поцарапанные, но все доски с заводской краской. На всякий случай Буторин осмотрел и другие машины иностранного производства. Мальчишки могли и ошибиться в марке машины, которую видели на дороге возле леса. Теперь предстояло познакомиться с водителями, завести разговоры и как-то ненароком выяснить, знает ли кто «студер» с приметным повреждением правого борта. Но знакомиться пришлось не с шоферами.

— А ну-ка стоять! — вдруг раздался за его спиной властный голос.

Буторин обернулся и увидел перед собой дуло пистолета. Перед ним стоял офицер с погонами капитана, который недобро щурился и целился из пистолета прямо ему в лицо. Несколько водителей, куривших возле своих машин, коротая время в разговорах, уставились на капитана, который целился в какого-то мужчину в гражданской одежде.

— Опустите, пожалуйста, оружие и просто проверьте документы, — попросил Буторин, понимая, что попытка сунуть руку за пазуху, чтобы достать удостоверение, может окончиться неприятностью.

— А ну-ка, медленно поднял руки! — со странной злостью в голосе приказал капитан. — Поднял, я сказал!

Оперативник с недоумением смотрел на офицера, не понимая мотивов такого поведения в глубоком тылу. Это не передовая, не расположение каких-то частей или военных объектов стратегического назначения. Здесь нет даже какой-то запретной зоны, в которую проход без пропуска запрещен. Единственная причина, по которой этот человек мог себя так вести, напрашивалась сама собой: Буторин, видимо, был на кого-то похож и этим вызвал подозрения у капитана. Спорить с таким человеком глупо, потому что его можно спровоцировать на любой необдуманный и даже глупый поступок. Вздохнув, Буторин послушно поднял руки. Капитан приказал держать их над головой и следовать в сторону кирпичного одноэтажного дома справа от пакгаузов. Они шли вдоль складов, потом вдоль железнодорожных путей, и водители, весело скаля зубы, смотрели на это представление. А ведь изменилась реакция у людей, подумалось Буторину. В 41-м, в 42-м годах так не смотрели, не потешались над нелепостью. Тогда и правда в каждом незнакомце, подозрительно появившемся человеке видели возможного врага. А сейчас многое забывается, уходит напряжение из людских сердец. Война откатилась со своей земли на запад, Красная армия освобождает от фашизма другие европейские страны. И теперь мирная жизнь постепенно возвращается туда, где не так давно гремели бои, где в небе то и дело появлялись армады самолетов с крестами на крыльях. Теперь здесь ловили ухом очередные сводки Совинформбюро, чтобы узнать, как советские войска громят фашистов и что происходит там, где сражаются близкие и родные люди. А грохот орудийных выстрелов воспринимался как салют в честь героических побед армии, в честь освобождения городов!

— Бойцы, быстро со мной! — приказал капитан разводящему со сменой караула возле водокачки.

Когда Буторина заводили в здание комендатуры, он подумал, что умения у этих людей нет совсем. Он мог бы уже раза три разоружить одного бойца, перестрелять остальных и скрыться в лесу. Да, эти люди никогда не имели дела с диверсантами, и кроме подозрительности их энтузиазм ни в чем не проявлялся.

В комнате, куда его затолкали стволами автоматов, капитан отошел к столу и приказал одному из автоматчиков обыскать Буторина. Отдав свой ППШ напарнику, солдат довольно быстро нашел под одеждой в кобуре пистолет, что заставило капитана с довольным видом заулыбаться.

— В правом кармане брюк, — подсказал Буторин солдату.

Боец похлопал по карману ладонью, потом сунул туда руку и вытащил красную книжечку удостоверения. Сцена была похожа на нечто из классики, поставленное в провинциальном театре. Обычно в пьесах для таких случаев имеется ремарка «немая сцена». Сейчас она проявилась во всей красе классической драматургии. Солдат, достав книжечку и держа ее в руках, сразу же увидел большие буквы «НКВД» и замер на месте. То ли боясь выронить удостоверение, то ли боясь его передать капитану и тем самым стать соучастником страшного преступления против всемогущих органов госбезопасности.

— Просто передай товарищу капитану мои документы, — спокойным голосом посоветовал Буторин. — Не бойся, не укусит.

Побледневший солдат на негнущихся ногах подошел к столу и протянул офицеру удостоверение. Тот взял его в руки, прочитал, а потом, со злостью глянув на солдат, приказал всем выйти. Буторин решил, что это позволяло ему опустить руки, которые основательно устали.

— Цирк на всю округу, — проговорил он. — Только слепой и глухой не видел этого представления. И какой мне был смысл переодеваться в гражданскую одежду?

— Виноват, товарищ майор госбезопасности, — промямлил капитан, возвращая удостоверение. — Я не был предупрежден о вашем прибытии.

— Представьтесь, — холодно потребовал Буторин, пряча удостоверение в карман.

— Начальник отдела контрразведки СМЕРШ железнодорожного узла капитан Ружин, — бойко отрапортовал офицер и, видимо, только сейчас вспомнил, что он все еще держит в руках пистолет.

— Ну так-то лучше, — кивнул Буторин. — А то, знаете ли, трудно разговаривать с человеком, когда тот держит в руках оружие, а иногда и целится в тебя.

— Извините, товарищ майор, но вы в самом деле выглядели подозрительно. Без формы, рассматриваете машины, появились в зоне пакгаузов, куда посторонним ходить незачем. Вот я и подумал, что неспроста это все.

— Ну, рассматривать машины, предположим, может кто угодно. Например, тот, кто ищет земляка и знает, что он шофер и приезжает сюда на погрузку. Причин можно много придумать, и все они будут правдоподобными. А вот зачем вы устроили весь этот спектакль с публичным арестом? Почему не понаблюдали за мной? А если бы я был настоящим диверсантом и пришел сюда на встречу со своим агентом? Вы тогда спалили бы вражеского агента перед его помощниками, сорвали операцию…

— Виноват, я не подумал. Я больше думал о безопасности станции, складов… — начал оправдываться капитан, но Буторин его перебил:

— Как давно вы здесь работаете и как давно вы попали в СМЕРШ?

— Два месяца назад, — нахмурился Ружин. — После ранения хотели комиссовать совсем, но я упросил командование оставить в армии хотя бы на нестроевой должности. Хочу быть полезным еще чем-то, раз нельзя на передовую. Вся страна воюет, а я в тылу окажусь! Ну вот сюда направили, в СМЕРШ.

— Понятно, опыта оперативной работы, значит, никакого, — кивнул Буторин и подошел к окну, глядя, как грузятся машины. — Ну вот что, Ружин, вы хоть понимаете свою ошибку?

— Так точно, понимаю. Нас на курсах обучали этим тонкостям, но они у меня как-то вылетели из головы в тот момент.

— Постарайтесь вспоминать все, чему вас учили, и запоминать то, что вам буду говорить я. Раз уж напортачили, так давайте, помогайте мне исправлять результаты вашей «оперативной работы»!

— Так я… виноват, товарищ майор! Приложу все усилия!

— Стоп! — Буторин поморщился и остановил словесный поток капитана решительным жестом руки. — Договариваемся сразу. Никаких оправданий, стенаний и самобичеваний. Родине от нас нужна только наша работа, эффективная работа. Лирику оставим на послевоенное время. Запомнили? Отлично! Учиться будете по ходу. Теперь о деле…

И Буторин стал описывать «Студебеккер» с приметным повреждением нижней бортовой доски с правой стороны, ближе к заднему борту. Капитан сразу же взялся за карандаш и блокнот, но Буторин его остановил:

— Не записывай! Все нужно запоминать. Никто не должен знать, даже заподозрить, что ты разыскиваешь какую-то конкретную машину. Не зная связей шофера или начальника автохозяйства, где числится эта машина, который может иметь отношение к вражеской подрывной деятельности, вести себя надо очень и очень осмотрительно!

Задача, которую Буторин поставил перед капитаном Ружиным, была в принципе проста. Он должен был посетить все автотранспортные предприятия, включая и армейские автопарки, и осмотреть имеющиеся «Студебеккеры». Причем не возбуждая никаких подозрений ни у автотранспортного начальства, ни у шоферов. И только после обнаружения искомой машины Буторин подключится и продолжит оперативную разработку. А еще Ружин должен был фиксировать наличие легковых «эмок» черного цвета, а также санитарных машин-фургонов с красными крестами на борту…

Опытный следователь Коган всегда умел находить общий язык с собеседником. И неважно, каких политических и социальных воззрений придерживался человек. Борис Михайлович умел расположить к себе, умел завязать разговор и вовремя свернуть на нужную тему. Он умел видеть человека, понимать его состояние, по конкретным характерным признакам определить, врет ли собеседник, чем тот обеспокоен, в чем причины этого беспокойства. Многому научился Коган за годы работы следователем особого отдела НКВД. И встречаясь с местным населением, заводя разговоры, он всегда сначала опирался на темы, которые в первую очередь волновали, трогали этих людей. Он разговаривал и с жителями сел, и с рабочими мелких предприятий, расположенных в дальнем Подмосковье. Ни парашютов в небе, ни самолетов никто не видел. Большинство людей даже не знали, как это может выглядеть. Хотя в памяти почти всех еще сохранились жуткие воспоминания о самолетах с крестами на крыльях, вой пикирующих бомбардировщиков, летящих бомб, страшные разрывы. А вот что такое одиноко летящий самолет, от которого отделяются черные точки, а потом над ними раскрываются белые купола, представить не мог никто. И Коган верил этим людям — пережившие адские бомбежки врать про это не умеют. Он понимал их, потому что видел своими глазами, пропускал через свое сердце увиденное. И бомбежки, и сожженные села, и тела мертвых мирных жителей, убитых фашистами.

Еще свежи были его воспоминания, как однажды вошли в деревню на рассвете. Дым висел над пепелищами, словно сама земля не могла перестать тлеть. Фашисты сделали свое дело чисто: ни колодца, ни сарая, ни жизни. Только обугленные срубы да трупы, прибитые морозом к земле. Запах гари стоял такой, что хоть платком рот прикрывай, но он уже привык. Хуже было другое — тишина. Такая, что слышно, как ветер шевелит обрывки одежды на мертвецах.

У колодца сидела старуха. Не плакала, не кричала — сидела, обняв ведро с пробитым дном. Глаза сухие, будто все слезы выжег тот самый дым. Спросил ее: «Кто выжил?» — «А кому тут жить? — ответила она. — Дети в погребе сгорели. Петька мой партизанил — его в январе повесили». Голос ровный, будто доклад читала. Это страшнее истерик. Таких старух он видел от Брянска до Минска — они как памятники немому горю.

А потом был город Витебск… Его не освобождали, а выцарапывали. Улицы в воронках, кирпичи вперемешку с костями. На вокзале нашли яму: три сотни детей. Говорят, перед расстрелом немцы им конфеты раздавали. Бойцы штурмового батальона, видавшие виды, рыдали как дети. А что он? Он составлял акт. Писал: «жертвы гражданского населения, уничтожены оккупантами». Сухие строки для Москвы. Кто прочтет между ними крики матерей?..

Иногда Коган рассказывал об этом, когда больше не мог терпеть, не мог носить в себе. Бывало, ночью, когда водка не берет, он вспоминал лицо того мальчишки под Оршей. Лет десяти, стоит на пепелище дома, в руке обгоревшая кукла. Спрашивает: «Товарищ майор, а папка мой вернется?». Его отца Коган сам арестовал в 37-м за «шпионаж». И что сказать? Плеснул ему в котелок тушенки, ушел молча.

Порой он пытался оправдать себя: мол, война всех перемалывает. Мы, чекисты, — тоже. Но когда видишь, как фрицы детей в колодцы бросают, понимаешь: мы — не они. Наша жестокость — как топор палача: без личной злобы. Их — как нож садиста: чтобы мучить. Как иногда бывало, он докладывал в штабе: «Деревня Липки уничтожена, 87 гражданских лиц расстреляны». Генерал кивнул: «Отметить на карте крестом». А он подумал: «Сколько еще крестов влезет на эту карту? Пока хватит. Завтра снова в дорогу. Может, хоть одного палача доведу до стены. Или сам сгину где-нибудь под артобстрелом…»

Сколько заданий приходилось выполнять за годы войны группе: и за линией фронта, и в своем тылу, и в освобожденных от оккупантов населенных пунктах!

Хотелось бы забыть, но не получалось. Коган всегда говорил себе: «Пока дышу — буду считать. Каждое пепелище, каждую старуху у колодца. Чтобы потом, если доживем до Победы, кто-то помнил настоящую цену. Не парадную, из газет, а ту, что пахнет горелым мясом и совестью». Он не мог забыть. Даже в редкие минуты затишья, когда фронт отползал на запад, а дымовая завеса войны ненадолго рассеивалась, майор Коган видел их — призраки сожженных сел. Они стояли перед ним как немые свидетели, обугленные скелеты изб, почерневшие печные трубы, торчащие из пепла, словно надгробия…

Не так давно, когда группа выполняла задание в Белоруссии, оперативники вместе с одной из частей продвигались через Белоруссию, где земля стонала от ран. В одной деревне, название которой уже стерлось из карт, он наткнулся на девочку. Лет семи, в выцветшем платке. Она сидела на пороге того, что когда-то было домом, и сжимала в руках обгоревшую куклу. Глаза ее были сухими — слезы, казалось, выгорели вместе с хатами. «Маму фашисты забрали, а потом все сожгли», — сказала она монотонно, будто заученную молитву. Он молчал. А что он мог ответить? Даже доклады в штаб не передавали этого запаха — смеси гари, смерти и расплавленного железа.

Помнил он и городок под Витебском, где улицы превратились в коридоры из пепла. Местный старик, сгорбленный, как иссохшее дерево, водил его к яме на окраине. «Здесь мои сыновья… и внуки», — бубнил он, тыкая палкой в землю, утоптанную сапогами карателей. Буторин записывал показания, но цифры — «127 расстрелянных» — не могли передать тяжести того, что видели его глаза: детский валенок, торчащий из снега, обрывки Евангелия на пепелище, крик воронья, делившего добычу.

Иногда ему снились лица. Женщина, прижимавшая к груди мертвого младенца, ее вопль, разорвавший тишину после боя. Старуха, выцарапывающая ногтями землю у сгоревшего колодца: «Вода… хоть воды…» Даже спирт, который он порой глотал с товарищами, не смывал этих образов. Они въелись в память, как копоть в шинель.

Ночами, заполняя протоколы, он курил «Беломор», пока горло не начинало жечь. Бумаги ложились в папки с грифом «совершенно секретно», но Коган знал — ни один документ не расскажет, как ветер шелестел пеплом на месте школы, как в опустевших колодцах отражалось небо, словно слеза.

Он шел дальше. Потому что за спиной уже не было пути назад — только вперед, через пепелища, к Берлину. Чтобы хоть там, в логове зверя, найти ответ на вопрос, который не давал спать: как человек может стать таким? Но ответа не было. Лишь пепел, горевший на губах, и память, которую не стереть даже победой. И часто в голове билась мысль: «А если снова все повторится, если снова в Европе поднимется такая же нацистская чума? А если снова ненавидящие все русское солдаты придут в села и города и будут насиловать, грабить, убивать? Детей убивать, стариков, женщин? Неужели все это, что пережили страна, народ, было зря? Не добили врага? Не вырвали с корнем эту заразу?»

Сейчас Коган разговаривал с местными, но насчет чужих людей разговор с местными не ладился. Как не быть чужакам, когда очень часто появляются люди, разыскивающие близких и родных, которых разбросала война, фронтовики ищут эвакуированных, возвращаются из эвакуации люди, кто как может, кто даже пешком, ища ночлег, выменивая какие-то вещи на продукты.

И тут неожиданно судьба столкнула его со священником — настоятелем местной сельской церкви.

Отец Тихон пережил самое страшное — здесь, севернее Волоколамска, село Сергиевское сгорело во время боев полностью. Много было погибших среди населения, большинство ушли в леса или к знакомым и родственникам, где прятались по сараям и подвалам и где им повезло пережить страшную подмосковную зиму 41–42-го годов. Тогда немец подошел к Москве в некоторых местах на 30–40 километров. Каким чудом устояла маленькая церковь, никто и не понимал. Верующие благодарили Бога за то, что хоть храм устоял и не был разграблен. И жив остался настоятель отец Тихон. Но, наверное, большим чудом было то, что люди, прошедшие через такое горе, собрались с силами и стали отстраивать свое село. Это, конечно, сильно сказано, что отстраивали село. Сначала просто рыли землянки, валили деревья на бревна, собирали мох, копали дерн. За лето надо было успеть подготовить жилище на всех, чтобы можно было перезимовать. Строительство изб — дело нешуточное и не быстрое. Да и кому строить, когда в селе восемнадцать баб, семеро детишек, два мужика: семидесятилетний Федор Кузьмич — бывший колхозный сторож, да Фрол — сорокалетний солдат, вернувшийся еще с финской войны без руки. И, конечно, отец Тихон.

Странно, но этот невысокий, щуплый священник был сейчас для жителей села всем: и душой, и надеждой. Он умудрялся добавлять людям сил во время непосильной работы, умел успокаивать души. Коган раньше относился с презрением к разговорам о душевном покое, когда у человека, даже у всей страны, такое горе. Но, пообщавшись с отцом Тихоном, понял другое: священник не призывал опускать руки в беде, не призывал падать на колени, падать на колени и только в молитве проводить дни и ночи. Молиться он тоже призывал, но в молитвах люди поминали своих родных, а сил священник добавлял людям реально. Они с ним видели цель, пропадало отчаяние, желание опустить руки. Люди помнили о горе, оплакивали погибших, но они понимали, что в их руках будущее села, будущее их детей. Дети ведь и есть будущее, то, что нужно сохранить, взрастить, воспитать и выпустить в жизнь — новую, послевоенную!

Отец Тихон снимал свое облачение священника и работал наравне со всеми. И за лето они тогда построили шесть землянок с печками. Потом за два года сумели построить два дома, а еще два дома им собрали из бревен солдаты саперного батальона, которые на неделю остановились неподалеку. И сейчас, зимой 44-го года, душу согревала мирная картина: четыре дома с сараюшками, составившими первую восстановленную улицу сгоревшего села, и старенькая церковь на пригорке. Над заснеженными крышами из труб поднимались клубы дыма, а это значит, что в домах тепло, пусть и не очень сытно. Но ведь есть уже крыша над головой, в безопасности дети, а это означает, что у села есть будущее.

Коган отдал весь свой сухой паек, который взял в дорогу. А потом ему показывали сараи и единственную коровенку Дусю, которая каким-то чудом выжила в ту страшную зиму в лесу. А потом первое чудо — Дуся родила теленка.

Коган слушал рассказы сельчан, задавая вопросы о житье-бытье и спрашивая о чужих людях. Но чужаков тут никто не видел. Да и дороги проходили в стороне от села. А вот отец Тихон Когана удивил.

— Бывали, — кивнул он, поглаживая свою жиденькую с проседью бороденку. — И прошлым летом, и недавно. В ноябре еще.

— Да? — удивился оперативник. — А почему к вам, а не к жителям села?

— А что с них взять? — улыбнулся священник.

— То есть? — не понял Коган и провел взглядом по холодным стенам церквушки, не понял Коган и обвел взглядом покрытые изморозью стены и деревянный пол церквушки, обветшалый свод.

— А то, что люди эти искали старинные вещи, которые имеют художественную ценность, в том числе и относящиеся к церковному убранству. Они не деньги предлагали, а еду. За старинный подсвечник прошлого века — два мешка муки и два мешка крупы. Инструмент обещали — топоры, пилы, лопаты.

— И вы…

— Так нет у меня ничего такого, — улыбнулся отец Тихон. — И искушать меня нечем. А с голоду не пропадаем, хотя и туго живется. Но советская власть помогает. Своими припасами перебьемся до весны, а там семена обещали — сеять будем. Картошку на посадку отложили, огородом живем. А там, глядишь, и грибы пойдут в лесу. Нам в прошлом году саперы сказали, что теперь можно в лес ходить.

Коган задумался. То, что визиты незнакомцев примерно совпадали со временем выброса парашютистов, могло быть случайностью. А если не совпадение? Тогда получалось, что парашютист или парашютисты, передав контейнер своим в город, сами оставались в этом районе, где проще не попасться на нарушении паспортного режима. Но для чего? Чтобы искать антиквариат? И в этом есть определенная логика: скупать по дешевке ценные вещи, украшения у деревенских жителей в условиях голода, а потом сбывать. Где, в Москве? Кому? Тому, кто может это дорого купить. Зачем? Зарабатывать деньги на обеспечение деятельности резидентуры в Москве? Тоже вариант. На подкуп должностных лиц, на дорогие подарки нужным людям? А почему нет?!

Описание внешнего вида этих собирателей ценностей мало что дало Когану. Скорее всего, по описаниям отца Тихона врага не найдешь. Но факт стоит проверить. Если выяснится, что это не единственная группа или что она действует в дальнем Подмосковье не первый месяц, а то и не первый год, тогда это зацепка…

Глава 4

За окном мело. Московские улицы мгновенно побелели, а почти из каждого двора стал слышен стук лопат и скребков дворников. Платов, сидя за своим столом, смотрел на Когана с некоторым сомнением: его гипотеза выглядела несколько экстравагантно. Но, зная своих оперативников уже не один год, оценивая их способности, помня, какие операции они уже проводили и какие аналитические способности показывали, он не стал перебивать, выслушав Бориса до конца.

— Значит, — спросил Платов, когда Коган закончил говорить, — периодически немцы забрасывают к нам под Москву вместе с грузом для резидента еще и специалистов по поиску и скупке старинных предметов, имеющих определенную ценность? И сколько их сейчас может шастать по селам и городкам недалеко от Москвы?

— Немного, а может, и очень мало, — покачал головой Борис. — Я понимаю, что с точки зрения арифметики выглядит неправдоподобно. Если резидент сидит в Москве не первый год, внедряется, пытается пустить корни, то и помощников такого рода у него должно накопиться уже около взвода. Понимаю ваш сарказм, Петр Анатольевич.

— Я бы не стал называть это сарказмом, — усмехнулся Платов. — И все же?

— А вот справочка. — Коган полез в карман и достал оттуда листок бумаги, сложенный в несколько раз. — Это мне майор Кондратьев из МУРа подборку сделал. Практически сразу после зимы 41–42-го годов, то есть после нашей операции «Тайфун», когда Красная армия отбросила фашистов от Москвы на расстояние 150–300 километров, в Подмосковье стали появляться люди, которые скупали ценности художественного и культового характера. Причем не там, где проходила линия фронта после апреля 42-го года, а именно здесь, не дальше ста километров от Москвы. МУР получил в свое время сводку и ряд ориентировок. И за полтора года многих удалось поймать, а еще больше скупщиков погибли в перестрелках с оперативным составом уголовного розыска. Я бы еще добавил от себя, что часть скупщиков со временем переставали работать на немецкую разведку, а просто исчезали с ценностями, имея на руках более или менее качественные документы для легального проживания на территории СССР. Вот поэтому немецкая разведка и подбрасывает периодически под Москву подготовленных скупщиков, чьи ряды редеют со временем.

— Ну, выглядит логично, — согласился Платов. — Только есть сомнение, что уголовный розыск и вообще подмосковная милиция ни разу не вышли на организаторов, на заказчиков. Не поняли, что за этой системой стоит враг из-за границы?

— Видимо, скупщики не имеют прямой связи с резидентурой в Москве. Есть какой-то их старший, бригадир, который координирует работу полевых агентов. Могли его не сдать, или не успеть сдать, или он тоже погиб и прислали нового. Вариантов много, поэтому мы считаем, Петр Анатольевич, что необходимо внедрение в их среду.

— Вы, я так понимаю, успели продумать схему? Слушаю!

— Да, — подтвердил Шелестов, — мы решили сыграть роль людей, которые тоже заняты подобным промыслом, но у нас не особенно налажен сбыт. Мы не скупаем ценности, а крадем! Немецкие агенты могут заинтересоваться нашей работой и попытаться скупать у нас краденое.

— Боюсь, что с такой легендой вы далеко не продвинетесь… — Платов потер руками виски и заговорил уже с большим энтузиазмом в голосе: — А что, если немного изменить вашу легенду? На воров и грабителей вы не больно похожи. А вот на людей, раздобывших информацию о художественных ценностях, которые собрали немцы и не успели вывезти из-за советского наступления, это будет интереснее. Вы совместно с агентами немцев, к которым войдете в доверие, будете продолжать розыски этого клада. А мы периодически будем вам подбрасывать кое-какие вещи, чтобы подогревать интерес врага. Я не уверен, что нам удастся так легко выйти на резидента, но…

— Но мы можем выйти на людей, которым дарят дорогие подарки, — предположил Шелестов, — и тогда цепочка может замкнуться.

— Хорошо, — кивнул Платов, — я решу вопрос с изделиями, представляющими ценность, а вы продумайте план внедрения. Второй вопрос, и он же первый: что с неизвестным в офицерской шинели без погон?

— Пока конкретики мало, — ответил Шелестов. — Сейчас мы ищем иголку в стоге сена, но есть кое-какие соображения. Не может человек, курящий такие дорогие папиросы, жить на окраине Москвы, в рабочем поселке. Я думаю, что он очень занятой и занимает определенное положение в каких-то городских или государственных структурах. Есть соображение, что этот неизвестный появился в районе рабочего поселка не случайно. Имеются у него там контакты, или в гости приезжал к какому-то знакомому или знакомой…

Майор Кондратьев хорошо представлял работу участкового. Да и опыт оперативного работника помогал говорить с людьми так, как надо — не раздражая, не пугая, а ведя беседу уважительно, с пониманием. Тем более что люди собрались помянуть бабушку, соседку, с которой бок о бок прожили много лет, и почти все соседи пришли помянуть на девять дней, как принято. Может быть, это в какой-то мере и было кощунственно, но ведь дело того стоило, важность была такова, что в душе и Шелестов, и Кондратьев себя простили, надеясь, что простили бы и люди, узнай они об истинных причинах расспросов.

Мария Ивановна была учительницей. И сколько ее помнили люди, она всегда учила детей. И в школе, а до этого в интернате для беспризорников, а до этого и в гимназии. Отзывались о ней люди хорошо, говорили о ее душевных качествах, о том, что она всегда умела найти дорожку к душе самого отчаянного хулигана и беспризорника. Ее слушались, ей интуитивно верили. Есть такие люди, душа которых чувствуется сразу. Так было и с Марией Ивановной. Да только теперь уже разлетелись ее ученики по белому свету. Многие и на войне, поэтому неудивительно, что никто из учеников не знал о смерти старенькой учительницы. Война, увы! Кондратьев и Шелестов слушали рассказы соседей, кивали головами. Вспоминали, что навещали Марию Ивановну иногда ученики. Года четыре назад какой-то морской капитан с пышными усами приезжал. Летчик, известный еще до войны, появлялся с цветами. А в прошлом году женщина голубоглазая как бросилась учительнице на шею, так весь вечер и не отпускала. А вот незадолго до смерти навещал еще один мужчина, военный.

Шелестов не думал, что это мог быть тот самый человек, которого они ищут. Просто расспросы о чужих, незнакомых людях стали его привычкой вот уже как несколько дней назад. Он машинально сунул руку в планшет и достал фотографию, которую они изготовили в криминалистической лаборатории. Зная, как описывали шинель незнакомца, который передавал саквояж с компонентами бомбы своему агенту, его рост и фигуру, оперативники пришли к выводу, что рост и фигура Сосновского подходят под описание, и, найдя подходящую шинель и шапку, сфотографировали Сосновского так, чтобы не было видно его лица.

— Да, похож, — кивнула одна из женщин. — Статный такой, прямой. Сразу видно, что начальник. А на лицо так и не узнаю, не видала лица, только со спины и видела.

— А как часто он приходил?

— Да я его всего два раза-то и видела, — пожала плечами женщина, с грустью глядя на дверь комнаты умершей, опечатанную участковым. — Один раз он вечером как-то приходил. Я его видела, когда он уже по лестнице вниз спускался поздно вечером. А в другой раз, уже после ее смерти, тыркался в дверь, а когда мои шаги услышал, сразу ушел. Странный человек. Видел, что дверь опечатана, что старушка не открывает, — хоть спросил бы кого, что случилось. И на похороны не пришел.

Выяснив, что кто-то еще мог видеть этого неизвестного в шинели и без погон, Шелестов решил наведаться в старый дом завтра. Очень странная история, очень много вызывала она вопросов. И еще больше подозрений вызывало совпадение внешнего вида разыскиваемого человека с этим странным гостем старой учительницы. Неужели фашистским агентам свойственны такие движения души? Или дело в другом? Подумав, Шелестов все же позвонил Кондратьеву:

— Степан Федорович, ты не смог бы завтра подъехать опять к дому той старушки, Марии Ивановны? Хотелось бы все же попасть в ее комнату. И возьми с собой все необходимое, чтобы потом дверь снова опечатать.

На следующее утро Шелестов в сопровождении майора Кондратьева и местного участкового, здороваясь с соседями, остановился у квартиры Марии Ивановны. Участковый, немолодой старшина милиции, достал из полевой сумки ключ, собрался сунуть его в замочную скважину, но Кондратьев поймал его за руку.

— Стой, Петрович, стой! — проговорил он и присел перед дверью на корточки. — А печать-то отклеивали. Заходил кто-то в комнату…

Шелестов вместе со старшиной присели рядом. В самом деле, полоска бумаги с печатью, которая была приклеена к дверному косяку и к самой двери, была на месте, только печать на ней была не отделения милиции, в котором служил участковый, а какой-то сельхозконторы. Сразу и не поймешь, если не присматриваться. Участковый вопросительно посмотрел на Шелестова, и тот согласно кивнул: «Вскрывай!»

Что Максим ожидал увидеть в комнате старой учительницы? Наверное, типичную для военного времени картину: промерзшую комнату с облупившимися стенами, скудную мебель (железная кровать, сундук, шаткий стол), следы голода — пустые банки, мешочек с сухарями. Он предполагал, что старушка, как многие одинокие в те годы, жила в нищете: ветхая одежда, газеты вместо одеяла, икона или портрет Сталина в красном углу. Книги, если были, — потрепанные учебники или собрание сочинений Ленина. Возможно, следы попыток согреться: печка-буржуйка с золой, обгоревшие доски вместо дров.

Но то, что увидел оперативник, буквально поразило его. Несмотря на войну, комната была очень чистой: натертый до блеска паркет, заштопанные, но аккуратные занавески на окнах. В углу печка-буржуйка, но сжигала учительница в ний не книги, а настоящие дрова — участковый указал на следы щепки на полу. Видимо, соседи, а может, еще кто-то, тайком подкидывали старушке топливо для печки.

Больше всего Шелестова поразили стены. На чистых, аккуратно беленных стенах кроме портрета Сталина и Макаренко висели десятки детских фотографий и писем. Под каждой даты: «Погиб под Сталинградом, 1942», «Умерла в блокаду». Это были ее ученики. На столе лежал открытый дневник с последней записью: «Сегодня принесли письмо от Тани. Выжила. Значит, не зря…» На подоконнике несколько книг по литературе, книги для чтения в младших классах, томик Пушкина. Шелестов перебирал книги, и тут ему попался альбом с детскими рисунками. Страшные рисунки, страшные даже для взрослого человека: самолеты с крестами, горящие дома, люди… И под каждым рисунком год — от 1941-го по 1944-й. Война глазами школьников.

— Здесь что-то искали, — тихо сказал Кондратьев. — Посмотрите альбом с фотографиями. Старушка явно очень аккуратная, а здесь много фотографий выскочило из уголков, просто валяются, а две с загнутыми углами. Я бы сказал, что их по торопливости смял тот, кто искал тут что-то вчера. И в комоде кто-то рылся. Перевернуто все в ее нехитром скарбе. И на столе…

На столе рядом с пузырьком с лекарствами аккуратно лежали тетради с проверенными сочинениями. Они были подписаны учащимися разных школ. Значит, Мария Ивановна берегла самые дорогие ей работы учеников. Старушка, даже умирая, исправила ошибки красным карандашом. Тетради кто-то в спешке листал, две вообще валялись на полу. В углу сиротливо поблескивал маленький колокольчик — таким в начальных школах детей собирали на уроки.

— Да, — покачал головой Кондратьев, — ты, старшина, привык, поди, к смертям одиноких стариков в запустении и одиночестве. А эта комната — не убежище отчаяния, а фронт борьбы за человечность. Это же поразительно, как она жила — среди пепла войны смогла сохранить в себе учительницу, которая до конца верила, что ее уроки согреют других, даже когда погаснет буржуйка.

У порога со скорбными лицами топтались три женщины из соседних комнат, двери которых выходили в общий коридор. Они тихо перешептывались, говоря о том, что соседка так и не успела приготовиться к смерти. Да разве к ней приготовишься? Остановилось сердечко, и все…

— И платье я ей не успела пошить, — качала головой седовласая женщина в очках с толстыми линзами, на шее которой висел клеенчатый сантиметр. — Мария Ивановна так хотела, чтобы похоронили ее в таком же платье, как на той фотографии.

— На какой?

— Так она мне старое фото дала, на котором она со своим учеником сфотографирована. Ей очень нравилось это платье. Я уж не знаю, чем она этого парня выделяла, но этим фото очень дорожила.

— И оно у вас? — осторожно спросил Шелестов.

— Да, — как-то неуверенно ответила женщина.

Шелестов подошел к ней, осторожно взял за локоть, отвел в сторону и тихо, старясь быть убедительным, сказал:

— Поймите, пожалуйста, это очень важно! Кто-то ночью вскрыл комнату Марии Ивановны и что-то здесь искал. Может быть, именно эту фотографию. Вы же говорите, что она очень ею дорожила.

— Она даже просила никому не говорить про нее и поскорее вернуть.

На фото, которое принесла соседка, была снята Мария Ивановна в красивом черно-белом платье старинного покроя. Она сидела на стуле, а рядом, положив руку ей на плечо, стоял молодой человек лет двадцати. Рубашка-косоворотка, перепоясанная тонким ремешком, чуть худощавое лицо, волосы коротко острижены и топорщатся над правой бровью — «макушка», как говорят в народе. Странно, что такого в этом фото? Придется изымать и отдавать в лабораторию на исследование.

— Максим Андреевич. — Кондратьев взял фотографию и отошел к окну, где было больше света. — Посмотрите, у парня на левой руке, которая опущена, нет фаланги большого пальца.

Шелестов еще раз подошел к модистке, которая принесла фотографию, и сказал:

— Вера Павловна, мы очень благодарны вам за помощь. Никому ни слова об этой фотографии! Мы у вас ее изымаем. Она нам пригодится. Может быть, даже выяснится, что Мария Ивановна умерла вовсе не от инфаркта.

— Я вот все думаю, думаю, дорогой товарищ начальник… Понимаете, Мария Ивановна на сердце никогда не жаловалась. Что-то уж странно как-то. Жаловалась она на здоровье, а вот именно на сердце — никогда.

Проводив соседку, Шелестов повернулся к участковому:

— Старшина, умершую отвозили на вскрытие в морг?

— Нет, — заволновался участковый. — Так ей уж под восемьдесят, ясно же, что от старости…

— Ясно? — сквозь зубы процедил Шелестов. — Кондратьев, мы руками на столе посуду и лекарства не трогали. Вызывай криминалистов, пусть изучают, везут в химическую лабораторию и ищут следы яда в стакане, в мензурке, среди лекарств. Черт, придется, видимо, проводить эксгумацию тела…

Сосновский закрыл блокнот и сунул его во внутренний карман пиджака. Вот и еще одна санитарная машина, теперь уже из городской клинической больницы. Вообще-то, это уже шестая машина подходящей окраски и марки, которую Михаил разыскал в городе. Мобилизовав весь свой опыт разведчика, проработавшего несколько лет до войны в Германии, он сумел взглянуть на журнал выезда машин, а где-то и на путевые листы, которые сдавали водители. Каждый раз ему приходилось играть какую-то роль, а дважды он просто влезал ночью в нужный кабинет, где хранились эти журналы и путевые листы. И вот уже шестая машина… Кого же напоминал ее водитель?..

Михаил нахмурился, поднял воротник пальто и отошел к стене дома. Нет, сомнений быть не может, хотя и прошло столько лет. За девять лет, тем более военных лет, человек может измениться до неузнаваемости, но Сосновского в разведшколе учили как раз выявлять и запоминать характерные приметы человека, которые не изменяются с возрастом. Особенности походки, если только человек не ломал ноги, часто сохраняется мимика, характерные движения головой, когда он поворачивает голову, оборачивается назад, и еще десятки других признаков.

Вадим Турминов, вспомнил Михаил. Родом, если не подводит память, с Дальнего Востока. Так он, по крайней мере, говорил о себе, когда они вместе учились в разведшколе еще до войны. Турминов хорошо подходил для диверсионной и агентурной работы, и преподаватели хвалили его за это. Что еще о нем помнил Сосновский? Толком ничего важного. Что Турминов из семьи сельских учителей, работал на комсомольских стройках. А в 1935-м, когда Михаил уже был направлен к Германию, он узнал, что Вадим погиб. Где и при каких обстоятельствах, ему было неизвестно, но теперь стоило сделать запрос через Платова. Тут можно наломать дров в два счета. А если Турминов тогда не погиб? Если это была его легенда по какому-то заданию. И теперь он в Москве и тоже выполняет задание… Только вот чьей разведки — нашей или контрразведки? Интуиция разведчика все же подсказывала Сосновскому, что если этот человек и есть тот самый Турминов, то он здесь выполняет не задание советской разведки, а как раз наоборот. Удобно — и навыки агентурной и диверсионной работы, и знание языка, и хорошее знание Советского Союза, Москвы. На короткий промежуток времени вполне могли прислать для усиления резидентуры, ведь он водитель санитарной машины, а не работник аппарата правительства, где все время на виду. Не тот круг общения, чтобы легко быть узнанным и «сгореть»…

На следующее утро, чтобы не светить лишний раз группу Шелестова на Лубянке, Платов назначил встречу на конспиративной квартире. Сосновский как раз готовил на кухне кофе по особому марокканскому рецепту, когда пришел Петр Анатольевич. Сняв пальто и зябко потирая руки, он прошел в гостиную, повел носом и с улыбкой заметил:

— Михаил снова блистает своими заграничными навыками. Надеюсь, и для меня чашечка найдется?

— Найдется, Петр Анатольевич.

Сосновский появился на пороге с туркой в руке, и по комнате распространился восхитительный аромат хорошо прожаренного и приготовленного на горячем песке кофе. В своем рецепте Сосновский использовал несколько крупинок соли, чуть черного перца с добавлением гвоздики и кардамона.

Буторин и Коган от кофе отказались, поэтому на столе появились лишь три чашки: для Платова, Шелестова и самого Сосновского. Платов поднес чашку к носу, поводил ею из стороны в сторону, наслаждаясь ароматом, сделал пару глотков и, отставив чашку, поблагодарил:

— Ну, спасибо за кофе. А теперь о вашем Турминове, Михаил Юрьевич. Я послал запрос в Дальневосточный отдел НКВД, но думаю, что нам ничего интересного оттуда не пришлют. Перед поступлением в разведшколу он проходил там проверку. И раз получил разрешение на работу в органах госбезопасности, сомнений в его преданности не возникало и темных пятен в его биографии и биографии родителей не нашлось. Теперь что касается гибели Турминова в 1936 году. Насколько я смог понять из материалов его личного дела, там все не совсем просто и однозначно.

Легализовавшись в Швейцарии с надежными документами, Турминов устроился на работу банковским клерком, быстро вошел в среду любителей спорта, даже организовал соревнования по велосипедному спорту и лыжам. Летом в составе сборной команды под руководством опытного альпиниста он отправился в Альпы, где сорвался со скалы и погиб…

Выслушав короткий рассказ Платова, Сосновский сразу же спросил:

— Боюсь прослыть мистиком и ясновидящим, но сейчас вы скажете, что тело не нашли. Так?

— Не нашли, и тому была вполне объективная причина. По ущелью, в которое сорвался Турминов, вскоре сошла снежная лавина, поэтому спасательную операцию даже не стали проводить.

— И где-то тут у вас зародились сомнения, — вставил Шелестов. — Дело же не только в том, что тело Турминова не было найдено?

— Зародились, — согласился Платов. — Во-первых, свидетелем несчастного случая был лишь один человек, и теперь его следов уже не отыскать. А во-вторых, есть показания одного человека из группы, который имел достаточный опыт восхождений и знал горы. Именно этот человек слышал что-то похожее на взрыв, перед тем как пришли в движение огромные массы снега, которые рухнули потом в ущелье и снесли все на своем пути. Звук был похож на взрыв гранаты. Человек об этом звуке вспомнил через полгода, когда услышал, как взрывается граната, как разносится ее эхо. Вот этот факт и навел меня на размышления о том, что Турминов был завербован иностранной разведкой, а его смерть инсценирована.

— Если это он, — Сосновский хмуро крутил в руках кофейную чашку, — то я думаю, что его забрасывали к нам не один раз. И даже боюсь представить, сколько он мог причинить вреда.

— Поступим следующим образом, — сказал Платов. — Я организовал осторожное наблюдение за водителем этой санитарной машины, учитывая, что он может оказаться опытным агентом и слежку заметит легко. Вы же, Михаил Юрьевич, постарайтесь присмотреться к объекту. Важно понять, он это или нет. Возможно, в какой-то момент вам предстоит войти с ним в контакт, показаться ему, и мы проверим, узнал ли он вас и как поведет себя. Если запаникует, то будем брать.

— Есть еще один безболезненный вариант, — предложил Сосновский. — Турминов всегда был эстетом — родители привили ему вкус, дали хорошее домашнее образование, развили в нем определенный культурный кругозор. Я думаю, что в роли простого шофера санитарной машины он не станет демонстрировать свои знания, но проверить его эрудицию, его вкус можно. Есть в нашем ведомстве молодая женщина, обладающая познаниями в области культуры в такой же мере, в какой имеет и оперативную подготовку?

— Опасно, — качнул головой Платов. — Турминов, если это он, может почувствовать подставленного человека. Трудно будет подвести к нему женщину совершенно из другого образа жизни. Он всего лишь шофер, с ним в буфете Большого театра за рюмкой коньяка не познакомишься. Как и с ним в смотровой яме гаража трудно познакомиться женщине, работающей в картинной галерее или в Пушкинском музее. Но я подумаю.

После осторожно проведенной проверки выяснили, что человек, в котором Сосновский заподозрил Турминова, работал на санитарной машине в городской клинической больнице под именем Федора Архиповича Лопатина. Судя по записям военно-учетного стола, воевал. Призван был в поселке Талашкино Смоленской области. Но архив военкомата сгорел еще в начале войны. Был комиссован после тяжелого проникающего ранения в области грудной клетки. Работал санитаром и истопником в санитарном поезде. Отстал от поезда в Москве по болезни. После выздоровления был принят на работу в городскую клиническую больницу шофером санитарной машины…

Поднявшись на последний, четвертый, этаж жилого дома, Сосновский с биноклем наблюдал за двором клинической больницы, где водитель возился с мотором. Информация, которую ему передал Платов, выглядела правдоподобно, если только не подозревать в этом Лопатине врага. А вот если подозревать, то все выглядит уже в ином свете. Призван в первые дни войны из района, который быстро оказался под немецко-фашистской оккупацией. Часто так и получается, что не все архивы, не всю документацию удавалось вовремя эвакуировать, и тогда она просто уничтожалась, чтобы не попасть в руки врага. Ранение? Сосновский хорошо знал, что в абвере давно практиковали у своих агентов «послеоперационные шрамы» для имитации полученных тяжелых ранений. Лучший способ легализации. Шофер — почему такая низкая должность для внедрения ценного агента, который способен на большее? Причина проста — агент легально ездит по дорогам, часто бывает на людях, может общаться без ограничения с большим количеством людей, то есть поддерживать активную связь со своей агентурой. Конечно, вряд ли это сам резидент, у того положение посолиднее и легенда понадежнее. А этот… связник, помощник, отвечающий за какое-то направление работы резидентуры. Да на такой машине можно не только сведения передавать, а кое-что и посолидней, включая оружие, взрывчатку. Да хоть радиостанцию, запасные части к ней, свежие батарейки.

И все же Лопатин или Вадим Турминов? Сосновский снова поднес к глазам бинокль и вздрогнул: шофер, вытирая испачканные руки ветошью, стоял возле машины и вдруг повернул голову и посмотрел в сторону дома, в котором прятался Михаил. И вот теперь он его узнал! Да, именно так смотрел Вадим. Этот взгляд он видел несколько раз и в поле, когда Турминов сосредоточенно тянул за стропы купол парашюта после приземления, а Михаил его окликнул. А еще на стрельбище, когда Турминов держал в руке пистолет и инструктор разрешил открывать огонь. Вот так же серьезно и сосредоточенно он обернулся.

Значит, не погиб ты, Вадим! Сосновский опустил бинокль и отступил в сторону от окна. Черт его знает, а вдруг Турминов сейчас пробежит взглядом по окнам дома напротив и заметит движение у окна на четвертом этаже. Нет, бежать к Платову и с пеной у рта доказывать, что это Вадим Турминов, а не Федор Лопатин, Сосновский не собирался. Пусть свое слово скажет наружное наблюдение, пусть проверка документов, если она возможна в короткие сроки, тоже даст результат. Положительный или отрицательный. Ведь с уверенностью на сто процентов сказать, кто у машины сейчас стоит и вытирает руки, нельзя. Вообще-то, пару раз в жизни у Сосновского было такое, что он обознался. В одном случае принял человека за старого знакомого старика, которого не видел двадцать пять лет. Но это объяснимо. А в другом — когда ему встретилась женщина, очень похожая на другую, живущую в другой стране, но с похожей мимикой, похожим голосом, смехом. Разведчик Сосновский мог бы предположить все что угодно, но развеял сомнения один интересный факт. Эта другая была на голову выше его знакомой. Сомнения тут же отпали, но сходству Михаил удивлялся еще очень долго.

Когда Сосновский вечером вернулся на квартиру, где жила вся их группа, Шелестов сразу кивнул на стол и сказал:

— Миша, тебе записка от Платова.

Он жадно схватил сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его и прочитал короткое сообщение:

«Машина Лопатина в важный день была в том районе».

Михаил с запиской в руке медленно опустился на стул. Выходит, именно эту санитарную машину местные мальчишки видели в тот день, когда в лесу опустился парашютист…

Когану повезло с третьего раза. На эту легковую машину в небольшой деревушке он обратил внимание сразу, с первого взгляда: забрызганная грязью вперемешку с талым подмерзшим снегом «эмка» имела абсолютно чистые передние и задние номера. Разница была так хорошо заметна, будто водитель поменял номера на машине уже после того, как добрался сюда по бездорожью, а перед выездом из леса сменил номера. Скорее всего, именно так и было. Грязные настоящие номера он прикрутит, когда выедет к шоссе.

Если они подъехали со стороны шоссе, значит, дальше пройдутся пешком: снег в деревушке не чищен и им не проехать между домами.

Коган улыбнулся, когда двое мужчин, один из которых держал в руке солидный коричневый портфель, постучались в один из крайних домов. Дверь открыл плечистый пожилой мужчина с окладистой бородой. На левом колене его старых брюк красовалась полосатая заплата. Мужчина переговорил с гостями и… впустил их в дом. Все, в машине никого. Коган торопливо двинулся в конец улицы, поправляя на плече солдатский вещмешок с «богатством», которое ему выдали сотрудники прямо в кабинете Платова. Три иконы, пара подсвечников, кавказский кинжал начала XIX века и молитвенник, который мог быть напечатан в Новгороде аж в конце XVII века. Но ему по секрету подсказали специалисты, что на самом деле это подделка, только очень искусная. В конце улицы оперативник переложил один из подсвечников с ангелочками за пазуху и стал ждать «гостей». Пистолет лежал в кармане, и патрон Коган в таких случаях держал в патроннике: так он мог стрелять сразу, что называется, «самовзводом», предварительно не взводя курок.

Ждать пришлось не больше получаса. Или этих скупщиков кто-то наводил, предварительно рассказывая, у кого есть ценные с художественной точки зрения вещи, или у дельцов уже так был наметан глаз. По крайней мере, портфель у них заметно раздулся. Коган, сделав вид, что не замечает посторонних, споткнулся, и подсвечник вывалился на снег. Пришлось выругаться и возвращаться за ним. Поставив его на снег, он присел на корточки, стал развязывать тесемки вещмешка, чтобы уложить туда ценность, и сразу увидел чужаков, уставившихся на него. Быстро сунув подсвечник в мешок, Коган поднялся и хмуро посмотрел на незнакомцев.

— Эй, ты кто такой? — неприветливо спросил высокий мужчина с портфелем и в белых войлочных сапогах — бурках.

— А вы откуда здесь взялись? — резко бросил Коган и сунул руку в карман. — Конкуренты? Эта территория занята, хлопцы! Проваливайте в Мытищинский район!

— Тихо, тихо, — проговорил мужчина и жестом остановил своего напарника, который тоже сунул было руку в карман потертого зимнего пальто с меховым воротником. — Давайте все без нервов. Неужели не договоримся? Нам есть что делить?

— Не самое подходящее место для разговоров, — так же неприветливо ответил Коган. — Да и время позднее.

— Рисковый ты, — усмехнулся мужчина в пальто с воротником.

— Рисковать никогда не любил и сейчас не люблю. Я всегда перестраховываюсь, заручаюсь поддержкой. Да и в одиночку никогда не работаю!

После этих слов Коган бросил внимательный взгляд за спины незнакомцев, и высокий сразу обернулся, забегав глазами по домам, дворам и опушке леса. Потом он повернулся к Когану, взглянул оценивающе на его вещмешок и тихо предложил:

— Слушай, землячок! Я смотрю, ты из Москвы, больно уж видок у тебя не деревенский. Предлагаю завтра встретиться на Таганке в ресторане «Магнолия» часика в два. Выпьем, закусим, проблемы наши обсудим. Глядишь, и подружимся. Зачем нам друг другу на пятки наступать, когда мы можем с выгодой дружить.

— А чего не обсудить, если для общей пользы, — подумав, ответил Коган. — Если вы люди серьезные, то сговоримся.

Он стоял и смотрел, как мужчины шли по улице к своей машине, номер которой уже запомнил и собирался утром передать его в милицию, чтобы установили, от какой машины этот номер и какова ее судьба. Может, эта информация приведет к скупщикам. Они ведь могут и не прийти завтра. А могут и подкараулить его сегодня и шлепнуть, чтобы без свидетелей. Нет, не шлепнут, усмехнулся Коган, вспомнив, как у старшего, обутого в генеральские бурки, загорелись глаза при виде подсвечника и полного солдатского вещмешка.

Бурки только называются «генеральские», а вообще-то их носят многие работники советского аппарата и хозяйственных органов, чей ранг повыше. Такие достать непросто. Этот тип носит такую зимнюю обувь для солидности, чтобы с уважением и доверием к нему относились люди, к которым он приходит выкупать вещи, предметы, имеющие культурную, историческую ценность. Да и просто ценность! Коган получил в НКВД несколько предметов из этой категории. Он имел право продать их перекупщикам, о чем потом следовало доложить подробным рапортом, отчитаться, так сказать. Потом оперативники НКВД смогут установить, кому был сделан подарок, к кому из партийных или советских работников эти вещи попадут. И каким путем!

Вечером, когда группа собралась вместе, Коган рассказал об удаче, описав ситуацию во всех деталях. Шелестов сразу расстелил на столе карту. Встреча произошла, как оперативники и предполагали, на расстоянии не ближе 50 километров от Москвы. До этого села было 84 километра. Как раз в таких деревнях частенько у людей можно было найти вещи, о ценности которых они и представления не имели. Это и старинные ценные иконы, старинные вещи, имеющие историческую и культурную ценность и стоящие на черном рынке и у коллекционеров очень дорого.

— Пойдешь на встречу, Боря, — разрешил Шелестов. — Кажется, тебе на самом деле повезло. Виктор, прикроешь Когана в зале! Мы с Михаилом будем поблизости.

— Может, Кондратьева для страховки подключим? — предложил Сосновский, но потом сам же отмахнулся от этой мысли: — Нет, в случае каких-то разногласий, переходящих в перестрелку, мгновенное появление милиции сразу разрушит легенду Бориса. Да, придется страховать своими силами. Сойдет за действия банды. Нормальная ситуация. Я думаю, даже стоит как-то сыграть так, чтобы собеседники поняли, что Бориса прикрывают свои кореша.

Во время войны практически все московские рестораны, кроме тех, что действовали при гостиницах высшего разряда, таких как «Гранд-отель», «Националь», «Москва», были закрыты. Но в сентябре 1943 года в столице организовался Трест открытых ресторанов города Москвы — Мосресторантрест. Туда были переданы 27 заведений подобного типа. И вот уже через год в списке Мосресторантреста насчитывалось 34 организации, из них 30 ресторанов, в том числе коммерческих, чьи цены были высоковаты для обычных горожан. «Магнолия» не была коммерческим рестораном, да и вообще с понятием «ресторан» ее объединяло лишь наличие официантов. Кухня тоже была не на высшем уровне, а скатерти на столах не отличались белизной.

Коган вошел в «Магнолию» ровно в два часа пополудни. Он хотел продемонстрировать, что ничего и никого не боится в этом городе. Почему не боится? Об этом пусть ломают голову его новые знакомые.

Буторин был уже здесь, сидел за столиком ближе к выходу. Выглядел Виктор весьма респектабельно и заметно на фоне внутреннего убранства третьеразрядного ресторанчика: хороший костюм, лицо выбрито до синевы. На столике Буторина в вазе стоял букет цветов. Где его Виктор раздобыл в Москве зимой, в какой теплице, непонятно, но выглядело это очень эффектно: мужчина с положением, возможно, ответственный работник какого-нибудь наркомата, пришел на встречу с женщиной. Правда, ответственные советские работники в дешевые рестораны не ходят и тем более не приглашают туда женщин, но это было уже дело, как говорится, второе. Любой фраер из блатных сразу скажет, что это понты, что у мужика не хватает денег на хороший ресторан, вот он свою шмару и привел сюда. А вот Коган оценил спектакль по достоинству. Буторин был весь на виду, бросался в глаза, а значит, чисто психологически не казался опасным для новых друзей Когана.

Сам он, сутулясь и хмуря брови, словно страдал от похмелья, позволил метрдотелю проводить себя и с пренебрежением указать на столик возле коридора на кухню. Самое непрестижное место, как раз для такого невзрачного типа, каким казался Борис. А на кухне Шелестов под видом проверяющего интересовался вопросами охраны труда и санитарии. Сосновский на противоположной стороне улицы в старом замасленном ватнике сидел за рулем полуторки и держал на коленях пистолет ТТ с взведенным курком. Все были готовы к самому неожиданному развитию событий.

Коган уселся за стол и сразу попросил водки. Он обвел мутным взглядом зал, перевел его на Буторина, который с волнением все время посматривал на свои часы и на бутылку шампанского, которое с каждой минутой становилось все менее прохладным. Две дамы бальзаковского возраста, сидевшие у окна, старались держаться солидно, но ели суп очень шумно. Официант подметал с пола осколки стакана, который разбила пара опохмелявшихся и незаметно перебравших возчиков из гужевой конторы.

Водку Коган опрокинул в рот и с хрустом откусил маринованный огурчик. Он сейчас думал о том, что если его новые знакомые опоздают, ему придется выпивать еще для поддержания своего образа. А этого делать было нежелательно.

Но мужчина в генеральских бурках пришел почти вовремя. Правда, перед этим в ресторан вошел паренек-посыльный, покрутился, осмотрелся и, быстро выяснив, что он якобы ошибся организацией, исчез. Проверка, понял Коган, оценка обстановки. Ну, это не показатель уровня подготовки, это каждый блатной урка понимает. Внутри от выпитого потеплело, и мысли сразу потекли в приятном направлении: о тарелке борща, возможно с ложкой сметаны, о тушеной капусте с гуляшом. И еще одной рюмочке водки. Борис сразу и решительно отогнал эти мысли и сосредоточился на операции. По логике событий, сейчас должен появиться главный человек, тот, кто уполномочен решать. А решение может быть разным…

Наконец старший появился в дверях. Все в тех же бурках, в пиджаке, под которым был надет серый армейский офицерский свитер с вытянутым от времени воротником. Мужчина двумя руками пригладил непослушные волосы, успев осмотреться по сторонам, а потом, кивнув и что-то сказав метрдотелю, двинулся в сторону Когана. Официантка, уловив знак метрдотеля, тут же принесла вторую рюмку.

— Ну, будем знакомы? — неприятным, каким-то надтреснутым голосом сказал гость и уселся напротив Когана. — Меня можешь называть Адвокатом, а как мне тебя величать? Под каким именем тебя твои друзья-товарищи знают?

— В нашем деле друзей не бывает, — проворчал Коган. — Зови меня Ветеринаром, так будет справедливо.

Он взял графинчик, налил водки в обе рюмки и выжидающе посмотрел на собеседника. Тот неопределенно хмыкнул, поднял рюмку и, отсалютовав ею в воздухе, опрокинул в рот без лишних слов и тостов. А Коган продолжал разглядывать гостя. Адвокат спокойно выдерживал пристальный взгляд темных, чуть навыкате глаз оперативника. Чувствовалось, что это человек опытный, умелый, которого сложно испугать, который умеет оценивать риски.

— Ну, поговорим, Ветеринар? — наконец спросил он.

— Поговорим, чего же не поговорить, — с деланым равнодушием ответил Коган. — Чего звал, чего хотел?

— Хм, — улыбнулся Адвокат такому предложению все упростить и перейти на «ты». — Ну, давай так: ты знаешь, чем занимаемся мы, а мы знаем, чем занимаешься ты. Договариваемся сразу без войны: или делим территорию и ты не ходишь на нашу, а мы — на твою, или работаем вместе. Я покупаю все то, что ты найдешь. Цена тебе понравится, я обещаю. Но только в том случае, если ты знаешь цену этому товару. Ты историк, нумизмат? Учти, я даже не спрашиваю, куда ты сбагриваешь свои находки.

— Нет, я любитель с большим опытом, — хмыкнул Коган, слушая его и стараясь не выпускать из поля зрения зал ресторана и звуки за окном. — Опыт положительный, раз я здесь с тобой разговариваю, а не парюсь на нарах в Магадане.

— Я видел подсвечник, который выпал у тебя из-под пальто. — Голос Адвоката сразу стал серьезным. — Мне показалась, что это бронзовое литье. И прорисовка деталей не местная. Дорогая вещь! Покажешь потом, могу купить за хорошие деньги.

— Мне пытались сбыть эти два подсвечника как польские еще времен Смутного времени и чуть ли не из будуара Марины Мнишек, — спокойно ответил Коган, уловив, как с интересом блеснули глаза собеседника. — Но я думаю, что это просто кто-то из наших мастеров, может, даже начала этого века или конца XIX, попытался скопировать польские канделябры.

— Любопытно, — кивнул Адвокат, — я бы посмотрел. Хорошая копия может уйти по хорошей цене. А что-то не такое громоздкое попадается тебе? Про цацки я молчу, там статья Уголовного кодекса другая!

— Панагия, например, — пожал Коган плечами и откинулся на спинку стула, позволяя официантке расставить тарелки с борщом.

— Панагия? — Глаза Адвоката чуть расширились от удивления. — Это такие богато украшенные образа, которые архиереи носят на груди?

— Не обязательно богато украшенные, — продолжил Коган, когда официантка удалилась. — Я не стал бы связываться с архиерейской ризницей. Вещь деревянная, резная, со старинной минеральной эмалью. Там изображена какая-то библейская сцена. Вещь старинная, коллекционная. Драгоценных камней там нет и позолоты тоже.

— Любопытно, я бы купил ее у тебя, если все так, как ты говоришь.

— Смотри сам, — спокойно и чуть даже равнодушно ответил Коган и, вытащив из бокового кармана пиджака завернутую в носовой платок панагию, положил ее на стол, придвигая в сторону собеседника.

Адвокат даже не сразу протянул руку. Он удивленно посмотрел на собеседника, бросил короткий взгляд в сторону зала и только потом медленно протянул руку и положил ее поверх платка. Никто не обращал внимания на двух мужчин, сидевших за столиком у самого коридора. Только Буторин изображал нервность из-за того, что «его женщина» не пришла.

Осмотрев ценную вещицу, Адвокат вернул ее Когану и похвалил:

— А ты знаток! Жаль, что цепочка не сохранилась. Цепочка такой древности стоит не меньше самой панагии. Сколько ты за нее хочешь?

— Не знаю пока, не решил, — начав хлебать борщ и не поднимая головы от тарелки, ответил Коган. — Покажу одному человеку, потом решу. Может, он ее и возьмет.

Борис не был специалистом в этих вопросах, и ему приходилось использовать ту информацию, которую ему дали специалисты в НКВД. Он запоминал слово в слово термины, описания, имена и фамилии, признаки того или иного предмета, который может представлять художественную или историческую ценность. По поводу каждого предмета он выслушивал целую лекцию и запоминал ее почти дословно.

— Хорошо, на этом и решим, — согласился Адвокат. — Важно сейчас взаимное доверие. Мне нравится твое направление, и я готов сотрудничать. Если понравится что-то из моей… хм, «коллекции», которая часто обновляется, я готов сбыть по твоим каналам, не требуя их мне раскрыть. Но и ты не спрашиваешь, кому и как я сбываю свое. Договорились?

— Законное требование, — пожал плечами Коган.

Глава 5

Санитарная машина весь день простояла во дворе клинической больницы. Водителя Сосновский тоже не видел. Если тому удалось выйти за пределы больницы, то оставалась надежда, что наружка Платова его засечет. Но об этом Михаил узнает только завтра или сегодня ночью. Стало возникать ощущение, что группа с этой машиной тянет пустышку. Сосновский с неудовольствием подумал, что рушится такая полноценная и многообещающая версия. Но следить, видимо, надо не за машиной, а за шофером. А если и с ним ошибка? «Нет, я не мог ошибиться», — в который уже раз подумал Михаил.

Оперативник уже собрался уходить, когда вдруг неяркий проблеск света привлек его внимание. Кто-то открыл дверь в полуподвал и снова закрыл. Он присмотрелся и в темноте все же сумел различить шофера, который закурил, выпустил в сторону струю дыма и стал чего-то ждать. Или просто вышел покурить? Рабочее время закончилось, чего он тут торчит, начал размышлять Сосновский. Или у шоферов в больнице тоже дежурства и возможны выезды? Лопатин докурил папиросу, бросил окурок на землю и раздавил его ногой.

Но в здание он не ушел. Откуда-то со стороны забора появились двое. Оба несли большие сумки или чемоданы. Лопатин открыл дверь машины и стал принимать груз. Через несколько минут дверь машины захлопнулась, незнакомцы исчезли в темноте. Вместе с ними ушел и шофер, и сколько Михаил его ни ждал, назад он так и не вернулся. Сосновский недовольно поморщился. Теперь неизвестно, кто это был, откуда явились, на чем приехали, куда ушли! Эх, если бы заранее знать… Другого выхода сейчас Михаил не видел. Самое важное было узнать, что в такой поздний час неизвестные люди вместе с шофером спрятали в машине. Если бы чемоданы вынесли из здания больницы, можно было бы предположить, что эти люди воруют, продают постельные принадлежности, продукты питания, предназначающиеся больным, лекарства, может быть. Хотя лекарства вряд ли, чемоданами их не воруют. А еще важно, что эти двое пришли со стороны, значит, больница тут ни при чем. Значит, это инициатива шофера и его дела вне работы.

Ситуация складывалась однозначно. Сосновский даже почувствовал азарт неожиданной удачи. Подозрительные люди принесли что-то подозрительное и сложили в подозрительную машину подозрительного шофера. Детектив просто, Конан Дойл! Но все это было далеко от развлекательной литературы. Шла война, в Москве тайно действовал враг, а контрразведка пока не знала ни его целей, ни сил.

Сосновский спрыгнул с крыши старого грузовика, стоявшего возле забора больницы. Остановился, прислушиваясь и присматриваясь. Сейчас его будет видно со всех сторон, если он войдет во двор и напрямик пойдет к санитарной машине. Нужно обойти территорию и найти то место, откуда появились эти неизвестные и куда они ушли. Наверное, там есть еще один вход.

Перейдя на другую сторону улицы, он обошел территорию больницы до следующего перекрестка. Здесь забор больницы выходил на небольшой переулок с двухэтажными домами. Слева торопливо шла женщина, подняв воротник поношенного пальто, справа возле магазинчика старик сторож лопатой расчищал от снега ступени. Закончив, он посмотрел на свою работу, потопал ногами, сбивая с валенок снег, и ушел в магазин. В конце улицы пробежали две собаки. И все, больше никого.

Казалось, что холодный декабрьский воздух, густой и колючий, словно застывшее стекло, обволакивает узкий переулок. Снег, плотный и зернистый, как соль, укрывал брусчатку неровным слоем, пробиваясь сквозь трещины и заполняя следы, оставленные редкими прохожими. На стенах домов, приземистых и потемневших от времени, виднелись шрамы войны: отколотая штукатурка, заделанные досками окна, выцветшие плакаты с лозунгами «Все для фронта!» и «Победа будет за нами!» Бумага на них обтрепалась, края шелестели на ветру, будто шептали о чем-то забытом.

Улица изгибалась змеей, теряясь меж двухэтажных домов с высокими парапетами. Их окна, затянутые черной тканью для светомаскировки, казались слепыми глазами. Лишь в одном, на втором этаже, мерцала тусклая коптилка — полоска света пробивалась сквозь щель в занавеске, рисуя на снегу дрожащий золотой клин. Возможно, там грели руки над печкой-буржуйкой или слушали голос Левитана из репродуктора, заглушенный до шепота. Над крышами, почерневшими от копоти и времени, нависало низкое небо, тяжелое, как свинец. Луна, спрятанная за облаками, окрашивала снег в сизо-лиловые тона. Столбы негорящих фонарей стояли как мертвецы, и вокруг них кружились снежинки… Где-то скрипела вывеска аптеки, почти оторванная от петель, — ее буквы «А-П-Т…» едва читались под наледью.

Ветер гулял меж домов, свистел в щелях подъездов, срывал с карнизов снежные гребни. Они падали вниз с глухим шорохом, рассыпаясь снежной пылью. На углу, у почерневшего от времени киоска, замерзла лужа, схваченная морозом в причудливый узор. Рядом — след сапога, вдавленный в снег так глубоко, что видна брусчатка. Кто-то торопился сюда недавно, спеша в подворотню, где теперь лишь ветер гонял обрывки газеты с заголовком о наступлении под Будапештом.

Где-то в глубине двора скреблась голодная кошка, ее следы петляли к помойному ящику, покрытому инеем. На заборе, покосившемся и рыжем от ржавчины, висел обрывок колючей проволоки — реликвия прошлогодних баррикад.

Но даже здесь, в этой ледяной пустоте, был намек на жизнь. Из трубы одного дома вилась тонкая струйка дыма, растворяясь в небе. А на подоконнике другого стояла крохотная елочная ветка, украшенная красной звездой из фольги — подготовка к Новому году, который Москва встретит с надеждой, уже веря в близкую победу. Город жил своей военной жизнью, он работал, служил, помогал фронту чем мог…

Сосновский еще раз бросил взгляд вдоль улицы и решил, что ждать больше не стоит. Сняв перчатки, он сунул руку в карман, нащупывая пистолет. Придется идти без перчаток, хоть и мороз. Оружие может понадобиться в любой момент. Пройдя метров сто, Михаил увидел проход в заборе. Снегом еще не занесло следы сапог. В окнах больницы не было света. Это давало надежду, что никто не станет выглядывать из окна, боясь нарушить светомаскировку. Это может увидеть милиционер, и тогда нарушителю не поздоровится. Вот и машина. Чтобы меньше торчать в больничном дворе, Сосновский решил сразу забраться в нее, а уже там разобраться с грузом. По возможности, не оставляя следов.

Увы, везение — дама непостоянная и ветреная. Когда Михаил прошел расстояние от забора до машины, в здании открылась дверь. Высокий мужчина в военной шинели с портупеей вышел на улицу, следом за ним торопливо выбежал шофер Лопатин.

— Давай, заводи, — приказал военный и тут же вместе с шофером замер на месте, увидев возле машины постороннего человека.

Самое простое, что в этой ситуации мог сделать Сосновский, — просто, не глядя ни на кого, спокойно пересечь больничный двор и выйти на улицу. Но на пути появились еще двое, причем каждый держал правую руку в кармане пальто.

— А ну-ка, стоять, приятель! — раздался голос, который когда-то был хорошо знаком Сосновскому.

Он, остановившись, повернулся и недовольным голосом спросил:

— Вы это мне? — А его рука скользнула к карману, в котором лежал пистолет.

— Михаил! Держи руки на месте! — всматриваясь в лицо Сосновского, произнес шофер. — А я все голову ломаю, откуда мне это лицо знакомо. Не узнаешь меня?

— Не припоминаю, — небрежно бросил оперативник, стараясь не выдать, что он теперь окончательно узнал Вадима Турминова.

В принципе ситуация была не критичной. Наверняка эти люди постарались бы избежать стрельбы на московской улице. Всего один бросок в сторону с выхватыванием пистолета — и они потеряли бы преимущество неожиданности. Ну а дальше уже чье мастерство окажется выше. Но Сосновский понял, что упустил нужный момент, свой «бросок в сторону» нужно было делать сразу, как только вышел этот военный с погонами полковника медицинской службы.

От сильного удара по голове слетела шапка, и Михаил провалился в темноту…

Платов внимательно слушал оперативников, не перебивая их. Волнение Шелестова из-за того, что Сосновский вдруг исчез, он понимал. Но ведь группа даже близко не подобралась к вражеской резидентуре: никаких свидетельств, что разрабатываемая группа лиц может иметь хоть какое-то отношение к делу Феникса, тоже пока не было.

— Так, хорошо. — Платов задумчиво крутил в пальцах карандаш. — Значит, группа скупщиков ценностей, по-вашему, имеет низкую квалификацию. Я так понял, Борис Михайлович?

— Совершенно верно, — кивнул Коган. — Они знают лишь азы оценки и не в состоянии отличить кинжал прошлого века, изготовленный мастерами на Кавказе, от изделия, изготовленного в то же время, скажем, в Петербурге. Не могут на глаз отличить литье московское от уральского и тем более краснодарского и совсем не разбираются в стилистике иконографии разных исторических периодов. Такое ощущение, что их научили только азам оценки возраста художественной краски, старения металла и отличия драгоценных камней от поделочных.

— Не было времени на подготовку? — задал наводящий вопрос Платов и внимательно посмотрел на Когана.

— Нет, Петр Анатольевич, тут дело, я думаю, не в сроках, затраченных на подготовку агентов. Тут для нас подсказка о принципе деятельности этих групп. Они рассчитаны не на поставку образцов в художественные музеи или для пополнения частных коллекций. Это временщики. Их задача — обеспечение одной операции, точнее, одной ее стороны. Если резидентура сохранится, немецкая разведка придумает другой способ.

— Хорошо, — кивнул Платов. — Согласен. Я тоже об этом думал. Виктор Алексеевич, что по машине?

— Вы запретили «водить» ее по городу, — не удержался от комментария Буторин, — поэтому у нас мало информации о том, что могло происходить по пути движения машины по городу. Но в целом я могу сказать, что кроме работы в городской клинической больнице эта машина скорой помощи часто откомандировывается в распоряжение Главного военно-санитарного управления Красной армии. Сразу скажу, что ничего необычного в этом нет — многие московские медицинские стационары, в которых помимо военных госпиталей проходят лечение советские военнослужащие, предоставляют свой транспорт военным медикам Главка. Тут речь идет и о доставке медикаментов, медицинского оборудования, перевозке пациентов из одного учреждения в другое и еще десятках вопросов военно-медицинского сотрудничества.

— Ясно. — Платов бросил карандаш на стол. — И все же, Виктор Алексеевич, я прошу вас не нарушать моих приказов. Поймите, что сейчас не так важно пропустить какой-то промежуточный контакт, как опасно вообще спугнуть врага на этапе, когда мы еще ничего толком о нем не знаем. Это отбросит нас в нашем деле на начальный этап. А замыслы врага нам неизвестны, и беда может прийти оттуда, откуда мы ее и не ждем. Прошу вас понять это. Максим Андреевич?

— Мы понимаем ситуацию, Петр Анатольевич, — ответил Шелестов и, посмотрев на Буторина, покачал головой. — Это всего лишь эмоции, а не попытка наломать дров. Акт исследования эксгумированного тела учительницы будет готов через час и доставлен вам. Но по предварительным данным, полученным в беседе со специалистом, причиной сердечного приступа, от которого скончалась Мария Ивановна Егорова, послужило вещество, повышающее нагрузку на сердечную мышцу и вообще на всю сердечно-сосудистую систему. Как подтверждали люди, хорошо знавшие покойную, сердце у нее было на редкость здоровым для ее возраста.

— Хотя бывает всякое, — продолжил мысль Шелестова Платов. — И сердце неожиданно подводит, если сильное горе. А тут еще и какие-то препараты… Я думаю, что эту ниточку следует тянуть дальше. Как говорят ученые, причина никогда не бывает одна.

Война ушла далеко, на улицы европейских городов, но Москва все равно еще дышала войной, словно не могла забыть тех страшных дней, когда враг стоял у ворот города. Сугробы, словно баррикады, громоздились вдоль улиц, и редкие прохожие кутались в шинели, спеша по делам. На фоне этого зимнего безмолвия прозвучал одинокий гул мотора: санитарный ГАЗ-55 с красным крестом на боку скользил по заснеженному асфальту. За рулем — человек в обычном солдатском ватнике и шапке. Лицо спокойное, движения точные…

Сегодня Платов разрешил проверить маршрут санитарной машины, которая должна была взять из штаба Главного военно-санитарного управления Красной армии представителя, чтобы проехать по нескольким госпиталям и доставить упаковки с крустозином. Работы с плесенью, найденной еще в начале войны в бомбоубежищах, наконец дали результат. Эта плесень относилась к виду Penicillium crustosum, отсюда появилось и название препарата — крустозин ВИЭМ (по аббревиатуре Всесоюзного института экспериментальной медицины).

Еще в 1943 году в нескольких московских госпиталях под руководством профессора И. Г. Руфанова прошли испытания крустозина, показавшие положительный результат. После этого было принято решение о внедрении антибиотика в военно-медицинскую практику. Испытания на фронте прошли в ходе Прибалтийской наступательной операции осенью 1944 года, когда советские войска начали освобождение Латвии, Литвы и Эстонии. Благодаря крустозину смертность от ран и инфекций в армии снизилась на 80 процентов, а количество ампутаций конечностей — на 20–30 процентов. И вот совсем недавно, в конце 1944 года, в Москве был открыт экспериментальный цех, который начал выпуск жидкого концентрированного пенициллина. Работа над препаратом продолжалась, и курировалась она именно Главным военно-санитарным управлением. Ничего удивительного в этом не было. И то, что машин во многих ведомствах не хватало, тоже факт.

Две «эмки», которые ничем не выделялись среди небольшого по военному времени потока машин на центральных улицах, двигались, меняясь местами: одна машина отстает, пропуская объект за поворот, вторая подхватывает хвост у Крымского моста. Но снег валил густо, и лобовое стекло покрылось ледяной коркой. Буторин стирал рукавом конденсат — и на секунду терял «санитарку» из виду. Не страшно — машина приметная, и через несколько секунд она снова появится впереди.

Один из оперативников слышал во время отъезда машины от управления, как женщина — майор медицинской службы — приказала ехать в сторону Сретенки. Буторин сразу отправил туда двух толковых оперативников из числа выделенных группе Платовым. Они должны будут проследить за машиной и шофером на месте. Видимо, она ехала к госпиталю.

В районе Сретенки переулки узкие, и машинам развернуться трудно. И когда санитарная машина остановилась, неподалеку появились двое оперативников в гражданском. Один, «пьяный», споткнулся о сугроб, уронил фляжку. Второй, одетый стариком, медленно брел с палкой. Вот он помог пьяному подняться. Редкие прохожие смотрели на эту пару и обходили ее стороной, сокрушенно качая головами. Машина остановилась неподалеку, женщина, военный врач, вышла с саквояжем и исчезла за воротами госпиталя. Машина почему-то не стала ждать пассажирку, а сразу же тронулась с места. Старик, оставив «пьяного», тут же исчез за забором госпиталя.

Буторин тронулся, стараясь держаться позади второй машины наблюдения. Скоро она уйдет в сторону, и за санитарной машиной следить придется самому Виктору. Через несколько минут «эмка» ушла на перекрестке направо. Санитарная машина еще некоторое время ехала, меняя направление, а потом остановилась у аптеки на Арбате. Из кабины высунулась рука и стала поправлять зеркало заднего вида. Все, это уже проверка, догадался Буторин. Или он нас заметил, или делает вид, что остановился по делу. Он прикусил губу и, сжав руками в перчатках руль, пристально смотрел на машину.

Шофер не спеша открыл дверь и выпрыгнул на снег. Он стал обходить машину, осматривая колеса, постукивая по скатам сапогом. Шапка сдвинута на затылок, ватник на груди расстегнут, как будто человеку было жарко. И тут Буторин понял, что не жарко шоферу, просто у него за пазухой что-то есть, что-то он там прячет. Внимание! Мужчина в сером полупальто с четырьмя вытянутыми карманами быстрым шагом шел по тротуару, приближаясь к санитарной машине. Вот он, миг контакта! Шофер сунул руку за пазуху и извлек оттуда небольшой сверток. Мужчина в полупальто, не останавливаясь, принял сверток и, сунув его себе за пазуху, пошел дальше.

Буторин взялся за ручку двери, чтобы последовать за вторым, но тут же замер на месте. Санитарная машина резко развернулась и двинулась назад, в сторону Сретенки, очевидно, к госпиталю, где недавно из нее вышла майор медицинской службы. Мужчина с пакетом сунул в рот папиросу, остановился и, резко повернувшись, стал прикуривать от спички, будто прячась от ветра. Даже с расстояния в пятьдесят метров Буторин хорошо видел его бегающие глаза. Этот человек проверял, искал признаки слежки, а заодно убеждался, что никто не бросился преследовать санитарную машину.

«Ух, черт! — облегченно подумал Буторин. — Чуть не засветился я со своей торопливостью. Иди, дружок, иди! Нет никакой слежки». Мужчина бросил спичку на снег и снова двинулся по улице. Буторин буквально ужом выскользнул из машины и пошел следом, стараясь, чтобы между ним и агентом было несколько человек. Мужчина шел быстро, но иногда останавливался в самых неожиданных местах, заглядывая в витрины магазинов. Хоть это был и не довоенный Арбат, но все равно прохожих здесь было много, и Буторину удавалось не попадаться на глаза мужчине. Но через пару кварталов людей стало меньше, и мужчина вдруг свернул в Староконюшенный переулок. И тут случилось непредвиденное! Когда Буторин появился из-за угла, то увидел, что мужчина в сером полупальто стоит перед девушкой — постовым милиционером, которых было много в Москве по комсомольскому призыву, на замену ушедшим на фронт мужчинам. Досадно! Буторин поморщился, соображая, что же ему делать в этой ситуации. Может, он просто спрашивает у девушки, как ему пройти на Пречистенку, например? А если она собирается проверить у него документы?

Виктор решил переждать и юркнул в небольшой гастроном. Не может такого быть, чтобы у агента были не в порядке документы.

Но тут вдруг вдоль улицы хлестнул пистолетный выстрел, затем второй. Буторин успел бросить взгляд в окно из магазина. Девушка в черной шинели медленно падала на снег, прижимая руку к животу, а мужчина с пистолетом в руке убегал по улице в сторону Пречистенской набережной. Раздался женский визг, прохожие шарахнулись в разные стороны, но кто-то все же подбежал к раненой. Буторин решил, что девушке здесь помогут, и бросился за агентом. Он не стал доставать оружие, чтобы не пугать прохожих, а тем более не привлекать к себе внимание милиции, которая может оказаться рядом и не так понять происходящее. Пока будешь объяснять, показывать удостоверение, агент может скрыться.

Но милиция все же оказалась поблизости. Мужчина в полупальто, видимо, хорошо знавший Арбат и все его переулочки, резко бросился вправо, и следом за ним туда же забежал молодой человек в кожаной куртке. Люди опять боязливо стали жаться к стенам домов. Чувствуя, что может случиться беда, Буторин прибавил шагу и влетел в переулок, когда мужчина в кожанке крикнул: «Стой! Стрелять буду!» — и не раздумывая выстрелил в него, не целясь, но промахнулся. Еще несколько шагов, и арка старого дома, за которой вереница дворов. Буторин едва не заорал на всю улицу, чтобы милиционер не стрелял, но тот уже вскинул руку с пистолетом и дважды выстрелил.

Буторин перешел на шаг, засовывая пистолет в карман. Милиционер не промахнулся — обе пули попали в цель. От первой пули беглец как будто споткнулся, но снова выпрямился. И тут же вторая пуля свалила его на снег, который стал медленно окрашиваться в красный цвет. Парень в кожанке подбежал, тяжело дыша не столько от усталости, сколько от волнения. Кажется, у него такое было в первый раз, подумал о нем Буторин.

— Ну, доволен? — грустно спросил он, подойдя к телу, на которое таращился милиционер.

— Что? Вы кто такой? — Парень отпрянул и поднял свое оружие. — Ваши документы, гражданин!

«Только этого еще не хватало, чтобы он от нервов и в меня выстрелил, — с опаской подумал Буторин, глядя на пистолет в руке милиционера. — Эх, дружок, стрелял бы ты по ногам, цены бы тебе не было. А еще лучше, не показывался бы ты сегодня на Арбате да на Староконюшенном. Сидел бы дома или в своем отделе, бумажки бы строчил». Вздохнув, он сунул два пальца под пальто и вытащил из нагрудного кармана пиджака удостоверение.

— Майор Буторин, — представился Виктор, раскрыв и тут же закрыв книжечку. — И хватит на меня таращиться. Проверь, живой беглец или ты его прикончил.

— Так я же… товарищ майор, вы же видели, что он в меня стрелял. Это же преступник, и я должен был стрелять на поражение, чтобы остановить его.

С этими словами парень присел возле тела и стал щупать его запястье, пытаясь найти пульс, потом, не найдя, пролез под воротник в поисках сонной артерии. Судя по тому, как он волновался, пульса уже не было. Да и откуда ему быть, когда первая пуля, судя по дырке в пальто, угодила в нижнюю часть спины, в область печени, а вторая аккуратно вошла слева под лопатку. Мастерская стрельба!

— Готов, кажется, — пробормотал милиционер и, беспомощно глядя на тело, принялся заталкивать пистолет в кобуру под куртку. — Вы же видели, товарищ майор, что я стрелял в качестве самозащиты…

— Не о том ты сейчас думаешь, — отмахнулся Буторин. — И когда стрелял, тоже не о том думал. Перед тобой преступник…

— Он девушку ранил там, на Арбате, — сразу же вставил парень. — Я за ним побежал, когда увидел, что раненой окажут помощь и вызовут карету скорой помощи. Я должен был задержать бандита!

— Вот и задерживал бы, — негромко, но со злостью бросил Виктор. — Ты хоть понимаешь, что с мертвого нечего спросить?

Он только махнул рукой — сейчас это все пустые слова. У парня точно ступор, он весь на нервах и не слышит собеседника. Понял бы он потом, что стрелять — это вообще крайнее средство. Оно от безысходности, когда ты уже вообще больше ничего не можешь сделать в данной ситуации. Ты — оперативник и должен знать, что преступник нужен для работы, это не отстрел хищников в лесу. Тем более что стрелял ты в городе, где по улицам ходят десятки и сотни людей, и столько же в домах по соседству. И куда по неосторожности может улететь твоя пуля, неизвестно. Стрелять в городе — последнее дело.

Из-за поворота вылетел мотоциклист в милицейской форме, а за ним следом легковая машина. Ну вот и помощь подоспела… Буторин снова полез в карман за удостоверением, но, увидев Кондратьева, доставать его не стал. Майор подошел к телу, не слушая, что говорит парень в кожанке, потом повернулся к Буторину:

— Ваш клиент, Виктор Алексеевич?

— Увы, наш, — кивнул Виктор. — Вы парня своего очень не ругайте. Этот тип ранил на Арбате девушку — постового милиционера. Она его почему-то остановила, наверное, хотела документы проверить. А он начал стрелять. Ну, этот орел и увязался за ним.

— Подождете? — спросил Кондратьев. — Придется протокол составлять, понятые… сами понимаете. Потом на вскрытие…

— Подожду. — Буторин подошел к Кондратьеву вплотную и тихо добавил: — Там у него, Степан Федорович, за пазухой небольшой пакет. Так вы его не вскрывайте здесь, а просто в опись добавьте как пакет. Потом в отделении вместе вскроем. Я сам не знаю, что там, но в нашем деле — это факт ключевой.

На Петровку Шелестов и Коган приехали через полчаса. Буторин уже сидел в кабинете Кондратьева и задумчиво курил, пуская дым в потолок. Обстановка была более чем тягостная. Когда по телефону Виктор коротко изложил ситуацию, Шелестов понял, что операция под угрозой срыва. Платов и Берия за это по голове не погладят. Сколько ни оправдывайся, а выглядит все как-то по-детски. Все вокруг виноваты, только ты ни в чем не виноват. Сплошь обстоятельства!

Он пожал Кондратьеву руку, снова посмотрел на Буторина, который был погружен в свои мысли, и присел на стул. Майор протянул ему протокол осмотра места происшествия и список изъятых у убитого вещей.

— Не смотри, — подал голос Буторин, — в карманах ничего примечательного нет. А пакет этот с деньгами. Ситуация глупейшая. Водитель санитарной машины передал ему этот пакет, а в нем только деньги. Зачем, для чего, откуда?

— Девочке той, постовой, операцию сделали, — сказал Кондратьев. — Должно обойтись, выживет, я надеюсь.

— Да, наворотили делов, специалисты! — вздохнул Шелестов, бросая на стол пакет с деньгами. — Как теперь все это разгребать?

— Ну, вы на моего оперативника тоже особенно-то не грешите, — недовольно заметил Кондратьев. — Парень там случайно оказался, а тут нападение на милиционера, вооруженный преступник. Мы еще от 41-го года не отошли, когда вводились экстренные меры и расстреливали всех преступников, кого заставали на месте преступления. А тут такое… Его вина только в том, что не по ногам стрелял. Но скажите, а можно ли в такой ситуации хладнокровно размышлять, когда убийца вот-вот скроется во дворе, а потом через забор и ищи-свищи? Потом с него же голову снимать будут за то, что упустил опасного преступника, напавшего на постового милиционера. Тут тоже, я вам скажу, палка о двух концах, а у парня опыта еще маловато.

— Да никто ни тебя, ни твоего парня не винит, — махнул рукой Шелестов. — Мы совсем о другом думаем — что теперь дальше делать и как быть? Нашумели так, что мертвый услышит.

— Подождите, — оживился Коган. — А что, собственно, случилось? Их человек привлек внимание постового милиционера, стрелял в него и был убит другим сотрудником милиции при попытке скрыться. Где здесь НКВД?

— Мысль хорошая, — вздохнул Шелестов, — но подозрения у немецкого резидента останутся. Хотя при убитом ничего компрометирующего не было. Ничего не говорит о том, что он немецкий агент, да и документов при нем не было. Кстати, тебе, Степан Федорович, личность устанавливать!

— Кто бы сомневался, — с усмешкой развел руками Кондратьев.

— Так, и что мы имеем дальше… — продолжил рассуждать Шелестов. — Пистолет? В стране три с половиной года идет война. Оружия на полях сражения столько осталось, что не одну дивизию вооружить можно. Неучтенного оружия — море! Хоть отечественного, хоть трофейного. И второе — деньги! Откуда у честного человека такая сумма денег? Либо он преступник, либо продал свой дом в деревне, чтобы передать деньги для нужд фронта. Так делают многие в нашей стране. Танковые роты и эскадрильи воюют на фронтах оружием, купленным на деньги мирных граждан. Можно и так было бы предположить, если бы он не стал стрелять в милиционера. Ладно, будем считать, что формально милиция просто пыталась задержать преступника. А нам придется сходить в морг, чтобы осмотреть тело.

Буторин сел за руль, но не стал заводить машину и обернулся к своим друзьям:

— Ребята, есть мысли насчет Сосновского? Что случилось, куда он мог пропасть?

— Если бы знать, — проворчал Коган. — Миша всегда был человеком выдержанным и осторожным. Не мог он вляпаться в какую-то историю.

— Бывают и случайности, — зло бросил Шелестов. — От них никто не застрахован. Но я все же больше думаю о том, что Михаил что-то нащупал и пока не может связаться с нами, боится спугнуть врага. Наружка, с которой он ехал в санитарной машине, не знает, куда он делся. Если честно, то меня настораживает только то, что Сосновский узнал этого Турминова и что он мог не ошибиться. А если и Турминов узнал Михаила? Но зацепок никаких. Машина стоит во дворе больницы, каждый день ездит куда-то с медицинскими работниками, в другие медицинские учреждения, часто с офицерами Главного военно-санитарного управления. Не подкопаешься, все чисто! Думать надо, думать!

— А Михаил в это время может быть в опасности! — сказал Буторин, завел мотор и тронулся с места.

Пожилой дежурный санитар, прихрамывая на одну ногу, провел оперативников под сводчатыми потолками в зал, где на металлическом столе лежало накрытое белой простыней тело. Он отвернул ткань, закрывающую лицо, а потом, повинуясь жесту Шелестова, убрал простыню. Максим машинально стал составлять в голове словесный портрет убитого. Невысокий, но плечистый. Мускулатура развита средне. Человек жилистый, выносливый, обладающий большой силой. Черты лица европейские, волосы темно-русые, стрижка парикмахерская, волосы не запущены. Ногти чистые, аккуратно остриженные…

— Я его видел, — вдруг сказал Коган.

— Что?! — Все обернулись к Борису, а тот подошел, всматриваясь в мертвое лицо, и добавил:

— Когда в тот день в деревне я столкнулся со скупщиками, их там было двое: старший, с которым я потом встречался в ресторане на Таганке, и вот этот. Агрессивный, он бы меня там пристрелил, если бы не Адвокат. Он у него в помощниках ходил, а может, и для прикрытия. Ну, как телохранитель, на случай если с милицией проблемы появятся.

— Вот и первые связи появились, а Платов не верил, — рассмеялся Буторин. — И машина этого Турминова была в день приземления парашютистов у леса, когда их не смогли сразу взять и они исчезли. И передача денег скупщикам от того же Турминова. Так что через него многое делается. Думаю, он не только близок к резиденту, но и его правая рука в этих вопросах.

— Интересно, как этот Турминов поведет себя, что ему прикажет резидент? — Шелестов велел закрыть тело и направился к выходу. — Ведь есть в его понимании риск, что контрразведка узнает об этом происшествии от уголовного розыска. А если узнает, то сможет предположить, что не милиция, так НКВД установит погибшего. Интересно, что они предпримут? Турминов перейдет на нелегальное положение или посчитает себя вне подозрений?

След машины был хорошо виден на склоне, когда она, не сворачивая, прямиком улетела в кювет. На дороге снега почти не было, и это позволяло определить, что водитель и не пытался затормозить. Никаких признаков тормозного пути, никакого черного следа шин на асфальте. С того момента, когда милиция обнаружила машину, та успела почти полностью выгореть, так как никакой возможности потушить ее здесь, за городом, не было. Шелестов еще раз осмотрел полотно дороги. Никаких следов, как будто водитель уснул за рулем.

— На какой примерно скорости машина свалилась с дороги? — спросил Максим у инспектора.

— Думаю, что не больше тридцати километров в час, — подтвердил милиционер предположения Шелестова. — Видите, след не прерывается на склоне — машина просто скатилась вниз и, ткнувшись носом, сразу завалилась на бок. Будь у нее большая скорость, то на склоне след был бы не таким четким, машина как бы немного прыгнула. Да и внизу на большой скорости она бы пропахала по снегу метра два-три.

— А почему она загорелась?

— А вы идите посмотрите, товарищ подполковник, — предложил инспектор и стал спускаться по склону к сгоревшей машине, возле которой уже копошились эксперты.

Шелестов поморщился. Вид обогревшего человеческого тела — зрелище не для слабонервных. Правда, тело было накрыто брезентом, но запах горелого мяса стоял удушающий. Он перебивал и запах бензина, и запах горелой резины. Инспектор присел на корточки возле обгоревшей 20-литровой канистры.

— Смотрите, она выгорела полностью, но никаких следов взрыва. Если бы в ней был бензин, то во время пожара от расширений паров бензина ее разворотило бы взрывом. А тут целехонькая, и горловина открытая. А стояла она в кабине. Вот вам и причина пожара.

— Ну, если подумать о том, что найдется мало идиотов, чтобы ехать с открытой канистрой в кабине, то можно предположить, что ее сожгли умышленно, — заключил Шелестов. — А вот вопрос, что было целью злоумышленников: сама машина, содержимое, находившееся внутри, или человек, сидевший за рулем?

— Вряд ли какой-то груз, — пожал плечами инспектор. — От любого груза все равно остаются следы, даже после такого пожара. Скорее уж целью был человек.

— Мертвый человек, — согласился Шелестов. — Или оглушенный. А тот, кто открыл канистру, направил машину в кювет и спрыгнул по пути, он и поджег бензин. Видите, ручка подсоса на приборной панели вытянута почти до конца? Значит, на педаль газа можно было и не давить. На повышенных оборотах машина сама без управления поедет.

— Точно, — согласился инспектор и заметил: — Опыт у вас, однако!

Через полтора часа Шелестов зашел в кабинет Платова, ожидая, что сейчас его отчитают как мальчишку за такое количество промахов и за то, что ситуация вышла из-под контроля. Теперь враг идет на шаг впереди, и предугадать его действия будет сложнее. Последнее событие подтвердило, что резидент понял, что попал в поле зрения контрразведки, что НКВД уже идет по его следу.

— Ну, что удалось установить на месте? — с явным оживлением спросил Платов, когда Максим вошел в кабинет.

Шелестов стал детально пересказывать все, что увидел на месте аварии, делал выводы. Вопреки его ожиданиям, комиссар госбезопасности не высказывал неудовольствия, не критиковал. Наоборот, он был как-то даже доволен развитием событий. Как будто именно этого он и ожидал.

— Способ простой и древний, как египетские пирамиды, — сказал Платов. — Турминов подсунул нам другого человека, скорее всего, личность, которую никто долго не хватится. Имитация аварии грубая, это вы правильно заметили. Значит, немецкие агенты полагают, что происшествием будет заниматься только милиция, а НКВД этот факт не заинтересует. Турминов жив, он действовал так, как его учили и у нас, и у них. В машине сгорел человек, которого нам не опознать. Скорее всего, какой-нибудь бездомный пьяница. А вот связь группы скупщиков с резидентурой меня порадовала. А ведь я не очень верил в эту связь, а вы, Максим Андреевич, меня сразу убеждали с Коганом. Молодцы!

— Петр Анатольевич, мне кажется, что искать след нужно среди военных медиков, — предложил Шелестов. — В крайнем случае — гражданская клиника. Как-то все крутится вокруг медицины.

— Ну, Максим Андреевич, вы же опытный разведчик, — покачал Платов головой, хотя, судя по внимательному выражению его глубоко посаженных глаз, эта мысль ему в голову приходила тоже. — Так откровенно выводить нас на медицинскую тему? Опытный резидент, хорошо подготовленный, знающий теорию, скорее всего, стал бы отводить от себя подозрения и наши мысли.

— А если он именно так и рассуждает? — возразил Шелестов. — Именно на такой вывод нас и наталкивает? Ведь как происходит, когда организуют комплексную слежку за человеком? Подставляют хорошо видимого, заметного, на которого и не подумаешь, что он наблюдатель.

— Возможно, возможно, — задумчиво произнес Платов.

Глава 6

Шелестов остановил машину на Каланчевской улице. Кажется, здесь. А вот и дом с высокой аркой и архитектурными элементами, чем-то напоминающими античные. Вход в дом был со двора, и когда Максим прошел через арку, то невольно замедлил шаг. Он видел множество красивых, ухоженных дворов в Москве, да и в других городах. Всюду можно встретить добросовестного, старательного дворника, который поддерживает вверенную ему территорию в полном порядке. Но здесь, кажется, дело было не только в дворнике. Вдоль дорожки, ведущей мимо подъездов, росли тополя и березки, посаженные очень ровно, как говорится, по ниточке, и с идеальными интервалами. А дальше за деревьями красовались кусты черемухи, красными ягодами, которые недоклевали птицы, краснела рябина. Добротно сколоченные лавочки, несколько столиков, за которыми летом местные мужчины наверняка играют в домино. А из окна второго этажа был слышен звук патефона. И даже сейчас, в разгар зимы, двор был вычищен от снега почти идеально. Ровные сугробы у первых деревьев, дорожки к столбам, на которых натянуты бельевые веревки, площадки у подъездов посыпаны песком. Как-то сразу чувствовалось, что здесь жили добрые и дружные люди. И воспитывали они правильных детей, прививали им с детства нужные истины. И неудивительно, что здесь живет такая известная учительница, деятель в области образования, как Анастасия Афанасьевна Покровская.

Дверь открыла высокая седовласая женщина в накинутом на плечи пуховом платке. Взгляд недоверчивый, какой-то даже колючий, а тонкие губы плотно сжаты. Это не она, вдруг решил Максим. Может, домработница или подруга детства, которая зашла навестить.

— Здравствуйте, — улыбнулся он открытой улыбкой. — Моя фамилия Шелестов. Я договаривался с Анастасией Афанасьевной о встрече.

— Ах, это вы Шелестов! — Взгляд женщины вдруг потеплел, строгие черты лица разгладились, обмякли. Да и голос был не таким, каким ожидал его услышать Максим. Грудной, глубокий, богатый на интонации и совсем не старческий.

— Да, здравствуйте, — снова повторил Шелестов, чувствуя себя почему-то учеником, плохо выучившим урок. — Я по рекомендации товарища Акимова, он с вами договаривался, что я навещу вас, мне нужна ваша помощь.

— Ну так проходите же. — Женщина посторонилась, пропуская гостя в квартиру. — Вы же с мороза! Сейчас я чайник поставлю.

Шелестов редко встречал людей, которые бы так радушно встречали человека из НКВД. Да и из милиции тоже. Всегда присутствовала какая-то настороженность, держалась какая-то дистанция. Бывали исключения, конечно, но все же редкость. Но причина оказалась довольно простой. И она вскрылась позднее, во время разговора за чаем. Тем более что Шелестов принес с собой пакет вкусных печений.

— Так вот, Анастасия Афанасьевна, я хотел поговорить с вами об одном замечательном человеке, которого, увы, нет уже с нами.

— Боже мой! — всплеснула руками Покровская. — О ком же вы?

— Увы, о Марии Ивановне Егоровой. Вы ведь знали ее, правда?

— Машенька Егорова… — Покровская чуть склонила голову набок, и в ее глазах появилась неподдельная грусть. — Как же не знать, конечно, знаю… знала. Да, время не щадит никого, даже лучших из нас. Вы правильно сказали, что Мария Ивановна была замечательным человеком. Чем бы ни занималась, что бы ни делала, она всегда отдавала себя всю без остатка. А иначе ведь и нельзя, иначе ничего не добьешься, не достигнешь нужного результата.

— Вы когда-то работали с ней вместе?

Покровская покрутила чашечку в руках, потом зябко повела плечами и плотнее запахнула на груди пуховый платок. Шелестову показалось даже, что женщина сейчас закроет глаза и уйдет в свои воспоминания, замолчит надолго и ему придется или ждать, или торопить собеседницу. А делать этого не хотелось. Была вокруг Покровской какая-то волшебная аура, которая заставляла подчиняться, прислушиваться, следовать…

— Мы ведь с Машенькой вместе начинали работать еще в ЧК, — заговорила Анастасия Афанасьевна. — Она умела печатать на машинке, у меня был красивый почерк, а еще я знала стенографию. Но знаете, как бывает. Людей не хватает, разгул бандитизма, контрреволюция поднимает голову, а советская власть еще не так сильна. И приходилось часто привлекать и нас к некоторым операциям, когда нужна была по легенде женщина. А потом мы уже выросли и до настоящих оперативных сотрудников. Однажды встречались с самим Феликсом Эдмундовичем. Он очень хвалил нас за самоотверженность и храбрость.

— Никогда не поверю, что вам с Марией Ивановной приходилось вступать в схватки с врагами, стрелять в бандитов.

— И правильно делаете, что не верите. Не было кровавых схваток, перестрелок. Нас этому учил и Дзержинский. Работать нужно прежде всего головой, побеждать умом, своей волей и верой в светлое будущее. Оружие у нас, конечно, имелось, но стрелять почти никогда не приходилось. А потом, когда Дзержинского бросили на борьбу с беспризорностью, он позвал и нас с Марией. Это, говорил, очень женское дело, материнское. Они должны видеть в нас людей, которые хотят помочь им, создать дом сначала в душе, а потом, вернувшись в общество, и дом для семьи. Знаете, как-то Машенька взяла из интерната на воспитание мальчонку. Тогда создавались такие, они назывались интернатами тюремного типа, как исправительные дома. Никто не верил, что у нее получится, а у нее получилось.

— Она его вырастила? — улыбнулся Шелестов, проведя рукой по внутреннему карману пиджака, но решил не спешить.

— Да, — рассмеялась Покровская. — Это была забавная история. Ваня, его звали Ваня, прожил у Машеньки дома неделю, а потом выкрал серебряные ложки и сбежал. Многие считали это полным провалом, трагедией, а она верила. Верила, и все получилось, потому что нам воздается по нашей вере. И я сейчас не о Боге, а о внутренней силе человека. Он вернулся, конечно, без ложек, потому что их у него отобрали другие беспризорники. Вы не поверите, Ваня пришел и встал перед Машенькой на колени, прося прощения. Она подняла его с пола и сказала, что прощает его, как своего сыночка. И он расплакался! Вы не представляете, каково было видеть, как отъявленный хулиган, воришка, паренек, который в драке кого-то пырнул ножом, вдруг расплакался, потому что эта женщина назвала его сыночком. Мир перевернулся! Внутри у него перевернулся!

— И вас развели потом дороги? — спросил Шелестов.

— Развели, конечно. Но ненадолго и не далеко. Просто Машенька ушла потом в педагогику. Она окончила педагогический техникум, потом институт. А меня унесло в администрирование. Я работала в отделе образования, в Наркомате просвещения, занималась в том числе и вопросами культуры, культурного обмена, детьми из Испании. Чем только не приходилось заниматься в те годы.

— А что Ваня? Как сложилась его жизнь?

— Честно говоря, я не все знаю. Вроде бы он стал врачом. Мы иногда с Машей встречались, я ее расспрашивала, но она отвечала как-то странно. Потом проговорилась, что Ваня военврач и находится на финской войне. Я поняла, что нельзя расспрашивать, и перестала. А теперь уж… И вот Машеньки уже не стало.

— Скажите, Анастасия Афанасьевна, вам знакомо это фото? — Шелестов протянул женщине фотографию Егоровой с молодым человеком, которую ему отдала соседка покойной.

— Ой, Маша! — воскликнула Покровская, беря в руки фото. — Так это же она с Ваней! Точно, это Ванечка! Когда же они фотографировались-то? Похоже, до войны еще. Ему тут лет двадцать, наверное, студент. Солидный такой стал, серьезный, а все-таки в его глаза посмотришь, и кажется, что сейчас сорвется бесенок в нем и пойдет куролесить. Он ведь гимнастикой увлекся еще в интернате, а потом в институте. Тогда это модно было. Он вообще мальчик был спортивный. А что с ним, где Ваня сейчас?

— Не знаю, — пожал плечами Шелестов. — Я хотел его разыскать, сообщить про Марию Ивановну. Думал, может, вы о нем что-то знаете, поддерживаете связь.

— Нет, с тех пор как Маша сказала, что он военврачом ушел на финскую, я больше о нем не слышала. Может, он там погиб? Но мне Маша бы обязательно сказала, нашла бы меня.

— Вы фамилию Вани знаете?

— Фамилию? — Анастасия Афанасьевна задумалась. — Вы меня в тупик поставили этим вопросом. Честно говоря, я никогда не слышала его фамилии. Между собой в разговоре Маша его всегда Ванечкой называла. Но если она его усыновила, то могла дать свою фамилию.

— А Егорова его усыновила?

— Не знаю, — задумчиво покачала головой Покровская. — Это немного разные вещи: усыновить и взять на воспитание. Тогда это были разные юридические шаги. Не уверена. Может быть, что есть в архивах школы-интерната или в архивах Наркомпроса. Можно в медицинский институт обратиться, но мы не знаем, под какой фамилией он туда поступал. Да уж, загадка. Если вы хотите Ваню найти, то вам придется связываться с разными организациями. Но вам легче, вы ведь сотрудник НКВД, как я понимаю?

— Да, я буду пробовать, — кивнул Шелестов и показал на фотографию. — А что, у Вани не было одной фаланги большого пальца на правой руке?

— Да, это какое-то несчастье еще из его детства. Он рассказывал, но я уже забыла.

Шелестов обращался в Наркомат просвещения, но там сохранились архивы не всех школ-интернатов закрытого типа. К тому же он не имел представления, в каком именно учился Ваня. И в архивах загса Максим не нашел упоминания об усыновлении ребенка Егоровой Марией Ивановной. В медицинском институте попытка тоже не увенчалась успехом. Неизвестно, в каком году поступал Ваня, на каком факультете учился. Да и неизвестно, в Москве он учился или, скажем, в Ленинграде.

Началась утомительная рутинная работа по проверке всех возможных источников информации. Шелестов разыскивал преподавателей или кого-то из руководства школы-интерната, в которой работала Егорова, но само учебное заведение закрылось еще в 35-м году. Частично архивы сохранились, но у Шелестова опять же не было года помещения в интернат Ивана и года его выпуска оттуда под опеку Егоровой. За несколько лет работы интерната, в том числе за годы, когда там работала Мария Ивановна, из его стен вышло почти сорок мальчиков с именем Ваня.

Что только не пришлось проверять Максиму, когда неожиданно он познакомился с женщиной, которая пришла на работу в интернат одной из последних. Она очень хорошо отзывалась об администрации учебного заведения и о педагоге Егоровой. И прекрасно помнила историю, что Мария Ивановна забрала на воспитание одного из мальчиков. Правда, не помнила, кто это был точно. Сама она тогда на полгода уехала в Ленинград поступать в аспирантуру.

Шелестов показал женщине фото Егоровой с Ваней, но та не смогла вспомнить его.

— Ах, как мне тогда нравилось ее платье, — неожиданно заявила женщина. — Машенька в нем была такая, как будто сошла с картинки о временах великих педагогов, которые шли в народ, неся свет просвещения. Оно вроде бы и современное, но было в стиле этого платья что-то классическое, на все времена. Какая-то чистота и подвиг педагога, посвятившего себя этому важному делу. Вы знаете, мы с Машей тогда тоже фотографировались, и я просила ее надеть это платье.

— И у вас сохранилось это фото? — насторожился Шелестов, чувствуя, что появилась какая-то ниточка, но он никак не может ухватить ее кончик.

Женщина ушла в комнату и вернулась с фотоальбомом. Сев снова рядом с Максимом на диван, она положила альбом на колени и бережно стала перелистывать страницы, комментируя некоторые снимки. Когда добрались до нужной фотографии, Шелестов достал фото, которое принес с собой, и положил рядом. Стул, стена, этажерка с книгами за спиной и даже цветок в горшке были абсолютно одинаковыми.

— Скажите, а где вы фотографировались? — спросил он с волнением в голосе. — Вы помните?

— Конечно! — улыбнулась женщина. — Это нас снимал выпускник нашего интерната Аркадий Самойлов. Вы знаете, ему этот фотоаппарат подарили начальники из милиции за то, что он помог задержать опасного преступника и спас маленькую девочку, которая чуть не сгорела при возникшем пожаре. Об этом случае тогда много писали газеты. А Аркаша благодаря этому именному подарку стал хорошим фотографом, и его многие знают в Москве.

— А где сейчас Аркадий Самойлов, вы знаете?

— Конечно, — улыбнулась женщина. — Я виделась с ним неделю назад. Он все там же — работает в фотоателье на Ильинке.

Когда Шелестов подъехал к фотоателье, его остановил милиционер и потребовал, чтобы водитель проехал дальше — временно останавливаться у фотоателье запрещено. Максим бросил взгляд на тротуар, на дверь ателье и увидел милицейскую машину и майора Кондратьева, который разговаривал с каким-то мужчиной у входа. Пришлось предъявлять удостоверение, чтобы его пропустили.

— Степан Федорович, что тут у вас происходит?

Оперативник кивнул мужчине, который, скорее всего, был тоже сотрудником МУРа, и, протянув руку Шелестову, ответил, кивнув на ателье:

— Да так, ерунда всякая. Сначала взбаламутили нас, что это ограбление, вот мы и прилетели, а оказалось, что и в кассе денег почти не было, да и толком ничего не взяли. Хулиганство какое-то. Передаем дело районной милиции.

Такое совпадение Шелестову не понравилось. Появилось ощущение, что кто-то параллельно ищет то же, что и он сам, только грубо, со взломом. И что сам Шелестов при этом отстает на шаг от какого-то злоумышленника. Значит, этот кто-то знает о беседе Шелестова, о второй фотографии, сделанной одним и тем же фотографом в одном и том же месте и примерно в одно и то же время. Что хотят скрыть? Учитывая, что Мария Ивановна Егорова могла умереть не от сердечного приступа, а быть отравленной, то и вывод напрашивается, что этот кто-то хочет скрыть тайну, которую НКВД поможет раскрыть эта фотография.

— Степан Федорович, тебя не удивляет, что я здесь очутился в одно с тобой время? — спросил Максим, увлекая Кондратьева через дверь в помещение ателье. — Ты же не думаешь, что я просто катался по Москве и, увидев тебя, решил остановиться и поболтать на досуге о погоде.

— Нет, не думаю, — рассмеялся майор, но глаза его по-прежнему были настороженными. — Значит, это все имеет отношение к вашему делу? Поясните!

— Пошли, нам надо поговорить с одним фотографом, который работает здесь очень много лет. И зовут его Аркадий Самойлов.

— Когда вы, Максим Андреевич, начинаете называть какие-то имена и фамилии, у меня внутри холодеет. Я уже сразу жду очередного трупа. Но на этот раз повезло, жив Самойлов, я только что хотел его допросить. Значит, пошли вместе.

Самойловым оказался невысокий мужчина с добродушным лицом и внимательным взглядом художника. Такое ощущение, что фотограф не умел уже просто смотреть, а сразу оценивал композицию, перспективу, свет. Но все же во взгляде этого мужчины лет сорока чувствовалась какая-то озабоченность. И это Шелестову не понравилось. Слишком часто он стал предвидеть дальнейшие события в этом деле. Хорошо бы еще предвидеть их на шаг пораньше, а не после того, как его незримый противник сделает свой шаг.

— Ну что, Аркадий Валерьевич, давайте теперь с вами пообщаемся, — предложил Кондратьев, входя в комнату. — Это товарищ…

Шелестов незаметно качнул головой, и Кондратьев сразу исправился, поняв, что афишировать сейчас в этом деле НКВД не стоит.

— Этот товарищ — мой коллега, — продолжил майор. — И нам хотелось бы задать вам несколько вопросов. У вас что-то пропало?

Вопрос был в большей степени риторический, потому что и так было понятно, что в этой комнате, которая была своего рода архивом, кто-то основательно и бесцеремонно порылся. Здесь стояли стеллажи, на которых в бумажных пакетах ждали своих заказчиков отпечатанные фотографии, большие ящики, в которых, как в картотеке, по порядку стопками лежали квитанции и черные пакетики с негативами. А у противоположной стены за черной занавеской стоял еще один большой стеллаж. Судя по всему, в нем хранились неполученные фотографии.

Вид у Самойлова был удрученный. Порядок нарушен, квитанции и негативы перепутаны, разбросаны неполученные и готовые к выдаче фотографии.

— Я не знаю пока, — покачал головой фотограф и как-то жалобно посмотрел на милиционеров. — Ума не приложу, как теперь навести тут порядок. Это же не просто вредительство, это изощренное какое-то вредительство. Что тут можно искать?

— Фотографии, я думаю, негативы, — подсказал Шелестов. — Вы же фотоателье! А вот какие и почему, на этот вопрос нам и предстоит ответить.

Кондратьев посмотрел на Максима и не стал вмешиваться в разговор. Майор сразу понял, что у Шелестова есть кое-какие ответы на вопросы, просто он не успел посвятить муровца в суть дела. Видимо, и сам не ожидал, что такое произойдет в фотоателье.

— Скажите, Аркадий Валерьевич, у вас накануне были какие-то странные встречи, разговоры, может быть, клиенты? Расспрашивал ли вас кто-то о каких-то фотографиях, сделанных вами несколько лет назад?

— Нет, — чуть помедлив, ответил Самойлов. — Не припомню такого. Все как обычно, как каждый день.

— Мне кажется, что не все как каждый день, — покачал головой Максим. — Вы помедлили с ответом, значит, что-то вас насторожило, что-то было непонятное. Что вы вспомнили?

— Ну, наверное, — фотограф бросил удивленный взгляд на Шелестова, — человек один все смотрел на меня.

— Что за человек, когда смотрел, откуда?

— Да я не разглядел его. Вчера это было, — пожал плечами фотограф. — Сначала просто несколько раз поймал его взгляд в метро, но не придал этому значения. Бывает, что едет человек, держится за поручень, а сам смотрит куда угодно от скуки. А потом уже здесь, когда я на работу пришел, разглядел. Он через стекло витрины смотрел. А потом исчез.

— Опишите его, — попросил Шелестов. — Во что одет, рост, возраст, внешность.

— Обычный человек, — снова нервно пожал плечами Самойлов. — Возраст… наверное, моего возраста, хотя я не уверен. Высокий. Одет… Шинель на нем без погон, шарф на шее шерстяной и обычная шапка.

«Вот тебе и сюрприз, — подумал Максим. — Зачем этому человеку, который похож по описанию на того, что передал саквояж с взрывчаткой, следить за фотографом? Для этого вполне можно отправить любого подчиненного, если ты резидент немецкой разведки. Ну, пусть не резидент, но не последний человек в его сети. Самому-то зачем? Да только в том случае, если он хотел опознать этого человека. Второй вопрос: а зачем? И тут же рождается ответ — фотограф, фотография, которую делал этот фотограф. И этого человека Самойлов видит впервые. Или, что вероятнее, не помнит его, потому что внешне тот изменился за годы. Значит, они могли быть знакомы или неизвестный узнал Самойлова, хотел убедиться, что это именно он, а не похожий на него человек. В любом случае, эта история из прошлого…»

— Скажите, Аркадий Валерьевич. — Шелестов открыл папку и достал из нее фотографию, полученную сегодня у женщины, которая фотографировалась когда-то с Егоровой. — Вы узнаете это фото?

— Это? Конечно, на нем же Мария Ивановна! — обрадовался фотограф. — Я когда-то был воспитанником интерната, в котором она работала. Замечательный человек! А вторая… кажется, тоже у нас работала, но ее я плохо помню.

— Фотографировали здесь, в этом ателье?

— Да, конечно. Но тогда здесь все было немного по-другому.

— А вот это фото вы помните? — Шелестов протянул вторую фотографию, на которой были запечатлены бывший воспитанник интерната Ваня и Егорова.

— Да, это Мария Ивановна! — улыбнулся фотограф. — А с ней кто-то из наших воспитанников, но я его не помню.

— Еще один вопрос: у вас остались негативы?

— Конечно, мы стараемся по возможности сохранять их. Так удобнее для людей, если им понравилась фотография и они хотят напечатать еще. Мало кто их забирает, ведь ни у кого почти нет возможности напечатать снимки самим. Я сейчас посмотрю.

Шелестов кивнул Кондратьеву, и они встали за спиной фотографа, когда он принялся рыться в разоренном злоумышленником архиве. Прошло около двадцати минут, прежде чем Самойлов повернулся и беспомощно развел руками. Картина более чем красноречивая — негативы пропали. Шелестов кивнул головой и снова взял в руки фото Егоровой и ее воспитанника.

— Аркадий Валерьевич, а вы в том человеке, который на вас вчера так пристально смотрел, не узнаете вот этого парня?

— Нет, ну что вы, — покачал Самойлов головой. — Совершенно не похож. Даже если вы скажете, что прошло почти двадцать лет… все равно ничего общего. Я ведь все-таки фотограф, у меня глаз на такие вещи наметан… я имею в виду сходство, какие-то общие черты.

— А корешки квитанций у вас вместе с негативами хранились? — вдруг спросил Кондратьев.

— Да, конечно, — развел руками фотограф. — Здесь и хранились.

— А журнал?

— Журнал? Ну, журнал у директора в сейфе. Это же документ отчетности, там клиенты расписываются в получении.

Когда в кабинете директора фотоателье в стопке журналов за несколько лет нашли тот самый, Самойлов быстро повернул его Шелестову. Максим наклонился и в столбце «получил» прочитал выцветшую надпись, сделанную перьевой чернильной ручкой: «И. С. Гусев», и неказистую роспись в получении.

— А что, получала фото разве не Егорова? — удивился Максим.

— А? — Самойлов посмотрел на оперативника, потом в журнал и снова улыбнулся, вспоминая Марию Ивановну. — Так ведь не она же заказывала фотографию, это он ей хотел подарок сделать. Видать, уезжать куда-то собирался. Теперь вспомнил: он, этот парень получал.

Работа уходила в песок, как вода в жаркое время. Коган, вернувшись вечером на конспиративную квартиру, где жила группа, спокойно, даже как-то флегматично разделся, надел свои теплые тапочки на войлочной подошве и подошел к столу, где Шелестов и Буторин колдовали над картой ближайшего Подмосковья.

— Ну, как дела, Борис? — спросил Максим. — Голодный, ужинать будешь?

— Нет, спасибо, я в ресторане поужинал.

— Есть же люди, — притворно вздохнул Буторин, — умеют жить: на такси ездят, в ресторанах ужинают.

— Есть сведения о Михаиле? — не отреагировал на шутку друга Борис.

— Ни черта! — зло бросил Буторин. — Вот сидим, думаем, анализируем. Кондратьева задергали: может, его агентура среди уголовников какую-то информацию имеет про схваченного и в подвал посаженного человека. Если не того хуже…

— Ясно. Вот я тоже так думаю, что ждать больше нельзя, все может затянуться, ребята, — странным голосом произнес Коган. — Надо прекращать это бестолковое занятие и активизироваться самим. Боюсь, меня и близко не подпустят к источнику заказов или финансирования. А нам бы еще узнать и то, кому в подарок предназначены эти ценные вещи.

— Ты считаешь, что следует брать твоего Адвоката и трясти? Думаешь, есть шанс? — Шелестов откинулся на спинку стула и с сомнением посмотрел на Бориса.

— Нет, это пока бесполезно, потому что у нас нет всей цепочки, — ответил тот. — А я предлагаю сразу, одним рывком приблизиться к цели. Вы должны попытаться арестовать меня и Адвоката, а мы сумеем вырваться. Но только с перестрелкой, а то не поверят!

— Ты что?! — Буторин даже вскочил из-за стола. — Сразу всему свету объявить, что на них охотится НКВД, контрразведка? Да после этого они…

— Почему НКВД? — спокойным тоном произнес Коган, уселся на стул рядом с Шелестовым и посмотрел на возмущенного друга. — Милиция.

— Перестрелку с милицией затевать опасно, — вставил Шелестов. — Там оперативников, а тем более рядовых милиционеров с хорошей подготовкой почти нет. Мало кто знает толк в скоротечном огневом бое на близком контакте.

— А их и не будет, — пожал Коган плечами. — Точнее, будет для правдоподобности Кондратьев в милицейской форме. Его все равно все уголовники Москвы в лицо знают. А остальными будете вы. Я думаю, в милиции вам найдут ношеную форму по размеру. Можно добавить еще парочку опытных оперативников от Платова. И тоже в милицейской форме.

— Платов знает о твоем плане? — хмуро спросил Буторин.

— Нет. А должен?

Адвокат каждый раз назначал Когану разные места встречи. Цену за изделия, имеющие художественную ценность, он давал в принципе хорошую и ни разу не подсунул фальшивых купюр. В управлении потом сверяли номера денежных купюр и каждый раз устанавливали, что банкноты завозились для обращения в западные области СССР и имели перед самой войной хождение именно там. Это являлось некоторым доказательством, что немецкая разведка поставляла своей резидентуре настоящие деньги, но захваченные в западных оккупированных областях Советского Союза.

Сегодня Адвокат прислал машину в условленное место, и угрюмый, неразговорчивый водитель отвез Когана в село Крылатское недалеко от Москвы. Здесь, как говорили, чуть ли не во времена Ивана Грозного была построена деревянная церковь, а через сто лет на ее месте появилась белокаменная с голубыми куполами. Посмотреть на нее и помолиться приезжали до революции даже из других районов. А осенью 1941 года разобрали купол и снесли до первого яруса колокольню, потому что высокие точки служили хорошими ориентирами немецким самолетам и артиллерии при нанесении бомбовых ударов по Москве. Сюда, под развалины часовни, где летом рос бурьян, а зимой все заметало снегом так, что и окна не было видно, Адвокат и привез Когана. И, видать, не первого его, потому что здесь стоял стол, наскоро сбитый из горбыля, и две лавки на чурбаках.

— Привез? — коротко спросил Адвокат, зажигая керосиновую лампу, и уселся на лавку, сложив в ожидании крепкие руки на столе.

— Ну ты и забрался в глушь, — усмехнулся Коган, мысленно отсчитывая время.

Оперативная группа должна появиться минут через пятнадцать. Платов придумал какую-то хитрую систему наблюдения, которая не попалась на глаза угрюмому шоферу Адвоката и не упустила машину из поля зрения. Коган надеялся, что не упустила.

— Ничего, береженого Бог бережет. Ты в последнее время стал что-то мало товара привозить, Ветеринар. На сторону работаешь? Договаривались ведь, что первым делом все мне показываешь, а уж потом, если есть желание…

— Я не в магазине товар беру, — огрызнулся Коган, доставая из вещмешка сверток и разворачивая на столе оберточную бумагу, а потом и женский шерстяной платок. — Обнищал народ. Если у кого что и было, давно уже продали, еще года два назад. А для тебя у меня одна красивая вещица есть — итальянское клеймо. Про то, что это прошлый век, утверждать не стану, сам погляди, Адвокат. Но по мне, это не подделка.

И Коган поставил на стол тяжелую скульптуру Венеры Милосской, уменьшенную копию известной античной работы. Адвокат достал из кармана лупу и стал рассматривать скульптуру, потом положил ее на стол и принялся читать, что написано на основании постамента.

— Буквы вроде греческие, — тихо проговорил он. — А что за лавровая ветвь рядом с надписью?

— А черт ее знает, — пожал плечами Коган. — Слышал, что известный французский мореплаватель Жюль Дюрвиль, который увидел скульптуру одним из первых, описывал ее в своих мемуарах, и у Венеры были руки. Левая, поднятая вверх, держала яблоко, а правая придерживала складки ниспадающей ткани. Может, и соврал француз, но есть эскиз, который он привез французскому послу в Турции. На рисунке якобы у Венеры обе руки, а вот привезли статую покупателю уже без рук. Говорят, Дюрвиль придумал приключенческую историю, достойную пера Жюля Верна. И якобы он же заказал в Греции уменьшенную копию богини. А сюда она попала из Франции к русскому царю, и во время войны 1812 года французы ее похитили и пытались вывезти во Францию. Но закончилось все, как закончилось, а скульптура осталась под Москвой в деревушке, где я ее и нашел.

Коган не врал, он просто дополнял историю, половину которой знали искусствоведы, и тянул время, отвлекая занятной историей своего делового партнера.

Адвокат разглядывал скульптуру и кивал головой.

— А гипс действительно не наш, — проговорил он, не отрываясь от лупы и проводя по поверхности скульптуры пальцами. — И обработка чистая, почти полировка.

Громкий голос раздался снаружи, как раз с той стороны, где осталась машина с угрюмым водителем. Коган решил, что в этой ситуации ему лучше первому проявить тревогу. Адвокат замер со скульптурой в руках, прислушиваясь к звукам. И тут же раздался громкий голос майора Кондратьева:

— Стой, бросай оружие! Уголовный розыск!

— Эх вы! — грозно рявкнул Коган, вскакивая на ноги. — Прошляпили, конспираторы!

И в ответ на его слова ударили пистолетные выстрелы: один, второй, потом сразу два подряд. Адвокат вскочил на ноги, выхватил из-под пальто пистолет и процедил сквозь зубы:

— Молчи, дурак! Все предусмотрено. За мной!

Он бросился в угол подвала, отодвинул какой-то лист железа, заваленный для вида мусором, и Коган увидел довольно приличный лаз, по которому можно было пройти на корточках. Кажется, этот человек многое умудрялся предусматривать, поэтому еще и не попался контрразведке, подумал Борис и смело вошел в лаз за своим спутником. Они пробирались в темноте всего несколько минут, и все это время снаружи слышалась пистолетная стрельба. Адвокат пожертвовал своим водителем, и сейчас каждый спасался как мог.

— Тихо, — услышал Коган шепот в темноте. После минуты молчания Адвокат стал сдвигать какие-то доски наверху, и в глаза сразу ударил солнечный свет. — Выбираемся, и вниз по склону к реке, — снова шепотом сказал он. — Потом по берегу к железной дороге. Пошли!

Пока Адвокат выбирался наверх и откатывался в сторону по снегу, чтобы не привлечь внимания милиционеров, Коган с довольным видом улыбался. Они правильно рассчитали возможный маршрут движения агентов. Тоже выбравшись наверх, Борис осмотрелся, лежа рядом с Адвокатом, а потом тот показал вниз. Они скатились по снегу и, пригибаясь, побежали к деревьям. Никто не кричал и не приказывал остановиться, никто не стрелял в них. У деревьев оба отдышались, и Адвокат побежал дальше. У самой дороги, которая вилась между леском и рекой, он снова остановился. На дороге стояла машина, а возле нее прохаживался милиционер, постукивая по скатам ногой. Судя по всему, на этой машине приехала одна из групп уголовного розыска.

— Пошли, смелее! — процедил сквозь зубы Адвокат, и они выбежали из-за деревьев.

Милиционер, как и положено, увидел незнакомцев первым. Он закричал что-то невнятное и бросился в сторону от машины. Коган выстрелил первым, и милиционер остановился, картинно вскинул руки и рухнул с невысокого бережка вниз, к самой воде. Адвокат чертыхнулся и, подбежав к машине, показал на замок зажигания, где торчал ключ.

— Быстро садись!

Машина завелась сразу и полетела вдоль леса. Когда она исчезла за поворотом, «убитый» милиционер выбрался на дорогу, отряхивая шинель, и помахал кому-то рукой. Из леса тут же вы выскочили Шелестов и Буторин, переодетые в милицейские шинели.

— Ты как? — спросил Шелестов «милиционера».

— Нормально! — ответил тот. — Как и планировали. А красиво я упал!

Машина неслась по заснеженному проселку, едва накатанному колесами всего нескольких машин. «Эмку» часто заносило, но Адвокат оказался умелым водителем. Дважды машина проезжала вдалеке от деревушек, когда наконец впереди показались окраины Москвы.

— Смотри, — показал Коган рукой, — автобусная остановка. Давай бросим машину, а то она уже в розыске, и нас остановит первый же постовой орудовец.

Адвокат согласился сразу и без слов. Кажется, он и сам об этом думал последний час их бегства. И теперь такой удобный случай затеряться в большом городе. Машину загнали в небольшой овраг, а потом через лес, утопая по колено в снегу, дошли до автобусной остановки. Коган, идя за спиной своего спутника, быстро глянул на наручные часы. Эта остановка в их планах была учтена как участок запасного маршрута движения и находилась под наблюдением. Расписание автобусов он тоже знал заранее. И через пятнадцать минут они уже сидели в салоне автобуса и смотрели в окно, как приближается Москва. За спиной на соседнем сиденье молодая мамаша сюсюкалась с грудным ребенком, закутанным в два одеяла:

— Ничего, Сашенька, скоро будем дома. Там бабушка покушать нам приготовила, молочка тебе согреет.

Она еще что-то говорила, слегка открывая уголок одеяла, но Коган услышал две дежурные фразы, которые означали, что он под наблюдением и что их с Адвокатом ведут оперативники. Значит, все нормально!

— Надо переждать где-то, пересидеть, — проворчал Борис, когда они вышли к станции метро. — Сейчас наши физиономии и одежка у каждого постового в голове. Разбегаемся или как?

— А ты что, свалить решил? — Адвокат повернулся и, остановившись, пристально посмотрел в глаза Когану.

Этого вопроса тот и ждал. Операция не закончена, им нельзя разделяться, а то, что Адвокат заподозрил неладное, это даже хорошо. Сейчас его подозрения развеются. Борис удивленно посмотрел на него и спросил:

— А какие у тебя есть варианты и предложения? Своя шкура, знаешь, ближе всего. На мне милиционер, между прочим, висит. За такие вещи тут принято и к стенке ставить. Особо тяжкие обстоятельства, знаешь ли!

— Я предлагаю не разделяться, — немного успокоился Адвокат. — Не знаю, может, и твоя нора надежная, но в своей я уверен. Часто пользовался, еще ни разу не подводила. Правда, кое-кто за это по головке меня не погладит, но сейчас ты прав — своя рубашка ближе к телу. Пошли со мной, мы теперь с тобой запачкались оба перед милицией.

— Слушай, Адвокат, водитель твой много чего про тебя рассказать может? — спросил Коган, когда они прошли мимо входа в метро и углубились в московские дворы.

— Леший-то? Нет, не расскажет. Ему никак нельзя в руки милиции или НКВД попадать. Он это знает, поэтому не расскажет. Теперь уже не расскажет.

Когда на улице уже стало темнеть и серые зимние сумерки опустились на город, Адвокат остановился возле трехэтажного дома дореволюционной постройки. Судя по богатой архитектуре, жили в нем при царе люди состоятельные, с положением в обществе и с прислугой. А парадный вход охранял обязательно швейцар. И калоши принято было снимать на лестнице у входа, а дальше подниматься к квартирам по ковровой дорожке уже в чистой обуви. Но Адвокат подвел Когана к дому с другой стороны. К так называемому черному входу, который до революции использовался для хозяйственных нужд. Здесь и в советское время стояли мусорные баки, детали какой-то сломанной мебели, громоздились не вывезенные с осени ветви деревьев. Дверь в подъезд полностью не была закрыта, она вообще висела на одной верхней петле.

Адвокат сделал знак Когану следовать за ним и делать все, как делает он. Мужчина присел на корточки и пролез в щель между сломанной дверью и дверным косяком. И когда Борис проделал то же самое, Адвокат просунул руку наружу и разворошил снег, немного скрыв свои следы. Подниматься пришлось на второй этаж, но деревянная лестница оказалась не до такой степени скрипучей, как ожидал Коган. Дверь, обитую клеенкой, Адвокат открыл своим ключом, и они вошли в просторную кухню.

— Мария, в Пскове сегодня ветрено, а в Риге идет дождь! — вдруг громогласно объявил Адвокат.

Коган понял, что это условная фраза, потому что из комнаты на кухню вошла молодая женщина с пистолетом в опущенной руке. Видимо, она готова была стрелять, если бы не услышала пароля. Женщина удивленно посмотрела на Когана, а потом с неудовольствием на Адвоката.

— Что это значит? — прозвучал ее голос с небольшой хрипотцой.

— Это значит, что мы едва выпутались. А этот человек спас нам жизнь — застрелил милиционера. Местный уголовный розыск сел нам на хвост.

— Ты знаешь правила! — снова недовольно произнесла женщина.

— Будет тебе! — Адвокат подошел к крану налил в кружку воды и залпом опустошил ее. — Правила! Правила можно и поменять, когда смерть по пятам идет!

— Пожрать тут найдется чего-нибудь? — снимая шапку, спросил Коган.

Из еды оказались только постные щи и хлеб с маргарином. Но мужчины жадно накинулись и на эту еду. Женщина ушла в другую комнату, а Коган и Адвокат молча ели. Да и не о чем пока было говорить, Адвокат сам должен был предложить план действий. То ли предложит отсидеться где-то вместе, то ли пригласит на встречу с резидентом. А может, и просто скажет, что, мол, погрелся, похарчевался — и вали, дружок, на все четыре стороны. Но вот этого последнего варианта быть не могло, потому что Адвокат сдал незнакомому человеку явку. Ценен для него Коган? Вряд ли до такой степени, чтобы рисковать и явкой, и содержательницей, и вообще связью с резидентом. И сюда он притащил Бориса для того, чтобы проверить, как тот себя поведет дальше. Так что выхода у Адвоката было всего два: либо тихо прикончить гостя, который недавно спас ему жизнь, либо дать знать начальству и дождаться его приезда, чтобы поговорить с Ветеринаром более откровенно — кто такой, чем занимается, с кем связан. А потом… тихо прикончить.

После обеда мужчины растянулись на диванах, которых в гостиной оказалось два, и лежали, молча покуривая и пуская дым в потолок. Громко тикали ходики на стене. Из другой комнаты не раздавалось ни звука. Чем там занималась женщина, Когану хотелось узнать, но пока об этом придется забыть. Сейчас наступали самые важные минуты. Если остальные люди, находившиеся в квартире, или подозревали это, или боялись, то Коган знал все наверняка.

Прошло около часа в полной тишине. С улицы раздавались голоса дворника и шофера, который приехал вывозить мусор из баков. Они там о чем-то спорили, не стесняясь в выражениях. Потом машина уехала, и с улицы слышны были только звуки изредка проезжавших автомобильных моторов, пару раз послышалось цоканье копыт лошади, запряженной в гужевую повозку, где-то далеко прогудел паровоз. Ходики все так же мерно отсчитывали секунды и минуты. А потом на верхнем этаже вдруг кто-то завел патефон. Слышимость в этом доме была на удивление хорошей. Там затопали ноги, раздался женский смех. А потом на верхнем этаже открыли окно на улицу, и музыка зазвучала еще громче.

Раздраженный Адвокат сел на диван и, подняв голову, стал прислушиваться. Снова появилась женщина, и опять она держала в руке пистолет. Коган по ее виду уже догадывался, что нервы у дамочки на пределе, что она измотана подозрениями, ожиданиями и страхом. В таком состоянии люди обычно начинают палить из оружия во все стороны без причины и без предупреждения. Женщина пошла к входной двери, ведущей в парадную, и тут же где-то возле окна верхнего этажа хлопнул пистолетный выстрел. Это был сигнал оперативникам, которые, воспользовавшись отвлекающим шумом, аккуратно открыли дверь отмычками и одновременно ворвались в квартиру с двух сторон.

В гостиную через кухню забежали еще несколько человек в форме, но без фуражек и шинелей. Коган сразу упал на пол, а Адвокат выхватил пистолет, который мгновенно выбили из его руки, повалив мужчину на пол рядом с Коганом. Со стороны прихожей раздался выстрел, потом женский болезненный крик, и все стихло… Кто-то ходил по квартире, топая сапогами и отдавая приказы произвести обыск. Когану сцепили за спиной наручниками руки, подняли на ноги и надели на голову черный мешок из плотной ткани. Он успел увидеть, что такую же процедуру проделали и с Адвокатом. Спускаться с закрытым лицом по лестнице было трудно, и Борис неминуемо загремел бы вниз по ступеням, если бы не сильные руки оперативников, поддерживающие его с двух сторон. Потом их с Адвокатом посадили в машину, судя по железным ступенькам, какой-то грузовой фургон, и запретили разговаривать. Причем Адвокат болезненно ойкнул — видимо, предупреждение соблюдать молчание было не только словесным. И чего Когану сейчас хотелось больше всего — это узнать, взяли ту женщину, Марию, живой или нет? Он ехал, прижавшись спиной к доскам закрытого кузова, и в голове прокручивал возможные варианты проведения первых допросов. Нет, ему сейчас пока раскрываться рано, он должен еще побыть в роли задержанного…

Глава 7

Невыносимая острая боль в затылке сменилась изматывающей ломящей, которая мешала думать, которая дико усиливалась, когда Сосновский опускал голову или вообще делал резкие движения. А обращались с ним довольно бесцеремонно. Почему не убили сразу, понятно. Этим людям хотелось узнать, кто он такой — из милиции или контрразведки, хотелось узнать, что известно советским органам и какова задача самого Сосновского, что он делал возле машины. Еще Михаила беспокоило, что он переставал чувствовать кисти рук. Они были так туго связаны веревкой, что кровообращение нарушилось. И он стал изображать, как его тело на полу безвольно катается на кочках. И во время этих движений он старался ослабить путы, лишь бы руки заработали. Ему ведь предстояло сражаться за свою жизнь, и для этого нужны сильные боеспособные руки. Сейчас главное — ослабить путы, как от них освободиться, можно подумать и позднее, если только голова, которая раскалывалась от боли, позволит это сделать.

И тут Михаилу повезло. На дорожном ухабе машину подбросило, и он от удара перекатился на спину, едва не потеряв сознание от боли, задев затылком деревянный пол. Стиснув зубы и не сдержав стона, Сосновский от боли напрягся всем телом и почувствовал под пальцами острое железо. Это была какая-то металлическая деталь кузова под дощатым настилом пола. Совсем немного над досками выпирала полоска зазубренного металла. Оперативник, тут же забыв о боли, ощупал пальцами железо. Можно попробовать!

Разбитая дорога позволяла не просто лежать на полу, а чуть покачиваться, пытаться удержаться на месте. Двое мужчин, сидевших на лавках вдоль стен будки, почти не смотрели на пленника. А Сосновский, продолжая тереть веревкой по неровному краю металла, пытался прикинуть, есть ли у его охранников при себе оружие или нет. Наверняка есть пистолеты. Но вот в кармане пальто или под пальто, в кобуре на брючном ремне? Ага, у того рыжего, что слева от него, пистолет в правом кармане пальто — иногда проступает контур оружия.

Веревка наконец поддалась, и Сосновский едва успел перехватить ее концы пальцами и сжать их, чтобы никто не заметил, что он почти освободился.

Машина в последний раз взревела мотором и резко остановилась, как будто ткнулась во что-то носом. В тишине, воцарившейся снаружи, послышался хруст снега под ногами человека. Открылась боковая дверь фургона, и в проеме появилось лицо Турминова.

— Давайте, вытаскивайте его — и в дом, — приказал он.

Сосновского подняли на ноги и подвели к двери. Михаил успел окинуть взглядом окрестности. Кажется, на этом месте когда-то был монастырь. От высоких каменных стен по периметру мало что осталось. Наверное, весь комплекс пострадал в 41–42-м годах, когда здесь шли бои. Несколько зданий не имели крыш, обнажая ребра деревянных стропил, и только два низких строения выглядели относительно целыми среди этих запорошенных снегом развалин.

Михаила повели к длинному зданию, и, когда втолкнули внутрь, он понял, что это что-то вроде трапезной для монахов.

Просторное, но низкое помещение со сводчатым потолком было сильно захламлено. Только два длинных стола в углу и пара лавок были целыми, остальные, разбитые во время боев или специально разломанные на дрова, валялись в углу. На столах две незажженные керосиновые лампы «летучая мышь». Через несколько пыльных окон в помещение проникало очень мало света, но Сосновский все же разглядел, что из этого зала выходят еще две двери. Насколько он мог судить, правая дверь, скорее всего, выводила на хозяйственный двор, а левая наверняка вела в другую комнату, глухую, кстати, из которой нет выхода. Значит, правая, решил для себя Сосновский, помня, что на улице, где остановилась машина, кроме двух его конвоиров еще человек пять. Ничего себе у них организация в Москве или Подмосковье, со злостью подумал Михаил. Целая банда или группа боевиков для выполнения террористических операций! А может, это просто их загородная база, тогда все не так страшно…

Один из конвоиров направился к замеченным Сосновским дверям в дальней части зала, а второй зло толкнул пленника:

— Топай давай!

Веревки упали на пол, и Сосновский, не останавливаясь, резко ударил локтем в лицо рыжего конвоира. Тот охнул и отшатнулся, закрывая ладонями лицо. Михаил тут же обхватил его горло локтем и ударил коленом в поясницу, уложив противника на спину. Рука скользнула в его карман и нащупала там пистолет. Конвоир, который шел впереди, сразу же повернулся, услышав возглас и шум, но Сосновский выстрелил через карман пальто, и мужчина упал, схватившись за живот. Выдернув руку с пистолетом из кармана, Михаил прижал дуло к груди рыжего и еще раз нажал на курок. Выстрел прозвучал глухо, но на улице все равно уже услышали.

Он бросился к правой двери, слыша топот ног и всеми внутренностями чувствуя, как открывается за спиной входная дверь. В каждую долю секунды Михаил ждал выстрела и горячего толчка в спину. На все действия у него были доли секунды, и он, рванув на себя дверь, не целясь выпустил назад три пули.

В ответ, кажется, тоже успели выстрелить один или два раза. Но, видимо, стрельба Михаила была настолько неожиданной, а может, и достаточно точной, что его враги шарахнулись в разные стороны, спасаясь от пуль. И только когда Сосновский открыл дверь и сделал шаг в дверной проем, он понял, что погиб! Перед ним вниз уходила короткая деревянная лестница. Что там? Погреб? Монастырская кладовая? Он все же сделал этот шаг, но это был, скорее, шаг отчаяния, попытка продлить жизнь еще на пару минут. Задержись он на пороге, то был бы убит в ту же секунду.

За дверью раздались крики, кажется, даже восторженные, а потом лязгнул железный засов. Михаил стоял у двери, прижимаясь к стене спиной и ожидая, что через дверь в него станут стрелять. Нет, дверь толстая, ее даже из ТТ не прошибешь. Он перехватил пистолет левой рукой и вытер пот со лба. Ну вот и все: попался, как селезень в силки. Вытащив обойму из пистолета, он убедился, что в ней осталось три патрона. Кто бы сомневался, если он уже выпустил пять пуль, то сколько же должно остаться? Чудес не бывает, даже на территории монастыря.

Сосновский осмотрелся. Комната на пару метров ниже остальных помещений, размер примерно пять на пять метров — с одной дверью и двумя узкими маленькими окошками под самым потолком. Света от них мало, но видно, что на нескольких стеллажах лежат какие-то припасы. Михаил потянул носом и уловил запах копченой колбасы, сала, овощей. Правда, на полу полно всякого хлама, но никто не озаботился навести тут порядок, все просто сгребли в одну сторону, чтобы очистить место под припасы. Точно, здесь у них база! Вон даже бутылки с вином имеются.

Убедившись, что за дверью не раздается ни звука, Михаил медленно спустился на несколько ступенек вниз и осмотрелся. Он пока еще не придумал, что ему может понадобиться, чтобы как-то продлить свою жизнь. Но вот порванные старые вожжи навели на мысль, что можно попытаться запереться изнутри. Дубовая дверь массивная, такая же массивная ручка изнутри. Конечно, изнутри засов никому не пришло в голову делать, а не помешал бы он сейчас. Михаил вернулся к двери, привязал вожжи к ручке, а другой конец к стеллажам, которые оказались закрепленными к стене толстыми болтами. Не ахти какая защита, но по крайней мере тихо никто к нему не подкрадется, можно даже лечь спать.

Подойдя к стене, он поднял голову и посмотрел на окошко наверху. Человек в него не пролезет, разве что ребенок. И тут его внимание привлекла разница цвета кирпичной кладки стены. Зданию лет двести, а этот ремонт сделали недавно, наверное, перед войной. Михаил стал осматривать хлам на полу и увидел железную полосу длиной сантиметров тридцать и толщиной миллиметра в три. Твердая хорошая сталь!

Подкатив старую бочку из-под соленых огурцов, он взобрался на нее и попробовал процарапать слой раствора между кирпичами. На старой кладке металл почти не оставлял следа, а вот на новой раствор крошился очень охотно. «Граф Монте-Кристо», — рассмеялся про себя Михаил и занялся швами верхнего кирпича. Работа шла быстро, и больше всего его сейчас беспокоило, чтобы за дверью не услышали шум. Или снаружи во дворе. Но во дворе, кажется, никого не было, а толстая дубовая дверь почти не пропускала звуки.

Через несколько минут Сосновскому удалось расшатать один кирпич, а потом и вытащить его. Теперь дело пошло быстрее. Чтобы не сбить кожу на руках, он обмотал рукоятку своего инструмента тряпкой.

Михаил вытащил уже три кирпича, и оставалось поработать над двумя последними, чтобы можно было выбраться, когда в дверь начал кто-то громко барабанить. Пришлось спрыгнуть и с пистолетом наготове подойти к двери. Он услышал приглушенный голос:

— Он там как-то запереться сумел! Не понимаю как.

— Эй, — крикнул второй голос, — легавый, открывай дверь! Ты что, думаешь помощи там дождаться? Околеешь от холода быстрее. Хочешь жить, тогда отопри дверь. Потолкуем?

— Не мешайте мне, я ужинаю! — крикнул Сосновский, проверяя, насколько надежно привязана дверь.

— Ну смотри, мое дело — предложить! Во второй раз помилования может и не случиться.

Голоса затихли, а потом стукнула другая дверь. Сосновский быстро залез на бочку и прислушался — не раздадутся ли какие-нибудь звуки со стороны улицы. Кажется, никого. Надо торопиться, решил он и заработал с удвоенной силой. Два кирпича Михаил снял за десять минут. Кажется, тут кто-то в свое время схалтурил и добавил в раствор мало цемента или не умел толком готовить кладочный раствор. Кирпичи снимались относительно легко, а раствор сыпался под инструментом.

Вернувшись к стеллажам, он быстро стал совать в карманы продукты: кольцо копченой колбасы, два куска сыра, бутылку красного вина. Жаль, что здесь не было хлеба и воды, но это уже мелочи на фоне остальных проблем. Михаил подтянулся, вылез по пояс из окна и очутился во дворе на уровне земли. Снег попал ему в рот, и он сплюнул, доставая пистолет. Кажется, никого. Двор пустой, и дальше только невысокий забор из старых досок. Он еще раз осмотрелся: хорошее дело монастырь, мало окон, много хозяйственных построек. А двор этот, видать, монахи использовали под хранение телег и саней. Вон и ворота справа, которые давно не открывались. Еще раз попытавшись определить по памяти, где за забором может быть безлюдное место, Михаил подошел к забору, подпрыгнул и ухватился руками за доски. Медленно подтянувшись, он заглянул на другую сторону и обрадованно улыбнулся. Тут тоже развалины какого-то каменного строения. Большие куски стен торчали из-под снега, и Сосновский сразу прикинул, что на них не останется следов. Ну а дальше — лес, кустарник, бурелом. Пока враг сообразит, в какую сторону ушел пленник, он будет уже далеко.

Михаил подтянулся, перекинул ногу и перевалился через забор. Прислушавшись и убедившись, что звуков погони не слыхать, быстро побежал к лесу и только там остановился. Бежать как раз и нельзя, нужно наблюдать, а то ведь эти ребята сменят место для базы, и ищи их потом. Но и оставаться опасно, ведь по следам на снегу его быстро нагонят, а у Михаила всего три патрона в пистолете. Решение пришло в голову само, когда он пробежал еще метров двести по лесу и вышел на другую опушку. Поодаль вдоль леса шла относительно накатанная заснеженная дорога. Тут и машина проезжала, и сани, и следы ног виднелись. Пойди разбери, в какую сторону ушел пленник.

Спустившись к дороге, Сосновский побежал на запад, чтобы выйти к монастырю с той же стороны, с какой к нему подъехала машина, на которой его привезли сюда. Добравшись до нужного места, он убедился, что его предположения были правильными: по этой дороге можно дойти до монастыря, тут его следы потеряются среди следов колес — бандиты приезжали на машинах часто. Теперь вопрос в том, когда охранники хватятся пленника, когда поймут, что он сбежал. А вот и место, где можно укрыться: неподалеку громоздилась большая куча напиленных чурбаками деревьев — кто-то заготавливал дрова. Здесь их не кололи, а возили в монастырь. Прятаться за этой кучей опасно, потому что за дровами могут в любой момент прийти, а вот гора веток, сваленных чуть подальше, вполне сгодится — сюда точно никто соваться не будет. Да и снег тут утоптан десятками людей.

Расположившись среди ветвей, Михаил устроил себе наблюдательный пункт, осторожно проделав в груде ветвей бойницы. Ну вот, теперь можно и подкрепиться, и согреться вином. Скоро наступят сумерки — дни зимой короткие… Сосновский ел, чувствуя, как кровь побежала по телу, как постепенно отпускает сковывающий холод. Затылок болел неимоверно, но о нем можно пока не думать. Это уже не та боль, что вначале, да и мысли более радостные. Хотя предстоит решить одну важную проблему: как дать знать о своем месте нахождения и о базе немецкой агентуры. И теперь, когда ситуация несколько стабилизировалась, Сосновский снова стал вспоминать момент своего захвата немецкими агентами. Высокий человек в военной форме с погонами полковника медицинской службы. Он не успел разглядеть лица этого полковника, но погоны точно были медицинскими. И возникал вопрос: а этот полковник имеет отношение к немецкой разведке или нет? Он мог быть начальником, которому подчинялась эта санитарная машина и Турминов, или, по документам, — Лопатин. И то, что ищут человека в шинели без погон, может быть всего лишь совпадением. Сколько демобилизованных по ранению и по другим причинам фронтовиков ходит по городу в военной форме и без погон. Не так просто пойти и купить себе гражданскую одежду, для этого нужны и деньги, и обстоятельства. Но большинству не до этого. Привычная форма пока сойдет в мирной жизни. Тут вся страна на военных рельсах, так что уж человеку думать об одежде…

Ночь прошла спокойно, но Сосновский начал замерзать. Согреваться вином на морозе дело неблагодарное — скоро снова будешь замерзать, причем еще сильнее. Вино или водка хороши, когда ты в тепло вернулся с мороза, когда хватишь чарочку, и кровь побежит по жилам, разнося тепло по телу. И Михаил, чтобы случайно не привлечь звуками внимания к своему убежищу, ложился на живот и делал отжимания. До полной усталости. Потом ложился на спину и делал ногами в воздухе «велосипед» — поднимал и опускал ноги. Тело уставало и согревалось. Правда, через полчаса снова начинал сковывать холод, но с ним уже как-то можно было бороться. Когда наступит рассвет, физкультурой заниматься будет уже нельзя…

Первая машина появилась, когда уже совсем рассвело. Это была старенькая полуторка, навстречу которой из монастыря выбежали трое мужчин, откинули задний борт и стали что-то заносить в дом — то ли сумки с едой, то ли узлы с одеждой. Из кабины следом за шофером вышел человек, в котором Сосновский сразу узнал Турминова. Тот был теперь одет по-другому: не в ватнике и солдатских сапогах. На нем было приличное пальто, каракулевая шапка и ботинки. К Турминову сразу подбежал один из агентов и стал что-то с жаром рассказывать и показывать рукой на монашескую трапезную. «Про меня рассказывает», — решил Сосновский. Не предприняли бы они облаву в округе. Теперь ему свой наблюдательный пункт за горой хвороста уже не казался надежным убежищем.

Турминов сразу ушел внутрь, а спустя некоторое время из трапезной стали раздаваться звуки ударов. Кто-то пытался открыть дверь в подвал. «Ну все, вот тебе и твои три последних патрона, — с ожесточением подумал Михаил. — И не знаю, что лучше: чтобы остались и искали меня или чтобы удирали отсюда без оглядки. Удерут — значит, их потом искать. Их бы боем связать, шум поднять на всю округу, да оружия нет. Надо кого-то убить, чтобы завладеть хотя бы еще одним пистолетом или патронами. Эх, автомат бы сейчас!»

За спиной хрустнула ветка, и он резко повернулся, хватаясь за пистолет. Но к нему, низко пригибаясь, шел Буторин с автоматом в руке и, улыбаясь, прижимал палец к губам. «А все-таки чудеса случаются», — облегченно вздохнул Михаил. Он заметил, что в лесу показались автоматчики в советской форме, которые постепенно окружали развалины монастыря…

— Ну, ты неплохо тут устроился, — заметил Буторин, поднял бутылку с недопитым вином и поднес к носу. — Мы думали, погибает товарищ, на помощь спешим, а он тут как на курорте. Может, еще и официантка есть, а, Миша?

— Черт, вы откуда здесь взялись? — прошептал обескураженный Сосновский.

— За Турминовым проследили. Взяли одну явочную квартиру, и его сдали. Он хотел имитировать свою смерть, в кювете спалил ту самую санитарную машину, но мы не поверили. Он в нее вместо себя местного пьяницу посадил и убил его. Ты как сюда попал?

— Меня захватили на больничном дворе. Не успел опомниться, как получил удар по голове, и сюда. Но сбежал вот.

— Тогда давай, рассказывай, что здесь и как. Что успел увидеть?

Сосновский быстро описал, сколько, по его мнению, здесь немецких агентов, в каких помещениях и как охраняется монастырь. Видимо, это просто база, где они прячутся, никакого начальства или штаба здесь нет.

Буторин все внимательно выслушал, потом посмотрел на пистолет ТТ в руках Михаила и, вытащив из кармашка на кобуре запасную обойму, протянул ему.

— Давай так: я с ребятами атакую отсюда, перекрываю им отход в город, а ты обойди и атакуй с другой группой сзади. Не дай им уйти на проселок, по которому сам выбрался. Никого можно не беречь, но твоего старого знакомого Турминова нам надо взять живым. Этого тебе объяснять не надо, ты и сам, по-моему, горишь желанием с ним пообщаться, прошлое вспомнить…

— Это точно, — усмехнулся Михаил. — Много вопросов у меня теперь к Вадиму.

Когда рядом с Сосновским собрались автоматчики, он увидел, что это не солдаты. Тут были сплошь офицеры — оперативная группа НКВД. Старший этой группы с погонами капитана присел рядом с ним, и Михаил стал вполголоса описывать ему строения и развалины монастыря. Чтобы зайти сзади, к тому месту, где Сосновскому удалось сбежать из подвала, предстояло сделать крюк метров в пятьсот через лес. Но может получиться так, что там уже не будет возможности проводить инструктаж. Если часовой поднимет шум, тогда надо будет без лишних слов атаковать.

Сосновский побежал первым, за ним, растянувшись колонной, поспешили оперативники.

Когда группа вышла к крайним деревьям, с другой стороны монастыря вдруг началась стрельба. Сначала ударили пистолеты, потом им ответили очереди ППШ. Оперативники увидели, как несколько человек выбежали из-за угла и бросились к лесу. Капитан тут же приказал остановиться и бросить оружие. Но беглецы ответили выстрелами и рассыпались по местности. Оперативники, прикрывая друг друга, не давая врагу поднять голову, бросились вперед, сокращая расстояние для захвата. Но враг не хотел сдаваться, и один за другим падали убитыми на снег.

Сосновский увидел Турминова, когда тот метнулся к развалинам, увидел, как пуля сбила с его головы каракулевую шапку, но он снова вскочил на ноги и бросился за камни. Оперативники стали окружать место, где укрылся предатель, но тот меткими выстрелами охладил их пыл — не прошло и пары минут, как двое оперативников были ранены.

Сосновский подбежал к капитану, упал рядом с ним на снег и с шумом выдохнул:

— Этого только живым, капитан! Этот фрукт учился стрелять у асов скоротечных огневых контактов. Я возьму его, а ты со своими ребятами, как я подам знак, бейте очередями по камням выше его головы, заставьте его пригнуться. Мне несколько секунд надо, чтобы добежать.

Капитан кивнул и передал приказ по цепи оперативников.

Сосновский подбросил в руке небольшой камень и, прицелившись, швырнул его так, чтобы отвлечь внимание Турминова от своей позиции. Тот мгновенно отреагировал, повернул руку с пистолетом на шум, и тут несколько автоматов обрушили огонь на камни над его головой. Он отшатнулся за камни, пытаясь сменить позицию, и тут же увидел фигуру Сосновского, приближающегося к камням.

Михаил понял, что его заметили, тут же бросился в другую сторону, под прикрытие развалин, и крикнул:

— Вадим, не стреляй! Это Михаил Сосновский. Давай поговорим!

— Не подходи! — резко крикнул Турминов. — Никому не подходить!

— Да никто и не подходит, Вадим, — спокойно ответил Михаил. — Все ждут моего приказа, а я его не отдам, пока не поговорю с тобой.

— Что тебе нужно? — раздраженно спросил Турминов.

Раньше Сосновский не замечал за этим выдержанным парнем склонности к истерикам. Видать, не все просто в его судьбе. Удивительно, но у самого Михаила почему-то вдруг на душе стало спокойно. Осознание, что всю банду перебили, что Турминову не уйти, что он в западне? А может, это запоздалая реакция организма, психики на то, что он недавно был так близок от смерти? Вряд ли, не в первый же раз. А может, просто от этой встречи пахнуло молодостью, надеждами, стремлениями…

И Сосновский ответил спокойным голосом:

— Просто поговорить, Вадим. Посидеть, слыша друг друга, и просто поговорить. Как раньше, помнишь?

— Раньше! — с сарказмом ответил Турминов. — Когда раньше? Ты вспомни еще, что было при царе Горохе. Жизнь меняется, меняются люди, история творится буквально каждую минуту. Мир кипит, как наваристый борщ.

— А ты забыл уроки в нашей школе, Вадик, — разочарованно отозвался Михаил. — Помнишь, чему нас учил инструктор Иван Фадеевич? Люди не меняются, меняются обстоятельства вокруг них, а люди выбирают лишь удобную для себя реакцию на эти обстоятельства. Что в человеке заложено, Вадик, то и вылезет в предложенных обстоятельствах. Ты всегда хотел бросить весь мир к своим ногам, героем хотел быть, затмить других. Обидно, что тебе при этом неважно было, кто вокруг тебя.

— Достоевского вспомнил, — нехорошо рассмеялся Турминов. — Тварь я дрожащая или право имею? Нет, Миша, я другой, я не сомневаюсь! Ты думаешь, я идеологию их принял? Плевал я на них! Я вообще не на них работаю, а на себя. Ты просто не можешь представить, какие силы стоят за этим конфликтом, не понимаешь, на чьей я стороне!

— Конфликтом? — переспросил Сосновский. — Вадим, это же твоя родина, это твои люди, эта страна залита кровью невинных людей, миллионы гибнут, защищая ее, а ты называешь это конфликтом? Это война цивилизаций, Вадим, это нацизм!

— Наверное, я тоже нацист и всегда им был, — помолчав, ответил Турминов. — Только я не презирал все русское, я был вообще выше всех наций. Я за силу, которая стоит за спинами правительств, над миром стоит.

— Мы это уже проходили, Вадим. В нашей истории проходили и в литературе проходили. Величайшие мыслители уже пытались разобраться в этой философии. Ты же начитанный человек, Вадик, ты помнишь, что всегда и у всех все заканчивалось крахом.

— А я — не все! Об этом ты не подумал?

— Ты не все, — согласился Сосновский, — ты — Вадим Турминов. Ты человек, которого родила мать. Она мечтала о сыне, вынашивала его, шила распашонки при свете коптилки и напевала песенки своему ребенку, когда он был еще в животе. Она родила тебя, не спала ночами, когда у сыночка болел животик. Согревала тебя, отдавала последнее и готова была отдать за тебя жизнь, сотни своих жизней. А помнишь березку возле вашего палисадника? А девочку, которую ты впервые в жизни пошел провожать до дома после спортивной тренировки? Ты ее поцеловал тогда, впервые в жизни. Ты помнишь это, Вадим? Это ведь твоя родина…

Михаил говорил и вдруг понял, что улыбается. Да, сидит на камнях, прижавшись к ним спиной, улыбается и говорит это предателю, бывшему товарищу, который сидит по другую строну камня и слушает его. Михаил говорил, а перед его глазами проходили видения, он даже ощущал весенний ветерок, прикосновение руки, первый поцелуй…

Выстрел грохнул так неожиданно, что он подскочил на месте и закрутил головой. До него не сразу дошло, что выстрел прозвучал совсем рядом, за камнем. Михаил бросился туда, уже не думая ни о чем, не боясь нарваться на пулю. Он понял каким-то шестым чувством, что все…

Турминов сидел, прижавшись спиной к камню, и безвольная рука держала на колене пистолет. Его голова чуть склонилась набок, глаза были открыты. В правом виске чернела дырочка, а с другой стороны камень был забрызган кровью. Взгляд не был мертвым, в нем сквозила боль. Нет, не физическая, это была боль душевная. Ведь обидно: пойти на такие жертвы, решиться на предательство — и проиграть. И не добиться тех высот, о которых мечтал, не получилось стать вершителем судеб, одним из владык мира.

— Какой же ты дурак, Вадим, — глядя в мертвое лицо, сказал Сосновский. — И я дурак с тобой вместе. Не болтать надо было, а прострелить тебе обе руки и обе ноги, а потом уже разговаривать. Эх ты! Владыка…

— Плохо дело! — послышался голос Буторина. — Стыдить нас будут как пацанов. Хорошо, что там пару гавриков все же взяли живыми. А этот, этот тебе что сказал?

— Ничего умного, Витя…

Коган на нескольких первых допросах изображал из себя задержанного. Заманчиво было, конечно, оказаться в одной камере с Адвокатом или с этой молодой женщиной по кличке Мария. Но тут и идиоту понятно, что подельников вместе не сажают, чтобы не сговорились. Пришлось разыгрывать очные ставки, но ничего интересного эти допросы не дали. Адвокат напропалую врал, что снял эту квартиру у какой-то женщины на несколько дней. Кто такая Мария, он знать не знал. Живет она там и живет. Главное, ему не мешает. А с Коганом он познакомился на улице. Решили подняться в квартиру и выпить вместе. Так душа распорядилась…

И если с Адвокатом все было понятно, то Мария на допросах просто молчала. Она оказала вооруженное сопротивление при аресте, но могла сказать, что боялась бандитов и не сразу поняла, кто вломился в ее дверь. Но она молчала. Молчала и о том, откуда у нее оружие, чем она занимается, где работает и на что живет.

Шелестов, выслушав Бориса, согласился с ним. Как-никак Коган был в прошлом опытным следователем. И на следующее утро Адвоката привели в комнату для допросов. Он увидел человека в военной форме, который стоял у окна и смотрел на улицу.

— Арестованный доставлен, товарищ майор госбезопасности, — доложил конвойный.

— Да, спасибо, — отозвался Коган. — Ожидайте за дверью.

Борис повернулся и сразу наткнулся на ошеломленный взгляд арестованного. Адвокат только что рот не открыл от удивления.

Коган медленно прошел к столу, давая арестованному свыкнуться с мыслью о той дурацкой ситуации, в которую он попал, как сопливый мальчишка-гимназист.

— Садитесь, Минаев, — строгим голосом произнес Борис и сел за стол. — Удивлены?

— Вот, значит, как, — пробормотал Адвокат. — Ну, теперь многое понятно. А как же тот милиционер возле машины? Ах да, что это я спрашиваю? Спектакль, конечно же.

— Спектакли закончились, Минаев, — спокойно ответил Коган. — Началось следствие, а потом будет суд. Знаете, как эта статья называется, которая вам грозит?

— Знаю, — криво усмехнулся Адвокат, которому не удалось справиться со своим лицом. — Уголовники ее называют «116-я пополам». Расстрельная, в общем-то, статья.

— Если бы все было так просто, Минаев, то таких, как вы, стреляли бы сразу во время задержания, чтобы не отнимать время на допросы, не кормить вас, не занимать вами камеры. Просто и эффективно.

— Ну, значит, вам мертвые не нужны, вам сведения нужны, вот вы и валандаетесь с нами. Пока я источник информации — я живу. Так, кажется?

— Не совсем. Сотрудничество со следствием — это смягчающее вину обстоятельство. Ваша помощь может быть высоко оценена судом, если только она осознанная и присутствует раскаяние. Разница, я думаю, существенная: расстрел или, скажем, десять лет колонии. Но вы учтите, что для показания лично вашей вины нам мало чего нужно, я же не просто так играл в «спектакле». Будет признание или нет, это для суда неважно, признание вообще не является прямой уликой. Нам нужно знать, на кого и каким образом вы работали, Минаев. Это было только добывание денег для немецкой резидентуры в Москве или участие в каких-то акциях, разведывательная деятельность? Вы же понимаете, что являетесь мелочью. Нам нужен резидент, нам нужна вся сеть. Так что начнем работать. Итак, Минаев Петр Никитич, 1902 года рождения…

— А если я не буду сотрудничать, не буду ничего говорить и подписывать? А если я буду утверждать, что не виновен в измене Родине?

— Тогда вам будут предъявлены доказательства в присутствии понятых и будет зафиксирован ваш отказ подписывать. Не переживайте, процедуры эти существуют не один год и прекрасно работают. Доказательную базу для суда мы соберем быстро, и приговор, без сомнения, будет суровым. Идите и думайте. Только имейте в виду, что вы можете опоздать с покаянием.

Когда Адвоката уводили, Коган все же сумел увидеть в его лице смятение и задумчивость. Нет, этот человек за идею на эшафот не пойдет. Он не идейный враг, он всего лишь приспособленец. Надеялся, что Германия победит и он получит хороший кусок, обеспечит себе будущее. А если не победит, то можно удрать и выгодно продать кому-то секреты побежденной Германии или просто спрятаться и жить на заработанные кровавые денежки. Нет, тут моралью и не пахнет, тут расчет, торговля. Пусть думает и взвешивает. С ним можно и потом поговорить.

Следом за Адвокатом привели женщину и усадили на стул перед столом Когана. Борис закурил, рассматривая арестованную. Пожалуй, она нисколько не изменилась, осталась такой, какой он видел ее на конспиративной квартире. Теперь в ее руке не было пистолета, но недоверие, страх оставались. Паранойя, психологический срыв, усталость от постоянного страха опасности? Может быть. Но предыдущий следователь сказал, что из нее не удалось вытянуть ни слова.

— Ну что же, начнем, — затушив папиросу в пепельнице, заговорил Коган. — И сразу перейдем к главному — вы задержаны на конспиративной квартире немецкой разведки с оружием в руках, и вы его использовали против сотрудников НКВД. С вами вместе в квартире находился еще один человек — Минаев Петр Никитич, известный вам, возможно, по псевдониму Адвокат. Этот человек уже начал давать признательные показания, так что его причастность к вражеской разведке будет доказана в самое ближайшее время. Но дело ведь не в нем, а в вас.

Борис посмотрел на женщину, на ее каменное лицо, на позу, в которой она пребывала с того самого момента, когда села на этот стул. Сжатая, но не как пружина, которая готова разжаться в любой момент, выплеснуть энергию. Нет, эта женщина сидела в вымученной позе, в позе отрешения. Она не воспринимала этот мир, потому что хотела жить, но не знала, как остаться в живых. Она устала бояться! Это было очевидно, и Коган стал говорить о стране, о том, как она постепенно приходит в себя, возрождается от страшного нашествия. Да, война еще идет, но теперь Красная армия крушит фашистов на чужой земле, освобождает от этой напасти другие народы. А здесь уже снова отстраивается жилье, заводы, жизнь возвращается, рождаются дети, улыбаются матери. Много жертв, много тех, кто отдал жизнь в этой войне, но остались те, кто будет строить новую мирную жизнь.

— Но вас-то в этом мире не будет, — напомнил Коган. — Вы же не враг, вы родились советским человеком, и страшные силы, которые уродуют, убивают всех без разбора, навалились на вас, и вы сломались. Это можно понять, но теперь пришло время покаяния, возвращения. Пришло время встать в один строй со всем народом и строить новую жизнь.

— Меня расстреляют, — пробормотала женщина, впервые открыв рот за время допросов.

— Вас могут простить, вам могут смягчить наказание, дать время на осознание всего прошлого. И вы выйдете на свободу другим человеком. Вы будете жить, понимаете, жить, а не бояться, не вздрагивать от каждого шороха, стука двери, сигнала автомобиля, чужих шагов на лестнице. Вы хоть понимаете, каково это — жить без постоянного страха?

— Нет, — покачала головой женщина и вдруг закрыла лицо руками и разрыдалась.

Коган одобрительно кивнул, поднялся из-за стола, налил в стакан из графина воды и подошел к женщине. Но та не подняла головы, она рыдала, вцепившись пальцами в свое лицо, в волосы, ее била сильная дрожь. Это было близко к истерике. Еще немного, и женщина упадет в припадке на пол…

— Врача! — крикнул Коган.

Борис не трогал арестованную в этот день, не вызывал на допрос и на следующий. Охранники, дежурившие возле камер, сообщили, что женщина вторые сутки лежит, уткнувшись лицом в подушку, и почти не ест. Можно было бы подождать, когда Мария сама попросится на допрос. Скорее всего, это бы произошло, пусть через несколько дней, но произошло бы, Коган был в этом уверен. Оставалась еще вероятность, что арестованная просто попытается повеситься в камере. А уж до этого доводить совсем не хотелось. Этот неуправляемый и необратимый надлом в душе лучше перехватить немного раньше…

На следующее утро Мария снова сидела в кабинете перед Коганом, и он сразу же убедился, какие изменения произошли в женщине. Ее глаза не были потухшими, безжизненными. Они метались по кабинету, в них был страх, но теперь уже другой. Не обреченность, а страх, что надежды не оправдаются, что все вот-вот рухнет, потому что она слишком поздно приняла решение. Лицо у арестованной было серое, вокруг глаз черные пятна, руки мелко тряслись, и Мария пыталась унять эту дрожь, стискивая пальцы. Коган не стал комментировать внешний вид арестованной, задавать вопросы о том, как она спала, думала ли о своем положении и к каким выводам пришла.

— Мне вас по-прежнему называть Марией или вы назовете мне свое настоящее имя? — спросил он спокойным голосом, как будто они сидели на веранде подмосковной дачи и мирно пили чай.

— Александра, — еле слышно прошептала женщина. — Меня зовут Александра.

По голосу было понятно, что она решилась, что ответила сейчас, как в омут головой кинулась. Все, назад дороги нет…

— Александра, — повторил Коган. — Дома вас звали Сашей, Шурой?

— Да, — ответила женщина, но уже громче. — Отец Санечкой звал.

— Нежно как, — кивнул Коган и вздохнул. — Видать, любил он вас очень, души не чаял.

Вот так постепенно и очень отвлеченно начался разговор. Первый наметившийся контакт Коган развивал осторожно, как первый огонек костра, который вот-вот может погаснуть на ветру или из-за сырых дров. Осторожными, ненавязчивыми вопросами, больше похожими на размышления, на пожелание вспомнить, как это было, он продвигался в глубь души этой женщины, в ее прошлую жизнь, которая привела ее в эту камеру с обвинением в измене Родине.

Александра Филипповна Смирнова, 1912 года рождения, уроженка города Пскова. Беды рано пришли в ее жизнь. Сначала отец попал под раскулачивание, потом на десять лет осудили старшего брата. Он, работая шофером, перевозил пшеницу, а вечером перед домом смел буквально в тарелку зерна из кузова, вперемешку с мусором и пылью. В колонии брат умер от воспаления легких, отец тоже не пережил. Саша с матерью опустились почти до бродяжничества и жили подаяниями и небольшими заработками. Так продолжалось до 22 июня 1941 года. А потом оккупация, вагон, в котором женщин должны были отправить на работу в Германию. Но какой-то офицер обратил внимание на Александру, уловив в ее разговоре с другими женщинами намек на притеснения от советской власти. Ее обработали в абвере, отправили в разведшколу, обучив там радиоделу. А потом забросили под Москву. Почти год Александра Смирнова жила в страхе и не выходила из дома. Она числилась запасным радистом.

— Знаешь, что я тебе скажу, Саша, — сказал Коган, вглядываясь в лицо женщины. — Я, конечно, не судья, но ты должна надеяться и делать все, чтобы Родина тебя простила. Что бы там ни было в твоем прошлом, но эти люди, березки, эти поля и небо ни в чем не виноваты, не виноваты солдаты, погибающие на фронтах войны. Они-то тебе ничего плохого не сделали. Пришел враг, и они защищают Родину. Помоги нам, и мы поможем тебе. Ты будешь жить, понимаешь, у тебя еще многое будет впереди. Кончится война, мы найдем твою маму, когда Красная армия придет в Германию, в Берлин.

— А она придет? — с надеждой в голосе спросила женщина.

— А разве когда-то было по-другому? — спросил Коган. — Ты вспомни историю нашей страны — когда-то нас кто-то побеждал?..

Платов бегло пробежался глазами по содержимому протоколов допроса Смирновой. Он то возвращался назад к прочитанному, то останавливался на какой-то строке, чуть задумавшись. Сейчас комиссар госбезопасности сверял эти сведения с теми, которыми уже располагал из других источников.

— Вот так, значит, — проговорил он, бросая листы на стол.

— Да, — кивнул Коган. — Больше года назад ее забросили в Москву. Группа частично погибла, но ей удалось вместе с Минаевым добраться до явочной квартиры в Москве. Видимо, как раз тогда резидент немецкой разведки не попал в поле нашего зрения, выжил, сменил позывной и по запасному каналу связи получил снова рацию и помощников. Она знает запасные частоты, и мы можем наладить слежку за эфиром.

— Ее ключи от шифров уже помогли нашим шифровальщикам расшифровать некоторые радиограммы Феникса, — добавил Шелестов. — Мне обещали, что сегодня к вечеру появятся первые расшифровки, и они лягут вам на стол.

Глава 8

— Что мы имеем в результате? — спросил Платов, гладя поочередно на членов группы, как будто предлагая каждому провести для себя этот анализ.

— Чем больше мы добиваемся в этом деле побед, — первым ответил на правах командира группы Шелестов, — тем больше возникает вопросов. Но если о достижениях, то фактически мы разгромили боевую группу резидента в том монастыре. По показаниям двух захваченных живыми боевиков и по показаниям согласившегося сотрудничать Минаева, у резидента сейчас практически никого не осталось. Вся связь с перекупщиками шла через Минаева по кличке Адвокат в одну сторону и в другую через Турминова. Адвокат у нас, один его помощник в морге — его опознал Коган. Третий на свободе, но мы предполагаем, что он не имеет связи с резидентом. Другая часть деятельности резидента, касающаяся диверсий, по-видимому, ни с кем больше не связана. Поэтому и взрывчатку своему агенту на том заводе резидент передавал лично.

— А что касается такой деятельности, как разведка? — не удержался от сарказма Платов.

— Мы считаем, что резидент занимает определенную должность, — ответил Сосновский, — и добывает сведения, имеющие ценность для Германии, напрямую, не используя при этом свою агентурную сеть. Есть основания полагать, что он медик, что имеет звание полковника медицинской службы и документы на имя Гусева Ивана. Отчество на букву С.

— Негусто, — покачал головой Платов, но в его голосе не было осуждения, скорее понимание. — Получается, что мы блокировали деятельность сети, но упустили самого резидента. Я отдал приказ, и все оперативные сотрудники, которые курируют военно-медицинские структуры, начали поиск медика с такими данными. Если он существует, то определение его — вопрос времени. По расшифровкам его передач мы имеем дело с очень опасным разведчиком, имеющим доступ к планам нашего командования практически стратегического значения.

— Генштаб? — удивился Буторин. — Командование фронтами?

— Нет, — покачал головой Шелестов и тут же добавил: — Я, кажется, понял. Этот человек должен получать всю необходимую информацию прямиком из Главного военно-санитарного управления Красной армии. Или вообще он служит именно там. Любая фронтовая операция готовится не только переброской сил, техники, боеприпасов, горючего. Это еще и планирование медицинского обеспечения: количества раненых, медикаментов, транспорта для эвакуации, развертывания госпиталей.

— Вот вы и попали в самую точку, Максим Андреевич, — ответил Платов. — Феникс явно имеет доступ к сведениям о поставках медикаментов и другому снабжению, а еще о подготовке к развертыванию на определенных участках фронтов войсковых подвижных госпиталей (ВПГ). Эти госпитали размещаются обычно на расстоянии 15–30 километров от линии фронта. Там организуется сортировка раненых, поступающих из медсанбатов. Феникс, судя по его радиограммам, знает систему подготовки крупных наступлений. Если он в самом деле легальный полковник медицинской службы, то по планируемому количеству медикаментов и их специфике, по маршрутам поставки адресатам в виде номеров частей может знать, где готовится большое наступление и где ожидается большое количество раненых. Если известно количество планируемых ранений, то очень просто вычислить и количество задействованных в наступлении полевых частей и соединений.

На столе у Платова зазвонил телефон. Он снял трубку, выслушал чей-то доклад, а потом коротко приказал:

— Срочно санитарную машину! Найдите! Через час группа захвата должна выехать на место.

Оперативники переглянулись, но Платов, положив трубку, сразу же заговорил:

— Не все ключи удается применить при перехвате передачи Феникса, но очередная расшифровка четырехдневной давности настораживает. Сегодня в два часа ночи по московскому времени будет сброс груза и четырех агентов — специалистов по диверсионной работе.

— Сюрприз, — покачал головой Коган, — а мы только что явочную квартиру разгромили.

— Не думаю, что у них одна такая квартира, — возразил Буторин. — Но вообще-то нам нельзя их в город пускать. Брать придется в лесу сразу всех и груз. Жалко, мы не знаем, что в ответ на это сообщение из немецкого Центра ответил Феникс.

— Что бы он ни ответил, — вставил Шелестов, — иной информации не пришло. Значит, их Центр настаивает, и мнение Феникса, если он его высказал, не учли.

— Он может постараться как-то себя обезопасить, — согласился Платов. — Не исключено, что пошлет к месту встреч человека с инструкциями и маршрутом выхода из зоны выброски к явочной квартире. Срочно выезжайте на место, а я буду искать Ивана Гусева с отчеством на букву С.

За пять часов до времени выброса парашютистов, указанного Берлином, в данный район выехали три машины с солдатами полка НКВД. Дополнительно на дороге, где больше всего вероятность появления диверсантов, оставили санитарную машину, похожую на сгоревшую машину Турминова, — это был самый короткий путь от места высадки до дороги. Шелестов попытался быть логичным и посчитал, что если машина задействована в этой схеме у немецкой агентуры, то стоять она должна именно там. Это самый быстрый и надежный способ покинуть место высадки.

Оперативники выбрали себе из автоматчиков НКВД наиболее опытных и сильных бойцов, каждому — по два человека. Четырьмя группами на лыжах все рассредоточились по лесу, стараясь пока не приближаться к точке выброса. Ночь была ясная, тихая, и можно было надеяться, что парашютистов разбросает по лесному массиву не очень сильно. Остальные автоматчики должны будут по сигналу красной ракеты начать прочесывание местности и оцепления зоны высадки. Неприятно об этом думать, но следовало предвидеть и такой вариант развития событий. Оцепление и прочесывание чаще всего приводят к тому, что агенты гибнут в перестрелках. Но лучше так, чем выпустить кого-то из них за пределы оцепления. Ситуация из-за деятельности Феникса была близка к критической.

Несмотря на зиму, в лесу ночью все равно было темно, и идти на лыжах приходилось с осторожностью: можно было попасть в занесенную снегом яму и сломать лыжи, а то и ноги. Часто попадались низко растущие ветви деревьев, преграждавшие путь, приходилось обходить низинки и овраги. Несколько попыток преодолеть овраги напрямик привели к большой потере времени и, опять же, к угрозе травмирования кого-то из группы. И все же в назначенное время все четыре группы во главе с оперативниками Шелестова были на месте. Теперь оставалось только ждать…

Была ясная зимняя ночь. Морозный воздух звенел тишиной, лишь изредка нарушаемой хрустом снега под шагами фигур, переминающихся под деревьями. Автоматчики НКВД, разбитые на несколько групп, замерли среди черных стволов голых деревьев. Их дыхание стелилось легким паром, лица были напряжены, глаза всматривались в темноту. Над лесом висела луна, холодная и безжалостная, заливая снежное поле призрачным светом. Где-то вдалеке, за лесом, глухо ухала сова. Ветер шевелил верхушки сосен, но внизу, среди заснеженных елей, царила мертвая тишина.

— Должен быть скоро, — шепотом бросил старший группы, лейтенант из полка НКВД, не отрывая взгляда от неба.

Его пальцы в толстых перчатках сжимали ППШ. Солдаты молча кивали. Они знали: немецкий самолет не засветится, пойдет на малой высоте, почти бесшумно, и только в районе выброски поднимется выше. Диверсанты высадятся тихо, будут как тени и, если их не перехватить сразу, уйдут в ночь, растворившись в подмосковных деревнях, в толпе беженцев, в хаосе военного тыла…

Тишина стояла густая, давящая как вата. Лунный свет резал снежное поле синеватыми бликами, и черные стволы сосен стояли, словно часовые, застывшие в вечном карауле. Мороз сковал землю, и каждый выдох солдат и оперативников Шелестова повисал в воздухе, медленно растворяясь в ночи. Они ждали. Уже третий час. Ноги затекли от неподвижности, пальцы в грубых перчатках теряли чувствительность, но ни один человек не шелохнулся. Даже дыхание — редкое, прерывистое — они контролировали, как снайпер перед выстрелом.

Шелестов прищурился, вглядываясь в звездное небо. «Должен быть уже…» — подумал он, но вслух не произнес, лишь перевел взгляд на часы, стрелки которых едва ползли…

Широкоплечий сержант незаметно сжимал и разжимал пальцы, чтобы не закоченели. Его ППШ лежал на коленях, ствол был чуть припорошен снегом. Он очень серьезно относился к этой операции, убеждал себя, что если сейчас дрогнет, если издаст лишний звук — все пойдет прахом. Где-то хрустнула ветка, и все мгновенно насторожились. Но это был всего лишь лось — огромный, темный, мелькнувший между деревьями и так же бесшумно исчезнувший…

Минуты тянулись как часы. Где-то за лесом ухал филин. Ветер шевелил верхушки сосен, сбрасывая с них снежную пыль. А самолета все не было.

И вдруг внезапно послышался едва уловимый гул. Сначала глухой, будто где-то за горизонтом, но с каждой секундой он становился все четче.

— Слышите? — резко обернулся к бойцам сержант.

Шелестов поднял руку: «Тише!»

Гул все нарастал. Теперь уже не было никакого сомнения, что где-то за лесом низко над землей летит самолет. Контрразведчики замерли, прижимаясь к стволам деревьев.

— Приготовились, — сквозь зубы скомандовал Шелестов.

В небе, едва различимый на фоне звезд, двигался темный силуэт. На мгновение он исчез за кронами деревьев, и в следующую секунду раскрылись белые купола парашютов. Один, два три… шесть…

Теперь уже все группы, рассредоточенные в лесу, увидели купола. Очень не хотелось, чтобы парашютисты приземлились кучно, но разброс, даже по самым скромным прикидкам, был около километра. Оставалось надеяться, что все группы успеют к местам приземления, что удастся взять парашютистов живьем, а груз — неповрежденным.

Четыре группы во главе с оперативниками Шелестова двинулись на лыжах в сторону возможной посадки парашютистов. В тишине ночного леса раздавался лишь едва слышный шорох лыж по снегу и дыхание людей. Оперативники не торопили своих бойцов. Главное не скорость, сейчас главное — не пропустить парашютистов и груз. Еще есть время, и диверсанты будут прятать парашюты, собираться вместе, отыскивать контейнеры. И уже потом двинутся все вместе или разбившись на группы к выходу из леса. Они будут выбираться самостоятельно по лесным дорогам, по проселкам выходить к шоссе, к железной дороге, к населенным пунктам. А возможно, в условленном месте их уже будет ждать автотранспорт… Все может быть, и как это будет на самом деле, не знал никто. Может быть, даже сработает подставная санитарная машина…

Буторин шел первым. Подняв руку с лыжной палкой, он сделал знак сбавить скорость и быть внимательнее. По его расчетам, они уже вышли куда-то, где могут находиться диверсанты. Зажав лыжные палки под мышкой, он держал наготове свой ППС и двигался неспешным, размеренным шагом. Сейчас главное — уловить малейшее движение, не попасться самим. Ведь если диверсанты заподозрят неладное, они могут затаиться и открыть огонь по приближающимся вооруженным лыжникам. Вряд ли, но все может быть…

Он оказался прав: диверсанты действительно не сидели и не ждали. Они торопливо пытались свернуть парашюты. Их было двое, оба в белых маскировочных костюмах. Буторин сделал бойцам знак остановиться и опуститься в снег. Сейчас лучше не торопиться, понимал оперативник. Если показаться, отдать приказ сдаваться, диверсанты могут открыть огонь и попытаются скрыться. И это послужит сигналом другим, до которых еще не добралась вторая группа. И тогда вся облава пойдет коту под хвост.

Он лег на снег, осторожно, без резких движений, снял лыжи и медленно пополз к ближайшему дереву, чтобы укрыться за ним. Его бойцы рассредоточились, сместившись вправо и влево от него, и тоже заняли позиции, а сам он продолжал наблюдать за мужчинами.

Один — постарше и повыше. Крепыш! Второй пониже и, видимо, моложе — ловкий, спортивный. Он шустро взобрался на дерево, зацепился там за ветку и стал резать парашютные стропы. Второй парашют был уже на земле. Или повезло, или они его уже стащили вниз. Третьего парашюта видно не было, да и вряд ли они успели его собрать. Контейнера тоже не видно. Ладно, решил Виктор, подождем, пока где-то шум не начнется, а потом будем брать.

Как брать, как себя вести, он своим бойцам объяснил несколько раз. Главное — все делать одновременно. В данном случае сработает фактор большинства: их двое, нас для них минимум трое, и мы появимся одновременно с трех сторон. Ребята знают, что если диверсанты не бросят оружие и попытаются его применить, то стрелять нужно исключительно по ногам. Очередь по ногам, а потом отбегай, прячься, главное — ранить врага, обездвижить. Куда они с простреленными ногами денутся? Пусть раненными, но живыми брать надо. Других вариантов просто нет…

Коган увидел сначала парашют, который висел на кустарнике, и сразу сделал знак бойцам остановиться и опуститься на снег. Один, а где остальные, где человек? Может, здесь и ранен? Например, ногу сломал.

— Вот что, бойцы, — тихо проговорил он, лежа на снегу. — Парашют есть, человека нет. Или он ранен, или это контейнер, и за ним скоро придут. Слушай приказ: лыжи снять! Один на месте — прикрывать с этой стороны, и, главное, чтобы свои не нашумели, если подойдут. Второй — налево, вон к той раздвоенной березке. Ползком — и замер. Вмешаешься, если я не смогу взять диверсанта сам. Главное, чтобы второй за ним следом не подоспел. Смотришь на меня и выполняешь, что прикажу жестами. Поползли!

Сняв лыжи, Коган пополз к парашюту, забирая правее, чтобы оказаться за кустами, на которых сейчас лежало полотнище. Он успел добраться до кустарника, когда услышал торопливые шаги — снег скрипел под ногами человека. Невысокий мужчина в белом маскировочном костюме спешил, но по пути все время оборачивался и смотрел назад.

Коган сидел на корточках, посматривая на приближающегося человека и на контейнер, лежавший в нескольких шагах от него. Типичный немецкий грузовой десантный контейнер, только белого цвета. По весу килограммов сорок или пятьдесят. Что там? Да что угодно: от оружия и боеприпасов, документов, запасной рации или батарей питания, обмундирования и до взрывчатки, электродетонаторов, радиодетонаторов.

Диверсант подбежал к парашюту и еще раз осмотрелся, вертя головой из стороны в сторону. Он ухватился двумя руками за парашют и начал стаскивать его, ломая кустарник. Очень неаккуратно, нельзя столько следов оставлять после себя, укоризненно подумал Коган и приготовился к броску. Вот край полотна сдвинут в сторону, и, прежде чем диверсант увидел человека, скрывавшегося за тканью, Борис прыгнул вперед, схватил противника за рукав правой руки и ударом ноги подсек его, валя на снег.

И только теперь он понял, что это молодой парень, которому не больше двадцати лет. Диверсант рухнул на снег, нелепо взмахнув руками, и Коган тут же навалился на него всем телом, сунув дуло пистолета ему под нос.

— Тихо-о-о, — прошипел он. — Только шевельнись, и я тебе всю обойму прямо в лицо разряжу. Молчать, понял?

Парень таращился на него безумными глазами и старательно пытался кивать головой, но каждый его кивок приводил к тому, что он больно стукался носом о ствол пистолета Когана. Парня можно было понять. Наверняка, чтобы успокоить диверсантов, им говорили, что высадка пройдет успешно, что НКВД ничего не знает, что группа сможет быстро покинуть место высадки и что перехитрить НКВД проще простого. А тут — засада, причем спустя несколько минут после посадки. Да еще у контейнера с важным грузом. И лицо человека, который сейчас лежал на снегу и совал в нос пистолет, было страшное: большой нос с опущенным кончиком, круглые глаза навыкате, черные и злые.

А Коган продолжал держать одной рукой диверсанта за воротник, другой прижимал дуло пистолета к его носу и заставлял отползать за кустарник. Они ползли так метров двадцать, пока Борис не оценил это расстояние как достаточное. Так как больше никто за контейнером не прибегал, он, подняв своего пленника на ноги, заставил его отходить за ним следом. И когда от кустарника и парашюта их уже отделяло достаточное расстояние, он разрешил пленнику опять лечь. Один из бойцов, занимавших здесь позицию, умело связал диверсанта, затолкав ему в рот еще и кляп, чтобы тот не вздумал кричать и звать на помощь.

Этого можно было оставить под охраной. Коган сразу понял, что парень сломался, да и не был он никогда крепким. Судя по чертам лица и редким возгласам, диверсант родом из Прибалтики. Нет, он рисковать не станет, свою жизнь не потратит на то, чтобы подать знак товарищам. Не товарищи они ему, а сам он жить хочет и будет делать все, чтобы выжить. С ним потом поработаем, решил Борис и пополз снова к парашюту…

Шелестову «повезло» выйти на основную группу диверсантов. На небольшой полянке, комкая парашюты, трое в белых маскировочных костюмах затискивали их под корни упавшего старого дуба. Здесь же лежал и десантный контейнер. Этим повезло приземлиться рядом, и они все сделали быстро. Максим еще не принял решение: атаковать ли группу диверсантов, приказать им сдаваться или пока не трогать, дать возможность идти дальше, чтобы определить направление. Он очень сомневался, что вся группа, которая сегодня приземлилась здесь на парашютах, будет собираться вместе и двигаться в Москву.

И тут под ногой одного из бойцов, который шел с Шелестовым, громко хрустнула сухая ветка. Вины автоматчика тут не было — он не мог знать, что под снегом лежит ветка. И случилось то, что должно было случиться. Диверсанты сразу обернулись на звук, который хорошо был слышен в тихом морозном воздухе, и сразу увидели солдат. Один из людей в белом тут же вскинул автомат ППС и дал короткую очередь. Шелестов упал на снег и откатился за ствол дерева. Автоматчики тоже отреагировали правильно и довольно быстро: диверсант, стрелявший первым, сразу рухнул в снег. Двое других бросились в разные стороны в поисках укрытия, но Максим двумя очередями ранил еще одного в ногу и, вскочив, с криком «сдавайтесь!» пробежал вокруг поляны. Он беспокоился, что один из его автоматчиков ранен или даже убит, и хотел отвести огонь на себя. Второй автоматчик быстро сообразил и тоже, вскочив на ноги, побежал вдоль деревьев с другой стороны, крича, чтобы диверсанты сдавались. Третий диверсант бросил оружие и поднял руки в знак того, что сдается. Шелестов остановился за деревом и осторожно выглянул. Точно, человек в белом стоял на одном колене с поднятыми руками и беспомощно крутил головой. Видимо, когда двое его товарищей были подстрелены, он решил, что и ему жить осталось пару секунд.

К счастью, никто из солдат из группы Шелестова не пострадал. Максим вытащил из-за пазухи ракетницу и, подняв ее вверх, выпустил ракету в ночное небо. Все, нашумели, теперь и солдаты, и диверсанты, кто еще был на свободе, услышали стрельбу и оценили ситуацию. Больше таиться смысла не было. Два автоматчика осторожно вышли на полянку, держа оружие наготове. Один остановился возле раненого, лежавшего на боку и зажимавшего окровавленной рукой рану на бедре, ударом ноги отбросил автомат врага и, присев рядом с ним, стал доставать индивидуальный пакет.

Шелестов кивнул второму автоматчику на другого диверсанта и приказал перевязать его. Сам он подошел к третьему парашютисту и посмотрел на него сверху вниз.

— Жить хочешь? Или ты идейный враг Советского Союза и хочешь умереть за эту идею?

— Нет, я не идейный! Прошу вас, пощадите… Не стреляйте!

— Почему? — спросил Шелестов, изображая недоумение. — Мне проще перебить вас всех, чем куда-то вести, допрашивать вас ночами напролет, выбивать из вас показания. Проще вас убить, пойти допивать дома водку и лечь спать хотя бы под утро.

— Я скажу, — залепетал диверсант визгливым голосом, — я все расскажу! И зачем нас прислали, и что мы должны были сделать. Я не враг, я из трусости пошел служить фашистам!

Шелестов присел на корточки рядом с диверсантом, схватил его за грудки и с силой тряхнул.

— Что в контейнере, сволочь? Ну, быстро отвечай! С чем вас прислали, что за груз!

— Я скажу, все скажу, — снова торопливо заговорил диверсант. — Там взрывчатка, а еще там радиозапалы, детонаторы разных типов, огнепроводные шнуры.

— Зачем?

— Диверсии, серия диверсий, чтобы отвлечь внимание НКВД.

— Связь? — снова односложно потребовал Шелестов, с ненавистью глядя на пленника.

— Да, прислали еще одну радиостанцию, новые шифры, запасные батареи питания. Прежнему радисту было приказано на связь больше не выходить. Немцы считают, что его почерк уже известен, что радист работает под контролем. С ним приказано связь прекратить и использовать законсервированного радиста «Марию»…

Когда началась стрельба, а потом в небо взлетела ракета, Сосновский понял, что ему с двумя бойцами не очень повезло. Оказалось, что основная часть парашютистов находилась в лесу западнее. Он не видел ни парашютов, ни других признаков приземления диверсантов. Отправиться на помощь товарищам? Нет, этого делать нельзя, нельзя ломать схему блокирования района. Пока оперативники вылавливают парашютистов, автоматчики прочешут окрестности, замкнут кольцо окружения. И группе Сосновского ничего другого сейчас делать нельзя, кроме как сидеть в той точке, которая была им определена изначально. Михаил прислушивался к звукам перестрелки, радуясь, что большой стрельбы все же не слышно. Короткие очереди то в одном, то в другом месте говорили о том, что парашютистов находят, блокируют, берут.

— Смотрите, товарищ майор! — Солдат, лежавший рядом с Михаилом, показал пальцем вправо, где местность чуть понижалась.

Над снежным бугорком возле березы торчала голова в шапке. Человек не столько прятался, сколько пытался прислушиваться. Он то приподнимался, то снова опускался, крутил головой, подставляя то одно ухо, то другое. Кто это, случайный свидетель? В лесу в четыре часа утра? Голова вдруг исчезла и больше не появлялась.

— Остаетесь здесь, — приказал Сосновский бойцам. — Ваша задача — не пропустить диверсантов, которые могут попытаться выйти из окружения. Стрелять только по конечностям! Не забыли? Только по конечностям, а лучше — по ногам!

— Так точно, товарищ майор, — закивали бойцы. — Мы же понимаем — диверсанта надо брать только живьем, чтобы получить от него сведения. Нам объясняли. Можете не сомневаться, возьмем!

Сосновский снова встал на лыжи, сунул носки сапог в ременные крепления и, переложив пистолет в карман ватного бушлата, покатился чуть правее того места, где до этого показывалась голова. Человека он увидел буквально через пару минут. Тот тоже шел на лыжах и был уже метрах в ста впереди. Деревья здесь росли густо, и человека, которого преследовал Сосновский, можно было запросто потерять. Тем более ночью. И Михаил сразу взял левее, пытаясь найти лыжный след незнакомца. Это было просто, потому что снег в этой части леса лежал нетронутый, лишь изредка попадались следы мелких животных. Но вот и лыжня…

Он свернул на след незнакомца и побежал быстрее. Иногда скатывался с горок, где рельеф понижался, дважды находил места, где незнакомец падал. А ведь он не очень хорошо ходит на лыжах, с удовольствием подумал Михаил. И тут в голове мелькнула мысль: «А ведь это связник, он ведь ждал их. Связник и проводник! Значит, должна быть машина, но ее нет. И куда он так рванул на лыжах? Понял, что засада, что парашютистов ждали и всех задержали, и теперь уходит по запасному варианту?» Продолжая размышлять об этом, Сосновский все увеличивал скорость, разгоняясь на крутых спусках, чтобы сократить расстояние до беглеца.

Ах, черт, обернулся! Сосновский понял, что незнакомец наконец заметил преследование. Вооружен? Чем? Автомата при нем не видно, да и не должно быть, а вот пистолет вполне возможен, подумал Михаил. И когда незнакомец свернул вправо за небольшой бугор, он не пошел по его следу, а стал обходить бугор с другой стороны, надеясь, что удастся обогнать беглеца и преградить ему дорогу. Ну и не попасть под пулю, если тот решил устроить засаду — в лесу ночью ничего этому не мешает. Хотя скоро начнет светать.

И тут Сосновский снова увидел беглеца. Мужчина сбросил лыжи и уже садился за руль черной «эмки», стоявшей на заснеженной дороге. Выругавшись, Михаил побежал быстрее, оттолкнулся лыжными палками и стал съезжать к дороге, решая на ходу, что лучше сделать: поспешить или все же стрелять. В итоге решил поспешить, но когда съехал на дорогу, машина уже была далеко, чтобы пытаться в нее стрелять из пистолета.

Пороть горячку не стоило. Тут Сосновский вспомнил карту местности, которую они всей группой изучали перед этой операцией. А ведь дорога делает большую петлю, вряд ли беглец куда-то свернет раньше. Все занесено снегом, а к шоссе ему ехать долго. «И я успею добежать туда на лыжах», — вдруг понял Михаил и снова оттолкнулся палками. Склон был крутым, приходилось лавировать между деревьями, но он успешно выдерживал этот сумасшедший слалом. Дважды падал, но обходилось без травм и столкновения с деревьями.

Небо посерело, чувствовалось, что вот-вот взойдет солнце. И кайма неба у самого горизонта стала светлее. Последний спуск — и он будет на дороге! И тут Сосновский увидел одинокую полуторку. Каким лешим ее занесло сюда в такое время, почему шофер съехал с дороги в сугроб? Мужчина, одетый в обычную фуфайку, деревянной лопатой подкапывал снег под задним колесом машины. Да какая разница, главное, что машина тут оказалась очень вовремя, и «эмке» придется ее объезжать, сбавив скорость до минимума. «Уж я тебе не дам тут проехать», — злорадно подумал Михаил, съезжая с горы и останавливаясь у машины.

— Что, приятель, зарылся? — жизнерадостно спросил он, понимая, что шофер смотрит на него с недоумением.

— Ты откуда тут взялся? — удивленно спросил шофер, вытирая пот рукавом ватника. — Заблудился, штоль?

— Меня тебе бог послал, — отшутился Сосновский, обходя машину и постукивая сапогом по задним скатам. — Да, засел ты крепко.

В воздухе висела морозная тишина, и Михаил подумал, что на таком расстоянии стрельба тут наверняка была слышна. А этот человек ни о чем не расспрашивает. Значит, он просто его боится? Может быть. А вот сам он боится, что мужчина сможет выбраться из снега и уедет слишком рано.

— Залезай, я толкну, — махнул рукой Михаил, решив, что подкапывать рыхлый снег под колесом уже будет достаточно.

Шофер полез в кабину за «кривым стартером», ручкой которого снаружи заводится мотор. Вставив ручку, чуть провернул ее, почувствовав, что поршни встали как надо, а потом рывком крутанул. Мотор послушно заработал на высоких оборотах, и шофер поспешил в кабину убирать рукоятку подсоса и уменьшать обороты. Кивнув Сосновскому, он уселся на сиденье, и начались качели: вперед-назад, вперед-назад. Шофер добросовестно пытался вытянуть машину из снега. Сосновский делал вид, что упирается в задний борт, помогает вытолкнуть машину. Ей не хватало всего одного усилия, и когда он увидел, что из-за поворота показалась «эмка», сразу подналег плечом, и полуторка выбралась-таки на дорогу.

А вот теперь разъехаться будет трудно, усмехнулся про себя Михаил и подошел к кабине. Водитель открыл было рот, чтобы поблагодарить за помощь и явно добавить, что очень спешит, но Сосновский продолжал стоять, улыбаясь и не давая закрыть дверь, чем перекрыл половину дороги, правда, рискуя, что легковушка может ударить его бампером, сбросить с дороги и проскочить дальше. Примерно так оно и произошло. Шофер полуторки начал дергать дверь, пытаясь ее закрыть, и поворачивал голову назад, выглядывая из кабины. Сосновский, продолжая улыбаться с видом полного идиота, держал дверь, не давая ее закрыть. Он принялся расспрашивать, как далеко до железнодорожной станции, за сколько времени до нее можно дойти на лыжах и куда, собственно, едет шофер, не подбросит ли он его…

Вдруг раздался удар, и деревянная дверь полуторки разлетелась в щепки. Михаил успел только понять, что это легковушка ударила в дверь, вернее, в переднюю часть кузова. Наверное, и лобовое стекло пострадало.

И тут водитель полуторки неожиданно нанес сильный удар кулаком прямо в лицо Сосновскому, но он быстро увернулся от удара, перехватил руку противника, и тот вывалился из кабины на снег. Терять время было нельзя, размышлять о поведении водителя тоже. Но когда тот, легко поднявшись на ноги, вытащил из-за голенища сапога финку, Сосновский больше не сомневался. Выхватив пистолет, он просто выстрелил шоферу в ногу повыше колена, а когда тот закричал и упал на снег, зажимая рану, ударом ноги выбил из его руки финку, подхватил ее и, бросив на пол кабины, сказал:

— Я — майор госбезопасности. Хочешь жить — лежи здесь, я пришлю помощь.

Рванув с места полуторку, Сосновский двинулся вслед за легковушкой. Вот вам и вторая машина, подумал он. Сюда и должны были выйти парашютисты с контейнерами. А этот на «эмке» вывел бы их куда надо. И, скорее всего, ехать им далеко не пришлось бы, наверняка где-то в ближайшем населенном пункте у них лежка. Там бы и пересидели облавы и оттуда с документами постепенно перебрались бы в Москву. Если раненый с хорошей подготовкой, то ничего страшного, перетянет рану, и все. Сейчас главное — не упустить его, потому что он пока единственный, кто может привести к Фениксу.

С разгона Сосновский выскочил на шоссе. Машину занесло, и он едва не опрокинулся в кювет, но успел удержать полуторку и погнал ее дальше. Он не видел «эмки», но в том месте, где сам выезжал с проселка на шоссе, видны были следы колес, которые вели направо. Теперь скорее, гнать и гнать! Машин на шоссе еще нет, никто не помешает. Хотя хотелось бы встретить милицейский патруль или военный…

Солнце показалось наконец над горизонтом, и видимость улучшилась. Сразу стало видно все вокруг на сотни метров. Виден и черный бугор впереди на обочине… нет, в кювете! Когда буквально через пару минут Сосновский подъехал к этому месту, то понял все. Водитель не справился с управлением, машину занесло, и она опрокинулась, слетев с дороги. Правда, встала снова на колеса, но стекла разлетелись, крыша помята, и вокруг сильно пахло бензином.

Увязнув по колено в снегу, Сосновский добрался до машины. Водитель находился без сознания, уткнувшись окровавленным лицом в рулевое колесо. Он, это точно он, узнал незнакомца Михаил, стал дергать дверь, которая никак не открывалась, и вдруг услышал звук мотора и голоса. На шоссе остановилась военная машина, в кузове которой сидели бойцы, а из кабины высунулся офицер:

— Эй, что там? Живой?

— Лом есть или монтировка? — заорал Сосновский. — Тащи скорее, а то может загореться!

Из кузова попрыгали солдаты, один из них тащил лом. Офицер принялся командовать, и через минуту дверь умудрились вывернуть. Сосновский сразу схватил пострадавшего под мышки и вытащил на снег. Тут что-то ярко мелькнуло, и солдаты, подхватив и раненого, и Михаила под руки, потащили их наверх. «Эмка» взорвалась сразу, как только люди оказались на безопасном расстоянии.

Михаил обессиленно упал рядом с раненым, ухватив его рукой за край куртки, как будто боялся, что тот исчезнет. И только когда солдаты привели в чувство мужчину и стали перебинтовывать ему голову, он наконец достал удостоверение и, показав его офицеру, сказал:

— Товарищ капитан, нужна ваша помощь. Это диверсант, враг, а там, у леса, остался еще один с простреленной ногой. Далеко не уйдет, но от потери крови мы можем его потерять, а он нужен живой, понимаете?

— Все понял, товарищ майор госбезопасности, приказывайте, — кивнул командир.

— Дайте мне пару солдат в кузов, я смотаюсь туда и привезу его, а вы пока покараульте этого. В разговоры не вступать, глаз не спускать. Давайте-ка я его сначала обыщу. Среди них бывают такие фокусники, что и не снилось ни одному циркачу.

Как только раненого обыскали, офицер распорядился поднять его в кузов своей машины и держать под прицелом автоматов. Двух бойцов он отправил с Сосновским.

И снова гонка по рыхлому снегу, и снова машина не слушается, пытается съехать с дороги. Михаил вел машину, а сам мысленно приговаривал: «Только не исчезни, только не убеги! Сдохнешь ведь от потери крови. Дождись, и все будет хорошо». Человека на снегу он увидел издалека. Раненый шофер пытался передвигаться на трех конечностях. Простреленная нога волочилась за ним, почти не оставляя крови, значит, сумел перетянуть ее жгутом, значит, не все так плохо.

Он остановил машину и вместе с солдатами побежал по глубокому снегу к раненому. Тот успел отползти от дороги метров на двести, и назад его пришлось тащить волоком. Мужчина молчал, не задавая вопросов, не прося о снисхождении. Или придумывал себе оправдание, или решил вот так молча дожить до расстрела. «Ничего, — подумал Михаил, — Коган таких, как ты, в два счета раскалывает. Не на того нарвались, ребятки».

Александра Смирнова смотрела на рацию со смешанным чувством страха и облегчения. «Поверили! Поверили или просто будут использовать меня, а потом… Нет, такого не может быть, ведь я была честной с ними, я во всем созналась, раскаялась. В трусости, в слабости, в дурости своей. Все ведь как люди, а я…»

— Ну вот, теперь ты здесь будешь жить, — сказал Шелестов, прохаживаясь по комнате. — Жить и работать. Я рад, что ты решилась на это, рад, что ты нашла себя, Саша. Не многие могут вот так в этом страшном мире, но ты смогла, и теперь все зависит от тебя самой. Бери себя в руки, настраивайся. Через три часа тебе слушать эфир. С тобой здесь надежные товарищи, хорошие специалисты. Ты не будешь одна, и тебе всегда подскажут, посоветуют. Теперь это твой фронт, «Мария», личный твой фронт против фашистов и за твою Родину!

— Да, спасибо, гражданин начальник… простите, Максим Андреевич…

Шелестов приехал на Лубянку, когда Коган уже заканчивал работу с Адвокатом. Идя по коридору, он увидел, как мимо него провели двух диверсантов, взятых той ночью в лесу.

Коган сидел в комнате для допросов, откинувшись на спинку стула, и курил, что называется, в потолок, выпуская струи дыма строго вверх. В комнате было сильно накурено, и Максим даже закашлялся, помахав перед лицом рукой.

— И дым отечества нам сладок и приятен? — усмехнувшись, спросил он.

— М-да, — неопределенно ответил Коган, — приятен. Слушай, а когда Платов вернется?

— Есть новости или какие-то неприятности? — спросил Шелестов и кивнул на дверь: — Слушай, пойдем отсюда. Дышать же нечем.

— Ну а кто говорил про «дым отечества»? — рассмеялся Коган, затушив в пепельнице папиросу.

— Так то дым отечества, а ты же куришь табак, который привезен из-за океана. Не наше это отечество, чуждое оно нам!

— Ага, как и картошка, как кофе… что там еще привезли из-за границы к нам в Россию-матушку? Ну ладно, это все пустое. Есть примерный список ответственных работников ряда наркоматов, кому делались красивые, а порой и дорогие подарки — из числа тех, что добывали скупщики Адвоката. Ну и я в том числе, но немного.

— Ты думаешь, что Феникс лично им дарил? — удивился Шелестов. — Тебе Адвокат так сказал? Врет же!

— Нет, он как раз только иногда передавал, был в роли посыльного, причем безымянного. И он, и кое-кто из его людей. А презентовал, я думаю, все же Феникс. Надо понять, за какие заслуги они получали эти подарки. Заслуги или услуги. Это знает только Феникс, а Минаев не знает, он только добывал их. И вот нам с тобой предстоит познакомиться с этими людьми и понять, какую услугу они могли оказать Фениксу.

— Обыск? — сразу же спросил Шелестов. — Слушай, а если не сам Феникс, если кто-то другой вроде от своего имени? Не станет же он так открыто подставляться.

— Может, и не станет. Не уверен, — покачал головой Борис. — С обыском я тоже не торопился бы. Может быть и какая-нибудь оперативная комбинация…

Глава 9

Платов был хмур и крайне сосредоточен. Его глубоко посаженные глаза сейчас не выражали ничего, кроме глубокого размышления где-то там, в недрах его удивительного мозга. Сидя за столом, комиссар госбезопасности уже минут десять просматривал список ценных вещей, которые были добыты скупщиками под руководством Адвоката-Минаева. Список был не очень большой, всего двадцать одно наименование. Рядом был и второй список, который объединял в себе вещи, проданные на черном рынке через посредников различным коллекционерам и любителям старины.

— Хорошо, я еще подумаю об этом, — наконец сказал он и отложил список. — Примерно половина из перечисленного может заинтересовать конкретных людей, о которых я сразу подумал. Я сам этим займусь, продумаю оперативные ходы, как попасть в дом, как увидеть и так далее.

— Так кто же все-таки этот Феникс? — спросил Шелестов. — Удалось найти людей с такой фамилией и инициалами среди старших офицеров медицинской службы?

— Удалось, — спокойно ответил Платов, снова взял в руки список, но потом окончательно отложил его в сторону и посмотрел на оперативников. — Гусев, говорите? Гусевых много. Но вот среди них Иван Спиридонович, дослужившийся до звания полковника медицинской службы, всего один. И служит он, Максим Андреевич, как вы и предполагали, в Главном военно-санитарном управлении Красной армии.

Вся группа с шумом выдохнула, и оперативники с волнением переглянулись. Неужели все, неужели нашли, задержали врага? Успели! Буторин локтем толкнул Когана, кивнул на Шелестова, и тот слегка улыбнулся — мол, кто бы сомневался — Максим у нас голова!

Атмосфера воодушевления держалась недолго.

— Но полковник Гусев Иван Спиридонович, — продолжил Платов, — успел скрыться, видимо, почувствовав, что петля вокруг его шеи стягивается. Надо отдать должное, выдержка у него железная, и скрылся он в самый последний момент.

— Как скрылся? — Шелестов даже привстал со стула. — Исчез, сбежал?

— Ну почему сбежал, — качнул Платов головой, — просто убыл в командировку.

В кабинете комиссара госбезопасности повисло напряженное молчание. Платов понял, что без пояснений не обойтись, подошел к карте на стене и карандашом обвел участок западнее Карпат.

— Началась Будапештская операция, Красная армия активно освобождает Венгрию от нацистов. Естественно, подготовка велась в том числе и по линии Главного военно-санитарного управления, многое планировалось. Мне вовремя удалось создать условия повышенной секретности подготовки, убедить в этом Берию. И когда Гусев, он же Феникс, понял, что неожиданно возникли барьеры на пути получения информации, то он правильно расценил ситуацию и решил скрыться. Наиболее удобный способ — уехать на фронт. И полковник медицинский службы отпросился в действующую армию, именно в Венгрию, чтобы курировать там развертывание и работу госпиталей. У нас постоянно формируются новые санитарные поезда, особенно когда фронт пересек государственную границу. Убыл он на санитарном поезде, который только что был сформирован в Москве.

— Надо срочно телеграфировать на ближайшую станцию, задержать его! — первым заговорил Буторин.

— А если у какого-то уполномоченного СМЕРШ не хватит сообразительности или опыта? — с укором посмотрел на друга Коган. — Вдруг упустит, и тогда нам Гусева вообще не найти. Ты же знаешь, Виктор, что в СМЕРШе очень большие потери в связи с активизацией диверсионной работы немецкой разведки. В тыловых районах после того, как фронт отодвинулся на запад, остается много банд националистов, окруженных немецких подразделений, которые пытаются вырваться. И отделы НКВД пополняются боевыми офицерами, у которых огромный боевой опыт, но мало опыта оперативной работы. Трудно вытравить из фронтовика, чтобы он не нажимал на курок при виде врага. За годы войны каждый увидел столько всего… — покачал он головой.

Но тут продолжил Шелестов:

— Ясно, что нужно ехать за ним, отыскать и взять незаметно и грамотно. Но не это главное. Гусев, он же Феникс, скрылся, он вышел из игры, он уже не так опасен, как его сеть, которая осталась здесь, и мы не знаем, а вдруг он оставил вместо себя преемника, вдруг часть сети осталась и действует. Нам еще предстоит разобраться с тем, кого он завербовал, кого использовал. Тут зачищать надо, в Москве.

— Совершенно верно, — согласился Платов. — Поэтому Шелестов и Коган остаются в Москве, а Буторин и Сосновский отправляются вслед за Гусевым. Через два часа вы вылетаете на военном самолете. Перед вылетом получите данные о санитарном поезде, его литерный номер, фамилии начальника эшелона, главного врача. В штабе фронта будут знать о вашем прибытии и окажут всю возможную помощь. Но пока информация не разглашается. По мере возможности вам будет сообщаться, какие станции прошел санитарный поезд ЛМ-410.

Платов разработал несколько приемов, в результате которых его доверенные люди смогли побывать в домах у тех, кто, по имеющимся сведениям, получал подарки из числа ценностей, добытых скупщиками Адвоката-Минаева. Они вместе с Шелестовым и Коганом тщательно анализировали каждую личность, пытаясь понять, какую помощь тот или иной человек мог оказать Гусеву в его диверсионно-разведывательной работе. Часто приходилось соглашаться, что человек, получивший от Гусева подарок, просто числился в «должниках», к нему можно было обратиться позже, по мере необходимости. Этих пока не трогали, но вот начальник автохозяйства Аникин заинтересовал сразу. Именно в его подчинении находилась та самая санитарная машина, сгоревшая на зимней дороге. С ним Шелестов беседовал сразу после того происшествия. Теперь состоялась новая встреча.

Жена Аникина работала поваром в военном госпитале, пришлось в нужный момент устроить так, чтобы ее задержали на работе на один час. Шелестов позвонил в дверь и услышал торопливые шаги, а потом голос Аникина:

— Люсенька, я же просил тебя не забывать ключи!

И когда дверь открылась, перед оперативниками предстал невысокий, полненький мужчина с волосами, торчавшими в разные стороны на лысеющем черепе. Одет он был в домашнюю пижаму и тапочки на босу ногу. Руки держал перед собой, чтобы не испачкаться. На пальцах, судя по запаху и цвету, остались следы машинного или ружейного масла.

— Вы? — удивленно произнес Аникин, посмотрев на Шелестова, а потом на Когана. — Простите, я не ждал вас. Вы не предупредили…

— А мы часто приходим без предупреждения и еще чаще — неожиданно, — ответил Шелестов и решительно шагнул в квартиру, отстраняя рукой хозяина. — Вы один дома?

— Нет… то есть да, но сейчас придет с работы жена, — торопливо заговорил Аникин, пытаясь увести гостей в сторону кухни.

— Она немного задержится в госпитале, — сказал Коган, осматриваясь в квартире, — поэтому у нас с вами будет время поговорить.

— Если вы по поводу того несчастного случая с машиной, которая загорелась, — начал было Аникин, но Шелестов перебил его:

— И насчет той машины, и много еще о чем надо поговорить с вами, Максим Иванович. Ну, показывайте, чем вы тут на досуге занимаетесь? Швейную машинку смазываете?

— Я? То есть нет, — заволновался Аникин. — То есть да… Туда не стоит, там не убрано, вы проходите вот в гостиную, а то, может, и на кухню, я чай поставлю. Простите…

Последний возглас был в сторону Когана, который бесцеремонно открыл дверь в другую комнату. Аникин сразу сник, даже плечи опустились. Шелестова удивила эта метаморфоза, и он тоже заглянул в комнату. На столике была расстелена газета, на которой лежал разобранный пистолет времен войны 1812 года, рядом красовались масленка, ветошь и кое-какие приспособления для разборки и чистки оружия.

— Ну, вот об этом и еще о кое-каких подарках мы с вами и поговорим, Максим Иванович, — положил он тяжелую руку на плечо хозяина квартиры, заставил его войти в комнату и произнес: — Ну, расскажите нам, откуда у вас такая старинная вещь.

— Господи, — попытался отмахнуться Аникин, — да я уж и не помню, где нашел. Столько времени ухаживал, отчищал от ржавчины. Прямо гордость моя!

— Не поминай всуе господа нашего, — строгим голосом проговорил Коган и для важности поднял вверх палец. — Но поскольку верующих среди нас нет, то считайте это шуткой. А если серьезно, гражданин Аникин, то нас интересует, кто вам подарил этот раритетный пистолет, а также саперный французский тесак времен войны 1812 года. Все, кстати, в отличном состоянии. Что от вас попросили в ответ, какую услугу? А?

— Да вы что… — привычно хотел возмутиться Аникин, но тут снова вспомнил, что перед ним не соседи по лестничной площадке, не местный участковый, а офицеры НКВД. И от этой мысли, да еще при воспоминании о сгоревшей вместе с водителем Лопатиным машине ему стало не по себе.

— Сядьте, — приказал Шелестов, почти толкнув Аникина на диван, а сам уселся в кресло напротив хозяина квартиры. — Сейчас я вам кое-что скажу, а потом вы оденетесь и поедете с нами. А вот вопрос, куда именно вы поедете, решится в ближайшие две минуты: или в камеру, или в кабинет майора госбезопасности Когана для дачи официальных показаний и проведения очных ставок. Так вот, гражданин Аникин, пистолет и тесак вы получили в подарок от полковника медицинской службы Гусева. Он прекрасно знал, что вы еще с гражданской войны коллекционируете оружие, и преподнес вам эти раритеты. А в ответ попросил вас об услуге — отпускать санитарную машину с водителем Лопатиным иногда в распоряжение Главного военно-санитарного управления Красной армии. В частности, в его распоряжение — полковника медицинской службы Гусева Ивана Спиридоновича. Машина сгорела, потому что водитель Лопатин ее поджег и столкнул в кювет. А в машине было тело бездомного пропойцы, которое сгорело до неузнаваемости. Видите ли, гражданин Аникин, Лопатин — вовсе не Лопатин, у него другая фамилия. И взять его на работу вас тоже попросили. Кто попросил?

— Из милиции, — опустив голову, ответил хозяин. — Полковник милиции Свиридов, начальник районного отделения. Он сказал, что Лопатин — фронтовик, надо устроить его, потому что он с войны вернулся, а ни дома, ни семьи. Куда человеку податься. Я дело доброе хотел сделать для фронтовика…

— А разве добрые дела у нас делаются по чьей-то личной просьбе, официальные документы уже не используются в нашей стране? Куда ездила ваша санитарная машина, по каким маршрутам вы выписывали ей путевые листы?

— Я… — Аникин совсем сник. — Я не выписывал. Я бланки путевых листов с печатями отдавал Лопатину, а он сам их заполнял.

— И сдавал вам? — оживился Коган.

— Нет, он не возвращал, — еще тише ответил Аникин. — Я их и не видел, я подшивал другие, которые сам выписывал задним числом по городским поездкам.

— И вы не знаете, куда ездила ваша машина?

— Нет, я не спрашивал. Неудобно было, ведь он…

— Одевайтесь! — приказал Шелестов.

Фотографии двух старинных икон и одного молитвенника сделали еще тогда, когда их «раздобыл» Коган. Адвокат подтвердил, что по приказу Турминова передавал их полковнику милиции Свиридову. На нескольких предъявленных Минаеву фотографиях он сразу опознал полковника, даже добавил, что отдаст все это старушке-матери, которая с возрастом стала верующей, но ему приходилось это скрывать.

То, что полковника Свиридова вызвали на Лубянку, его не удивило. Много вопросов приходилось ему решать с разными ведомствами, включая и НКВД. Он предполагал, что предстоит какая-то совместная операция, для которой он должен будет, как обычно, выставить оцепление. Но каково было удивление Свиридова, когда его привели в кабинет комиссара госбезопасности. Полковник сел на предложенный ему стул у стола для совещаний и вопросительно посмотрел на Платова.

— Покажите, — сказал Платов Шелестову.

Максим подошел к столу и стал выкладывать перед Свиридовым фотографии подаренных ему икон и молитвенника. Фотографии были сделаны с разных ракурсов и даже с криминалистической линейкой для представления о размерах подарков.

Свиридов побледнел и поджал губы.

— Вижу, что узнали подарки, — строго сказал Платов. — Но хочу вас предупредить, что вы сейчас рискуете не партбилетом и не должностью. Мы с уважением относимся к сыновним чувствам и возрасту вашей матушки Пелагеи Дмитриевны. Вы же для нее получали эти подарки…

— Я не понимаю вас, товарищ комиссар госбезопасности, — ответил Свиридов, опустив голову и набычившись, отчего шея его стала багровой. — Если это нарушение закона, тогда предъявите мне статью Уголовного кодекса, которую я нарушил. Если это считается дискредитацией звания сотрудника полиции, то пусть меня разбирает товарищеский суд. Что происходит? Я не понимаю.

— А я вам объясню, — кивнул Платов. — А вы слушайте и старайтесь вникнуть в ситуацию. Мы пригласили вас, чтобы разобраться в вопросах, которые относятся к нашей компетенции. Это на случай, если вам вздумается заявить, что мы тут все бездельники и даром хлеб едим. Так вот вера в Бога вашей престарелой матери не относится к нашей компетенции, нам бы со своими вопросами разобраться! Подарки, которые вам преподнес полковник медицинской службы Иван Спиридонович Гусев, дарены не просто так, а со смыслом. Вы вот побледнели сейчас, Павел Гордеевич, и это правильно, потому что наступает момент, когда вы должны определиться, к какому понятию вам примкнуть: или стать свидетелем и даже жертвой обстоятельств, чужого шантажа, или врагом, который по указке вражеского агента творил беззаконие, используя свое служебное положение. Или вы нам помогаете добровольно, честно и активно, и тогда мы работаем вместе, или вы увиливаете, врете, и тогда мы доказываем вашу вину, и вы становитесь преступником, подследственным, а главное, нашим врагом. Ну, Павел Гордеевич, вы нам коллега из смежного ведомства или враг?

— Я не враг, — хрипло произнес Свиридов и стал нервно откашливаться. Шея у него снова сделалась пунцовой. — Он угрожал мне, я боялся, что… меня не поймут. Думал, что это просто… что это не имеет отношения к таким вопросам, как измена Родине, только как должностное нарушение.

— Когда это началось, рассказывайте! — потребовал Платов.

— Когда гражданская война закончилась, с беспризорностью стали бороться. Меня один человек из Наркомпроса попросил сделать документы беспризорнику, сказал, что умный, толковый парень, учиться хочет, мечтает стать доктором. Сроки поджимали, уже набор шел. Меня убедили, и я сделал ему документы на имя Гусева Ивана Спиридоновича. Он и правда поступил в медицинский, я с ним виделся несколько раз, следил за его судьбой. Действительно толковый был парень.

— Кто вас просил за беспризорника? — спросил Шелестов.

— Горюнов его фамилия. Он, как говорили, еще в 41-м под Москвой погиб. И Мария Ивановна Егорова тоже просила.

— Дальше, дальше что было? — поторопил полковника Платов. — Я же вижу, что у вас на этом история не закончилась. Вы вот так просто ради беспризорника нарушили служебный долг?

— Нет, мне помогли с лекарствами для жены. Она тогда слегла с чахоткой. У нас достать было невозможно, а мне Горюнов достал. Я тогда был в полном отчаянии…

— И как, помогли лекарства? — поинтересовался Шелестов. — Жена выздоровела?

— Нет, не успела, — помотал головой полковник. — Она через полгода погибла в результате несчастного случая. А потом… потом…

И тут Свиридова как будто прорвало. Он стал рассказывать, сбивчиво, нервно потирая то руки, то щеки. Рассказал, что случайно встретил Марию Ивановну на улице. Она была убита горем, потому что Ванечка Гусев пропал без вести на финской войне. Он окончил медицинский институт, стал военным врачом и поехал на войну…

А спустя год явился другой человек с документами Ивана Спиридоновича Гусева и пригрозил разоблачением за подделку документов, приобретение ворованных лекарств и связь с Горюновым, который, по его сведениям, был врагом, засланным в Советский Союз. Свиридов старательно описывал свои терзания и мучения. Пытался объяснить, почему не пришел в органы, не доложил и при этом всячески избегал объяснений причин собственного карьерного роста, движения по служебной лестнице.

— Может, это и был тот самый Иван Гусев? — спросил Шелестов. — Несколько лет прошло, человек побывал на войне, вот вы его и не узнали.

— Нет, — покачал головой Свиридов. — У Гусева не было одной фаланги на большом пальце и на брови небольшой шрам.

— И? — поднял брови Платов. — Он искал Егорову?

— Да, он хотел найти Марию Ивановну, говорил, что скучал по ней, что он ей должен за свою юность, и еще какую-то чепуху нес.

— Почему же чепуху, он прекрасно играл свою роль, — со злостью заметил Шелестов. — Вы ведь сделали вид, что поверили, и дали ему адрес старой учительницы Егоровой?

Свиридов около минуты сидел, молча глядя на свои руки, потом медленно кивнул. Шелестов смотрел на этого человека и думал о том, что, заботясь о своей старушке-матери, отдавая ей свой святой долг сына, он предал другую старую женщину, понимая, что этот человек, выдававший себя за Гусева, постарается избавиться от нее как от ненужного свидетеля. Ведь сам Свиридов у него, образно говоря, в кармане, он уже запачкан, поэтому не выдаст. Для него продвижение по служебной лестнице важнее людей, ради которых он служит в милиции…

Самолет, тяжело урча моторами, набирал высоту над заснеженной Москвой. Внизу — затемненный город, лишь редкие огни светомаскировки мерцают в предрассветной мгле. Сосновский и Буторин смотрели вниз, на столицу. Москва перестала быть прифронтовым городом. Страшно подумать, как близко подошли к ней немцы. Но все позади. Благодаря мужеству жителей столицы, бойцов и командиров Красной армии враг был отброшен, а потом и вовсе изгнан с советской земли. Москва постепенно преображалась, снова становилась мирным городом. А оперативники сейчас летели на запад, туда, где земля изуродована войной, где каждый километр — напоминание о цене победы.

Самолет миновал окраины столицы. Под крылом стали проплывать заснеженные деревни — избы, утопающие в сугробах, дымок из труб. Но здесь никуда не спрятаться от следов, которые оставила война, — редкие, но четкие линии окопов, зенитные расчеты на опушках, на железнодорожных узлах эшелоны с углем, платформы, груженные танками Т-34, вагоны-теплушки с красноармейцами. Всё в движении, всё работает на фронт. Но чем дальше на запад, тем чаще встречаются черные шрамы прошлых пожарищ — сгоревшие составы, разбитые станции…

Здесь война прошлась дважды — в 1941-м и в 1943-м. Теперь под крылом самолета — мертвая земля и следы тотального уничтожения: города-призраки — Вязьма, Ржев. Остовы домов, зияющие пустыми глазницами окон. Лишь кое-где видны люди — копошащиеся в развалинах, разбирающие завалы. Деревни, которых больше нет, — печные трубы, торчащие из снега, как надгробия. Иногда — свежие могилы с красными звездами. И дороги войны! Растянувшиеся на десятки километров колонны грузовиков, тягачей с орудиями, санитарные автобусы. А рядом — брошенная немецкая техника: перевернутые «Фердинанды», сгоревшие «Пантеры», застывшие в снегу как памятники собственному поражению.

Сколько операций позади, смертельно опасных, сложных, часто практически невыполнимых. Для оперативников группы Шелестова эти картины — не просто пейзаж. Это своего рода отчет о том, какую цену заплатила страна, чтобы дойти сюда. Разрушенные города, сожженные деревни, бесконечные эшелоны с ранеными — все это результат войны, которую они ведут не только на фронте, но и в тылу.

Но самое страшное — глаза людей, тех, кто выжил в период оккупации, под бомбежками. Глаза, полные ужаса и надежды. Они смотрят в небо, видят пролетающий самолет и, может быть, думают о том, что война скоро закончится, а может, кому-то уже и не верится в это. Смертельная усталость — что это такое, знают только те, кто пережил смерть.

Буторин смотрел, как искрится внизу снег под лучами утреннего солнца. Они с Сосновским так и не сомкнули глаз во время полета. Говорить из-за шума моторов было трудно, но мысли о предстоящих поисках не давали покоя. Искать иголку в стоге сена проще. Тем более что этот Феникс-Гусев явно хорошо подготовленный агент.

Неожиданно открылась дверь кабины, и к пассажирам вышел штурман.

— Товарищ майор! — Штурману пришлось кричать, чтобы Буторин его услышал. — Для вас «радио» из Москвы!

— Что там? — так же громко пришлось кричать Виктору.

Штурман протянул листок бумаги, на котором неровным, торопливым почерком был написан текст сообщения:

«Буторину, Сосновскому. Гусев отстал от эшелона в городе Клинцы. Начальник эшелона телеграфировал в Клинцы, чтобы Гусеву помогли добраться до Гомеля, где эшелон задержится на пополнение запасов угля, воды и санитарного инвентаря. Платов».

Буторин, прочитав текст, протянул бумажку Сосновскому, а сам прокричал штурману:

— Запрашивайте посадку в Клинцах, меняем курс!

— В Клинцах нет аэродрома, — помотал головой штурман. — Ближайший — в ста восьмидесяти километрах, в Добруше, под Гомелем.

— Скажи командиру, что нужно садиться в Клинцах! — развел руками Буторин. — Думайте, хлопцы!

Штурман кивнул и ушел в кабину. Через пару минут самолет изменил курс, ложась на правое крыло. Сосновский хотел было спросить, а как же транспортный самолет будет садиться, но снова кричать не хотелось. В конце концов, зачем ломать голову над тем, что от тебя не зависит, и думать о том, чего ты не умеешь. Если будут садиться, значит, пилоты знают, что сесть можно. Через двадцать минут самолет сел в чистом поле. Посадка получилась довольно мягкой, и оперативникам захотелось поблагодарить пилотов. Но когда они увидели, что самолет замер на снегу всего в двадцати метрах перед большой авиационной воронкой, внутри у обоих похолодело. Заметить присыпанную снегом яму сверху невозможно. Чудо, что самолет остановился раньше.

— Ну вы и фокусники! — пожимая пилотам руку, сказал Буторин. — Спасибо за такую ювелирную работу. Взлететь-то сможете?

— Нет, — с улыбкой помотал головой молодой пилот с двумя орденами Красной Звезды на гимнастерке. — Вы своим делом занимайтесь, а мы тут разберемся. Грузовик найдем, чтобы хвост нам развернул назад по ветру. По своим же следам и взлетим! Удачи!

До железнодорожной станции идти было меньше километра. И оперативники, поправив за спиной вещмешки, быстрым шагом двинулись к Клинцам. Станция вовсю работала: маневровый паровоз формировал какой-то эшелон, со стороны стрелки, пыхтя белым паром, паровоз втягивал товарный состав. На встречной ветке ждал своей очереди пассажирский поезд на Москву.

Оперативники разыскали начальника станции. Седовласый мужчина в черной железнодорожной шапке, сдвинутой на затылок, говорил одновременно по двум телефонам и успевал покрикивать в коридор, где девушка с каким-то парнем тоже пытались связаться с диспетчерской другой станции.

Оперативники вошли в кабинет, и Сосновский сразу плотно прикрыл за собой дверь. Начальник станции бросил взгляд на двух офицеров с майорскими погонами и, быстро закруглив оба разговора, обратился к ним:

— Слушаю вас, товарищи? Почему ко мне, почему не к военному коменданту?

— Москва, Главное управление НКВД, — сунув ему под нос удостоверение, представился Буторин. — Дело секретное и должно решиться по гражданской линии. У вас есть информация о полковнике медицинской службы…

— Гусеве? — сразу ответил начальник станции. — Есть, конечно, о нем сообщили, да только он не явился, но никто помощи не просил. Я послал ребят посмотреть на вокзале, на территории, нет ли там военного врача. Никого не нашли. А что случилось? Пожаловался кто?

— Послушайте, — Сосновский покосился на расколотую табличку от двери, лежавшую на соседнем столе, — э-э, Матвей Степанович! Никому ни слова. Обо всем, что услышите, тоже. Связь с Москвой у вас есть?

— Как не быть, обязательно есть!

Через пять минут в Москве Платов поднял трубку телефона, и Буторин коротко доложил ему, что Гусев помощи не просил и, видимо, исчез преднамеренно. Правда, проверить все равно стоит, может быть, он и правда отстал случайно, но уже нагнал свой эшелон на какой-нибудь попутной машине или товарным составом, воинским эшелоном.

— Вы в Клинцах, у начальника станции? — спросил Платов. — Оставайтесь в его кабинете, не светитесь там пока. Ждите моего звонка.

Начальник станции быстро организовал чай в стаканах с подстаканниками и бутерброды. Колотый крупными кусками сахар принесли отдельно в блюдечке…

А в Москве в это время кипела работа. В кабинет Платова доставили офицера, который организовывал и отправлял литерный ЛМ-410 и которого, естественно, хорошо знал начальник эшелона. Беспокойство об отставшем полковнике Гусеве было естественным, но особой паники никто не высказывал, такое часто бывает. И вообще, что может случиться? Ну, догонит, конечно, начальство пожурит Гусева — не трагедия. Расспросив о том, как идет погрузка санитарного инвентаря, о готовности операционных и помещений для раненых, представитель управления задал вопрос и о Гусеве. Тот так и не нашелся. Он пообещал разобраться и лично помочь полковнику медицинской службы вернуться, а начальнику эшелона предложил не волноваться по этому поводу и ни секунды не тратить лишней. На фронте санитарные эшелоны очень ждут.

Пока оперативники ждали информации от Платова, у начальника станции телефоны не умолкали. Звонки раздавались ежеминутно, и каждый раз Буторин с Сосновским отставляли стаканы с чаем и вопросительно смотрели на хозяина кабинета: «Не нас?» Через двадцать минут наконец позвонил Платов.

— Все в порядке, Виктор Алексеевич, — обнадежил он. — Гусев не прибыл на станцию к эшелону. Он пропал. Примерно такого развития событий я и ожидал. Действуйте там по обстановке, но очень быстро. Есть у меня подозрения, что этот побег произошел не просто так, не по настроению. Это подготовленный вариант. Напомню лишь одно — Феникс нужен живым, и только живым. Радиоигра началась. Районному отделению НКВД отправлено сообщение. Они вас там будут ждать, если решите к ним обратиться за помощью. Все, удачи, товарищи!

Буторин повесил трубку и поднялся со стула. Начальник станции выжидающе посмотрел на офицеров, понимая, что случилось что-то важное и, наверное, ему придется этим майорам помогать.

— Матвей Степанович, — просовывая руки в лямки вещмешка, сказал Буторин, — вы человек ответственный, на ваших плечах большое и неспокойное хозяйство. Мы с вами откровенно говорим, но ни слова никому о причинах нашего визита. Сами никого не расспрашивайте о полковнике медицинской службы. Кого надо, мы спросим сами. Но если услышите или увидите кого-то похожего, то в лепешку расшибитесь, но нам сообщите. Мы пока будем на вашей станции.

— Все понимаю, товарищи, — серьезно ответил мужчина, поднимаясь и одергивая полы пиджака, как будто это гимнастерка под ремнем. — Дело, как говорится, государственное. Война идет. Понимаю, не сомневайтесь!

Расспрашивать оперативникам все же пришлось. Если человек сошел на этой станции, то отправиться он мог куда угодно, как говорится — на все четыре стороны. Но вот куда именно и на чем? Пешком, на попутной машине, на санях местного жителя? Вариантов много, но самое главное — направление. Либо в городок Клинцы — а до него по шоссе два километра, либо в другом направлении. В Клинцы Гусев вряд ли направится — маленький населенный пункт, тут все друг друга в лицо знают, а уж милиция точно заметит чужака, да еще в военной форме с погонами полковника. Нет, Феникс постарается покинуть станцию как можно быстрее и исчезнуть. Не будет он мелькать в населенных пунктах в этом районе.

Оперативники разделились, и каждый стал проверять свой сектор территории и строений. Буторин наведался к военному коменданту станции, пообщался с ним на тему, как отсюда можно уехать, как часто следуют поезда и есть ли где остановиться на пару дней. Несколько раз он подводил разговор к нужной теме, но старший лейтенант с двумя нашивками за ранения так и не отметил, что появлялся полковник медицинской службы, да и вообще старшие офицеры здесь редкость.

В медицинском пункте Буторин обратился к немолодой женщине-фельдшеру, пожаловавшись на болевшую руку — якобы упал и теперь беспокоится, не перелом ли. Пришлось снимать шинель, гимнастерку. Женщина прощупала руку, а Виктор старательно ойкал в нужный момент. Фельдшер неодобрительно хмурилась, когда слышала эти звуки, но от комментариев воздерживалась. Наконец она разрешила одеваться и сказала:

— Ничего у вас там не сломано. Был бы перелом, вы бы так не ходили, да и следы на коже были бы: и покраснение, и синяк, вплоть до почернения. А у вас даже ушиба нет. Растяжение, скорее всего. Хотите, я вам фиксирующую повязку наложу, а то разбередите, и заживать долго будет.

— А? Да нет, спасибо, — заулыбался Буторин. — Я буду осторожно себя вести, постараюсь не травмировать руку. Что же я, здоровый человек, с повязкой буду щеголять, у меня тут в попутчиках полковник медицинской службы, засмеет еще.

И снова, как ни пытался Буторин перевести разговор на этого гипотетического полковника, никакой реакции не последовало.

Выйдя на улицу, Виктор увидел двух бойцов, перекуривающих у стены. Достав папиросу, он подошел к ним, попросил прикурить и чуть задержался, перебросившись несколькими словами о погоде, о скорой победе, заодно спросил, не видели ли бойцы тут высокого офицера, попутчик, мол, потерялся на станции. И снова безрезультатно. Офицеры тут вообще, как он понял, редкость, если только с подразделением каким-нибудь. Пассажирские поезда останавливаются редко, в основном проходящие эшелоны.

У Сосновского тоже дела шли не очень хорошо. Он уже час описывал круги по станции, но результата никакого. На окраине станции он заметил четырех мальчишек лет семи-восьми, которые дурачились в снегу, катались на фанерках с небольшой горки. Мороз, одеты в старые, не по размеру, валенки, штопаные-перештопаные пальтишки и фуфайки, шапки, вытертые до самой кожи, а им все нипочем! Дети, они и во время войны дети. Снежная горка — это ли не самая главная радость и забава всей детворы во все времена. Наверное, она из года в год насыпается у этого забора, где у маленькой станции стояли четыре деревенских дома. Как они тут выжили во время войны, непонятно. И станция уцелела, и домики. Наверное, просто повезло, что не бомбили ее, не проходили здесь бои, а пронеслась война в одну сторону, потом откатилась назад, не тронув жилье.

Четверо ребятишек — два мальчика и две девочки лет семи-восьми — с визгом и смехом скатывались вниз, не обращая внимания на пронизывающий ветер и колючий мороз.

Одного мальчугана, как понял Сосновский, наблюдая за детьми, звали Ванька. Самый бойкий из всех, в старой отцовской фуфайке на вырост, подпоясанной веревкой, он лихо управлял самодельными санками, сделанными из деревянного ящика. Его рыжие волосы торчали из-под стеганой шапки с оторванными ушами, а щеки горели румянцем.

Второй, верный друг Петька, был одет в ватник с вылезающей из прорех ватой, а на ногах валенки с дырками на подошвах. Он катался на куске фанеры, отчаянно балансируя, чтобы не перевернуться. Кажется, они спорили с Ванькой, кто храбрее, и им было важно, чтобы это поняла девочка Нинка. Худенькая и быстрая, в платке, завязанном поверх рваного пальтишка, она смеялась звонко, как колокольчик, и носилась с ледянкой — старым корытом, которое скользило быстрее всех, но каждый раз норовило выбросить ее в сугроб. С завистью смотрела на других самая младшая — Зойка. Самая маленькая, в чужом валенке на одну ногу и в лапте на другую, она упрямо карабкалась вверх и не отставала от старших.

Им, конечно, было холодно. Руки замерзали в худых рукавицах, носы краснели, а пустые желудки временами урчали — но кто думал о еде, когда вокруг столько веселья?! Они гоняли друг друга, падали в снег, смеялись до слез, а потом снова лезли на горку, отряхиваясь. Изредка мимо проходили взрослые — женщины с узлами, солдаты с котомками — и улыбались, глядя на ребятишек. Война где-то далеко, а здесь, на этой станции, жизнь теплилась. Дети умели радоваться несмотря ни на что.

И когда вдалеке гудел паровоз, Ванька кричал: «Еще разок — и домой!» Но все знали, что «разок» повторится еще раз десять, пока не стемнеет, или пока кто-нибудь не поймает их за шиворот, чтобы оттащить в избу греться. А пока — снег, скорость, веселье и ветер в ушах. И ощущение, что этот день будет длиться вечно.

— Ух ты! — Сосновский подхватил самую младшую из девчонок, когда она кубарем полетела в снег. — Ты что же, малявка, ничего не боишься? Утонешь по самые уши!

— А они у меня под шапкой, — бойко отозвалась девочка.

— Дяденька, а вы военный? — подошли мальчишки, с интересом глядя на Сосновского, и стали помогать отряхивать от снега младшую девочку.

— Военный, — кивнул он и показал на свой погон. — А вы в званиях разбираетесь? Ну-ка, кто скажет, какое у меня звание?

— Генерал! — выпалила девочка и звонко рассмеялась.

— Глупая, он майор. Мой папка тоже майор! — насупился старший из мальчиков.

— И где твой папка, воюет? — спросил Сосновский и вытащил из кармана перочинный ножик. — Подарю тому, кто скажет, сколько звездочек на погоне у подполковника. Ну?

Первым снова ответил старший мальчик:

— Две!

Сосновский рассмеялся, протягивая ему свой ценный подарок:

— А с тремя звездочками погоны видел когда-нибудь? С тремя звездочками — это кто?

— Это как у того дяденьки, который тут был недавно, — добавил Петька и толкнул друга в плечо. — Помнишь, я тебе показывал, а ты еще сказал, что сейчас за ним много солдат пройдет, потому что полковник — это целый полк солдат!

Сосновский с шумом выдохнул, боясь спугнуть удачу. Он стал расспрашивать, когда они видели тут полковника, какой он из себя, куда пошел. И выяснилось, что полковник забрался в кузов грузовой машины и уехал по дороге как раз мимо горки, на которой катались дети.

— А может, вы и номер запомнили, который был написан на машине? — на всякий случай спросил Сосновский, хотя особо не рассчитывал на удачу, ему и так повезло с этими наблюдательными ребятишками.

— Не, мы не видели, — затрещали девчонки.

— Это вы не запомнили, а я запомнил, — вдруг выдал Петя и, отбежав в сторону, стал показывать на Ваньку и приплясывать со словами: — Ванька лопоухий, Ванька лопоухий! В и Л там буквы были, вот вам!

— А цифры, цифры, мальчики? — чуть ли не с мольбой в голосе спросил Сосновский. — Цифры запомнили?

— Конечно, — с гордостью ответил Петька, — 810.

Буторина Сосновский нагнал возле воинского эшелона. Схватив за рукав, он остановил его и быстро пересказал разговор с ребятишками. Виктор сначала засомневался, можно ли верить детям, но Михаил рассказал про игру и про дразнилку. У детей еще образное мышление, это еще игра, и они запоминают все в форме игры. Буторин помолчал, посмотрел в ту сторону, куда, по словам ребятишек, уехала машина с полковником, потом решительно повернулся и, крикнув Сосновскому: «Быстро найди грузовик!» — побежал вдоль эшелона, заглядывая в приоткрытые двери теплушек.

Машина нашлась возле складов. Трехтонный ЗИС разгружал связки валенок и ватных солдатских костюмов. Сосновский подбежал к ней в поисках водителя. Тот стоял в сторонке и посматривал на кладовщицу в ватнике.

— Вы водитель этой машины? — Михаил показал удостоверение, и солдат сразу стал серьезным.

— Я, а что такое, товарищ майор?

— Вы один или со старшим?

— Как же один-то, вон старшина с нашего хозяйства накладные подписывает. Вон тот, с усами.

Сосновский перехватил старшину, который уже укладывал документы в полевую сумку. Долго объяснять не пришлось. Старшина вытянулся, отдав честь, но тут же заявил, что не имеет права передать машину, должен ехать сам. Сосновский с уважением посмотрел на бравого усача и улыбнулся:

— Ну что ж, имущество вашей части, и вы имеете право за него беспокоиться.

Когда машина подъехала к платформе, там уже стоял Буторин в окружении нескольких военных. Судя по ватным курткам — саперы. Но самое интересное, что один из бойцов держал на поводке овчарку. Сосновский не стал терять время и, засунув два пальца в рот, залихватски свистнул. А когда Буторин и бойцы повернули головы в его сторону, призывно замахал.

— Вот, капитан Михайлов, — представил Буторин сапера. — Заместитель командира саперного батальона. Выпросил его с командой и собакой под клятвенное обещание отправить следом за эшелоном, когда закончим.

— Под Будапешт? — спросил Сосновский, пожимая руку капитану.

— Туда, — кивнул командир.

Заснеженный проселок выходил сразу на шоссе. По пути никаких следов колес, которые бы говорили, что машина свернула к лесу. Зато свежий, еще не заметенный след колес грузовика четко показывал, что последняя машина повернула на шоссе направо. Вообще-то, судя по следам, машины тут проезжают довольно редко, обычно они к станции приходят со стороны Клинцов. Странно, что машина свернула не в сторону Гомеля, где в большом городе легче затеряться, а в сторону Суража.

— Давай, гони, старшина! — крикнул Сосновский в кабину, и машина полетела по пустынному шоссе.

Встречных машин почти не было. За двадцать минут езды встретилась только одна легковушка и два грузовика. Все встречные, и ни одной попутной машины. На развилке вдруг обнаружился армейский пост. И когда ЗИС приблизился, оперативники увидели, что это военная автоинспекция. То, что нужно.

Инспектор поднял жезл и вышел на дорогу, останавливая машину. Буторин быстро выпрыгнул из кузова и, доставая удостоверение из кармана, спросил немолодого старшего лейтенанта:

— Вы здесь давно?

— Так точно, товарищ майор госбезопасности! — вскинув руку к шапке, ответил офицер и добавил: — Можете продолжать движение.

— Да подождите вы! Нам нужна машина, грузовик. Номер «ВЛ 810». Проезжала такая?

— Никак нет, товарищ майор, с таким номером не проезжала, — уверенно ответил автоинспектор.

— Ну, тогда слушайте приказ: под любым предлогом задержать машину с этими номерами. Учтите, что люди, в ней находящиеся, могут оказать вооруженное сопротивление.

Буторин подбежал к машине и крикнул: «Разворачивайся!»

На всем протяжении шоссе от поворота на станции до поста военной автоинспекции пересечений с грунтовой дорогой было три. И только на втором видны были свежие следы колес. Приказав старшине с водителем оставаться на дороге, оперативники с саперами побежали к лесу. Дорога уходила вправо, а потом резко сворачивала влево, за лесной мысок. И тут же обнаружился задний борт полуторки и белые, немного стертые буквы «ВЛ 810».

— Вот она, родимая! — крикнул Сосновский и вытащил на всякий случай из кобуры пистолет.

Саперы, держа наготове автоматы, обошли машину со всех сторон, собака вела себя спокойно, только усиленно тянула носом воздух. Капитан внимательно осмотрел машину снаружи и только потом рискнул открыть дверь. В кабине было пусто, в кузове тоже. Только немного старой соломы, буксирный трос, старый скат и кусок брезента.

— Пусто, — подвел итог Сосновский, пряча пистолет.

— Я боялся, что мы тело водителя найдем, — покачал головой Буторин. — А так получается, что они в сговоре, значит, машина, скорее всего, угнана, а водитель был помощником Гусева.

Сосновский вместе с саперами осматривались по сторонам. По этой грунтовой дороге ездили часто. И на машинах, и на санях с телегами. Дорога вела напрямик в Сураж, и этим поворотом активно пользовались местные — сокращение пути чуть ли не на полсотни километров.

— Миша, — вдруг позвал Буторин и показал куда-то в сторону деревьев. — Посмотри-ка, что это там.

Сосновский не понял, куда показывал Буторин, но, встав на колесо машины и ухватившись за борт кузова, увидел, что в лесу топорщатся корни сваленного ветром или просто подгнившего дерева. Вместе с капитаном и одним из его саперов прошли в лес, отметив, что здесь тоже были человеческие следы. Сюда могли заходить люди по нужде, если давно ехали и долго терпели, но признаков этого что-то не было видно. А вот под корнями поваленного дерева кто-то руками или ногами намел снег. Саперы осторожно разгребли его и вытянули наружу свернутую офицерскую портупею вместе с пустой кобурой.

— Посмотрите еще, — подсказал Сосновский. — Там должны быть и погоны.

Он оказался прав. Сапер вытащил и отряхнул от снега узкие медицинские погоны с двумя просветами, тремя большими звездочками и медицинской эмблемой.

— Что и требовалось доказать, — сказал Буторин, глядя на находку. — Опять предстоит искать человека в армейской шинели без погон. — Капитан, ваша собака след сможет взять или она обучена только искать взрывчатку?

— Капустин, сможешь? — спросил капитан проводника-ефрейтора в лихо сбитой набок ушанке.

— Так делали уже, — уверенно ответил ефрейтор. — Помните, в ноябре?

Сапер присел рядом с собакой, потрепал ее по холке и сказал: «Давай, Акбар, ты же умеешь. Покажи себя!»

Собака долго обнюхивала ремни и погоны, а потом, уткнувшись носом в снег, пошла по кругу и вскоре потянула к дороге. Все дружно побежали за ней. Одного сапера капитан оставил охранять найденную машину. След недолго вел по дороге, а потом быстро свернул в лес. То сворачивая к дороге, то снова уводя в лес, он вел в сторону городка Сураж.

Оперативники вместе с саперами отмахали уже около пяти километров, когда за лесом показались наконец крайние дома города. Высокий берег уходил вправо, а за ним, за мостом, высились разбитые и закопченные корпуса какого-то предприятия.

— Хорошо шли, — сплюнул капитан. — В городе след потеряем. Там нам собака не поможет.

Сосновский смотрел на город и хмурился. Да, этому городку досталось сильно! Перейдя мост, по которому то и дело проезжали и машины, и гужевые повозки, оперативники свернули с дороги и подошли к развалинам.

Там, где когда-то кипела жизнь, теперь лежало мертвое царство руин. Вражеские бомбардировки превратили некогда шумную суконную фабрику в груду искореженного металла и битого кирпича. Стены, еще недавно крепкие и надежные, теперь зияли черными провалами, будто вырванные клыками гигантского зверя. Кое-где уцелели фрагменты перекрытий, но и они висели в воздухе, готовые рухнуть от малейшего ветра.

Повсюду — следы огня. Копоть въелась в каждый камень, в каждый обломок, оставив после себя грязно-серый налет, как пепел на могиле. Воздух был пропитан гарью, смешанной с пылью и чем-то еще — может, остатками сгоревшей шерсти, а может, и чем-то намного страшнее.

Раньше здесь гудели станки, сновали рабочие, слышались смех и голоса работников. Теперь здесь царила тишина. Лишь изредка ее нарушал скрип обломков, шелест осыпающейся штукатурки да далекий каркающий крик вороны, словно сама смерть прилетела посмотреть на свое творение.

А между развалинами были видны следы присутствия людей: то обрывок тряпки, зацепившейся за ржавую арматуру, то разбитая кружка, то обгоревший башмак. Кто-то не успел убежать, кто-то остался здесь навсегда… Фабрика умерла. И вместе с ней — кусочек мирного времени, навсегда погребенный под грудой камня и пепла.

— Ребята, обойдите развалины с другой стороны, — показал Буторин рукой.

Саперы пошли вдоль обвалившегося забора фабрики, а оперативники сняли свои вещмешки и достали сложенные и аккуратно замотанные в тряпицы автоматы СПС — в нынешней ситуации может случиться все что угодно.

— Может, все-таки местную милицию поднимем на ноги? — предложил Сосновский, снова надевая на спину вещмешок.

— Вот развалины осмотрим, а потом может быть, — ответил Буторин. — Что-то мне подсказывает, что в город они не пошли. Может, тут отсидятся, а может, переоденутся. Или же новый транспорт ждут, чтобы вообще этот район покинуть. Чего им в этом городке сидеть? Я бы на их месте на север двинул, в Прибалтику.

— Ну пошли, — с усмешкой пожал плечами Михаил. — Осмотр так осмотр.

Оперативники разошлись в разные стороны, держа между собой дистанцию в пять-десять метров. Он успевали смотреть наверх, на обрушившиеся перекрытия, на зазубренные обломки стен, потом под ноги, где среди груд разбитого кирпича торчал металл арматуры, обломки станков, деревянной мебели.

Пройдя метров сто, Буторин поднял руку, привлекая внимание напарника, и показал влево. Михаил кивнул. Левее громоздились остатки административного корпуса. Каким-то чудом он пострадал меньше, и из четырех этажей местами сохранились два нижних. Оперативники решили обследовать остатки здания, но вдруг где-то там, за зданием заводоуправления, залаяла собака.

— Это Акбар, — сказал Сосновский и остановился, подняв автомат.

Буторин кивнул и побежал к зданию — кого-то собака здесь почуяла. До сих пор она не показывала своего беспокойства и не подавала голоса. Но что же заставило Акбара лаять сейчас? Причем лай был громкий и злобный! Виктор добежал уже до самой стены и стал взбираться на кучу битого кирпича, чтобы подняться к крайним окнам, когда Михаил увидел в окне силуэт человека. Это был мужчина в кепке и сером от пыли пальто. Он посмотрел на Сосновского и, вскинув автомат, дал короткую очередь.

Михаил успел отпрыгнуть в сторону, больно ударившись локтем о камень, перекатился и, замерев в положении лежа, дал очередь по окну, за которым только что находился человек. Теперь самое главное не пропустить движение. Он был на открытом участке, а его противник имел преимущество и мог показаться в любом окне. Какой бы ни была у Михаила реакция, а незнакомец сумеет выстрелить быстрее, чем оперативник сможет спрятаться или броситься в сторону. Теперь бы только Виктор успел!

Сосновский шел медленно, бегая глазами по окнам двух этажей. И тут внутри здания ударила очередь, потом еще одна и еще. Нашел, обрадовался Михаил и побежал по камням к ближайшему оконному проему. Собака лаяла как сумасшедшая, а он мысленно уговаривал саперов не ввязываться в перестрелку и тем более не лезть в развалины. Они запросто могли убить Феникса, и тогда вообще вся работа будет насмарку. Забравшись в окно, Михаил снова прислушался к выстрелам. Одна перестрелка велась на втором этаже, левее него, а другая на первом, и намного дальше. Как раз там саперы могли столкнуться с врагом. Буторин один справится, его перехитрить в такого рода схватках немыслимо. Значит, надо бежать на помощь саперам.

Михаил пробежал несколько комнат, перепрыгнул через разбитые лестничные пролеты, снова побежал по коридору, но тут перед ним выросла огромная куча разбитого кирпича и бетона. Пришлось выбираться наружу, и тут он почти нос к носу столкнулся с человеком в военной шинели и… без погон! Что-то подсказало Михаилу эту мысль — может, опыт, а может, просто интуиция, и он, не задумываясь, крикнул по-немецки: «Schnellher! Wir gehen zusammen!»[1]

Он узнал Гусева, он узнал в нем того самого полковника медицинской службы, которого видел во дворе больницы рядом с машиной, когда они вышли из двери с Турминовым. И этот человек тоже узнал Сосновского. Наверняка он посмотрел на него, когда Михаил валялся в беспамятстве. И сейчас, услышав от этого подозрительного человека фразу по-немецки, а немецкий Феникс наверняка знал, он опешил и на миг растерялся. И этот миг решил все. Сосновский успел сократить расстояние, и, когда Гусев поднял автомат, чтобы остановить незнакомца и задать пару вопросов, Михаил был уже почти рядом. Почти, потому что ему не хватило всего какого-то метра. Он понял это в последний момент, понял с горечью, потому что сейчас ударит короткая очередь — и все, враг уйдет!

Но Гусев сплоховал. В какой-то момент он запаниковал, подпустил неизвестного человека близко к себе и никак не мог решить, свой это или чужой. Он невольно отшатнулся, его нога соскользнула с расщепленной доски, и он опрокинулся на спину. Михаил рванулся навстречу и успел поймать полковника за отворот офицерской шинели.

Мир замер, и только на ветру поскрипывала какая-то конструкция, и снег летел в лицо от порывов ветерка. Руки Гусева пытались ухватиться за край стены, но кирпич крошился, падал вниз и с шумом разбивался о бетонный пол. Это был пролом перекрытия, который вел в подвал. Виднелись какие-то искореженные конструкции, камень. Тело Гусева чуть раскачивалось, и от этого держать его одной рукой было тяжело. «Сколько я еще продержу его. Минуту, две?» — подумал Михаил и прохрипел:

— Не трогай стену, хватайся за мою руку!

— Не возьмешь меня, не возьмешь, — со злобой прошипел Гусев.

— Дурак, я тебя уже взял, — отозвался Сосновский. — И я же могу тебя сейчас бросить. Ты труп, если я отпущу тебя, понимаешь? Держись за меня, дурень!

И Гусев все же ухватился за толстое сукно шинели Сосновского. Михаил перехватился удобнее пальцами и стал пытаться вытянуть противника наверх. Сил не хватало, мышцы были напряжены до предела, но он все равно тащил его. Гусев тоже терял силы, его голова показалась над провалом, и тогда Феникс ухватился за какую-то балку и замер, чтобы дать себе передышку.

Но нельзя было останавливаться, в любой момент могло еще что-то сломаться, обрушиться, осыпаться, и Михаил снова стал тянуть своего противника. Они боролись неизвестно сколько времени, пока Сосновский наконец не выволок на край проема Гусева и не откинулся сам на спину.

Так они лежали около минуты, дыша с хрипом, со стоном пытаясь пошевелиться. Было ощущение, что порвались все мышцы рук, плеч, спины… Сосновский повернулся на бок, а Гусев уже тянул к нему руки. Михаил перехватил кисть противника у самой своей шеи и прижал ее к камням. Гусев хотел поднять другую руку, но не смог и снова обессиленно упал лицом на камни.

— Что ты все дергаешься, Гусев, или как тебя там? — прохрипел Михаил. — Все кончилось для тебя, все! Тебе не уйти… Сдавайся, дурак, жить будешь… Все кончено, Феникс…

Когда Буторин с саперами прибежали к пролому, они увидели странную картину. Один человек с ободранными в кровь руками, ругаясь последними словами, пытался ползти по камням, а за ним следом полз Сосновский и пытался ухватить его за сапог. Вот он схватил край шинели и замер, тяжело дыша. Гусев скрипел зубами, впивался пальцами в каменное крошево, но не мог сдвинуться с места. Оба обессилели до предела. Один — пытаясь спастись и скрыться, другой — пытаясь спасти. Буторин посмотрел на кровавый след от пролома до места, где лежали Сосновский с Гусевым, и покачал головой: как же он смог его вытянуть?!

Саперы подбежали к Гусеву, повернули его на спину и быстро обыскали. Стоять Феникс не мог, и его усадили прямо на камни у стены. Буторин помог встать Михаилу, но того тоже не держали ноги, и пришлось его также сажать у стены. Абрек, скаля желтые клыки, стоял напротив Гусева и не сводил с него злобных глаз. И только теперь Виктор обратил внимание, что пошел снег. Крупными хлопьями, в абсолютно спокойном воздухе. Снег падал тихо, словно небо выпускало из рук последнее, самое мягкое свое одеяло. Белый пух ложился на вывернутые взрывами камни, на почерневшие балки, на проржавевшие осколки железа и накрывал их, как мать укрывает ребенка после кошмара. Следы войны — воронки, искореженная техника, пустые глазницы окон — постепенно исчезали под этой немой пеленой. Даже воздух казался чище, будто снег вымывал из него запах гари и пороха.

Город, еще вчера черный от копоти и боли, теперь стал призрачно-белым. Развалины, острые и злые, смягчались под снежными шапками. Казалось, если долго смотреть, можно увидеть, как они превращаются обратно в дома — целые, теплые, со светом в окнах. Но тишина обманчива. Где-то далеко еще идут бои, и Красная армия освобождает Европу. Да и на родной земле еще не все раны затянуты. Однако снег падал, не обращая на это внимания, — упрямо, настойчиво, как обещание мира.

Платов стоял у стола в своем кабинете. Телефонная трубка еще не остыла в руке, а в голове уже пронеслось: «Взяли живым». Комиссар госбезопасности медленно положил трубку, почувствовав, как в висках нарастает привычное напряжение — не радость, не торжество, а холодный, точный расчет. «Ребята Шелестова, как всегда, не подвели. Это хорошо. Очень хорошо…»

Он подошел к окну, закурил. За стеклом занесенная снегом Москва, затемненная, суровая. А где-то там, в Берлине, на Вильгельмштрассе, 102, во дворце принца Альбрехта немецкая разведка ждет сейчас сигнала от своего агента. И они его получат. Только теперь это будет наша игра. «Рация цела. Радист “Мария” согласилась работать», — вспомнил Платов сообщение Когана. Значит, можно вести радиоигру, значит, немцы еще не знают, что их резидент в наших руках. Значит, они продолжат верить в его шифровки, в его донесения, а на самом деле будут получать только то, что им положено получать.

Он выдохнул дым, и перед ним всплыло лицо «Марии» — Александры Смирновой, которую когда-то сломали фашисты. «Теперь она с нами, она под нашей защитой. Она искупит свою вину. И то, что она согласилась, это отлично, молодец, Коган. Он ее убедил, ее перевербовали. Теперь главное — не допустить ошибки. Немцы не дураки, их разведка все проверит, перепроверит. Надо вести игру так, чтобы даже малейшие детали не вызвали подозрений. Каждая передача — как ход в шахматах. Один неверный знак — и вся операция под угрозой», — подумал Платов и раздавил окурок в пепельнице. В голове уже выстраивался план: связаться с Генеральным штабом, подготовить дезу, выбрать ключевые моменты, на которые немцы должны клюнуть. Возможно, даже подбросить им что-то ценное — чтобы поверили окончательно. Ведь война — это не только пули и танки. Война — это еще и эфир, шифры, ложь, подстроенная так искусно, что враг сам идет в расставленную ловушку…

Платов позволил себе короткую, почти незаметную ухмылку: «Игра началась. Спасибо Шелестову и его группе. Они, как всегда, не подвели!»

Примечания

1

Скорее сюда! Уходим вместе! (нем.)

Content

Александр Тамоников
Человек в прицеле

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания