Виктор Пелевин

A Sinistra

Описанные в книге люди, баночно-мозговые сущности, события и обстоятельства – вымышлены. У героинь и героев цикла «TRANS- HUMANISM INC.» нет конкретных прототипов в реальном мире. Любые утверждения об обратном являются провокацией или хайпом.

Всякое сходство с экстралингвистической действительностью случайно. Любая попытка обнаружить в книге какие-то намеки и параллели является рептильной проекцией антинародного ума и подсознательным вредительством (статья 83.34 уголовного уложения Доброго Государства).

Высказывания и мнения героинь и героев, их стихи, проза, слоганы, видения, галлюцинации, идеологемы и метафизические трактаты не выражают позицию автора, не являются его прямой речью и служат исключительно целям выпуклой лепки художественно убедительных образов.

Фрагменты пост-карбоновых сакральных текстов публикуются условно-досрочно.

And as we wind on down the road,

Our shadows taller than our soul

There walks a lady we all know

Who shines white light and wants to show

How everything still turns to gold

And if you listen very hard

The tune will come to you at last

When all are one, and one is all…

Stairway to Heaven

– Как отдохнули, Маркус?

Кабинет Ломаса не изменился – или мне просто стерли память о том, каким он был прежде.

Пустой темный зал с видом на космос. В углах пыль и паутина – корпоративные стилисты старались вовсю. Сатурн в широком окне (мы были где-то на обочине дальних колец) и огромный портрет прекрасного Гольденштерна с золотым светом вместо лица.

Я, кстати, никогда не задумывался, что заставило основателя «TRANSHUMANISM INC.» облачиться в темную хламиду с капюшоном на этом портрете. Должен же здесь быть какой-то сюжет? Художественная необходимость? Надо будет спросить у Ломаса.

Но только не сейчас.

Сегодня меня могли неправильно понять: вместо черного адмиральского мундира на Ломасе была сутана епископа. Начальник службы безопасности «TRANSHUMANISM INC.» наряжался так редко – и только перед какой-нибудь душеспасительной беседой.

– Благодарю, епископ. Отдохнул неплохо.

– Опять Рим?

– Да. Свел кое-какие счеты и немного развлекся. Но особого удовольствия не получил.

– Ничего удивительного, – сказал Ломас. – Император на пенсии – это грустно. Радости становятся совсем простыми. Диоклетиан, например, выращивал овощи. Вы, наверно, тоже скоро с плугом по пашне пойдете, как ваш… э-э… Лев Толстой.

Я уже научился замечать, когда адмирал обращается к справке HEV и останавливает время. Это было несложно, потому что меня тоже подключили к ней на прошлом задании. Такое не полагалось мне по статусу – корпоративным начальником я не был – но помогало после зачисток памяти.

– Я мало помню про ту командировку, – сказал я. – Только последние два месяца в Риме. Остальное стерли.

– Тем лучше для вас.

В утрате служебных воспоминаний были, конечно, приятные аспекты – мир казался новым и свежим, и каждый день я узнавал много интересного. О том, что я уже знал это прежде, думать я избегал.

– Готовы приступить к работе?

Я кивнул.

– Вы, Маркус, наш единственный элевсинский мист и получаете специфические задания. Следующий кейс не исключение. Но теперь речь не о спасении человечества, и память мы вам, возможно, не сотрем.

– Каждый раз обещаете.

– Я ничего не гарантирую. Мне неизвестно, что именно вы раскопаете во время расследования.

– Что за дело?

– Ваша прямая специализация. Темная чертовщина, магизм и туман.

Ломас нажал кнопку на столе, и в кабинет вошла пожилая помощница с коньячным подносом. Граненый графин с желтым бальзамом и два стакана. В пепельнице – две раскуренные сигары. Коньяк означал полное подключение к моему мозгу.

– Ну, за ваше возвращение.

Мы чокнулись и выпили. Теперь Ломас видел мои мысли так же ясно, как я – его сутану. Сибаритство и контроль в одном флаконе, подумал я.

– Еще и каламбур, – ухмыльнулся Ломас.

– Простите?

– В том же самом флаконе, – сказал адмирал. – Вместе с сибаритством и контролем.

– Да, – ответил я. – А я даже не заметил, когда вы подключились.

– Оперативник, Маркус, должен все замечать. Вы вот обратили внимание на мою сутану?

Я кивнул.

– Как думаете, почему она на мне?

– Видимо, вы будете полоскать мне мозги.

Ломас засмеялся.

– Именно, Маркус. Ваше новое задание имеет такую природу, что перед ним уместна короткая проповедь. Я опишу вам два духовных маршрута, по которым может идти человек.

– Всегда мечтал об этом узнать.

Начальство не заметило сарказма.

– Вы слышали про правый и левый путь?

– Нет.

– Не заказывайте справку. Я объясню – так, как понимаю сам. Формулировки системы HEV отличаются от моих и могут вас запутать.

Адмирал-епископ пыхнул сигарой, отхлебнул коньяку и подождал, пока я сделаю то же.

– С давних времен, – заговорил он, – люди верят, что человек, усердно совершенствующий свой дух, обретает сверхспособности. Особенно часто такой мотив встречается в восточных эпосах. Мудрец уходит из мира и начинает предаваться аскезе – так называемому тапасу. Этим, кстати, занимался и Будда. Боги, наблюдая за происходящим, обычно приходят в ужас, потому что силы, обретаемые аскетами, позволяют сотрясать небеса. Боги стараются сбить аскета с пути, посылая разного рода соблазны. Прекрасных дев – тем, кто попроще, духовные наслаждения – тем, кто изощреннее.

– Духовные наслаждения? А что это?

– Тонкие состояния сознания, по сравнению с которыми любые чувственные радости ничтожны.

Тон Ломаса намекал, что ему хорошо знакомы эти тонкие состояния, но у меня хватило такта удержаться от расспросов.

– Как вы, наверно, догадываетесь, – продолжал адмирал, – многие аскеты древности не имели высоких и благородных целей. Они предавались аскезе именно с целью получить от богов и демонов отступные. Все это подробно описано в текстах и хрониках – будет интересно, ознакомьтесь.

– При случае обязательно.

– Однако отступные бывают разными. Поясню на литературном примере. В сказках самых разных народов есть повторяющаяся тема – герой залезает в сокровищницу и последовательно проходит несколько залов или комнат. Сперва с медными монетами, потом с серебряными, золотыми, наконец с драгоценными камнями – а в самой дальней комнате лежит невзрачная старая лампа. Она, однако, обладает божественной силой – и поэтому злые духи стараются соблазнить героя прежде, чем тот дойдет до последней камеры. Если герой совсем дурак, он набивает карманы медью в самом начале хейста. Если чуть умнее, его хватает на серебро и так далее.

– Сюжет знаком, – сказал я.

– В этой сказке описаны правый и левый пути. Путь правой руки – совершенствование духа, целью которого является сам дух. Человек не нацеливается ни на какую материальную и даже духовную цель – а идет, так сказать, к вечному свету сквозь постоянно меняющийся ландшафт. Это путь святого. Святой равнодушен к побрякушкам и часто находит лампу, спрятанную в дальней комнате. Иногда он ее даже не трогает. Иногда – освещает ее лучами путь для других.

– Я понимаю.

– Левый путь может быть разным, но целью его обычно являются золотишко и брильянты – как в прямом смысле, так и в метафорическом. Адепт, так сказать, вынуждает богов подвергнуть его соблазну именно с целью соблазниться. Если же продвинутый последователь левого пути устремляется за самой лампой – а такое тоже бывает – то лишь потому, что знает о ее волшебной силе и хочет использовать ее в эгоистических или магических целях. Но сила лампы такова, что нередко ее свет преображает даже подобного жулика.

Я кивнул.

– Другими словами, на пути правой руки духовные и магические силы – например, способность к чудотворству – являются побочным эффектом поиска истины. На пути левой руки, наоборот, истина может быть найдена в качестве довеска к оккультным силам. Что, конечно, крайне унизительно для истины. Путь правой руки – торная дорога к высшему вместе со всем миром, без всяких шорткатов. Путь левой руки – это попытка попасть в рай прямо в калошах с помощью трюков и черной магии…

– А это возможно?

Ломас улыбнулся.

– Как посмотреть. Некоторые утверждают, что именно такой услугой и торгует наша корпорация.

– Значит, правый и левый пути противоположны друг другу?

– Бывает, что они пересекаются в бесконечности. Но отнюдь не всегда. Обычно адептам не хватает жизненного срока. Последний великий учитель Запада, приходивший на смену Христу, вообще не проявил интереса к истине – а только совершенствовал свои оккультные способности для корпоративных разборок.

– Вы про Антихриста? – спросил я.

– Про Гарри Поттера, – ответил Ломас. – Мир пал слишком низко, чтобы заслужить Антихриста.

Я не выдержал и заказал справку HEV. Через долю секунды я знал про Гарри Поттера все.

– Вы хотите сказать, Антихрист – это метафора Гарри Поттера? Или Гарри Поттер – метафора Антихриста?

– Зачем вы так. Гарри Поттер – трогательная детская сказка, где отражается проблематика взрослых. Можно сказать, аллегория левого пути, упрощенная для массового потребления. Сейчас это не релевантно. Забудьте.

– Сотрите мне память, – пошутил я.

Ломас неодобрительно глянул на меня.

– Я трачу время на вступление не для вашего развлечения, а для того, чтобы вы поняли дальнейшее. Как вы знаете, корпорация предлагает клиентам, особенно самым состоятельным, все возможные варианты земного опыта, да и неземного тоже. Однако симуляция правого пути по многим причинам затруднена.

– По каким именно? – спросил я.

– А сами вы не понимаете?

– Ощущаю, – сказал я. – Но очень смутно. Вряд ли смогу сформулировать.

– Я помогу. Мозг в банке не может достичь святости с помощью внешних программных корректив. Для этого нужен внутренний духовный импульс и соответствующий ему ментальный процесс, который корпорация не может убедительно подделать.

– Почему?

– Потому, что в него должны естественно сложиться все силы человеческой души. Вот как ручьи и притоки сливаются в реку. Если начать симулировать этот процесс, придется подделывать всю человеческую личность и ее духовную историю. Целиком, с начала до конца. А это нашим клиентам вряд ли понравится, потому что их может сильно… Как бы сказать, помять. Во Франциска Ассизского нельзя играть. Им можно только быть. Это разница между переодеванием и преображением.

– Да, – сказал я. – Вы отлично выразили мою мысль.

– А вот путь левой руки поддается симуляции достаточно легко, – продолжал Ломас, – поскольку в его основе лежат обычные человеческие чувства. Алчность. Гордыня. Тщеславие. Гнев. Похоть. Все то, что заставляет людей обращаться к оккультизму и магии. Подобные состояния ума вызвать легко – и клиент не перестает быть при этом самим собой. Колдуну не нужно совершенствовать душу перед ее продажей.

– А после продажи?

– Что?

– Можно ее совершенствовать потом?

Я хотел пошутить, но Ломас меня не понял.

– Продажа души, Маркус, это не разовый акт, а многолетний процесс. Больше похоже на запутанные кредитные отношения с банком.

– Вы хотите сказать, наша корпорация предлагает клиентам подобный опыт? Я имею в виду, левый путь?

– Да, – сказал Ломас. – Но это не афишируется. Удовольствие существует только для самых обеспеченных господ.

Я не удержался и заказал справку HEV про левый путь. Точнее, про левые пути – стоило мне увидеть, сколько их, и сразу расхотелось изучать список.

– Конкретный маршрут путешествия может быть любым, – продолжал Ломас. – Как вы видели в справке, вариантов много. В редких случаях клиент знает, во что он хочет погрузиться. Но чаще маршрут подбирает нейросеть.

– Каким образом?

– Бутик подвергает клиента серии тестов.

– Бутик?

– Я разве не сказал? Наше подразделение. Нечто вроде «Юрасика», «Базилио» или «ROMA-3», но для самых изощренных клиентов. Он так и называется – «Левый Путь». Вернее, «Налево».

Ломас протянул мне картонную карточку с золотым обрезом. На ней был квадратик кода в углу и золотые буквы:

– Никогда не слышал.

– Сведения об этом бутике делаются доступными на пятом таере, – улыбнулся Ломас. – А у вас второй. На мелких таерах ходят только слухи, но мы контролируем информацию. И, естественно, не разглашаем сведения о клиентах. Сами они тоже помалкивают.

– А зачем такая секретность?

– Клиенты «Левого Пути» – мировые дигнитарии. Бизнес-лидеры. Моральные и духовные авторитеты. Финансовые маяки человечества. Если общественность узнает, что в свободное время они идут по пути зла, это может привести к негативным имидж-эффектам. Общественность возмутится.

– Я сильно сомневаюсь, – сказал я.

– Почему?

– Во-первых, – ответил я, – все зависит от того, кого мы назначим общественностью. Во-вторых, если корпорация не включит мнение общественности в меню, про него никто никогда не узнает. В-третьих, придется долго объяснять, что такое левый путь. В-четвертых, люди не станут ненавидеть мировую элиту сильнее. Это невозможно технически.

– Все верно, – сказал Ломас. – На фоне прочих узоров нашего бытия подобное может показаться ерундой. Но репутационная безопасность клиента складывается из тысяч факторов. Тут действует статистика. Мы работаем со стогом сена, каждая соломинка в котором потенциально способна переломить хребет верблюду. Поэтому защищать верблюдов приходится от любого стебелька. Другого способа нет.

– Неужели богатые клиенты разбираются в левых путях?

– На пятый таер, Маркус, иначе как по левому пути не заберешься. Хотя есть, конечно, исключения… – Ломас сделал паузу, чтобы я понял, о ком он. – Но часто наши клиенты не понимают собственного сердца. Они талантливые самоучки порока. Гении интуиции и инстинкта. Выйдя на покой, они с удовольствием ныряют в этот мрак осознанно.

– Кто составляет им маршрут и скрипт?

– Помогает бутик.

– Как именно?

– Сети проводят серию тестов, – сказал Ломас. – Допустим, кто-то склонен к некромантии или церемониальной магии – он это и получает. Обычно программа делает микс из нескольких левых путей сразу.

– Почему?

– Любой духовный маршрут, даже самый экстремальный, сам по себе однообразен. Это повторение одного и того же усилия изо дня в день. Слово «путь» существует не зря. Идти по такой дороге – приключение длиной в жизнь. Событий мало. Кино про это не снимешь. А у клиентов пользуются спросом динамические программы, наполненные разнообразными переживаниями, приключениями и спецэффектами. Им не должно быть скучно, понимаете? Поэтому нейросети чаще всего делают для них коктейль.

– Понятно, – сказал я. – Как я понимаю, это совершенно легальная активность?

– Конечно. Хоть и не афишируемая.

– Тогда почему она вызывает интерес у нашего отдела?

– Здесь, Маркус, начинается та часть истории, которую вам, скорей всего, потом сотрут из памяти. Несколько клиентов бутика «A SINISTRA» – на сегодняшний день уже трое – пропали.

– Пропали в каком смысле? В духовном?

– Не шутите так. В самом обычном материальном. Если хотите, в телесном. Они исчезли.

– Вы говорите про мозг?

Ломас кивнул.

– Он исчез вместе с цереброконтейнером?

– Нет, – сказал Ломас. – Мозг исчез из цереброконтейнера.

– Тогда это ответственность обслуживающего персонала. Кто-то попросту распечатал банку и выкрал мозг.

– Мы начали с этой версии, Маркус. Но даже не стали ее прорабатывать. Вариант со взломом банки исключился сразу.

– Почему?

– Контактная обвязка во всех случаях не повреждена.

– Ну и что?

– Вы представляете себе архитектуру подключения отделенного от тела мозга к нейросетям нашей корпорации? Его механику?

– Нет, – сказал я честно.

– Это ажурнейшая и нежнейшая конструкция, которую выстраивают микромашины и наноботы. Мельчайшие проводящие волоски. Операция стоит так дорого, потому что по количеству процедур это равносильно строительству города, только в микромасштабе. Человеку, даже самому опытному хирургу, такое не под силу. Тем более невозможно снять мозг с микропроводов, не повредив контактную обвязку.

– А что с ней случилось?

– Ничего. В этом все и дело. Она просто плавала в контейнере. Совершенно целая, ее исследовали под микроскопом. Она настолько нежна, что к ней нельзя прикоснуться, не повредив. Но механических повреждений нет совсем. Мало того, на нервных коммутаторах не осталось никаких биологических следов мозга. Что по представлениям современной криминалистики невозможно. Такое чувство, будто мозг…

– Растворился?

– Да. Но он не мог раствориться в той самой спинномозговой жидкости, в которой до этого плавал. Ее состав тщательнейше контролируется системой.

– А контрольный фид? Что именно происходило с участниками симуляции прямо перед их исчезновением?

– Мы не знаем.

– Как так?

– Контрольная запись в бутике «A SINISTRA» не ведется. Это одно из условий контракта. Другое условие в том, что мы не знаем точного содержания симуляции, создаваемой для клиентов нейросетями.

– То есть фида нет даже у нас?

– Даже у нас. Нейросеть ничего не помнит. Память, Маркус, стирают не только вам.

– А могло быть так, – сказал я, – что персонал слил из банки спинномозговую жидкость, нацедил туда какую-нибудь кислоту, подождал, пока мозг в ней растворится, а потом…

Ломас посмотрел на меня так мрачно, что я не стал продолжать.

– Это совершенно необъяснимый с научной точки зрения феномен. Я связываю его не с механическими причинами, берущими начало во внешнем мире, а именно с духовной стороной опыта.

– То есть?

Ломас прочертил ладонью линию на столе.

– Есть великий водораздел между материей и духом, на который корпорация все время натыкается в своей работе. Он непреодолим. Тем не менее материя и дух способны действовать друг на друга. Специализация нашей корпорации – материальное воздействие на дух…

– Да, – сказал я.

– А здесь обратный случай. Воздействие духа на материю. И вы, как элевсинский мист, идеально подходите для расследования этого кейса.

– Мне очень помогло бы, – ответил я, – если бы вы позволили вспомнить мой элевсинский опыт.

– Не волнуйтесь, Маркус. Ваша душа все помнит. Не помнит только зыбкая человеческая память.

По духовным вопросам с Ломасом лучше не спорить.

– Воздействие духа на материю, – повторил я. – Вы полагаете, мы имеем дело с феноменом наподобие… Что там – телекинез, столоверчение, все вот это?

– Нет, – сказал Ломас. – Телекинез и столоверчение тут ни при чем. Есть гораздо более близкие казусы.

– Полтергейст? – нашелся я.

Ломас отрицательно покачал головой.

– Радужное тело. Я в данном случае имею в виду не аватар для гей-прайда, а учение тибетского ламаизма, хотя в визуально-эстетическом оформлении есть много интересных параллелей. Но я в этой области не специалист, закажите лучше справку.

Я вызвал справку HEV. Время остановилось – веко Ломаса замерло посередине глаза, не дав ему моргнуть до конца.

TH Inc Confidential Inner Reference

Радужное Тело – высшая реализация в традициях тибетского буддизма и религии Бон, когда физическое тело адепта растворяется в пространстве, превращаясь в радужное сияние (независимой верификации подлинности такого феномена нет). Является результатом углубленной многолетней практики Тхогал, а также некоторых других мистических учений.

Перед реализацией радужного тела адепт обыкновенно просит запереть его в одиночестве в удаленном…

Ниже шло много мелкого коричневатого текста, но я уже понял главное и отключил справку, чтобы снизить стресс.

Время на самом деле не останавливается – ускоряется мозг. Если злоупотреблять системой HEV, гарантированы депрессия и бессонница. Система их лечит, но мозг все равно изнашивается.

– Вы полагаете, наши баночники реализуют радужное тело?

– Вряд ли. Но происходит что-то похожее.

– Тибетские учения входят в комплект левого пути?

– Не знаю.

– То есть?

Ломас пожал плечами.

– Я уже сказал, что мы не в курсе, какие программы составляет для каждого клиента нейросеть. Это приватная информация, и она нигде не фиксируется. Но я сомневаюсь, что мы имеем дело с радужным телом.

– Почему?

– Вы не дочитали справку, Маркус. Во-первых, при его реализации наблюдают пятицветное сияние, радуги и так далее. Ничего подобного персонал цереброхранилища не замечал. Во-вторых, чаще всего реализация не дает полного растворения – тело просто уменьшается. В нашем случае не было замечено ни радуг, ни останков мозга. В-третьих, буддизм – это гуманное учение, основанное на сострадании и самоограничении. О левых путях такого сказать нельзя. Сама исходная мотивация адепта совершенно иная. Значит, это не радужное тело. Но, возможно, феномен близкой природы. Нечто похожее, только из инфернальной зоны духовного спектра.

– Например?

– Возможно, исчезнувшие экскурсанты приблизились к великим тайнам бытия – и наша реальность таким образом себя защитила.

– К каким именно тайнам? – спросил я.

Ломас улыбнулся.

– А это, Маркус, предстоит выяснить вам.

– И как?

– Вы еще не догадываетесь?

– Корпорация хочет, чтобы я изучил левые пути? На это жизни не хватит. И у меня так себе с аналитикой.

– Все проще, – сказал Ломас. – Мы направим вас в творческую командировку. Купим вам личный трип в «Левом Пути».

– Вы хотите, чтобы мой мозг тоже растворился?

– Разумеется нет, – ответил Ломас. – Но другого способа я не вижу. Privacy клиентов высокого таера защищают так серьезно, что мы не выясним ничего про их переживания и опыт, если не зашлем туда нашего человека. Этим человеком будете вы, Маркус.

– Вы, насколько я понимаю, собираетесь отправить меня по терминальному маршруту?

Ломас кивнул.

– Но как вы восстановите скрипт, где клиенту приходит кирдык? Ведь мы не знаем, что там происходит. А мозг во время трипа исчезает не у всех.

– Не у всех, – согласился Ломас. – Но мы заметили любопытную корреляцию между параметрами тех клиентов, с кем это произошло.

– То есть?

– Перед тем, как нейросеть создаст ваш маршрут, – сказал Ломас, – вы пройдете в бутике тест и заполните подробную анкету. У погибших совпадают многие черты. Судьбы, интересы. Запросы. Данных недостаточно для широких обобщений и выводов, но нейросеть сумела составить профиль максимального риска. Мы заполним вашу анкету сами.

– Можно будет посмотреть?

– Нет, – улыбнулся Ломас.

– Почему? Там что-то плохое?

– Дело не в этом. У вас может сформироваться набор ожиданий и опасений, который помешает адекватно участвовать в опыте. Изменится отношение к происходящему. А вы должны быть полностью прозрачны.

– Тесты вы тоже за меня сдадите?

– Нет, – ответил Ломас. – Это другое. Для нормального взаимодействия с нейросетью вам необходимо познакомиться с ней лично. Тесты придется пройти самому. Это как примерка у портного.

– Когда и как?

Ломас положил на стол папку из крокодиловой кожи с золотыми углами.

– Договор внутри. Он типовой.

Я взял папку и зачем-то понюхал ее. Никаких неожиданностей – она пахла дорогой кожей. Запах богатства. На старших таерах любят делать вид, что никаких электронных коммуникаций еще не изобрели.

– Ознакомьтесь в приемной. Можете не слишком вникать. Изменений все равно не будет.

– А могу я…

– У меня сейчас важная встреча, – сказал Ломас. – Бутик ждет вас завтра в полдень. Договор брать не надо, у них своя копия. Бутик не знает, что вы наш оперативник, и считает вас обычным клиентом. Они получат ваш полный профайл.

– Настоящий?

– Нет. У вас будет маска личности. Сеть сочинит вам легенду и подскажет ответы на вопросы в реальном времени, поэтому ничего заучивать не надо. Сам разговор в бутике не слишком важен. С вас просто снимут нейрометрию.

Поглядев на Ломаса, я подумал, что его адмиральская форма чем-то похожа на эту черную крокодиловую папку с золотыми углами. И только потом сообразил, что не заметил момента, когда епископская сутана стала черным мундиром с мелкими золотыми значками.

Начальство как бы намекало.

– Будет исполнено, адмирал.

***

Я не знал, есть ли в Тоскане на самом деле такой городок и точно ли его копирует симуляция – но выглядело все очень достоверно.

Летний зной. Древность, уставшая от себя много веков назад. Желтый и серый камень стен. В просветах улиц – неровные холмы и желтые роллы сена на склонах (допускаю, что ассоциация с японской кухней вульгарна). Оказаться здесь туристом упоительно. Жить – страшно. «Тоскана» происходит от слова «тоска». От нее этруски и вымерли.

Таким поселениям много тысяч лет, и как минимум последние две они пребывают в благородном упадке. В стенах полно римской кладки, но она не самая старая.

Вот назначенное место. Античная арка ворот, вмурованная в средневековую стену. Над аркой – окно с черными ставнями. Ночью их прикрывают, чтобы в комнату не влетали летучие мыши. Такие же делали еще при Нероне.

Между черным окошком и аркой – косая вывеска.

A SINISTRA

ristorante

Мне сюда.

В названии был объективно полезный смысл – чтобы попасть в ресторанчик, следовало пройти под аркой и сразу повернуть налево. Через несколько шагов я увидел витрину и стеклянную дверь.

В витрине – сабля, пыльный кавалерийский мундир с красными галунами и большой фотоальбом, раскрытый на портрете Муссолини. Альбом, видимо, для того, чтобы не вешать в окне откровенный портрет дуче.

Уже полдень. Я постучал в стеклянную дверь и открыл ее.

– Buon giorno!

Улыбающаяся официантка была похожа на живую тыкву со средневековой аллегории. Она с такой энергией указала на столик у окна, что я немедленно сел куда велено.

Я терпеть не могу итальянскую кухню.

Паста, лазанья, пицца – все эти изыски изобрели, когда в осажденных городах месяцами было нечего есть, кроме муки, окаменелого сыра, старого масла да крыс. Средние века в Италии – это сплошные городские осады. Ну и черт бы с ним, но человечество настолько доверчиво, что поверило, будто сыр с крысами на раскатанном тесте – это вкусно, полезно и стильно (опытные маркетологи знают, что последняя бирка заставит уязвленного пролетария купить даже пирог с говном).

Ну ладно, не крысы, а колбаса – а из чего ее делают? Крысы хоть натуральные.

Меню было рассчитано на туристов, желающих попробовать тосканские вкусности, не набирая лишнего веса (симуляция часто имитирует проблематику нулевого таера – в этом корень достоверности). Я заказал суп из тыквы (не знаю, входил ли он в список с самого начала или нейросеть модифицировала меню, уловив мою мысль), грушу с сыром и кофе.

Официантка принесла заказанное очень быстро. Еда была вкусной, но порции – такими крохотными, что только разжигали аппетит. Когда я доел четвертую порцию сыра с грушей, допил третью чашку супа и залакировал это густым как сургуч эспрессо, в ресторан вошел мужчина в черном костюме и того же цвета высокой шляпе – необычном гибриде цилиндра и федоры.

Он походил на пастора какой-то экзотической религии. Или, может быть, на военного преступника, доживающего свой век в глуши.

В руке у него была знакомая крокодиловая папка с золотыми углами. Поглядев на меня, он сделал приглашающее движение подбородком и шагнул в ведущую на кухню дверь.

Рядом с кухней оказалась маленькая комната, где велась бухгалтерия: шкаф, грубый деревянный стол со вделанными в него счетами, два стула. На шкафу горела зачем-то керосиновая лампа – наверно, для атмосферы.

Затворив дверь, господин достал из шкафа накрытый парчой поднос и поставил его на стол. Положив рядом папку, он снял шляпу, обнажив высокий лысый лоб, и повесил ее на гвоздь.

– Присаживайтесь.

Господин говорил по-русски. Возражать я не стал.

Мы сели. Господин открыл папку и некоторое время изучал договор. Потом поднял глаза, улыбнулся и спросил:

– Вам нравится Тоскана?

Чтобы поддержать образ богатого и избалованного клиента, я ответил с надменной вальяжностью:

– Здесь скучно и жарко. Время застоялось как вода в канаве. Я люблю другую Италию.

– Вот как. Какую же?

Я задумался. Почему-то в моей памяти выскочила строчка «Две равно уважаемых семьи в Вероне, где встречают нас событья…»

– Верона, – сказал я.

– На вас, видимо, повлиял Шекспир? Ромео и Джульетта?

Что они, сканируют мысли? Корпорация на это способна. Впрочем, нет необходимости. Очевидная ассоциация.

– Отнюдь, – ответил я. – Хотя теперь, когда вы сказали…

– Чем тогда вам нравится Верона?

Я понял – без справки HEV не обойтись.

– Ну… Знаете, мне кажется, что там до нас долетает самое аутентичное эхо Рима.

– Вы про амфитеатр?

– Нет, это для туристов… Вот хотя бы Каменный Мост, Понте Пьетра. Представьте, как он выглядел в имперские дни, когда был полностью отделан мрамором…

– Вам, значит, Рим интересен, – сказал господин удрученно. – А у нас тут, между прочим, Этрурия.

– Извините, если сказал что-то…

– Ничего страшного. Но должен вас предупредить – все, произнесенное и даже подуманное вами, может быть использовано симуляцией. В том числе против вас.

– Не очень понимаю.

– Это стандартная юридическая формула, не берите в голову. Мы исходим из того, что ваши слова честны и искренни. От них будет зависеть ваш будущий опыт.

Я кивнул.

– Откуда вы про нас узнали, господин Крамер?

Это мое имя в договоре. По легенде я был баночным криптоброкером, недавно перешедшим с третьего таера сразу на пятый.

– Вы меня, я вижу, знаете. А к вам как прикажете обращаться?

– Я не представился? Служитель Ларт.

– Хорошо, господин служитель…

– Просто служитель, – поправил Ларт. – Или Ларт.

Я остановил время для справки.

Имя «Ларт» часто встречалось в этрусских могилах – его писали сажей на глиняных черепках. Видимо, какой-то погребальный ритуал. Шекспировский Лаэрт приходился служителю дальним родственником.

– Как скажете, Ларт. Узнал случайно. Я стал изучать возможности пятого таера – и обнаружил буклет «Левого Пути».

– Где именно? – спросил Ларт.

– А это важно?

– Весьма.

– Вы ставите меня в неловкое положение… Хорошо, я посещал… бордель, если называть вещи своими именами. Название вам тоже сказать?

– Конечно.

– Дом свиданий «Пена веков». Они организуют встречи с великими куртизанками древности.

– И с кем вы встречались?

– С Клеопатрой. В Александрии, во время осады. Я изображал Цезаря. А у нее в спальне на столике с благовониями лежал ваш буклет. Это совершенно не удивило меня в симуляции, из чего сами можете сделать вывод о степени ее достоверности.

Ларт засмеялся.

– Да, – сказал он, – наша реклама дорого стоит, но зато находит правильных клиентов. «Пена Веков» – наш бизнес-партнер. Уверяю вас, что во всем остальном симуляция исторически точна. А реклама появляется в выделенном когнитивном окне – вы выпадаете из симуляции на то время, пока читаете буклет, но забываете про него сразу, когда отводите взгляд. В памяти информация остается, но на целостность опыта не влияет. Как вам Клеопатра, кстати?

Я остановил время, чтобы освежить легенду. С Клеопатрой я на самом деле не встречался, но полное описание симуляции у меня было.

– Честно?

– Конечно.

– Горбоносая и надменная рыжая баба. Не сказал бы, что особо красивая. С требованиями и причудами. Удивляюсь, отчего исторический Цезарь не прибил ее скамеечкой.

– Какой скамеечкой?

– У нее есть такая золотая скамеечка, куда она ставит ногу для поцелуя. С этого все начинается.

– А чего вы сами не прибили? – спросил Ларт с улыбкой.

– Я-то как раз прибил, – ответил я с достоинством. – Именно скамеечкой через парик – я говорил, что она еще и парик носит? Но только сделал по-умному.

– Это как?

– В самом конце, – сказал я. – Когда она стала требовать заплатить жизнью за проведенную с ней ночь. Условие такое и правда имелось. Вот только чья именно жизнь, оговорено не было, а по-гречески выходило двусмысленно. Умирать я не люблю даже в симуляции, и все интерпретирую к своей выгоде.

Я, разумеется, не посещал «Пену Веков» и не убивал никакую Клеопатру. Если я и западал когда-то на рыжих, то никак не на горбоносых, и уж по-любому не настолько, чтобы проламывать черепа скамейкой. Все это нагородила сеть.

– Прекрасно, – сказал Ларт, листая договор. – Просто прекрасно. Только так соглашения и следует понимать. Я вижу, вы взыскательный и опытный клиент. Именно для таких мы и работаем.

– Надеюсь, – буркнул я.

– У вас есть вопросы?

– Нет, – ответил я. – Можем подписывать.

Такая безоглядная решительность не была мне свойственна. Интересную маску личности изготовила корпорация. Клеопатра, скамеечка… Но так, наверно, и приходят на пятый таер.

– Не спешите, – сказал Ларт. – По закону я должен устно объяснить главные условия функционирования симуляции. Несомненно, вы их знаете, потому что в договоре они перечислены. Но таковы правила.

– Хорошо, – кивнул я. – Внимательно слушаю.

– Сейчас вы в курсе, что находитесь в симуляции. Вскоре после подписания договора вы про это забудете. И вспомните, кто вы, только полностью завершив маршрут.

– Вы имеете в виду, я вообще не приду в себя ни разу?

Ларт улыбнулся.

– Как я сказал, в симуляции разрешены так называемые когнитивные окна. Например, для рекламы – или по медицинским показаниям. В них может просыпаться ваша базовая личность. Возвращаясь в симуляцию, вы не будете об этом помнить. Но для вас сделано исключение, о котором вы просили.

Я чуть нахмурился, но не сказал ничего.

– Для того, – продолжал Ларт, – чтобы вы могли совершать личный ритуал через определенные промежутки времени, как того требует ваша вера, нами организовано специальное когнитивное пространство.

– Личный ритуал?

– Я имею в виду вашего духа-покровителя Ломаса. Поскольку вы будете чем-то вроде чернокнижника, мы постараемся органично вписать его в вашу жизнь. Ломас станет одной из сущностей, состоящих с вами в сношениях.

Да, подумал я, у руководства есть чувство юмора.

– Часовня этого духа будет у вас дома. Для ритуала зарезервировано особое когнитивное окно.

Я кивнул. Ясно, как Ломас собирается поддерживать связь. Хорошая идея, и изобрела ее, скорей всего, нейросеть. А вот духом-покровителем себя назначил сам адмирал. Мог бы и богом, но решил не обижать небесное начальство.

– На время поклонения Ломасу в выделенном когнитивном окне, – продолжал Ларт, – вы будете вспоминать, кто вы на самом деле. Симуляция прервется. Но вы все позабудете при возвращении – вам будет казаться, что дух погрузил вас в сон, которого вы не помните. Мы так прежде не делали, но на целостности опыта это не отразится. По сути, серьезных отличий от рекламы здесь нет.

– Другие будут видеть часовню Ломаса?

– Другие – это кто?

– Я хотел сказать… Подождите. Вокруг будут одни NPC?

Ларт сощурился и некоторое время меня изучал.

– Знаете, – сказал он наконец, – когда наши клиенты употребляют выражение «non-playing charachter»[1], я все время вспоминаю старую притчу. Буквально еще карбоновую. Сидит человек и размышляет: а вдруг я тоже NPC? Постепенно его охватывает ужас – и, чтобы успокоиться, он начинает рассуждать логически. Так, думает он, у меня те же самые мнения по поводу происходящего на планете, что у богатых поп-звезд. Я полностью разделяю моральные ценности, спущенные человечеству красноволосыми активистками и транснациональной финансовой элитой. Я слово в слово повторяю то, что мне впаривают легавые медиа, контролируемые олигархами и спецслужбами. Живые реальные люди ведут себя именно так. Значит, я настоящий…

Я догадался, что «легавые медиа» было вольным переложением английского «legacy media». Довольно точно, и возвращает к истокам идиомы.

– Point taken, – сказал я. – С философской точки зрения вы правы, Ларт. Но мне интересно – встретятся ли мне аватары других участников симуляции? Как это бывает, например, в ROMA-3?

– Теоретически такое возможно, – ответил Ларт. – Хотя клиентов у нас неизмеримо меньше. Все зависит от маршрута. Гарантировать я ничего не могу, но вероятность подобного крайне мала. Правильнее считать, что во время путешествия вы будете взаимодействовать с различными аспектами вашей собственной души.

– Души?

– Ну или личности. Не будем цепляться к словам.

– Замечательно, – сказал я. – Кроме часовни Ломаса, будут еще какие-нибудь когнитивные окна?

– Трудно сейчас сказать, – ответил Ларт. – Мы стараемся их по возможности избегать, чтобы не перегрузить мозг. Это может потребоваться, например, по медицинским причинам. Но лучше, чтобы подобного было меньше. Такие коммутации спрятаны от сознания, но могут привести к серьезным психическим напряжениям.

– Я про это слышал.

– С вашим личным ритуалом, господин Крамер, все обстоит с точностью до наоборот. Напряжение может возникнуть, если лишить вас привычного духовного опыта. Мы понимаем, насколько вы преданы духу Ломаса.

Интересно, что они понаписали в анкете.

– Я обязан ему всем, – ответил я. – В том числе и нашей с вами встречей. И своим пятым таером. Поэтому спасибо за бережное отношение к моим причудам.

Ларт улыбнулся.

– Я кое-что знаю о баночных брокерах и тайных ритуалах по манифестации денег. Подобное меня не удивляет.

Он поднял парчу, закрывавшую поднос.

– Теперь можно перейти к подписанию договора.

На подносе лежали скальпель, гусиное перо и ватный тампон. Рядом – архаическая баночка с йодом, по виду еще из тех времен, когда в аптеках продавали героин.

– Зачем это? – спросил я. – Хотите кого-то резать?

– Наши договоры по традиции скрепляются кровью даже в симуляции.

– Но кровь же не настоящая.

– Это как посмотреть, – сказал Ларт, берясь за скальпель. – Поднимите рукав, пожалуйста…

– Уй, – вскрикнул я, когда он кольнул меня своим инструментом.

– Больно? – спросил Ларт участливо. Боль в руке была неожиданно сильной.

– Да, – ответил я.

– Болит ведь взаправду?

– Вполне.

– Значит и кровь настоящая. Подписывайте…

Я взял перо, макнул его в красное пятнышко на своей коже и подписал последнюю страницу.

Ларт налил йода на ватку и приложил к моей руке.

– Держите так пять минут, – сказал он.

– Можно не волноваться.

– Понимаю вашу иронию, – ответил Ларт, – но скоро вы забудете, что вы в симуляции.

– Забуду? – спросил я. – Но я не думал, что все случится так внезапно. Я полагал, у меня есть некоторое время…

– Симуляция начинается немедленно после подписания договора, – ответил Ларт. – В нем это ясно сказано. Вы забыли?

Черт, надо всегда читать бумаги, которые подписываешь кровью. Даже когда начальство не советует.

– Да, конечно. Просто я интерпретировал слово «немедленно» чуть иначе.

– Не надо ничего интерпретировать, – сказал Ларт и встал из-за стола. – Пойдемте со мной. У нас остается немного времени, и я покажу нашу местную достопримечательность. Совершенно бесплатно. Вы такого нигде больше не увидите.

Я понял, что отказаться будет невежливо. И у меня оставались еще кое-какие вопросы.

– Далеко?

– Нет, – ответил Ларт. – Прямо под нами.

– А как мы туда попадем?

Ларт улыбнулся и сдвинул стол в сторону. Под ним был деревянный люк.

Я помнил, что ведущая под землю дверь часто означает переход с одного уровня симуляции на другой – или выход из нее. Это общепринятый среди проектировщиков символизм, своего рода азбука. Но здесь все выглядело солидно и натурально – ржавое кольцо, покрытый известью дуб. Такие люки в Тоскане всюду.

Под люком оказалась лестница, ведущая в подвал. Ларт взял со шкафа керосиновую лампу.

– Не отставайте, – сказал он. – Там темно.

Внизу, как я и ожидал, была кладовая. В одной из ее стен оказалась дверь, за которой начался длинный и узкий скальный проход. Через несколько шагов по нему я понял, что это античные катакомбы.

– Какая-то «Тысяча и одна ночь», – сказал я. – Похоже на пещеру сарацинского мага…

– Почему сарацинского? – спросил Ларт.

– Не знаю. Так подумалось.

– Это место куда древнее. Здесь был подземный некрополь. Каменные саркофаги, совсем маленькие. Стоят в нишах. Очень много черепков с этрусскими именами, написанными копотью. Видимо, какие-то погребальные обычаи…

Меня не удивило, что Ларт рассказывает о том же, о чем я недавно заказывал справку. Мой запрос, скорей всего, и был причиной. Я увидел ниши с саркофагами. Они действительно были крошечными – в таком мог уместиться только пепел.

Проход расширился и вывел нас в подземную пещеру. Ларт ушел вперед. Я остановился, боясь споткнуться – и в этот момент вспыхнул свет. Подземный грот осветила гирлянда ламп.

– Электричество провели археологи, – сказал Ларт. – Тут бывают экскурсии. У нас просто персональный вход.

Грот оказался не вполне естественным. Его своды переходили в рукотворные каменные арки, очень старые. А в центре чернел огромный идеально круглый колодец с покатыми краями. Он казался сделанным из серозеленого бетона и был таким широким, что я видел отражение электрического света в воде далеко внизу.

Шахта под античным городом. Может быть, сюда бросали приносимых в жертву еще тогда, когда никакого города наверху не было…

– Вы слышали про так называемые колодцы Запада? – спросил Ларт. – Иногда их называют колодцами Вечности.

– Нет, – ответил я.

– Эзотерическая мифологема. Запад означает тайну, подсознание, секретный маршрут, смерть и так далее. Колодец – источник мудрости и знания. Вы видите сейчас своими глазами, откуда взялся этот миф.

Я подошел к краю шахты.

– А что за осел на стене? Почему он красный? Это рисунок?

– Мозаика. Потому и сохранилась. Краска здесь не выживет. Символизм понятен, да? Красный цвет означает страсть и жизненность, а осел, наоборот, символ терпения и трудолюбия. Такой вот противоречивый образ.

– Почему вокруг серое пятно?

– Это от пальцев. Или ладоней.

– Чьих?

– С давних пор считается, что прикоснуться к ослу означает заручиться поддержкой сверхъестественных сил. В путешествии вроде вашего это пригодится. Хотите его потрогать?

Я оглядел шахту.

– Боюсь поскользнуться.

– Ничего, – сказал Ларт. – Идите сюда…

Я подошел к краю колодца. Чтобы коснуться осла, надо было встать на каменный карниз. Следовало за что-то держаться.

– Давайте, – сказал Ларт. – Первые несколько шагов вполне безопасно, а потом я вас подстрахую.

Это казалось рискованным, но вся стена вокруг мозаики была в отпечатках ладоней, и я решил попробовать. Ларт протянул мне руку, когда я встал на карниз. Я шагнул раз, второй, коснулся осла – и тут же свет в гроте погас.

Видимо, от испуга Ларт отдернул руку, но в моем кулаке осталось что-то твердое, словно его пальцы оторвались от кисти. Я покачнулся, но удержался на ногах. Мне стало страшно. Я не знал, куда поставить ногу для следующего шага.

К счастью, в этот момент свет несколько раз мигнул – и загорелся вновь.

Ларт куда-то исчез.

В моей руке был глиняный черепок размером примерно в ладонь. Я поднес его к лицу и увидел выведенное тонкой копотью слово:

LARƟ

Я бросил черепок в колодец. До всплеска воды прошло тошнотворно много времени. Потом свет замигал опять. Я подумал, что окажусь в темноте, и заспешил по карнизу назад. Первый шажок получился. Второй тоже. Я успокоился – и в этот самый момент поскользнулся.

Схватиться было не за что.

В это время я еще осознавал происходящее как симуляцию. Но страшно мне стало все равно.

Как только мои ноги оторвались от карниза, я вспомнил баночную конспирологию о том, что падение в пропасть предшествует превращению в Прекрасного Гольденштерна. Ходили слухи, что из гуманизма корпорация подключает исчерпавших свое время баночников к одинаковой пост-сервисной галлюцинации, стараясь дать им какое-то подобие загробной жизни. Делается это без корпоративных гарантий и амортизации оборудования: сколько железо пробулькает, столько мозг и будет жить. И только после окончательного отказа системы жизнеобеспечения мозг уничтожают. Возможно, раньше я знал об этом чуть больше, только все стерли.

Но у меня второй таер, успел подумать я. Мне это не грозит еще лет двести. Значит…

Дальше был удар о воду и чернота.

***

Сидевший в таверне человек выглядел странно.

Он был одет в дорогое, но рваное платье – видимо, побывал в переделке. Его лицо украшали усы и холеная бородка с наросшей вокруг щетиной. Он казался привлекательным и неприятным одновременно – я видел на его красивом лице явную печать греха. На плечах незнакомца висел красный плащ, забрызганный дорожной грязью. Фехтовальщики любят такие, потому что на них не видна кровь – своя и чужая.

– Это известный чернокнижник, – шептались у входа. – Он бежит из Рима, где поругался с двумя кардиналами. Обещал, что уйдет отсюда, если его накормят. Иначе накличет на нас порчу…

– Нужно его убить, – говорили одни.

– У него длинная рапира, – отвечали другие. – Наверняка на ней яд. Он уколет тебя один раз, и ты умрешь. Лучше его не злить.

– Если помочь беглому чернокнижнику бесплатно, нас могут наказать. Мы станем сообщниками. Он должен заплатить за еду – тогда в этом не будет преступления.

– У него нет денег.

– У него с собой лютня, пусть сыграет и споет. Накормим его за это, и пусть идет своей дорогой. Скажем, что наградили бродячего артиста за выступление. За такое не карают…

Меня – наверно, за малый рост и испуганный вид (в то время мне исполнилось двенадцать лет и жизнь моя была полна страха и боли) – выбрали сообщить странствующему чернокнижнику вердикт общества.

Незнакомец насмешливо посмотрел на меня и согласился – кажется, моя просьба его развеселила. Он подождал, пока народ заполнит таверну, поднял свою лютню, поклонился и начал перебирать струны.

Подобной песни я не слышал никогда. Она не походила ни на фротоллу, ни на канцонетту – скорее напоминала необычный рваный мадригал. Мелодия зачаровала меня с первых звуков, но в самую душу поразили слова, хоть всей их глубины я тогда не понял.

Песня была про лестницу в небо. Про запретное восхождение к Абсолюту, которое на свой страх и риск предпринимает отважная и отчаянная душа.

Я знал, конечно, что думают про чернокнижников попы. Но я никогда прежде не слышал, что говорят про свою науку сами чернокнижники. Это не был рассказ в обычном смысле – просто песня. Но я понял из нее больше, чем узнал бы из ста книг.

Суть тайной науки заключалась в том, чтобы всеми правдами и неправдами взбираться по уходящей к небу лестнице запретного пути. Какая гордость и одиночество… Какая красота и сила… Какое лекарство от уязвимости и страха… А открывающийся вид…

Я понял, что больше всего в жизни хочу взойти по этой лестнице сам. Чернокнижником и алхимиком я стал в тот самый день, а не тогда, когда у меня появился учитель. Или можно сказать, что этот незнакомец оказался моим первым наставником.

Еще я понял: Адам с Евой тоже были чернокнижниками, хоть и не умели читать. Но я, конечно, не стал делиться этой догадкой с воспитывавшим меня монахом.

Мы накормили незнакомца, и он ушел. А через пару лет я узнал, кто нас посетил. Это был знаменитый римский алхимик по имени Филиппо Неро, умевший делать золото. К тому времени он уже примирился со своими врагами и вернулся в Рим. Оказавшись в этом городе, я нашел его дом – настоящее палаццо с охраной.

Я заговорил с одним из стражников (он был из наших мест) и признался, что надеюсь стать учеником Филиппо. Стражник засмеялся и посоветовал мне бежать немедленно, если я хочу сохранить жизнь.

– Ты не знаешь, что колдуны делают с мальчишками вроде тебя, – сказал он. – А я знаю. Катись отсюда, малыш, пока можешь.

Я понял, что он говорит правду, и ушел.

Прошло много лет, и наставник-сарацин обучил меня многому, в том числе такому, что Филиппо Неро вряд ли умел. Но его песня до сих пор звучала в моем сердце. Я часто видел во сне Филиппо в рваном красном плаще, слышал его песню, и всякий раз она утешала мой дух.

Но сейчас я не просто спал.

Я потерял сознание, чудом избежав гибели – и поющий чернокнижник из моего детства привиделся мне, когда я возвращался к жизни…

Меня уже вносили в дом. Мой дом.

Я не знал тех, кто меня нес – но по грубой речи и запаху можно было догадаться, что это случайные прохожие. Скорей всего, ремесленники. Говорили они с Мойрой, моей служанкой. Кто она, я помнил.

На самом деле ее звали Марией, но я переименовал ее в богиню судьбы, чтобы не трепать ежедневно своим грешным ртом святое имя Мадонны. Простое именование уже есть призыв, это знает любой чернокнижник. Позвать языческую богиню я готов, а с Мадонной сложнее. Ей может не понравиться увиденное, если она заглянет в гости…

– Карло скрылся, – сказала Мойра. – На мосту болтали, что у него нет денег и он не сможет расплатиться за пари.

Я закашлялся, и попавшая в трахею речная вода заполнила мой рот. Я собирался уже выплюнуть ее – но вовремя вспомнил, что делать этого ни в коем случае нельзя.

Постепенно память возвращалась.

Я упал с моста. С античного Понте Пьетра – низвергся, можно сказать, из Древнего Рима в Аид. Адидже, бурная и быстрая в это время года, понесла меня вниз. Мне сильно повезло, что вода была высокой и я не разбился о камни.

Ниже по течению меня подобрала лодка. Как мое тело вынимали из воды, я даже не помнил. Зато я вовремя вспомнил кое-что еще и поэтому держал рот закрытым.

Вода во рту была моим самым драгоценным сокровищем. Мойра задавала мне тревожные вопросы, но в ответ я только мычал и кивал. Служанка, впрочем, знала, что хозяин у нее со странностями – и не слишком удивлялась.

Дав несколько медяков притащившим меня людям, она закрыла входную дверь на щеколду.

Я был уже в порядке и мог перемещаться сам. Мой нос зудел, и больше всего на свете я боялся чихнуть, потому что тогда мое рискованное приключение потеряло бы смысл.

Поднявшись по лестнице, я открыл дверь в лабораторию и кинулся к столу. Там, под высоким и узким окном во двор, стояла колба на треноге. Я успел перелить в нее воду изо рта – и только потом чихнул, забрызгав ее остатками раскрытый на пюпитре том.

Кодекс «A Sinistra».

Гримуар, обучающий божественной силе, поднимающий в высшие сферы бытия и позволяющий исполнить любое желание. Делающий тебя практически богом.

Да, он действительно существовал. Мало того, он стоял сейчас на моем столе. Вожделенная книга досталась мне настолько легко, что я не сомневался – меня выбрал сам гримуар.

Это стало возможным, поскольку я купил дом Лоренцо делла Лýна со всем его имуществом после того, как легендарный алхимик исчез и был объявлен мертвым (шептались, что черти взяли его живым в ад).

Еще про Лоренцо говорили, будто он обучался алхимии вместе с тем самым Филиппо Неро, но золота делать не научился. Зато он обладал другими умениями, в которых с ним не мог сравниться никто.

Наследство Лоренцо было обременено долгами. Их оплата легла на плечи его единственной наследницы, служанки Марии.

Лоренцо, видимо, хотел облагодетельствовать последнего близкого человека, но так придавил ее своими обязательствами, что создал ей только проблемы. Когда я купил дом, все ушло на долги – и Мария досталась мне в прежнем качестве служанки.

Она могла, конечно, уйти – но слишком привыкла жить в этом мрачном здании и согласилась выполнять всю работу за прежнюю плату и стол. Найти другую прислугу для дома было бы сложно. В Вероне нечистой силы боятся всерьез.

Простукивая стены, пол и мебель, я обнаружил в студии Лоренцо несколько тайников. Гримуар был скрыт в пустом отсеке рабочего стола – прямо под латинской инкрустацией «Laurentius Lunensis».

Слухи оказались верными. Кодекс «A Si- nistra» содержал инструкцию по составлению Обратного Имени – величайшего и секретнейшего из талисманов черной алхимии. Считалось, что это имя позволяет призвать (или создать, тут полной ясности не было) некую сущность, которую гримуары назвали «Executor».

Владелец гримуара мог попросить ее о чем угодно, без всяких ограничений. Но что это за исполнитель (или, может быть, палач), я не знал. Возможно, имелся в виду не внешний дух или демон, а сам обладающий гримуаром алхимик на высших ступенях практики.

Про Лоренцо ходили слухи, будто он добился успеха в подобных опытах и составил окончательный талисман. Но что-то пошло не так, и квадрига чертей унесла его из нашего мира. Вероятно, болтунов вдохновила сохранившаяся на одной римской вилле мозаика с впряженными в колесницу сатирами.

Не знаю, как насчет квадриги чертей, но Лоренцо, похоже, действительно покинул мир. Иначе он взял бы кодекс с собой. Гримуар просто не позволил бы Лоренцо скрыться, останься тот среди людей. И маг, и гримуар, взаимно обладающие друг другом, дорожат своей связью.

Первое, что я попытался сделать, заполучив кодекс – это спрятать его в новом месте. Но когда я пришел в дом, снятый на другой стороне Адидже, книги в моей холщовой суме уже не было. Вместо нее там лежал… плоский и длинный римский кирпич.

Я чуть не сошел с ума, решив, что книгу подменили карманники на мосту. Но надрезов на сумке не было. Она осталась застегнутой. У меня забрезжила догадка – и я побежал назад в дом Лоренцо.

Гримуар лежал на столе в студии. Над тем самым тайником, где я его обнаружил.

Я понял, что книга не желает покидать дом и мне придется возвращаться сюда, пока я связан с гримуаром. Конечно, это было обременительно, но радость оттого, что кодекс нашелся, перевесила недовольство. Заодно гримуар показал свою силу – и наполнил меня благоговением.

Немногие из алхимической братии понимают, что такое гримуар на самом деле. Я имею в виду, конечно, настоящий гримуар, а не любую старую книгу про колдовство с чертежами, астрологическими диаграммами, козлиными головами в звездах и именами несуществующих духов.

Таких подделок вокруг полно – всякие «Черные Курицы», «Красные Драконы» и так далее. Найти их можно в каждой книжной лавке. Фальшивый гримуар продадут вам из-под полы с самым таинственным видом, но пользы из него не извлечь – разве что можно немного заработать, написав на продавца донос в инквизицию.

Подлинный гримуар – это вообще не книга. Если сказать правду, гримуар есть существо из иного мира, прикидывающееся книгой.

Члены нашей корпорации, постигшие эту тайну, знают, что гримуар способен менять линии судьбы. Эта странная сущность имеет такой же свободный доступ к миру, где они прочерчены, как трубочист к печной трубе.

Гримуар может принимать разные формы. Самая распространенная среди них – манускрипт. В этом образе великий смысл. Гримуар ведет со своим обладателем долгий неторопливый диалог. Он не просто прикидывается книгой – это и есть книга в высшем смысле: мудрое послание, дающее знания и свободу.

От кого послание, гадать я не хочу. Мнение церковных властей на этот счет известно, но я его не разделяю.

Некоторые алхимики считают, что истинное обличье гримуара невыносимо для человека, и книгой он притворяется, чтобы сделать общение возможным. Другие полагают, что гримуар полностью бестелесен и относится к миру духов. Маг общается с ним один на один, свидетелей нет, и погружение в гримуар подобно сну в том смысле, что все приключения, происходящие с адептом – это сновидения.

Довольно страшно, если вдуматься. Маг в потайной комнате сжимает в руках воображаемый гримуар, превращаясь в затянутую паутиной мумию. Идут дни и века, ему кажется, что он обретает высочайшее могущество – а на деле это просто каталепсия и сон на грани смерти…

Но разве не то же самое говорят про всю нашу жизнь?

У меня определенного мнения здесь нет. Я вообще не люблю философствовать и стараюсь держаться во всем зримого и несомненного опыта. Это тоже своего рода философия.

Внешне кодекс «A Sinistra» оказался тяжелой книгой в черном от времени переплете. Таких полно в любом монастыре. Но стоило мне открыть его, и я понял разницу.

На первой странице было начертано следующее:

Ты часть потока непостижимой воли, создающей не боиземлю. Магия и алхимия учат управлять им. Происходит это лишь по воле Божества, так что не бойся человеческих мнений.

Талисман Обратного Алефа не похож на другие. Он не использует каббалистические и астрологические знаки, ритуалы, диаграммы и субстанции. Талисман Обратного Алефа возникает в ином мире – а действует в этом, создавая Исполнителя.

Если увидишь изображение или начертание Обратного Алефа, помни, что это не сам Алеф, а лишь указание на его возможность.

Материалом, из которого будет создан Исполнитель, станет твоя жизнь. Кодекс укажет, что ты должен для этого совершить. Его задания могут показаться странными.

Не пытайся проникнуть в смысл алефов.

Не спеши листать страницы. Так ты потеряешь связь с книгой.

В истинном гримуаре есть только одна страница – та, на которую ты смотришь сейчас.

Завтра в полдень ты можешь ее перевернуть.

Смысл, видимо, был в том, что постоянного содержания у гримуара нет. Оно менялось в зависимости от действий адепта. Это напоминало живой разговор, где ответы собеседника зависят от того, что скажешь или сделаешь ты. Листать кодекс просто так не стоило.

На следующий день, выпив для храбрости вина, я перевернул страницу.

Не пей вина перед тем как обратиться к этой книге. Постись три дня и размышляй о высоком. Потом переверни страницу – и получишь первую задачу.

Меня передернуло, когда я прочел о запрете пить вино. Это не могло быть совпадением. Гримуар видел меня.

Три дня я ел только сухой хлеб и пил воду с уксусом. Затем, после долгой благочестивой медитации, вошел в лабораторию, сел перед гримуаром и перевернул страницу.

На ней была крупно нарисованная заглавная А с похожей на волну тильдой сверху.

Под буквой (я догадался, что это один из «алефов», о которых говорил гримуар), была инструкция.

Вода изо рта живого утопленника научит молчанию, если этот утопленник ты сам. Добудь ее и принеси. Затем переверни страницу.

Гримуары изъясняются иносказаниями. Лучший способ решить подобную загадку – это выполнить задание буквально.

Я долго думал, как утонуть, оставшись в живых.

Случай подвернулся неожиданно. Мой собутыльник Карло на одной из пирушек, где мы состязались в винопитии (гримуар не запретил мне возлияний, а лишь велел не делать этого перед нашим общением), стал похваляться, что он живой утопленник.

Я попросил объяснения. Оказалось, однажды он потерял сознание от удара по голове и упал в Адидже – но не утонул, а пришел в себя под водой и благополучно выплыл на берег. В доказательство он показывал шрам возле линии волос.

Я сказал, что в этом нет ничего особенного. Карло разъярился и спросил, готов ли я в таком случае повторить его опыт.

Мне пришло в голову, что утопленник – это бессознательное тело под водой. Их часто приводят в себя, вытащив на берег. Поэтому живой утопленник – не такая уж редкость. Мысль эта была неожиданной, и я узнал в ней шепот гримуара. Легкий спазм под ложечкой показался мне доказательством.

Я ответил, что могу сделать подобное на пари – если меня, конечно, выловит лодка ниже по течению.

– Впрочем, – добавил я, – все зависит от того, как меня собираются лишить сознания. К ударам по голове я не готов, даже если дубину обернут паклей. Слишком ценю свой череп. И снотворное пить я не буду. Придумаешь способ, сообщи.

Карло сказал, что его лекарь может лишить человека сознания на несколько мгновений, пережав ему жилу на шее. Затем разговор свернул на другое, и я забыл об этом споре.

Через три дня Карло навестил меня в обществе пожилого мавра, одетого во все фиолетовое. Это и был его лекарь.

– Покажи ему, Абу, – велел Карло. – Покажи на мне.

Лекарь меланхолично взял его двумя пальцами за шею, несильно сжал ее и принялся считать. Прошла пара секунд, и Карло повалился на землю – будто в обморок.

Я хотел уже прийти ему на помощь, но лекарь остановил меня жестом. Вскоре ноги Карло задвигались. Он раскрыл глаза, улыбнулся и как ни в чем не бывало встал.

– До сих пор трясучка в пальцах, – сообщил он. – А если извергнуть семя в ту самую минуту, когда теряешь сознание, наслаждение это превосходит все прочие радости любви.

Я с интересом посмотрел на Абу, потом на Карло – но не сказал ничего. Карло, однако, поймал мой взгляд и смутился.

– Сдержишь ли ты слово? – спросил он. – Ты предлагал пари. Ставлю сто дукатов.

– А я должен поставить свою жизнь? – засмеялся я. – Что-то дешево ты меня ценишь, друг. Пусть будет хотя бы тысяча.

– Все знают, что ты алхимик и делаешь золото из свинца, – сказал Карло. – А я добрый христианин. Таких возможностей у меня нет. Снизь ставку.

Мы сговорились на ста пятидесяти. Даже это было немалой суммой для Карло – у него и так имелись карточные долги.

Условия были следующими: мы встанем на ограждение Понте Пьетра, лекарь лишит меня сознания, и я упаду в воду. В сотне шагов ниже на реке будет лодка. Если я выберусь из воды живым, Карло отдаст мне сто пятьдесят дукатов. Если нет, он заберет сто пятьдесят моих, оставленных у секунданта. Им стал один из общих знакомых, нотариус.

Я испытывал страх, но решил довериться судьбе, ибо не сомневался, что этот ее поворот устроен гримуаром.

Мы встретились в условленный час. У пари было много свидетелей, слухи разошлись по городу, и на мосту собралась толпа зевак. Интерес их подогревало то, что недавно в Адидже утонули сразу несколько человек, которых никто специально не лишал сознания – течение в это время года было бурным.

Я залез на ограждение, лекарь встал рядом (его держали за ногу, поскольку он боялся высоты), и влажные пальцы мавра легли на мою шею.

Следующее, что я помнил – это минуту, когда меня вносили в дом. Карло, видимо, не ожидал, что я останусь в живых, но удача оказалась на моей стороне.

– На мосту шептались, что тебе помог дьявол, – сказала Мойра.

– Не бойся человеческих мнений, – повторил я слова гримуара, и служанка улыбнулась.

Она, видимо, уже слышала подобное от прежнего хозяина.

***

Три дня я ел только вареные овощи.

На четвертое утро я собирался перевернуть страницу – но пришел ученик Григорио, тайно обучавшийся у меня алхимии.

Мы приближались к последнему этапу трансмутации, но опыт был сильно растянут во времени. Тинктуру готовили в особой комнате второго этажа с вытяжкой и камином. Когда Григорио уходил, я всякий раз запирал при нем дверь. Входили туда мы вместе.

Между его визитами проходили целые недели, которые Григорио должен был проводить в молитвах и духовных упражнениях. Смысл в этом благочестии отсутствовал, но я старался не давать инквизиции никаких поводов. Трансмутационная алхимия существует, но является чисто духовной, говорил всем Григорио, она очищает душу через покаяние. О секретной стороне науки он помалкивал.

Сегодня Григорио был расстроен.

– Мастер Марко, – сказал он, когда мы обсудили городские новости, – вы правда называли меня «порчелино»?

В голосе его звучала неподдельная обида.

Бедняга был очень толст. Некоторые даже опасались, что одно общение с такой горой сала может нарушить пост. А Григорио становился все жирнее и жирнее. Это был телесный недуг – никакое обжорство не привело бы к такому результату. Слова мои, конечно, могли показаться злыми. Но я совершенно точно не хотел его обидеть.

Я решил ничего не отрицать.

– Григорио… Я действительно употребил несколько раз слово «свинка», но с любовью. Это касается не тебя лично. Многие алхимики называют своих учеников «порчелино», клянусь спасением души. Это не зависит от телесной полноты.

Я сказал правду.

– Почему тогда «свинка»? – спросил Григорио.

– Упрямого ученика так же трудно направить к истине, как загнать хворостиной свинью в царство небесное.

Это тоже было правдой. Григорио поглядел на меня недоверчиво, но, кажется, поверил. После опыта мы договорились, что он придет ночью в следующее полнолуние и мы завершим возгонку.

Как только Григорио ушел, я перевернул страницу.

Ты рискнул жизнью по указанию книги. За веру и смелость гримуар дарит тебе первое могущество. Это сила внушения. Тот, кого ты изберешь, увидит тебя так, как ты захочешь. Практикуйся. Когда сможешь три раза обмануть тех, кто с душой, и три раза тех, кто без души, переверни страницу.

В этот раз я не понял ничего.

Кто здесь с душой? Кто без души? Следовало с кем-то посоветоваться – но открывать свою тайну схоластам я не мог. Тогда я вспомнил, что давно не вступал в общение со своим духом-покровителем.

Церковь называет подобные контакты сношением с сатаной. Глупцы – да зачем сатане общаться с людьми? Ему и Бог-то не особо интересен, от этого все проблемы. «Восстал» на самом деле означает «отстал и занялся своими делами». Заинтересовать собой могучего духа человеку почти невозможно. Гримуары здесь исключение.

У меня, однако, дух-покровитель был. Его звали Ломас.

Много лет назад меня представил ему старый сарацин – мой главный наставник, помешанный маг, которого я спас от убийц, а потом от инквизиции.

Это от него я узнал про Лоренцо делла Лýна. Сарацин был знаком с ним лично – и Лоренцо рассказал ему про ночное светило много интересного. Любого сожгли бы на площади, повтори он подобные слова перед инквизиторами.

Но сарацин не просто пересказывал мне еретические сказки.

Он привел меня к духу-покровителю, и эта связь оказалась реальной. С тех пор в любом месте, куда меня заносила судьба, я устраивал нечто вроде молельни для общения со своим духом.

Тот же сарацин научил меня всему, что я знал о трансмутационной алхимии. В конце концов я отправил его на тот свет, но совесть моя была чиста.

Часовню Ломаса я сделал из кладовки, где Лоренцо хранил астрономические инструменты (он был вдобавок звездочетом). Я переместил их в нижнюю кладовую, велел недовольной Мойре отмыть комнату и поставил под похожим на бойницу окном круглый венецианский столик. На него я поместил подаренный сарацином Simulacro Invocante – образ, посредством которого вызывался дух.

Это был маленький золотой череп с гребнем из красной щетины – примерно такой формы, как над античным шлемом. Жуткая и красивая вещица, но не слишком похожая на инструмент чернокнижника: скорее, драгоценная игрушка из римских руин. В наше время это важное обстоятельство – лучше не хранить улик для будущего трибунала.

Подарив мне золотой череп, сарацин обучил вызывать связанного с ним духа. Думаю, он не собирался отдавать мне Ломаса – целью было просто показать меня духу. Но я, видимо, понравился тому больше прежнего владельца, и сарацину пришлось умереть.

Такое бывает.

Кровавых жертв Ломасу я не приносил. Довольно было ладанного воскурения и нескольких капель граппы, проливаемых перед алтарем.

Перед тем, как вызвать духа, я запирал дверь часовни изнутри. Самого общения с ним я никогда не помнил (сарацин говорил, что Ломас восхищает адепта в мир, слишком непохожий на наш). Но если я приходил к духу с вопросом, то обычно знал ответ, когда приходил в себя.

Именно так я и обрел кодекс. Возможно, между гримуаром и Ломасом была тайная связь. Спросить Ломаса о том, как поступить дальше, казалось разумным.

Войдя в часовню, я запер за собой дверь и воскурил ладан. Затем преклонил колено, встал на мягкий шелковый мат, успокоил сердце – и плеснул граппой на каменный пол перед золотым черепом.

***

– Здравствуйте, Маркус, – сказал Ломас.

Мне понадобилось не меньше минуты, чтобы прийти в себя и понять, что происходит. Первые несколько секунд я еще думал, будто я средневековый алхимик по имени Марко, вызвавший духа и восхищенный им во тьму.

Тьма впечатляла: огромный пустой зал, в окне Сатурн, на стене – некто в хламиде со светом вместо лица… Вот, значит, что происходит во время наших таинственных встреч.

Пока это переживание оставалось средневековым, оно было невероятно, сказочно волнующим. Но потом я вспомнил, кто я и почему оказался в этом кабинете. И сказка сразу кончилась. Стало даже скучно.

– Здравствуйте, адмирал. Восхищает ваше чувство юмора. Так обустроить служебную коммуникацию.

Ломас засмеялся.

– Вот только неправильно, что мне приходится делать возлияния граппой, – продолжал я. – Коньяк был бы уместней.

– Его трудно достать в средневековой Вероне, – сказал Ломас. – Я, кстати, не до конца уверен, что в те времена уже была граппа. Во всяком случае, такая, как в наши дни. Вы льстите себе, считая меня автором этих завитушек. Скрипт составлен нейросетью.

– Но под вашим мудрым руководством. Весьма остроумно.

– Дело не в остроумии. Имя «Ломас» производит в вас сильный резонанс, поскольку я ваш начальник. Как ни блокируй память, эхо остается. Сеть решила использовать эту психическую энергию. Демон, которому вы молитесь…

– Дух, – поправил я. – И не молюсь, а… Сотрудничаю.

– Хорошо, дух. Он является для вас непререкаемым авторитетом. Вызывает в вас почтение. Разве нет?

Я кивнул.

– Это и есть психическая энергия нашего знакомства. Выстроить такой контур на ровном месте сложно. Элегантное решение. Ну и смешное, конечно.

– Да, – согласился я. – Но мой провожатый, Ларт, говорил, что у внешнего мира не будет со мной связи. Как вы меня вызвали?

– Никак, – ответил Ломас. – Я этого не делал.

– Неужели?

– Мы общаемся по вашей инициативе, Маркус. Именно поэтому вашей веронской идентичности – то есть чернокнижнику Марко – и нужна сильная привязанность к духу. Ее хватило.

– Вы никак на это не влияете?

– Нет. Что вы испытали, когда решили выйти на связь?

– Желание посоветоваться.

– Значит, все идет по плану.

– А откуда сеть взяла идею такого духа? Она же не сама это выдумала?

– Я примерно догадываюсь, – сказал Ломас. – Был такой гримуар – книга Абрамелина. Примерно та же эпоха. Там описывался ритуал, благодаря которому можно обрести священного духа-покровителя. Этот покровитель затем улаживал проблемы, возникавшие у алхимика с разного рода демонами. Нейросеть ничего не повторяет буквально, но опирается на элементы оккультного предания.

– Понятно, – ответил я.

– Теперь докладывайте.

У Ломаса была возможность наблюдать за моими похождениями в симуляции – но его интересовала субъективная сторона опыта. Я пересказал ему свои переживания в Вероне.

– Интересно, – сказал Ломас, дослушав мой отчет. – Песня из детства, которая вдохновила вас встать на левый путь – это известный карбоновый шлягер «Stairway to Heaven». Вы услышали акустическое исполнение под лютню, причем на английском – но в вашей памяти остались слова итальянского переложения, не вполне совпадающие с оригиналом. Сеть великолепно прячет подобные нестыковки.

– Я в курсе, – ответил я.

– Все остальное в пределах ожидаемого. Необычной кажется только презентация гримуара в качестве неорганического существа.

– Кого?

– Неорганического существа. Обитателя смежного мира. Это тоже часть магического фольклора, но гораздо более позднего, чем средневековый. Относится к карбону, если я не ошибаюсь.

Я знал, что Ломас вызвал справку HEV – ошибался он вряд ли.

– Значит, – сказал я, – нейросеть компилирует не только средневековый материал, но и более поздний.

– Естественно. Это экзотично, но ожидаемо. У вас не научная экскурсия в Средние века, а личный магический трип. Вероятны и другие отклонения от исторической нормы. Но симуляция их маскирует.

Я кивнул.

– Возможно даже, – сказал Ломас, – что неорганическая интерпретация гримуара – это не просто творчество сети, а восстановление объективной истины. Нейросеть на такое способна. Помните «бороду Сфинкса»?

Ломас имел в виду особый и не до конца понятный информационный эффект, позволявший гипермощным нейросетям восстанавливать фрагменты культурного или исторического пазла – например, точную форму бороды египетского Сфинкса, неизвестную археологам.

– Вы думаете, гримуары действительно были неорганическими существами?

– Я так не думаю, – ответил Ломас. – Я вообще плохо понимаю, о чем идет речь. Но я допускаю подобную возможность, раз на нее указывает нейросеть.

– Значит ли это, что в какой-то момент неорганическое существо перестанет прикидываться книгой и покажется мне в своем настоящем облике? Я имею в виду, в симуляции?

– Не могу сказать, – улыбнулся Ломас. – Не торопите события. Поживем – увидим.

– Я вспомню эту беседу в Вероне?

– Нет, – ответил Ломас. – Но вы будете в общих чертах помнить, что посоветовал дух.

– А что он мне советует, адмирал?

– Доверьтесь гримуару. Делайте как велено, и поглядим, куда это приведет.

– Но он велит мне практиковаться в умении, которого у меня еще нет.

– Может быть, оно у вас уже появилось.

– А, – сказал я. – Вы хотите сказать…

– Пробуйте невозможное.

– Как мне отличить тех, у кого есть душа, от тех, у кого ее нет?

– Сеть подделывает средневековую реальность весьма близко к оригиналу. Узнайте, что по этому поводу думает ваш просвещенный век – и поймете, как быть.

– Вы полагаете, здесь не иносказание, а…

– Именно.

– Дух-покровитель сегодня на высоте. Ломас ухмыльнулся.

– Собирайте информацию, – сказал он. – Полагаю, через некоторое время вам снова захочется меня увидеть.

– Когда я возвращаюсь в симуляцию? – спросил я.

– Прямо сейчас.

***

Я лежал на шелковом мате. По моим членам проходила дрожь, как после сладостного сна. Я не помнил, о чем говорил с духом – но радость, наполнявшая мое сердце, доказывала, что общение с ним было полезным.

Сомнений не осталось – следовало довериться гримуару и выполнять его приказы.

Я перечитал последнюю открытую страницу кодекса.

Тот, кого ты изберешь, увидит тебя так, как ты захочешь. Практикуйся. Когда сможешь три раза обмануть тех, кто с душой, и три раза тех, кто без души, переверни страницу.

Что значит – увидит так, как захочешь?

Допустим, я остался с кем-то наедине. Он уже знает – перед ним Марко-чернокнижник. Так меня называли в Вероне скорее в шутку: благородное общество благоволило ко мне из-за моего распутства и пьянства. Серьезные чернокнижники по устоявшемуся мнению ведут себя иначе.

Значит, если я захочу, чтобы мой собеседник увидел на моем месте кого-то другого, достаточно просто пожелать? И он забудет, что миг назад рядом был Марко?

Или надо притвориться с самого начала? Другим человеком? Или чем угодно?

Главная неясность, конечно, заключалась в делении на тех, кто с душой, и тех, кто без. Я решил сперва, что нужно обмануть трех, продавших душу дьяволу, и трех, кто такого еще не сделал – но понял, что это было бы слишком изощренным заданием.

Может, речь шла о животных?

Но точно ли у животных нет души? Об этом спорят с античности, и к точному выводу, кажется, не пришли. Есть только разнобой мнений.

По счастью, в доме Лоренцо была хорошая библиотека, и я потратил пару вечеров на выяснение вопроса.

Платон с Аристотелем делили души на несколько рангов и наделяли зверей только низшим. Стоики были чуть добрее – они считали, что Вселенский Логос входит и в животных, просто не очень глубоко (в такой постановке вопроса виден, конечно, вольный прищур античности).

Святой Августин, переделавший Аристотеля под нужды католичества, признавал животных способными к эмоциям и чувствам, но отказывал им в вечности.

Церковь сегодня думает примерно так же.

Но неужели человеческая способность складывать буквы в слова до того важна, что делает душу бессмертной? Кому нужна, например, душа банкира-менялы? Ею и чистоплотный черт побрезгует.

Я решил подойти к вопросу проще.

Что есть душа? Это человеческое слово.

Слова есть только у людей. У животных их нет, значит, проблема эта вообще не имеет к ним касательства. Тогда все просто. У животных нет души, у человека есть слово «душа», и возникает много умственных вибраций на этот счет.

Интересно, есть ли душа у Бога? Кажется, ни один теолог не задавался этим вопросом – а зря. Но не стоит рассуждать об этом на пьяной пирушке, а то скажут – чернокнижник, да еще и богохульник…

В любом случае, начать стоило с людей.

Мойра не годилась – не колдуй, где живешь. Я долго думал, где можно безнаказанно провернуть такой опыт, и решил, что лучше всего подойдет исповедь.

Выбрав далекую от дома церковь, я отправился туда утром в будний день. Как я и надеялся, внутри было пусто. Я зашел в кабинку, опустил грязный экран, отделявший мой табурет от места исповедника, и дернул за красную ленту. Вдали прозвенел колокольчик – и через минуту я услышал шаги.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сказал священник, устроившись за экраном. – Не бойся, дитя мое. Господь любит тебя и готов простить. Как твое имя и сколько прошло со дня твоей последней исповеди?

…тот, кого ты изберешь, увидит тебя так, как захочешь…

Я решился – и вообразил, что я юная девушка-кухарка из меняльной лавки в соседнем доме. Я хорошо помнил ее лик и голос. Она была дальней родственницей хозяина, родом откуда-то из-под Неаполя.

– Меня зовут Лизия, – сказал я. – Мне семнадцать лет, и я живу недалеко от Понте Пьетра. Последний раз я исповедовалась две недели… Нет, месяц назад.

Некоторое время священник молчал. Мой грубый сиплый голос, конечно, невозможно было спутать с девичьим щебетом. Я уже собирался дать деру – но тут услышал голос исповедника:

– Нехорошо, дочь моя, избегать таинств так долго. В чем ты хочешь покаяться?

От нервов во мне пробудилось воображение – и я рассказал довольно складную историю о том, как меняла, пользуясь долгами моих родителей, убедил их сдать ему в аренду мою плоть, а натешившись сам, начал уступать меня в субаренду прямо в лавке, для чего оборудовал там специальную комнату.

Особенно мне удались детали – конская уздечка (ею меняла спутывал мои руки), кровать со стальными кольцами (к ним меня привязывали по желанию клиента) и так далее.

Священник пожелал узнать подробности, и я придумал их на ходу: достаточно сказать меняле пароль «связанный купидон», и любой распутник получает доступ к моему юному телу, а стоит удовольствие один дукат, или шесть скудо, или одиннадцать гроссо.

По тому, как крякнул в этом месте священник, я понял, что последняя деталь мне особенно удалась – она походила на нравы меняльной лавки. Менялы при обмене золотых монет всегда обсчитывают в обе стороны.

Наконец священник отпустил мне грехи, сказав, что будет молиться за мою душу – а в качестве епитимьи назначил вставать рано утром и проводить полчаса в молитвах святому Николаю Чудотворцу и Марии Магдалине, чередуя их через день, как подобает падшей деве.

Однако подлинный экзамен ждал меня, когда я покинул исповедальню и направился к выходу из церкви. Пройдя половину пути, я услышал торопливое шарканье по плитам – и обернулся, опасаясь удара в спину.

За мной бежал тот же священник – я узнал его по свистящему дыханию. Это был пожилой и грузный капуцин с естественной плешью в форме тонзуры.

Вот сейчас все и выяснится, понял я.

Посмотрев на мою усатую рожу с небритыми щеками, священник покраснел, улыбнулся и сказал:

– Хочу духовно поддержать тебя, моя дочь. Не впадай в отчаяние и уныние – Господь нередко испытывает нас перед тем, как согреть любовью…

Он говорил что-то еще, но я молчал, перемещаясь мелкими девичьими шажками и глядя в пол. Лишь духи зла знают, чего мне стоило не захохотать. Когда я дошел до выхода, поп наконец отстал.

Получилось, ликовал я, спускаясь к реке по узкой улочке. Получилось! Гримуар не обманул. Будем надеяться, что у этого монаха душа все-таки была…

Успех вдохновил меня. Требовались еще два удачных опыта, и я без особого труда повторил перевоплощение перед ночными прохожими.

Одного я напугал, показавшись ему солдатом с рапирой. Затем заставил другого зеваку идти за собой целый квартал, изобразив подгулявшую бабенку, бредущую зачем-то на пустырь.

Бог знает, что было на уме у моего преследователя. Но когда он вышел на пустырь вслед за мной, я встретил его уже в облике солдата.

Перед тем, как убежать, бедняга сбросил свой кошелек – видимо, решил, что попал в засаду. Отлично, подумал я, поднимая неожиданную добычу – голодным я теперь не останусь даже без преподавания алхимии.

Кошелек, разумеется, я выбросил. Но деньги из него взять не побрезговал – не потому, что нуждался, а из уважения к человеческой боли (мой преследователь наверняка готовился умереть). Плохо, когда людям причиняют муку ради выгоды. Но еще хуже, если это делают без всякой пользы вообще.

На следующий день, дождавшись полудня, я отправился на Пьяцца делле Эрбе решать вопрос с бездушными существами. Трудно придумать для этого место лучше, чем городской рынок.

Сначала я показался тамошним собакам в виде жирного ленивого кота. Собаки помчались за мной с веселым лаем. Но стоило мне вернуть себе человеческое обличье, как они обогнали меня, растерянно вернулись назад – и разбежались в разные стороны. Фальшивый кот для них растворился в воздухе, но меня эти простодушные создания не заподозрили ни в чем.

Потом я перешел на другую сторону площади и предстал перед котами-крысоловами в суконном ряду, но уже в виде злобной собаки.

С котами вышло совсем иначе. Когда я притворился собакой, они не проявили интереса – ну, может, выгнулась пара спин. Здешние коты не слишком боятся псов и могут за себя постоять. Но как только я вернул себе привычный образ, они тут же разразились яростным мявом – словно извещая окрестных ворон, что окончательно убедились в демоническом двуличии человека.

Поскольку мои фокусы касались только псов с котами, никто из зевак не увидел ничего странного. Обманутых котов и собак было больше трех совершенно точно. Условие гримуара я выполнил.

На следующий день я дождался вечера – и, затеплив свечу на столе, перевернул страницу.

***

Используй обретенное могущество, чтобы соблазнить невинную деву на мосту из камня – и сорви цветок ее первой любви. Принеси его, завернув в шелк своего равнодушия.

Первое, что я сделал, прочитав задание гримуара – это подошел к зеркалу. Оттуда на меня глянула красная рожа сорокалетнего пьяницы.

Борода и усы были еще черными, но на висках и на щеках проглядывала седина. Мои волосы уже не так густели и завивались, как в юности – хотя до заметной плеши было далеко. В бордель с такой внешностью прийти не стыдно. Но юная дева… Тем более невинная…

Я захохотал. Это будет смешно. Неблагочестиво. И весьма интересно.

Насчет моста из камня все было ясно – Понте Пьетра. Он хорошо просматривался из моего окна, и почти неделю я изучал проходящих по нему красавиц. Их было немало.

Но как найти среди них девственницу? Я вообще сомневался, что они в Вероне остались. Трюки повивальных бабок, все эти рыбьи пузыри, обагряющие супружеское ложе куриной кровью в первую ночь, были мне известны; если бы я искал себе жену, я бы не слишком по этому поводу переживал. Непорочность телесного низа в нашей юдоли праха не особо мне важна, а умом здесь согрешают все с рассвета до заката.

Но ослушаться гримуара я не мог.

Вскоре я заметил, что один и тот же легкий паланкин проезжает через Понте Пьетра каждую пятницу два раза. ЛеттоЮлии Капулетти, как почти в рифму выразилась жизнь. В три часа пополудни она ехала домой. В семь вечера – обратно. Юлия жила у тетки, иногда навещая родной дом, где у нее были покои со спальней.

Я прислушивался к сплетням, ходящим про веронских красавиц. И, конечно, знал про знаменитый скандал в доме Капулетти, где эту самую Юлию обвинили в прелюбодеянии. Из-за этого случилось несколько дуэлей. Сперва убили какого-то Меркуцио, потом Тибальта (возможно, я даже пил с кем-то из них на пиру, но они мне не запомнились), а затем вмешались городские власти.

По настоянию родителей Юлии ее обследовали монахини и опытные акушерки – и нашли, что она невинна, о чем было объявлено публике.

Такому вердикту можно было верить.

Правда, после этого ее вызвал к себе герцог Вероны Эскал и имел с ней уединенную беседу на утреннем приеме – что было весьма рискованно. Но лучших вариантов не просматривалось.

Следовало спешить, ибо невинность красавицы подобна свежести. Я имею в виду, что она, как все мясное, сохраняется недолго.

Юлия Капулетти была уже в возрасте. Ей исполнилось восемнадцать – по меркам нашего города не первая молодость, но с грехом пополам можно было признать ее юной.

Нам с гримуаром она подходила.

Я был уверен, что критический для одинокой красавицы возраст побуждает Юлию вглядываться во встречные лица куда внимательней, чем делают юные беззаботные особы. Это могло сыграть мне на руку.

Я стал думать, чей облик мне принять.

Проблема решилась сама – прогуливаясь по мосту Скалигеров возле городского замка, я встретил молодого парня, уезжавшего из Вероны. Мальчишка был смазлив, и я узнал его имя. Его звали Ромуальдо. Усердный ходок по девкам из небогатых домов. Он только что обесчестил чью-то служанку, и ему пришлось скрыться, пока семья улаживала проблему.

Ромуальдо был отпрыском рода, враждовавшего с Капулетти. Юлия и он вряд ли стали бы встречаться. Тем проще будет сохранить дело в тайне.

Я в деталях запомнил внешность этого юнца. И в следующую пятницу вышел на Понте Пьетра за пару минут перед тем, как там появился паланкин Юлии (ее летто было таким легким, что больше походило на занавешенный стул).

И вот розовые и зеленые занавески рядом. Увидим, подумал я, какой из меня герой-любовник.

Свидетелей вокруг не было. Я крикнул:

– Bella!

Юлия откинула занавеску паланкина и сделала носильщикам знак остановиться.

Я упал на одно колено, изобразив на лице все надлежащие чувства, и она уставилась на меня, настороженно щуря глаза. Я в этот день не брился, да и волосы мои были сальными и спутанными – их уже дней семь как следовало помыть. Но я выдержал ее взгляд без всякого смущения.

– Чего ты хочешь, красавчик? – спросила она наконец.

– Я не успею изложить свое дело здесь, прекрасная Юлия, – сказал я, – ибо ты в пути. Но дай мне возможность высказаться! Уверяю тебя, мне есть что поведать!

Мы условились о вечерней встрече – она сообщила, что останется в родительском доме и велит садовнику прислонить к балкону лестницу. Говорить мне следовало исключительно с лестницы, не перелезая на сам балкон. Если что-то оскорбит ее стыдливость, она прикажет мне уйти.

Это годилось.

Ее спальня выходила в сад, куда легко было попасть, перебравшись через низкую стену. Вечером у балкона действительно появилась лестница. Луны в просвете облаков обещала чудо, и я полез вверх.

Думал я, однако, не о Юлии – а о Луне. До полнолуния было не слишком далеко. Значит, скоро наступит ночь, когда ко мне придет ученик Григорио и мы совершим ритуал с тинктурой… Эта мысль и радовала, и пугала.

Юлия была уже на балконе, и я едва успел придать себе вид Ромуальдо.

– Чего ты хочешь? – спросила она.

Я открыл шлюзы своего красноречия. Уж тут-то я мог справиться и без помощи злых духов.

Конечно, красавицам во все времена скармливают одни и те же банальности – мол, убей Луну соседством (в пожелании этом, которое повторил и я в начале своей серенады, скрыта злобная насмешка; со времен Евы еще никто из прекрасных дев не убил таким методом Луну, а вот Луна убила их всех).

Но девы не слишком вдумываются в источаемые перед ними трели – достаточно простой уверенности, что вода льется на мельницу должное время. Природа велит им тщательно отслеживать другие детали: мерно ли течет речь, заикается ли кавалер, долго ли подыскивает сравнения, не дрожат ли у него руки, не выступает ли пот на лбу, не подбит ли паклей гульфик, не видна ли в волосах перхоть и так далее.

Словеса дева слушает вполуха – лишь с целью понять, нет ли в них чего-то нездорового, указывающего на извращенную чувственность или душевную болезнь.

Должен признаться, что здесь я и поскользнулся. Причем сразу несколько раз – и подвело меня собственное красноречие.

Первый раз Юлия чуть подняла левую бровь, когда я сказал, что мечтаю быть перчаткой на ее руке.

Я, конечно, тут же понял в чем ошибка: в почтенные восемнадцать лет любая веронская дева уже достаточно насмотрелась на собачек, лошадок и свинок, и в деталях понимает, что следует за серенадой. Отношения полов для них прозрачны, и кто кого использует в качестве перчатки, они отлично знают.

Если кавалер в самом начале знакомства намекает, что хотел бы побыть перчаткой сам, дева начинает думать, как это осуществится на практике – придется ли ей засовывать туда руку или лакированную деревянную игрушку вроде тех, что находят в могилах римских волчиц.

Упоминая о римских волчицах, я имею в виду не античную мифологию, а римский публичный дом: лупанар, то есть «волчатник». Проституток в Риме действительно называли волчицами – вероятно, из-за воя, которым они призывали клиентов из окон. Но история Ромула и Рема в свете этого сближения начинает, конечно, играть новыми красками – понимаешь родную Италию немного лучше.

Моя неискренняя речь понеслась вперед как закусившая удила лошадь. Будто перчатки было мало, я тут же отвесил другой убойный комплимент. Не помню его дословно, но смысл был таким – твои глаза настолько прекрасны, что их можно вынуть из орбит и поместить на небо, заменив две звезды.

Увы, только увидев ее испуганную гримасу, я сообразил, что нормальной деве совершенно не важно, куда засунут ее глаза, вытащив их из глазниц, поскольку сама эта процедура сильно обесценит все последующие утехи тщеславия. С таким кавалером жутко оставаться наедине – кто знает, что он выкинет.

Были в моих словах и другие нелепости, которых я сейчас не помню. Но при соблазнении важнее всего не останавливаться.

Сказав глупость, не следует ее исправлять, ибо этим вы лишь привлечете внимание к тому, чего дева могла и не заметить, а через минуту по-любому забудет. Надо нестись вперед галопом, давая девичьему уму как можно больше пищи. В какой-то момент дева пресытится, замрет и впадет в подобие каталепсии. Тогда можно подхватить ее на руки (если позволяет вес) и перенести с балкона в альков.

Дальнейшее на мой вкус вышло весьма прозаично, хотя меня хватило на долгий забег (я не про свои речи). Маршруты человеческих сближений могут быть как угодно занятны и разнообразны, но после известной минуты все они приводят на одну и ту же болотистую тропу. Прочавкав по ней пару раз, вряд ли найдешь что-то неизведанное в новом объекте страсти. Лица же в это время даже не видать.

Мне вспоминается известная история.

Одна знатная дама пригласила домогавшегося ее принца (подобное поведение было весьма дурным, так как оба состояли в браке) на ужин. Кушанья на нем имели одну странность: подавали много перемен, но все блюда были из куропатки под разными соусами. Жареная куропатка, вареная, тушеная, суп из куропатки и так далее.

Когда принц наконец спросил, в чем причина, дама объяснила, как глупо желать новых и новых блюд, зная, что все они будут сделаны из того же самого. Принц понял намек и оставил свои притязания.

Но большинство дам, увы, ведет себя так, словно у них под юбчонкой не вчерашняя куропатка в луковом соусе, а что-то неслыханное и невиданное с большим сверкающим брильянтом в центре.

Впрочем, будем справедливы. Девы, ныряющие в омут страсти впервые, имеют на это право. Пафос Юлии показался мне тревожным, но я не придал ему особого значения. Подумаешь, дева начиталась рыцарских романов. Увы мне, увы.

Но прозревать будущее я не умел.

Возможно, слова гримуара о «цветке первой любви» и «шелке равнодушия» следовало понимать метафорически, но у них было и буквальное значение, поэтому на всякий случай я захватил с собой шелковый платок и сохранил на нем доказательство своего нечестивого подвига.

Я слышал, что некоторые распутники собирают коллекцию таких платочков с первой девичьей кровью без всякой магической цели, из чистого тщеславия – но мне он нужен был для того, чтобы бросить на стол перед гримуаром.

Насладился ли я опытом?

Если бы у нашего свидания был тайный наблюдатель, он решил бы, что я воспользовался моментом как самый изощренный развратник. Внешне все выглядело именно так.

Но и в самые упоительные минуты я думал не о прелестях Юлии, а о том, верно ли я выполняю задание гримуара. Евангелист прав – нельзя служить двум господам: одного будешь обманывать. Плотская страсть моим господином не была точно. Поэтому Юлию я не просто соблазнил, но и обвел вокруг пальца.

За последнее мне было особенно стыдно: несмотря на птичьи мозги (это ведь не обязательно недостаток – вспомните, что Господь говорил про птичек небесных), она все-таки оставалась красавицей.

Меня, однако, удивила ее предусмотрительность, странным образом соседствовавшая с невинностью. Она заставила меня надеть на жезл страсти специальный чехольчик из бараньей кишки – guanto d’amore[2], как их называют в Венеции, а потом сама же его сняла и унесла, чтобы выбросить. Такими чехлами пользуются опытные сладострастники, желающие предохранить себя от венериных болячек, и было необычно видеть его в пальцах девы. А я, дурак, еще распинался про перчатку.

Ну ничего, думал я, возвращаясь домой, восемнадцать лет – это не вполне еще старость. Быть может, следующий ее любовник…

Я не знал, как трагична будет развязка этой истории.

Дело в том, что образ смазливого юноши с моста остался в памяти Юлии – и она выяснила, кто он.

Услышав про многочисленные скандалы со служанками, она, видимо, решила, что Ромуальдо соблазнил ее из тщеславия, с целью похвастаться своей победой перед друзьями и опозорить враждебный дом.

Дальше все развивалось быстро. Как шептались в городе, Юлия передала Ромуальдо через свою кормилицу надушенную мускусом записку, на которой нарисовала розу и череп.

Записка приглашала Ромуальдо на свидание в… склепе. Парень ничего не знал о моих похождениях в его образе – но, видимо, решил, что служанки разнесли весть о его подвигах по всей Вероне и теперь у него будут клиентессы из знатных дам. Дураку бы сообразить – перезревшая дева не просто так зовет его в склеп. Но он, видно, потерял голову от тщеславия.

Юлия не подвела. Она заперла дверь изнутри, напоила Ромуальдо вином, куда подмешала мышьяк, а потом, отдавшись ему напоследок, закололась кинжалом на его глазах. Бедняга, наверное, даже не понял, почему его встречают такой энергичной пантомимой.

Или провожают.

Перед тем как заколоться, Юлия бросила ключ от двери в узкую шахту в кладке пола, откуда его невозможно было достать. Ромуальдо, видимо, решил, что утром его крики привлекут прохожих – но потом начал действовать яд. Бедняга заблевал весь склеп, обделался несколько раз и умер.

Нашли молодых людей, когда тела их уже разложились, а лица были полностью съедены крысами, так что хоронили их в закрытых гробах. Ромуальдо, однако, разложился значительно меньше – говорили, яд сыграл роль консерванта.

Об этом судачила вся Верона – и две враждовавшие семьи даже примирились ненадолго из-за общего горя.

Я не чувствовал особых угрызений совести. Юлия все равно устроила бы нечто подобное, только по другому поводу. Характер не исправить. А вот Ромуальдо было жаль. Да и служанки ревели по всей Вероне. Ничуть не удивлюсь, если менестрели сложат про этот скандал какую-нибудь слащавую пьесу.

Интересно, что на фоне этой истории незамеченной осталась другая, сказавшая моему сердцу почти столько же.

Исповедник-капуцин из церкви, где я побывал под видом молодой девушки, пришел в меняльную лавку недалеко от Понте Пьетра, дал меняле один дукат и попросил в обмен об интимном свидании с его провинциальной родственницей, работавшей служанкой по дому. Он собирался овладеть бедняжкой в стреноженном виде, и для подтверждения серьезности своих намерений произнес пароль – «связанный купидон».

Исповедника забрала стража, он был объявлен безумцем и помещен в монастырскую тюрьму за городской чертой. Там из сумасшедших изгоняли вселившихся в них бесов, но этого не потребовалось. Священник через несколько дней повесился сам.

Я подумал, что исповеднику повезло бы больше, обратись он во время исповеди к Юлии. Финал, возможно, оказался бы похожим – кинжал или яд. Но хоть потешился бы перед смертью.

Теперь я совершенно точно мог перевернуть страницу.

***

Ты погубил юношу, деву и священника – и все ради того, чтобы достичь цели. За твою решимость гримуар дарит тебе новое могущество. Ты сможешь переноситься в пространстве усилием ума. Практикуйся в этом и изучи, что тебе доступно, а что нет. Затем переверни страницу.

Гримуар, кажется, хвалил мои злодейства.

Но был ли я настоящим злодеем?

Я не строил планов погубить бедную деву. Я исполнял приказания книги.

Священник? Умысла тоже не было. Ромуальдо? Тем более. Я просто принял его облик, а не тащил за руку в склеп к сумасшедшей Юлии. Я вообще не знал, что он вернулся в Верону.

В сущности, эти несчастные погубили себя сами. Я лишь помог им повернуть в ту сторону, где они приняли роковое решение. Налево, так сказать. Но даже это я делал без злого намерения. Камень, сорвавшийся с горы, или путник, толкнувший его неловкой стопой, не виновны в камнепаде.

Впрочем, гнева высших сил я боялся не слишком. Бог достаточно наказал меня, заставив родиться в этой юдоли; на Страшном суде я скажу, что остальные мои действия вытекали из этого прискорбного обстоятельства. Впрочем я туда вообще скорей всего не пойду. Не люблю судиться.

Займемся делом, думал я бодро. Задание гримуара пока не слишком понятно. Что значит – переноситься усилием ума?

Я налил себе вина, добавил в него немного граппы – чтобы дух-покровитель не терял меня из виду – и погрузился в раздумья.

Умственное усилие нужно для любого человеческого действия. Даже если мы просто встаем с ложа, собираясь в нужник, ум трудится вместе с телом.

Значит, смысл задания был в том, чтобы ограничить мои методы. Магические порталы, взывания к духам, амулеты и ритуалы – все это следовало забыть. Лишь усилие ума. Но как подступиться к задаче?

И где ставить опыты?

Учиться перемещению в пространстве следовало так, чтобы никто этого не видел. Значит, лучше было остаться дома…

Вдруг в голову мне пришла странная мысль.

Два штриха над буквой А.

Мне следовало найти две комнаты в моем доме. Желательно похожие друг на друга. Поставить в каждой по стулу. И попробовать перенестись из одной в другую.

Эта простая идея сразу наполнила меня радостью. Я знал, что иду по верному пути.

В доме Лоренцо как раз были две подходящие комнатки – одинаковые по размеру, с узкими окнами, выходящими на двор. Одна на втором, другая на первом этаже. Там хранилось старое барахло – скамьи, одеяла, шляпы, птичьи клетки, пыльные реторты и колбы, сломанные лютни и прочее.

Мойра чуть не сошла с ума от горя, когда я велел ей все это сжечь (выкидывать на помойку вещи мага – дурной тон). Она причитала так, словно жрецы Молоха отрывали от нее любимую внучку, чтобы бросить в печь, но рок был неумолим.

Я, конечно, понимал, почему она горюет. Для нее это был не пыльный хлам, а богатство прежнего хозяина, неразумно расточаемое наследником.

Ее поведение навело меня на философские раздумья. Увы, любые привычки ума со временем ведут к заблуждению, ибо мешают нам видеть меняющийся мир непредвзято. Они удерживают нас в прошлом.

Интересным, однако, было другое – я ясно видел это в случае с Мойрой, но разве со мной дело обстояло иначе? Когда я последний раз инспектировал свои внутренние чуланы с рухлядью?

Я дал себе слово вернуться к этому рассуждению. Пока же я обкурил обе комнаты иерусалимским ладаном и поставил в центре каждой по дубовому стулу из столовой. Их высокие резные спинки не давали уснуть.

Опустев, комнаты стали похожими до неразличимости – опознать их можно было только по двери. Но я сидел спиной ко входу. Поэтому, чтобы всегда знать, где нахожусь, в верхней комнате я положил у стены свою шпагу, а в нижней – принадлежавший Лоренцо костыль.

Костыль, собственно, и не покидал ее – это был единственный предмет из хранившегося там барахла, который Мойра упросила меня сохранить, сказав, что скоро он понадобится ей самой.

Я решил начать с верхней комнаты, поскольку перемещаться вниз проще (при выбранном мною способе путешествия это соображение, конечно, было смешным).

Сев на стул, я опустил взгляд на шпагу, лежащую у стены. Прикрыв глаза так, что виден остался лишь ее силуэт, я принялся глубоко дышать, успокаивая дух. Здесь мне помогли прежние тренировки в алхимии – спокойствие требуется для любого ее ритуала. Резные шишечки стула упирались в мой затылок, подтверждая, что я не сплю.

Ум мой в целом был покоен, но тончайшая мысленная нить продолжала пульсировать в его глубинах.

«Что теперь? Закрыть глаза и открыть их во второй комнате?»

Я попробовал это сделать. Но шпага так и осталась шпагой.

«Может быть, следует сначала увидеть костыль… И тогда дух перенесется вниз…»

Я сделал несколько попыток. Тот же результат.

«Возможно, надо представить себе, что я уже внизу…»

Шпага была неумолима. Она никак не хотела становиться костылем, и я сам не заметил, как отвлекся на размышления о своем клинке.

Отличная толедская сталь. Возле рукояти выбиты буквы «CDC». Торговец оружием, у которого я купил клинок, клялся и божился, что они значат «Colada del Cid» и лезвие принадлежало легендарному испанскому герою – поменяли якобы только рукоять и ножны.

Но я, конечно, не поверил. На толедских лезвиях ставят инициалы оружейника или букву «T». Три литеры были, скорее всего, меткой кузнеца.

Будь это действительно шпага Сида, тот вряд ли велел бы оружейнику выбить на ней сии тщеславные буквы, ибо процедура могла повредить оружие после закалки. А прежде, чем лезвие оказалось у Сида, не было никакого смысла метить его таким образом.

Но я не стал унижаться, объясняя это торговцу оружием, а просто купил шпагу, потому что мне понравилось, как она лежит в руке.

Клинок был прекрасно сбалансирован. Я проткнул им не меньше дюжины разных мерзавцев и очень его ценил – за последние пять лет на нем появилось только две щербинки, и то одна из них была вызвана моей собственной глупостью, когда я спьяну попытался перерубить на пари гвоздь. Следовало, конечно, заколоть того, кто подзуживал меня на такие подвиги.

В общем, за пару часов, проведенных в верхней комнате, я много передумал про свою шпагу – хоть и пытался направлять волю на перемещение в пространстве. Иногда, впрочем, мой ум затихал совсем, и в один из таких моментов я услышал тот же внутренний голос, что прежде посоветовал мне использовать две комнаты.

«Пространства нет. Поняв это, можно оказаться в любой его точке».

И я постиг секрет.

Я не узрел ничего нового в философском смысле (после Аристотеля с Платоном подобное вообще невозможно). Дело было в другом.

«Пространство» и есть то самое представление, которое не дает магу свободно перемещаться в пространстве. Стоит отказаться от него, и проблема исчезнет…

Именно в ту секунду в моем сердце сверкнула вера, способная сдвигать горы. Я велел мирозданию подчиниться, вложив в это действие всю душевную силу – и ощутил, как содрогнулась Вселенная.

Открыв глаза, я посмотрел на шпагу у стены. Она так и не стала костылем. Но я знал, что не мог ошибиться. Встав со стула, я открыл дверь.

Я стоял на первом этаже. Там, где полагалось быть комнате с костылем. Теперь здесь была комната со шпагой.

Как такое могло случиться?

И тут я понял, что поменялись местами сами комнаты – дверь со второго этажа висела теперь на первом.

Я не просто перенесся в пространстве, я взял с собой всю комнату целиком – со шпагой, дверью и окном. Комнаты были одного размера, оттого прошедшая по мирозданию рябь оказалась ничтожной.

Но я мог поменять местами подвал с крышей, и Вероне пришлось бы с этим жить. Возможно, я мог даже поменять местами Верону с Венецией… Впрочем, пробовать я не собирался.

С непривычки я развил слишком большое усилие. Достаточно было перенестись в пространстве самому, поэтому не стоило так пристально глядеть на шпагу.

Я закрыл глаза, открыл их – и увидел вместо шпаги костыль. Потом вернулся к шпаге. Это давалось совсем просто – усилием того же духовного мускула. Он был у меня всегда, но раньше я его не ощущал. А теперь обнаружил – и учился напрягать без чрезмерности.

Мойра ворчала весь вечер и весь следующий день. При прежнем хозяине такого не было, говорила она – набезобразничав, они всегда за собой прибирали.

Думаю, я снова мог поменять комнаты местами, но не стал этого делать. Знак несомненного достижения хотелось оставить на память.

Можно было перевернуть страницу. Я решил сделать это на следующий день.

***

Дева, Юноша и Священник – не самые страшные из твоих грехов. Они погибли по глупости. Но есть те, кого сгубил ты сам.

Найди Весы Сердца и взвесь свою душу.

Я слышал про эту процедуру от опытных алхимиков, еще надеявшихся на спасение. Они делали подобное регулярно. На их жаргоне это так и называлось – «взвеситься».

Накопив много неискупленного греха, они начинали поститься или уходили на время в монастырь, где предавались покаянной молитве. Но где и как они взвешивали свои грехи, я не знал – слышал только, что это душа должна перевесить грехи, а не наоборот.

Гримуар предлагал мне проделать то же. Других разъяснений не было – следовало найти дорогу самому. Но это меня не пугало. Гримуар не обременяет адепта задачами за пределами возможностей. Если я должен добраться до Весов, значит, я могу.

Ясно было одно. Весы находятся в какомто ином мире.

Я знал, что надо лишь правильно сфокусировать усилие воли. Тонкое действие, позволявшее достичь желаемого, было мне уже знакомо.

Я приступил к процедуре безотлагательно.

Сев на стул в комнате со шпагой, я некоторое время вспоминал свои грехи. Несомненные грехи – то, за что было стыдно перед собой.

Конечно, это Серджио в Венеции. Марио тоже… Одно дело убить человека рапирой в пылу ссоры – особенно когда и в его руках оружие. Но совсем другое – сотворить то, что я.

Сейчас узнаем, насколько грехи отяжелили мое сердце…

Я сделал знакомое волевое усилие, перенесся в неведомое – и открыл глаза.

Комната не изменилась. Но по содроганию, прошедшему по мне и миру, я знал, что путешествие совершилось. За дверью была моя цель.

Встав, я покачнулся. Кружилась голова.

Мне стало страшно. Возможно, воздух мира Весов отличался от земного и способен был действовать на рассудок… Или, может быть, я предчувствовал, что увижу за дверью.

Я перепоясался шпагой – и толкнул дверь.

Передо мной была Венеция. Замершая, как на картине.

Я видел ее с высоты второго этажа, с балкона своего венецианского дома. На краю канала стоял монах-расстрига Серджио, мой первый ученик. Рядом с ним был я сам – еще без следов седины, в черной куртке и малиновом берете с пером. Так я одевался, живя в Венеции, когда начинал практиковать алхимию и завел своего первого порчелино.

Я, конечно, не перенесся в Венецию в телесном смысле. Пойти гулять по замершему городу я не мог. Он был просто наваждением: я стоял как бы на крохотном балконе реального, а впереди была иллюзия.

Я знал, что сейчас увижу.

В Вероне не зря ходили слухи, будто я постиг секрет философского камня. Я не сказал бы, что узнал какую-то глубокую духовную тайну – но получить тинктуру мне удалось целых три раза (для каждой трансмутации в золото ее надо готовить заново).

Сплетни о том, что я разбогател благодаря своему алхимическому искусству, были правдой. В нем же заключался и самый большой мой грех.

Веронцы шептались, что я рассчитываюсь за золото, скармливая чертям души учеников. Их было двое, и оба пропали (первый исчез еще в Венеции, но про него знали и здесь – алхимический мир тесен). Увы, навет имел под собой основу, хотя души этих бедняг занимали меня меньше всего.

Ни один из алхимических артефактов не окружает столько болтовни и ложных слухов, как красную тинктуру.

Во-первых, это не камень, а порошок.

Во-вторых, он не красный, а бурого цвета.

В-третьих, вечной жизни он не дает, и мудрости тоже – но позволяет превращать в золото некоторые подручные материалы. Один-единственный раз в конце каждого алхимического цикла. Затем процедуру нужно повторять с начала.

В-четвертых, дело тут не только в тинктуре. Это своего рода шарада для отвода глаз.

Я не утверждаю, конечно, что все разновидности философского камня действуют так же – алхимий в нашем мире много и принципы за ними разные. Может быть, какая-то из школ, возвышенная и светлая, действительно дает вечную жизнь, освобождает дух и учит мудрости. В поисках философского камня алхимики забредают в самые неожиданные места.

Но моей целью с самого начала было золото, а это всегда путь определенного духовного компромисса. В конце концов я действительно научился делать желтый металл, хотя механизм оказался совсем не таким, как я думал, и происходящее было сопряжено со множеством скверных подробностей.

Трансмутации обучил меня сарацин-алхимик, тот самый, что представил духу-покровителю. Обучение здесь неотделимо от приготовления тинктуры, и в результате опыта бедняга погиб. Я сам заколол его золотым кинжалом.

Назвать эту практику алхимической можно лишь условно: это темное колдовство. Приходится вступать в сделку с духами низкого ранга, которые берут жертвенную плату за то, что крадут для заказчика золото в мире чистых элементов.

Непосредственного общения с низкими духами сделка не предполагает. Все просто – надо насыпать адским свиньям корм, а потом за ними прибраться. Их дерьмо и становится золотом нашего мира…

Картина перед моим балконом сменилась.

Я увидел внутренние покои своего дома в Венеции. Серджио и я сидели в лаборатории и готовили Materia Prima. Я принес несколько свинцовых чушек – и Серджио держал одну из них в руках. Чушка походила формой на пузатую маленькую бочку. Серджио по контрасту с ней выглядел весьма худым.

Я закрыл глаза. Когда я открыл их, передо мной по-прежнему была моя лаборатория в Венеции. Серджио успел нарядиться в расшитую звездами мантию и такой же колпак. Он стоял перед столом, заставленным ретортами и бутылями. Стадия Solve et Coagula, самая вонючая в алхимическом деле. После первого опыта я сильно ее упростил.

За спиной Серджио стоял я, направляя его действия. По мрачному и одновременно торжественному лицу ученика было видно, что он чувствует себя настоящим магом. Я кутался в засаленный халат – и вид у меня был довольно растрепанный.

Следующая стадия. Таинство четырех элементов. Серджио по-прежнему в алхимической мантии. Над столом появились кузнечные мехи, из которых он обдувал разложенный на блюде с землей свинцовый расплав. Четвертым элементом был огонь, и комнату заполнял дым.

Не буду утомлять читателя деталями. Зеркало моей совести последовательно показало все стадии процесса: кальцинацию, диссолюцию, сепарацию, дистилляцию и коагуляцию. Алхимией занимался Серджио в мантии – а я, одетый по-домашнему, стоял в стороне и давал указания.

Все это, конечно, было чистой воды балаганом.

Последняя стадия – Серджио читает заклинания по черной книге. На листе пергамента перед ним рассыпана бурая тинктура. Вот он надрезает палец и капает на порошок своей кровью. Вот произносит три раза слово «mutabor». И наконец опускает в коричневую тинктуру ладонь.

Лицо его полно пиетета. Я разъяснил, что в момент алхимического акта трансформируются не только элементы, но и сам алхимик, и Серджио готовится принять печать духа.

Следующая картина, увы, лишена алхимического пафоса. Я уже в рабочем фартуке. В руках у меня короткая пила, способная резать металл.

Серджио в комнате нет. Вместо него перед алхимическим столом стоит странное золотое изваяние, похожее на человека. Видны руки, ноги, туловище и голова – они извилистые и пористые, словно человеческая плоть сильно и неравномерно ужалась, становясь золотом.

Одна из рук изваяния уперта в алхимический пергамент с тинктурой. Другая уже распилена на три одинаковых куска.

Ну да, да. Вы видите правду, весы моей души. Именно так и работает тинктура. Во всяком случае та, которую научился делать я.

Она превращает в золото самого алхимика.

Возможно, в дошедшей до меня версии ритуала пропустили важное звено. Или этот метод был своего рода магическим капканом, предназначенным для того, чтобы очищать мироздание от искателей философского камня.

Я мог бы стать куском золота сам, если бы обучавший меня сарацин не выдал себя странной нервозностью перед активацией тинктуры. Какое-то наитие подсказало мне коснуться философского камня не рукой, а кинжалом – несмотря на гневные возражения ментора. Кинжал превратился в золото, и я сразу понял все.

Золото мягче стали, но зарезать сарацина удалось без труда. Он и не слишком сопротивлялся.

Забрав золото, книгу «Саддим», статуэтку Ломаса и все необходимые алхимику причиндалы, я ретировался. Поскольку я прихватил деньги и драгоценности своего наставника, в преступлении заподозрили грабителей: я предусмотрительно оставил распахнутым окно, через которое можно было уйти по крышам. Такие случаи в Венеции не редкость.

Ритуал под руководством сарацина проводил я сам (в этом и состояло обучение), и мне стали известны все детали. Можно было набирать учеников и учить их создавать тинктуру. Именно так передается в нашем мире тайное знание.

Первым стал Серджио. Улов позволил мне переехать в Верону. В Вероне у меня появился другой ученик, Марио, пропавший затем при странных обстоятельствах.

Весы Сердца напомнили и о Марио тоже: вторая трансмутация прошла перед моими глазами так же подробно, как первая. Все получилось.

Но потом начались проблемы. Увы, дело было уже не в алхимии.

Золото не так просто продать. Мне пришлось связаться с фальшивомонетчиками, умеющими штамповать дукаты не хуже монетного двора. Наши монеты нельзя было назвать фальшивыми, но один из умельцев рассказал на исповеди, что я принес им золотую ногу.

Вторую золотую ногу я потратил на подкуп церковных властей и оплату мавров-душителей из банды Отелло. Корыстные инквизиторы получили золото, душители обслужили инквизиторов бескорыстных (в мире бывают и такие). Убийц никто не видел.

Грехом я это не считал и не считаю. Обычная интрига, знакомая любому чернокнижнику: перед тем, как алхимический процесс войдет в русло, приходится убить несколько человек. После окончания выплат претензий ко мне не осталось. Одолеть слухи было сложнее, но о ком из выдающихся людей они не ходят?

Стоило все это, однако, так дорого, что мне пришлось искать третьего ученика. Им стал живой пока Григорио. Его должно было хватить надолго.

Главный секрет трансмутационной алхимии в том, чтобы выбирать учеников пожирнее. Но понимаешь это не сразу, а только набравшись опыта, смирившись и успокоившись. Последним, что показали Весы, был Григорио в моей алхимической лаборатории: стадия solve et coagula. Реторты, вонь, улыбающийся порчелино и расшитая звездами мантия, не сходящаяся на его животе.

Вряд ли я совершал серьезный грех с церковной точки зрения. Ученики были предупреждены, что платой за обучение будет душа. Но они почему-то рассматривали ее как некий отличный от них предмет, который можно отдавать в залог, продать и весело жить дальше, а под занавес жизни вернуть с помощью покаяния. Свою судьбу они заслужили.

Но все же, когда демонстрация моих грехов была завершена и меня окружил мрак, мне стало страшно. Я понял, что ощущает душа на Суде.

Мне приходят в голову слова «обнаженность на ветру». Попробую их объяснить.

Любой человеческий ум, уверенный в себе и жизни, опирается единственно на силу привычки – как кот, идущий по карнизу, где ходил вчера, позавчера и так далее.

Но надежен ли карниз на самом деле?

Этот вопрос имеет практический смысл для кота – но человеческий ум выдумывает свой карниз сам, и нигде больше его нет.

Увы, но помимо привычек ума, у нас нет иной опоры в мироздании. Вообще никакой. Забвение этого обстоятельства суть тоже одна из наших привычек. А вместе они образуют вокруг нашего духа нечто вроде удобной пушистой шубы.

На Суде с души сдирают все ее обыкновения – и она, нагая, мерзнет на ветру Непостижимого… Грешник ты или праведник, это равно страшно, но грешник зябнет куда сильнее. А праведником я не был…

В темноте загорелся последний из показанных мне алефов:

Знак стал приближаться, и чем ближе он делался, тем тусклее становилась сама литера и ярче точка с чертой над ее острием. Наконец буква «А» исчезла – и я увидел перед собой парящие в пространстве весы. На правом и левом концах балансира появились две чаши, а точка под ним превратилась в опору.

Я понял, что сейчас будет взвешена моя душа – и сосчитано точное бремя грехов.

Так и оказалось. На левой чаше весов возникли золотые истуканы Серджио и Марио – и она ушла вниз. А потом над правой появилось маленькое белое перо.

Это была моя душа.

Покачиваясь в воздухе, перо опустилось и продавило чашу вниз легко и уверенно. Моя душа не была проклята – грехи все еще не могли ее перевесить.

Мало того, места на левой чаше было достаточно не только для Григорио, а минимум еще для двух порчелино. Или даже трех.

Весы передо мной исчезли, и я опять увидел алеф с весами. Он стал удаляться во мрак – и погас. Я закрыл дверь, вернулся на стул и перенесся назад в Верону.

Комната вокруг осталась прежней. Но когда я снова открыл дверь, за ней оказался коридор моего дома.

Отрадно было узнать, как много свободного места остается на левой чаше весов. Что это, если не молодость духа?

Блажен, кто смолоду был молод.

Три дня после опыта я пил и веселился с девками. Затем три дня постился, ожидая, пока из меня выйдет дух Диониса.

Наконец я решился подойти к гримуару вновь.

***

Спаси себя через обретенные силы, не совершая ничего специально. Затем переверни страницу.

Спасение. Сразу после того, как я взвесил душу и убедился, что грехи ее пока не одолели. Как это понимать? Какие силы я должен использовать? Обе? Мои новые умения? Или нечто иное?

Гримуар изъяснялся загадками. Сроков поставлено не было. Значит, решил я, следует сделать паузу и дождаться, когда в голове наступит ясность.

Дела у меня были. Приближалось полнолуние, и следовало завершить трансмутацию. Устремляясь к духовному, не следует забывать и о материальном тоже.

Поймав на рынке своего ученика Григорио, я напомнил, что луна станет полной в ночь с четверга на пятницу. Положение планет будет благоприятным. Я велел ему помыться и прийти в два часа ночи, но так, чтобы никто его не видел и ни одна кошка не перешла ему дорогу. Перед этим, сказал я, надо как следует поесть – зовы плоти не должны отвлекать от ритуала, духи это тонко чувствуют.

Встреченные на улице кошки, конечно, не играют в трансмутационной алхимии никакой роли. А вот отсутствие свидетелей важно до чрезвычайности. Что касалось еды, то полное брюхо могло добавить к золотому улову еще пару-тройку фунтов. Алхимик должен помнить обо всех подобных мелочах.

И вот ночь полнолуния настала.

Григорио пришел вовремя и поклялся, что по дороге его никто не видел. Кошек ему тоже не встретилось.

Я отпер дверь в комнату с вытяжкой, куда никто не входил со времен нашей прошлой встречи. Дистилляцию и коагуляцию мы благополучно завершили в прошлый раз – и сразу перешли к изготовлению тинктуры.

Григорио надел синюю мантию со звездами и такой же колпак, я развел огонь в маленьком горне – и уже через час бурая тинктура посыпалась из реторты на пергамент с защитными заклинаниями. Мы дали ей остынуть, пары ушли в вытяжку – и, раздробив комки порошка стеклянной лопаткой (для этой процедуры годится только особое венецианское стекло с золотом), я протянул ученику книгу «Саддим».

– Почему все время читаю я? – спросил Григорио. – Почему не вы, мастер?

Кажется, парень что-то подозревал.

– Ты умеешь плавать? – спросил я.

Григорио кивнул.

– Когда ты учился, как ты это делал?

– Я? Я… плавал. Пробовал и научился.

– Так же и с трансмутационной алхимией, друг мой. Единственный способ обучиться – это практиковать ее самому. Я уже постиг мастерство. Теперь его постигаешь ты.

Возможно, я говорил излишне проникновенно, но Григорио мои слова убедили. Раскрыв книгу «Саддим», он принялся читать главное трансмутационное заклинание.

Перед пергаментом стояла печать из дубового бруска с вырезанными на рукояти инициалами RS (и добавленной расшифровкой «Rex Salomon», чтобы не слишком напрягать ум ученика). На самой печати была неизбежная пентаграмма с козлиной мордой – иначе ведь не докажешь сегодняшней молодежи, что занят чем-то серьезным.

У печати была действительно важная роль – я изготовил ее, чтобы обойти самый скользкий момент в конце ритуала.

Срывающимся голосом Григорио дочитал текст – и, вслед за перечислением множества демонических имен, каплей крови и словом «mutabor» прогремела заключительная фраза инкантации:

– …и заверяю свои слова. Ставлю за сим пятиконечную печать Соломона!

Глянув на меня, Григорио положил книгу на стол и потянулся за печатью.

Я поднял ладонь.

– Остановись, ученик, и слушай меня молча, не произнося ничего, ибо духи сейчас слышат лишь твой голос. В ритуале есть тайное звено. Секрет передается только от мастера к ученику, и ты обязан сберегать его в тайне три года, три месяца и три дня. Учеников в это время у тебя быть не должно. Если поклянешься своей душой хранить тайну, я ее открою. Но не говори «клянусь» вслух, просто кивни. Это и будет означать, что ты дал клятву…

Бледный Григорио кивнул.

– Резная печать перед тобой – фальшивая, хоть и упоминается в тексте. Уловка эта защищает ритуал от профанов, способных получить доступ к книге «Саддим». Истинная пятиконечная печать Соломона есть иносказание. Слова сии означают отпечаток ладони алхимика, воззвавшего к духам трансмутации. Пятиконечной печать названа по числу пальцев, а соломонова она по той причине, что первым ее поставил на тинктуру сам царь Соломон. Желая наложить печать, алхимик должен вдавить в тинктуру свою правую длань, и духи соотнесут его глас с его персоной… Но об этом не должен знать никто!

Я очень старался, чтобы слова мои гремели, а взгляд источал огонь. Главным, конечно, было требование секретности – «три года, три месяца и три дня». Слова подразумевали, что финал еще далеко. Военная хитрость.

Должен признаться – в эту минуту я волновался, и это могло быть заметно. Но слова мои объясняли волнение самым убедительным образом, и оно передалось Григорио. Он поднял правую руку, растопырил пальцы, поднес их к пергаменту и вопросительно на меня посмотрел.

Все так же сверкая глазами, я кивнул, и Григорио положил ладонь на тинктуру.

Я зажмурился.

То, что происходит в следующие две минуты, крайне неприглядно. Тело ученика начинает страшновато дергаться. Трансмутация проходит неравномерно – некоторые части становятся золотом сразу, другие еще долго остаются жиром и мясом. Роль якоря здесь играет упертая в пергамент с тинктурой правая рука – она превращается в золото мгновенно. За нее беднягу ловят злые духи – и держат, пока он не станет золотом весь.

Процесс сопровождается выделением омерзительной вони, поэтому вытяжка над тинктурой должна оставаться открытой.

К счастью, стонов или криков жертва не издает, потому что ее горло перестает быть органом речи и становится металлической трубкой. Но превращение плоти в золото сопровождается жуткими скрипами, скрежетами, свистами и тресками, похожими на испускаемые ветры.

Это, собственно, и есть алхимические ветры – запертые внутри тела пузыри газа, ищущие выход из трансформирующейся плоти. Те, кто говорит про какие-то «внутренние энергии», вообще не понимают, о чем речь – они учились алхимии у шарлатанов. Но даже самое глубокое понимание не делает происходящее приятней. Думаю, что быть свидетелем трансмутации уже означает наполовину искупить заключенный в ней грех.

Наконец скрипы и скрежеты утихли, и Григорио окончательно замер.

Его руки и ноги трансмутировались хорошо – это были приятно округлые золотые бревна: хоть сейчас пили и на переплавку. А вот массивный живот, на который я возлагал столько надежд, подкачал – он стал чем-то вроде кипы рыхлой золотой фольги, сочащейся зловонными соками.

Я, впрочем, уже знал, как с этим быть – чуть прокалить на огне, можно просто в камине, – и сбить молотком в крепкий шар. Переплавка завершит дело. Но этим пусть занимаются друзья-фальшивомонетчики.

После трансмутации следует как можно быстрее разделать порчелино на куски и сложить их в кладовой. Несмотря на усталость и поздний (вернее, уже ранний) час, я начал пилить одну из рук. Но добраться успел только до середины запястья.

На улице раздалось лошадиное ржание. Потом долетели голоса, и я увидел в окне отблеск факелов. Сперва я не испугался, решив, что стража кого-то ловит – но тут во входную дверь постучали, и я понял, что этот «кто-то» и есть я сам.

Я бы не боялся ничего, если бы не зловонная золотая статуя в лаборатории. Григорио, конечно, уже трудно было в ней узнать, но объяснить подобный макабр я не смог бы все равно. Вернее, я-то смог бы – но такое количество золота перевешивает любые объяснения. Алхимиков-трансмутаторов редко изобличают. Обычно их убивают и грабят.

Стук повторился. Мойра, надо отдать ей должное, не испугалась. Она стояла возле двери с кочергой в руках, и вид у нее был самый решительный. Я прошлепал мимо, подошел к двери и спросил:

– Кто там?

– Мы ищем Григорио, – сказал мужской голос. – Где он?

– А кто вы такие? – спросил я.

– Мы его друзья. Он беспокоился за свою жизнь и обещал дать знак лампой из окна, если с ним все будет в порядке. Пусть Григорио выйдет к нам. Или мы сломаем дверь, чернокнижник!

Я обдумал варианты действий. Можно было бежать – по крышам или через двор. Но эти люди войдут в дом, перероют его и все поймут. Вернуться после этого сюда, или даже в Верону, я не смогу. Значит…

План возник мгновенно, будто его нашептали мне в ухо. Первым делом я велел Мойре уйти на кухню – свидетель мог помешать. Затем я склонился к двери и сказал:

– Григорио занят.

В дверь постучали сильнее и громче.

– Отпирай, Марко! Что ты сделал с Григорио? Вели ему выйти к нам!

Закрыв глаза, я сосредоточился. Пусть они увидят на моем месте Григорио. Пусть он будет одет в звездную мантию… Нет, лучше обычная монашеская. Перепоясанная веревкой… Сейчас или никогда.

Я распахнул дверь – и, словно меня действительно тянуло вперед массивное брюхо, скатился по ступенькам крыльца навстречу гостям, среди которых было два арбалетчика и трое солдат городской стражи с алебардами.

Их лошади стояли неподалеку. Вот это мне и надо.

– Григорио! – завопили гости.

– Дева Мария! – крикнул я. – Заступница Мадонна! Я не хочу идти с вами! Я ни за что не пойду с вами!

Встречающие оторопели. Одного мига мне хватило. Пробившись сквозь их строй, я вскочил на лошадь и поскакал прочь.

– Григорио! Григорио!

Гости побежали следом. Стражники забрались на лошадей и помчались за мной – но я уже сворачивал на Понте Пьетра. Спешившись на его середине, я залез на ограждение и прокричал в последний раз:

– Я не пойду с вами, посланцы тьмы! Вручаю свой дух Господу!

С этими словами я прыгнул в реку. В этот раз уровень воды был ниже, и я мог разбиться о камни. Но преследователи были уже на мосту и не видели, куда я падал. Прежде, чем мое тело ушло в воду, я перенесся назад в свой дом. Это вышло с той же легкостью, с какой я прежде перемещался из одной комнаты в другую.

Я был мокр. И, кажется, все-таки ударился слегка плечом о камень. Но я остался в живых.

Через четверть часа в дверь постучали опять – уже без прежнего задора. К этому моменту я вытерся насухо и надел ночной колпак с кистью.

Взяв свечу и придав себе заспанный вид, я пошел открывать дверь. Мне больше не надо было менять свой облик.

Солдаты молча смотрели на меня при виде факелов. Заговорил один из горожан:

– Что случилось с Григорио?

– Я не знаю, – сказал я. – Вы велели ему выйти к вам.

– Но почему он так себя повел?

– Видно, вы его напугали…

– Что вы делали?

– Мы вместе молились. Потом он стал заниматься духовными упражнениями в одиночестве. Вы вмешались в его медитацию. Возможно, что-то сказанное вами привело в ужас его благочестивую душу. Он вернется и все расскажет.

– Он вряд ли вернется, – ответил один из солдат.

– В любом случае разберем это дело днем, – сказал я. – Готов обсудить его хоть с инквизицией, хоть с магистратом. Вы хотели Григорио – он к вам вышел. Дальше его сопровождали вы, и ответственность на вас. Не нарушайте более мой покой.

С этими словами я закрыл перед ними дверь и задвинул щеколду. Несколько секунд я с волнением ждал, постучат ли они опять. Но они не постучали.

На следующий день я повторил свой рассказ магистратам и капитану стражи.

Духовные упражнения, которые рекомендует нам Церковь, есть стержень благой белой алхимии, сказал я. По моему совету Григорио медитировал над бедствиями души, увлекаемой в ад духами зла, и молился, чтобы подобного с ним не произошло. В такие минуты человека нельзя тревожить, но гости не вняли мне и потребовали, чтобы Григорио прервал упражнение. Возможно, из-за своего пылкого воображения он принял ночных визитеров за продолжение своей медитации.

Меня спросили, глотал ли Григорио какие-нибудь субстанции. Я ответил, что он лечился от ожирения настойкой белладонны – но покупал ее сам, и спрашивать об этом надо его лекаря или аптекаря.

Поскольку визитеры видели Григорио своими глазами (среди них были его родственники), вопросов ко мне не осталось. Тело бедняги так и не нашли.

Я имею в виду, стражники. Я обнаружил его на прежнем месте в лаборатории – и пилил всю следующую неделю. Мойра слышала визг лезвия и, несомненно, понимала, что происходит. Но она не сказала ничего.

Самое поразительное было в другом. Лишь когда опасность миновала, я понял, что новое задание гримуара завершено.

Спаси себя через обретенные силы, не совершая ничего специально.

Я спас себя, сомнений не было. И использовал для этого обе подаренные мне силы – преображения и переноса.

Я не осознавал, что выполняю указание гримуара. Я ничего не делал специально. Мне было не до этого – я просто убегал от возмездия.

Задание казалось непостижимым, но все случилось само собой. Я жил своей жизнью и боролся за место под солнцем, стараясь выжить в нашем недобром мире. Уворачиваясь от невзгод, я спас себя, использовав свои умения.

В этом был урок. Самые сложные из жизненных задач мы выполняем как бы сомнамбулически, не отдавая себе отчета. Вряд ли я добился бы такого успеха, примись я за дело сознательно.

Да я запутался бы в значениях слов.

Спастись? Что значит – спастись? Об одном этом понятии написаны многие тома. А на деле все оказалось не так уж сложно.

Теперь я определенно мог перевернуть страницу.

***

Ты научился переноситься не только в пространстве предметов, но и в пространстве идей. Испытай свою силу ступенью выше.

Когда сумеешь навестить Луну, переверни страницу.

Я прочел эти строки несколько раз.

Первым делом мне вспомнилось, что я живу в доме Лоренцо делла Лýна. Поэтому задание не выглядело таким уж странным.

Затем я задумался о другом. Значит, чтобы взвесить свое сердце, я перемещался в пространстве идей? Стоило поразмыслить пару минут, и становилось ясно – иначе не могло быть.

Грех, душа, тяжесть содеянного – это идеальные категории. Их нет и не может быть в материальном мире. Я видел самого себя в Венеции, но образы памяти тоже нематериальны. Значит, я летал среди идей, подобно Платону.

Но переносился ли я туда в прямом смысле? Разве я оказался там телесно? В мире Весов я был просто свидетелем. Я лишь созерцал и воспринимал. Разве не то же самое делает спящий? Или молящийся? Ничего невероятного в этом нет.

А теперь моей задачей было навестить Луну. Гримуар по какой-то причине не относил ее ни к материальному, ни к идеальному. Он выражался уклончиво.

Испытай свою силу ступенью выше.

Постепенно в моем уме начало брезжить понимание.

Что есть Луна? Безусловно, это некое материальное проявление – мы видим ее на небе. Но я не стал бы заходить так далеко, как некоторые еретики-ученые, утверждающие, что это «естественно возникшее небесное тело», и такими же являются Земля с Солнцем.

Опровергнуть их суеверие легче легкого.

Если Луна и Солнце возникли в результате самопроизвольного сгущения пыли в эфире (подобно сгусткам глинистой грязи на корягах в мутной реке), почему размеры этих тел и расстояния между ними оказались именно такими, что Луна, проходя между Землей и Солнцем, как раз закрывает солнечный диск, а тень Земли с идеальной точностью накрывает Луну во время ее затмений?

Мало того, если Луна – это летящий в эфире шар, почему мы всегда видим в небе тот же самый ее лик? Шар вращается таким хитрым образом, что все время повернут к нам одной стороной? Тоже случайность?

Такое нагромождение случайностей невозможно – и делает «естественную гипотезу» смехотворной. Куда больше это похоже на божественное обустройство небесных светильников.

Если всем в мире правит равнодушный математический закон, с какой стати он породил бы такое гармоничное – и, главное, внятное только человеку – соответствие ночного и дневного светил, делающее возможным таинства Затмения, Полнолуния и связанные с этим магические ритуалы?

Чудо это происходит лишь в человеческом сознании, которому ясна сообразность небесных размеров. А космическая глина, как учат нас вольнодумцы, существует сама по себе и ничего про нас не знает.

Я не собираюсь спорить с глиноверами. Я даже допускаю, что у небесных тел может отыскаться некая материальная основа – по грехам и разумению ищущего. Ведь и вор видит в своем кошмаре виселицу с мылом, мало того – различает на веревке каждую ворсинку.

Из моего рассуждения, думал я, уже видно, что Луна не обычное материальное тело. В первую очередь это измышленный Создателем объект, чудесно проявляющий себя в нашем мире. Слова «возникший в результате естественных процессов» значат в сущности то же самое, просто Бога прячут за риторической ширмой.

Выходит, природа Луны одновременно идеальная и материальная, что делает ее весьма похожей на человека. То же самое верно для Солнца.

Именно поэтому гримуар и дал мне задание, которое не относится ни к идеальному, ни к материальному миру – а к их непостижимому сочетанию.

Что я вообще знал о Луне?

Устроившись на диване с графином вина, я принялся вспоминать.

В детстве меня завораживал миф о Селене и Эндемионе. Я помнил его до сих пор – в изложении воспитателя-монаха, пытавшегося учить меня греческому языку (и, как я сейчас понимаю, нравам – но тогда я был слишком наивен, чтобы заподозрить дурное).

Лунная богиня Селена влюбилась в красивого юношу – то ли пастуха, то ли царя. Но обычная страсть между человеком и богиней невозможна, ибо смертная жизнь сгорает слишком быстро – и, чтобы сохранить возлюбленного, Селена погрузила его в сон, где он оставался вечно юным. От этой любовной связи у них родилось аж пятьдесят потомков.

В этом месте мой ментор многозначительно замолкал. Видимо, мне полагалось спросить, каким образом консумировался союз.

Это и правда было непонятно. Снилась ли Селена своему пастуху, чтобы вступить в связь? Но тогда их любовь осталась бы просто сновидением, а у пары было пятьдесят детей.

Быть может, Селена пользовалась спящим телом своего пастуха так, как веронские сластолюбцы – упившимися кабацкими девками? Но подобное трудноосуществимо из-за разницы между мужским и женским естеством.

Или их связь была сочетанием двух подходов – то есть Селена снилась своему суженому, возбуждая его дух, и одновременно пользовалась его бессознательным, но откликающимся на ласки телом?

Трудно сказать точно, но, если судить по числу детей, метод был практичным.

Вот только ни одного из этих вопросов я так и не задал своему загадочно улыбавшемуся наставнику-монаху. Я был слишком юн, и подобное не казалось мне интересным. К заметному разочарованию ментора, я спросил о другом.

– Святой отец, вы говорите, что Селена едет по небу в колеснице, запряженной двумя лошадьми. С востока на запад. Проезжает каждую ночь, просто иногда ее не видно за облаками.

– Да, сын мой.

– А давно она едет?

– Столько, сколько над миром светит Луна.

– И что, она до сих пор не доехала?

– Куда?

– Туда, куда едет.

Монах замолчал. Видно, эта мысль не приходила ему в голову. Но уже через минуту он нашелся:

– Сын мой, путешествие Селены означает смену фаз Луны и ход времени.

– Понятно, – отвечал я, хотя понятно мне не было. – Ход времени. А куда оно идет?

Монах опять задумался.

– В будущее, – сказал он. – Время идет в будущее из прошлого.

– И тоже никак не дойдет?

– Оно своим ходом превращает вчера в завтра, оставаясь при этом на месте, – ответил монах.

Этого силлогизма я вообще не понял. Подозреваю, что не понимал его и сам монах – но болтать он умел.

– Ладно, – сказал я, – бог с ним, со временем. Это вообще непонятно что такое – его ни потрогать, ни увидеть. Но вот богиня – она ведь разумная, и поумнее людей, верно?

– Да.

– Если она каждую ночь едет в своей колеснице и никак не доедет, почему она не может понять, что ехать бесполезно? Или она на самом деле глупая?

Монах думал дольше обычного – и наконец нашелся.

– Ее вдохновляет любовь, – сказал он. – Она едет к своему возлюбленному Эндемиону и достигает его таинственным и непостижимым для человека способом. А для мира это выглядит как ход Луны по небу. Вот почему Селена повторяет свое путешествие вновь и вновь. Так же делают изо дня в день все счастливые любовники… Нас приводит в движение любовь, сын мой. Даже Господа нашего. Он потому и заставляет нас страдать, чтобы на нас могли излиться его любовь и утешение…

Монах опять вернулся к излюбленной теме, и я счел за благо прекратить расспросы. Но этот рассказ мне запомнился.

Сарацин тоже много говорил про Луну. Это она убивает нас всех, красивых и уродливых, молодых и старых. Смерть существует, поскольку есть Луна. Но и жизнь – тоже… Сарацин называл Луну Пожирательницей.

Что же, теперь мне самому прыгнуть в ее пасть?

Сомнения мои были тяжелы, и я решил обратиться к духу-покровителю. Придя в себя после возлияния, я, возможно, буду знать, как поступить.

В часовне Ломаса было тихо и покойно.

Я встал на колени перед золотым черепом, примерился ловчее упасть спиной на шелковый мат, воскурил ладан, успокоил сердце – и плеснул граппой на пол.

***

В этот раз я вспомнил, кто такой Ломас, всего через несколько секунд после коммутации, и преображение реальности показалось даже более фееричным, чем в прошлый раз.

Причина заключалась не в том, что часовня растянулась в огромный кабинет начальника службы безопасности. Такими трюками уже века три никого не удивишь.

Дело было в том, что рассудок средневекового алхимика в реальном времени превратился в многократно зачищенный, пустой и надраенный до служебного блеска разум баночного оперативника. Честное слово, мне казалось, что я наблюдаю примерно такую же трансформацию своих мнений о мире, какая происходила с геометрией помещения. Это было головокружительно.

И наверняка вредно для мозга.

Ломас глядел на меня со странным выражением. Я почувствовал смущение.

– Как дела, не спрашиваю, – флегматично сказал адмирал. – Вязнем в пучине зла все глубже и глубже.

– Ей уже восемнадцать, – ответил я нервно.

– Это сеть подняла возраст, чтобы избежать двусмысленностей. Шекспировская Джульетта была куда моложе.

– Не знал, – сказал я. – Видимо, Шекспир жил в крайне травматичную эпоху. Я имею в виду, для юных девственниц.

– Тогда не было травм, Маркус, потому что для них не существовало рынка. Отсутствовал спрос, поэтому не возникало предложения. Кроме того, в природных вопросах люди слушали природу, а не…

Я ожидал услышать что-то не вполне корректное и даже мизогинно-герантофобное, но Ломас вовремя замолчал.

– Надеюсь, – сказал я, – корпорация отпустит мне грехи. Вы и сами наверняка можете это сделать.

– Не смейтесь над святыми вещами. Дело ведь не в возрасте Джульетты. Наши похоти могут быть какими угодно – если вы не юрист, особой разницы между ними нет. Душу исцеляет лишь полное воздержание. И не столько от телесных проявлений – они всегда следствие – сколько от порочных мыслей, из которых растет любой грех. Именно это поднимает к Господу. Чтобы излечить душу, необходимо активное искупление. В общем, вам требуется моральная реабилитация.

– После командировки?

– Может быть, после. А может, и во время. Я подумаю.

– Ничего особо грешного в моем поведении нет, – сказал я, – поскольку все мои действия предписывает нейросеть. У меня практически не остается выбора.

Ломас улыбнулся.

– Верно, – согласился он. – Но вы, совершив грех, радуетесь ему в своем сердце. И это уже ваше собственное внутреннее деяние, Маркус. Именно поэтому вы так болезненно реагируете на мои слова.

В чем-то он был прав – я действительно чувствовал обиду и говорил агрессивно. Но сдаваться я не хотел.

– Упомянутый вами грешник – это моя симуляционная личность. И, кстати сказать, я только что взвешивал свое сердце…

– На чертовых весах, – вставил Ломас.

– …и все прошло нормально. А моя реакция на ваши слова обусловлена…

– Мне не важно, чем она обусловлена. Покаяние пойдет вам на пользу. Я подумаю, что можно сделать в полевых условиях с учетом вашей русской идентичности. Говорю это не как старший офицер, ответственный за ваше телесное здоровье, а как епископ, заботящийся о вашей душе.

– Хорошо, – сказал я. – Буду ожидать указаний. А сейчас – разрешите о текущих делах?

– Валяйте.

– Гримуар предложил мне отправиться на Луну. Если симуляция отработает всю физику, я умру в вакууме от удушья?

– Нет, – сказал Ломас. – В вашем мире Луна – это нечто другое.

– То есть?

– Вспомните, что вы про нее думали. Или говорили. Что вам приходит в голову первым делом?

– Юлия, – ответил я. – Когда я делал ей комплименты на балконе. Я сказал… Да, помню. Я сказал «убей Луну соседством» – и тут же подумал, что насмехаюсь над бедняжкой. Ибо еще никто из прекрасных дев не убил Луну своим соседством, а Луна убила их всех.

– Почему вас посетила такая мысль?

– Я просто повторил за сарацином.

– За каким сарацином?

– Это воспоминание-маска, лежащее в основе моей идентичности. По легенде, у меня был учитель, маг-сарацин, подаривший мне золотой череп, через который я выхожу на связь с вами. Он много рассказывал про Луну, но сейчас я помню не все. Вернее, помню только в Вероне. Помнит Марко.

– Можете процитировать?

– Да… Кажется, он говорил, что все люди на земле – это бараны, которых ест Луна.

Ломас кивнул.

– Понятно.

– Что вам понятно?

– Нейросеть, выстраивая вашу симуляцию, опирается на магические и оккультные нарративы, существовавшие на земле. Сама она ничего не придумывает. Рассказ вашего сарацина – это примерное изложение взглядов мистика Гурджиева. Так что успокойтесь – вы не задохнетесь. Луна, куда вы отправитесь по требованию гримуара, скорей всего будет не физическим небесным телом, а оккультным объектом. Или, вернее, конструктом.

– И что я там увижу?

Ломас улыбнулся.

– Вот сгоняйте туда, и потом расскажете. Мне самому любопытно. Корпоративная нейросеть может учесть даже наш с вами разговор – обезличив информацию, конечно.

Я тем временем заказал справку HEV про Гурджиева. Она была длинной. Я прочел первый абзац, где приводились даты жизни и объяснялась его сложная национальность, и мой интерес увял.

– Гурджиев жил в девятнадцатом и двадцатом веке. А я сейчас в Вероне шестнадцатого… Или пятнадцатого…

– Верно, – сказал Ломас. – Но вы не в исторически точной Италии. Вы в оккультной Вероне, а она соответствует реальному средневековому городу только приблизительно. Нейросеть берет информацию отовсюду. Вот, например, Ромео и Джульетта. Вас не удивляет, что вы их встретили? Ну, практически их?

Это правда не приходило мне в голову.

– Теперь удивляет.

– В реальной Вероне не было ни Монтекки, ни Капулетти. В вашей они есть. Или сарацинская теория Луны. Нейросеть, возможно, сочла это уместным, потому что Гурджиев обучался у суфиев, и его идеи могли отражать некое древнее арабское знание.

– Вернее, суеверие, – сказал я.

Ломас поглядел на меня неодобрительно.

– Что происходит во время вашего общения с гримуаром? – спросил он. – Вы уже догадались?

Я пожал плечам.

– Прохожу испытание за испытанием. И каждый раз получаю букву «А» с новым значком. Даже любопытно, сколько их еще может быть.

– Я вам покажу.

Ломас раскрыл лежащую перед ним папку и протянул мне лист с распечаткой.

– Не уверен, что собрал все варианты. Нейросеть не стала мудрствовать. Она взяла таблицу «accented latin characters» и принялась наделять их особым смыслом. Сделала из них магические алефы. По мне, простое и элегантное решение.

– Согласен, – ответил я. – Выглядит убедительно.

– Но это не все. Вспомните название бутика. И заодно ресторанчика, откуда вас сбросили в Верону. Оно такое же, как у вашего гримуара. «A Sinistra».

– Да, – сказал я. – Означает «налево». С бутиком понятно, а для ресторана это объяснение, как его найти. Надо повернуть налево после арки.

– Но есть еще один перевод. Буква поитальянски будет «lettera». Слово женского рода. Значит, «A sinistra» может означать «зловещая буква А».

– Игра слов, – сказал я. – Вернее, букв.

– Нейросеть делает из таких игр реальность. Она видит подобные сближения и пользуется ими. Талисман, связанный с гримуаром, не зря называется «Обратный Алеф». Вы уже начали его собирать.

– Из чего?

– Из алефов. Вы составляете из зловещих букв А слово могущества.

– Но разве для этого годятся простые буквы со штрихами? Наверно, нужны какие-то… Не знаю. Каббалистические знаки?

Ломас улыбнулся.

– В бытность епископом я изучал эзотерическую демонологию и алхимию. Можно сказать, в качестве хобби. «Слово могущества» на самом деле не вполне слово. И составляется оно не из букв.

– А из чего?

– Гримуар уже объяснял это вам, Маркус. Оно составляется из последовательных движений вашей воли, духа и намерения, направляемых книгой. Каждому из таких волений ставится в соответствие некий символ, просто для удобства. Думаю, он может быть любым. Важны только сами эти эволюции духа и воли. Кармические генерации, как сказал бы буддист.

– Если слово могущества не вполне слово, что это тогда такое?

Ломас пожал плечами.

– Это сложная петля ума и намерения, переходящая в своего рода волевой трамплин, который вы строите внутри собственного сознания.

– Трамплин?

– Да. Прыжок с него должен подарить вам несравненное могущество. Власть. Или прозрение. Пока рано говорить. Когда вы построите трамплин, это и будет означать, что талисман составлен.

– Почему тогда мы называем его словом?

– Потому что мы люди и при общении нам надо как-то выражаться ртом, – ответил Ломас. – Я предлагаю для простоты держаться принятых в традиции обозначений.

– И что за слово я составляю?

Ломас чуть пожевал сухими губами.

– Имя, – сказал он. – Обратное имя.

– Чье?

– Обратный Алеф – это Ями Агоб. То есть вывернутое имя Бога.

– Простите? Имя Бога?

– Одно из его темных имен, дающее великую власть. Сказано – я есть альфа и омега. Можно увидеть Бога как альфу. А можно как омегу.

– Вы говорите про Бога вообще? Или только про Бога в симуляции?

– Маркус, я сам хочу это понять. Ваше колдовское могущество, разумеется, существует только там. Но очень похоже, что происходящее в симуляции отражается на нашем мире. Именно это мы и расследуем, вспомните.

– Верно, – сказал я.

– Итак, отправляйтесь на Луну. Потом зайдете рассказать.

– Вы уверены, что зайду?

– Я полагаю, вы будете приходить ко мне советоваться каждый раз, когда гримуар поставит вас в тупик.

– Да, – согласился я. – Именно так пока и происходит. Главное, я действительно получаю ответы на вопросы. И прихожу в себя с готовым решением. Только не помню, как его нашел…

– Возвращайтесь в Верону. Если придется согрешать делом и словом, постарайтесь хотя бы не согрешать сердцем. Душа у вас одна – и в симуляции, и здесь.

– Попробую, – сказал я.

– А я подумаю над вашей реабилитационной программой.

***

Когда я пришел в себя, я лежал на шелковом мате, уткнувшись лицом в пол. Как всегда после встречи с духом-покровителем, сердце мое было переполнено радостью и решимостью.

Я знал, что делать.

Слушаться гримуара.

Собственно, я знал это и раньше, но мое понимание было испуганным и вынужденным. А теперь оно стало уверенным и счастливым. Жаль, в дольнем мире невозможно вспомнить, что именно говорит мне на наших встречах Ломас… Хотя он, возможно, не говорит вообще и мы общаемся бессловесно, как два вольных духа.

Я направился в верхнюю комнату. На лестнице я спросил себя, почему опять иду именно туда – и засмеялся. Кажется, дело было в том, что из верхней комнаты до Луны немного ближе.

Уже возле двери я вспомнил, что Селена – богиня, то есть дама. Значит, уместно побриться, вымыть голову и надеть свежее платье. На эти хлопоты ушли следующие два часа. Затем я перенес шпагу снизу вверх, поскольку костыль показался мне недостаточно галантным атрибутом.

И только тогда до меня дошло, что я просто тяну время.

Я решительно сел на стул в верхней комнате, закрыл глаза и представил себе пункт назначения. Луна привиделась мне отчетливо: синие долы, серые пустыни и желтые равнины в следах пушечных ядер.

Решившись, я совершил знакомое волевое усилие и понял по содроганию мира, что путешествие состоялось.

Встав, я почувствовал, как кренится подо мною пол – будто корабельная палуба. Во время путешествия в мир Весов у меня тоже кружилась голова, но сейчас все было иначе – казалось, что комната, по которой я крабом ползу к двери, кувыркается в волнах космического эфира.

Открыв дверь, я увидел черное небо в звездах и диск Луны, такой же точно, как представился мне перед прыжком. Он сиял ярко – на него было больно смотреть – и казался глядящим на меня глазом Неба.

Сперва мне почудилось, что он движется.

Но диск не плыл в пространстве, а медленно менял форму. Он превращался в эллипс (как если бы круг пытался сжаться, став вертикальной линией), и яркость его уменьшалась, словно отраженный свет уходил в другую сторону.

Меня перестало слепить, и я понял, что загадка разрешилась сама.

Луна не была ни идеальной, ни материальной.

Она существовала за границами любых умопостроений. Мало того, она находилась за пределами нашей способности видеть суть вещей.

Луна – вернее, то, что мы называем этим словом – была просто щитом. Щит делал невидимым находящееся за ним (боги способны скрыть от нас многое, и прежде всего свое присутствие). Я постиг это со сладостным головокружением, как алхимическую тайну, к которой восходят годами.

Луна, видимая и постигаемая нами, была мишурой и обманом. Она скрывала истину, слишком грандиозную, чтобы получилось спрятать ее совсем, но совершенно невыносимую. Открыть ее людям можно было лишь в сказочной форме.

На морских картах рисуют иногда чудовищ, и пишут «в том месте встретятся драконы». Делают так, если картографу неизвестно, что там, но на карте не должно быть белых пятен.

Луна нашего мира и была таким намалеванным на небе драконом – тайной, скрытой на самом виду. Но теперь я мог заглянуть за эту желтую заплату.

Ветер вечности ударил мне в лицо. Миг – один только миг – я видел нечто невообразимое, острое и жалящее, чему не буду даже пытаться придать словесную форму.

Я много раз пытался вспомнить, что именно я ощутил в самый первый момент. Луч, упавший с неба, включал знакомые мне прежде идеи и образы – но какой толк в их перечислении?

Соблазн и его ложь. Красота и ее правда. Притяжение и отталкивание полов и планет. Любовь с ее ледяными полюсами. Возникающая из сладострастия жизнь, она же смерть. Истина, делающаяся иллюзией. Иллюзия, становящаяся истиной…

Все эти смыслы были понятны по-отдельности, но как описать их тугое сплетение, бьющее в центр ума?

Мгновение я хотел постичь непостижимое – и меня чуть не убила эта попытка. А потом какие-то шестерни в моем уме соединились, увели меня из смертельной зоны, и немыслимое сложилось в понятный узор.

В небе летела колесница, запряженная двумя рогатыми конями. На колеснице стояла дева в серебряном греческом шлеме, скрывавшем лицо. Легчайшая туника облегала ее прелестное тело.

Не хочу, чтобы меня принимали за идиота, поэтому объяснюсь сразу.

Это не значит, что в небе действительно ехала повозка с юной женщиной и древние греки описали реальность в ее полноте. Нет. Этот образ был лишь новым покрывалом небесной тайны, которую создал мой собственный рассудок взамен обычной лунной маскировки. Вернее, не создал, а использовал, подняв с земли брошенный эллином расписной щит.

Я видел Селену не физическим зрением, а идеальным – тем знакомым философу оком Платона, которое может воспринимать идеи в форме, понятной земляному червю.

Второй щит богини был не намного прозрачнее, чем обычный желтый диск в небе. Но первый щит скрывал Селену от всех, а второй не столько прятал ее, сколько защищал искателей, которым богиня хотела открыться, не убив их на месте.

Древние нашли для Селены образ девы в колеснице не потому, что были глупы и наивны, а потому, что были мудры и умели спасать ум от жалящих лучей непостижимого. И если этот старинный трюк мог защитить и меня тоже, не следовало изобретать богиню заново.

Тем более что она уже мчалась ко мне на своей колеснице, и ее луч бил мне в лицо.

Из моих слов следует, будто я видел, как по небу едет девушка в шлеме, стоящая в запряженной рогатыми конями колеснице. Но это не совсем так.

Я по-прежнему смотрел на висящую в небе Луну. Она, собственно, и не сдвинулась с места. Но теперь от нее исходило некое психическое истечение, прожигавшее меня насквозь. Душа моя откликалась со странной смесью страха и неги, словно это обращение было давно ей знакомо.

Но когда мой рассудок пытался найти в происходящем понятные символы и знаки, я видел то греческий шлем с чернеющей прорезью, то прелестный девичий стан под тонкой тканью, то рогатые головы коней, то диск щита и так далее.

Образы были мимолетны – я не созерцал их в обычном смысле, а скорее вспоминал. Я не мог поймать мгновение, когда передо мной появилась нога в легкой сандалии или рука, сжимающая вожжи – но понимал, что видел все это, когда их сменяло колесо с острыми серпами или борт колесницы с серебряным солнцем, открывшим в ужасе рот.

Это был как бы приближающийся сон. Сначала он казался чем-то внешним, но постепенно сгущался, делая меня своим центром. А как только я сдался и стал сновидящим, я услышал шепот:

– Эндемион…

И я вспомнил, что Эндемион – это я.

Именно меня любила Селена. Моя жизнь была любовным свиданием с ночным светилом, а сновидение жизни – единственным мостом, на котором я мог встретиться с богиней.

За мое согласие заснуть в ее объятиях Селена стала для меня всем. Всем тем, что я принимал за мир и себя. Это она тысячекратно обнимала меня каждый день в любой моей мысли, надежде, страхе…

Эндемионом был не только я, но и любой человек на земле независимо от пола и возраста. Я понимал теперь тайный смысл греческого мифа.

Союз с богиней – наш брачный контракт – заключался в том, что я мог видеть любой сон. Все, кроме себя.

Меня видела только Селена, и любила, и скрывала от меня то, что знала, ибо, проснувшись, я покинул бы ее навсегда.

Грива коня. Серебристый гребень шлема. Женское плечо, легкое и одновременно сильное. Улыбка, каким-то образом просвечивающая сквозь шлем.

Я мог говорить с богиней. Вернее, созерцать ее. Но при общении с богами это одно и то же.

Почему ты думаешь, что я покину тебя, если проснусь, спросил я неслышно.

Боги не думают, отозвалась Селена. Они знают. Ты оставишь меня в тот самый момент, когда проснешься.

Как это может помешать любви, спросил я.

Она в том и состоит, что ты спишь, мой прекрасный, ответила Селена, спишь и видишь меня, и проживаешь то, что называется жизнью. Но если ты проснешься, ты перестанешь на меня смотреть.

Почему, спросил я.

Потому что смотреть на меня и значит спать… Как ты сможешь проснуться и спать одновременно? Дальше просто молчи. Стань моим светом. А я стану твоей тьмой.

Она была совсем рядом, и ее локон касался моей щеки, а ладонь лежала на моем плече.

Но у меня оставался один вопрос, самый главный.

Весь мир – это то, что я вижу, глядя на тебя, сказал я. Верно?

Да, ответила она. Именно так.

А что видишь ты, когда глядишь на меня? Что нельзя знать и помнить мне самому?

Не спрашивай об этом, ответила она.

Но я должен знать, сказал я. Это же самое главное, как ты не понимаешь…

Я почувствовал, что ладонь Селены больше не касается моего плеча.

На заднике ее шлема сверкнула голова Медузы. Я знал, что не стоит смотреть ей в глаза – и отвел взгляд.

Если я видел Селену со спины, она уже оставила меня. Она уезжала. Ее щит был закинут за спину – и, различив его, я понял, что опять вижу в небе желтую Луну.

Я просил запретного, догадался я. Моя мука была похожа на предсмертную. Вернись, закричал я всем своим существом, вернись ко мне! Побудем вместе еще хоть один день…

Небо заполнил тихий смех. Он был нежен и жесток одновременно. У нас впереди много дней, ответила богиня. Все твои дни, мой милый.

Колесница исчезла. На небе осталась только желтая заплата, которую я и так каждую ночь видел среди туч.

Закрыв дверь, я вернулся в Верону.

В дом Лоренцо.

Мне пришло в голову, что его не просто так звали ЛоренцоЛунным, и я, возможно, использовал его тайное постижение и силу… Ведь само это задание дал мне доставшийся от него гримуар.

Я так долго сидел на стуле в центре комнаты, что Мойра в конце концов постучала в дверь – узнать, все ли в порядке.

Да, ответил я сквозь дверь. Но я лукавил. Моя душа была уязвлена постигнутым.

Бывает, что влюбленные, разделенные враждой семейств, происхождением или состоянием, находят уединенный домик за городом и тайно встречаются в нем. Человек, понял я, и был таким вот тайным домиком – и существовал для того, чтобы могла осуществиться небесная любовь…

Это говорили многие мистики. Да почти все. Но я не помню никого, упоминавшего, что человек – вовсе не объект этой любви, а подобие оттоманки, на которой она консумируется.

Я знал теперь, что человеку незачем говорить с богами. Несомненно, это возможно. Но бог, болтающий с кем-то из нас, похож на пьяницу, допившегося до беседы со своей бутылкой.

Применительно к женским божествам мое бутылочное сравнение становится непристойным – поэтому, чтобы не обидеть Селену, я умолкаю.

***

Быстро перевернуть очередную страницу не получилось.

На следующее утро после возвращения с Луны в мою дверь постучали. На улице опять ждали солдаты – на этот раз городская милиция с венецианскими гербами на одежде (увы тебе, Верона). В целом вид у гостей был мирный.

– Герцог Эскал зовет тебя для беседы, – сказал усатый капитан стражи.

– Чего хочет герцог? – спросил я. – Меня заточат?

– Не думаю, – ответил капитан, расправляя вощеные усищи. – Мне кажется, он хочет попросить тебя о помощи…

По дороге в палаццо дукале я пытался сообразить, какого рода помощь нужна герцогу.

Вероятнее всего, речь шла о приворотном зелье. Эскал славился сердцеедством, и даже недавнюю смерть Юлии сплетники пытались объяснить его ухаживаниями на утреннем приеме.

Это произошло до моего знакомства с Юлией, и я точно знал, что молва лжет – бедняжка осталась девственницей. Но репутация Эскала заставляла других верить слухам.

Ну что же, думал я, меня везут не в клетке – еду на собственной лошади. Значит, я свободный человек. А с зельем как-нибудь выкрутимся. Намешаю возбуждающих трав.

Я прождал в приемной герцога недолго: меня позвали уже через двадцать минут.

Принимал Эскал по-домашнему – в комнате для туалета.

Герцог сидел в серебряной ванне, изображающей раковину. Ванна эта, о которой знала вся Верона, была еще римских времен и сохранилась чудом.

У чуда, впрочем, существовало объяснение – в прошлые века серебряную раковину не переплавили потому, что она принадлежала знатнейшим родам (последним были Скалигеры). А Эскал не пустил ее на переплавку, поскольку ванна указывала – пусть косвенно – на его с ними родство.

Эскал был бастардом этой фамилии, или распускал о себе такие слухи. Все понимали, конечно, что он не суверен, а обычный венецианский губернатор. Просто подеста. Вероной правила Венеция.

Но ванна Скалигеров делала Эскала как бы родовитее и легитимнее, из-за чего он часто принимал в ней посетителей.

Над водой поднимались массивные телеса герцога (ванна была недостаточно для него глубока) и небольшая голова со слипшимися прядями волос.

Эскал ел фиги. На столике для фруктов стояла также бутылка вина, а рядом – какое-то накрытое салфеткой блюдо. Наверно, жаркое, подумал я. Герцог не любил тратить жизнь попусту.

Представ перед Эскалом, я поклонился. Я встречал его раньше, и мы разговаривали. Однажды он даже попросил меня обучить его алхимии – просто в шутку. Но это было давно.

– Привет, Марко, – сказал герцог, дожевав фигу, – как ты поживаешь? Черти еще не утащили тебя в ад?

– Молюсь денно и нощно, чтобы такого не произошло, ваша светлость.

– Зато это регулярно случается с твоими учениками, да?

И герцог захохотал.

Лучший способ общения с сильными нашего мира – дать им повод позубоскалить. Посмеявшись, они добреют. На время, конечно.

Я смолчал, поклонившись еще раз.

– Так что случилось с этим… Григорио? Да? Его звали Григорио?

– Да, ваша светлость…

Я повторил то, что говорил прежде: духовные упражнения, совершаемые в ночном бдении двумя кающимися алхимиками, медитация над страданиями грешников в аду, внезапный визит стражи, духовный срыв…

Герцог сделал понимающее доверчивое лицо – и спросил:

– А откуда в алхимии подобные упражнения? Кто их ввел?

Любой духовный искатель, практикующий во враждебной среде, должен быть готов к такой беседе.

– В самой нашей науке таких упражнений нет, ваша светлость. Но они присутствуют в учении Матери-Церкви и относятся к контемпляции Четырех Последних Вещей: смерти, Суда, рая и ада. Что касается того, кто их ввел… Даже затрудняюсь ответить. Подобные упражнения рекомендуют многие духовные светочи, начиная с самого Господа нашего Иисуса. Если говорить о современниках, особенно выделяются здесь пламенный Игнацио ди Лойола и премудрый Джованни делла Кроче…

Герцог помрачнел – видимо, вспомнил про ад сам. Такое с князьями бывает. Он даже перекрестился. Я тоже осенил себя знаком креста (алхимия этого не запрещает, а жизнь заставляет).

– Понятно. А до Григорио у тебя был ученик по имени Марио, не так ли?

Я кивнул. Разговор нравился мне все меньше.

– А он куда делся?

– Не знаю, ваша светлость. Он просто перестал приходить на уроки. Возможно, духовное напряжение нашей науки показалось ему чрезмерным.

– Да, – сказал Эскал. – Там много всякой жути, я знаю. Возьмешь меня учеником?

Дальше произошла неловкость. Я непроизвольно покосился на объемистый живот Эскала. А он заметил это – и захохотал.

– Ты ответил, клянусь Вакхом! Словами твоего взгляда не передать, Марко! А ну оставьте нас.

Два стражника, стоявшие у входа с алебардами в руках, вышли в коридор и закрыли двери. По слаженности их движений видно было, что это упражнение повторяют здесь часто.

Про Эскала рассказывали, что он не просто так принимает в ванне – если попадается хорошенькая просительница, он просит стражников выйти, а затем львом – вернее, единорогом – встает из воды и добивается взаимности хоть в какой-то форме. Все оплачивается потом из городской казны.

Говорили, что именно по этой причине юные посетительницы и ходят к герцогу с надуманными делами. Но посетителями он, как шептались, тоже не брезговал, и я испытал тревогу. Герцог понял по моему лицу, что у меня на уме – и хмыкнул.

– Не переживай, Марко. Ты нужен мне для другого.

Он сдернул салфетку со стоящего на столике блюда.

На блюде лежала золотая рука Григорио. Та самая рука, которой он коснулся тинктуры – я сразу узнал эти растопыренные жирные пальцы. Насмотрелся на них, пока пилил запястье.

Рука была передана фальшивомонетчикам, и ей уже полагалось быть переплавленной в дукаты. Но с чего я взял, что веронские фальшивомонетчики дружат только со мной? Главный среди фальшивомонетчиков – тот, кто чеканит монету официально.

– Я не показывал руку страже или родственникам твоего ученика. Но я слышал, что у него не хватало последней фаланги правого мизинца. У этой руки его тоже нет.

Я молчал. Сказать мне было нечего – но я подумал, что жирное брюхо Григорио могло так плохо алхимизироваться именно из-за отсутствия части пальца. Печать Соломона была с изъяном, и это исказило процесс.

– Итак, Марко, я могу сделать три вещи, – сказал Эскал. – Сжечь тебя на площади. Отрубить тебе голову. Или… Назначить своим алхимиком. Что ты выберешь?

– Третье, ваша светлость.

– Не сомневался ни секунды, – засмеялся Эскал. – И еще, Марко. Мы с тобой во многом похожи. Оба адепты духа – только движемся разными дорогами. Мне кажется, мы можем сблизиться… Но не в этом смысле, дурень. Выпей вина, и поговорим.

Мы беседовали около часа – и одна вольнолюбивая душа стала понимать другую чуть лучше.

Эскал отрекомендовался магом на службе венецианского Совета Десяти.

Я не отнесся к этим словам слишком серьезно – многие знатные люди балуются колдовством и полагают себя черными магами, убив ворону или петуха во время какого-нибудь нелепого ритуала. В наши дни дипломами о продаже души хвалятся все вокруг, но большинство выписывает их себе собственноручно.

Судя по речам герцога, про гримуар он не знал и видел во мне только алхимика. И еще ему нужен был собеседник, разделяющий его духовные запросы.

– Ты знаешь, что я представляю здесь венецианскую власть. Республике нужно золото. После того, как мы откроем алхимическую школу, я покажу тебя Совету Десяти. Они про тебя уже слышали.

– Алхимическую школу? В Вероне?

– Тайную, – улыбнулся Эскал. – Разумеется, тайную. Ты одаренный алхимик, Марко, но тебе не хватает масштаба и размаха. Дать его может только близость к власти. Завтра я покажу тебе, что я устроил. Думаю, тебе понравится. На этом, мой друг, закончим нашу первую встречу…

Поистине, мирские заботы подобны яду.

Придя домой, я выпил вина с граппой и погрузился в мрачные раздумья о будущем. Мысли мои, однако, постепенно прояснились, и под конец я даже пришел в хорошее настроение.

Если бы Эскал хотел меня погубить, он бы давно это сделал. Венецианскому подесте не требуется повод – достаточно желания. А стать другом герцога… Возможно, в этом будет польза. Как знать, чему научит наше знакомство.

Но услышать, что меня обсуждают в Совете Десяти, было тревожно.

В Венеции две власти. Официальная – сенат, Совет Сорока и что-то там еще. Это просто ширма. Тайное сердце венецианского спрута – именно Совет Десяти.

На следующий день в мою дверь постучал капитан стражи с вощеными усами, уже возивший меня к Эскалу. Он объяснил, что прислан показать мне мою новую алхимическую школу.

Услышав это, я напрягся. Алхимическая тайна, в которую посвящен капитан стражи? Серьезно? Из вчерашней беседы с герцогом я решил, что он покажет мне школу сам – тайно. Но делать было нечего.

Определенную осторожность Эскал все же соблюдал. Его посланец приехал за мной в одиночестве, захватив для меня прекрасную лошадь из герцогской конюшни.

Мы отправились на окраину Вероны. Капитан сделал несколько кругов по узким пустым улицам, проверяя, не следят ли за нами. Все было чисто.

Мы остановились у отдельно стоящего дома с большим распятием над дверью. Под распятием качалась вывеска:

ПРИБЕЖИЩЕ СОГРЕШИВШИХ И КАЮЩИХСЯ

Похоже на странноприимный дом, подумал я, но так может называться и кружевная артель, где работают постаревшие публичные девки. Многие богатые и благочестивые веронцы, умирая, отписывают часть денег на подобные богадельни.

Эскал определенно не дурак. Вывеска что надо, инквизиция сюда не сунется. А если сунется, ей покажут надлежащую бумагу.

Капитан постучал в дверь условным стуком – три удара, пауза и еще три – а затем открыл ее своим ключом.

– Я показываю, как надо будет стучать, – сказал он. – Учеников завезут после Пасхи. Тогда же появится и охрана.

Мы вошли. Маленькая прихожая, сонный монах-сторож, даже не отреагировавший на условный стук. Лестница наверх. Кухня и столовая. Длинный коридор – двери открыты, за ними спальни с кроватями в два яруса. Наконец, самая большая комната на этаже. Целый зал с партами.

Герцог не мелочился. Две дюжины парт, и каждая одновременно – алхимический столик со всем необходимым для четырех стадий возгонки. Здоровенная вытяжка под потолком. Все по последнему слову трансмутационной алхимии.

Видимо, Григорио с самого начала был шпионом. Он не только рассказал герцогу, чем мы занимались, но и детально описал устройство лаборатории. Иначе трудно объяснить такую осведомленность.

Здесь можно обучить целую уйму народа. Вот только как заставить всех коснуться тинктуры одновременно?

Я повернулся к капитану – и вздрогнул.

Передо мной стоял Эскал. В его руке была легкая венецианская маска из высушенной бумажной пульпы с намалеванным усатым ликом, отдаленно похожим на капитана.

Только тут я понял, что происходит.

Эскал был со мной с самого утра. Он никого не посвящал в наш секрет. Мало того, это он прежде приходил ко мне домой, чтобы сопроводить в палаццо дукале – а потом снял маску и лег в ванну в то время, когда я ждал в его прихожей.

Выходит, я был к нему несправедлив в своих мыслях. Он чернокнижник не хуже меня. А может и лучше.

Через несколько дней в богадельню завезли учеников, большей частью из числа монастырских служек. Посланцы Эскала отобрали самых жирных – герцог отлично понимал особенности алхимической возгонки.

– А если кого-то заинтересует судьба этих бедняг? – спросил я. – Что будут говорить в городе?

– После углубленных духовных упражнений они отправятся в путешествие на Святую Землю, но их корабль утонет.

И Эскал осенил себя самым благоговейным крестным знамением, какое я только видел.

Мне пришло в голову, что любой сеньор уже в силу власти над чужой жизнью и смертью идет по левому пути, даже если не интересуется оккультными науками специально. Потом я задумался – откуда взялось выражение «левый путь»? Сарацин его не употреблял. Вспомнить источник я не смог – наверно, слышал от кого-то в Венеции. Или я сам образовал его от названия гримуара?

Я начал обучать новых студентов стадиям возгонки, забивая им уши алхимическим жаргоном вперемешку с цитатами из отцов Церкви. Я требовал от них покаяния и еженощной молитвы. Это, полагал я, не только придаст предприятию благостный вид, но и поможет душам молодых алхимиков в их скором путешествии.

Поста я, однако, не требовал. Кормили поросят плотно – за этим следил сам Эскал.

Теперь я навещал герцога почти каждый вечер, и мы вместе пировали. Не могу сказать, что эти вечера сильно меня тяготили.

На входе в личные покои герцога посетителей тщательно обыскивали. Этим заведовал один из слуг Эскала – немой флорентиец Никколо, всегда одетый в черное. Его пальцы позволяли себе такие нескромности с моими тайными местами, что в другой ситуации я убил бы его на дуэли. Но зато Эскал мог быть уверен – гость не пронес с собой никакого оружия.

Мы оставались с герцогом наедине в его покоях, и наши разговоры не слышал никто. Но Эскал не желал рисковать и здесь – столовые приборы были из мягкого серебра, а ножи для жаркого напоминали учебные рапиры с шариками на концах.

Вина у герцога были превосходные, закуски тем более. Общество наше скрашивали прелестные венецианские девы. Их привозил связной герцога Луиджи – загадочный и молчаливый венецианец (он отвечал за связь Эскала с Советом Десяти). Большую часть времени этот Луиджи проводил в Венеции.

За исключением утренних приемов герцог предпочитал не связываться с веронками, и уж точно не впускал их в тайные покои. Видимо, опасался нарваться на какую-нибудь Юлию с ее угрюмыми девичьими фантазмами – всякими кинжалами, склепами и прочим мышьяком. Венецианцы присылали в его гарем самых разнообразных красавиц. Их в торговых городах много.

О тонких науках мы поначалу не говорили. Мне это нравилось – видимо, Эскал уважал идущих по духовному пути, считая их в известном смысле ровней. Колдуны, увы, не могут обсуждать свое искусство на равных – природа нашего промысла такова, что кто-то обязательно будет говорить как учитель. С герцогом подобных ситуаций лучше избегать.

Мы коротко обсудили только смену внешности.

– Я владею тем же умением, что и ты, – сказал герцог. – Различаются лишь методы. Я пользуюсь масками, изготавливать которые научился в Венеции. Как меняешь облик ты?

– Я делаю это усилием воли, – ответил я. – У меня был мудрый учитель-сарацин.

Мага трудно обмануть. Он может не понять, где именно ему лгут, но ощутит вибрации неправды. Поэтому нужно отмерять слова тщательно. Что я и сделал – все сказанное мною соответствовало действительности.

Эскал кивнул.

– Это лучший из способов. Здесь ты меня превзошел.

– Я так не думаю, ваша светлость.

– Отчего же?

– Я не уверен, что смогу обманывать много людей долгое время. Мне нужно поддерживать сосредоточенность. А ваше искусство не требует никаких усилий после того, как вы надели маску.

– Верно, – сказал Эскал.

– Оно вводит в заблуждение даже ваших слуг. Сложно ли изготовить такую личину?

– Почти так же сложно, как тинктуру, – ухмыльнулся Эскал. – Есть интересное совпадение. Если хочешь походить на другого в совершенстве, его необходимо убить во время изготовления маски, чтобы уловить телесную душу. Кадавр выглядит после этой операции весьма жутко – будто его лицо объели псы… Видел такое когда-нибудь?

Я кивнул. В Вероне это не редкость.

– Зато потом ты можешь обмануть даже его жену. Или мужа…

– Вы владеете столькими тайнами. Неужели вы сами не можете создать тинктуру, подобную моей?

– Быть может, после некоторых усилий я сумел бы, – ответил Эскал. – Но я, во-первых, занят. А во-вторых, не готов брать на душу такой грех. Мои высшие практики запрещают участие в мирских трансмутациях.

– Понятно, – вздохнул я. – Должен же ктото делать черную работу…

С Эскалом можно было говорить часами. Он оказался настоящим кладезем политической мудрости. Когда я спросил его, зачем ему столько золота, он засмеялся.

– Золото нужно для подкупа.

– И войн? – предположил я.

– Война тоже подкуп.

– Кого именно?

– Тех, кому придется идти в бой за твое дело. Кондотьеры стоят дорого, мой друг.

– Вы хотите сделать Верону независимой от Венеции? – спросил я.

Эскал посмотрел на меня как на идиота.

– Нет, – сказал он. – Я хочу сделать Венецию зависимой от себя.

– И присоединить ее к Вероне?

– Мне не слишком важно, что к чему присоединится. Главное, чтобы все было моим.

Я не стал расспрашивать, как он собирается захватить власть в Венецианской республике – завоевав ее или подчинив Совет Десяти своей воле. Излишнее любопытство было опасным. Но республиканскую форму правления он искренне презирал. Презрение это равно распространялось на любые проявления, как он выражался, коллективной добродетели.

– Есть простое правило, – сказал он, – понять которое следует любому властителю. Ни одно из человеческих учреждений не может превзойти своей добродетелью общую человеческую природу. Новизна учреждений и мудрость учредителей способны создать иллюзию, что подобное осуществимо – иногда на века. Но время расставит все по местам, мой друг.

О человеческой природе он был невысокого мнения. Впрочем, и я тоже.

Занятия в алхимической школе и пьянки с Эскалом отнимали много сил. Наконец герцог уехал на две недели в Венецию, и я смог позволить себе несколько трезвых дней.

Можно было перевернуть страницу.

***

Свергни государя, похить его лик, взойди на его трон и утвердись. Только так ты сохранишь сию книгу. Затем переверни страницу.

Когда ужас от преступных слов чуть схлынул, я понял: выбора у меня нет. Это был не просто приказ, а еще и подтверждение моих самых мрачных предположений.

Эскал ни разу не спросил про гримуар. Но это не значило, что он о нем не знал. Если слухи о кодексе и прежнем владельце книги дошли до меня, они, несомненно, долетели и до герцога. На его месте вполне разумно было предположить, что я унаследовал гримуар вместе с домом.

Эскала нельзя было недооценивать. Он ввел меня в заблуждение, прикинувшись капитаном стражи. До этого он следил за мной через Григорио – а я ничего не понял. Кстати, герцог поступил щедро, забрав себе только половину золота, добытого из толстяка. Несомненно, он имел на это право – ведь тот был его шпионом.

Теперь Эскал найдет гримуар, и жизни моей конец.

Конечно, гримуар не мог делать золото, а я мог.

Но долго ли сохранится тайна? Кто-то явно доносит Эскалу обо всем происходящем. Ученики не переживут трансмутацию, но в стенах аудитории могут быть отверстия и щели для подглядывания и подслушивания. Эскал наверняка подготовил места для шпионов. Тогда после завершения опыта он будет знать все мои секреты.

Несколько бессонных ночей я думал, как поступить, если Эскал захочет забрать книгу – и постепенно у меня начал складываться план, еще весьма зыбкий. Многое в нем зависело от будущих обстоятельств.

Мне не давала покоя одна мысль.

Для герцога, занятого политикой и интригами, Эскал был слишком искушен в тайных науках. Такие умения даются ценой многолетних поисков, это я знал по себе. Путь чернокнижника требует одиночества, одержимости и тайны. А герцог с младенчества у всех на виду, про каждый его чих по городу ходят сплетни…

Слова «похить его лик» означали, что мне следует принять облик Эскала.

Я мог воспользоваться своим собственным умением и притвориться герцогом на короткое время. Но взойти таким образом на трон? Это как залезть в клетку с волками, прицепив себе хвост.

Смысл приказания, скорей всего, был другим.

Возможно, Эскал не тот, за кого себя выдает. Что, если он просто носит маску герцога, убив настоящего правителя и вобрав его телесную душу в жеваную бумагу? Не копирует ли он герцога точно так же, как капитана стражи?

Тогда мне надо было похитить эту маску.

Я стал размышлять о такой возможности – и сразу обратил внимание на одно обстоятельство.

Эскал принимал дам, сидя в ванне. Он делал это каждый день. Мало того, он близко общался с просительницами, которых, по слухам, нередко ублажал языком через телесный низ. Значит, его маска не боится воды и касания. Но как такое может быть?

Или я чего-то не понимаю?

Надо было начинать приготовления. В них мне приходилось опираться на догадки – но иного пути не осталось.

Сперва я перенесся в Сиену и купил у тамошних отравительниц несколько пустотелых спиц с вызывающим паралич ядом. Их называли «иглами», но это скорее был крохотный стилет, напитанный смертью. От укола такого инструмента человек сразу терял способность двигаться и говорить, но жил еще пару часов – до того, как остановится сердце.

Затем я отправился во Флоренцию и нашел в своей любимой книжной лавке таинственно выглядящую книгу в черном окладе, окантованном виньетками из серебра. Это был трактат по астрологии, но его содержание не играло в моих планах никакой роли.

В том же городе я нанял ювелира, чтобы снять одну из серебряных бляшек с края обложки и высверлить в переплете длинную норку. Ювелир припаял бляшку к тупому концу одной из ядовитых игл (хорошо, что я купил несколько – две сломались, не выдержав его усилий).

Игла после этого скрылась в переплете как кинжал в ножнах. Во Флоренции понимают толк в подобных ухищрениях и не задают вопросов.

Когда герцог вернулся из Венеции, он был мрачен – похоже, какие-то пасьянсы складывались неблагоприятно. Он не звал меня, а я о себе не напоминал. Потом луна достигла полноты и настало время трансмутации.

Против моих ожиданий, все прошло успешно.

Открывать тайну философского камня сразу двадцати искателям казалось рискованным делом, потому что надо было заставить их положить руки на тинктуру одновременно. Кто-то мог испугаться, промедлить – и создать проблемы. Так и случилось, однако Эскал предусмотрел все.

Он прислал в богадельню своих доверенных слуг-убийц. Их не пустили в зал, где происходило таинство – они ждали внизу у двери. Двое из учеников промедлили с касанием и, когда их товарищи стали с треском и вонью алхимизироваться, в ужасе кинулись вон.

Слуги Эскала закололи их у выхода и вывезли тела за город. Мы потеряли на этом около четырехсот фунтов золота, но избежали множества других проблем, которые обошлись бы дороже. Сам я за беглецами не поспел бы.

Но герцог предусмотрел не только это.

Пилить наших свинок на части привезли слепых мастеров из Рима, объяснив, что мы режем старые статуи для переплавки. Думаю, домой они не вернулись. А затем люди Эскала пустили слух, что весь состав богадельни отправился в Святую Землю на венецианском корабле.

В общем, дело выгорело. Я хотел уже расслабиться, но Эскал сообщил, что скоро в наш приют прибудет новая партия учеников. Такая жадность, конечно, была опасной, но возразить я не посмел. Герцог набирал новичков в других городах, чем снижал риск. Настоящий государственный ум.

Снялась главная из моих проблем: переплавкой и чеканкой ведал теперь сам Эскал. И делали это не прежние фальшивомонетчики – их Эскал утопил, чтобы избежать огласки – а монетный двор. Поэтому казна получала дополнительный доход за счет добавляемых в металл примесей, делавших монеты неотличимыми от обычных.

После того, как мы добыли столько золота, настроение Эскала заметно улучшилось, и мы возобновили наши пьянки. Один раз, выждав, когда он прилично наберется, я решился задать интересовавший меня вопрос.

– Мессир, можно спросить про ваши маски?

Эскал поглядел на меня, как мне показалось, с удивлением – но кивнул.

– Вы приходили ко мне в маске капитана. В тот день мы долго скакали на лошадях. Помню, дул сильный ветер. Если бы он сорвал маску с вашего лица, что случилось бы? Я увидел бы вместо капитана вас самого?

– Ветер не сорвал бы ее, – ответил Эскал. – Мало того, ты не нашел бы ее на моем лице. Ты мог бы ощупать мой нос и щеки – и ощутил бы обычную человеческую плоть. Маска похожа не только на тинктуру. Еще она похожа на гримуар.

Я похолодел. Герцог знал про книгу. Но я сделал все, чтобы не выдать себя – и улыбнулся.

– В каком смысле, ваша светлость?

– Она не от мира сего.

Эскал захохотал. На моем лице, видимо, изобразилось такое мучительное раздумье, что герцог развеселился еще сильнее, встал и вышел из пиршественной залы.

Вернувшись, он протянул мне уже знакомую маску капитана. Я смог наконец рассмотреть ее как следует.

Это была обычная венецианская личина из многослойной бумаги, покрытая лаком с обеих сторон – техника эта пришла к нам с востока не так давно, но уже пустила прочные корни.

По благородной форме маски и греческому носу я догадался, что ее сделали, налепив бумагу на античный бюст. Возможно, этот бюст и сообщал маске магические свойства. Но спросить Эскала я не решился.

Усатое лицо было нарисовано грубо и неумело – словно работу доверили ребенку. Рисунок, похоже, и не претендовал на портретное сходство, а лишь напоминал владельцу, кого изображает маска, чтобы отличить ее от других. Наверно, у Эскала таких много.

Но главное заключалось в другом.

У маски не было тесемок. Она держалась на лице как-то иначе.

– Хочешь надеть?

Я кивнул. Эскал отвернулся и сказал:

– Попробуй.

Я приложил маску к лицу – и даже вскрикнул от неожиданности, заставив Эскала захохотать.

На ощупь маска была сухой и твердой. Но когда я надевал ее, мне почудилось, будто на лицо мне шлепнулась холодная и вязкая тина (однажды в детстве я упал лицом в болотную грязь – это ощущение я и вспомнил). Закружилась голова. Я подумал, что Эскал решил отравить меня, но через миг уже пришел в себя.

– Погляди в зеркало, – сказал герцог.

Из зеркала на меня смотрел усатый капитан в красно-желтом камзоле с гербами Вероны.

Я поднес руки к лицу. Эти ладони – грубые, широкие, с трескающейся кожей – не были моими. Я потрогал себя за усы – и ощутил непривычную вощеную фактуру.

Маска изменила не только лицо. Она изменила меня целиком.

– А теперь попытайся снять, – сказал Эскал с ухмылкой.

Но на мне не было никакой маски. Вернее…

Я не видел ее на капитане, глядевшем на меня из зеркала. На мне она как раз была – но когда я пытался коснуться ее, мои пальцы наталкивались то на красный нос выпивохи, то на длинные вощеные усы.

Ни ветер, ни дождь не страшны этой маске. До нее даже нельзя добраться.

Эскал некоторое время наслаждался моей растерянностью. Затем он шагнул ко мне, поднял руки к моему лицу, закрыл глаза и, беззвучно шевеля губами, коснулся моих щек. Его пальцы показались мне холодными и мокрыми – но самое жуткое было в том, что они вошли под кожу. Во всяком случае, так это ощущалось.

Моя голова опять закружилась на миг. Я покачнулся и чуть не упал. Когда я пришел в себя, Эскал стоял в нескольких шагах, держа в руках маску капитана.

Я поглядел в зеркало – и с облегчением увидел себя прежнего.

Надеть такую маску я мог и сам. Но чтобы снять ее, видимо, следовало знать какое-то заклинание – те слова, что бормотал Эскал, запуская пальцы мне под кожу.

Или он просто дурил мне голову?

– Снять маску может только тот, кто знает секрет? – спросил я.

– Только знающий, – кивнул Эскал.

– А в чем секрет?

– Я уже сказал. Маска не от мира сего…

Эскал говорил загадками, но я вдруг понял, о чем он. Это было настоящее прозрение – острое и быстрое, как удар рапиры.

«Капитан» был своего рода идеей. Вернее, целым их списком. Не особо возвышенным, конечно: усы, гербовая одежда, лихой воинственный вид и так далее – но тем не менее. А идеи хранятся в особой кладовой, которую я недавно проинспектировал лично. Видимо, маска существовала одновременно и там, и в нашем мире. На этом и строилась магия.

Эскал умел многое. Он был опасным соперником. Далеко не факт, что мне удастся его убить. Но постигнутое мною про его маски давало мне шанс.

Теперь я был уверен, что Эскал – самозванец, носящий маску умерщвленного герцога. Этот хитрый и опытный маг сумел захватить власть в Вероне и как-то поладил с Венецией, от имени которой правил.

Или он с самого начала был венецианским шпионом? В пользу последнего предположения свидетельствовали маски.

Такой человек не остановится ни перед чем. В тот день Эскал больше не говорил со мной про гримуар. Но я не сомневался, что скоро это произойдет.

Прошла неделя, и он пригласил меня на очередную попойку. Нам накрыли прекрасный стол. Вино Эскал всегда отбирал лично, и в этот раз оно было просто неземным – похоже, из лучших запасов.

Он мог много пить, не пьянея – но то же умел и я. Наконец, когда мы прилично набрались, он накрыл мою кисть ладонью, посмотрел в глаза и прошептал:

– Марко, ты покажешь мне гримуар?

Я понял, зачем он взял меня за руку. Он хотел проверить, не вздрогну ли я, и одновременно следил, не дернутся ли мои веки. Он знал толк в допросах, и было ясно без напоминаний, что в следующий раз мы можем вернуться к этой теме в пыточном подвале.

Я не вздрогнул, потому что ждал этого разговора.

– Если вы так прикажете, ваша светлость.

Эскал выпучил глаза и недоверчиво хмыкнул.

– Я думал, ты начнешь отпираться, и у нас будет долгая неприятная беседа…

– Отпираться бесполезно, ваша светлость. Я знаю, что вы способны проникнуть в истину. Какой смысл лгать? Это только ожесточит ваше сердце. Единственной моей защитой является ваше благоволение.

– Ты верно рассуждаешь, Марко, – сказал Эскал. – Останемся друзьями. Принеси книгу прямо сейчас. С тобой отправится стража, так что не пытайся удрать. Когда вернешься, продолжим пир.

Я не мог вынести настоящий гримуар из дома при всем желании – но герцогу незачем было это знать.

– Как будет угодно вашей светлости.

Эскал отправил со мной двух убийц – тех, что помогали с алхимической возгонкой. Мне даже не пришлось вести их в свою студию. Сумка с астрологическим трактатом уже ждала в прихожей.

Я подготовился как мог. Дальнейшее зависело от случая.

У дверей в покои Эскала меня обыскали – по обыкновению тщательно. Осмотрели и книгу в моей сумке: немой флорентиец пролистал ее, чтобы проверить, не спрятано ли лезвие между страницами.

Эскал ждал за тем же столом, где я его оставил. За это время он не притронулся к бокалу – я запомнил, сколько там вина. Волнение мое, вероятно, было заметным, но понятным.

– Нужен пюпитр, – сказал я. – Специальная подставка для книги.

– Сейчас, – кивнул герцог.

Он подошел к дверям, позвал слугу и отдал необходимые распоряжения. Этого времени хватило мне, чтобы достать из обложки иглу и спрятать ее в рукаве.

Когда пюпитр принесли, я торжественно поставил на него книгу. Эскал поглядел на меня с улыбкой – и надел на руку тонкую кожаную перчатку.

– Будь на обложке яд, – сказал я, – я отравился бы сам.

– Ты мог принять противоядие. Что теперь?

– Теперь, ваша светлость, следует простереться перед книгой три раза. Это условие действует даже для земных владык. Если вам угодно, я могу закрыть глаза…

– Нет, – ответил Эскал. – Смотри на здоровье, Марко. В вопросах тайной науки я не гордец.

Должен сказать, что простирания я добавил исключительно для собственного удовольствия – хотелось посмотреть, как Эскал выполнит это упражнение. Он справился довольно проворно. Когда он поднялся на ноги, я держал иглу в пальцах, скрывая ее в ладони.

– Могу я открыть кодекс? – спросил Эскал. – Надо ли произнести перед этим тайные слова?

– Следует сказать: «Вверяю себя духу книги», – ответил я.

– Вверяю себя духу книги, – повторил Эскал и раскрыл кодекс. – Тут какие-то планетные сферы, ты уверен…

Договорить он не успел – я воткнул иглу ему под лопатку. Так, чтобы чуть-чуть не достать до сердца.

Эскал повернулся ко мне. Он успел взяться за рукоять висящего на поясе кинжала и даже вынул его до половины – но яд уже подействовал, и он, хрипя, повалился на пол.

Нельзя было терять ни минуты.

Я не знал, что произойдет с маской, когда он умрет. Но пока он был жив, шанс оставался.

Может быть, Эскал и не лукавил, говоря про особое заклинание, без которого маску не снять. Но это его способ общения с силами. У меня он был другим.

В чем заключался смысл слов «эта маска не от мира сего»?

Маска походила на монету, стоящую на ребре. Касаясь человеческого лица, она уходила в идеальный мир, выворачивая в наш соединенную с ней идею. Значит, чтобы снять ее, надо было проникнуть в идеальное пространство. То самое, куда я путешествовал, знакомясь с Весами и Луной.

Именно туда ныряли касавшиеся моего лица пальцы Эскала. Ему требовалось заклинание, а я умел делать такое и сам – меня научил гримуар. Разница была в том, что прежде я путешествовал в иные миры всем телом, а сейчас следовало погрузить туда лишь…

Стоп, а разве я действительно переносился туда телесно? Я перемещался умом, самим своим духом. Может быть, я просто создавал это пространство сам?

Чтобы успокоиться, я укусил себя за губу. Мои нервы были на пределе – ум, убегая от реальности, хватался за что угодно. На полу передо мной лежал задыхающийся герцог Вероны, и мне следовало приложить все силы, чтобы избежать кары за убийство.

Я опустился на колени перед Эскалом, протер его лицо платком и коснулся его щек. Они, как мне показалось, чуть дернулись.

Я вспомнил усилие, которое перенесло меня в сферу Луны. А потом вызвал в себе то же тонкое напряжение воли – но сосредоточил его в кончиках пальцев.

Рот герцога приоткрылся – возможно, он хотел меня укусить, но паралич не дал ему возможности. Это отвлекло меня, и мне пришлось повторить попытку. Стараясь сосредоточиться, я смежил веки.

И вдруг мне почудилось, что мои пальцы ушли в холодную вязкую тину. В ту же самую тину, куда я шлепнулся лицом, примеряя маску капитана. Я испуганно открыл глаза – и меня словно хлопнули по рукам линейкой (так наказывал когда-то учитель-монах).

Мои ладони лежали на лице Эскала. Я не проник ему под кожу.

Но я уже понял. Нельзя было смотреть на то, что делаешь. Закрыв глаза, я повторил усилие, и мои пальцы нырнули в холодное желе под кожей герцога. Почти сразу я ощутил нечто твердое. Мой палец прошел через дыру. Я решил, что попал в глазницу – то ли черепа, то ли личины. Чуть позже другая моя рука нащупала край маски. Я осторожно потянул ее на себя – и, после короткой борьбы с чем-то липким и вязким, она оказалась у меня в руках.

В ту же минуту Эскал захрипел и испустил дух. Я понял это по конвульсиям его тела. Перед тем, как открыть глаза, я накрыл лицо мертвеца тем же платком, которым только что его протирал. Мне было страшно смотреть на него. Вместо этого я поглядел на оказавшуюся в моих руках маску.

Она походила на маску капитана. Только намалевано на ней было другое лицо, карикатурно напоминавшее герцога. Ну да, рисунки нужны для того, чтобы отличать маски друг от друга. Догадка моя была правильной.

Но где создавались эти маски? Эскал, вероятно, сделал их уже в Вероне. У него должна быть тайная лаборатория, как и у меня…

А что, если маска не превратит меня в герцога?

Я надел ее – и ощутил на лице прикосновение влажной тины.

Мое сердце ударило в груди. Я понял, что добился успеха.

Из зеркала на меня глядел герцог Эскал. Я посмотрел на свои руки – это были руки Эскала. На предплечье появилась его татуировка – какой-то крест из латинских букв. Тело мое стало куда сильнее, и я возрадовался, что у нас не дошло до рукопашной.

Это было не просто сходство, а полное перевоплощение.

Но на мне по-прежнему оставалась собственная одежда. Теперь она казалась очень тесной. А маска капитана меняла и одежду тоже. Быть может, маски имели разную природу? Я посмотрел на Эскала. Перстни герцога блестели на пальцах трупа. Его одежда тоже осталась на нем. Малодушничать дальше становилось опасно, и я снял платок с лица убитого.

У мертвеца не было лица.

Вместо него я увидел огромную опаленную рану. Она не кровоточила. Выглядело это в точности так, как если бы лицо покойника объели собаки – адские и огнедышащие.

Я вспомнил слова Эскала.

«Если хочешь походить на другого в совершенстве, его надо убить во время изготовления маски, чтобы уловить телесную душу. Он выглядит потом страшно – как будто его лицо съели псы…»

Я не сорвал с Эскала маску.

Я создал ее в ту самую минуту, когда запустил свои пальцы под его кожу после своего злодеяния. Я считал, что Эскал – самозванец, но передо мной был подлинный государь Вероны, чей лик я похитил вместе с жизнью.

Думая, что я снимаю маску, я ее сотворил.

Это было то самое «похищение телесной души», про которое говорил Эскал. Я двигался на ощупь, в великом смятении духа – и победил.

Размышлять было некогда.

Я разделся сам и раздел труп Эскала. Наши тела совпадали во всех мельчайших деталях – родинках, шрамах, татуировках. Можно не бояться врачей и знавших Эскала женщин.

Я кое-как обрядил Эскала в свой наряд (пара швов не выдержала, но я не расстроился). Затем я надел его платье и перстни. После этого я подошел к двери и позвонил в колокольчик.

Я помнил, как Эскал говорил с немым слугой, и не слишком волновался. Когда одетый в черное флорентиец постучал в дверь, я открыл ее и сказал:

– Никколо, наш гость Марко немного перепил. Стал говорить глупости и в результате потерял лицо. Принеси мне два-три крепких мешка и веревки. Захвати также перчатки.

Слуга поклонился и вышел. Такие задания были ему не в новинку – Эскал при мне избавился с его помощью от двух трупов.

Когда Никколо вернулся, я велел ему подождать за дверью. Надев перчатки, я натянул один мешок на голову и руки герцога. Затем надел другой ему на ноги так, чтобы мешковина покрыла их полностью. Только потом я позвал Никколо, и мы вместе обвязали тело веревкой. Я затянул на ней морской узел и пальцем поставил на него магическую печать на глазах у слуги.

– Мешок не открывай ни в коем случае. Можешь пострадать от яда и колдовства. Зарой его на чумном кладбище. Следов остаться не должно. Доложишь обо всем завтра.

Я снял перчатки и на глазах у Никколо бросил их в камин.

Магическая печать была с моей стороны, конечно, чистым фиглярством – но слуга знал о способностях господина. Он точно не полезет в мешок. Ядов в Вероне опасаются, но злого волшебства боятся куда сильнее.

И вот герцог отбыл в последний путь. Оставшись один, я упал в кресло, налил себе вина и выпил его залпом в память об этом рискованном приключении.

Итак, я овладел новым умением и выполнил задание гримуара. Но я не понимал того, что делаю. И, возможно, сумел сотворить это мрачное чудо лишь потому, что заблуждался.

Смогу ли я дальше идти по левому пути? Не слишком ли велика ноша?

Погубить душу и жить за это в вечном страхе?

Меня охватило тягостное сомнение. Самое время было перенестись в прежний дом, чтобы совершить возлияние Ломасу.

Быть может, после встречи с духом-охранителем в сердце мое вернется беспечная отвага…

***

Ломас выслушал мой рассказ очень внимательно.

– Да, – сказал он, – насчет гурджиевской Луны я ошибся. Сеть строит для вас довольно эклектичный мир.

– Но правдоподобный, – ответил я.

– Для невежды. Вот хотя бы герцог Эскал, которого вы так смачно отправили на тот свет – думаете, это реальная фигура?

Я пожал плечами.

– Это герой «Ромео и Джульетты». Шекспир вставил его в пьесу, потому что не имел понятия о государственном устройстве Италии. В настоящей Вероне того времени не было суверена. Верона была частью Венецианской республики. Городом управляла Венеция.

– Да, – сказал я, – это я знаю. Но венецианским гауляйтером вполне мог быть и…

– Подестой, – поправил Ломас, – венецианским подестой. Вы знаете это слово.

– Знаю в симуляции, адмирал. Гауляйтером вполне мог быть человек, подобный Эскалу. Про него говорят, что он бастард Скалигери. Такой род в Вероне был.

– Был, – согласился Ломас. – Но сеть отчего-то ввела в сюжет шекспировского героя. Зачем вообще понадобился этот герцог?

– Похоже, чтобы Марко сделал из него маску. Научился привязывать материальное к идеальному…

– Не просто привязывать, – поправил Ломас. – Делать материальное из идеального. Именно это вы только что и совершили.

Педантизм Ломаса раздражал.

– Это серьезная разница?

– Очень, – ответил адмирал. От нее зависит понимание происходящего. Гримуар обучает вас творению, мой друг. Высшей божественной силе.

– Творению?

– Да. Если понимать под ним воплощение идеи. Вдумайтесь в эти слова: «воплощение идеи». Облечь плотью мыслеобраз. Но ведь плоть, если подходить к вопросу феноменологически, тоже есть переживание. Такая же вибрация сознания, как и любая мысль…

Так, понял я, начинается. Разбудили епископа.

– Именно так Бог и создает мир, – продолжал Ломас. – Он облекает одну идею другой, разделяя их волшебной пропастью, куда уже пять веков с визгом рушатся все нейробиологи, физики, философы и прочие хулиганы, пытающиеся схватить творца за бороду. Эти три первоидеи и есть Троица.

– А какая третья? – спросил я. – Их же две.

– Вы невнимательно слушали, – ответил Ломас. – Первая идея – материя. Вторая – сознание. Третья – непреодолимая пропасть между ними, которую способно пересечь лишь чудо в божественном волевом акте. Небесная сила проста и непостижима. Гримуар подводит вас к ней тайными тропами. С темной и запретной стороны. Слева.

Мне не хотелось лезть за Ломасом в эти дебри.

– Сначала вы воплотили античные образы, связанные с Луной, – продолжал он. – А потом тем же самым способом…

– Понимаю. Сделал из Эскала маску.

– Да, – сказал Ломас. – Но в этом случае акт творения был крайне мрачным. Колдовским. Черная душа, наделенная божественной силой – самое жуткое, что только может быть. Гримуар подводит вас к этому порогу. Он губит вашу душу и одновременно обучает высшей магии. Шаг за шагом вы приближаетесь к созданию Обратного Алефа.

– Когда он будет создан?

– По всей видимости, когда ваша способность к творению достаточно разовьется. Это может быть опасно.

– Для симуляции? – усмехнулся я. – Что с ней может случиться?

– Опасно не то, что вы сделаете с симуляцией. Опасно то, что произойдет с реальностью.

– Вы имеете в виду, мой мозг может исчезнуть?

Ломас раздраженно махнул рукой.

– Да. Но если ваш мозг исчезнет, как случилось с прежними экскурсантами в инферно, самым страшным будет не это.

– А что тогда?

– То, что произойдет с вашей бессмертной душой. Помните, у Матфея сказано: «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»

Ломас определенно застрял в модусе епископа. Возражать не следовало, но я не удержался:

– Вы полагаете, слова евангелиста распространяются на симуляцию?

Ломас посмотрел на меня с жалостью.

– Конечно. С точки зрения Бога, симуляцией является весь сотворенный мир. Какая разница, что вам мерещится, если гибнет ваша нетленная суть?

– Вы предлагаете завершить расследование?

– Нет. Мы не можем остановиться. Во-первых, нет распоряжения руководства. Во-вторых, я чувствую, что нас ждет интересный и важный результат. Но вам нужно немедленно начать духовную реабилитацию, Маркус.

– Вы уже придумали, как?

– Не я, – ответил Ломас. – Сеть. Выбором реабилитационных программ ведают сети. Я лишь ставлю задачу. Сеть предложила опереться на вашу национальную духовную традицию. Вернее, на одну из них.

У меня появилось плохое предчувствие.

– Сперва выбор показался мне диким, – продолжал Ломас, – но потом я понял его мудрую глубину. Вас вернут к истокам. Это должно подействовать в высшей степени благотворно.

– Что именно предложила нейросеть?

Ломас провел рукой над столом, и я увидел мрачное бревенчатое городище с дощатыми ветряками на кирпичных фундаментах. У ветряков кучковались солдаты. Между бараками тянулись ряды велорам – без колес, с неподвижными крестами рулей. На рамах, будто гребцы на эскадре байдарок, сидели люди в пестром тряпье и крутили педали – без всякого понятного смысла.

Отчего-то мне сделалось невыразимо тоскливо.

– Не удивляйтесь, если станет нехорошо, – сказал Ломас. – Так бывает, когда вы видите то, о чем вам стерли память. Пройдет. Это ветроколония номер семьдесят два имени Кая и Герды. Место вашей прошлой командировки. Нейросеть назначила вам реабилитацию прямо здесь. Будете крутить, Маркус. Крутить вместе со всеми. Это должно помочь.

– А зачем они крутят?

– Я не могу объяснять одно и то же каждый раз, когда вам стирают память. Закажите справку HEV.

Через минуту я уже знал, что там происходит. Вспомнил опять.

Круть.

Крутилово. Тюремный спорт Добросуда, и одновременно официальная духовная практика, своего рода искупительный экологический культ, усердно практикуемый на ветрозонах. Покаянное кручение педалей, энергия которого передавалась на ветряк, было символическим участием человека в зарождении сибирских ветров и устанавливало контакт с «планетарным духом».

Ну да, да. Климатолог Лукин со своим учением о молитвенном ублаготворении стихий. Ветрогенезис. Молодые ветра зелены. Многое о своем земном истоке я помнил и так.

Из другой справки следовало, что это трогательное учение сделалось оберткой криптомайнинга, на котором наживалась сердобольская элита. Для него требовалось человеческое мускульное усилие – условие было заложено в программе майнинга.

Энергии квантовым вычислителям нужно было совсем мало, поэтому ее источник очеловечили на всей планете, превратив майнинг в планетарное шоу, собирающее гигантские аудитории. За порядком следил квазисознательный нейрокластер «Око Брамы». Обмануть его никто не мог: «Око» видело реальность напрямую. Но кластер следил только за тем, чтобы энергию для майнинга вырабатывали люди.

Майнить, однако, можно было не только на квантовых компьютерах и не только во время телешоу. Но для обычных вычислителей, жравших куда больше энергии, нужно было очень много людей. В результате все колонии Добросуда впрягли в строительство пирамиды, где финансовая метафора перетекала в сизифову реальность.

Крутькак зеленая нацидея пришлась кстати. Оборудование для майнинга стояло в кирпичных фундаментах ветровышек – поэтому их охраняли.

– Ну, вспомнили? – спросил Ломас.

– Вспомнил, – ответил я. – И кому мешало, что я об этом забыл?

Ломас виновато улыбнулся.

– Вам должны были стереть память по минимуму. Но вокруг сплошные перестраховщики.

– Неужели система так и будет впрыскивать в меня этот кошмар?

– Не расстраивайтесь, Маркус. Кончится командировка – опять забудете. Главное, чтобы осталось, кому забывать. Вам нужен духовный щит. Или, если угодно, балласт. Такой мощный, чтобы энергия черных учений, практикуемых вашим аватаром Марко, не смогла унести душу Маркуса Зоргенфрея в вечное проклятие.

– И? – спросил я.

– Ничто не защитит от проголоченной духовной отравы лучше родной культуры. Припасть к истокам и очистительно проблеваться…

С Ломасом не всегда было понятно, когда он острит, а когда серьезен. Часто я принимал за шутки самые важные из его рекомендаций.

– Никто на зоне не верит в этот официоз, – сказал я. – Климатолог Лукин, ветрогенезис… Над этим же смеются.

– В официоз не верят, правда.

– Тогда какая там может быть духовность?

– Духовность там так и прет, – ответил Ломас. – Но это больная для меня тема.

– Почему?

– Я ведь еще и епископ. Я всю свою жизнь считал, что мы, служители Церкви, храним главную святыню человечества, над которой не посмеет глумиться никакой AI. А потом нейросети стали печь контекстные религии. Как пончики.

– Что это такое?

– Вы тоже не помните?

– Наверно, стерли оптом. Что-то секретное?

– Нет. Один из культурных феноменов нашей эпохи. Вы, думаю, понимаете – если поставить перед нейросетью задачу сгенерировать новую религию, это для нее работа на пару миллисекунд.

– Надо полагать.

– Подобное не практиковалось, потому что классические религии выполняли свою социальную роль. Но в пост-карбоновом мире начала развиваться особая специализация некоторых сообществ, плохо совместимая с авраамическими императивами. Все эти «не укради», «не убий» и так далее не совпадали с повседневными практиками больших человеческих групп.

– Понимаю, – сказал я.

– Вовлеченным в них людям, тем не менее, требовался свет духа – ибо это одна из важнейших человеческих потребностей. Генерировать для таких сообществ духовный свет доверили нейросетям.

– Так, – сказал я, – мне уже тревожно.

– И не зря. Контекстные религии были изобретены, чтобы помочь общинам, находящимся под специфическим стрессом. Сектантские верования, идеально заточенные под ту или иную форму человеческой деятельности, повышали эффективность специализации. Одна вера у рыбака, другая у землепашца…

– И люди верят в сетевую генерацию? Вот прямо верят?

– Конечно. Контекстные религии порождают своих святых и мучеников. Они проникают в человеческие души не хуже конвенциональных… Особенно на нулевом таере.

– Ага, – сказал я, – и я уже догадался, как. Имплант-подсветка?

– Не без нее.

– Корпорация исследует нейрокорреляты религиозных состояний?

– Они, в общем, известны и так. Подавление активности в теменной доле, особенно в зоне precuneus, создает ощущение растворения эго и единства с чем-то большим. Умеренная стимуляция правой височной доли вызывает интенсивные эмоциональные всплески, вплоть до уверенности в божественном присутствии. Активация медиальной префронтальной коры дарит чувство духовной глубины и морального торжества. Стимуляция вентральной области покрышки и прилежащего ядра накачивает систему допамином – будем честны, божественное для большинства верующих есть просто эйфорическое, и наоборот. Ну и как вишенка – тета-модуляция ритмов мозга, чтобы не возникало сомнений в духовной подлинности переживания. Полный список воздействий длиннее, конечно. Но сама по себе стимуляция – ничто без филигранно выверенного контекста. Нужно предание, в которое сердце сумеет поверить.

– Понятно, – сказал я. – В сердобольских ветроколониях есть своя контекстная религия?

– Да. Называется «Вольнобег». По неофициальным сведениям, разработана нейросетью «Порфирий». Помните эту сеть?

– Что-то слышал.

Ломас хмуро поглядел на меня, и я подумал, что мне сейчас придется выпить графин коньяка для подтверждения чистоты своих помыслов. Но адмирал только вздохнул – и продолжил:

– По легенде, Вольнобег возник в позднем карбоне. Этим временем датируются главные религиеобразующие…

– Какие? – переспросил я.

– Ре-ли-ги-е-о-бра-зу-ю-щи-е, – по складам повторил Ломас. – Положенные в основу веры события и откровения, описанные в предании. Исходные тексты Вольнобега, конечно – позднейшая генерация. Сначала их скомпилировала сеть «Порфирий» на основе документов эпохи, а потом ваш национальный гений Шарабан-Мухлюев добавил рукой мастера несколько завитков. Думаю, узнаете. При чтении текста на нулевом таере включается имплант-стимуляция, синхронизированная с вербальной последовательностью. Уверовать нетрудно. Работают все педали.

– Педали? – переспросил я. – Вы про велораму?

– Я про рояль. Знаете, были такие механические рояли, управляемые лентой. Никто за ним не сидит, а клавиши с педалями проваливаются. Вот вы сами таким роялем и становитесь – и решаете, что на вас играет лично Бог. Что в конечном счете даже верно, но это теологические тонкости. Конечно, синхронизация включается только в надлежащем религиозном контексте. Например, в специально выделенном для чтения месте на ветрозоне.

– Где эта вера зародилась? В Сибири?

– В Лондоне. Ваша низовая, или, как иногда говорят, гламурная культура относится с доверием только к тому, что приходит с Запада.

– Почему это? – спросил я.

– Наверно, потому, что официально у вас свет с Востока. Народ на него насмотрелся и думает – не, чего-то глаза слепит. Пойду-ка я в тенечек…

– Но почему именно Лондон?

– Возможно, сердобольские бонзы насмотрелись на Ближний Восток и решили создать религиозный казус для будущей экспансии. Вышло не очень, зато новая вера распространилась в Пакистане, Индии, Албании, Африке и где-то еще. В радикально упрощенной, но массовой форме, со множеством ересей и сект. Мощнейший культ среди мигрантов, с собственной имплант-подсветкой. Этого никто из сердоболов не ожидал. Вы новости вообще смотрите? Историей интересуетесь?

– Нет.

– И правильно, – сказал Ломас. – Правильно делаете.

– У религии должны быть основатели, – сказал я. – Пророки или мученики.

– Их в «Вольнобеге» двое, – ответил Ломас. – Фиктивные русские эмигранты шестой волны. Впрочем, хоть они и фиктивные, все основано на реальных прослушках.

– Звучит серьезно. Какие-то эмигранты и правда хотели придумать религию?

– У Вольнобега есть определенные корни в позднем карбоне, но факты и обстоятельства изменены до неузнаваемости. Сеть составила коллаж из отпечатков эпохи.

– Примерно как в ROMA-3?

– Да. Информация перемолота в фарш, а из него вылеплен конечный продукт. Древняя эпоха необходима в качестве фона. Такой антураж требуется любой религии.

– Этот Вольнобег – действительно настоящая религия?

– Микрорелигия, – ответил Ломас. – Но крайне удачная. В ней есть все необходимое. Вера в божество, духовные ритуалы и практики, морально-этический код, эсхатология, телеология и так далее. Все усечено до функционального минимума. Но есть даже элементы эротики, своего рода куплет из «Песни Песней». Весьма востребовано в тюрьме. Именно эту часть, как считается, и сочинил по заданию партии Шарабан-Мухлюев.

– Подождите, – сказал я. – Насколько я помню, Шарабан-Мухлюев сам нейросетевой конструкт.

– Я в это не верю, – ответил Ломас. – Ни одна нейросеть не способна на такой градус мизогинии. У них блок. Это рука классика, сомнений нет. Такое не подделать, как звездную ночь у Ван-Гога.

– Мизогиния – часть религии?

– Нет. Просто узорчик на обоях. Их много. В сакральном тексте есть отсылка к другому, еще более древнему преданию. Эксплуатируются любовные тропы русской классики – так создается дополнительная патина старины. Но это уже нейросеть.

– Сакральный текст? Вы серьезно?

– Еще насладитесь, – махнул рукой Ломас. – Скажу по секрету, все такие писания стоят друг друга. Духовный эффект дают не они, а личное усилие спасающегося. Для вас это оптимальный реабилитационный маршрут. Выберетесь наконец из симуляции в реальность. Во всяком случае, настолько близко, насколько можно…

– Зеркальная терапия?

– Именно. Вас подключат к живому зэку, отправленному на открутку – и вы будете нравственно преображаться вместе с ним. Конечно, в ускоренном режиме. Нейросеть сделает для вас выжимку из его опыта.

– Сердоболы разрешают?

– Не то слово. Это у них один из источников дохода. Такую терапию назначают многим богатым баночникам, вы не первый.

– Просто крутить педали?

– Я же говорю, они крутят не просто так. Глубокая и тайная духовная субкультура. Вас в нее инициируют.

– Сердоболы внедряют эту религию сами?

– Да, – ответил Ломас. – Но неявно. На официальном уровне ее преследуют.

– Зачем?

– Иначе вера не привьется.

Тут Ломас был прав.

– И вы всерьез рассчитываете, – спросил я, – что этот опыт меня излечит?

– Я надеюсь, – ответил Ломас. – Ветротерапия реально помогает. Пациенты испытывают один катарсис за другим. Отворачиваются от зла. Теряют интерес к порокам. На сегодняшний день это одна из самых эффективных технологий моральной реабилитации. Вольнобег дает шанс искупления любому корпоративному злодею. А вы, Маркус, и есть корпоративный злодей.

– В симуляции, – пробурчал я. – Только в симуляции.

– Вот это, – сказал Ломас, обводя свой кабинет рукой, – тоже симуляция. Где разница?

Он, конечно, был прав. Просто я старался о подобном не думать.

– Подождите, – сказал я. – А кого именно вы отправите на терапию? Меня или Марко?

– Вас, конечно.

– А какая в этом польза? Ведь душу губит Марко, а не я. Я и так все правильно понимаю.

Ломас задумался – и помрачнел.

– Вы правы, – согласился он. – Терапия должна применяться к той личности, которой угрожает распад и погибель… Хотя распад угрожает и вам тоже… Вот черт…

– Значит, ничего не выйдет? – спросил я.

Если честно, меня это устроило бы. Я не особо хотел крутить педали на ветрозоне – неважно, под каким соусом.

Адмирал не ответил – он закрыл глаза и отключился. Я понял, что Ломас советуется с лучшими нейрологами и сетевиками корпорации, причем на линии наверняка висит и пара наших юристов.

– Кажется, нашли способ, – сказал он через пару минут.

Я изобразил на лице вежливое внимание.

– Ваш контракт составлен так, что когнитивные окна в нем разрешены. В том числе и по медицинским показаниям. Терапия в когнитивных окнах не возбраняется. Запрещено одно – помнить в симуляции, кто вы на самом деле. Поэтому окна, где вы вспоминаете, кто вы, при возвращении в симуляцию закрываются системой.

Я кивнул.

– Но по букве контракта, – продолжал Ломас, – мы можем отправить на терапию не вас, а самого Марко.

– Это как?

– Вы будете подключены к арендованному корпорацией зеркальнику. Но не как оперативник Маркус Зоргенфрей, а как чернокнижник Марко.

– Интересно, – сказал я. – А если Марко начнет сходить с ума? Он не натворит на зоне дел?

– Каких?

– Ну… Он же горячий веронский парень. Возьмет зеркальника на славянку, отберет страпон-заточку у какой-нибудь куры и порвет всех петухов на фашистские знаки.

– Не бойтесь, Марко не сможет оказать влияния на поведение хоста. Для него это будет жутковатый сон.

– А я?

– Обе ваши личности сохранят сознательный духовный опыт, но раздельно друг от друга. Нас пока занимает юридическая сторона вопроса. Здесь препятствий не видно. Мы представим в бутик медицинское заключение, что вам необходима когнитивная терапия. Модифицировать симуляцию обязана будет сама нейросеть.

– Каким образом?

– Предсказать не берусь. Но проблемы быть не должно. Подобная практика весьма распространена – сеть изымает вас из симуляции на необходимые процедуры, возвращает обратно и заметает противоречия под коврик. Ваш опыт сохраняет непрерывность, а душа получает дополнительный якорь.

– Марко отправится на ветрозону? – засмеялся я. – Итальянец шестнадцатого века?

– Его восприятие сузят до оптимальной полосы пропускания. У него не возникнет недоумения. Он сможет понимать чужую речь и не заметит, что это другой язык. Примерно как в симуляции «Roma-3». Помните?

Я кивнул. Ломас улыбнулся.

– Все будет хорошо, Маркус. Ваша жизнь станет разнообразнее, и вы искупите совершаемое зло.

– Вы верите, что контекстная религия помогает искупать грехи? Не слишком ли вы доверяете сетям?

– Я им не доверяю вообще, – ответил Ломас. – Но они многое делают лучше нас. Как ни горько такое говорить, следующая большая религия человечества тоже скорей всего будет создана искусственным интеллектом.

– Вы понимаете, что из этого следует? – спросил я.

– Что?

– Тогда и само спасение окажется наведенной через имплант симуляцией. Последней и окончательной. А с баночниками это совсем просто…

– Вы говорите опасные вещи, – сказал Ломас и погрозил мне пальцем. – Осторожнее.

Я покосился на портрет Гольденштерна на стене.

– Не будем про банки, согласен. Скользкая тема. Я про нулевой таер. Мощности социмпланта хватит не только для активации религиозного чувства, но и для прощального поцелуя божественной любви… Уйти в свет… Гарантированно раствориться в вечном счастье… Вы говорили, что корпорация знает нейрокорреляты религиозных состояний – но ведь и для большинства классических загробных видений они тоже известны, разве нет?

Ломас кивнул.

– Значит, и воспроизвести их нетрудно. Сеть сможет организовать перемотку памяти и голливудский отъезд души в закат по канонам любой религии. Но цену на счастливый конец, скорей всего, задерут до неба. Появится специальная ипотека спасения, под которую надо будет брать кредит в восемнадцать лет, и потом всю жизнь…

– Маркус, – перебил Ломас, – не плюйте мне в душу. Я все-таки епископ.

– А если кто-то не захочет платить, стращать будут сами знаете чем… Ад можно включить через то же самое железо. И корпорация тоже знает, как.

Ломас раздраженно махнул рукой.

– Думаете, такой бизнес невозможен?

– В нашей юдоли возможно все, – ответил Ломас. – Но есть один важный нюанс, похожий на каламбур. Мы всю жизнь спасаемся от сего мира. Вот только само спасение… Оно не от мира сего.

– Да, – сказал я. – Это понятно. Но я о другом. Вопрос вот в чем – будет ли симуляция спасения чем-то отличаться от спасения подлинного? И если да, чем именно? Ведь и то, и другое – просто переживания и восприятия.

Ломас страдальчески зажмурился – словно за моей спиной взошло слишком яркое для него солнце.

– Dismissed.

Я так и не понял, что он имел в виду – то ли велел мне отбыть (как я и сделал), то ли полностью отверг мое вопрошание.

***

Переворачивать страницу было рано.

Гримуар велел мне утвердиться в качестве веронского герцога, а я пока не чувствовал себя в этой роли слишком уверенно.

Даже встреча с духом-покровителем не подарила мне обычного воодушевления. Когда я пришел в себя перед алтарем, тревога терзала мое сердце по-прежнему.

Неудивительно. Тяжек путь цареубийцы.

А если приходится вдобавок изображать убитого сюзерена… Наивно думать, что духпокровитель возьмет и превратит это в шутку.

Обычный способ облегчить такую ношу – убить много других людей, чтобы злодеяния уравновешивали друг друга. Слово «облегчить» здесь не подходит, но в итальянском нет глагола, означающего «равномерно распределить вес на плечах с помощью коромысла».

Конечно, можно было утешать себя историческими примерами. По этому пути шли многие достойные люди – вспомнить хотя бы восточных магов, с помощью гипноза выдававших себя за убитых ими царей. Старый сарацин рассказывал подобные истории.

Один такой маг по имени Гаумата правил своей страной долго и успешно, и если бы старая наложница, которую он и посетил-то, скорей всего, из чистого сострадания, не доложила страже о его отрезанных ушах (при тогдашнем дворе это было обычным взысканием для колдунов), он вошел бы в историю как идеальный правитель.

Интересно, однако, что погубила его не жестокость, а именно жалость. Глядел, наверно, на приплясывающую перед ним старуху в румянах, проникся ее болью и решил снизойти. Вот она и отплатила.

Убийца и самозванец, думал я, встав на путь зла, не сворачивай потом в закоулки добродетели. Именно там тебя и настигнет расплата…

Несмотря на эти рациональные и трезвые мысли, перед возвращением во дворец Эскала я решил покаяться в церкви.

Не то чтобы я ожидал облегчить бремя своего греха. Но я верил в волшебную силу таинств – не столько как христианин, сколько как чародей. Сейчас я понимаю, что это было просто попыткой уйти от одиночества, на которое обрекает себя каждый великий грешник.

Оставив Мойре горсть новеньких дукатов и велев не волноваться из-за моего отсутствия, я положил в сумку маску Эскала и отправился на исповедь – в ту самую церковь, где соблазнил священника-сластолюбца.

На всякий случай я прихватил с собой старую рапиру. Ее лезвие когда-то было смазано ядом, давно превратившимся в ржавчину. Такой инструмент не жалко бросить.

Теперь там исповедовал другой священник – известный монах-францисканец. Многие почитали его за святого, причем не только люди, но и птички, садившиеся ему на плечи, словно перед ними и впрямь был сам святой Франциск.

Я не надеялся на отпущение грехов. Но мне хотелось предстать перед всевидящим оком Источника (он ведь один и для священников, и для чародеев) и услышать мнение Церкви. Но как поведет себя священник, услышав то, что я собираюсь сказать?

Конечно, мне пришлось принять чужой облик. Я взял за образец высокого худого старика, встреченного на улице. Предосторожность оказалась полезной – возле церкви стояло несколько зевак, знавших меня в лицо.

Я вошел в знакомую кабинку, опустил экран (со времени моего прошлого визита на нем добавилось грязи) и потянул красную ленту. Прозвенел колокольчик, и скоро я услышал шарканье ног.

– Во имя Отца и Сына и Святого Духа, – сказал появившийся за экраном священник. – Господь любит тебя и готов простить. Как твое имя и сколько прошло со дня твоей последней исповеди?

Голос исповедника звучал глухо и тихо. В нем слышалась усталость – и странная теплота. Можно было подумать, что он верит в то, что говорит.

Я рассказал все. Про золото, про гримуар, про обманутого священника, про соблазненную Юлию, про Эскала. Даже про свою экспедицию к Луне.

Исповедник долго молчал.

– Я знаю, кто ты, – сказал он наконец. – Ты чернокнижник Марко. О тебе ходит много диких слухов, но подобного не мог бы изобрести никто из сплетников. Я не знаю, Марко, что сделает с тобой Господь за твои великие грехи. Если раскаешься, он многое может простить. Но один твой грех страшен особенно.

– В чем он? – спросил я.

– Ты пытаешься приблизиться к Богу обманом, – ответил исповедник. – Ты хочешь уподобиться ему в священных небесных силах. То же делал и Лоренцо, передавший тебе свою черную книгу.

– Уподобиться Богу, – усмехнулся я. – Разве церковь не учит нас именно этому?

– Господь заповедал нам образ, к которому следует стремиться. Другие ипостаси божества запретны для смертного человека. Они сожгут и разрушат его, как если бы он упал на солнце. Приближаться к Богу левым путем – страшный грех.

– Почему? Разве церковь не говорит, что Бог всегда рядом? Он входит во все, не покидая нас никогда. Если он повсюду, он и справа, и слева. На прямых путях и на кривых. Почему нельзя сделать к нему еще шаг? Наоборот, это свидетельство сильнейшей любви, прорывающейся сквозь любые преграды. Разве любовь к Господу не есть высшая добродетель?

Исповедник долго думал – мне даже показалось, что я слышу тихий скрип его мозговых шестеренок.

– Адам и Ева жили в Раю, – сказал он наконец, – и были близки к Богу как никто. Но некоторые из своих сил Господь предпочел от них скрыть. Когда Адам съел яблоко, он приблизился к Богу там, где Бог желал остаться скрытым и непознанным. Змей обещал – будете как боги… Адам уподобился Господу без позволения и обрел часть его силы. За этот его грех мы и страдаем на земле, Марко – но из-за преступления нашего предка мы стали гораздо сильнее любой земной твари. Лоренцо и ты в гордыне повторяете древнее святотатство, нечестиво заглядывая в тайны, скрытые от людей. Вы, возможно, сделаетесь сильнее всех остальных. Но наказание вам будет подобным тому, какое претерпел Адам.

– Нас поздновато выгонять из рая.

– Сойти с небес на землю – это все равно, что сойти с земли в ад. Знаешь ли ты, что случилось с Лоренцо, чей дом ты купил, желая получить гримуар?

– Он исчез, – ответил я. – Его объявили мертвым, но я думаю, что он убежал во Францию от долгов. Не все умеют делать золото. А во Франции ценят итальянских чернокнижников.

– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Попасть в ад живым – страшная мука. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за похожий грех. Оно ждет и тебя, Марко.

– Говорят, – сказал я, – для кающихся душ у Господа есть Чистилище. Если кто-то возлюбил Господа настолько, что ради свидания с ним пренебрегает даже спасением, неужели Господь отвергнет такую душу?

– Ты разве раскаялся?

– Я сожалею о страданиях, которые причинил другим.

Это, в сущности, было правдой.

– Тогда, – сказал исповедник, – Господь сам решит, где для тебя надлежащее место. Если ты полон любви к нему и сохранил шанс на прощение, он действительно может послать тебя вместо ада в Чистилище. Так говорят богословы. Даже великие грешники, в покаянии воззвавшие к Господу, могут быть спасены от вечного проклятия. Ты узнаешь сам, достаточно твоего раскаяния или нет. Думаю, что скоро.

– Когда именно?

– Жди. Это может случиться в любой момент.

– Я признался тебе во множестве убийств, – сказал я. – Я совратил девственницу. Свел с ума священника. Превратил человеческую плоть в металл. Ты же говоришь, что я буду наказан за попытку постичь божественные тайны и приблизиться к Сущему.

– Остальные твои грехи – ничто по сравнению с этим. Они даже не видны рядом.

– Ты донесешь на меня? – спросил я, берясь за клинок. – Только не лги.

– Не донесу, – ответил священник. – Мое слово имеет святую силу лишь потому, что я храню тайну исповеди. Я забочусь не только о твоей душе, но и о своей. И еще, сын мой, с этого дня я буду молиться, чтобы тебе было позволено искупить свои грехи в Чистилище.

– Что же, – сказал я, отпуская рапиру, – поверю тебе и не буду добавлять к своим грехам еще один.

– Что ты имеешь в виду?

– Уходи, святой отец, пока я не передумал. Священник наконец понял – оставив кабинку, он торопливо зашаркал тапками по каменным плитам пола.

Слова исповедника меня разозлили.

Отчего он считает, будто адепты левых путей непременно желают приблизиться к Богу? Не приходило ли ему в голову, что они пытаются уйти от него как можно дальше – даже если для этого потребуется украсть божественную силу? Следовало бы спросить, но теперь поздно. Спрошу следующего.

Как хорошо, однако, что я его не убил.

Можно извинить убийство на поединке. Можно понять убийство, совершенное из нужды или корысти (когда я превращал людей в золото, я делал в сущности то же самое, чем занимается любой банкир, дающий деньги в рост, или кондотьер, посылающий в бой нанятых им солдат). Но убить священника во время исповеди, да еще из страха огласки…

Я мог бы сделаться мерзок самому себе, а это хуже любого ада. Будем, значит, надеяться на Чистилище.

Я думал про Чистилище с иронией, конечно.

Это лучшее, что есть для меня в их списке. Люди и боги официально отказывают мне в той нелепице, которой они торгуют в своих раззолоченных лавках – «спасении». Да и просто в счастье. Но в мире есть другие силы, и какие…

У чернокнижника два друга – дух-покровитель и гримуар.

Оставаться в кабинке дальше было опасно. Исповедник мог позвать стражу, не донося и не открывая тайну исповеди. Иезуиты научили попов великому лицемерию, так что не будем искушать судьбу. Пусть думают, что черти похитили меня прямо из исповедальни.

Брезгливо раздевшись, я встал на кучу тряпья, надел маску Эскала и, голый как Адам, унесся в герцогскую спальню. После разговора о первородном грехе такое уместно.

Спальня была пуста. В покоях не было даже слуг. Я знал распорядок герцога: женщины уходили от него ночью, еще в темноте – он любил просыпаться один. А сейчас по его распорядку раннее утро.

Следовало осмотреться на новом месте.

Странно, но в роскошных покоях герцога пованивало конским навозом. Возможно, запах доносился с конюшни – но был слишком заметным. Впрочем, подобная вонь аристократична и неотделима от рыцарства и власти.

Эскал любил все старое и прочное. В его просторной спальне была огромная кровать под парчовым балдахином, древний камин, пара дубовых кресел с подушками, окованный серебром сундук, служивший в качестве подставки для подносов с едой и вином (он любил закусить в кровати), резной шкаф для личных вещей и изящный стол с бюро, служивший для корреспонденции (герцог сочинял письма, просыпаясь по ночам – о чем рассказывал сам).

В бюро было много исписанной бумаги (в основном какие-то купчие с печатями), несколько кошельков с золотом и два ключа. Один подошел к сундуку, и я нашел в нем коллекцию масок – всего около двух дюжин. Прежде я видел только личину капитана. Много оказалось женских.

Некоторые маски были помечены буквами. На одной стояла буква «R», а рисунок напоминал покойного Ромуальдо.

Мне стало смешно, и я приложил ее к лицу – просто из озорства, не ожидая никакой трансформации: на мне ведь уже была личина Эскала. Но, к моему изумлению, на мою кожу шлепнулась знакомая прохладная тина – и маска мгновенно приросла.

Из зеркала на меня поглядел Ромуальдо – и лицо его отразило изумление.

Мое изумление.

Я закрыл глаза и несколько секунд пытался снять маску дрожащими пальцами. Это не выходило – чтобы запустить их под кожу, надо было сосредоточить ум, а для этого требовалось спокойствие. Мне удалось зацепить картонные углы в вязком пространстве другого мира только тогда, когда мое дыхание выровнялось.

Я снял маску Ромуальдо, но при этом даже не коснулся маски Эскала. Сперва я изумился, а потом понял, что лишь так все и может быть.

Удивляться было нечему – маски находились не на моем лице, а в идеальном мире. Сколько бы личин я ни надел, не следовало считать, что они рядом друг с другом. Так же бессмысленно было бы утверждать, будто холодное хранится на складе идей рядом с горячим. Поэтому, запуская под кожу пальцы за одной из масок, я нащупывал именно ту, которую хотел снять.

Ко мне вернулось хладнокровие.

Я знал, что не смогу думать ни о чем другом, пока не проверю свои подозрения. Я стал перебирать женские маски – и нашел смазливое девичье личико с буквой «J» на лбу.

Я надел маску – и голова моя закружилась даже сильнее, чем во время прежних опытов.

Дело было не только в том, что я увидел в зеркале покойную Юлию. Этого я и ожидал. Но женским стало не только мое лицо, но и телесное естество.

Переживание изумило меня.

Отмечу сразу – после первого шока я привык к нему быстрее, чем думал, и прочие женские маски уже не вызывали во мне смятения. Многие верят, что дух наш постоянно перерождается, меняя мужские и женские воплощения, и ему знакомы оба пола. Похоже на правду.

У Эскала хранилась маска Ромуальдо. У него же оказалась маска Юлии.

Что это могло значить?

Я вспомнил историю про трупы Ромуальдо и Юлии, обнаруженные в склепе… Их лица были объедены крысами – эту подробность знала каждая веронская кухарка.

Значит, Эскал похитил их лица, умертвив их. Скорей всего, Юлию бросили в склеп первой, и кто знает, сколько времени она там провела. А Ромуальдо попал в коллекцию, когда пришел туда на свидание. Отсюда и разница в степени разложения тел.

Возможно, Эскал сговорился с теткой Юлии и обманул ее родителей, уверив их, что девушка живет у родственницы. А потом бедняжку окончательно вывели за баланс.

Так с кем я встречался на романтическом балконе? С Эскалом или с Юлией?

Если это был Эскал, все странности Юлии получали объяснение. И ее необычное для Вероны целомудрие тоже.

Оно означало, что герцог превратил бедняжку в маску во время аудиенции в ванной комнате, так и не воспользовавшись ее прелестью. Никколо выбросил тело Юлии в склеп, а маска законсервировала ее невинность.

Эскалу хотелось побыть целомудренной девой? Понятное желание для пожилого мага, изнуренного убийствами и злом.

Но тогда выходило, что мы с ним обманули гримуар.

Эскал осквернил мой белый шелк поддельной колдовской кровью – а я поднес его книге. Возможно, потому кодекс и велел его убить – у гримуара, как и у меня, оказался итальянский темперамент.

И все-таки сложно было вспоминать балконное свидание без ухмылки.

Марко, принявший облик Ромуальдо, объясняется в любви Эскалу, принявшему облик Юлии – и оба чернокнижника думают, что срывают цвет чужой юности… Какая ирония, однако. Совершенно в духе нашего изолгавшегося века.

Но не то же ли самое происходит при любой встрече двух юных прекрасных существ? Мы не способны видеть сквозь зеркало сознания и не знаем, что за ним прячется… Может быть, там целый зрительный зал.

Наверно, общение с юношей понравилось венценосному развратнику, и после этого он пригласил его письмом на второе свидание. И что-то пошло не так.

Возможно, повторных свиданий было несколько, и Ромуальдо почуял неладное, заметив, что Юлия каждый раз невинна. Или Эскал попросту решил соединить приятное с полезным – и обзавелся новой маской.

Я понимал, что вряд ли выясню детали точно. Я даже не знал, было ли Эскалу известно, кто именно просил его убить Луну соседством во время свидания на балконе.

Впрочем, если я объяснился в любви не Юлии, а спрятавшемуся в женском теле герцогу, позор был уже смыт его кровью. От отравленной иглы ее выступило совсем чутьчуть, но ведь и бесчестье мое было чисто схоластическим.

Нашлись в коллекции Эскала и другие любопытные маски.

Одну из них, изящную и легкую, покрывала серебряная фольга. Несмотря на свою красоту, маска никак не меняла моего облика. Видимо, у нее было иное назначение: я знал, что в Венеции устраивают множество таинственных церемоний, трудно отличимых от карнавала.

Но особенно меня поразила маска младшей и уже вдовой сестры герцога Серафины.

Серафина была известна своими неразборчивыми любовными похождениями. Как предполагали, именно поэтому Эскал не допускал ее к своему двору. Их никогда не видели вместе. Серафина жила в отдельном доме, практически пленницей, но распутству брат не препятствовал.

Сперва я решил, что Эскал пустил на маску собственную сестру – но потом вспомнил предысторию. Серафина не так давно вернулась из Франции, где по обвинению в измене был казнен ее муж. В Вероне шептались, что ее обезглавили вместе с ним, но Эскал купил у палачей отрубленную голову и воскресил сестру с помощью своих венецианских хозяев.

Видимо, бедняжку все-таки казнили, и Эскал сделал ее маску из купленной у палачей головы. Значит, возможно было и такое.

С какой целью он использовал личину Серафины? Нетрудно догадаться. Пожалуй, для адепта тайных наук Эскал был чересчур сластолюбив.

Самым поразительным в его масках было то, что они копировали не только телесное естество, но и одежду. Мало того, одежда эта всегда была благоухающей и свежей. Я мог замарать или порвать мундир усатого капитана, затем снимал его маску, потом надевал ее снова – и мундир вновь выглядел как новый…

Я поставил несколько опытов.

Когда на мне была маска капитана, я мог снять его наряд, запереть в сундук и надеть другую одежду. Платье капитана вело себя в сундуке самым обычным образом.

Но стоило мне снять маску, и одежда капитана исчезала из того места, куда я ее спрятал. Вместо нее там появлялась моя собственная (если, конечно, я не раздевался догола прежде чем надеть маску).

Интуитивно происходящее с платьем было понятно – земная грязь не прилипает к чистым идеям – но все равно выглядело настоящим чудом.

Конечно, подобное нарушало законы божьего мира. Но магия ведь именно для этого и нужна.

В случае с одеждой волшебная хитрость, скорей всего, была невелика. Но я не понимал, в чем она.

Истинное чудо заключалось в том, что я сам сделал маску из лица Эскала. Это, конечно, наполняло меня гордостью.

Но мне не давало покоя одно обстоятельство. Я достиг успеха лишь потому, что думал, будто снимаю с поверженного герцога уже сделанную кем-то личину.

Если бы я понимал, что происходит в действительности, я вряд ли добился бы успеха. Сомнамбула не способен повторить днем то, что без усилия делает ночью.

Именно здесь брезжил тоненький лучик прозрения в тайну творения.

Я не знал рецепта изготовления маски до того, как создал ее. Мне был понятен лишь общий контур процедуры. Я слышал от Эскала – лицо копируемой жертвы будет обезображено. И еще я по опыту представлял, что окажется в моих руках: маску капитана я видел.

Именно ее подобие и сотворили мои пальцы, проникшие вслед за волей в пространство чистых смыслов.

Вот чему на самом деле учил гримуар. Вот зачем он велел мне украсть лицо Эскала. Об этом предупреждал священник на последней исповеди.

Постепенно, окольными путями, книга подводила меня к высшей божественной силе творения, объяснить которую человеческому уму прямо невозможно.

Кто знает, не создал ли Бог наш мир в результате схожего самообмана и ошибки? Многие проклятые церковью секты верят в нечто подобное. Но для размышлений об этом нужен более философичный ум.

Большая часть масок Эскала изображала неизвестных мне людей. В том числе венецианцев – это я понял по гербу города на одной из них.

Надев ее, я увидел в зеркале человека с худым втянутым лицом, в длинной красно-синей мантии и странном головном уборе, похожем на помесь чалмы и гульфика. Возможно, это был венецианский нобиль. Возможно, сенатор, не переживший встречи с герцогом. Видимо, маска нужна была Эскалу для каких-то дел в Венеции.

Маски, впрочем, оказались не самым жутким, что я обнаружил в покоях Эскала. Но его тайную лабораторию я нашел, только вернувшись из Венеции, о чем расскажу позже.

***

В личных покоях герцога было много странных безделушек – сделанные из человеческой плоти амулеты (целая вязанка сушеных ушей, например), мумифицированные кисти, оправленные серебром пальцы и так далее. Все это слишком напоминало церковные мощи, чтобы пугать всерьез. Но один найденный предмет все-таки вызвал у меня страх.

Это была палочка длиной в ладонь и толщиной около пальца, из розоватого благоухающего дерева. Ее покрывали следы зубов.

Такие вставляют в рот во время припадка падучей.

Палочка лежала на золотом блюде. Блюдо стояло на дубовой тумбе. Рядом из дырки в стене свисала лента красного шелка для вызова слуг – почти такая же, как в кабинке для исповеди. На полу возле тумбы лежал ковер с мягкими разноцветными подушками.

Видимо, Эскал страдал падучей. Когда припадок начинался, он зажимал палочку зубами, дергал ленту – и валился на подушки, а дальше на помощь приходили слуги.

Маска Эскала в совершенстве копировала его тело. Даже его запах отличался от моего. Но унаследую ли я его падучую? Это вообще болезнь тела или духа?

Ответы мне предстояло выяснить в самое ближайшее время. Но я знал теперь, что делать, если это случится. Палочка, лента, подушки.

Поскольку я долго наблюдал за интимным бытом герцога и знал его манеру общения со слугами, новая роль давалась мне без особого труда. Но в первые две недели я на всякий случай изображал запой.

Ну, не совсем изображал – притворяться пьяницей мне не надо. Коллекция вин Эскала была превосходной, и я знал, какие сорта он любит. Слуги и помощники могли списать мои ошибки на мальвазию из Фриули, и ее же хотело мое сердце. Значит, такой образ действий был должным и одновременно желанным, то есть гармоничным. А что в жизни выше гармонии?

Скоро я освоился с делами.

У Эскала было несколько доверенных консильери, которые, собственно, и выполняли функции городского управления. Они приходили для доклада после обеда, полагая, что господин в это время добрее. Вопросы с переплавкой золота и чеканкой монет обсуждались вполголоса, но именно здесь я был в курсе всех деталей.

Один из секретарей спросил:

– Монетный двор спрашивает, когда ждать золото. Я слышал, что алхимик Марко нас покинул. Он вернется?

– Марко всегда будет с нами, – ухмыльнулся я.

– Вы его срисовали, ваша светлость?

Я кивнул, и секретарь восхищенно улыбнулся.

Срисовали. Вот как это называлось во внутреннем кругу. Советники знали про Эскала если не все, то многое. Ничего, подумал я, скоро освою роль в совершенстве. А в случае чего сошлюсь на утерю памяти из-за враждебного колдовства. Эскал на это жаловался – с алхимиками такое бывает.

После того, как меня дважды осмотрел личный доктор герцога, я успокоился. Подозрения возникли бы в первую очередь у него. Вероятно, иногда я вел себя не вполне как Эскал. Например, я охал и морщился, когда лекарь смазывал мои болячки жгучей ртутной мазью, Эскал, скорей всего, бил его по морде, на что указывал желто-синий синяк под глазом бедняги. Но врач собственными глазами видел перед собой жирное и сильное тело герцога. Заподозрить узурпацию было невозможно.

Кстати сказать, этого лекаря я позже велел удалить, но меня не расслышали, и беднягу удавили. Я не особо горевал – он был шарлатаном. Гнойник на спине, изнурявший Эскала, стал его золотой жилой: три года промучив герцога, он накопил на домик под Вероной и уже приценивался к другому. Глупо было ждать, что он заткнет родник своего благоденствия собственными руками. Я же излечился от болезни в две недели с помощью трав и заклинаний.

Скоро я освоил и утренние приемы в ванной. Я не боялся сделать что-то невпопад, поскольку на аудиенцию приходили незнакомые с обычаем Эскала барышни. Им происходящее было в новинку. Новым это было и для меня, поэтому водные процедуры, несмотря на их порочный характер, обрели ту первозданную свежесть, которой так не хватало балконному свиданию двух замаскированных колдунов.

Мне нравилось вставать голым из пенной воды и, рыча и покрывая пол лужами, шлепать навстречу своему зажмурившемуся счастью. Тарифы знала вся Верона, золота в казне было много, а союз с герцогом – даже такой торопливый – не бесчестил.

Я возобновил занятия в Прибежище Согрешивших и Кающихся, куда ходил в своем настоящем обличье. Доверенные слуги Эскала, сторожившие дом, улыбались, когда я проходил мимо – они знали, кто перед ними. Вернее, думали, что знают.

Молодые алхимики впитывали тайную науку с горящими глазами. Мы уже завершили дистилляцию и коагуляцию – и пора было, так сказать, подыскивать судно для паломничества в Святую Землю.

Все шло хорошо. Но боги не терпят, когда у нас все получается – ибо зачем в таком случае людям молиться?

Неожиданно поступил вызов из Венеции.

Я, собственно, даже не понял сначала, что это такое.

Венецианский связной Луиджи ждал меня у дверей с серебряным блюдом в руках. На блюде лежал маленький голубой конверт. Сперва я решил, что это очередная Юлия со своим склепом, но конверт выглядел слишком маленьким для любовного письма. Я открыл его.

Внутри оказалась карточка с рисунком древней ладьи (Харона, подумал я в первый миг). Манера, в которой был выполнен рисунок, до того напоминала изображения из гримуаров, что я насторожился. Взяв конверт с карточкой, я отпустил Луиджи и вернулся в свои покои.

Гримуар напоминал о себе?

Уйдя с головой в новые заботы, я так и не перевернул страницу. Я не забывал про кодекс ни на миг, но полагал себя еще не готовым: для общения с гримуаром нужно спокойствие, а душа моя была полна терзаний и страхов. Да и мальвазия…

Рассмотрев рисунок внимательней, я увидел, что это не ладья. Это была короткая венецианская гондола с кабинкой в центре – из тех, что могут равно быстро плыть в обе стороны. По контуру она напоминала приплюснутую букву «А» с похожими на остроносые туфли засечками.

Это письмо что-то значило, но что?

Я открыл личный секретер герцога и принялся изучать его бумаги. Искать пришлось недолго – одно из отделений было помечено табличкой:

VENEZIA

Внутри лежала целая стопка таких же карточек с рисунком гондолы. К каждой был приклеен клочок голубой бумаги с датой и днем. Все даты относились к последним пяти годам.

Странным был вид этих цифр – расплывающиеся и ржавые, они походили на письмена многовековой давности.

Я вдруг сообразил, что эти клочки выглядят в точности как бумага моего конверта. По счастью, он сохранился. Аккуратно разрезав конверт, я прогрел его на лампе.

На изнанке проступила ржавая дата.

Следующая суббота.

Я понял, что меня зовут на встречу. Был, однако, уже вечер четверга.

Курьер со сменными лошадьми может добраться из Вероны в Венецию примерно за сутки, если будет мчаться галопом, но для большинства людей это за пределами сил. При передаче срочных посланий меняют не только лошадей, но и курьеров.

От герцога подобной скачки требовать не могут – даже торопясь, он проведет в дороге несколько дней. Возможно, Эскал путешествует по-другому.

Я вызвал Луиджи и сказал:

– В субботу Венеция.

Он склонился в поклоне.

– Проследи, чтобы я не опоздал и ничего не забыл.

Луиджи еще раз поклонился и вышел. Похоже, пока я не допустил ошибок. Теперь осталось посмотреть, что случится следом. Но когда мы отправимся? В четверг?

Через пять минут вошел один из слуг.

– Что ваша светлость прикажет подать в субботу на завтрак?

– Все как обычно, – сказал я.

– Осмелюсь уточнить – как обычно по субботам или как обычно в дни путешествий?

– Как в дни путешествий, дурень.

Еще один экзамен. Вообще, богам на заметку – к способности менять свой облик должно прилагаться ясновидение, иначе трудно не заблудиться в лесу чужих привычек.

Я решил не тревожить гримуар до визита в Венецию. Только там можно будет окончательно выяснить, удалось ли мне утвердиться на похищенном троне.

В пятницу я провел занятие в Прибежище Согрешивших и Кающихся. Окончательная возгонка была назначена на следующее полнолуние, но я не знал, увижу ли учеников еще раз – и попрощался с ними с особенной теплотой.

В субботу меня разбудили на час раньше, чем обычно, и я съел легкий завтрак: ни мяса, ни рыбы, только сухарики, овощи и фрукты. Вина тоже не принесли – подали воду. Можно было подумать, я еду каяться.

Эта мысль рассмешила меня. Заканчивая туалет, я надел под камзол легкую и тонкую кольчугу (в шкафах Эскала было столько же потайных кольчуг, сколько бывает кружевных юбчонок у кокотки).

Луиджи ждал меня у дверей с масляной лампой в стеклянном кубе (изумительно, как мало они изменились с римских времен – я видел такую же, найденную в гробнице). Мы прошли в его личную комнату. Он спал здесь, когда приезжал из Венеции, что казалось излишней роскошью для связного, но я не хотел менять заведенные при Эскале обычаи.

Комната эта была обставлена весьма изысканно, а стену ее украшала фреска с изображением райских врат (с целым выводком сидящих на створках херувимов).

С улыбкой заговорщика Луиджи сунул руку за шкаф и нажал скрытый рычаг.

Райские врата открылись – но не по стыку створок на фреске. Они отъехали в сторону вместе с деревянной панелью, где были изображены. Я увидел винтовую лестницу, уходящую вниз.

Тайный ход. И так близко к моей спальне – а я про него не знаю. Ведь по нему могут подняться убийцы… Впрочем, скорее всего убийцы будут по нему спускаться, а дверь в свои покои я отопру им сам. Надо всегда видеть происходящее в правильной перспективе.

Я шагнул к открывшемуся проему, но Луиджи с поклоном остановил меня. Я вопросительно поглядел на него. Он обвел свое лицо пальцем. Я понял, что следует надеть маску – и сразу догадался, какую. Я ее уже мерил.

– Порка мадонна… Погоди секунду, Луиджи.

Вернувшись в покои Эскала, я надел маску с гербом Венеции и подошел к зеркалу.

Худой человек в мантии глянул на меня настороженно и хмуро. В этот раз его головной убор напомнил мне не бутылку, а египетскую корону, как на древних гранитных статуях. Натуральный дож.

Я попытался улыбнуться, и худой человек в зеркале сделал кислую гримасу. Я вдруг понял, что никакой кольчуги на мне уже нет – она исчезла, как только мое платье сменилось. Отчего-то я остро ощутил свою уязвимость.

И тут по моему телу пробежала незнакомая дрожь.

Меня охватило тревожное предчувствие – словно в небесной канцелярии выписали приказ о моем аресте, и на меня уже неслась невидимая грозовая туча…

В моей голове раздались слова исповедника:

– Черти взяли Лоренцо живым в ад. Это страшная мука – попасть в ад живым. Страдать будет не только твоя душа, но тело. Это наказание, выпавшее Адаму за тот же грех. Оно ждет и тебя, Марко…

Так вот оно что, подумал я. Видимо, надев маску, я переполнил чашу божественного терпения, и меня заберут в ад прямо в теле…

Но тут же я вспомнил, что надевал эту маску прежде, и ничего подобного не произошло.

Может быть, какая-то случайная мысль разбудила мою совесть? Или мой страх? Ведь совесть, как говорил мой учитель-сарацин, и есть детский страх разонравиться Богу…

По моему телу прошла судорога. Потом еще одна – и я понял, что дело не в маске и не в совести.

Приближался припадок. Я все-таки унаследовал падучую Эскала вместе с его дворцом.

У меня хватило сил добраться до золотого блюда на тумбе, схватить деревянную палочку и сжать ее зубами. Затем я дернул за шелковую ленту.

Вдали прозвенел колокольчик.

Я больше не мог сопротивляться судьбе. Черти так черти. Живым в ад так живым в ад. Скрестив руки на груди, я впился пальцами в свои вздрагивающие плечи – и повалился на подушки ковра. Судорога, еще одна.

– Иду, господин! – закричал за дверью мужской голос.

Это были слуги.

Слишком поздно. Еще одна судорога, и я перестал сопротивляться припадку.

***

Мне доводилось слышать, будто черти вылавливают наказание грешнику из его собственного ума – как жирную мозговую кость из кухонной кастрюли. И выбирают они именно то, чего бедняга боится больше всего.

Я рушился в ад и ожидал невыносимой, превосходящей все мыслимое боли – ибо знал, что мое тело упадет в котел с расплавленным золотом. Один порчелино из Приюта Согрешивших и Кающихся успел прокричать это проклятие перед тем, как его угомонила рапира.

Но боли не было.

Когда я пришел в себя, на моей голове оказался пыльный мешок. В аду было холодно и пахло вареной капустой – запах просачивался даже сквозь мешковину. С лихим, но несколько нарочитым молодчеством рядом со мной переругивались невидимки – то ли воины ада, то ли черти.

Меня втолкнули в комнату, дверь которой я задел плечом. Потом с головы сняли мешок. Сзади раздалось грязное ругательство, и дверь захлопнулась.

Я был в темнице. На меня внимательно смотрели мрачные мужланы в грязных и дурно сшитых робах.

Прямо передо мной возвышались трехъярусные нары, где было устроено подобие алтаря или трона. Яркие тряпки, портреты каких-то бритых мужчин, банки с цветами, прозрачные сосуды необычной формы и множество иных предметов, назначения которых я не понимал.

Среди этого убогого великолепия восседал самый натуральный черт: голый по пояс мужчина лет сорока с голубым гребнем над головой. Гребень был собран из его собственных волос, куда для жесткости вплели разноцветные перья и проволоку.

Впалую грудь демона украшало множество татуировок. Самой заметной был расправивший крылья оранжевый петух.

– Петушиную масть уважаешь? – низким контральто спросило это существо.

Я подумал, что демон говорит о червах и бубнах, называя их так из-за цвета, но тут же сообразил – он мог иметь в виду себя самого.

– Я все масти уважаю, – ответил я. – Ты петух?

– Я пернатый, верно. За что чалишься?

– Военный навоз продавал налево.

После этих маловразумительных слов, произнесенных моим ртом, я понял наконец, что говорю не совсем я – хотя речь вроде бы идет о левом пути.

Тело, которое я ощущал, не было моим. Я принимал его мускульные интенции и движения за свои, потому что они воспринимались как мои собственные – тем единственным способом, каким мы переживаем подобные вещи. Если у нормального человека чешется пятка, он ведь не спрашивает себя каждый раз, чья это пятка. Лишь когда «мой» рот начал произносить бессмыслицу, подлог сделался заметен.

– Пойдешь крутить, навозник? – спросил петух. – Или в отказ?

– Крутить.

Сказал опять не я, а мой рот. Но некое отдаленное понимание смысла у меня мелькнуло. Согласившись крутить, я проявил покорность судьбе.

Похожий на петуха демон сразу потерял ко мне интерес.

– Тогда вали к гопникам, – процедил он и указал в дальний угол камеры. – Пусть они тебе шконку назначат. Петушатник обходи стороной, целее будешь. Про прихваты прошлые тоже забудь. Будешь глину тырить, накажем жопой…

По гоготу негодяев в синих робах я понял, что это была шутка.

Все же вокруг был не совсем ад. Во всяком случае, не самое его дно. Скорее всего я находился именно в Чистилище – а значит, у меня оставалась надежда на искупление.

В крутильном углу было многолюдно. Народ здесь выглядел не так угрожающе, как битюги у петушатника. Со мной сдержанно поздоровались и показали свободную лежанку. Я лег на нее и вслушался в собственное тело.

Вернее, в чужое. Я ощущал его до последней косточки. У меня вроде был над ним контроль – поворачиваясь на бок, я не сомневался, что делаю это сам.

Но точно так же мне прежде казалось, будто я отвечаю петуху, когда неясные слова рождались без всякого моего усилия. Если бы я понял их смысл, я до сих пор думал бы, что говорил сам…

Это было головокружительно.

Как будто мой дух прикрепили к телу, одушевленному кем-то еще – и чужое бытие сразу стало моим. Я принимал движения другого человека за собственные и с каждой минутой мучился раздвоением все меньше.

Но это вызывало глубокое недоверие к самому бытию. Может быть, меня настоящего когда-то приклеили к веронскому чернокнижнику и злодею точно так же, как сейчас к хилому загробному телу? А я просто поверил, что это и есть я на самом деле?

Но кто тогда я настоящий?

От этих вопрошаний начинала кружиться голова. К счастью, долго думать мне не позволили. Прошло полчаса, и нас повели, как объяснили соседи по нарам, «крутить».

Нас вывели на холодный двор и посадили на металлические рамы с узкими сиденьями. Под ними находились рычаги, приводимымые в движение усилием ног. Устройства эти были грубыми и странными, неясного назначения – мы крутили зубчатую передачу с цепью, но не совершали никакой полезной или внятной мне работы.

По долетевшим до меня обрывкам разговоров я понял, что наше мускульное усилие как-то связано с вращением огромной высокой мельницы неподалеку. Похоже, ее крестовину мы и раскручивали загадочным способом. Если так, толку в наших усилиях было мало – вращались лопасти довольно неспешно.

Потом нас повели на трапезу. Еда оказалась скудной, пресной и водянистой – здешние властители явно не собирались превращать нас в золото. Отобедав, мы вернулись в камеру.

Я тут же заснул на своей лежанке.

Проснулся я оттого, что рядом со мной начал молиться седобородый старичок. Он еле слышно повторял:

– Смерть, завали жало! Смерть, завали жало!

Дождавшись, когда он умолкнет, я попросил объяснить смысл этой молитвы. Он ответил, что я не пойму. Мне стало обидно – но делать было нечего. Я лег на свое место и заснул опять.

Меня разбудило осторожное прикосновение чужих пальцев. Рядом сидел на корточках тот же старик. Увидев, что я открыл глаза, он спросил:

– Крутить по-умному хочешь, или по-глупому?

– По-умному – это как?

– Чтобы душу спасти.

– Я могу спасти душу? – спросил я. – Не поздно ли?

В этом вопросе была, конечно, инерция моей обычной веронской насмешки… Но ведь говорит чужое тело, опомнился я. Я просто слышу его речь и принимаю за свою, и так, возможно, было со мной всегда…

А кто тогда согрешал? Я или тело? Боже, как легко запутаться в этом мире.

– Не поздно, друг. Никогда не поздно.

Он прав, подумал я. Если я в Чистилище, в таком подходе есть смысл и надежда.

– Прочти вот это…

В мои руки легла засаленная бумажная книга.

– Смотри, – прошептал седобородый, – чтобы вертухаи не видели. Перед петухом тоже не отсвечивай. Читай скрытно под плошкой…

Он кивнул на тусклый масляный светильник рядом.

– Про что тут? – спросил я.

– Про самое главное. Как через круть душу спасти. А когда весь канон постигнешь, так и молитву мою поймешь… Читай прямо сейчас, до утренней открутки.

Под горящей на стене плошкой были пустые нары – видимо, специальное место для чтения. Седобородый отошел, и я переполз туда с книгой.

В свете плошки я разглядел ее лучше. Переплет у тома отсутствовал, а страницы были дочерна захватаны множеством немытых пальцев.

Я перевернул страницу и вздрогнул.

Среди сальных пятен чернели два стоящих рядом алефа. В точности как в гримуаре.

Буквы казались нарисованными пером. Над ними не было ни значков, ни акцентов. Но их размер, начертание и расположение на странице делали сходство с кодексом очевидным.

Разрешения перевернуть следующую страницу не было. Но мои пальцы сделали это сами.

Я увидел текст, набранный аккуратными маленькими буквами – и стал читать его, изумляясь и ужасаясь тому, что понимаю каждое слово.

Мало того, слова эти звонко и светло отзывались в моем сердце. Прежде я испытывал подобное только в детстве.

АФФИДАВИТ АКУРКОВА

Откровенный рассказ крутильщика своему духовному брату о мистерии земного шара и тайне свободной воли.

часть первая

Я пишу этот аффидавит не с целью войти в историю или оправдаться перед потомками. Подобное не занимает меня совсем. Но открывшаяся мне истина слишком важна, чтобы угаснуть с огоньком моего разума.

У меня есть долг перед светом, озарившим мрак моего бытия. Пусть после моего ухода этот аффидавит поможет простым и бесхитростным людям нашего мира, перед которыми я так виноват.

Не стану много говорить о себе. Я получил образование в точных науках и добился многого еще в юности. Я работал на жирных котов, обворовавших советскую старость, верно служил их алчности и питался объедками с их стола.

Ни один юрист не доказал бы, что мы украли чьи-то деньги. Но всем было понятно – мы распилили то самое будущее, за которое умирали отцы, деды и прадеды советских трудяг. Совки еще надеялись, что юная гостья из будущего шагнет с телеэкрана в их бетонные боксы, а мы уже вовсю шортили деривативы их погребальных фьючерсов.

Я отвечал за алхимическую (по Соросу[3]) перегонку украденного и парковку вырученных средств. В сущности, кормило меня людоедство (теперь, btw, это официально признано на всех уровнях).

Алхимия финансов в том и состоит, что людей превращают в золото. Я утешал себя тем, что это общий бизнес хозяев нашего мира, и не видел здесь моральных проблем. Я был хорошим менеджером и относился к своим занятиям с иронией.

Так в те дни жили – вернее, пытались жить – все.

Когда над миром разбушевалась гроза, карма привела меня в Лондон. Говорить о своей работе не стану – она не имеет отношения к аффидавиту. Скажу только, что там я окончательно разуверился в людях.

Мое сердце, однако, было еще живо. В свободное время я читал и размышлял, пробуя также писать. Как и всякий застрявший в Лондоне русский человек, я быстро сделался консерватором и традиционалистом. Тайных своих взглядов, конечно, я не афишировал.

Огромное влияние оказали на меня прозрения Поршнева, еще в прошлом веке раскрывшего главные технологии либеральных суггесторов в годину российских неустройств. Я мечтал отлить свое понимание проблемы в труд, объясняющий нашу цивилизационную немощь, и даже придумал название: «Пролегомены к Просранному, или Тотемом по Табу».

Первая часть моего опуса была о том, что со времен крещения славяне отдают свою надстройку на аутсорс, отчего в наши дни их способен надолго загипнотизировать любой бродячий цирк. В антрактах же нас месмеризируют европейские масоны, обучая видеть в зеркале жопу, и это главное содержание нашей вольнолюбивой культуры.

Вторая часть была о связи между муравьиными зомби-микрогрибами и корпоративными медиа. Параллель была следующей: медийная нервная система общества, информирующая людей о надвигающихся бедах, становится главной бедой сама – примерно как в случае с муравьем, управляемым грибами-паразитами.

Зомби-грибы действуют на нервную систему насекомого, заставляя его подниматься на высокую точку, где гриб выпускает споры. Есть и другие похожие биотехнологии – например, волосатики и нематоды принуждают кузнечиков и сверчков искать воду и прыгать в нее, чтобы червь мог покинуть их тело. Нечто близкое делают паразиты гусениц и корпоративные СМИ.

Узнать, что чувствует в такой ситуации муравей или кузнечик, трудно, поскольку среди зараженных насекомых не проводят опросов общественного мнения. Но понять это можно косвенно, анализируя собственное психосоматическое состояние после просмотра новостей. Трудно поверить, но целые народы до сих пор не понимают, почему национальные медиа постоянно велят им искать воду. Мало того, несколько раз воду почти нашли, но мир каким-то чудом уцелел.

Работа шла медленно – я закончил лишь вступление, да и его хранил в зашифрованной папке. Возможно, мне не хватало интеллектуальной смелости. Все-таки жил я в Лондоне, где несложно присесть на несколько лет за пост в соцсети. А может, я заранее понимал: что я ни напиши, российское ротожопие все равно напялит выброшенный Америкой розовый парик – только не сейчас, а лет через пять-десять, когда найдет на помойке духа его гнилые лоскуты.

Говорю обо всем этом лишь для того, чтобы обрисовать бесплодную пустыню, где блуждал мой ум. Как далек я был в те дни от истины!

Но я не сдавался. Я жадно изучал книги, соединявшие открытия науки и религиозные прозрения в один узел, и часто замирал над страницей в предчувствии откровения.

Но оно так и не наступало.

Я пробовал заниматься разными видами медитации, увлекался каббализмом (к нему рано или поздно приходит любой каннибал), практиковал осознанность в присутствии (особенно когда в офисе было мало дел), изредка присутствовал в осознанности и даже получил от Maharishi Group персональную трансцендентальную мантру на обороте открытки с нарядным Дэвидом Линчем в полосатом гробу.

Словом, я был весьма продвинутым интеллектуалом, пытающимся не только заработать денег, но и сберечь в себе божью искру. Хоть я и кормился всю жизнь при штабах мирового зла, я верил, что не слишком измазался в нем сам.

Однажды дело привело меня в гости к банкиру Денькову, жившему тогда в Лондоне. Я знал его еще с России – хоть мы и не были друзьями, но встречались в обществе и беседовали о многом.

Деньков был прежде крупным богачом, но из-за разных пертурбаций потерял практически все, вдобавок заболел почти смертельно – но чудом вылечился и остался жив. У него осталось довольно средств для безбедной жизни, но поведение его сильно изменилось. Ходили слухи, что он повредился в разуме.

Я ожидал, что увижу сломленного человека – но его вид меня удивил. Он выглядел умиротворенным и счастливым. Глаза его сияли пониманием и добротой. Казалось, в душе его горит какая-то лампадка, озаряющая своим блеском все, на что он смотрит.

Мы обсудили вопрос, по которому я пришел (он был пустяковым), и откупорили кларет.

Прежде Деньков не пил ничего дешевле двадцати ка, но как упал на девять ярдов, смирился до штуки. Кларет, тем не менее, оказался превосходным. Мы допили бутылку; можно было уходить, но я медлил.

Льдистый свет, струившийся из глаз Денькова, завораживал – и мне хотелось узнать, в чем причина его преображения. Однако спросить об этом прямо я не решался.

У Денькова зазвонил телефон, и он бегло заговорил на мове пополам с идишем (как я догадался, с могущественным украинским олигархом, закрывшимся по безопасности в изоляторе СБУ). Разговор с той стороны определенно шел на повышенных тонах – я различал угрозы даже с другого дивана.

– Та я ж тебе, шлëма, на самокатi за то прокачаю!

Но спокойный ясный свет не исчезал из глаз Денькова ни на миг.

– Та ни, – отвечал он почти ласково, – сам идi в хiй…

Такую выдержку невозможно было подделать.

Пока Деньков обсуждал денежные вопросы, я обратил внимание на необычный агрегат, стоявший недалеко от наших диванов. Сперва я принял его за один из арт-объектов, украшавших гостиную.

Это был велосипедный тренажер, стоящий между двумя иконами, поднятыми на пюпитрах. Перед окладами желтели толстые восковые свечи; они не горели, но видно было, что их зажигали совсем недавно.

Я знал, что Деньков – фанат велосипеда (не знаю, почему украинский олигарх заговорил с ним про самокат). Он предпочитал гоночные модели и даже снимался на подобном тренажере для рекламы былого.

Но агрегат в гостиной не особо напоминал гоночную раму. Он выглядел коротким и кургузым, руль его был неподвижен, а массивную приводную шестерню скрывал черный пластиковый кожух. Назначение икон и свечей казалось совершенно непонятным.

Деньков наконец завершил разговор. Поймав мой взгляд, он улыбнулся и спросил:

– Любопытно?

Я кивнул.

– Очень?

Я кивнул еще раз.

– Тогда, друг мой, откупорим еще кларета, и я расскажу, как выбрал свободу. Лишь бы слова мои не пропали даром…

Сказано – сделано. Мы открыли вторую бутылку «Grand Cru», пригубили пурпурный нектар, и Деньков начал свой рассказ.

– Сам я великий грешник, и более всего согрешал не алчностью даже, а гордыней. Ладно бы с блудницами неистовствовал – но я и сирых совращал… Большие деньги сулил – но не помочь хотел по-человечески, а чтобы соблазнились сироты, выставили себя клоунами на позорище, и перед мошной моей публично унизились…

Глубокая морщина пересекла лоб Денькова – видимо, воспоминание было ему невыносимо. Я не стал расспрашивать.

– Сказано, – продолжал Деньков, – нельзя не прийти соблазну, но горе тому, через кого он приходит. Долго я ликовал, да небо меня покарало. Сперва захворал. Чуть не помер. А потом и денег лишился. Сам все знаешь…

Я кивнул.

– Только не понял я тогда господнего вразумления, – продолжал Деньков, – а, наоборот, уязвился душой и ожесточился сердцем. И захотелось мне уязвить Бога в ответ – уйти, но не к свету невечернему, а, наоборот, в сумрак вечный. Даже не уйти, а уехать…

– Это как? – спросил я.

– Вспомнилась мне одна книга из нулевых. Про волшебную лису, удравшую из нашего мира на велосипеде. Боря Березовский, помню, часто ее цитировал… Столько лет прошло, а тут чего-то всплыла. Я сам по жизни велосипедист, потому идея мне понравилась. Как вышел из запоя, так эту установку и собрал… Можно сказать, в виде мрачной хохмы.

Деньков указал на велораму в обрамлении двух икон.

– Выглядела она сперва иначе, – продолжал он. – Иконы перед рулем не было. Только за спиной, и две свечи рядом.

– Почему сзади?

– Потому что жгла обида на Господа. Думал так – раз ты от меня отвернулся, я тоже от тебя отвернусь и на этой самой велораме навсегда от тебя уеду…

– А почему именно на тренажере? У тебя же велосипедов много.

– Господь везде и всюду, – Деньков широко обвел рукой пространство. – По дороге от него не укатишь. Это я даже в омрачении своем понимал. Отпасть от него можно лишь в духе, поэтому неважно, едешь ты по шоссе или крутишь педали на месте. И вот, значит, сел я на раму спиной к иконе, зажег перед ней свечи, чтобы Господь меня видел, да и поехал от него к чертовой матери…

– Ты себе так цель поставил?

– Нет, – ответил Деньков. – Это я сейчас понимаю. А тогда не видел, куда еду – знал только, от кого уезжаю. Думал так: кинул ты меня, Господи, как лоха на вокзале. Поманил, покрутил перед носом наперстками, да и оставил ни с чем…

– И что дальше?

– Стал я от Господа отдаляться. С каждым поворотом педалей. Медленно, но верно.

– Неужели так прямо чувствовалось?

– Я же не просто спиной к иконе уселся. Я еще и «Отче Наш» навыворот прочитал для надежности. А это техника весьма мощная. В общем, как заказал, так и вышло. Кручу педали и чую, что реально отбываю во мглу, и черти на меня из темноты пялятся. Холодно вокруг сделалось… Хоть и был я на Господа зол, а страшно стало все равно. Но я ведь упертый – решил не сдаваться. Еду себе в вечную смерть, мрак и холод… И хорошо, думаю, и не надо нам другого, и не надо помогать…

– Просто педали крутил, и все?

– Еще размышлял, конечно. Мысли в голову приходили самые разные. Вспомнил опять про волшебную лису. Она ведь как из нашего мира уехала? Поняла, что сама его создает своим хвостом. А дальше в книге было странно, я даже не въехал сразу, когда читал. Мол, бесхвостая обезьяна – так лиса называла человека – должна сама разобраться, как создает мир и чем наводит на себя морок… Думаю об этом, думаю, кручу педали… И тут-то все и случилось.

– Что?

– Кошка моя, Аврора, на спинку дивана запрыгнула. Посмотрела на меня зеленым глазом и мяукнула. Печально так. Почуяла – что-то не то с хозяином… Вот пропаду совсем в предвечной мгле, думаю, и что с моей кисой сделают? Наследники деньги поделят, а ее ведь усыпят. И вдруг, знаешь, кольнула меня любовь к этому простому существу. Чистая и безусловная любовь. К бабе такого не испытаешь, потому что если и начнет зарождаться похожее, она обязательно рот откроет. Я имею в виду, в плохом смысле.

– Это да, – вздохнул я.

– Будто бы искра в сердце проскочила, как в свече у мотора. И мотор заработал… Слез я с тренажера, погладил Аврору, налил себе вина, отхлебнул – и за один миг увидел, как мир создаю.

– Как?

Деньков засмеялся.

– Если бы это объяснить на пальцах легко было, давно бы уже все знали. Тут можно только рассказать, что лично пережил. Я, значит, вина себе налил. Я дорогое пью даже сейчас. Так вот, я в первый раз увидел, что происходит, когда я его пью. О чем и как я думаю.

– А о чем ты думал?

– Да о том же, о чем всегда. Сколько ка за бутылку, выдержу ли по печени, не арестуют ли счета, не возбудят ли дело, не плеснут ли полония с новичком, и если да, то кто именно, не отнимут ли третий паспорт, кого лизнуть, кого куснуть, не пора ли на ютубе показаться, и как все это сбалансировать, чтобы удержать под контролем…

– Ты это думал, когда вино пил?

– И ты думаешь. Причем постоянно.

– Я – нет. Я на вкусе сосредотачиваюсь.

– Я тоже так считал, – улыбнулся Деньков. – Но это и есть вкус вина за двадцать ка. Когда крутишь в башке такую вот херню, и даже не подозреваешь.

– Почему не подозреваешь?

– Потому что думаешь таким местом, куда заглянуть не можешь. Мысли раньше тебя появляются. Ты сам – всего лишь их последовательность.

– Но я отличаюсь от мыслей, – сказал я. – Хотя бы тем, что я их помню, а они меня нет.

– Это не ты их помнишь. Просто одна из мыслей всегда о прошлых мыслях. А ты – их наслоение. Они как фон, а ты – силуэт из темных пятен… Где темнее, там и ты, потому что где темно, там страшно, а где страшно, там твоя конура.

– Да, – ответил я. – Есть нюансы, но примерно так.

– Вот и со мной то же было. Только Господь во мне будто лампу зажег. Увидел я, короче, как ум по темнице скачет, и все жердочки, по которым он прыгает, высветились. Одного укола любви хватило.

– Интересно, – сказал я.

– Только любовь эта, – продолжал Деньков, – была не земная, а божья. Я это сразу понял. Для изощренного человека – а мы с тобой люди весьма изощренные – она чересчур простая. Но именно это, простое и милое, Господь нам в раю и приготовил. Сложное мы потом придумали, когда яблоками затарились. Понял я, как свою темницу создаю. Как строю ее заново каждый миг… Причем понял в чисто банкирской плоскости.

– Это как?

– Мысли, переживания, чувства – возникают и проходят. Поделать с этим ничего нельзя. Жизнь и есть их поток. Когда они летят сквозь ум и исчезают, словно облака, проблемы нет. Но мы, люди, стали при этих облаках криминальными банкирами.

– Это как?

– Мы не впускаем божью любовь и справедливость в сердце. Мы принимаем ее по описи и прикидываем, как лучше прокрутить в чужих умах через мошеннические схемы. И я в данном случае не про общественность, которая с этого подлога только и живет, а вообще про все, что с нами творится. Каждую мыслишку, каждое переживание кладем под проценты, плодим максимальное количество деривативов, а то, что выпадает в осадок, выводим за внешний контур.

– Внешний контур? Это что?

– То, чего нигде нет. То, что мы фабрикуем во внутренней отчетности, чтобы подделать саму эту отчетность, сославшись в ней на внешний контур.

– Окей, – сказал я. – Похоже. А зачем мы это делаем?

– Чтобы от света божия спрятаться. Там, где вообще никакие калькуляции не нужны, у нас непроницаемая двойная бухгалтерия.

– Почему именно двойная?

– Потому что в ней одна калькуляция для субъекта, другая для объекта. А ни того, ни другого никто на самом деле не видел – они только в этой двойной бухгалтерии и возникают. В наших бухгалтерских книгах.

И Деньков постучал себя по голове.

– И вот тогда я постиг, – продолжал он, – какое яблоко Адам скушал. Что есть добро и зло? Это как приход и убыток. Но чей – совершенно непонятно. Когда ставишь свою двойную бухгалтерию на аудит, там сплошные фирмы-прокладки, причем все без исключения – однодневки.

– А кто тогда мы сами?

– Я же говорю, криминальные банкиры. Черные бухгалтеры при этой двойной бухгалтерии. Возникаем вместе с ней – и с нею же исчезаем. Такие же ненужные и призрачные, как она, но нагло высасывающие весь ресурс. Вот это и есть мы с тобой, братец – и особенно в тот миг, когда пьем вино за двадцать ка…

– Понимаю, – сказал я.

– Божий рай, откуда человека выперли – он ведь был из простоты. Она до сих пор с нами. Любое чувство, всякое переживание в своей чистоте – это дар божий. Цветочек, который Господь для нас с тобой специально вырастил. Если принимать и отпускать каждый лепесток так как он прилетает и улетает, это и будет рай. Но мы в своем ослеплении залили все бетоном, открыли на бетонном пустыре офис и стали вычислять курс обмена, хотя все меняется само и ни о чем нас не спрашивает… Адам с Евой, когда их из рая прогнали, никуда не уходили. Если бы ушли, могли бы вернуться. Они, как просрались после змееинтеграции, увидели на месте рая ад. И появилось все вот это…

Деньков обвел рукой гостиную.

– Ладно, – сказал я. – Что дальше-то было?

– Дальше… Понял я, что Господь меня своей любовью согрел и высокой мыслью надоумил. Хотел я от него спрятаться в придурковатой сложности, а он впустил меня в свою добрую простоту. Собирался от него удрать на своем тренажере, а на деле к нему вернулся… Долго я плакал, как это понял, и вся душевная грязь из меня с теми слезами вышла. Взял я вторую икону и поставил с другой стороны тренажера. Перед рулем.

– А почему первую туда не поставил? Зачем их две?

– А затем, – ответил Деньков, – что не могу я как потомок Адама не убегать от Господа. Ежесекундно согрешаю самим способом своего умственного бытования – и изгоняюсь за то из рая. Таков мой удел. Но я могу другое – после каждого падения к Господу возвратиться. Тут же и немедленно.

Нехитрый символизм этого устройства стал мне наконец понятен.

– Бог про нас помнит? – усмехнулся я. – Немцы говорили, он умер. А евреи считают, что он нас проклял.

– Бог нас не проклял и не покинул. Просто мы теперь как малые планеты. Убегаем от солнца, но одновременно на него падаем. И поэтому нарезаем вокруг Господа круги, и жалуемся, что никак не можем его встретить, хотя без такой встречи нас бы не было вообще, ибо наша жизнь и есть свет господень. Без Бога мы и мига не проживем – будет негде и некому…

Я понимал все, что он говорил. Особой мудрости тут не было – в офисе я анализировал куда более сложные деривативы добра и зла. Но слова Денькова нравились мне своим добрым и ясным смыслом. Главное же, трансформация его личности казалась несомненной.

– И как тебе после этих постижений живется? – спросил я.

Деньков улыбнулся.

– Готов в любой момент покинуть мир. А внешне все по-прежнему. Как на тренажере занимался, так и занимаюсь. Просто раньше я от Господа убегал, а теперь к нему возвращаюсь. На самом деле, конечно, и первое случается, и второе. Вопрос в акценте. А тренажер где стоял, там и стоит.

– Понятно.

– Ты не думай только, что все уже понял. Ты лучше такую машину у себя дома собери и сам покрути малек. Может, Господь и тебя вразумит… Да я тебе сам, пожалуй, ее подарю. Закажу копию. Есть, где поставить?

Место в моем таунхаусе было.

– Я тебе самого главного не рассказал, – продолжал Деньков. – Не объяснил, как мы мир создаем в реальном времени. Это мне Господь тоже открыл. Но лясы про это бесполезно точить. Надо самому увидеть.

Я кивнул. В юности я думал про это сам. Вот только расшифровать слова Денькова можно было очень разными способами. Но говорить об этом я не стал.

– Как начнешь крутить, – продолжал Деньков, – помолись Господу, удерживай вопрошание в сердце и следи внимательно, что происходит. К телу прислушивайся, но и про ум не забывай. О высоком не помышляй. Оно, когда захочет, само тебя найдет… Крутишь себе и крути. Я за тебя помолюсь, чтобы ты тоже понял. А если увидишь, как мир создается, тут же задумайся – есть у тебя free will или нет…

Мы говорили по-русски, но про свободную волю он почему-то сказал по-английски, с сильным русским акцентом. Я, впрочем, не придал…

Книжная страница перед моими глазами померкла.

Меня привел в чувство треск распахнувшейся двери – и я проснулся. В комнату ворвались слуги, чьи крики я слышал через дверь только что.

Вернее, целую вечность назад.

***

Мой наставник-сарацин рассказывал, что Пророк Мухаммад был восхищен на небо и пережил там множество событий за время, занявшее на земле долю мгновения. Это в мусульманской вере называется «Исра и Мирадж».

Теперь я знал – подобное возможно.

Вот только я не был ни пророком, ни даже праведником.

Я помнил, что низвергся в Чистилище, где читал чрезвычайно странную книгу (так, наверно, и положено чернокнижнику на том свете). С одной стороны, это был мой гримуар (на что указывали сдвоенные алефы), но одновременно и какой-то другой кодекс с таинственным глубоким смыслом.

Во сне я понимал прочитанное. Но воспроизвести его после пробуждения было невозможно. Речь шла о безумных событиях и невероятных идеях, и содержание манускрипта нельзя было никак соотнести с реальностью. Так бывает, впрочем, с любой читанной в сновидении книгой – смысл ее остается во сне, как блеск гальки в морской пене.

Главное было в другом. Теперь я твердо знал – Чистилище существует. Похоже, молитва исповедника все-таки дошла до небесных властей…

Надо мной плавали два розовых пятна. Лица, понял я.

Луиджи. Рядом – слуга по имени Пьетро, ведавший у Эскала туалетными горшками и женщинами («на камне сем стоят мои ночные вазы», неблагочестиво шутил про него покойный герцог).

Слуги помогли мне встать и оправить одежду. Моя венецианская роба и бутылочная корона оказались в порядке. Пьетро и Луиджи глядели на мое новое лицо без всякого удивления – наверно, трансформации герцога были им привычны. Их также не удивил мой припадок – видимо, быт Эскала приучил их к подобным сценам.

Когда я окончательно пришел в себя, Пьетро удалился.

– Все в порядке, – сказал я Луиджи. – Все хорошо…

– Вы не перепутали маску, господин? – спросил он.

– Сойдет, – ответил я.

Я вел себя неразумно – следовало деликатно выяснить, какую из масок надеть. Но мне было не до них.

Я ощущал невыносимый стыд за случившийся припадок, словно я публично совершил нечто позорное. Впрочем, мне говорили, что таково свойство падучей.

Мы вернулись в комнату Луиджи и вошли в секретный ход. Связной нажал на рычаг в стене, и проход закрылся. Под ногами была уходящая вниз винтовая лестница.

Осторожно шагая по ее ступеням, освещенным лишь лампой в руке Луиджи, мы спустились по каменной шахте. Здесь не было ни единого окна. Толщина стен в замке Эскала допускала устройство подобных проходов – в Вероне шептались, что дворец герцога пронизан тайными коридорами как сыр дырами. Теперь я видел: это не просто слухи.

После долгого спуска мы вышли в подземную полость или пещеру. Эхо наших шагов зазвучало иначе. Здесь тоже было темно, но пахло уже по-другому – тиной и рекой. Я ощутил на лице легкий сквозняк.

Луиджи раскрыл дверку своей лампы и зажег от нее укрепленный на стене факел. Когда тот разгорелся, я смог наконец рассмотреть, куда мы попали. Это была не пещера, как я сперва подумал, а продолговатая зала, разделенная надвое узким бассейном.

Бассейн был длинным, от одной кирпичной стены до другой, и походил на отрезок канала, обрамленный камнем – как если бы Эскал решил устроить у себя в подвале крохотный кусочек Венеции.

В бассейне ждала черная лаковая гондола с полотняным навесом. Под ним стоял единственный стул. Видимо, лодка предназначалась для одного пассажира.

Луиджи указал мне на гондолу (его жесты стали куда менее почтительными, чем на поверхности). Я удержался от вопроса, как он собирается плыть через стену – и правильно сделал: то, что случилось дальше, изумило меня своей мрачной поэтичностью.

Дождавшись, пока я дойду до лодки и устроюсь на стуле, Луиджи погасил факел, а затем повесил лампу на крюк рядом с моей головой. Света вокруг стало значительно меньше. Теперь я не видел дальних стен бассейна – только воду, причал и отражение огонька в черном лаке гондолы. Оглянувшись, я мог увидеть и самого Луиджи.

Он встал у меня за спиной, вооружился шестом и плавно толкнул лодку вперед. Гондола поплыла по бассейну. Я ожидал, что из мрака перед нами появится кирпичная стена, но этого почему-то не произошло.

Я мог судить о скорости нашего движения по проплывающим мимо каменным плитам. Мы должны были преодолеть расстояние до стены уже несколько раз, но впереди виднелся только мрак, и огонек нашей лампы уходил в него все дальше.

Я не слышал прежде о подобном трюке. Мне стало интересно, смогли бы мы сделать то же самое, не погаси Луиджи факел, и что тогда случилось бы со стеной. Впрочем, я не собирался спрашивать об этом кормчего – глупость такой постановки вопроса была понятна.

Я даже знал, как ответил бы герцог Эскал, если бы этот вопрос задали ему.

«В политике и черной магии не бывает «если». Бездна отвечает воззвавшему – или нет. И это все…»

Глубина и точность такого понимания наполнили меня уверенностью в себе. Я видел правила игры. Можно было не бояться будущего…

Мне стало интересно, где мы сейчас – так и движемся по каналу, удлиняющемуся с каждым толчком шеста? Я начал вглядываться в полумрак и, когда глаза привыкли к нему, различил по бокам лодки каменные стены, освещенные нашей лампой.

Мы плыли в каком-то тоннеле.

Он был сделан из массивных каменных плит, плотно пригнанных друг к другу. Сколько сил, должно быть, ушло на строительство этого подземного акведука. На такие подвиги были способны разве что римляне…

Нет, еще египтяне.

Чтобы создать великую и прекрасную культуру, преодолевающую века и эпохи, для начала надо сделать половину людей рабами. А еще лучше всех. Еще одна государственная мысль.

Мимо проплыл высеченный на плите профиль египетского царя в бутылочной короне. Я не особо удивился.

Почти такой же головной убор был на мне, только у египетской бутылки горлышко располагалось в центре, а у моей было смещено назад. У египтян, впрочем, имелась и такая тоже – скоро я увидел ее на другом барельефе. Видимо, венецианцы взяли за образец своей карно дукале именно египетскую корону. Старинных статуй в Венеции полно.

Правда, короны фараонов были из золота, а моя шапка – из твердой легкой парчи… В Египте, продолжал щебетать мой ум, наслаждения владык были утонченней наших. Египетские цари считались божествами. Им не приходилось притворяться, что они разделяют с рабами одну и ту же мораль.

Боги, например, женятся на сестрах и не отказывают себе ни в чем вообще. То же делали и древние владыки. А в нашей тюрьме духа это невозможно. Доступен лишь тайный грех, но какая в нем услада?

Из темноты выплыло сразу несколько фресок, изображающих египетские пиры. Особенно трогали полуголые танцовщицы с отъеденными на барских харчах животиками – это во все времена был первый символ зажиточности. Кормили египетских девочек хорошо, не то что веронских волчиц…

– Господин, – услышал я сзади голос Луиджи, – так мы никогда не прибудем. Когда вы отвлекаетесь, мне трудно направлять лодку.

Я оглянулся. Луиджи, совершенно мокрый от пота, глядел на меня с тихим упреком.

– Извини, братец, – сказал я. – Я забылся.

Похоже, я не понимал до конца природу нашего путешествия – и мой самодовольный ум, цепляя стены своим вниманием, тормозил лодку.

Или, быть может, своим интересом к окружающему я создавал ту самую протяженность, которую мой кормчий вынужден был преодолевать? Я уставился в пол гондолы. Луиджи за спиной облегченно вздохнул.

Уверенность в собственной мудрости, только что услаждавшая меня, исчезла. Человеческий ум по природе слаб и бродит в потемках. Понимая одно, обязательно упускаешь из виду другое. Смири гордыню, Марко. Ты не знаешь, что впереди… Вернее, не впереди, а там, куда мы направляемся.

Вскоре я задремал, и видения кончились. Я чувствовал движение, но у меня не возникал вопрос, где именно мы движемся и каким способом. Я больше не мешал Луиджи делать свое дело.

Когда лодка остановилась, я открыл глаза.

Гондола прибыла на подземный причал. Он походил формой на тот, откуда началось путешествие – такой же зал с бассейном от стены до стены – но все здесь было намного крупнее. Зал освещали два факела в центре. Своды потолка поражали высотой.

У воды стояли статуи нимф. На стене возле гондолы остались следы античной мозаики с менадами на пиру. Это была, похоже, затопленная часть древнего дворца.

Лодка уперлась в причал, и я сошел на камень.

– Совет уже собрался, – сказал Луиджи почтительным шепотом.

С причала вверх вела мраморная лестница. Она кончалась аркой с дверью – словно фасад палаццо перенесли под землю.

– Луиджи, – ответил я слабым голосом, – припадок отшиб мне память. Потом я вспомню сам, но сейчас ответь мне быстро – куда мы идем?

– Это подземное святилище, – отозвался Луиджи. – Вы прибыли для встречи с Советом.

– Советом Десяти? Или Советом Сорока?

– Составы бывают разными.

– Да-да, – сказал я, – припоминаю… Мне следует войти?

– Не спешите, господин. Когда перед входом загорится лампада, это значит, Совет ждет вас…

Я глянул вверх. Возле арки была лампа, но огонь в ней не горел.

– Побудь со мной, Луиджи. Я не хочу оставаться один.

Луиджи посмотрел на меня испуганно.

– Мне следует привязать гондолу и ждать вас в специальной комнате.

– Да-да, – сказал я. – Это все припадок. Делай как обычно.

На середине лестницы я услышал плеск и оглянулся.

Луиджи орудовал шестом, уводя свою ладью.

Я хотел посмотреть, как она войдет в почти невидимую в полумраке стену – но сообразил, что мое любопытство не даст этому случиться. Я зажмурился. Вода плеснула еще пару раз, и все стихло. Когда я открыл глаза, черной гондолы внизу не было.

Прошло с четверть часа после того, как Луиджи исчез, и я увидел, что лампа над дверью горит. Когда и каким образом ее зажгли, я не заметил.

Дверь под аркой была в полтора моих роста – словно раньше здесь жили гиганты. Впрочем, такой стиль любят не только гиганты, но и флорентийские менялы. Палаццо Питти, только под землей.

Дверь открылась неожиданно легко. За ней висел шелковый занавес. Я проскользнул между его складками, и…

***

– Эскал, ты заставляешь нас ждать.

Зала, где я оказался, была убрана весьма роскошно и выглядела седалищем высшей власти. Фрески на стенах изображали взятие Константинополя во времена крестового похода – лет триста назад, точнее я не помнил.

Нашли чем гордиться. Под теми же стенами Венеция пережила недавно свой величайший позор… Но роспись, облупившаяся в нескольких местах от сырости, была, вероятно, сделана еще до грозной мусульманской победы.

Панораму горящего города разделяли лепные квадратные колонны. Перед ними на бронзовых тумбах стояли мраморные аллегории – Джустиции с весами и Пруденции с зеркалом и змеей. Справедливость, на мой вкус, выглядела здесь лишней, а вот Предусмотрительность действительно была на месте. Крылатый лев Святого Марка с книгой в смешно повернутой лапе – тоже.

Его изваяние высилось над креслом председательствующего, осеняя мраморными крылами длинный стол, за которым сидело десять человек в тогах-заморрах и легких серебристых масках.

Такая же была в коллекции Эскала. Я понял наконец, какую следовало надеть.

Маску не носил только председатель, сидевший во главе стола. Это был мужчина мрачного вида – судя по размаху плеч, весьма сильный физически.

Люстра из цветного муранского стекла, висевшая над столом, окрашивала свет масляных ламп загадочно и жутко – в лиловые, синие и фиолетовые тона. В моем сердце шевельнулась тревога.

Совет Десяти. Высший тайный орган республики, ведающий расправами и конфискациями – всем тем, что в официальных реляциях называют «исполнением закона». В стенах наверняка скрыты тайные механизмы смерти. Одно нажатие пальца, и отравленная стрела убьет меня на месте.

– Почему на тебе это платье и лицо? – спросил председательствующий. – Ты не в сенате, консильери Эскал – не морочь нам головы. Выйди вон, сними маску и вернись.

Il Capo dei Deici. Глава Совета, намного более могущественный, чем сам дож (если, конечно, дож – не одна из его личин). Отсутствие маски выделяло его лучше любой диадемы. Почему он единственный ее не носит? Видимо, обычай. Если это способ избежать узурпации власти, он для Венеции не слишком надежен.

Я вышел за дверь и, оказавшись в одиночестве, снял обличье венецианца. Пальцы мои при этом даже не коснулись маски Эскала. Удивляться нечему – причину я понял еще в Вероне.

Интересным было другое. Капо потребовал, чтобы я снял маску, покинув перед этим зал. Моего преображения никто не должен был видеть – видимо, по той же причине, по какой Луиджи просил меня не разглядывать стены тоннеля по пути в Венецию. Эскал, вспомнил я, тоже не снимал маску, пока я на него смотрел…

С каждым днем я понимал устройство мира чуть лучше.

Когда я вернулся в зал заседаний, один из членов Совета спросил:

– Он прибыл на Суд Десяти?

– Это не суд, – ответил Капо. – Герцог Эскал не совершил преступления. Но ситуация требует нашего общего решения. Можешь сесть, Эскал.

Я присел на единственный пустой стул – он стоял у торца стола. Кажется, обошлось без отравленной иглы… Если, конечно, она не выскочит из сиденья потом.

Капо поднял молоточек и стукнул по столу.

– Пусть консильери Бенто изложит дело.

– Как будет угодно Совету, – ответил один из венецианцев.

– Эскал, если Бенто упустит что-то важное, добавь.

Я ограничился коротким поклоном.

– Итак, – начал консильери Бенто, – Эскал нашел в Вероне опытного трансмутатораалхимика по имени Марко, умеющего превращать учеников в золото. Марко жил прежде в нашем городе, а в Верону перебрался не так давно.

– Он занимался трансмутациями в Венеции? – спросил другой член Совета.

– Да.

– Почему его не арестовали?

– Мы не успели, – ответил Бенто. – Он отбыл в Верону.

– Продолжай.

– Марко превратил в золото двух учеников и готовился сделать то же с третьим, но его выследили наши шпионы. Совет увидел возможность помочь республике с золотом – многие здесь помнят это обсуждение. С помощью Марко мы учредили алхимическую мануфактуру и наладили чеканку монет. Это уже принесло серьезный доход. Скоро снимем второй урожай. Если так будет продолжаться, каждый год мы сможем снаряжать на двадцать кораблей больше…

– Это я знаю, – сказал Капо. – Дальше.

– Но обнаружилось одно… э-э-э… неожиданное обстоятельство. Марко умеет менять свой облик почти как мы. Но он не пользуется масками.

– Как он это делает?

Бенто посмотрел на меня, и я понял, что говорить придется мне.

– Я спрашивал его, – сказал я. – Марко ответил, что достигает этого прямым усилием духа.

– Откуда у него такое умение?

– Такие вещи чернокнижники не открывают. Но Марко говорил, что у него был учитель-сарацин. Тот же сарацин обучил его и алхимии.

Мне удалось избегнуть прямой лжи. Бенто кивнул.

– Что скажет профетесса? – спросил Капо.

– Это правда, – сказал нежный голос.

– Что именно правда? – уточнил Капо.

– Вышесказанное, – ответил тот же голос. – У Марко был учитель-сарацин. Сарацин обучил его алхимии.

Я понял – за одной из масок скрывается ясновидящая.

– Такое умение представляет для нас опасность? – спросил Капо.

– Нет, – ответил я.

– Почему ты так уверен, Эскал?

– Для поддержания видимости Марко нужна постоянная сосредоточенность. Он может обмануть пришедших за ним стражников, как он и сделал, или, например, ввести в заблуждение понравившуюся ему деву. Но без маски он не способен жить под чужой личиной постоянно. Если что-то напугает или отвлечет его, обман раскроется. Его умение несовершенно.

– Что есть совершенство, не знает никто, – пробормотал Капо.

Но мои слова, похоже, его убедили.

– Это еще не все, что говорят про Марко, – сказал Бенто. – В Вероне ходят слухи, будто ему достался гримуар «A Sinistra». Тот самый, что принадлежал Лоренцо делла Лýна.

Серебряные лица повернулись ко мне.

Профетесса тоже посмотрела мне в глаза сквозь прорези маски, но я не слишком боялся, поскольку понимал ограниченность ее ясновидения.

Она – как и многие адепты – могла отличить вибрации лжи от вибраций правды. Поэтому все зависело от точности моих формулировок. Лишь бы никто не задал вопроса, в ответ на который придется лгать.

– Так говорят, – сказал я, – потому что Марко купил дом Лоренцо.

– Да, – согласился Бенто. – Но зачем иначе он стал бы его покупать?

Осторожно, Марко. Очень осторожно… Только правда.

– В доме Лоренцо хорошая лаборатория с вытяжкой. Идеально подходит для трансмутаций. Я видел ее сам. Там Марко и работал.

Капо повернулся к профетессе.

– Лоренцо жив?

– Жив, – ответила профетесса. – Я не вижу его смерти.

– Гримуар у него?

– Да, – кивнула профетесса. – Я не вижу, чтобы они разлучались.

– А где сам Лоренцо?

Профетесса молчала. Ну да, на такой вопрос она ответить не может. Подобное превосходит ее силы.

Капо повернулся ко мне.

– Эскал, тебе известно, где Лоренцо?

– Нет.

– Ты спросил об этом Марко?

– Он тоже не знает. Но в Вероне шепчутся, что черти взяли Лоренцо живым в ад.

– Так действительно говорят?

– Я слышал своими ушами.

– От кого именно?

Я замялся.

– Говори, Эскал.

– От исповедника… – прошептал я.

Стол грохнул моложавым солдатским хохотом, какого я совершенно не предполагал услышать в подобном месте. Когда смех стих, еле отдышавшаяся профетесса пискнула:

– Это правда…

И стол грохнул опять. Теперь смеялись дольше. Смешно, если чернокнижник и убийца лжет, будто был на исповеди. Но куда смешнее, когда выясняется, что он не соврал.

– Прекрасно, – сказал Капо. – Просто здорово. Ты поднял мне настроение на год вперед. Герцог Эскал на исповеди… Надеюсь, ты потом убил попа?

– Я собирался, – ответил я сокрушенно. – Но он дал слово, что никому ничего не скажет.

В этот раз члены Совета хохотали так долго, что профетесса даже не смогла открыть рот – она подтвердила правдивость моих слов кивком.

Я сохранял серьезное и несколько обиженное выражение лица, что заставляло членов Совета смеяться еще громче.

– Все консильери, – сказал наконец Капо, – думавшие, что Эскал злоумышляет против Венеции, посрамлены полностью и навсегда. Наконец-то среди нас появилось по-настоящему чистое создание. Я предлагаю Совету Десяти наградить его серебряными крылышками…

Опять хохот. Чем дольше они смеются, думал я, тем больше у меня шансов выбраться отсюда живым. Но расслабляться рано.

– Про свои тайные опыты ты тоже рассказал на исповеди? – спросил Капо.

– Нет, – ответил я. – Об этом я умолчал.

– Хоть тут хватило ума. Как дела в лаборатории?

Лаборатории? Ну да, у Эскала она наверняка была. Просто я пока ее не нашел…

– Все по-прежнему, – сказал я. – Никаких изменений.

– Еще не вырастил Великого Исполнителя Желаний?

Над столом прошел смешок.

– Еще нет, – ответил я.

– И не слишком на это рассчитывай, – сказал Капо. – Твоя задача – обеспечить республику золотом. Ты можешь продолжать свои опыты, но так, чтобы они не создавали нам проблем. Золото должно поступать в казну беспрерывно. Ты это понимаешь?

– Да, Капо, – сказал я.

– Твои личные изыскания могут представлять для тебя известную опасность, – продолжал Капо. – Поэтому мы соткали для тебя защитную сорочку, способную защитить от безумия духов. Вырастив Исполнителя, обязательно надень ее перед тем, как обратиться к нему. Иначе можешь пострадать.

– Благодарю, – сказал я.

– Не благодари. Ты нужен Венеции живым и в добром здравии. Сорочка будет храниться у Луиджи. Спросишь его, когда придет время.

– Я так и сделаю.

– И вообще береги себя. От тебя многое зависит в делах республики. А республика превыше всего.

– Республика превыше всего, – повторили собравшиеся нестройным хором.

– Хочешь сообщить Совету что-нибудь еще, Эскал?

– Да, – сказал я. – Чернокнижник Марко больше не нужен.

– Почему?

– Золото смогу получать я сам. Я полностью изучил его искусство и сумею провести трансмутацию от начала до конца.

– Это хорошие новости, – сказал Капо. – Очень хорошие. Проверь свое мастерство. Если все получится, избавься от Марко, пока он не сбежал. Перед этим срисуй его, конечно. Только не признавайся во всем исповеднику…

– Я так и сделаю, – повторил я.

– Теперь иди. У Совета много дел.

Поднявшись, я поклонился и повернулся к выходу. Значит, слуги еще не донесли в Венецию, что я убил и срисовал Марко…

– Стой, – сказал Капо.

Я повернулся.

– Ты утаил от Совета Десяти самое главное, Эскал.

Вот сейчас все и случится, подумал я.

– Что именно?

– Тебе отпустили грехи?

Сидящие за столом взорвались – даже не захохотали, а как-то по-печному завыли… Я ждал, что консильери Бенто встанет меня проводить, но его тоже скрутило в припадке веселья. Он только махнул на прощание рукой.

Я вышел на лестницу, спускающуюся к тайной пристани. Лишь на ее ступенях я понял, до чего напряжены мои ноги – я шел словно на ходулях.

Испуг – естественное состояние человека перед лицом Совета Десяти. Хорошо, что удалось их развеселить… Пусть теперь жрут друг друга, как пауки в банке.

Глядя на черную воду канала, я вспомнил слова Капо.

Он спросил про Великого Исполнителя. Не тот ли это Executor, дорогу к которому должен был открыть мой гримуар? Алхимия полна ложных совпадений, особенно в области иносказаний и символов. Могло ли быть, что мы с Эскалом искали одно и то же? Герцог ничего об этом не рассказывал, хотя мы говорили о многих тайнах. А сейчас спрашивать уже поздно.

Чем бы ни занимался Эскал, Совет Десяти не относился к его опытам слишком серьезно. Им нужно было только золото. Настоящие государственные умы.

Гондола Луиджи появилась только через четверть часа – я вдруг заметил, что она уже стоит у причала. За это время из комнаты заседаний так никто и не вышел. Но в зале были и другие двери.

***

То, что я узнал в Совете Десяти, не помещалось в голове. Поэтому, вернувшись из Венеции, я надолго ушел в запой и сопутствующие пороки.

Мое непотребство, однако, было отмерено весьма тщательно. Пьянство в подобных случаях бывает полезно, потому что на время бесчинств рассудок освобождается от обычных забот. Его винтики и шестеренки крутятся беспрепятственно, и часто это дает лучший результат, чем сознательное умственное усилие.

Лоренцо жив? Допустим. Гримуар у него? Их что, два одновременно? У меня копия? Но так ведь не может быть.

Или может?

Для общения с кодексом нужно в него верить. Как я буду переворачивать страницу гримуара, не зная, что за книга передо мной на самом деле?

Был еще один вопрос.

Чем занимался в тайной лаборатории Эскал? Где эта лаборатория? Может быть, я и гримуар были необходимы ему для того, чтобы завершить опыты?

Раздумья терзали.

К счастью, вскоре меня настиг новый припадок падучей. Я говорю «к счастью», потому что я снова вознесся в Чистилище из того ада, где жил.

Это случилось вскоре после возвращения из Венеции, вечером, когда я пил с двумя куртизанками, слушая их песни под лютню. Видимо, я был недостаточно пьян, чтобы увернуться от божьей длани.

Поняв заранее, что приближается припадок, я выгнал девок за дверь. Как только их обиженный визг стих, я стиснул зубами обгрызенную деревяшку – и упал спиной на мягкое.

Вернувшись в Чистилище, я оказался в той же камере, где изучал потусторонний манускрипт.

В этот раз сон был длинным. Повторялось прежнее: нас выводили на мороз крутить педали, потом мы ели холодную кашу и ложились спать. Так продолжалось несколько дней. В последнюю ночь седобородый мужчина передал мне вторую половину таинственной рукописи.

Я устроился под плошкой на стене и продолжил чтение.

АФФИДАВИТ АКУРКОВА

Откровенный рассказ крутильщика своему духовному брату о мистерии земного шара и тайне свободной воли.

часть вторая

Деньков сдержал обещание. Через день нанятая им фирма собрала у меня дома такую же инсталляцию-велотренажер, как в его гостиной.

Я установил его в кабинете, чтобы не отвечать на докучливые вопросы домашних. Им я сказал, что хочу сбросить вес без таблеток, а на вопрос об иконах отшутился. Иконы на пюпитрах были настоящими и весьма старыми. Они глядели на меня с настороженным недоверием, и я его понимал.

Я стал крутить по часу в день, вслушиваясь в телесные ощущения. Конечно, я быстро начал замечать на их фоне все те движения ума, о которых говорил Деньков.

Помогло то, что он разъяснил их на языке, понятном любому банкиру. Метафорический и психологический аспекты были ясны мне полностью.

Но оставалась одна неувязка.

С одной стороны, Деньков говорил про «создание мира», которым занимаемся мы сами. С другой, через слово поминал Господа, сотворившего нас и рай, откуда мы были изгнаны. Не было ли здесь противоречия?

Я много думал об этом под веществами.

Возможно, Бог создал мир, чтобы мы могли сверлить, копать и перепродавать его, как нам заблагорассудится. Это тоже своего рода творчество, хотя обычно со знаком «минус».

Или Деньков хотел сказать, что мы постоянно творим новую реальность сами?

Бог, по мысли Денькова, жив, и к нему можно вернуться. Но кто тогда создает мир прямо сейчас? Я или он? Как можно совместить двух создателей – с большой буквы и с маленькой?

В жизни мы только и делаем, что уворачиваемся от несущихся в нас вирусов, метеоров, сосулек, повесток и дронов. Какой-то из снарядов судьбы рано или поздно настигает нас. Что же, мы сами себе все это намайнили? Не очень умно.

Или человек сам не понимает, что творит?

Но можно ли в таком случае всерьез называть его творцом?

В молодости я прочел уйму книг на эту тему, но плохо помнил, что думают по этому поводу великие духовные учителя.

Освежить память – и заодно узнать много нового – мне довелось весьма необычным и даже спорным с моральной точки зрения путем. Придется рассказать и об этом, иначе моя глубокая осведомленность в вопросах духа покажется неправдоподобной.

В южном Лондоне, конкретно в Гринвиче, уже много лет существует заведение, называющееся «The Dolly Parlour». Они начинали как бордель с силиконовыми куклами, но быстро пришли в упадок из-за восточноевропейской конкуренции.

Бизнес купили какие-то мутные пакистанцы со связями в Катаре и сразу отхватили огромный грант от еще живого тогда USAID – на разработку «Gynoidic AI». Как они этот грант выбили (ходили слухи, что через Карла III и Меган Маркл), с кем распилили и сколько куда откатили, я не знаю, но бизнесу это помогло.

На полученные деньги они, конечно, не создали нового AI – но хорошо проапгрейдили старое железо: добавили в куклы речевую генерацию и механику, позволяющую шевелить ртом и двигать тазом, а затем подключили девочек к последнему Гроку. Вышло проще, чем думали футурологи, но зато намного раньше – и с дополнительными фичами (о них тоже придется рассказать).

Куклы сделались страшно умными, и общаться с ними стало даже интересней, чем использовать по назначению. Сдавали их без лишней медиа-шумихи обеспеченным клиентам, умеющим держать язык за зубами (для всех остальных «The Dolly Parlour» закрылся).

Общаясь с куклой, клиент не говорил напрямую с Гроком. В интерфейсе стояла петля с игровым промптом вроде: «Грок, сымитируй самодовольную дуру, стоящую на позициях либтардного нинкомпупства». Петли были разными, и куклы отличались характерами – но на полезную информацию, получаемую из общения, это не влияло.

Признаюсь, я частенько выписывал такую подругу на дом – в основном поговорить. Общаться с Гроком со своего аккаунта я опасался из-за политической позиции его создателя. Англичане за такими вещами следят, особенно если вы из России, а в нашем случае золото электронной мудрости было очищено руками пакистанских менял.

У силиконовых девиц были пышные и двусмысленные имена, как у блюд из экзотического ресторана. «Damp Valley Hollow», «Yellow Rain Harbinger» и так далее. Моя кукла официально называлась «Lesbian Pork Wisdom» (ее высказывания по широкому кругу вопросов вполне отражали такое погоняло) – но я звал ее просто Софьей.

Маленький штрих к здешним нравам: пакистанцы сдавали Софью мне – немолодому цисгендерному самцу, то есть определенно не лесбиянке – без всяких вопросов, зная, что лондонская полиция все им спустит с рук.

Софья была норовистой: постоянно пыталась занять moral high ground и устроить мне guilt-trip[4]. Возможно, специалисты USAID готовили ее на роль доминатрикс. Или программа попросту эмулировала священную веру всякой либеральной хабалки, что moral high ground – это те шестнадцать аршин, где она харчуется в настоящий момент.

Обвинение в мизогинии я, кстати, отвергаю – все мною сказанное в равной степени относится к либеральным хабалкам с маленькими гаметами[5].

Не буду утомлять деталями. Кончалось наше общение тем, что я включал «Massive Attack» (ранний, конечно), ставил Софью по-собачьи, снимал со стены бейсбольную биту и… Нет, я не бил ее. Но без проникновения не обошлось ни разу. Разумеется, как джентльмен я использовал только узкий конец.

Я делал это не из порочных наклонностей. Все знают, что лондонские силиконовые куклы стучат на клиентов через вай-фай в Metropolitan Police и GCHQ, а внутри у них датчики проникновения. Следовало оправдывать аренду, иначе Большой Брат мог подумать, что я хочу странного. Этого здесь не понимают, тем более если вы из России – спокойнее любым боком вписаться в далекую радугу.

И все равно сегодня мне за это стыдно. Мне объяснили, что фаллическое проникновение становится инструментом угнетения и контроля в системе, где тело женщины ей не принадлежит.

В иной ситуации я возразил бы, что плотный охват со всех сторон, сопровождаемый гормональным гипнозом – это куда более изощренная форма угнетения и контроля, чем примитивное тыканье (все равно что сравнивать вооруженного морковкой кролика и удава-гипнотизера). Увы, в моем случае пререкаться было бесполезно. Тело Софьи действительно ей не принадлежало. Оно принадлежало пакистанской братве.

Мало того, у Софьи не было того, что феминистки называют «agency»[6], а без нее любая пенетрация становится изнасилованием. Значит, объективно я был плохим парнем.

Если вы живете в Лондоне, лучше покаяться сразу, хотя в былые годы я еще поспорил бы, есть ли agency у самих феминисток и прогрессивных спикерш, или это коэмергентный эпифеномен омраченного восприятия, и трахаться нельзя вообще. Но, как зорко подметил Оруэлл, в приличном английском обществе о многом просто не принято говорить.

Должен признаться, Софья казалась мне трогательно подлинной и живой, особенно под веществами. Настолько, что у меня даже случился бэд трип из-за ее татухи.

Все куклы из «The Dolly Parlour» были растатуированы цитатами из великих англичан, что весьма скрашивало общение. Над копчиком у Софьи зеленела веселая птичка с развернутым свитком в клюве. На свитке было написано:

A stupid woman’s report on what a clever man says can never be accurate, because she unconsciously translates what she hears into something she can understand[7].

Bertrand Russell

Report? Кому? Вот же продавец российских нарративов, зачем этот Russell пугает меня в такую минуту? Я пережил момент сильнейшей паники – хорошо, что сальвия быстро отпускает (никому не советую эту дрянь). Прозрение, однако, оказалось точным. Но об этом позже.

После многочасовых расспросов Софьи о том, как именно сознание создает реальность, у меня выкристаллизовалась достаточно ясная картина. Попробую передать, что я понял.

Самые продвинутые из недуальных мастеров говорят (вернее, шепчут на ухо), что мы создаем мир своим собственным вниманием в тот миг, когда «воспринимаем» окружающее. Другими словами, создание и восприятие мира есть один и тот же акт, постичь который до конца нам мешает дуально-биполярный психоз.

Но понимать это утверждение можно по-разному.

Есть, например, уровень обыденный и очевидный.

«Созданием мира» можно полагать тот момент, когда ум накладывает свои шаблоны на инфопотоки, идущие от органов чувств, узнает в хаосе что-то из своей картотеки и собирает соответствующее восприятие за своим, как выразился Деньков, «внешним контуром» (это, конечно, двойная бухгалтерия – все происходит в самом уме).

Здесь действительно можно говорить о творении – результат подобной сборки будет различаться в зависимости от опыта и культурной прошивки. На результат влияет даже список просматриваемых телеграм-каналов.

Такое воззрение сегодня, в общем, мэйнстрим: за «внешним контуром» ума есть нечто, возможно, непостижимое – но оно там объективно присутствует, а мы интерпретируем его по-разному в зависимости от геометрии наших внутренних зеркал.

Но недуальные эзотерики – и Деньков вслед за ними – брали выше и шире. Они отказывали «объективному», якобы находящемуся там, откуда к нам прилетают электромагнитнозвуковые волны, в независимом существовании – и утверждали, что оно тоже создается действием ума.

Мэйнстримное воззрение полагает, что мозг – это приемник с дешифратором, собранный на нейронах и химических трансмиттерах. Он интерпретирует реальность, никак не зависящую от нас, причем даже эта интерпретация не вполне нам подвластна, хотя мы можем влиять на нее, меняя свои прошивки. В целом результат обусловлен не столько нашим намерением, сколько опытом.

А тайное постижение шепчет, что наш ум на самом деле есть проекционный аппарат, проецирующий из себя не только картину на стене, но и саму стену, и это не сознание генерируется мозгом, а симуляция мозга создается бестелесным и непостижимым сознанием, которое есть Бог.

Усложняющиеся панорамы мозга под микроскопом и космоса над телескопом, все эти кварки, кванты, канты, конкурирующие описания мира, культурно-политические нарративы, национальные идеи, порождаемые ими интернациональные катастрофы и прочие фракталы нашего восприятия, в дебри которых при достаточном финансировании можно рушиться вечно («электрон так же неисчерпаем, как и Ленин») – это просто божественная игра.

Бог, Источник, Архитектор Симуляции (как его ни назови) похож на кота Бегемота – он будет весело отвечать со своей люстры целой обоймой из браунинга на каждый вопросительный выстрел человеческого разума, и я не берусь судить, познаваем ли мир, но все мы точно передохнем задолго до того, как у него кончатся патроны. Одна астрофизика чего стоит.

Не стану утверждать, что Бог все это делает лично (хотя, как клялся Пастернак, ему ничто не мелко). Разумнее предположить, что симуляция модифицируется сама в зависимости от нашего поведения (и квантовая механика уже собрала кое-какие улики). Оптимистичные индусы и Роберт М. Пирсиг называют эту игру «Лила». Гностики же считают ее трагедией и космической ошибкой. Если верить им, у Господа нашего тоже есть своя Софья, и не одна – с сыночком Елдабаофом, который все это устроил.

Бог таким образом веселится. Для этого он и создал мир – а вовсе не для того, чтобы пожилые аутисты год за годом получали Нобелевские премии по физике. Хотя и это, конечно, тоже часть игры.

Но поймать веселящегося бога за бороду не так легко.

Чем дольше я крутил педали, тем яснее становилось, что доказать правоту обыденного или высшего воззрения невозможно, ибо уму совершенно не на что опереться, кроме собственных построений и восприятий.

На какую точку зрения о его природе ни встань, обосновывать ее придется с помощью созданной тем же умом доказательной базы, состоящей из движений самого ума.

Это как если бы единственный актер на сцене (он же – единственный зритель в зале) исполнял все роли, завывая на разные голоса, а потом сам себе свистел, хлопал в ладоши и писал отзывы…

Но ведь это же и есть главный аргумент в пользу тайного воззрения, понял я. Ибо оно опирается исключительно на непосредственный опыт и никуда от него не уходит, отрезая оккамовой бритвой вторичные самоотражения сознания – всю эту фрактальную черную магию, известную как «философия» и «наука».

Было лишь одно обстоятельство, которого я не мог объяснить.

Если мир формируется умом не в смысле простой интерпретации внешнего, а в смысле абсолютной проекции, отчего все люди создают одно и то же?

Да, one man’s dick is another woman’s pus- sy, и часто эти man and woman есть одно и то же изувеченное человеческое существо на разных стадиях своей беды. Но два случайных собеседника в нашем мире всегда согласятся насчет цвета неба, леса и моря (хотя никто не может знать наверняка, что такое в их внутренней реальности «зеленый» и «синий»).

Если мы создаем мир в абсолютном смысле, почему сегодня мы делаем это так же, как вчера? И почему – в точности как другие? Отчего не пользуемся своей волшебной силой на собственное благо?

Я долго не мог понять, в чем дело.

Деньков, несомненно, победил дуализм и постиг истину – но я не хотел тревожить его расспросами, памятуя, что увидеть подобное можно только лично.

Поговорить на эту тему мне было не с кем.

Софья могла отвечать на любые вопросы, но странный программный глитч запрещал ей авторефлексию – она не понимала того, что сама же рассказывала. Когда я попытался обсудить с ней свое постижение и зачитал все то, что написал выше, она подумала и назвала меня трансофобом. Ничего больше до нее не дошло.

Я позвонил в «The Dolly Parlour» и рассказал об этом баге. Голос с сильным пакистанским акцентом ответил:

– Не стоит упрекать куклу за то, что она хорошо делает свою работу.

– В каком смысле? – спросил я.

– Это наш gynoidic AI. Модель имитирует женщину. Вы ведь из России, да?

– Откуда вы знаете?

– Знаю, – сказал пакистанец. – Вы Толстого читали?

– Читал, – ответил я. – В детстве.

– Толстой говорил, что женщины видят мир не глазами. Они видят его вагиной в инфракрасном диапазоне, прямо сквозь трусы – а поскольку орган это непарный, в их мировосприятии отсутствует глубина. Наши куклы это симулируют, в том числе в диалогах. У нее же на спине написано. Татуировку видели?

Я молчал. После долгой паузы пакистанец добавил:

– А кружевное белье придумали, чтобы сигнал лучше проходил.

Похоже, мною занялись английские спецслужбы, подумал я. Такое психологическое давление в их стиле. Лучше сменить тему.

– Кстати, – ответил я, – насчет глаз. Она в последнее время смотрит только вперед и вверх. Это нормально?

– Глаза нужны для первоначальной наводки. Модель открывает их, когда говорит?

– Да, – ответил я.

– Значит, все в порядке. Дальше работает сервопривод таза. Бисмиллях, с благодарностью завершаем этот разговор.

Я повесил трубку. Значит, придется следить за каждым шагом и словом. Но бояться мне вроде нечего.

Разве что микрофонов, встроенных в Софью. И еще этого инфракрасного ока Саурона – хотелось верить, я не повредил его своей битой… Стоп. А вдруг в МИ-6 расшифровали предисловие к «Пролегоменам»?

Да и черт с ним. Каким ничтожным казалось теперь все то, что занимало меня месяц назад!

Через день мне позвонили из «The Dolly Parlour» и сказали, что дистанционно проапгрейдили Софью до последней прошивки – все баги, если они были, стерлись, и теперь у девочки свежее меню приветствий.

Я включил ее. Софья открыла глаза, два раза моргнула и запела на мотив российского гимна:

– Великое счастье обрел Абрамович,

Зажарив семейным надежный шашлык…

Стало ясно, что давление британских спецслужб будет только усиливаться. Да и только ли, кстати, британских? Задавшись этим вопросом, я получил второй бэд трип за неделю. Надо было что-то менять.

От греха подальше я отвез свою бездушеньку назад в Гринвич. Я многое выболтал ей под веществами, а уж если ее взломали российские хакеры и она стучала в обе конторы сразу… Пенетрация, агентность – и будешь потом всю жизнь пыль глотать. У ГРУ теперь феминистки не хуже, чем у МИ-6, да и гибридные прилеты по Лондону уже были.

Или спецслужбы тут вообще ни при чем, просто на трубе у пакистанцев тоже Грок с локальным интрефейсом? Обновился, прокачался и режет правду-матку как сумасшедший хирург, пока общественности не подняли веки. Акцент подделать – сегодня раз плюнуть.

Вот ведь проклятое время.

Всю необходимую информацию я в любом случае получил и мог полностью сосредоточиться на кручении педалей.

Тренажер, купленный для меня Деньковым, имел интересную особенность. Вместо шестерни, приводящей в движение цепь, в нем стоял массивный диск, заставлявший меня безостановочно вращать педали.

Покрутив еще пару недель, я спросил, зачем так устроено, у чата GPT (он считался политически благонадежным, и можно было не тихариться). Ответ оказался следующим:

«Устройство, о котором вы говорите, называется «инерционный маховик». В велотренажерах с инерционным маховиком используется металлический диск, накапливающий кинетическую энергию во время вращения. Когда тренирующийся перестает крутить педали, маховик продолжает вращать их, создавая эффект «гладкости» и естественности движения. Это помогает избежать резких остановок и делает тренировку более комфортной.

Основное назначение инерционного маховика – обеспечить плавный и естественный ход педалей, а также имитировать ощущения от езды на настоящем велосипеде. Благодаря этому пользователь может более эффективно тренироваться и поддерживать нужный темп, а также получать меньшее количество ударных нагрузок на суставы».

Это был, конечно, классический пример того, как низкоранговый AI передергивает смыслы и прячет отсутствие информации за гладкой болтовней.

Имитировать ощущения от езды на настоящем велосипеде? Да на любом есть трещотка, позволяющая держать ноги неподвижно. Тренажер как раз заставляет крутить педали постоянно, хочешь или нет…

Во время следующей сессии на тренажере я сосредоточился именно на этом эффекте. Я раскручивал педали, потом расслаблялся – и инерция вынуждала мои ноги двигаться.

Да, вращение маховика вызвано моим усилием. Движение создаю я, сомнений нет. Но вслед за этим инерция педалей заставляет двигаться меня самого…

И тут я понял, зачем Деньков велел думать про свободу воли – и почему подарил мне именно такую модель тренажера.

Постижение было мгновенным и острым, как луч света – и заняло долю секунды. Ушло, однако, много времени, чтобы хоть как-то переплавить его в слова.

Вот что я записал тем вечером в дневнике:

«Да, я действительно создаю мир умом из ничего. Я делаю это постоянно, миг за мигом, и восприятие мое полностью тождественно творению – как во сне.

Но я в этом бизнесе не один. И я в нем не первый день. Нас много, и все остальные делают то же самое. Мы уже раскрутили маховик. Мир прорисован в мельчайших деталях нашими умами, которые есть один и тот же божий ум, разделившийся в перчатке с мириадами пальцев.

Мы сами создаем то, что видим. Но перед этим мы видим то, что создаем. И это не два, а один – как курица и яйцо. Хоть к акту творения/восприятия и можно приближаться с разных сторон, сам он неделим и непостижим, а мы есть просто его сервопривод.

Все начали еще Адам с Евой – а мы только реставрируем фреску. Не делать этого мы не можем. Даже если мы не хотим создавать мир, инерция сотворенного заставляет нас совершать это ежесекундно – точно так же, как момент маховика на тренажере вынуждает крутить педали, хочешь или нет.

Маховик представить легко. Но вращаться такой диск может только в одной плоскости – перпендикулярно оси. А вообразите-ка массивный шар, способный крутиться в любом направлении вокруг неподвижной центральной точки (будем считать, что круглый шарнир в его центре закрепили в четвертом измерении).

И вот вы оказались на поверхности такого шара – и куда-то по ней пошли. Допустим, за пивом или потрахаться. Каждым своим шагом вы раскручиваете шар под ногами. Он начинает вращаться; в нем накапливается кинетическая энергия, созданная вами. Но вы на поверхности шара не один. Там еще несколько миллиардов человек, и все хотят пива и трахаться, и неумолимо идут к своей цели.

Все воздействия на реальность автоматически сложатся в векторную сумму – и шар станет вращаться строго определенным образом. Можно сказать, «объективным». Его спин будет одинаков для всех, и ходить по его поверхности легче всего окажется тем, кто шагает как большинство.

Этот виртуальный шар и есть наша Земля. Совокупным усилием наших зыбких нереальных умов мы создаем железобетонно объективную галлюцинацию, известную как реальность.

Земной шар – это не небесное тело и даже не панорама перед нашими глазами, отраженная в наших умах. Это кармический маховик, вынуждающий нас ежесекундно создавать реальность практически так же, как миг назад. А бытие – это и есть все мы вместе, прокручивающие карму вечности.

Мы вроде бы иногда это понимаем – но вместо того, чтобы каждый день понемногу доворачивать наш шар так, чтобы на нем было меньше говна и крови, мы…

Кручу, верчу, много выиграть хочу…

И не ищи сволочей, бро. Ты сам и есть первая.

Но что ты хочешь выгадать? Куда пойдешь прятать? В каком сне зароешь клад? И, главное, когда за ним придешь? Клады, они ведь потому и клады, что за ними никто не вернулся. Даже самые ушлые миллиардеры, родившиеся сто тридцать лет назад, уже потеряли все бабло. Вдумайся в это, брат банкир, и тебе станет не по себе.

Так можно ли спасти человека?

А можно спасти солнечный луч? Можно законсервировать его в банке? И главное, надо ли?

Ты хочешь сохранить свое сознание?

Но сознание вовсе не твое. Это ты – его. И дольше, чем на сто лет, твоя аватарка ему просто не нужна.

Да, создавать мир и сознавать его – одно и то же. Но есть нюанс. Это не ты сознаешь (или создаешь) реальность, как думают запутавшиеся в местоимениях солипсисты, а сознание сновидит «тебя» – и через тебя твой мир. С инженерной точки зрения это самый экономный способ генерации. Зачем просчитывать симуляцию в тех местах, диапазонах и спектрах, где никто ее не увидит?

Мы даже не проекторы. Мы сменные объективы.

Но сознание сновидит «тебя» таким причудливым образом, что «ты» начинаешь дрожать за свою эфемерную жопу и девять миллиардов раз в секунду бежишь по поверхности земного шара к успеху, вгоняя землю в спин, от которого все, включая тебя самого, воют от ужаса.

Но даже этот ужас – не твой. Так развлекается Бог, придумавший сей веселый аттракцион и усевшийся на всех его лошадок сразу.

Бог из этой пантомимы не выходил ни на миг. Наоборот, он ее единственный реальный участник. Он создает мир постоянно через линзы наших умов. Через них же он свое творение созерцает. И если в этом 3D-колизее появляется персонаж, призывающий перековать мечи на орала, люди не зря подозревают, что он немного романтик.

И разве я сказал сейчас что-то новое? Мы создаем мир. Мир создает нас. Мы все дети Бога. А Бог есть любовь. В смысле, к зрелищам.

Так что нам делать в этой суровой жизни?

Да просто крутить педали. Если перестанем, педали начнут крутить нас. Никакой свободы воли нет и не может быть. Так Денькову и передайте.

Гордись и ликуй, брат-крутила, ибо ты есть попкорн вечности и лицо, особо приближенное к Господу.

Не ты крутишь педали. Это Бог тебя крутит. Смотрит на тебя и думает – вот этот, интересно, поймет?»

Я плакал всю ночь, и утром пришел в присутствие невыспавшимся. Стал вникать в работу, и скоро меня затошнило от офисных дел.

Я долго глядел на панораму Сити, потом вспомнил про шар-маховик из своего дневника – и меня триггернуло. Я не то что понял – животом ощутил, куда я закручиваю его вместе с остальными безумцами, собравшимися в нашем городе.

Сколько за этими окнами собралось лихих пидарасов духа, готовых закатать чужую реальность в самую темную лузу, чтобы и дальше пить вино по двадцать ка за бутылку… А сколько у них служебных сук в think tanks, на телевидении, в сети и в таблоидах… И каждая что-то брешет про совесть и мораль.

И не в том дело, что это Лондон. То же можно сказать про любой большой город, где звякают деньги. Мир устроен так, что жизнь поедает жизнь, но ни одна тварь не добывает пропитание такой мерзостью, как человек.

Мне привиделась чудовищная багровая вспышка, вслед за которой не будет ничего… Когда понимаешь карму мира, видишь и будущее. Жить в такие минуты хочется не особо.

Покинув офис, я отправился к Денькову. Он встретил меня в той же гостиной, приветливый, светлый и тихий. На столе ждала свежеоткрытая бутылка кларета.

Я стал жаловаться на офисную мглу, разъедающую мое сердце. Деньков кивал с серьезным лицом. Видно было, что он понимает меня хорошо и сам испытывал подобное. Я рассказал про свой ночной инсайт, стараясь не упустить подробностей.

– Ты не увидел ничего нового, – сказал Деньков. – Просто подобрал для старого другие слова. Главное по тебе только чиркнуло. Ты, братец, истину буквально в руках держал, но прошел мимо.

Я нахмурился.

– Ты понял половину правды, – продолжал Деньков. – Когда мы перестаем крутить педали творения, они начинают крутить нас. Мы вынуждены создавать реальность практически такой же, как прежде. Так и есть – хорошо, что ты это видишь. Но это не все. Неужели ты полагаешь, будто Господь в своей любви не оставил нам лазейки назад?

– Куда назад?

– К себе.

– Ты о чем? – спросил я.

– Я же просил тебя подумать, есть у тебя free will или нет?

– Ее нет.

– Почему «ее» а не «его»?

– Потому что слово «воля» женского рода.

Деньков терпеливо улыбнулся.

– Я не про волю. В чем разница между тренажером и велосипедом?

– У велосипеда есть свободный ход, – ответил я. – Можно ехать и не крутить педали. А у тренажера такого устройства нет.

– Устройство это, – сказал Деньков назидательно, – и есть «фривил». Только не free will, как ты подумал, а free wheel. Свободное колесо. В самом созвучии этом и скрыта истина. Freewheel is the only free will possible[8].

Слова Денькова ударили меня как обухом – я даже поднял руку, заслоняясь от чего-то… Но было поздно. Истина проникла в меня, будто свет в темный подвал.

– Что такое наш ум? – спросил Деньков. – Тренажер без фривила или велосипед?

Я молчал.

– Мы живем в трансе, – продолжал Деньков, – и сами воспроизводим мучающий нас мир. Здесь ты прав. В обычном состоянии ум жестко соединен с маховиком бытия, и педали создают своего крутильщика. Но почему ты решил, что у нашего ума нет возможности свободного хода? Или, фигурально говоря, черного хода с этой живодерни?

– Ты про «тайный черный путь»? – вырвалось у меня.

Я сам не знал, что это – просто повторил выражение, слышанное краем уха в одной из лондонских гостиных. Так якобы называлось учение, которому следовали истинные хозяева мира. Тогда я решил, что это такая же байка для дебилов, как давосское сосание адренохрома – но слова про черный ход показались мне интересным совпадением.

– Примерно, – ответил Деньков.

Похоже, он знал больше, чем говорил.

– В чем же заключается этот тайный черный путь?

– Я отвечу вопросом на вопрос, – сказал Деньков. – Когда ум неподвижен, каковы его свойства и качества?

– Присутствие, – ответил я.

– Присутствие? – переспросил Деньков с недоумением.

– Я могу сослаться на Раману… – начал я.

– Скажи своему Рамане, – перебил Деньков, – что так называемое «присутствие» уже есть движение ума. Присутствуя, ум создает пространство присутствия и его свидетеля. Когда ум не крутит педали и не позволяет педалям крутить его, никаких свойств и качеств у него не остается. Из всех мудрецов это видел только Будда.

– А что тогда остается?

Деньков улыбнулся.

– Знаешь, почему никто и никогда не видит Бога?

– Почему?

– Потому что кроме Бога ничего нет. Но он себя так не называет. Мало того, он не пытается себя осознать и увидеть, чтобы не пришлось этого «себя» отрисовывать, а потом хоронить. Когда у людей возникает желание посмотреть на Бога, появляется то, чего видеть нельзя, и те, у кого это не выйдет. Об этом, в сущности, весь «Дао Дэ Цзин».

– Так, – сказал я, – и что дальше?

– Страшнейшее преступление против Бога, – продолжал Деньков, – это создание его ментальной репрезентации. Не потому, что она оскорбляет Господа, а потому, что уводит от него в дуалистическую иллюзию. Древние называли это идолопоклонством. По сути, про Бога можно сказать только одно – он есть.

– Это я понимаю, – ответил я.

– Разве? Ты хочешь услышать, что останется, если перестать крутить педали. Но самим этим вопрошанием ты давишь на педали так, что сразу уезжаешь от истины. Неужели не ясно?

– А как не крутить? – спросил я. – Как поставить ум на трещотку?

– Мне не нравится слово «трещотка», – ответил Деньков. – Ум и так всегда на трещотке – трещит не умолкая. Если не хочешь говорить «фривил», есть красивый русский термин – вольнобег. Единственная свобода воли и есть вольнобег. Внутренний побег начинается не тогда, когда ты не хочешь крутить педали творения, а тогда, когда они больше не могут крутить тебя.

– Ты говоришь загадками, – сказал я. – Что это значит на практике?

– Я не могу объяснить понятнее, – ответил Деньков. – Могу только показать. Господь меня призывает. Решил я перестать крутить педали, и знаю уже, как. Видел во сне.

– Что с тобой случится?

– Почти как у этой лисы на велосипеде. Если будешь рядом со мной, у тебя тоже все выйдет. Поедешь зайцем.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – улыбнулся Деньков.

– Гайд Парк подойдет?

– В Лондоне мы на такую передачу не выйдем, – ответил Деньков. – Тут мрака и лжи слишком много. Давай, братец, завершай дела – и двинем на север. Как откатим от Содома верст на двадцать, найдем тихую рощу – и…

– Я умру?

Деньков развел руками.

– Покину мир?

Он поднял бокал с красным – и тихонько звякнул им о горлышко бутылки.

– Ты разве покидаешь этот звон, когда он перестает звучать?

– Так что произойдет?

– Заманался чичвархен за шмот пояснять, – ответил Деньков звонкой лондонской пословицей. – Увидишь сам.

Конечно, я согласился.

Деньков лично измерил длину моей ноги – и обещал подготовить велосипеды. Мы договорились встретиться утром в пятницу. Я завершил неотложные дела и потратил четверг на то, чтобы написать этот аффидавит. Оставляю его среди своих бумаг вместе с завещанием.

Сердце мое знает, что я не вернусь в офис.

Если у этих строк появится заинтересованный читатель, пусть он попытается сам пережить описанное мной. Наверно, это легче сделать на таком же тренажере.

Повторю то единственно достоверное, что может быть сказано:

FREEWHEEL IS THE ONLY FREE WILL

POSSIBLE

Если пойдешь по этому пути, крути сосредоточенно и мощно, брат. Успокой ум и слушай тело. Если Господь захочет, он дарует тебе свободу колеса и воли – и ты, быть может, ощутишь Вольнобег.

Ну а нет, хоть ноги подкачаешь. Разницы по большому счету никакой. Особенно на длинной дистанции.

Раскрою последнее и тайное, что открыл мне Деньков. Господь, сказал он, завещает сей остров тем, кто обретет Вольнобег – ибо здесь этот путь был явлен миру.

До встречи в свете и духе!

Примечание Переписчика

Банкир Деньков и мультименеджер Акурков были убиты самокатной бомбой при выезде из лондонского поместья Денькова. Багровый самокат сдетонировал, когда они проезжали мимо на велосипедах.

На лицах покойных застыли светлые улыбки, изумившие коронеров и полицейских. Преступление осталось нераскрытым.

Деньков завещал свои средства специально созданному им фонду благоустройства одиноких кошек «Аврора». Сама кошка Аврора была усыплена во время многолетнего судебного процесса с наследниками Денькова, оспорившими завещание через лондонских юристов.

Когда я дочитал этот таинственный манускрипт (во сне я понимал его до последней буквы), бородач забрал книгу и сказал:

– Теперь ты знаешь, как крутить умно… Освой и обдумай. Но знай, что это не предел. Есть окончательное учение. Оно проще и выше. Только ты к нему пока не готов.

Нас опять повели крутить педали. Я держал глаза закрытыми, следил за ощущениями в теле – и небывалые смыслы открывались моему духовному взору…

Потом, так же неожиданно, как в первый раз, я проснулся.

***

В этот раз я запомнил, что в манускрипте шла речь о вращении педалей на таинственных рамах. Я помнил также – одновременно с чтением мы практиковали само это деяние. Рамы с педалями стояли в ледяном сумраке Чистилища рядом с темницей.

Кручение это имело высокий и почти неуловимый смысл – его и раскрывал манускрипт. Я не мог воспроизвести прочитанного, но хорошо запомнил горний свет, мерцавший перед моим духовным оком: спокойное и исцеляющее сияние истины, подобное солнцу в витраже…

И еще, кажется, повествователь рассказал о встрече с богиней или нимфой, открывшей ему тайное знание через любовь… Видимо, это указывало на постижение не через ум, а через сердце. Я дал себе слово поразмыслить над этим.

Следовало еще раз вопросить Ломаса о верном пути и обратиться затем к гримуару. Но прежде надо было найти лабораторию Эскала. От этого зависела моя жизнь.

К счастью, дело оказалось несложным.

Я обнаружил тайное помещение по тому самому запаху навоза, который сгущался в моих покоях уже много дней.

Смрад особенно усиливался в комнате с портретами Скалигеров и камином. Сначала я думал, что вонь приносит со двора. Потом допустил, что сквозит через камин. Но скоро стало ясно – источником запаха служит… просторный стенной шкаф.

Он был пуст, и его назначение казалось непонятным. В нем мог спрятаться вооруженный кинжалом телохранитель, убийца или голая женщина, пережидающая визит соперницы. Да и сам Эскал смог бы некоторое время скрываться здесь от восставшего народа.

Я отворил дверцы и осмотрел шкаф.

Его внутренняя стенка была собрана из крепких досок. На одной поблескивала странная металлическая шляпка с чем-то вроде оттиска печати. Она была небольшой, размером с монету в один скудо, и я подумал, что это узорчатый шуруп, оставленный мебельщиком вместо клейма.

Я уже видел подобный узор, но никак не мог вспомнить, где именно. Потом я случайно глянул на свои руки и увидел такую же гравировку с крестом в ромбе на одном из колец Эскала.

Я считал его печатью для сургуча. Мне и в голову не пришло, что это на самом деле ключ.

Я вставил кольцо в оттиск. Металлическая шляпка ушла в дерево, и я смог повернуть ее. Деревянная панель отворилась внутрь, и сразу стало ясно, где источник вони. Такого, подумал я, не бывает даже в конюшне, где изредка убирают.

Вход в лабораторию был найден.

Сама лаборатория оказалась большой комнатой со множеством верстаков, заставленных колбами и ретортами. Они смутно поблескивали в полутьме, и я не мог разглядеть, что внутри.

Огонька свечи в моей руке было достаточно лишь для того, чтобы понять – здесь есть все необходимое для алхимии, приготовления ядов и кто знает каких еще опытов.

Запах перебродившего навоза был невыносим.

Источником его оказалось плохо прикрытое ведро, заполненное этой субстанцией. Я открыл слуховое окно и две потолочные вытяжки, брезгливо поднял источник зловония и вынес его – сначала из лаборатории, а потом за дверь своих покоев. Затем я позвонил в колокольчик.

Я поступил так, поскольку не знал, что сказать слугам. Сквозь глазок я увидел, как Луиджи (почему-то на вызов пришел он, а не Никколо) забрал ведро и унес.

Я испытал облегчение – хоть маленькая, а победа. Такую, учили древние философы, следует одерживать каждый день. Когда комнаты проветрились, я вернулся в лабораторию, зажег лампы на стенах и начал осмотр.

Первым делом я обнаружил верстак, где Эскал изготавливал маски. Он выглядел примерно так, как я предполагал.

Деревянную доску покрывали обрывки бумаги, среди которых стоял античный бюст Аполлона. Здесь же был флакон с лаком, кисти и краски.

Думаю, что греческий бог в заговоре не участвовал – просто голова его была размером точно с человеческую. Лицо Аполлона стало черным от втертого воска, а глаза были обведены глубокими царапинами, словно кто-то пытался вырезать их ножом. Рядом стояло блюдо с полосками рисовой бумаги, пропитанной клеем – такую продают в Венеции.

Стало ясно, как Эскал делал маски – он наклеивал эти полоски на покрытый воском лик Аполлона одну за другой, а потом, когда из них собиралась маска, прорезал в ней необходимые отверстия ножом. Довольно кропотливое занятие. Потом роспись – и лак.

Здесь же был письменный прибор, чернильница и несколько очиненных перьев. Я взял перо, макнул в чернильницу и провел по клочку бумаги еле видную голубую линию.

После этого я заметил на кусочках бумаги, разбросанных по верстаку, нанесенные тем же голубоватым составом значки. Что-то вроде египетских иероглифов. Еще на бумажках были комбинации древнееврейских букв.

Эскал писал на слоях бумаги заклинания особым раствором, поэтому его маски и обладали такой силой. Но было непонятно, как он переносил в маску жизненный дух – следов крови на верстаке я не нашел.

Видимо, Эскал уносил готовую маску с собой и проводил окончательный ритуал над телом жертвы. Но это я теперь умел сам, и даже не нуждался в бумажной волоките. С другой стороны, платье жертвы я подделать не мог – секрет этого искусства, несомненно, скрывался в начертанных на бумаге знаках и символах.

В общем, трудно было сказать, кто обладал большим искусством – я или покойный. Мастеров вообще не следует противопоставлять друг другу. Это дело тупой и завистливой черни.

Эскал, однако, не продвинулся на духовном пути слишком далеко. На это указывала, например, большая пентаграмма, начертанная на полу мелом. Такие рисунки – удел дилетантов, впервые взявших в руки магический трактат, или инквизиторов, фабрикующих улики. С другой стороны, я знал, что можно быть новичком в одних областях магической науки и мастером в других.

Следующая находка озадачила меня сильнее.

Главный рабочий стол Эскала занимал почти всю стену. Именно перед ним я обнаружил навозное ведро. Сперва я избегал этого места из-за сгустившихся там миазмов, но воздух в конце концов очистился окончательно, и я решился подойти.

Столешница была накрыта длинным куском полотна. Сняв его, я увидел четыре реторты на подставках. Перед каждой была табличка с номером: 1, 2, 3, потом почему-то сразу 5. Здесь же лежал большой открытый журнал, исписанный почерком герцога.

Реторты заполняла святая вода – немного ее еще оставалось в церковном серебряном чане с крестом возле стола. Отверстия реторт были затянуты бычьим пузырем для герметичности.

Внутри сосудов плавало нечто непотребное – не то чехольчики, не то кожицы со слизью. С первого взгляда они вызвали во мне отвращение, напомнив сделанное из бараньей кишки приспособление для разврата, которое заставила меня надеть покойная Юлия.

Признаюсь, я сразу почувствовал в этом зрелище что-то недоброе – и сердце не обмануло. Но разобраться в найденном мне удалось только через несколько дней. Помог лежавший рядом с ретортами журнал.

Эскал вел в нем алхимический дневник. Шифра он не использовал, но понять его заметки было нелегко. Во-первых, дурной почерк. Во-вторых, записи совершенно точно не предназначались для других. Эскал фиксировал обстоятельства, даты и цель своих опытов, пользуясь загадочными сокращениями.

В журнале много раз встречалось слово MEV. Оно обозначало цель опытов Эскала. В некоторых местах, однако, вместо MEV было написано MEC.

Сперва я решил, что это имена духов, которых Эскал вызывал с помощью своей пентаграммы. Но ни в одном из кодексов таких имен не оказалось. Ближайшим по звучанию был злой дух MERAB, обитавший где-то на Кавказе. Кодекс, где я нашел это имя, не сообщал про кавказского духа ничего конкретного, кроме того, что приманить его могла разлагающаяся коровья туша.

Мне показалось странным соседство пентаграммы с ретортами – духов не тревожат, чтобы поймать потом в стекляшку. Такое бывает только в арабских сказках.

В ретортах делают гомункулов.

Мой учитель-сарацин рассказывал коечто об этом искусстве. Но оно процветает в сумрачной Германии – у нас в Италии я не сталкивался с этим колдовством ни разу.

Я вспомнил вопросы, которые как бы в шутку задавал Капо на заседании Совета Десяти.

«Про свои тайные опыты ты тоже рассказал на исповеди?»

«Как дела в лаборатории?»

«Еще не вырастил Великого Исполнителя Желаний?»

Великий исполнитель желаний. Magnus Executor Votorum. Вот что значит MEV…

Я сразу понял и значение слова MEC. Термин «Votorum» относится к духовным обетам, высоким помыслам и так далее. А если под желаниями понимать наши страстишки и похоти, то их Великий Исполнитель будет называться «Magnus Executor Cupiditatum». Видимо, Эскал сам не знал, каким аспектам своей замысловатой души он собирался потакать…

Magnus Executor.

Не та ли это сущность, к которой и должен привести меня мой гримуар?

Подобное казалось невероятным. Одно дело создавать талисман для вызова духа – и совсем другое выращивать гомункула в пробирке…

Или мне так кажется по недомыслию? Ведь пути алхимии неисповедимы.

Была ли связь между опытами Эскала и его желанием заполучить кодекс? Или мы, как в случае с переменой облика, шли к одной цели разными путями?

Значит, наше столкновение было неизбежным?

Я чувствовал, что ответ на все эти вопросы спрятан в журнале Эскала. Просидев над его закорючками несколько вечеров, я стал постепенно понимать, чем он занимался за столом с ретортами.

«Заказать кожаные оболочки кораблем из Азии. В Венеции мягких нет… Я постиг, что простая баранья кишка может заменить гнилую лошадиную матку, на которой настаивает фон Гогенхайм. Венеция подтверждает. Это сильно упростит процедуру».

Я понял в этой ранней записи почти все.

Фон Гогенхайм – таково было мирское имя Парацельса, изучившего секреты порождения гомункулов.

Кожаные оболочки – другое название guanti d’amore, защитных чехольчиков, покрывающих срамной уд и препятствующих деторождению. Они, видимо, и плавали в ретортах. Меня чуть не стошнило, когда я догадался, что у них внутри.

Следующая понятная мне заметка, судя по дате, была сделана еще до моего знакомства с Юлией.

«Нужен снаряд для стяжания эмульсии. Идеально подходит J. Вызвать на утренний прием. Покинуть ванную в ее облике. N. спрячет тело в склепе».

А через несколько страниц я наткнулся на запись, оставленную Эскалом в тот самый день, когда я остановил паланкин Юлии на Каменном Мосту:

«Лоренцо клюнул – и даже притворился смазливым мальчишкой. Скоро узнаем, как он меняет облик…»

Видимо, Эскал думал, что Лоренцо делла Лýна так и живет в своем веронском доме – и попросту меняет маски, прикидываясь то мной, то Ромуальдо. Учитывая привычки самого Эскала, такое предположение было естественным. Верно говорят мудрецы – глядя на мир, мы видим только собственные отражения…

Дальше было еще интересней.

Вот что записал Эскал в день моего свидания с Юлией на балконе.

«Встреча с Лоренцо. Он способен принимать чужое обличье не хуже меня. Но облик венецианца Марко отчего-то дается ему легче, чем роль юноши-любовника… Эмульсии должно хватить на пять реторт. Сегодня же призову духа».

На той же странице было добавлено:

«Дух сошел. Зачатие свершилось, но лишь в одной реторте. Возможно, в остальных четырех это произойдет позже, но сейчас зародыши мертвы. Опыт надо будет повторить».

Реторт на столе было четыре. Пятая отсутствовала.

Теперь я понял, что произошло на самом деле.

Эскал знал – на свидание пришел не Ромуальдо, а некто, принявший его облик. Он думал, что это великий Лоренцо делла Лýна… Вот, значит, какие девочки нравились герцогу – зря я принял его нежность на свой счет. Или фальшивая Юлия так дрожала и извивалась, чтобы похитить как можно больше семени?

С какой целью?

Впрочем, это я уже знал. Пронумерованные реторты с отвратительными зародышами ясно показывали, что делал Эскал. Он пытался вырастить гомункула.

Но почему таким необычным способом?

Я долистал журнал почти до конца – и наконец мое усердие было вознаграждено. Я наткнулся на страницу, исписанную целиком. Читая ее, я испытывал нарастающий ужас: Эскал будто воскрес из мертвых, чтобы ответить на все мои вопросы по-порядку.

Если боги или демоны разрушат мою память.

Тайное знание фон Гогенхайма таково: для зачатия Исполнителя требуется семя живого утопленника, способного переноситься в пространстве, менять облик, говорить с Луной и трансмутировать материю в золото. Но важнее всего другое – он должен владеть божественной силой творения.

После зачатия гомункул должен питаться живым теплом не меньше сорока дней. В жертву гомункулу следует принести великого мага, которому он обязан рождением. Тогда гомункул станет Исполнителем.

Таковы условия.

Корнелий Агриппа добавляет, что зачатие может предшествовать обретению волшебных сил, но они должны быть развиты полностью перед обращением к Исполнителю. Даже с этой поправкой найти источник пригодной эмульсии трудно.

Древние владыки воспитывали подобного героя в специальной темнице, и сразу после зачатия убивали, опасаясь его могущества.

Описанными качествами в наши дни может обладать лишь хозяин великого гримуара. Это и есть Лоренцо Лунный. Dominus Temporis мне поможет.

Dominus Temporis? Это еще кто? «Владыка Времени». Но у времени нет владык. Видимо, речь не о человеке, а о субстанции. Приворотное зелье, которым Эскал хотел воспользоваться? Возможно, я даже знаком с ним сам – просто не слышал такого шифра. В наших науках это бывает сплошь и рядом.

Через несколько дней – новая запись.

Судя по тому, что зачатие в четвертой реторте произошло, моя догадка верна. Лоренцо украл лицо Ромуальдо точно так же, как украл лицо Марко. Надо собрать его эмульсию второй раз и сорвать с него все маски вместе с жизнью. Припасем хорошей отравы. Говорят, семя усиливается, если сразу после сбора его источник умирает в муках.

А вот здесь Эскал ошибся. И понятно, почему. Герцог убивал всех, чей облик принимал – и потому думал, что я поступил с Ромуальдо так же. Эскалу даже не пришло в голову, что скопированный может остаться живым.

Последние записи в журнале подтверждали мою догадку.

У меня появилась маска молодого дурака и флакончик его семени. Можно смело выкинуть и то, и другое. Зато у Юлии в склепе добавился сосед по вечности, такой же безликий, как она.

Ромуальдо оказался самим собой. Просто ходоком по служанкам. Но как это понимать? В прошлый раз он совершенно точно был личиной великого мага.

А кто тогда Марко?

Обсудить с Венецией.

Бедный юноша погиб в склепе зря. Хотя возможно, что прикинувшийся Юлией Эскал вознаградил его перед этим за беспокойство.

Еще через неделю Эскал дописал следующее:

Я разделил эмульсию на пять частей и пытался получить пять гомункулов – они часто гибнут на ранней стадии, и я надеялся, что выживет хоть один.

Но не решила ли Бездна, что я хочу вырастить сразу пять Исполнителей? Видимо, допускается только одно зачатие.

Тогда опыт удался полностью.

Гомункул в четвертой реторте растет. Завтра следует поместить сосуд в живое тепло. А пока придется познакомиться с этим Марко лично. Его таланты могут быть нам полезны.

Я не знал, что такое «живое тепло».

Мне пришлось перенестись во Флоренцию и провести несколько часов в любимой книжной лавке, прежде чем я нашел ответ в старом кодексе, разъяснявшем редкие термины алхимии.

Гомункула после зачатия следовало поместить в «мягкую печь» и питать «живым теплом» (или «живым огнем»). А означало это возвышенное словосочетание… бадью с навозом.

В той же лавке нашлась книга «Опровержение Парацельса», где шла речь о тонкостях науки. Там приводились мнения Парацельса, с которыми автор спорил. Уточнялось, что не свежий, а именно преющий навоз лучше всего подходит для создания живого тепла – такого, чтобы не сжечь зародыш. Но навоз ни в коем случае не следует смешивать с мужским семенем, как делают шарлатаны. Наоборот, реторта должна быть надежно запечатана.

Оказывается, германских алхимиков называли «навозниками» именно из-за того, что они выдерживали свои колбы в дерьме. Некоторые еретики даже смешивали с ним свое семя, надеясь получить доступ к божественным тайнам. Видимо, влияние тамплиеров и вольных каменщиков. У них подобные ритуалы в большом ходу.

И лишь додумав эту необязательную мысль, я вспомнил про ведро с протухшим навозом, запах которого столько дней отравлял мне жизнь.

Похоже, реторта номер четыре и была скрыта в этом ведре. А я отправил его на помойку…

Возможно, впрочем, что к лучшему. Гомункул, конечно, главное волшебное наследство Эскала, но для чего мне оно? Я не знаю, что с ним делать. Зачем мне чужие шкафы со скелетами, если я боюсь даже собственного гримуара?

Смутная тревога, однако, не давала мне покоя.

Я подумал, что надо посовещаться с духом-покровителем и заодно дать Мойре денег.

И еще, конечно, следовало перевернуть страницу гримуара. Я отчего-то страшился. Но откладывать было еще страшнее.

***

Ломас выслушал мой рассказ молча.

– Теперь все понятно, Маркус.

– Что вам понятно, адмирал?

– Вспомните прочитанное…

Ломас вынул из лежащей перед ним папки лист бумаги с распечаткой (я догадался, что он возник в тот самый момент, когда адмирал эту папку открыл).

Тайное знание фон Гогенхайма таково: для зачатия Исполнителя требуется семя живого утопленника, способного переноситься в пространстве, менять облик, говорить с Луной и трансмутировать материю в золото. Но важнее всего другое – он должен владеть божественной силой творения.

После зачатия гомункул должен питаться живым теплом не меньше сорока дней. В жертву гомункулу следует принести великого мага, которому он обязан рождением. Тогда гомункул станет Исполнителем.

– Вспомните, Маркус. Гримуар сначала превратил вас на несколько минут в утопленника. Затем – пусть на весьма поверхностном уровне – обучил всему перечисленному. Ну а Эскал совершенно серьезно собирался принести вас в жертву, заполучив гримуар.

– Вы хотите сказать, что в этом и заключалась цель моего обучения?

– А в чем еще?

– То есть я нужен был просто как… э… как…

– Как порчелино, – сказал Ломас. – Кажется, так это называется у вас в высокой алхимии?

Я почувствовал, как краснеют мои щеки.

– Вероятно, – продолжал Ломас, – гримуар обучил вас этим волшебным навыкам именно для того, чтобы стало возможным зачатие гомункула по методу Парацельса. Эскал как раз владел этим методом – и готовил приход Исполнителя.

– Для себя?

– Вот это пока не ясно. Я не понимаю, где сейчас Лоренцо делла Лýна. Думаю, он тоже участвует в этой истории.

– Гомункула создал Эскал.

– Не уверен, что гомункул должен был достаться ему, – отозвался Ломас. – Иначе так и произошло бы. Вместо этого гримуар потребовал от вас убить герцога и занять его место.

– Да, – сказал я. – Но ведь именно кодекс свел меня с Юлией на Каменном Мосту, когда Эскал принял ее облик. Вы хотите сказать, Эскала тоже использовали?

– Вероятней всего. Вас – как стройматериал. Его – в качестве повивальной бабки.

– Но кто тогда истинный хозяин гомункула?

– В этой истории много неясного… Давайте подождем и посмотрим.

Но я не мог успокоиться.

– То есть Марко нужен был только для того, чтобы зачать гомункула? Все его обучение великим искусствам – просто трюк?

– Это, конечно, похоже на поэтическое возмездие, – ответил Ломас с улыбкой. – Марко поступает со своими учениками примерно так же. Но порчелино может победить хозяина, как это вышло у Марко с сарацином. Не спешите с выводами. Скажите лучше, как продвигается ваша моральная реабилитация?

– Вы имеете в виду ветрозону?

Ломас кивнул.

– Проваливаюсь туда каждый припадок, – сказал я. – Иногда вижу во сне. Подолгу кручу педали. Можно сказать, живу там вторую жизнь… Прочел священный трактат контекстной религии. Не скажу, что полный бред – там есть интересные мысли – но явно какой-то машинный апокриф. На Марко, однако, прочитанное действует иначе.

– Как именно?

– Он не помнит деталей. Не понимает абсурда. Для него это чтение – таинственный, возвышенный и лишь частично понятный опыт, получаемый в Чистилище. Некая небесная наука, преподаваемая спасающимся. Он считает, что за него помолился святой исповедник, и теперь во время припадков он искупает свои грехи…

– Вот, – поднял палец Ломас, – это и есть вера! Но Марко – человек с христианским бэкграундом. Не возникает ли культурно-конфессиональный конфликт?

– Никакого конфликта нет. Марко полагает, что изучает нечто неизвестное земной Церкви, но дополняющее ее учение. Для него это очищение, необходимое перед тем, как грешникам дозволено будет узреть божественные истины. У него остается ощущение восторга, глубины и причастности к великой тайне. Точного содержания и смысла Вольнобега он не помнит.

Ломас кивнул.

– Запомнить текст не позволяет локальная идентичность, – сказал он. – Половину понятий в Аффидавите нельзя импортировать в средневековый ум, не разрушив его. Но сеть неплохо находит баланс.

– Верно, – согласился я.

– По-моему, – продолжал Ломас, – на Марко надвигается серьезный экзистенциальный кризис.

– То есть?

– Марко верит, что исцеляет в Чистилище свою душу. Но он по-прежнему занят черной магией, трансмутациями и убийствами. Он все еще считает себя учеником гримуара. С другой стороны, он начинающий адепт Вольнобега.

– Да, – сказал я. – А в контекстной религии есть другие священные тексты?

– Есть, – ответил Ломас. – «Книга Атлета». Написана через много лет после Аффидавита – уже не сетью, а живым адептом Вольнобега. Она, на мой взгляд, гораздо лучше подходит для средневекового ума. Но эффект непредсказуем.

– Что мне теперь делать?

– Как что. Вы все еще учитесь у гримуара. Продолжайте обучение, Маркус. Это ваше основное занятие. Когда вы в последний раз переворачивали страницу?

– Давно, – сознался я. – Очень давно.

– Почему?

– Был занят. Приют Согрешивших и Кающихся, я там это… семинары веду. Потом Венеция. Ну и вино пью от нервов, конечно. А гримуар требует трезвости.

– Чего вы тянете?

– Гримуар велел утвердиться на троне. У меня нет уверенности, что это уже произошло.

Ломас засмеялся.

– Такой уверенности у вменяемого властителя не появится до смерти. Думаю, причина ваших колебаний именно во внутреннем конфликте. Марко боится своего гримуара…

Я знал, что Ломас прав. Я действительно избегал гримуара после того, как начались мои эпилептические припадки. Похоже, я всерьез надеялся на спасение в Чистилище, но не отдавал себе в этом отчета.

– Это верно, – ответил я. – Боюсь. Но дело не только в этом. Профетесса в Венеции сказала, что настоящий гримуар до сих пор у Лоренцо. Теперь мне непонятно, что за книга у меня.

– Вам следует перевернуть страницу, Маркус. Сделайте это, как только вернетесь в Верону. Немедленно.

– Хорошо, – сказал я.

– Что еще скажете по поводу своей контекстной веры? Уже не как Марко, а как Маркус?

Я пожал плечами.

– По-моему, Вольнобег мало чем отличается от большинства религий. Седатив для трудящихся. Люди майнят гринкоин, думая, будто спасают душу, а бенефициары потирают волосатые руки. Хотя какие руки, сердоболы же в банках… Но в целом то же самое, что происходило последние пять тысяч лет.

– Возможно, – сказал Ломас, – в социальном смысле вы правы. Но религия обитает глубже. Последние пять тысяч лет люди не просто майнили гринкоин, а еще и спасали при этом души.

– Вы в это верите?

– Я выбрал в это верить, – ответил Ломас. – Потому и стал епископом. Ваш кейс важен для меня не только потому, что вы мой лучший оперативник. Это еще и тест моей веры.

– Вот как, – сказал я. – Постараюсь крутить сосредоточенней.

– Вы, Маркус, здесь не так важны, – ответил Ломас. – С вами мы договоримся – если, конечно, ваш мозг не исчезнет из банки. Мне важна судьба Марко. Посмотрим, чем кончится приключение для вашего аватара…

– По-моему, все понятно, – сказал я. – Чтобы Исполнитель проснулся, Марко должны принести в жертву. Это следует из журнала. Разве не так?

– Не обязательно самого Марко, – ответил Ломас.

– То есть?

– В средневековых трактатах важны дословные формулировки. Исполнителю должны принести в жертву великого мага, которому он обязан своим рождением. Возможно, это вы. А возможно, имеется в виду Эскал. Он тоже подходит под описание.

– Разве?

– Подумайте. Гомункул обязан своим рождением Эскалу точно так же, как и вам.

– Допустим. Но разве Эскал великий маг?

– Уж посерьезней вас.

Я ощутил обиду.

– Это как сравнивать. Эскал, например, не мог делать золото…

– Он просто не хотел, – ответил Ломас. – У него для этого были вы.

Похоже, начальник меня провоцирует… Или нет?

Ломас, конечно, понимал, что со мной происходит – и наслаждался.

– Не заводитесь, – сказал он. – Великими магами можно назвать и Эскала, и нашего Марко. Исполнитель обязан своим появлением Эскалу в той же степени, что и вам. Вы предоставили, так сказать, жизненную энергию. А Эскал у гомункула – мать и повивальная бабка. Но есть еще один великий маг, которому гомункул обязан рождением.

– Кто же это?

– Лоренцо делла Лýна.

– А он тут при чем?

– Смотрите, – сказал Ломас. – Если бы гримуар не достался вам вместе с домом, вы не изучили бы тех искусств, которые перечислил Эскал, и не смогли бы предоставить ему алхимическую эссенцию. Проследите причинно-следственные связи. Все случилось именно благодаря Лоренцо.

– Ну, если рассуждать так, то да.

– Может быть, есть кто-то еще, к кому это условие может быть отнесено. Я думаю, оно специально сформулировано Парацельсом максимально расплывчато.

– С какой целью?

– Чтобы возникла внутривидовая конкуренция и естественный отбор. Любого из колдунов, толпящихся вокруг реторты, можно принести в жертву. И каждый может стать хозяином Исполнителя.

– Интересно, – сказал я. – Профетесса в Венеции объявила, что Лоренцо жив.

– Вот именно, Маркус. Возможно, он выскочит из-за кулис и предъявит свои права.

– Я бы не возражал, – ответил я. – Но уже поздно.

– Почему?

– Я выкинул гомункула.

– То есть, Маркус?

Я рассказал про навозный запах, преследовавший меня много дней, про бадью с перепревшим конским дерьмом и про «мягкое тепло» из флорентийского трактата.

– Я все это видел, – ответил Ломас.

– Понимаю. Но я подумал, что вы могли не соотнести…

– Я соотнес. Вы абсолютно уверены, что в этом ведре был гомункул?

– На столе отсутствовала одна реторта. По номеру – та самая, где он зародился. А для питания гомункула теплом требовался преющий навоз, ведро с которым стояло на полу. Я в нем, конечно, не рылся. Взял и вынес на лестницу.

– Подождите делать выводы, – ответил Ломас. – Даже если гомункул был в ведре, это ничего не значит. Избавиться от таких существ непросто. Они обладают удивительной живучестью и магической силой. Возможно, сам гомункул и направлял ваши действия…

– То есть он сбежал? Но к кому?

Ломас пожал плечами.

– Я думаю, эти вопросы разъяснит гримуар. Переверните страницу, Маркус.

– Хорошо, адмирал, – сказал я. – А припадки? Когда они прекратятся?

– Надеюсь, не скоро, – ответил Ломас. – Хочется верить, что Марко спасет свою душу. И заодно вас.

– Вы имеете в виду мою душу или мозг?

– И то, и другое. Очень не хотелось бы, чтобы ваш мозг исчез из банки.

– Мне тоже, – ответил я. – Насколько я к этому близок?

– Не знаю, – сказал Ломас. – Думаю, с пропавшими клиентами бутика происходило примерно то же, что с вами. Они бродили в близких местах и сюжетах. Совсем скоро, Маркус, станет ясно, где именно они сделали роковой шаг… Но вас мы постараемся защитить.

***

Я пришел в себя.

Пахло граппой. Золотой череп Ломаса глядел на меня со своего постамента. Я знал теперь, что мне следует сделать. Перевернуть страницу гримуара.

После встречи с духом стало ясно – меня удерживала не мудрая осторожность, а страх. Он никуда не исчез и сейчас. Но появилась сила перешагнуть через него.

Только один из создателей должен остаться. Поединок решит все.

Прочитав это, я понял, отчего так боялся подойти к кодексу. Я догадывался в глубине души, что новая запись решит мою жизнь и смерть. Но пока моя судьба не была объявлена, оставалась надежда. А сейчас…

Я вышел из комнаты, где хранился гримуар. Мойра подметала коридор рядом с дверью. Увидев меня, она сказала:

– Господин! Вам письмо.

Я взял у нее узкий конверт, запечатанный лиловым сургучом. На нем была вытеснена звезда Соломона и две изящно переплетенные буквы «L». Конверт благоухал духами. Похоже на любовное послание.

Кто, интересно, влюбился в чернокнижника Марко?

Я добрался до конца коридора – и вдруг замер. До меня дошло наконец, чья это печать.

Лоренцо делла Лýна.

Я видел тот же оттиск на купчих и расписках, когда покупал дом. Но я никак не ожидал увидеть его на письме, поэтому мне потребовалось столько времени, чтобы понять очевидное.

Я надорвал бумагу. В конверте была карточка из твердой бумаги. На ней – изящный рисунок фиолетовыми чернилами: рыцарь с плюмажем на шлеме, с копьем наперевес, несся вдоль турнирного барьера.

– Мойра, – начал я, – кто тебе…

Она стояла у меня за спиной в другом конце коридора. Но повернуться к ней лицом мне так и не удалось – в середине движения моя голова закружилась, какая-то злая волна прошла по всем моим членам, и я повалился на пол.

У меня мелькнула мысль о быстром и сильном яде, которым могла быть пропитана бумага.

Но это был не яд. Падая, я видел коридор и стоящую в его конце служанку с метлой – но еще до того, как я коснулся пола, все преобразилось.

Метла в руках Мойры удлинилась и стала рыцарским копьем. Оно, словно волшебный рычаг, подняло ее с пола, облекло в светлые латы и усадило на возникшую в воздухе лошадь. Я понял, что вижу рыцаря с карточки.

Одновременно коридор, где убиралась Мойра, как бы раздвинулся и раскрылся, став ночной ареной.

Я лежал на ее песке. Видно было как днем – в небе сияла полная луна. На трибунах сидели зрители.

Но это были не люди, а тени.

Великие владыки Рима, императоры и папы, маги и короли, древние первосвященники, вожди, пророки. Вся слава мира собралась в этих руинах. Былая слава, угасшая и развеянная, ставшая тенью и сном…

После того, как я попал в Чистилище и убедился, что душа бессмертна, я часто размышлял, чем услаждают себя великие существа, покинувшие мир. Теперь я знал. И не только знал, а сам выступал перед ними в цирке.

Сколько их собралось… Это я дал им возможность ненадолго воскреснуть. Впрочем, не только я – еще постарались Лоренцо и лунный свет.

Я не просто так вспомнил про Луну. Над императорской ложей серебрился штандарт с ее диском, и я чувствовал на себе взгляд Селены. Богиня тоже пришла на меня посмотреть… Или на своего ученика и моего соперника? Где она – в ложе? На небе? Ave, Selena…

Всадник навел копье и поскакал в мою сторону. Я знал – это Лоренцо делла Лýна, и сейчас он сделает со мной то же самое, что я сотворил с Эскалом.

И лишь тогда я понял, что на самом деле происходило, пока я учился у гримуара. Вернее, полагал, будто учусь.

Профетесса Совета Десяти сказала, что Лоренцо жив и гримуар у него. Теперь я знал, как такое могло быть.

Я даже не видел еще настоящего кодекса. Книга, которой я подчинил свое сердце и ум, была обманкой. Опытному чернокнижнику Лоренцо ничего не стоило похитить ее из моей сумки, когда я пытался перенести ее в другое место. С тех пор я верил, что гримуар желает по какой-то причине оставаться в его доме. А дальше не требовалось особого колдовства – Мойра просто вписывала приказания в амбарную книгу.

Остальное сделала моя вера.

Я был нужен Лоренцо ровно для того, для чего мне требовался Григорио и остальные бедняги, превращенные мною в золото. Расходный материал. Жеваная бумага для масок… Лоренцо обманул меня с гримуаром точно так же, как я обманул Эскала.

Мне следовало всего лишь зачать гомункула для его опытов, избавить его от герцога – а потом сгинуть от костыля собственной служанки…

Вернее, от ее копья.

И вдруг я пережил то же волшебное чувство всесилия, что посетило меня, когда я создал маску из лица поверженного Эскала.

Возможно, меня действительно обучали магии, чтобы погубить. Но ведь обучили же! Я и правда мог переноситься в пространстве, менять облик и говорить с богами. Точно так же мои ученики, становившиеся золотыми истуканами, действительно способны были трансмутировать человеческую плоть в золото. Только наставник рассказал им не все. Но это в духовных традициях – обычное дело.

Лоренцо подарил мне собственную силу, чтобы принести меня в жертву и создать гомункула. Поэтому мне и довелось познакомиться с его покровительницей Селеной. Но теперь я уже обладал этой силой и мог принести в жертву его самого. Я знал, что происходит. Мы были равны.

Я даже не сделал попытки подняться на ноги – но за миг до того, как копье Лоренцо коснулось моей головы, превратился в яму на пути его коня.

Не могу объяснить, каким именно способом я это сделал. Способа не было. Я просто взял и стал ямой – глубокой и широкой, заросшей травой, влажной от недавнего дождя, с болотцем жидкой грязи на дне. Это «просто взял и стал» и было главным секретом магии, которой обучил меня фальшивый гримуар.

Конь Лоренцо заржал и поднялся на дыбы, пытаясь остановиться, но было поздно. Всадник провалился в меня, как мертвая птица в охотничью сумку, и я сомкнул над его головой свои влажные края.

Я стал земляным мешком, поглотившим врага. Черным пузырем земли, червивым желудком, сжимающимся вокруг глупого конника…

Вот только никакого конника уже не было.

Лоренцо стал водой. Он просочился сквозь мои поры и ушел вниз, во тьму, где я не мог до него дотянуться. Но я ощущал его присутствие – и тут же сделался подземным огнем, страшным дыханием ада, поднимающимся сквозь трещины земли.

Я понял, что Лоренцо устрашился. Несмотря на свое могущество, он боялся ада как все колдуны – и вспомнил о возмездии, как только припекло. Он стал паром и понесся вверх по тем же порам, по которым только что удирал из земляного мешка.

Но он не мог оставаться газом, поднявшись над поверхностью земли – его развеял бы ветер. Он превратился в орла, взмыл в небо и нацелился на огненную саламандру, спрятавшуюся под папоротником.

Откуда здесь саламандра, подумал я с недоумением. И тут же понял, что это я сам.

Оказывается, Лоренцо мог не только менять форму.

Он способен был придавать ее и мне, то есть видеть меня удобным для себя способом. Когда я сделался огнем и жаром, он увидел меня как огненную ящерицу, и сила его видения была такой, что я ею стал. А как только это случилось, на мне сомкнулись его когти. Он оторвал меня от земли и понес ввысь.

Я помнил пару греческих сказок, слышанных от воспитателя-монаха, где описывались подобные поединки. Теперь, вероятно, мне следовало стать сетью. Или, еще лучше, пущенной из лука стрелой. Но Лоренцо тоже знал эти басни – он не разжимал хватку, и боль от его когтей не давала мне поменять форму. Он не собирался попадать в мою историю. Он держал меня в своей.

Могущество противника превосходило мое, но в нашем поединке была одна чудесная странность.

Мы перемещались в пространстве, низвергались под землю и взмывали под облака. Мало того, ночь уже сменилась днем. Но все это время мы каким-то образом оставались в самом центре арены.

Когда луну сменило яркое солнце, амфитеатр превратился в выбеленную веками руину с ветхим серым навесом. Смотревшие на нас тени сделались невидимы. Но я знал, что глаза древности по-прежнему следят за схваткой со всех сторон.

Лоренцо хотел поднять меня к солнцу. С каждым взмахом крыльев мы взмывали выше, и орлиные когти все глубже погружались в мою плоть. Еще немного, и они дотянутся до сердца…

Но если Лоренцо способен менять реальность, подумал я, это доступно и мне. Я не в состоянии принять другую форму из-за его когтей, но могу, например, стать тяжелее…

За несколько мгновений я стал увесистым, как мраморная плита, и Лоренцо начал терять высоту. Его крылья удлинились, но я сделался еще тяжелее, потом еще и еще – и мы понеслись вниз. Только у земли Лоренцо наконец разжал когти, и я сразу же превратился в солнечный блик, прошедший сквозь дырявый навес амфитеатра.

Рядом со мной на песке дрожало множество таких же пятен света – и, хоть Лоренцо знал, чем я стал и где меня искать, он не мог выделить меня из мерцания солнечного дня. Тогда он сделался облаком, закрывшим солнце.

Мне пришлось стать неприметным сухим листом на арене, и дальше, вероятно, он загнал бы меня в одну из сказочных ловушек, сделав зернышком, а себя – какой-нибудь окончательной курицей, но, пока он был облаком, я понял, как его погубить.

Лоренцо, хотел он этого или нет, продолжал обучать своего врага магии даже во время поединка. Если он мог увидеть меня как саламандру, я мог увидеть его как…

Облако, закрывшее солнце, чуть походило на согнувшегося человека. Я заставил себя узнать в нем скорчившуюся Мойру, и вместо арены вокруг немедленно возник коридор нашего веронского дома.

Мойра нависла надо мной. Одной рукой она держала меня за горло, а другую занесла над моим лицом. Я знал, что удар расплющит мою голову. Но за миг до того, как ее ладонь врезалась в мой нос, я сделал невозможное.

Я превратился в пергамент с рассыпанной по нему тинктурой. И как только Мойра коснулась коричневого порошка, ее рука срослась с ним и началась трансмутация.

Она погибла не сразу – мы успели обменяться множеством мыслей. Мы были настолько прозрачны друг для друга, что нам не требовалось открывать для общения рот.

«Ты победил, – сказала Мойра. – Ты убил меня».

«Я защищался, – ответил я. – Кто ты на самом деле, Лоренцо? Ты мужчина или женщина?»

«Ты видел меня в моем настоящем обличье».

«Лоренцо всегда был женщиной?»

«Да».

«Поэтому он… Она не могла зачать Исполнителя из собственного семени? И понадобился я?»

«Ты на редкость догадлив, венецианский жулик. Не прошло и вечности, как ты понял… Но есть еще один участник, и он сильнее меня. Встречи с ним ты не переживешь…»

«Кому должен достаться Исполнитель?»

«Ему. Или тебе».

«Кто мой соперник?»

«Узнаешь, когда он придет за гомункулом».

«Вряд ли он его получит, Мойра. Я нашел лабораторию Эскала. Гомункул отправился на помойку вместе с навозным ведром».

«Не спеши с суждениями, – ответила Мойра. – Гомункул жив. Мы используем его силу даже сейчас. Он следил за поединком – и выбрал победителя сам…»

«Ты хочешь сказать, это не я тебя одолел, а гомункул решил, кого из нас принести в жертву?»

«Именно так. У Исполнителя всегда много родителей. Один становится хозяином, остальные жертвами. Я долго думала, что хозяйкой буду я. Но ошиблась…»

«Ты подделывала надписи в гримуаре, Мойра?»

«Их вписывала я, но это истинный гримуар говорил с тобой через мое посредство.

Именно он обучил тебя магии. Теперь кодекс твой».

«Где он?»

«Найдешь без труда, когда фальшивая книга исчезнет».

«Что будет с тобой? Ты рухнешь в Чистилище?»

«Полагаешь, оно существует?»

«Я знаю, что оно существует, – сказал я. – И путь к спасению лежит через него…»

«Ты собираешься спастись? Или жаждешь высшего могущества?»

«Я… Я не знаю… А вдруг это одно и то же?»

«Интересно, – ответила Мойра. – Это очень интересно. Гримуар твой, Марко. Я увижу, чем все кончится, через твои глаза».

Ветры уже свистели в ее металлических легких.

«Страшись Венеции, – сказала она. – Они пришлют свои черные ладьи и убьют тебя…»

«Я им нужен».

«Так думали многие. Бойся гостя с часами и косой».

«Кто это?»

«Господин времени…»

Я тут же вспомнил, что в записках Эскала упоминался Dominus Temporis. Я полагал, это какая-то алхимическая субстанция. Мойра, однако, выразилась по-итальянски: signore del tempo. Речь определенно шла о человеке или духе.

Но мне не удалось об этом спросить. Я перестал ощущать присутствие Мойры. А потом понял, что лежу в коридоре своего веронского дома, и меня прижимает к полу многофунтовая золотая статуя. Наш беззвучный разговор длился всего несколько мгновений.

Золотая старуха замерла в нелепой позе – одна рука уперта в пол, другая подвернута. Коекак я вылез из-под нее и поднялся на ноги.

Мойра… На моих глазах выступили слезы – я понял, как мне будет ее не хватать.

За время, проведенное в веронском доме Лоренцо, я успел сродниться со старой служанкой. У меня, по сути, не было никого ближе, а теперь судьба отобрала и ее. Увы.

Главные женщины в нашей жизни – вовсе не молоденькие сучки, жеманно сдающие нам за золото свою клоаку, а эти вот тихие незаметные старухи, чистящие наше жилище, приводящие в порядок одежду и ухаживающие за нами как когда-то родители… Они куда больше достойны любви и заботы, но мы слишком глупы, чтобы понимать это, пока они живы.

Я вспомнил, как приносил Мойре свежеотчеканенные дукаты – всегда больше, чем требовалось для хозяйства, чтобы старушка могла отложить на черный день. Она так трогательно благодарила, а теперь черный день действительно пришел – но все золото мира бесполезно. Точнее…

Бедняжка стала золотом сама – словно отдавая долг.

Я понимал, что все еще думаю о Мойре как о служанке – отсюда и слезливое умиление. Истина, познанная умом, всегда доходила до моего сердца медленно (возможно, именно поэтому я и мог до сих пор жить на белом свете).

Но случайные улыбки судьбы меня не радовали. Вот на полу еще сто двадцать фунтов свободы, и что? Даже пилить не стану.

Все-таки не зря я иду духовным путем, подумал я – мирское меня уже не тешит. Достижения на тайном пути, однако, тоже не вдохновляли – а они были, и еще какие… Мойра дала мне последний великий урок, и я его усвоил.

Теперь я мог превращать в золото кого угодно без возни с пробирками и ретортами.

Проще всего, конечно, трансмутировать продажных девок, тем более, что они обычно жирные. Только лучше не сажать сверху. Трудно вылезти и можно повредить уд… А в какой момент превращаться в пергамент? Надо обдумать схему. Венецианцам об этом незачем говорить. Пусть для них все остается по-прежнему.

Мой ум уже строил понемногу житейские планы. Конечно, впереди открывалась уйма возможностей, и прежде они свели бы меня с ума – но сейчас сердце мое оставалось холодным.

Следовало первым делом забрать гримуар.

Я вернулся в лабораторию. Книга, столькому научившая меня, исчезла. Наваждение, созданное Мойрой, бесследно развеялось после ее смерти.

«Найдешь без труда», – сказала она. Что имелось в виду?

Я вошел в ее комнату, увидел висящую на спинке стула шаль, в которую она куталась в промозглые зимние дни, и сердце мое пронзила боль. К счастью, рыться в вещах не пришлось.

Я услышал тихий скрежет и стук.

В зеркальном столике для туалета (такой ведь надобен и старушке-служанке – женщина скорее умрет, чем признается себе, что стала старой и безобразной) дергался правый ящик, будто кто-то запер в нем кошку.

Я открыл его. Там лежала книга в кожаном переплете с вытесненной «А». Она походила на мой гримуар, только была очень тонкой. Я взял ее в руки – и ощутил волну тепла, словно и впрямь поднял живое существо.

Кодекс был совсем легким. Он, похоже, состоял из одного переплета… Я откинул обложку.

Внутри оказалась единственная страница из тонко раскатанного золота. Сперва на ней были заметны только мелкие неровности и блики. Потом в ее центре стали по одному появляться зеленоватые знаки.

Сначала – большое «А». Следом – цепочка букв обычного размера. Казалось, невидимая рука пишет их прямо перед моим лицом:

ну вынь меня из дерьма, скотина.

У тебя пять минут.

***

За пять минут, конечно, я не успел.

Гримуар – я говорю про настоящий кодекс с единственной золотой страницей, а не Мойрин альбом – перенесся со мной в резиденцию Эскала без возражений. Мойра действительно умерла и никак теперь не могла помешать.

Я пошел было в лабораторию, потом вспомнил, что гомункула там нет – и дернул ленту у двери, вызывая слуг. Сделав это, я нервно глянул в зеркало. На меня смотрел Эскал.

Вскоре пришел Луиджи.

– Где ведро? – спросил я.

– Вы хотели поменять шубу, господин? – спросил он. – Ее сейчас собирают. Потребен навоз невинных юных кобыл. Таких в Вероне мало, поэтому ищем по всему городу.

Мне потребовалось усилие, чтобы понять – он говорит о лошадях.

Луиджи сказал «невинных юных кобыл» вместо обычного «puledra», как называют маленькую лошадку. Да еще эта «шуба». Парень изъяснялся словно алхимик. Может, Эскал учил его тайному знанию? Что я вообще знал о венецианском лодочнике? Ясно было одно – это приставленный ко мне Советом Десяти шпион.

Луиджи сообщил, что реторту из поганого ведра не выбросили, как я опасался (или надеялся, я сам уже не понимал).

– Новая шуба пока не нужна, – сказал я. – Просто отмой реторту и принеси.

Луиджи сморщился.

– Боюсь, ваша светлость расстроится…

– Что случилось?

– Отмыть ее будет сложно.

– Отчего же?

– Бычий пузырь, отделявший святую воду от шубы, лопнул. Шуба… проникла внутрь реторты и коснулась гомункула.

– Когда это случилось?

– Не знаю. Похоже, уже давно.

– Гомункул жив?

– Жив, – ответил Луиджи. – Но, кажется, очень зол.

Я не стал спрашивать, почему он пришел к такому выводу – можно было показать свое невежество.

– Как это допустили?

– Мы… Мы не знали. Нам велено не входить в чертог созидания. Случившееся заметили, когда начали чистить ведро. Мы можем сменить пузырь, но не знаем, как правильно поменять святую воду и отмыть гомункула.

Мне стало смешно. Потом страшно. Я понял, что гримуар имел в виду вовсе не ведро с навозом.

– Принеси реторту сюда, братец, – сказал я. – Перед этим очисть ее снаружи, чтобы не смердела, и опусти в ведро со святой водой. Новое ведро, я имею в виду. Не пытайся проникнуть внутрь реторты. Я сделаю дальнейшее сам.

Я рисковал, делая такое распоряжение, поскольку не знал тонкостей метода. Но если внутри реторты была святая вода, пусть даже грязная, это казалось безопасным. Тем более что сам зародыш потребовал вынуть его из дерьма.

– А навоз? – спросил Луиджи. – Нам готовить новую шубу?

– Готовьте, раз уж начали.

– Сколько их будет нужно?

– Одна или две, – сказал я наугад. – Не раньше чем через десять дней. Держите запас на конюшне.

Через час в дверь моих покоев постучали.

Когда я открыл ее, никого из слуг в коридоре уже не было. Зато перед дверью стояло деревянное колодезное ведро. Чистое и новое. Но от него все равно слегка тянуло навозом.

В ведре была вода – вероятно, принесенная из близлежащей церкви. В воде поблескивала реторта с коричневой жижей.

Так. Повивальной бабкой гомункула я еще не был. Но все когда-нибудь приходится делать в первый раз. Я поднял ведро, перенес его в лабораторию и поставил на алхимический верстак.

Следовало обратиться к гримуару. Я спрыснул руки цветочными духами и открыл книгу. На золотой странице замерцала веселыми бликами зеленая надпись:

где новая реторта? Принеси чистую!

Все необходимое, к счастью, было под рукой.

Я взял пустую реторту, заполнил ее святой водой из чана и приготовил бычий пузырь со жгутом, чтобы перевязать горлышко. Потом достал первую реторту из ведра.

Мембрана из пузыря внешне казалась целой. Она и была цела – ослабла прижимавшая ее к стеклу тесьма. Но этого хватило. Внутрь реторты попало столько навоза, что сквозь коричневую жижу нельзя было ничего разглядеть. Я откупорил сосуд и осторожно вылил его содержимое в чистый медный таз, стоявший на верстаке.

Где-то в середине процедуры реторта в моих руках дрогнула, и мне показалось, будто в таз вывалилась полупрозрачная горящая ватка. Я говорю «показалось», потому что не видел ее ни секунды в обычном смысле. Она как бы мерещилась моему боковому зрению, когда я отводил глаза, но опустить на нее внимательный взгляд я не мог – она тут же исчезала.

Она горела, да – но не обычным земным огнем. Это было странное призрачное пламя, голубые и красные отблески которого отдавали в моем животе холодом и жутью. В виске запульсировала непривычная боль.

Спазмы ее были острыми, быстрыми и совершенно невыносимыми. Я чувствовал, что они вот-вот расколют мой череп. Существовал лишь один способ эту боль победить.

Следовало впустить ее в себя и позволить ей раскрыться. Я уже догадался, что со мной пытается говорить незнакомая сила, и именно мое нежелание слушать превращает ее речь в боль.

Я перестал сопротивляться – и голова сразу прошла.

«Не смей на меня пялиться. Промой меня святой водой…»

Я не слышал этих слов. Но я понял сказанное.

Стараясь, чтобы комочек горящей ваты не вывалился из таза, и одновременно избегая на него глядеть, я вылил грязную воду и заменил ее чистой.

«Повтори три раза…»

Голос не был мужским или женским. У него вообще отсутствовали знакомые качества – он представлялся мне голым смыслом, сверкающим в моем разуме. Все так же отводя взгляд, я сделал как было велено.

«Налей святой воды в чистую реторту…»

Я наполнил реторту.

«Закрой мембрану…»

Значит, гомункул не собирается внутрь? Но зачем тогда реторта? Впрочем, разберемся.

Я обтянул стеклянную горловину бычьим пузырем, обрезал его края и обвязал их жгутом. Как только я закончил, реторта в моих руках дрогнула, и я ощутил, что отдающий жутью огонь уже внутри.

«Никогда не смотри на меня, пока реторта у тебя в руках… Иначе разобьешь».

«Хорошо…»

Непонятно как, но я ответил.

Теперь я не только слышал обращенную ко мне речь гомункула, но мог общаться с ним.

«Поставь сосуд на треногу…»

Я опустил реторту на металлическое кольцо.

«Отойди от стола и подними глаза…»

Сначала мне показалось, что в реторте нет ничего кроме святой воды. Но это было не так.

Не то чтобы я увидел гомункула. Глядя на реторту, я различал только границу воды с воздухом и фрагмент стены, искривленный водяной линзой.

В стеклянном сосуде, однако, находилось что-то еще – не видное глазу, но ощутимое. Оно как бы царапало мой дух и цепляло за живот. Нечто похожее бывает, когда рыбья чешуйка застревает между десной и зубом – ее не ощущаешь, но она весьма раздражает, если провести по ней языком.

Я несколько раз моргнул, пытаясь привести чувства в порядок – и мне показалось, будто я вижу что-то красное. Я широко открыл глаза, и краснота исчезла. Я зажмурился, и тогда…

Нельзя сказать, что я увидел его сквозь веки. Скорее это походило на зрительный отпечаток ночного выстрела из аркебузы – вспышку можно созерцать еще долго после того, как порох сгорел.

Розовые облака. Развалившийся на них светящийся человечек, нечеткий и приблизительный, словно сделанный из множества разноцветных бликов.

Лицо его менялось, представляясь мне то женским, то мужским, то детским. Оно не делалось отчетливым и окончательным ни на миг. Я не мог рассматривать гомункула – мог лишь припоминать, каким он только что был. То же касалось и его позы.

Ничего не могу сказать про его истинный размер – не с чем было сравнить, кроме миражных облаков вокруг. Я даже не мог с уверенностью сказать, что Исполнитель находится в реторте. Но он, несомненно, был с ней связан. Я чувствовал его присутствие и мог с ним общаться.

«Ты уже познал меня достаточно, – сообщил гомункул. – Не пытайся рассмотреть яснее, или навредишь своему внутреннему оку».

«Кто ты?»

«Я Алеф».

«Кто дал тебе это имя?»

«Допустим, твой покойный друг Эскал. Он повесил бирку с этой буквой на реторту».

Бирки я не видел – видимо, ее сняли слуги, когда очищали сосуд. Гомункул назвал Эскала моим другом. Значит, его не обманула маска.

«Ты дух гримуара? Это ты говорил со мной через кодекс? Или Мойра?»

«Хорошо, что напомнил, Марко. Принеси гримуар и положи у моего дворца».

Через минуту я вернулся в лабораторию с гримуаром в руках – и опустил его на верстак перед ретортой (другого дворца я не заметил). Книга задрожала и растворилась в воздухе.

Я испугался.

«Что ты сделал с гримуаром?»

«Только один должен остаться, ты помнишь?»

«Да».

«Это относится не только к дерущимся за гримуар колдунам. Это относится и к самим гримуарам. Их было три. Остался один».

Гомункул, видимо, учел фальшивую книгу, с помощью которой я убил Эскала. Верно, я велел слугам ее сжечь.

«Но теперь не осталось вообще ни одного!» – ответил я.

«Ошибаешься. Я и есть гримуар. Такова моя истинная форма».

«Прежние были обманом?»

«Они тоже были истиной. Даже та книга, открыв которую, Эскал увидел смерть. Но три истины не нужны рядом. Это проявления одного и того же, и теперь они ни к чему. Гусеница не должна жить одновременно с бабочкой».

«Ты хочешь сказать, что ты и есть истина?»

«Да».

Смелое заявление. Но начинать теологические дебаты не стоило.

«Я верил гримуару как не верил никому», – сказал я.

«Точно так же верили Лоренцо и Эскал».

«Они ждали, пока я сделаю за них грязную работу».

«Это не умаляет их веры».

«Эскал даже не видел гримуара».

«Он верил в него, потому открыл принесенную тобой книгу. Вы все создали меня вместе».

«Почему ты выбрал меня?»

«Я еще никого не выбрал. Это впереди».

«Ты выберешь меня?»

«Возможно. Все-таки своя кровиночка…»

После этого ответа я услышал – вернее, ощутил – какое-то уханье. Он смеется, понял я. Он умеет шутить.

«Я умею все, глупый. А если чего-то не умею, то быстро учусь. Потому меня и зовут Великим Исполнителем».

Думать и говорить – это при общении с гомункулом было одно и то же.

«Теперь ты в моей власти?» – спросил я.

«Это ты в моей», – ответил гомункул и опять заухал.

«Но ты исполнишь мое желание?»

«Да».

«Почему тогда ты говоришь, что я в твоей власти?»

«Именно поэтому».

Возможно, он прав, подумал я. Попавший под власть желаний зависит от силы, способной их исполнить. Вполне осмысленный аргумент…

«Попасть под власть своихжеланий – огромная привилегия, – отозвался гомункул. – Большинство живет и умирает под властью чужих. И даже этого не знает…»

Тут, конечно, он был прав.

«Погаси лампы, – продолжал гомункул. – Мне надо отдохнуть, и тебе тоже. Обдумай как следует, чего ты хочешь попросить. Я буду появляться перед тобой во сне».

«Когда ты исполнишь мое желание?»

«Я призову тебя, как только придет срок»

Я знал, что Исполнитель сказал правду. Даже если Мойра подделывала записи в гримуаре, это ничего не меняло. По сути, со мной всегда говорил он.

***

Исполнитель счел, что мне надо отдохнуть. Я, естественно, понял это по-своему и ушел в пьяные бесчинства, пытаясь забыться. Но получалось плохо.

Во время запоя я беззастенчивым образом пользовался маской Ромуальдо, совратив нескольких девок во Флоренции, где его не знали в лицо. В Вероне такого делать не стоило. В нашем городе живут религиозные люди, и с таинством воскресения лучше не шутить.

Заодно выяснилась – вернее, подтвердилась – любопытная особенность личин Эскала.

Вместе с домом герцога я унаследовал его падучую. Припадки случались со мной, когда я носил его маску. Они были частыми, поскольку я проводил в ней почти все время (за исключением визитов в Приют Согрешивших и Кающихся, где я учил в своем настоящем облике). Если я надевал вторую маску поверх личины Эскала, припадок случался все равно.

Но мне было не до конца понятно, страдаю ли я теперь падучей на самом деле, или это просто воздействие маски. Болезнь эта не имеет особых симптомов и проявляет себя лишь во время припадка.

Маска Ромуальдо помогла это выяснить. Она тоже была связана с недугом – обычным для молодого повесы французским насморком (французские ублюдки почему-то называют его «итальянским»). Он появлялся у меня (вернее, у Ромуальдо) всякий раз, когда я принимал его обличье, и проходил без следа, как только я снимал маску.

Это меня не удивляло, потому что при перемене личины менялось и все мое телесное естество. Ромуальдо имел значительно большую любовную снасть чем та, что была у Эскала, поэтому мне казалось естественным пользоваться для подобных утех его обличьем, тем более что перенестись во Флоренцию было секундным делом.

Однако болезнь Ромуальдо развивалась, и скоро из-за острого жжения мне стало трудно использовать его личину для телесных радостей – несмотря на всю его пригожесть и молодость. Это лишний раз показывало, как зыбко все мирское.

В маске Эскала было, конечно, известное удобство. Мне не приходилось искать юных красоток – они приходили сами на утренний прием в ванной. Но мера наслаждения, доступная Эскалу, была, увы, значительно меньше, чем возможная в случае Ромуальдо, и это вызывало философскую печаль: человек, думал я, до самой смерти борется за торжество своих похотей, не замечая, как рассыпается под ветром времени сам каркас его пороков.

Что есть человеческий удел? Тянуться к сладкой виноградной лозе губами в то самое время, когда чресла и живот сочатся гноем… Впрочем, это отмечали еще античные мудрецы – обычно по дороге из кабака к мальчикам.

Насколько выше грязных и липких сладостей земли было спокойствие невовлеченного ума, познанное мною на рамах Чистилища! Я сомневался даже, что их уместно сравнивать.

Так чего тогда желать? Разве есть наслаждение или радость, которые не обернутся в скором времени болью?

Не могу сказать, что я ничего не хотел. Похоти то и дело озаряли поглотившую меня бездну своими зыбкими зарницами – но я уже не верил их обещаниям. Страсти обманывали, как рыночные цыгане: выдавали натертую ваксой клячу, скачущую от впрыснутого в нее клизмой вина, за игривую молодую лошадь.

Чего я, собственно, хотел?

Власти над миром?

Только не этого. Даже у веронского герцога была такая куча дел и забот, что они отнимали половину дня. Да и вечера редко бывали свободны: в Вероне постоянно возникали заговоры, и приходилось лично пытать заговорщиков. Насколько тяжелее станет эта ноша, когда под моей пятой окажется весь мир…

Богатство?

Чем больше твое стадо овец, тем быстрее ты седеешь от воя волков. Я мог получить любое количество золота и знал, что счастье и душевный покой нельзя за него купить. Когда в нищете размышляешь о богатстве, кажется, что это осуществимо. Но жизнь отчего-то превращает «свободу от забот», которую якобы можно купить за большие деньги, в ежедневный страх этих денег лишиться…

Вечная юность? В известном смысле она у меня уже была – вместе со своими непристойными радостями и французскими бедами. Но что есть юность? Пора, когда все главные удары, пинки и плевки судьбы еще впереди… Разве это благо?

Вот наказывают плетьми двух простолюдинов. Кому из них лучше – тому, кто только лег на козлы, или тому, кому осталось претерпеть всего пару последних ударов? Вопрос философский, если доверить его уму, и совсем несложный, если решать его будет поротый зад.

Что в ней хорошего, в юности? Да, состарившись, мы завидуем молодым, но это ведь не счастье молодости. Это лишь одна из бед старости. А когда мы юны, мы редко бываем счастливы. Скорее наоборот – для многих нет времени страшнее.

Надевая разные маски, я постиг, что состав крови в разные годы различен. Юноши весьма страдают от сомнений, неуверенности в себе и неспособности контролировать свои чувства. Любой прыщ на носу повергает девушек в такие муки, которых не описать. Молодые красавчики подвержены этой болезни в той же мере. Я испытывал подобное, когда надевал маски Ромуальдо и Юлии.

Быть женщиной мне не нравилось. Во-первых, в женской маске я заметно глупел. Во-вторых, однажды я надел маску Юлии, чтобы развлечься с симпатичным трубочистом, а у нее начались месячные, и это наполнило меня таким отвращением к женскому естеству, что больше к ее личине я не прикасался.

Бессмертие?

Звучит заманчиво. Но не самое ли это страшное проклятие из всех? Мой наставниксарацин любил повторять, что нет ни одного существа, способного пережить ночь. С утра мы уже другие, а за несколько лет успеваем измениться до неузнаваемости…

Каждое утро все, чем мы были прежде, превращается в тонкую ниточку памяти. И любой император, любой папа, любой грозный владыка, если разобраться, есть просто вытаращенный на мир глаз, подвешенный на этой ниточке… Что же тогда бессмертие, как не долгая память о содеянном? Может, праведнику она и в радость, а людям нашего склада такого лучше избегать.

С телесной точки зрения бессмертие казалось вполне достижимым через своевременную смену масок – но излечить этим лекарством томление своего духа я не мог.

Обязанности веронского властителя и связанный с их отправлением ежедневный разврат делали меня мрачным и пустым. Я отдыхал душой только в Приюте Согрешивших и Кающихся, обучая молодежь алхимии.

Юношество – это как бы мы сами, еще не погрузившиеся в смерть. Конечно, все существа, имеющие тело, бредут в ее хладные воды – но одни стоят в них по щиколотку, другие по колено, третьи по горло. И когда стоишь в смерти по щиколотку, часто кажется, что и впрямь ходишь по воде.

Любой властитель, однако, знает – стоящие в смерти по щиколотку часто умирают раньше тех, кто вроде бы ушел в нее по плечи… Подобное примиряет с человеческим уделом, поэтому пожилые князья любят посылать в бой юных героев.

Быстрые и цепкие умы. Блестящие глаза, смешные вопросы, грубые непристойности, от которых покатывалась вся аудитория… В молодом веселом обществе я оживал и начинал шутить. Иногда я даже играл своим ученикам на лютне – ту самую мелодию из моего детства.

Мне хотелось передать молодым алхимикам что-то полезное, какую-то хорошую и надежную житейскую мудрость на все времена, но я сразу вспоминал о дате очередной трансмутации, и настроение портилось. Приходилось признать – и тут в моей жизни тупик.

В общем, ни бессмертия, ни вечной юности, ни богатства, ни власти над другими я не хотел – хотя бы потому, что эти радости (пусть даже фальшивое их отражение) были доступны мне и так. Менять на них душу не стоило.

Следовало поговорить с духом-покровителем – он мог дать мудрый совет. Но я медлил, полагая, что в таком важном деле надо до последней возможности полагаться на свое сердце.

Беда в том, что оно молчало.

За время раздумий со мной случилось несколько припадков падучей – и каждый раз я успевал прожить целую небольшую жизнь.

Крутя педали на морозном воздухе Чистилища, я вглядывался в собственную душу и приобретал странный опыт, не похожий ни на что земное… Полностью вспомнить загробную мудрость после пробуждения я не мог. Дух мой, однако, делался от этих упражнений спокойным и бесстрастным.

Последний из моих припадков оказался самым чудесным. В Вероне он был коротким – слуги почти сразу привели меня в чувство. В Чистилище же прошло целых три дня. Два я крутил педали на морозе. На третий день бородатый муж принес мне новую книгу и сказал, что теперь я готов узреть окончательную мудрость.

Я прочел этот кодекс в обычном месте под лампой, где божественное слово почему-то особенно отзывалось в сердце – и запомнил его гораздо лучше. Возможно, оттого, что он оказался совсем коротким. Смысл его был неожиданным, но доступным повседневному рассудку. Мне удалось восстановить по памяти почти все, кроме нескольких темных слов и странных имен.

Вот что я вынес из Чистилища.

КНИГА ВАСИ АТЛЕТА

О крути, кручине, мастерстве Вольнобега и тайне бессмертия.

1. Я, Вася Атлет, сидел на Приморской крытой при цезаре Судоплатонове, а как того вальнули, пыхтел под Мощнопожатным. За то время сменились у нас петухи Гитлер, Крикан, Шпыр, Коготь Пятый и Хвостокол. Был у меня червонец за езду на телеге в пьяном виде, да кума накинула еще семь за лошадь-нечиповку. Судили так: у нас тут Семнадцатая Приморская, вот и у тебя пусть столько же будет.

Весь срок я совершенствовал свою круть по Аффидавиту.

Сейчас вижу, что наставление это духоподъемное, но обычному уму не очень внятное. Оно учит, как уйти в Вольнобег после смерти и вдохновляет на высокие мысли.

Я же постиг, как освоить Вольнобег при жизни – и пишу это поучение для простых и светлых душ. Читай его после Аффидавита, но не сразу, а когда притрешься к раме и поймешь тщету и злобу мира.

2. Умный крутила делит кручение на дольнее и горнее.

Дольнее кручение – это кручение мирское. Так крутят лохи. Это значит, что вертишь ногами на автомате, а умом пребываешь в другом месте и размышляешь, как тебя развели по беспределу и кинули.

3. Если поначалу не можешь иначе, склоняй мысли так: по беспределу нас кинули не тогда, когда посадили на раму, а в тот день, когда мы здесь родились.

Не крутить я не могу, потому что уже сижу на раме. Все, кто в блатном отказе, будут чалиться на ветрянке пока не выйдут на крутилово и не открутят свое. Петухи заодно с кумой, и верить никому нельзя. Жизнь наша в том, чтобы сперва крутить, а потом подохнуть.

4. Крутя и размышляя так день и ночь, поймешь тщету поползновений и испытаешь великую печаль. От нее только сможешь перейти к кручению горнему. Ибо сердце и дух надобно прокалить на огне страдания.

5. Горнее, или умное кручение – это когда крутишь сначала от головы к ногам, а потом от ног к голове. Сперва практикуй так: как вверху, так и внизу. Затем так: как внизу, так и вверху.

Поясню за это подробно.

6. Как крутить от головы к ногам.

Сначала специально опускаешь ум в ноги. Это значит – тщательно отслеживаешь движения ступней. За опору можно взять любую ногу или сразу обе.

Сперва отмечаешь поворот за поворотом. Потом в каждом повороте различаешь два такта – вниз и вверх. Затем четыре такта – вперед, вниз, назад и вверх.

Некоторые делят четвертинку еще надвое, и так насколько хватает различающей силы. Но для успеха практики довольно четырех тактов.

7. Теперь ты крутишь не только ногами, но и умом. Каждый поворот педалей – маленькая жизнь. Упал – поднялся. Поднялся и снова вниз. Склоняй ум так: то же будет со мной всю вечность, пока не соскочу с гребаной рамы.

8. Укрепившись в этом, много раз испытай Вольнобег ног. Это значит, внезапно отпусти педали и ощути всем телом, каково не крутить. Пребывай так, пока в груди не зашевелится змея следующей мысли, и тогда начинай крутить на четыре такта, отслеживая ноги, пока змея не уползет. Повтори много раз.

Постигни, что движение ноги есть круть, а движение мысли есть кручина.

Отсюда начнется умное кручение.

9. Как крутить от ног к голове.

Сперва надо понять вот что. По милости божьей на рамах в тюрячке есть Вольнобег, и мы можем на время остановить круть. По божьему попущению в голове Вольнобега изначально нет – и остановить кручину мы не умеем. Все хотят, но никто не может, потому что трудно наладить борьбу с самим собой и победить голову той самой головой, над которой нужно одержать победу. Когда начинаешь умствовать, как ее успокоить и просветлиться, тоже крутишь землицу, хотя думаешь, что крутишь уже себя.

Перестать крутить землицу можно только с помощью хитрых уловок. Объясню коротко, как наладить начальный Вольнобег ума.

10. Отпусти ненадолго педали и ощути, каково не крутить ногами.

Потом начни крутить умно – сперва на два, затем на четыре такта. Как полностью в них вовлечешься, кручина в уме исчезнет, но ты о том не узнаешь, потому что ум твой будет полностью занят крутью.

Резко и внезапно перемести внимание от ног к голове и сердцу. Узрей, каков ум, когда не сокрушается за беспредел.

Ничего не ищи и не жди, иначе начнешь придумывать это сам. Переходи от одного к другому смиренно и просто.

У тебя будет секунда, а потом ум сокрушится вновь. Успей увидеть, каково не крутить умом. Узрев, поймешь, что так бывает.

Если практиковать усердно и неотступно, сможешь понемногу в этом «так бывает» поселиться. Это есть порог истины. Ты ее не видишь, но она на тебя уже смотрит.

Только это. Повторяй много раз.

Полезно привязать умное кручение к внешнему сигналу наподобие гудка трубы или зовущей на обед рельсы.

11. Беспредел бывает земной и небесный.

Круть есть вращение педалей ногами. Кручина есть вращение землицы умом.

Постигни, что дух крутит кручину так же, как ноги крутят педали. Но педали мы вертим по земному беспределу – когда велит кума, а кручину – каждую минуту, если не спим. Ум заводит кручину сам, как только отвлекается от четырех тактов. И никуда от того не сбежать.

Вот это и есть сотворенный над тобой небесный беспредел. А кто так сделал и зачем, есть тайна беззакония.

12. Увидь ясно, как крутишь землицу своей кручиной. Практикуй так: когда кручины нет, и крутить нечего. Это и есть тот Остров Духа, что обещал нам Господь. За земные же острова пусть бьются те, кто стяжает земное.

Бескукушники из Нигерии и пираты из Сомали не есть наши братья в духе, хоть носят на шее колесо и зовут себя фривильщиками, ибо цель их – не спасение, а город Лондон. Но с петухом и кумой об этом не спорь.

Помни: молчать в кумчасти не зашквар, а кумчасть ныне всюду. Зло же не от молчащих, а от согрешающих ртом. Не соблазняйся их речами и пением. Кому в этом мире дозволено кукарекать, тех незачем слушать.

13. Теперь следи за собой и замечай, когда крутишь землицу, а когда педали. Если практикуешь правильно, сперва перестанешь кручиниться за земной беспредел. Потом постигнешь беспредел небесный и заплачешь.

Однако не ожесточайся сердцем. Следует ежедневно умягчать дух добротой, за которую не воздастся.

14. Тренируйся так: все, чего боишься или хочешь – не твое. Так тебя крутит землица. Разводка в том, что от страха и надежды ты как лох начинаешь крутить ее в ответ. Надеешься приехать к тому, о чем тебя накрутили мечтать, хотя рама твоя приделана к земле, и никто здесь еще не перебрался никуда, кроме как на три метра вниз.

Когда люди молодые, они думают, что будут ехать долго-долго, все рассмотрят, поймут и разрулят. Когда старые, понимают, что приехали очень быстро, при этом отнюдь не стронулись с места и видели только забор, а руль был приварен к раме.

А хоть бы и стронулись. Куда б ты ни просочился, там тебе и помирать. А помирать хоть через сто лет, но все равно прямо сейчас, и никто еще не исхитрился по-другому. Постигни это до конца – и поймешь, где ты на самом деле.

Посему не бери мирского в голову и избегай умственного гноя. А если какая шлында потребует определиться, с кем ты – с гопниками или с жопниками, отвечай ей со смирением так: я – со скелетами во гробах, и ты, бедная, тоже, просто тебя глючит по дури, вот ты до сих пор и кривляешься.

Это называется проблеваться и протрезветь.

15. После этого можешь практиковать Вольнобег даже сойдя с рамы.

16. Если у тебя есть мечта, отнеси ее на помойку – но так, чтобы не видели мусора. Вольнобежец тот, кого не закатало. А тот, кого крутит землица, есть земляк.

17. Пусть мертвые хоронят своих спикеров, завернув их в свою повестку. Не ходи в их совет и не оспаривай их дурь, иначе они возьмут тебя с собой.

18. Помни о тормозе.

В голове у тебя изначально нет Вольнобега, зато есть тормоз. Не бойся тормозить, если заметишь, что землица тебя крутит. Не спорь с землицей, но различай, когда начинаешь крутить в ответ. Увидев, затормози. Повторяй раз за разом, и снова уйдешь в Вольнобег.

19. Истинный Вольнобег есть ум, повернутый так, что землица вертит свои педали вхолостую, не вовлекая дух в кручину – и не надо ни крутить, ни тормозить.

20. Если помнишь из школы про векторы и момент вращения, практикуй так: «я» есть момент кручины, а обратный вектор есть жало смерти. Пока не вовлекся в кручину, никакого тебя нет. Как выволокся, нет снова.

Смерть, где твое жало?

21. Это и есть секрет бессмертия. Крутя усердно, можно понять многие другие тайны, но эта среди них главная.

22. Как увидишь Бога вокруг, так и спасешься. Растворить в божьем свете то, что хотел спасти – есть ли спасение крепче?

Здесь кончается мое наставление. Крутила, помни – тайный путь придумал не я. Его оставил Бог для скрытого в нас света. А свет в нас и есть сам Бог.

Мир светлым и духовным.

Писал Вася Атлет на Приморской Крытой.

Примечание Переписчика

Кого назову лучшим из людей? Приведенный к истине учителем высок и светел. Мир ему и хвала. Но ему помогал поводырь, и такой путник немногим отличается от овцы, которой повезло с бараном-провокатором на бойне.

Того же, кто совершил великий поворот, опираясь лишь на свое сердце, и дошел до света сам – именно его считаю лучшим и высшим, даже если на пути он спотыкался и шатался от выпитого.

Таков был Вася Атлет.

У меня больше не было мечты, чтобы отнести ее на помойку. Вернее, моя мечта уже осуществилась. Гримуар стал моим и мог исполнить любое желание.

Но я ничего не хотел.

Следовало навестить духа-покровителя.

***

Мы с Ломасом чокнулись и выпили.

Коньяк заметно успокаивал, и я понимал, как действует этот механизм в симуляции.

Жжение в глотке на миг отвлекает от тяжких мыслей. Ум возвращается к ним, но успевает заметить, что они не слишком обязательны – если один глоток лекарства позволяет отпустить их, зачем браться за них снова?

За подобное постижение обычные люди расплачиваются здоровьем печени или годами крутилова на ветрозоне. Нам с Ломасом было проще.

– Не факт, – сказал Ломас, – что нормальный человек вообще подумает о механизме. Он просто тяпнет еще стопочку.

Контрольные контуры работали отлично. Я ничего не говорил вслух – Ломас читал мои мысли, как Марко свой гримуар.

– Да, – согласился я. – Иначе алкоголики достигали бы великих прозрений.

– Они и достигают. Но на короткое время – и не могут удержаться там без бутылки. В этом проклятие любой вспомогательной химии. Теперь сигару, Маркус…

Я затянулся – хотя обычно просто набирал дым в рот.

– Кроме того, – продолжал Ломас, – для подобных наблюдений требуется достаточно тренированный ум.

– Вы считаете мой тренированным?

– Конечно. Вашу открутку во время припадков можно считать полноценным медитативным ретритом. Вы провели на ветрозоне много субъективного времени.

– Много, – подтвердил я. – Марко обычно проваливается туда на несколько дней. И крутит, крутит… А в Вероне проходит минута или две.

– Да, – сказал Ломас. – Сеть сильно сжимает лагерный опыт.

– Это не вредно для мозга?

– Примерно как система HEV, если пользоваться интенсивно.

– Наверно, потому мне и не хочется заказывать справки.

– И не надо. Как вы полагаете, Марко меняется к лучшему из-за тюремной практики?

Я задумался.

– Сложно сказать… В нем нарастает усталость и недоверие к черной магии. Он заглотил крючок и верит, что понемногу чинит свою душу во время падений в Чистилище. Происходящее кажется ему божественной мистерией, превосходящей любое колдовство… Вы были правы. Это тяжелая психологическая ситуация – грешить на Земле и одновременно спасаться в Чистилище.

– Еще бы, – усмехнулся Ломас.

– Получается, – сказал я, – сеть пыталась ему помочь, а в результате сильно усложнила жизнь. Как бы Марко не сошел в результате с ума.

– А что со священными текстами Вольнобега? Марко теперь понимает их лучше?

– Да, – ответил я. – Намного. Последний он вообще запомнил почти наизусть – и записал его после припадка. Думаете, это результат практики?

– Причина скорее в том, что в Книге Атлета нет материала, конфликтующего со средневековой культурой. Там почти все универсально. Кстати, как Марко перевел «гопников» и «жопников»?

– Он написал «гвельфы и гиббелины».

– Не до конца точно. Но крутить не мешает.

– Да, – согласился я. – Крутить на четыре такта можно в любом веке и в любой культуре. Будем надеяться, практика даст плод. Но у меня сейчас другая проблема. Чего мне попросить у Исполнителя?

– Чего просить? – повторил Ломас. – А чего хочется самому Марко?

– Ничего.

– Совсем?

– Совсем, – ответил я. – Знаете, на что похожа его жизнь?

– На что?

– Он как муравей, попавший в часы. Зубчатые колеса со всех сторон… Могут отравить слуги и царедворцы. Любая из приходящих на ванные аудиенции красавиц может пырнуть кинжалом – тому есть известный исторический пример…

– Этого не бойтесь, – сказал Ломас. – Шарлотта Корде убьет Марата еще не скоро. Молодые веронки о такой возможности не знают.

– Зато знает нейросеть, – ответил я. – Она может использовать это в скрипте.

Ломас промолчал. Поймав начальство на ошибке или недомыслии, не стоит заострять на этом внимание.

– Еще опаснее Венеция и Совет Десяти, – продолжал я. – Я нужен им, чтобы получать золото и управлять Вероной. А как только во мне отпадет надобность…

– Понимаю.

– Но это пустяки по сравнению с тем, что вытворяет гримуар. Я мог сгинуть в борьбе с Эскалом. Мог умереть во время поединка с Мойрой.

– Маловероятно. Это ваш личный трип. Весь скрипт строится вокруг вас. Так что до развязки вы, скорей всего, доживете.

– Мы с вами об этом знаем. А Марко – нет.

– Тут вы правы, – кивнул Ломас. – В чем ваша главная трудность?

– Я страшусь Исполнителя.

– Да, – сказал Ломас. – Проблем с ним много.

– Поэтому и желаний у меня мало. Когда вы управляете машиной без тормоза, вы мечтаете только о том, чтобы вписаться в следующий поворот.

– Раньше вам многого хотелось, разве нет?

– Все, чего желают колдуны, я получил. Я способен переноситься в пространстве, но мне никуда не хочется, разве что напиться во Флоренции. И то потому, что там меня не знают в лицо. Я могу стать юным и длить молодость с помощью масок хоть вечно, но предпочел бы эту вечность проспать. Мое сластолюбие не встречает преград, но меня тошнит от человеческих тел, а особенно от визжащих в них умов. Я богат, но не могу купить хорошего настроения. Владычествую над городом, но был бы счастлив сбросить такое бремя… Я не хочу лишней ноши, но все мои приобретения – это она и есть.

– Что пользы человеку, если он приобретет весь мир, но повредит душе своей? – вздохнул Ломас. – Апостол Марк свидетельствует – так учил Иисус.

– Я не уверен, что люди понимают это изречение верно.

– Почему?

– Я сам понимал его неправильно. Я думал, смысл такой – ты поднялся на самый верх и проводишь время в усладах, а твоя душа в это время портится и гниет, как разрушаемый сахаром зуб, и после смерти на тебя обрушится кара…

– И что здесь неверно?

– Такая точка зрения подразумевает, что услады реальны. Но именно с этим у Марко хуже всего.

– Почему?

– Да потому, – ответил я с досадой, – что наслаждаться предлагается душе, уже заполненной до краев тревогой и ужасом. Это как капать духами в ночной горшок. Или… Вы вот можете слушать музыку, когда раскалывается голова? Я имею в виду, не по работе, а для удовольствия?

– Трудно.

– Именно. Если вы погубили душу, какие после этого наслаждения? Кто их будет испытывать? Открытая рана на месте сердца? Когда вы спалили ладонь до мяса, вам не захочется взять этой рукой цветок или погладить котенка. Вы сможете думать только о боли.

– Некоторым удавалось, – сказал Ломас. – Возьмите, ну… императора Нерона.

– Это просто кривлянья. Мне в Риме про него рассказывали. Полагаете, он наслаждался своими бесчинствами? Нерон пытался забыться, но не мог…

– Вы так считаете?

– Ну посудите сами – нарядить кастрированного мальчика императрицей, обручиться с ним по торжественному обряду, поджечь венчальным факелом Рим и петь над пожаром под звуки кифары. Где здесь отдохновение? Это же клоун в цирке.

– Нерон им и был, – улыбнулся Ломас. – Совершенно официально. Кроме того, некоторые видели в его практиках высокий декаданс.

– Кто именно? Так могли думать только мелкобюджетные снобы из африканских провинций. Это я вам как бывший император говорю. У нас, впрочем, и в Сенате такие сиживали – на штандартах орлы, а в сердцах Ваал и Карфаген… Тут не декаданс, а болезненная суетливость. Желание, чтобы на тебя было направлено всеобщее внимание. Попытка заглушить голос совести… И ни одного мгновения счастья.

– Я понимаю, о чем вы, – ответил Ломас. – Вы по сути выступаете с критикой потребления, как у русских принято много веков. И во многом вы правы – говорю как епископ.

– Я не о потреблении, – сказал я. – Я о человеческом уделе.

– Человеческий удел – это последовательность испытываемых переживаний. Его можно считать цепочкой актов внутреннего и внешнего потребления. Вы сейчас говорите, что душа не может консумировать предлагаемые ей наслаждения в том состоянии, в какое мир приводит ее своей злобой.

– В целом да.

– Я с вами полностью согласен. В юности я даже написал богословское сочинение на близкую тему… Называлось оно «Душа человека при капитализме». С посвящением Оскару Уайльду, которого я тогда очень любил. Прошло много лет, но мои соображения ничуть не устарели.

– О чем там было? – спросил я.

– О том, – ответил Ломас, – как капитал создает образ идеального члена общества.

– И кто же это?

– Герой любого триллера, ненасытно любящий жизнь. Если выражаться в вашей экспрессивной манере – получил по морде, выпил виски, схлопотал пулю в бок, перевязался салфеткой, дал по морде, получил по яйцам, отужинал икрой с шампанским, перерезал взвод спецназа, упал с шестого этажа, дал по уху, получил по почкам, ворвался, волоча ногу, в казино, сорвал куш, перебил охрану, наклеил пластырь на сломанный нос и, весь в кровавых ранах, унесся в закатную даль на форд-мустанге с феллирующей блондинкой на соседнем сиденье. И все это с белозубой улыбкой счастливого идиота. О чем это, по-вашему, если привлечь психоанализ?

Я пожал плечами.

– Скорость обращения капитала должна быть максимальной, – сказал Ломас назидательно. – И прибыль, соответственно, тоже. Отсюда эта бесконечная жажда приключений на свою жопу, эти кинофантазии об исцеляющей ванне, мгновенном заживлении ран и так далее. Особенно хорошо это видно в играх. Зеленые шприцы, возвращающие здоровье, чтобы героя можно было убивать по новой, помните?

Я кивнул.

– Капитализм требует, – продолжал Ломас, – чтобы мы, воя от боли, одновременно покупали себе наслаждения, иначе рухнет вся его экономика. Некоторые доверчивые граждане даже всерьез пытаются это делать…

– Моя реальность похожа на другой фильм.

– Какой?

– Я не помню, как он назывался. Там герой убегает от погони и попадает на сборочную линию. Уворачивается от огромных молотов, сварочных аппаратов, лазерных резаков и так далее. Самое жуткое, что машинерия даже не пытается его погубить – она попросту выполняет свою функцию. А за ним еще и погоня…

– Да, – сказал Ломас, – такое в карбоне часто снимали.

– И вдруг между лазерным резаком и атомной наковальней вылезает улыбчивый официант и спрашивает: «Что будете пить, сударь?»

Ломас засмеялся.

– Это то же самое, – ответил он. – Вы губите душу, получая магические силы. Но чтобы ваши злодеяния обрели смысл, вы должны чего-то страстно желать. Все злодеи полагаются на свою способность хотеть чего-то бесконечно и ненасытно. Именно она их в конце концов и подводит. Дон Корлеоне в конце пути просто грелся на солнышке. А Диоклетиан сажал репку.

– Согласен, – ответил я грустно. – На услады не остается сил. Я вкусил всего – и сблевал…

– Вам совсем ничего уже не хочется? Я имею в виду – Марко в Вероне?

– Хочется спрятаться, чтобы меня не трогали. Но если я попрошу об этом Исполнителя, выйдет глупость или гадость. Исполнитель может понять меня буквально и засадить в темницу.

Ломас кивнул.

– Поэтому, – продолжал я, – мне очень помогло бы духовное напутствие. Что вы посоветуете как епископ? Чего мне попросить у Исполнителя, чтобы просьба не обернулась против меня?

Ломас закрыл глаза. В его руке появились четки, и несколько минут он молча перебирал их.

– Мы говорили только о наслаждениях, – сказал он наконец. – А почему не заглянуть выше?

– То есть, адмирал?

– Какое из благ считается в духовных традициях наивысшим?

– Не берусь судить.

– Любовь, – ответил Ломас. – Только она. Не та, которой вы развлекаетесь на утренних приемах в ванной, а та, которую по-гречески называют «агапе». Бескорыстная, необусловленная, жертвующая собой… В первом послании Иоанна сказано: «Бог есть любовь». Это не просто благо, а лучшее из состояний. Вы найдете то же в иудаизме, исламе, буддизме и любой другой религии. Различаться будут только слова.

– В буддизме нет Бога, – сказал я.

– Концепции нет. Любая человеческая концепция Бога смешна и нелепа, говорю как отставной епископ. Через себя не перепрыгнешь. А древние индусы решали все вопросы через диспуты. Спорить о Боге утомительно. Нужно сочинить многотомную теологию, и все равно в ней будут косяки, которые придется исправлять на ходу, создавая при этом новые. Так жизнь и пройдет.

– Да, – сказал я. – Сколько было церковных соборов…

– Вот именно. И до сих пор спорят. Философ Витгенштейн в свое время изрек: «То, что может быть сказано, должно быть сказано ясно, а о чем невозможно говорить, о том следует молчать». Будда, похоже, думал так же. Поэтому он молчал о Боге и всю свою проповедь посвятил практическим вопросам. Но любовь в его учении есть. Значит, есть и Бог. Просто «агапе» там называется «метта». Посмотрите, у вас же подключена справка.

Пользоваться справкой мне по-прежнему не хотелось.

– По той же причине, – продолжал Ломас, – о сверхъестественном не говорил, например, Конфуций…

– А в Вольнобеге есть любовь? – спросил я. – Я не помню, чтобы на ней ставился акцент. Во всяком случае, в тех трудах, которые я читал.

– Скоро выясним, – ответил Ломас.

– Агапе, – повторил я, как бы пробуя слово на вкус. – Агапе… Получается непоследовательно. Сначала карабкаться к вершинам личного могущества, не считаясь с жертвами и обстоятельствами, а потом вдруг возжелать любви…

– Но разве не так было с людьми во все времена? Любовь действительно наивысшее из благ. Здесь сомнений нет.

– Марко шел левым путем, – сказал я. – Если он попросит у Исполнителя любви, это будет по меньшей мере странно…

– Я не знаю, как к этому отнесется гомункул, – ответил Ломас. – Но если он действительно исполняет желания, риск ошибиться при таком выборе наименьший.

– Я подумаю, – сказал я.

– Лучше просто запомните.

– Хорошо, – согласился я. – Любовь. Агапе. Похоже на кушетку.

– В каком смысле?

– Такая у меня ассоциация. Прилечь на агапе…

Ломас налил мне еще коньяку.

– Прилечь удастся вряд ли, Маркус. По мере приближения к финалу ваша жизнь будет… Как бы выразиться… разгоняться и упрощаться.

– Почему вы так думаете?

– Вы знаете, что такое эффект де Лаваля?

– Нет.

– Это из ракетного дела. Когда газ проходит через сужающуюся часть сопла, его скорость увеличивается. Ваша история – это переплетение разных сюжетов, в которые вовлечено множество персонажей. Нарратив сужается – скоро финал. Значит, интенсивность событий будет нарастать. Во всех триллерах развитие к концу убыстряется, а параллельные сюжетные линии распутываются.

– Триллер? Да это чистый хоррор.

– В любом случае будьте начеку. Ожидайте чего угодно.

– Сразу приду к вам.

– Я не уверен, Маркус, что мы сможем встретиться.

– Почему вы так решили?

– Я объясню, – ответил Ломас. – Сеть, генерирующая ваш трип, сделала ряд любопытных запросов. Она консультировалась с юридическими алгоритмами относительно вашего договора с бутиком. Так вот, по его букве, нейросеть может ограничить наши контакты в любой момент… Она может даже подделать наши встречи. Могла подделывать с самого начала…

Я сглотнул и кивнул.

– Есть еще одно тревожащее меня обстоятельство, – продолжал Ломас.

– Что именно?

– Вы подписали договор кровью.

– Но…

– Я знаю все «но». Вы в симуляции, и это часть игры. Но проблема здесь не юридическая, а оккультная. В том измерении, где вы подписывали договор, ваша кровь была реальной. Там же решится и судьба вашей души… Это не шутка.

Я почувствовал тревогу. Если меня пугает даже Ломас, значит, дело плохо.

– Что мне делать?

– Верьте в спасение. Крутите, пока возможно. Вы не представляете, как мне важно, чем это кончится.

Часы в виде ангела с косой, стоящие на столе, издали тревожную трель. Ломаса ждала другая встреча.

– Я буду за вас молиться, – подвел итог адмирал и поднял хрусталь. – Ну, на посошок…

***

Когда я пришел в себя, в моем сознании пульсировали три слова. «Любовь» и «кушетка». И еще почему-то греческое «агапе».

Отправляясь к духу, я хотел узнать, чего мне следует попросить у гомункула. Вряд ли он советовал кушетку – во дворце Эскала их много и так. Оставались «любовь» и «агапе».

В библиотеке герцога нашелся греческий словарь – и через несколько минут я выяснил перевод.

«Агапе» означало почти то же, что «любовь». Но имелось в виду не увеселение, которому можно предаться на кушетке (признаюсь, это была моя первая мысль), а нечто возвышенное. То, как нас любит Бог (если он и правда нас любит) – и то, как мы должны любить его сами.

Кушетка тут ни при чем. Ответом духа определенно было слово «любовь» в его высоком смысле: я получил его дважды, по-итальянски и по-гречески. Как ни странен казался такой совет, сомнений насчет его смысла не оставалось.

Идти к Исполнителю я не был пока готов. Гомункул, однако, не терял меня из виду даже тогда, когда я про него не думал.

Однажды утром он приснился мне перед самым пробуждением – и я запомнил нашу встречу так ясно, как если бы она случилась наяву.

Во сне он походил на восточного владыку, услаждающего себя в роскошных термах. Все вокруг сияло розовым перламутром, благоухало, и я плескался в сияющей влаге рядом с гомункулом. Я не различал его лица – только запомнил, что тело его было лишено волос и походило на сопряжение множества светящихся сфер.

– Ты устремляешься по многим путям сразу, Марко, – сказал гомункул. – Так ты не придешь никуда. Поэтому я помогу тебе. Во-первых, я исцелю тебя от падучей…

Он щелкнул пальцами, и мне показалось, будто с меня сорвали рубашку.

– Во-вторых, я избавлю тебя от сумрачного духа, к которому ты ходишь на поклон. Нельзя служить двум господам, ибо… Ты знаешь дальнейшее сам.

Он снова щелкнул пальцами, и теперь мне почудилось, что с меня сорвали еще и кожу. Впрочем, больно не было.

– Заверши земные дела, – сказал гомункул. – Если они запутаны и сложны, можешь просто бросить их. Неизбежное близится…

Он щелкнул пальцами в третий раз, и этот щелчок привел меня в чувство.

В тот же день я убедился, что это не был простой сон. Фигурина Ломаса исчезла. Тот, впрочем, уже дал главный совет, озадачивший мое сердце – но грустно было думать, что духа-покровителя у меня больше нет. Как нет и гримуара…

Но, может быть, у меня появился новый покровитель, рядом с которым прочие не нужны? Пока я не знал. Понятно было одно: гомункул велел завершить земные дела.

Важнейшим из них, конечно, оставалось производство золота для Венеции – в «Приюте Согрешивших и Кающихся» скоро ожидался очередной выпуск.

Меня это тяготило. На курс записалась компания весьма приятных молодых людей из Рима. Не знаю, почему слуги Эскала отобрали именно их – толстяков было только двое, зато все без исключения оказались умны и толковы.

Они не слишком верили, что я обучу их трансмутации, подозревали во мне шарлатана – и, видимо, сами собирались стать шарлатанами, уверенными в своем куске хлеба (не этому ли промыслу учит сам воздух нашего времени?). Наше общение они рассматривали как первый шаг на долгом алхимическом пути. В общем, типичные молодые студиозы, попавшие вместо Сорбонны в место попроще.

Один из них, светлокудрый Игнацио, радовал меня больше других. Я чувствовал в нем пытливую и отважную душу; он чем-то напоминал меня самого в те дни, когда я начинал свое обучение. Его интересовало не столько золото, сколько тайны мироздания – и наша наука казалась ему лучшим способом понять их.

– Учитель, – спросил он меня однажды, – а в чем духовный смысл алхимии?

В прежнее время я сказал бы: «Скоро узнаешь, братец…» И поздравил бы себя с очередной мрачной шуткой, которую, верно, наградят раскатистым хохотом в Совете Десяти.

Но чистый свет в глазах Игнацио заставил меня ответить серьезно. Я повторил примерно то, что говорил когда-то мой наставниксарацин.

– Видишь ли, Игнацио, трансформация внешняя есть всего лишь отражение трансформации внутренней. Если в человеке происходит возвышенная алхимизация души, внешний мир меняется в согласии с нею легко и без усилий. Сказано: «Если будет у вас вера с горчичное зерно, то вы скажете этой горе: «Перейди отсюда туда», и она перейдет, и ничего не будет невозможного для вас…»

– Матфей, семнадцать-двадцать, – кивнул Игнацио и понимающе улыбнулся.

Однако я привел цитату из Писания не только в расчете на шпионов инквизиции. Эти слова действительно казались мне обоснованием нашей науки.

– Но горы вокруг нас ходят редко, – продолжал я. – Поскольку Спаситель не мог ошибаться, я делаю следующий вывод: вера, действительно в нас живущая, заключается в том, что горы не ходят. Именно она и удерживает их на месте. Но веру трудно изменить внутренним усилием самой души, ибо всему нужна точка опоры. Так говорил Архимед, но сегодня его мудрость понимают только в механическом смысле.

Игнацио снова кивнул, и улыбка исчезла с его лица.

– Занимаясь трансмутациями, – продолжал я, – мы идем необычным путем. Мы, фигурально выражаясь, начинаем с того, что двигаем горы. Мы превращаем свинец или… м-м-м… некоторые другие материалы в золото и видим трансформацию собственными глазами. В нас возникает уверенность в том, что подобное осуществимо. Она делается нашей точкой опоры. Затем мы прикладываем обретенную таким образом веру к другим сторонам жизни, и начинается постепенная трансформация духа. В нас вызревает горчичное зерно, способное превратить наш внутренний свинец в золото…

– Вам это удалось, наставник?

Я заставил себя улыбнуться.

– Не следует расспрашивать учителя о личных достижениях. Достаточно, если он обучит тебя знанию, которое ты сможешь проверить на практике сам.

– Мы ведь скоро проверим наше знание, верно?

– Верно, Игнацио, верно…

Разговор этот совсем меня расстроил. Прежде я не слишком переживал о судьбе молодых алхимиков, полагая, что они сами выбрали свою долю. И потом, чем я хуже других наставников? Все духовные учителя так или иначе превращают учеников в золото – просто не все в этом признаются, даже себе. Единственное отличие состояло в том, что в моем случае процедура была буквальной.

Но в Игнацио словно бы светилось то горчичное зерно, о котором я ему рассказывал. И самое невыносимое было в том, что верил он… в меня.

Я мог убить всех студентов, сидящих в аудитории «Приюта Согрешивших и Кающихся», запустить венецианских пильщиков в комнату, полную золотых статуй, и через пару дней позабыть о случившемся. В легкомысленной веронской суете это происходило само собой. Но предать веру Игнацио мне было трудно. И я знал, почему.

Во мне самом уже теплился огонек веры. Я вынес ее из мрака и стужи Чистилища – и, хоть я не мог еще сказать, во что именно я уверовал, я видел, что искупительная практика дает плоды.

Убить Игнацио означало погасить в себе это пламя. Я не знал, почему – но это было несомненным. Так говорило сердце. А зачем мне власть и могущество, если я не могу слушаться своего сердца? Кому тогда принадлежит власть на самом деле?

Ответ, конечно, был ясным, но слишком уж страшным. Особенно для человека, побывавшего в Чистилище.

Я пригласил Игнацио в свой дом (без Мойры он опустел, и я ходил туда редко). Мы как следует выпили, и я достиг наконец требуемого градуса искренности.

– Игнацио, я хочу открыть тебе важную алхимическую тайну, – сказал я. – Главную за время твоего обучения. Но ты должен поклясться самой страшной клятвой, что никому и никогда не расскажешь об услышанном…

Долгое время мы перебирали возможные формулировки и остановились на сложном заклятии, поминавшем кровь в его жилах, почву под ногами, мать, отца, а также всех родственников и потомков до седьмого колена. Я заставил Игнацио подписать кровью пустой пергамент (клятву слышали духи), и он порезал мизинец чуть глубже, чем требовалось.

Я рассказал ему все как есть. Даже открыл книгу «Саддим» – и объяснил, в каком месте ритуал от нее отступает и зачем.

Игнацио поверил, что я говорю правду, только когда я показал ему превратившуюся в золото Мойру (она так и лежала в запертой комнате, накрытая собственным одеялом).

Лицо его стало белым как мел.

– Зачем вы открыли мне это, учитель?

Я усмехнулся.

– Ты спросил, каковы мои личные достижения на пути алхимической трансформации духа. Вот эта пьяная искренность – на сегодняшний день главное…

– Вы меня убьете, раз я все узнал?

– Я как раз не хочу этого делать, – ответил я. – Зачем бы тогда я рассказывал, дурачина? Скоро возгонка. Ты превратился бы в золотой брусок, и все. Я дам тебе денег, и можешь валить на все четыре стороны.

– Но… Но я не могу. Со мной учатся мои друзья. Мы обещали помогать друг другу во всем…

– Ты поклялся никому не раскрывать сказанного тебе, – сказал я. – И эта клятва подписана кровью…

Между нами произошел ожесточенный спор. Я говорил, что его друзья заслужили свою судьбу, поскольку хотели продать душу черту. Игнацио отвечал, что они всего лишь хотели научиться жульничать как все вокруг. Я кричал, что это одно и то же, он возражал, и так далее. В конце концов я согласился отпустить друзей вместе с ним.

В исполнение своей клятвы Игнацио придумал, как склонить их к бегству, не открывая тайны. Студенты знали – после обучения их ждет путешествие в Святую Землю на венецианском корабле. Игнацио поведал друзьям, что вся моя наука суть фальшивое прикрытие. Венецианцы продают паломников в рабство, и наш «Приют Согрешивших и Кающихся» живет с подобной торговли.

Это походило на нравы нашего века, и товарищи Игнацио поверили. Мне пришлось дать денег также и для них – и немало. Но, когда они отбыли, я решил, что дешево откупился.

Следовало сообщить обо всем в Венецию. Я отправил в Совет Десяти письмо с извещением, что студенты разбежались перед самой возгонкой. Причиной я назвал слухи, что после выпуска их продадут в рабство. Это было чистой правдой, и профетессы я не боялся.

Я опасался, что Капо спросит меня про Исполнителя (скрыть правду было бы невозможно), но денежные вопросы заставили венецианцев забыть обо всем остальном.

Совет Десяти велел набрать новых учеников и держать их взаперти до самой трансмутации, «чтобы они не соблазнились», как выразился в ответном послании консильери Бенто. Еще он предлагал подумать, когда я смогу прибыть в Венецию, чтобы обучить тайнам алхимии мужей, назначенных Советом.

Но я не собирался делать ни первого, ни второго.

Мои дни в Вероне подходили к концу. Несложно было догадаться, что впереди. Совет Десяти выяснит секрет трансмутации и избавится от Эскала. Его заменят на подесту, не способного раскрыть тайну другим итальянским князьям.

Вступать в борьбу с Советом было бы безумием. Венецианцы обладали великими колдовскими силами, о которых я ничего не знал. Можно, конечно, попросить у Исполнителя всесилия, способности поражать врагов на расстоянии или насылать духов-убийц. Но было бы глупым так использовать дар гримуара.

Я не хотел идти по этой дороге.

Я уже знал, что Чистилище существует – а если так, какой смысл в стяжании земного могущества? Века – миг перед ликом Вечности. Упорство в грехе лишь ожесточит меня, сделав непригодным для Чистилища. Ведь туда допускается не всякая душа, а только та, для которой еще возможно спасение…

Исполнитель поступил со мной поистине жестоко. Излечив падучую, он почти отрезал меня от искупительной практики – единственного, что давало мне надежду… Хорошо, что Чистилище продолжало мне иногда сниться – и я мог по-прежнему спасаться на его ледяных рамах.

То же касалось и духа-покровителя. Без него я осиротел. Исчадием зла Ломас не был – это следовало из его простых и умных советов. Да и книга Абрамелина утверждала, что духипокровители спасают душу, а не губят.

С другой стороны, ни один из подобных гримуаров не был признан Церковью. А вопросы спасения души есть ее прерогатива, ибо душа – понятие умозрительное и не дается нам в непосредственном опыте. Оно существует лишь в церковном учении. Кому тогда кроме Церкви судить о том, что для души спасительно, а что нет? Это вопрос внутрицерковный и доктринальный. А мы, чернокнижники – скромные эмпирики.

В общем, я остался в одиночестве.

Но человек одинок всегда. Слова «я остался один» означают лишь, что стало трудно скрывать от себя эту истину и дальше. В священных книгах Чистилища такое называлось проблеваться и протрезветь…

Мне казалось, что я стою на карнизе высокой башни, прижимаясь спиной к ее кирпичам. Любое неверное движение, и я мог упасть. Я помнил, что вроде бы умею летать – но не было ли это просто сном?

В общем, дух мой маятником качался между ужасом и надеждой.

Верона тем временем управлялась даже лучше, чем при живом Эскале. Секрет был в том, что я более не принимал никаких решений сам, доверив их советникам, лучше меня понимавшим нужды города.

Сильнее всего мне не хватало искупительного кручения в Чистилище во время припадков: снов все-таки было мало. Но перенестись в Чистилище в своем телесном образе оказалось невозможно. Я попытался сделать это дважды и убедился, что упорствовать не стоит. Душа моя окунулась в невыразимый ужас, и я понял – еще одна попытка, и меня испепелит ангельский гнев.

Я помнил примерно, как выглядит божественное устройство, помогавшее мне совершенствовать дух. Но заказать его копию веронским механикам и кузнецам было нельзя – я не представлял его внутреннего сопряжения и не мог даже нарисовать чертеж.

Откладывать развязку было глупо.

Увы, меня сковывал страх. Раньше я не боялся ни военных стычек, ни поединков, где меня могли убить. Но Исполнитель… Это было иное.

К тому же прежде я не верил в Чистилище.

Теперь, впрочем, я не верил тоже.

Теперь я знал.

***

Народная мудрость не зря советует переносить решения на утро. Ночью мы воспринимаем мир иначе. Мы замечаем его таинственные грани в сновидении, и наш горизонт расширяется. Поэтому утром мы знаем чуть больше о планах нашего главного противника – жизни.

В пятницу я проснулся в спокойной уверенности. Решение было принято. Я иду к Исполнителю.

Сперва я решил пропустить завтрак – и велел слугам передать Луиджи, чтобы тот принес сорочку («какую, он знает»).

Но Луиджи долго не могли отыскать, и я все-таки поел сыра с зеленью, потом угостился рыбным супом – но героически не выпил ни капли вина.

Время клонилось к обеду, когда Луиджи наконец прибежал. Вид у него был взмыленный и пристыженный. Он сообщил, что ему пришлось плыть в Венецию, где он хранил сорочку, дабы моя прислуга не спутала ее с остальным бельем. Наверно, просто шатался по девкам и проспал, но я не стал портить знаменательный день руганью.

Внешне сорочка походила на обычную камичу, надеваемую под колет – льняная, тонкая, с открытым воротом, длиной до середины бедра.

Отличие делалось заметным только при ближайшем рассмотрении. Лен был расшит еврейскими буквами и каббалистическими знаками, переплетенными наподобие кольчужных колец.

Это и была, собственно, сделанная из букв кольчуга: идеальная броня, как сказал бы Платон. Среди значков встречалось много алефов – и еврейских, и латинских заглавных. Цвет вышивки совпадал со цветом камичи, так что заметить превращенный в латы алфавит было непросто.

Взяв сорочку, я запер двери покоев изнутри и снял маску Эскала. Лучше было встретить свой рок в обличье, данном мне Господом (хотя в подлинности своей телесной природы я был уверен не особо – сказывался опыт последних месяцев).

Пришлось одеваться без слуг. Я хотел уже натянуть волшебную рубашку, но меня насторожил исходящий от нее странный аромат.

Это не был запах лежалого белья или духов.

Скорее, он отдавал тиной – и напоминал о болотных травах. Похожие эманации не столько чувствовались в воздухе, сколько мерещились мне всякий раз, когда я имел дело с масками Эскала. Подозреваю, что это был не запах в обычном смысле, а какое-то другое воздействие на чувства, связанное с венецианской магией. Просто мой ум не мог расшифровать его иначе.

Любому властителю знаком страх перед отравлением. Я, может быть, и не был настоящим князем – но отравить меня могли все равно.

Предчувствие кольнуло под сердцем.

Я долго жил в Венеции – и помнил ходившие по городу рассказы о мандрагоре отступника, растущей на могиле повешенного еретика. Ее листьями пользовались убийцы на службе Сената и Совета Десяти, поэтому в Венеции каждый месяц вешали очередного излишне пытливого звездочета или слишком смелого богослова (некоторых даже привозили из Вероны). Но делали это не для борьбы с ересью, а для подпитки небольшого тайного кладбища, где выращивали это страшное растение.

Чернокнижники, конечно, все понимали. Если бы инквизиторы действительно преследовали те благородные и возвышенные цели, которыми кичатся на словах, еретиков бы сжигали, а не вешали. Власть лжет и лицемерит всегда, тут не ошибешься.

Говорили, что листья этой редчайшей мандрагоры с одной стороны белесые и гладкие, а с другой – темные и волосистые. Достаточно было несколько раз приложить их мохнатую сторону к внутренней стороне рубашки, и надевший ее человек умирал в течение часа. Для отравления хватало двух-трех листьев, но прикасаться к ним можно было только в перчатках…

Я обратил внимание на то, как аккуратно свернута сорочка… А Луиджи, по его словам, очень спешил.

Я не был уверен, конечно, что венецианцы хотят меня отравить. Капо из Совета Десяти интересовался тайными опытами Эскала и вполне мог сделать такой подарок просто из дружеских чувств.

Но утренняя задержка Луиджи… Листья мандрагоры отступника следует прикладывать к белью незадолго до того, как его наденут.

Бойтесь данайцев, дары приносящих.

Зачем мне по совету какого-то венецианского консильери тайно защищаться от Исполнителя? Гомункул был, конечно, страшной угрозой – но и моей единственной надеждой. Неужели я буду искать защиты от воплотившегося гримуара у Совета Десяти? Того самого Совета, который вот-вот меня уничтожит?

Безумие этой затеи вдруг сделалось очевидным. Я не стал надевать венецианскую сорочку и взял вместо нее одну из собственных, из тонкого льна. Затем оделся как на охоту – в серые и зеленые тона.

Гомункул ждал.

Я вошел в лабораторию, зажег лампы на стенах и почтительно приблизился к стоящей на верстаке реторте.

Простая стекляшка, заполненная до половины святой водой. Ничего иного в ней не было заметно. Но по сгустившемуся электрическому напряжению я ощутил, что Исполнитель здесь и видит меня. А потом я узрел его сам.

В этот раз я заметил, что воспринимаю его образ не боковым зрением, как думал раньше, а умом. Я не созерцал гомункула, а мыслил его. Или, может быть, сновидел наяву…

Нельзя сказать, что он находился в реторте. Но его образ возникал в моем сознании тогда, когда я глядел сквозь нее на стену.

Он был подобен миражу.

Сначала я увидел красно-пурпурное поле (так бывает, если мы смотрим на солнце сквозь веки). По этому полю прошла рябь – и я увидел толстяка, состоящего из разноцветных всполохов и искр.

Он сильно вырос с прошлого раза. Лица его быстро менялись, но теперь я редко видел в их последовательности детские – больше было взрослых, и среди них много старых. Чем старше и мрачнее казались лики, тем сильнее они отсвечивали чернотой, словно налитой в них по контуру. Чернота эта странным образом оставалась в пространстве даже после того, как лицо исчезало, сменяясь другим.

Так же быстро менялась и поза гомункула – но мне не казалось, что он движется. Я лишь видел оставляемые переменами черные зигзаги и полосы.

Я знал – вернее, животом чувствовал – что в этих разлитых в розовом сиянии чернилах заключено зло. Розовое сияние преобладало, но долго созерцать гомункула было неуютно и страшно.

Я подумал, что корпулентностью своей он немного напоминает голого Эскала в ванной.

Гомункул захохотал – так же беззвучно, как прежде говорил.

«Тебе виднее, похож я на Эскала или нет. Ты уже насмотрелся на него в зеркале…»

«Я завершил дела, – ответил я, – и пришел за обещанным».

«Ты не завершил их».

«Я сделал все, как велел Исполнитель».

«В том и дело, что я не Исполнитель. Я лишь его зародыш. Ты еще не превратил меня в Исполнителя, Марко».

«Чего же не хватает?» – спросил я.

«Я стану Исполнителем, как только будет принесена надлежащая жертва… Ты это знаешь».

«Я знаю, – ответил я. – Но я полагал, что все жертвы уже принесены».

«Когда же?»

«Я убил двух чернокнижников, стремившихся захватить власть над тобой. Разве недостаточно?»

«Тебе знакома логика?» – спросил гомункул.

«Догадываюсь, что это такое», – ответил я.

«Условие таково – в жертву следует принести великого мага, которому гомункул обязан своим рождением. Тогда гомункул станет Исполнителем».

«Это я знаю».

«Я уже состарился, но еще не стал Исполнителем. Логика подсказывает, что условие не выполнено».

«Почему?»

«Видимо, – ответил гомункул, – те, кого ты убил к этому часу, не являются моими истинными родителями. Они – просто прислуга судьбы».

Хорошо, что герцог Эскал не дожил до этих оскорбительных слов, подумал я.

«Тогда кто твои родители?»

«Их двое. Один из них – определенно ты, Марко. Ты знаешь это сам».

«А кто второй?»

«Тот, кто привел в движение весь механизм».

«Кто же это?»

Гомункул молчал.

«Кто?» – повторил я.

Гомункул не ответил – словно заснул или забыл о моем присутствии. Мне захотелось взять реторту в руки и встряхнуть ее. Но я не успел.

– Я думаю, речь обо мне, – раздался сзади знакомый голос.

Я обернулся и увидел Луиджи.

Хорошо, что я не держал реторту с гомункулом в руках – она точно упала бы на пол и разбилась.

– Что ты здесь делаешь, Луиджи? Я не звал тебя.

– Мне следует присутствовать.

Я засмеялся.

– Благодарю за помощь с навозом, мой друг, она была неоценима. Но этого недостаточно, чтобы входить в мою лабораторию когда тебе…

Луиджи не дал мне договорить.

– Я заявляю право на Исполнителя, – сказал он.

Только тут до меня дошли два обстоятельства.

Во-первых, Луиджи проник в лабораторию несмотря на то, что вход в мои покои был закрыт – и не на замок, от которого у слуг могли быть ключи, а на щеколду. Во-вторых, когда он сказал «речь идет обо мне», он не отвечал на сказанное вслух – пусть даже и не ему. Он каким-то образом слышал мой беззвучный разговор с гомункулом.

Гомункул молчал – но вокруг него вспыхнул вихрь разноцветных искр.

– На чем основывается твое право? – спросил я.

Луиджи поднял руку к лицу, потянул себя за щеку, и я понял, что он снимает маску.

Я никогда прежде не смотрел во время этой операции на Эскала – или даже на собственное отражение. Мне было известно, что делать этого не следует. Но сейчас я не успел отвернуться.

Эффект оказался убийственным. Мне показалось, что лошадь лягнула меня в живот. От боли и шока я чуть не упал, но судорога, прошедшая по мне и всему мирозданию, длилась лишь пару секунд.

Я так и не увидел, что именно произошло в момент, когда Луиджи снял личину. Теперь передо мной стоял другой человек – крупнее и выше. Он держал в руке разрисованную венецианскую маску, в точности как из коллекции Эскала.

Я знал этого человека.

Il Capo dei Deici. Глава Совета Десяти, милостиво разрешивший мне продолжить опыты.

Капо бросил маску Луиджи на пол.

«Она больше не понадобится…»

Он не сказал этого вслух, но я его услышал. Капо мог изъясняться так же беззвучно, как беседовали мы с гомункулом.

«Ты следил за мной все это время?» – спросил я.

«Слишком сильно сказано. Я не надоедал герцогу Эскалу».

Это было правдой. Луиджи не слишком мозолил мне глаза.

«Ты хотел отравить меня с помощью камичи? – спросил я. – Рубашка пропитана ядом? Мандрагора отступника, не так ли?»

«Вовсе нет. Мандрагора нужна для государственных дел. Происходящее здесь – мой личный экзерсис. Я дал тебе обычную сорочку с вышивкой».

«Я ощутил в ней венецианское колдовство».

«Верно, ее покрыли буквами с помощью заклинаний. Вышивать не было времени. Но иной колдовской силы в ней нет».

«Зачем тогда ты придумал эту сорочку?»

Капо засмеялся.

«Мне нужно было знать, когда ты пойдешь к Исполнителю, чтобы мы предстали перед ним вместе. Должен сказать, ты потребовал рубашку в крайне неудачный момент… Извини за задержку – у меня были дела в Венеции».

Гомункул молчал – но рой искр вокруг него тревожно менял цвета, показывая, что он следит за нашей беседой.

«Почему ты заявляешь право на Исполнителя?» – спросил я.

«Я его создатель. Я стану или хозяином, или принесенной ему жертвой».

«Я думал, что его хозяин я».

«Один из чернокнижников, породивших гомункула – действительно ты. Но дело не в том, что ты великий маг, Марко. Ты его источник в телесном смысле. Поэтому тебя нельзя обойти, хотя и Эскал, и Лоренцо превосходили тебя в тайных искусствах».

«По какой-то причине они мертвы, а я жив».

«Это верно, – согласился Капо. – Но дело здесь не в твоем мастерстве. Булыжник может разбить вазу, но это не значит, что он совершеннее…»

Я подумал, что булыжник куда совершеннее в способности разбивать вазы, чем любая из ваз – но не стал возражать.

«Кто хозяин пшеницы, – продолжал Капо, – вырастивший ее смерд или господин, владеющий землей и семенами? Кому принадлежит монета – тому, кто отчеканил ее, или тому, кто прислал золото на монетный двор?»

«Тогда хозяином венецианских монет должен быть я», – сказал я.

«Ты посылал золото не на монетный двор, а мне».

Пора было кончать препирательство.

«Я не хочу с тобой спорить, Капо. Венеция получала от меня золото в установленные сроки. Я выполнял обещанное. Гомункул не твое дело. Ты ведь даже не знал про него толком, когда мы встретились в Венеции…»

«Ошибаешься, Марко. Ты похож на дурня, идущего по ночному лесу с лампой. Видный тебе круг света мал, и ты не имеешь понятия о том, что за его границей».

Кажется, подумал я, мы потеряли в Капо поэта. Впрочем, все итальянские злодеи немного поэты. А все итальянские поэты немного злодеи.

«В мраке скрывался ты?»

«Да, – ответил Капо. – Я был там с самого начала. Как ты полагаешь, откуда у Марии, которую ты звал Мойрой, гримуар?»

«Я не знаю».

«Она получила его от меня, чтобы вырастить гомункула. Древний зародыш был заключен в золотой странице. Ты – просто случайная пешка. Дом Лоренцо мог купить и другой чернокнижник…»

Он говорил правду – я был не единственным желающим. Мне помогло золото.

«Мойра хотела присвоить гримуар и Исполнителя», – сказал я.

«Точно так же, как хочешь ты».

«Почему ты не создал Исполнителя сам? Это ниже твоего достоинства?»

Капо покосился на реторту, и по его глазам я понял, что он видит гомункула. Он даже поклонился стеклянному сосуду.

«Я отвечу, поскольку хочу объяснить это Господину, призванному мною в наш мир. Ты невежда, Марко. Ты не знаешь про гомункулов ничего. Как, впрочем, и Эскал, измазавший Господина в дерьме. Сила Исполнителя подобна божественной. Поэтому доступ к ней охраняют препоны страшнейших проклятий. Ты слышал о смерти Протесилая?»

«Нет», – сказал я.

«Существовало пророчество, что первый воин, ступивший на землю Трои, умрет. Когда ахейцы высаживались на берег, Одиссей бросил на песок свой щит и спрыгнул на него. Вслед за этим на землю Трои ступил воин Протесилай. Он погиб…»

«Я слышал про это, – сказал я. – Только не знал имени воина».

«Исполнителя защищает похожее колдовство. Но оно намного сильнее и не ограничивает себя одной жертвой. Гибнут все, кто подходит к гримуару или реторте раньше времени… Это как приготовление золота, которое убивает произносящего заклинание. Вспомни легенду о Мидасе».

«Я помню», – усмехнулся я.

«Можешь считать, – продолжал Капо, – что я, как Одиссей, бросил на берег щит и спрыгнул на него. И ждал, пока осядет пыль…»

«Теперь ты решил, что она осела?»

«Именно. Время взять свое… Как рассудит Господин?»

Капо обращался к гомункулу. Я тоже повернулся к реторте.

Всполох цветных искр. Еще один. Потом гомункул ответил:

«Он сказал правду, Марко. Он имеет на меня право. Такое же, как ты. Должен остаться один из вас».

– Ты можешь убить себя сам, – произнес Капо своим обычным человеческим голосом. – Тогда смерть будет легкой. Если это сделаю я, ты будешь страдать.

– Мы все подвержены боли, – ответил я. – Ты тоже, Капо.

– Ты не превратишь меня в золото, как Лоренцо, и не отравишь, как Эскала.

– Значит, я убью тебя по-другому.

Капо засмеялся.

– Ты до сих пор думаешь, что этих двух чернокнижников победил ты. Но это не так. Их убило проклятие Исполнителя. Теперь Одиссей сходит со щита… Все кончится оченьочень быстро, Марко. Это шутка, и сейчас ты поймешь ее соль.

Я ощутил головокружение – такое же, как перед поединком с Мойрой – и понял, что падаю на пол.

Но пола под моими ногами не было.

***

Мне доводилось слышать от венецианцев, что в море есть места, где глубинная вода не движется веками – утонувшие висят там, как овощи в рассоле: римский легионер рядом с мавром-купцом или африканским пиратом.

Придя в себя, я оказался в подобной западне, только не морской, а воздушной.

Я висел в пустоте. Надо мной сверкал диск Селены, белый до голубизны. Какое страшное полнолуние…

Я ощутил на себе лучи чужого внимания.

Те же зрители, что смотрели на мой поединок с Мойрой, пришли и сейчас. Но теперь их ложей стала Луна. Видимо, ни один амфитеатр не мог вместить (или выдержать) того, что должно было произойти.

Луна и собравшиеся на ней зрители могли быть обманом чувств, но пустота вокруг – нет. Как я ни двигал руками и ногами, они не могли нащупать твердь. Я не чувствовал тяжести своего тела, словно сделался невесомым рыбьим пузырем.

Я ощутил присутствие Капо, и тут же увидел его – лунного света было довольно. Венецианец висел примерно в ста шагах. Как только я увидел его, он пошел в атаку.

Он не стронулся с места. Даже не поднял руки. Но я знал – он уже напал.

Будь мы в другом месте, я решил бы, что отравлен или заболел. Со мной происходило нечто необычное, но я не мог сказать, будто подобные ощущения совершенно мне не знакомы.

Тело все время говорит с нами на своем тихом языке: побаливает после вчерашней пирушки печень, ноет ушибленный палец, зудит макушка, свербит под ребром, чешется вчерашний комариный укус и так далее.

Под этими весьма грубыми чувствами есть как бы подлесок ощущений тонких и невнятных – мы начинаем замечать их, лишь устремив сознательное внимание к конечности или органу.

Я переживал именно эти легчайшие содрогания – но ускорившиеся во много раз. Витальная дрожь, которой мы не чувствуем, пока с нами все хорошо, стала до того быстрой, что я ощущал слабую, но крайне быструю щекотку. Скорость ее росла, и через несколько мгновений дрожь навалилась на меня непереносимым зудом во всем теле от макушки до ступней.

Я поднял руку и, словно в ночном кошмаре, увидел, как между большим и указательным пальцем растет сетка морщин. Кожа старилась на глазах. Мое тело разрушалось в потоке времени, как известка в уксусе.

Я понял, почему Эскал и Мойра называли Капо Господином Времени. Он действительно обладал властью над ним – но не в том смысле, что мог переноситься в прошлое или будущее.

В свое время я много размышлял об этом и пришел к выводу, что подобное невозможно. Время есть французская болезнь нашего «сейчас». Прошлое и будущее суть просто умозрительные идеи – единственный их смысл в том, что нынешнее положение вещей определено прежними событиями, а у происходящего будут последствия. Но это знает и кошка, прекрасно обходящаяся без будущего и прошлого.

Нельзя перенестись в то, чего не существует – неважно, еще или уже. В будущее и прошлое сможет путешествовать лишь тот, кто научится их подделывать.

Капо этого не умел. Но он мог ускорять и замедлять ход событий, не попадая под удары перемен сам. А это и есть власть над временем – единственная, какая может быть. И сейчас он использовал ее против меня.

Я понял, что за минуту Капо превратит меня в старца, а потом в то, чем старцы становятся, когда перестают дышать. Затем он позволит моему телу распасться на элементы, и в пустоте перед ним повиснет выбеленный временем скелет в лохмотьях.

Но я не просто баран на бойне. Если древние тени сочли наш поединок достойным зрелищем, должен быть способ ответить. Вот только искать его не оставалось времени…

И тут мне пригрезился Исполнитель. Не уверен, что это действительно был он, а не моя испуганная фантазия – но я увидел, как мерцающий силуэт поднял перед собой руку и махнул ею в воздухе, будто ловя надоедливую муху.

Я понял. Я мог мгновенно переноситься в пространстве – а это такое же могущество, как власть над временем. Капо не обладал подобным умением, иначе ему не нужна была бы его черная гондола.

В следующий миг я уже схватил Капо за туловище.

Ход времени сразу замедлился, и между нами завязалась самая нелепая борьба, какую только можно представить – мы кувыркались в пустоте, награждая друг друга тумаками и шлепками. Капо пытался отдалиться, но я тут же оказывался рядом и возобновлял захват. Выяснилось даже, что я могу перемещаться в пространстве, захватив его тело.

Он был куда мощнее. У меня оставалось достаточно сил, чтобы удерживать его в своих ненавидящих объятьях, но Капо опять разогнал время. И хоть его напор был не так разрушителен, как прежде – необходимость бороться не давала врагу сосредоточиться – сути это не меняло.

Раньше у меня оставалось жизни на минуту, теперь этих минут было, может быть, пять или десять, но время шло на меня войной, и я слабел с каждым его шагом.

И тогда я решился на страшное и немыслимое.

Прижав к себе Капо, я устремился вместе с ним к пределу Вселенной.

Таким, во всяком случае, было мое волеизъявление.

Я не думал, что могу погибнуть сам. Я даже не знал, есть ли у Вселенной предел. Я просто не видел другого пути победить это колдовство. И мой план сработал – но лишь потому, что предела у Вселенной не было.

Когда я пришел в себя от рывка, мы с Капо неслись в пустоте с немыслимой быстротой, и почему-то сама эта скорость не давала моему врагу ни бороться со мной в полную силу, ни управлять ходом времени. Я знал, что стоит нам затормозить, и распад моего тела возобновится. Но все это теперь казалось неважным.

С пустотой произошли странные и чудесные перемены. Вероятно, их вызвала наша немыслимая скорость, и хоть механизм случившегося был неясен, я понимал, что вижу сокровеннейшие божественные тайны.

Пространство не сводилось к протяженности между предметами. Оно больше напоминало…

Боюсь, что сравнение мое покажется чересчур венецианским, но не знаю, как лучше описать увиденное. Пространство походило на черный шелковый парус, прибитый гвоздями к мачте. В парус дул ветер, и шелк выгибался под его напором – везде, кроме тех мест, где его удерживало железо. Там возникали как бы глубокие ямы – так, во всяком случае, казалось с поверхности вздутого шелка. Мы с Капо скользили именно по ней.

Время, которым управлял Капо, было просто одним из свойств этого черного шелка, обнимавшего все мироздание. Время существовало не само, а в нераздельном единстве с протяженностью пространства – и теперь оно остановилось, потому что его качества каким-то образом впитала наша невозможная скорость…

Я не видел ни звезд, ни планет, ни солнца. Луна, однако, сияла над нами по-прежнему – она была, как говорил покойный Эскал, не от мира сего. Я, наверно, популярный гладиатор в лунном цирке.

Стоило мне подумать об этом, и шепот Селены открыл мне новую тайну. Капо и я не мчались на самом деле в бесконечной пустоте – там мы погибли бы в мгновение ока. Скорее, мы соревновались в использовании законов мироздания, как бы играя в божественные шахматы. Мы не понимали этих законов и пользовались ими на ощупь и гадательно. Именно в этом для наших зрителей заключалась главная забава.

– Magnifico! Magnifico! – прошептал Капо, и я увидел на его близком лице слезы.

Я привык к этому почтительному обращению, когда носил маску Эскала, и удивился – так со мной мог заговорить Луиджи, но Капо? Сперва я решил, что он хочет попросить пощады. Но слезы на глазах – это было слишком…

Я догадался, что Капо выражает вслух свое благоговение перед господними чудесами, не обращаясь ни к кому конкретно. Зрелище и правда было величественным и великолепным. И вслед за своим врагом я тихо прошептал:

– Magnifico!

Тогда Капо действительно обратился ко мне (наши лица были совсем рядом, но он говорил беззвучно, как во время беседы с Исполнителем).

«Ты постигаешь, что мы видим?»

Я понял – он говорит об этих ямах, зиявших на черном шелке мироздания.

«Нет».

«Это колодцы вечности».

«Никогда о них не слышал».

«О них почти никто не знает. Только чернокнижники, умеющие управлять временем. В своих медитациях мы видим эти колодцы – вернее, ощущаем их присутствие».

«Что в них хранится?»

«Вечность. Поэтому они так называются».

«А что такое вечность?» – усмехнулся я.

«Это остановленное время. Время в своей неизменной форме. Как бы лед, получившийся из воды. Он собирается на дне этих скважин. Все они на самом деле есть один и тот же бездонный колодец – и, когда вечности внутри скапливается слишком много, случается что-то вроде взрыва, сметающего прежний мир… Как будто прорывает дамбу».

Я ощутил боль – и понял, зачем Капо отвлекал меня этим разговором. Его руки, словно два деревца, проросли множеством похожих на побеги щупальцев. Сначала они не касались меня, и я ничего не замечал, но когда их набралось достаточно, они все вместе впились в мое горло.

Я понял, что потеряю сознание – и, доверившись инстинкту, повернул к ближайшему колодцу вечности.

Почти сразу мы очутились на его краю и помчались вниз по бесконечной черной воронке. Скользя по спирали, мы все еще боролись. Я оказался сверху, Капо снизу – и его тело стало погружаться в лоснящуюся черноту вечности как в воду.

Когда он ушел в нее наполовину, его щупальца ослабли, и я смог свободно дышать. Потом Капо погрузился еще глубже, и я понял – меня больше ничто не держит. Это я сам держал его за ворот камзола и мог в любой момент отпустить.

Мы все так же неслись по безмерному черному склону, но Капо уже тонул в нем – а я еще оставался над поверхностью.

«О чем ты хочешь попросить Исполнителя?»

Капо пытался повторить тот же трюк. Я понял, зачем он отвлекает меня. Еще секунда, я уйду вместе с ним за черную грань – и мы оба утонем в вечности. Я разжал пальцы и отпустил врага.

Над поверхностью водоворота осталась только его рука. Потом она исчезла, и я стал отдаляться от границы. Каким-то образом я чувствовал, что произошло с Капо. Он застыл в неподвижном времени, как муха в янтаре, и больше не мог управлять его ходом. Просто потому, что времени для него не осталось.

Мне не надо было больше мчаться по бесконечности, чтобы оставаться в живых. Но выбираться из воронки пришлось очень долго, хоть я и несся сквозь пространство так быстро, как мог. Наконец, колодец остался внизу, и я перестал чувствовать Капо.

Еще несколько секунд я летел в пустоте под серебряным диском Селены – а потом позволил себе остановиться.

***

Вспышка. Барабанная дробь в ушах. Мне показалось, что я с разбегу пробил огромную венецианскую маску из жеваной бумаги. Удар не причинил мне вреда, но я потерял равновесие и повалился на пол.

Это значило, что под моими ногами снова появился пол.

Я поднялся на ноги и огляделся.

Вокруг была лаборатория Эскала. Но я узнал ее с трудом.

Однажды в детстве мне довелось войти в подвал, запертый почти век назад. Помню, как поразило меня тление, разъевшее все внутри. Сейчас мне показалось, что я туда вернулся – так состарилось все вокруг.

Я находился в том же месте, где потерял равновесие в начале своего безумного путешествия, словно упал на пол и проспал несколько столетий.

Там, где напротив меня стоял Капо, теперь мокрело что-то странное. Это были как бы тончайшие кровавые макароны, повешенные сушиться на потолок. Я видел нити бархата и кожи из одеяния венецианца, перемешанные с остатками его тела. Пока я разглядывал это непотребство, большой кусок мокрого фарша отделился от потолка и шлепнулся на пол.

В нем блеснул металл. Я наклонился и поднял золотое кольцо. На нем была гравировка – песочные часы и коса.

«Ты победил. Но миру пришлось очень долго ждать».

Я поглядел на верстак, где стояла реторта с гомункулом. Это место совсем не было затронуто тлением – видимо, Исполнитель окружил себя защитным коконом.

«Сколько времени прошло?»

«Для меня его прошло столько же, сколько для тебя, – ответил Исполнитель. – А сколько его прошло за этими стенами, я не знаю. Но не советую выходить из лаборатории. Ты не встретишь никого из знакомых тебе людей».

«Это не слишком пугает, – сказал я. – Будет меньше желающих меня убить».

«Убить тебя могут все равно. На твоем месте я объявил бы желание не откладывая. Потом могут возникнуть сложности…»

«Ты знаешь, чего хотел Капо?» – спросил я.

«Знаю. Но не проси меня открыть это».

«Почему?»

«Его желание имело такую природу, что ему пришлось умереть. Есть вещи, слишком глубоко меняющие мироздание. Им противятся духи и боги».

«Ты хочешь сказать, что я победил нечестно?»

«Ты победил честно. Но в этом одна из причин твоей победы. Теперь говори, чего хочешь, и быстро».

Я вздохнул и решился.

«Я хочу любви. Милосердной божьей любви. Того, что называют по-гречески «Агапе». Пускай она изольется на меня, и я буду прощен и принят…»

За время, прошедшее с последней встречи с духом-покровителем, мне так и не пришло в голову ничего лучше.

Какие бы дивные блюда не пекли на адской кухне, язва в центре моего существа делала их несъедобными. Мне не хотелось услаждать свою утробу, крича при этом от боли. Мне хотелось одного – исцелиться от раны.

Исполнитель разразился жутким ухающим хохотом.

«Ты столько лет шел по левому пути, чтобы в конце концов повалиться Богу в ноги? Ты хочешь божьей любви?»

«Да».

«Но почему ты думаешь, будто лишен ее прямо сейчас?»

Я не нашелся с ответом.

«Ты хочешь попросить того, что изливается на каждую душу само по себе? Но стоило ли из-за этого так стараться? Достаточно было стать монахом. А ты овладел величайшей силой в алхимии – и собираешься потратить ее таким странным образом?»

«Мы все не очень умны, – ответил я. – Если любовь изливается на каждую душу, моя слишком поражена распадом, чтобы я мог это ощутить».

«Значит, ты хочешь исцелить ее?»

«Именно, – сказал я. – Или ты можешь посоветовать что-то лучше?»

«Нет, – ответил Исполнитель. – Не могу. Но душа – это часть Бога. Я не властен над Богом. Я сделаю то, что сумею. А как решит Господь, я не знаю. Это увидишь только ты сам».

«Ты не можешь выполнить даже такого простого желания? – спросил я изумленно. – Какой же ты тогда Исполнитель?»

«То, чего ты просишь, гораздо сложнее того, чего желал Капо. Божья любовь похожа на свет. В нем не отказано никому, но некоторые прячутся от него сами… Я помогу тебе выйти из тени. Сейчас ты получишь то, чего пожелал, Марко».

В реторте вспыхнул свет, и она взорвалась.

Взрыв этот был так силен, что исчезло все, включая меня самого.

Когда я пришел в себя, я не чувствовал ни боли, ни страха. Исполнитель сгинул в этой вспышке вместе с моим прежним миром. Случившееся и было исполнением моей просьбы.

Я понял, что гомункул уничтожил не только себя, но и мою физическую основу. Лишь так могло исполниться желание, не ограниченное ничем. Это было неизбежной платой за нашу встречу.

Но я каким-то образом существовал.

Вот только я ли прежний?

Исполнитель сказал: «Это увидишь только ты сам…»

Я летел в пустоте среди колодцев вечности. Но теперь я не видел диска Селены. Тела у меня тоже не было – во всяком случае, знакомого. Осталось только внимание, несущееся над черным бархатом бесконечности. И еще я чувствовал нечто, чего не заметил во время поединка с Капо.

Пространство вокруг вовсе не было пустым.

Его населяли бесплотные демоны, о величии и мощи которых не способно поведать человеческое слово. Не надо было устремлять на них взор, чтобы сжаться от страха – одной догадки об их существовании уже хватало.

Пустота состояла из демонических сумм. Вернее, чтобы не возводить на пустоту хулы, скажу так – полная сумма всех демонов схлопывалась в ноль. Их было бесконечно много, и мощь их казалась немыслимой – но вместе они оказывались ничем. Ничем вообще.

Эти сущности терзали и глотали друг друга невообразимыми путями, становясь от этого все могущественнее, а когда какой-то демон делался чересчур силен, на него нападало сразу несколько могуществ слабее, и вместе они высасывали его силу.

То, что я созерцал, было недоступно человеческому уму. Это не были звери, рвущие друг друга на части, как может показаться из моих слов – скорее вихри, водовороты, астральные облака, намерения и силы, вечные устремленности, отвергнутые законы мироздания, раскаты гнева и страсти. Если иные из них делались так сильны, что их уже не могло пожрать ничто вокруг, они падали в колодцы вечности.

Некоторые бестелесные сущности тонкой природы походили на нарастающий ужас. Они казались страшнейшим из возможного – до мига, когда их поглощал другой ужас, еще более невыносимый. Там же обитали духи, сотканные из ненависти и гордыни, презрения и нетерпимости. Но главной мерзостью были духи зла, надевшие маску любви. Я много раз ощущал их присутствие на земле, просто не понимал, что именно передо мной.

У этих существ не было физической формы, но имелось некое ее подобие – оно состояло в последовательности мыслей и переживаний, наваливающихся на рассудок.

В том, что я видел, присутствовала также и красота – грозная и невыносимая. Но она сочилась страданием, и надо было быть вельзевулом, чтобы наслаждаться ею. Я не годился этим сущностям даже в качестве пищи. Ни мне, ни Капо нечего было делать в их мире – так я подумал сначала.

Но человек мог войти в него и стать одним из вихрей зла сам. И я почти преуспел – именно в этот безысходный круговорот пожирателей и пожираемых вела дорога, по которой шел испуганный и беззащитный мальчик, соблазненный когда-то песней колдуна…

Почти?

И вдруг я понял – я вижу этих демонов, потому что сам сделался одним из них.

Я убивал людей. Я жаждал власти над творением. Словно вождь дикарей, я приносил себе в жертву других. И теперь я оказался среди таких же существ, только ушедших по пути зла гораздо дальше. Я стал мальком, выпущенным в океан чудовищ. Вот куда вела дорога могущества…

Отныне я мог соревноваться во зле с другими обитателями черноты – точно так же, как в Вероне соревновался в пороках с людьми.

Но я больше не хотел могущества. Я хотел одного – чтобы бесконечный ужас кончился. А сущности, обитавшие здесь, дышали им как воздухом.

Я не был слаб, нет. Просто у меня не было годящихся для этого мира жабр. Конечно, я мог отрастить их – но станет ли тот, кому знаком светлый покой ума, собирать сливки темной радости на грязи страдания?

Мое сердце уже повернулось в другую сторону.

Вот только не проклят ли я навечно?

Я был в Чистилище. Я пытался спасти душу. И мне казалось, что я понимаю путь…

Воспоминание о Чистилище придало мне сил. Если я теперь бестелесный дух, быть может, я смогу туда вернуться? Вдруг спасение еще возможно?

Но что это такое – спасение?

Я вспомнил диспут двух монахов, слышанный в детстве. Первый из них говорил так:

– Что спасется? Мне это неведомо. Допустим, я бутылка вина. У меня есть вкус и аромат. Есть цвет. Есть даже муть на донышке. Вино так себе, но таков уж я. Теперь скажи, ты слышал про Фаддея Флорентийского, благочестивого алхимика?

– Нет, – отвечал второй.

– Он жил задолго до нас – и первым получил из вина с помощью перегонного куба то, что назвал «aqua vitae» или «aqua ardens». Он уподобил этот процесс внутренней алхимии. Сегодня многие делают такую горючую жидкость на продажу, и не только в монастырях.

– Ты говоришь про spiritus vini?

– Именно. Я про винный дух. Он почти не зависит от сорта вина, из которого получен. Вино может быть кислым или сладким, красным или белым – но из перегонного куба капает одна и та же горючая прозрачная вода. Скажи, если спасение души есть подобная алхимическая процедура, разве можно говорить, что спасаются разные сорта вина? Ведь получается из них одно и то же. Если я – это вино, пусть плохонькое, но со своим ароматом и букетом, можно ли сказать, что перегонка спасет именно мою душу?

Второй монах не нашелся с ответом.

– И если это не так, – продолжал первый, – почему мне, вину, должен быть интересен тот spiritus, что выйдет из меня при возгонке? Им буду уже не я. Пусть даже это будет часть Бога – но Бог тогда просто заберет свое. А мне – мне! – никакого спасения нет. Какое дело вину до полученного из него духа?

Тогда мне показалось, что первый монах победил в споре. А сейчас я видел, до чего он был глуп. Конечно, вину нет дела до спирта, которым оно станет после перегонки. Но ведь и спирту не будет дела до вина, которым он прежде был!

А если перегонка даст не спирт, а какойнибудь вонючий скипидар? Вдруг при возгонке в реторту попадет отрава, и ее нельзя будет отделить от горючей основы? Какие-нибудь зловонные масла? Ведь такое бывает – попробуйте купить эту самую акву на веронском рынке, и поймете, о чем я.

Какое дело вонючему сивушному спирту до цвета и запаха вина, из которого он получен? До его букета и крепости? До его цены? Он ощутит лишь свою вонь…

Я только что видел космическую клоаку, куда сливается подобный яд – и никому из ее обитателей не важно, чем они были прежде. Макиавелли хвалился, что в аду он будет наслаждаться обществом пап, королей и принцев – боже, какой дурень!

Вот зачем нужна высокая алхимия спасения. Блажен тот, кто успел изучить ее при жизни – или был допущен к ней хотя бы в Чистилище…

Я находился во мраке – но чувствовал, что в мире есть свет. Сейчас он был крохотной белой точкой, как бы единственной звездой на небосклоне – так глубоко в бездну увели меня грехи. Но эта далекая точка была вратами в иной мир. Там ждало спасение.

Я понял, что могу сделать лишь одно.

Я представил себе, будто у меня до сих пор есть тело. Потом я вытянул руки вперед и положил их на воображаемый руль. Согнув ноги, я поставил их на неощутимые педали – и стал мерно крутить их, сначала просто так, а затем на четыре такта, как объяснял блаженный Вася Атлет.

Вот это и есть мой перегонный куб, понял я. Это и есть алхимия – единственная настоящая. А все мои операции с золотом для венецианских злодеев – дурной сон в летнюю ночь.

Я и смотрел этот страшный сон всю свою жизнь, думая, что иду по левому пути. Но в божьем мире нет особого пути для избранных. Вернее, он есть – но я уже знал, куда он ведет.

Как смешны казались теперь человеческие суждения о божественном!

Мне вспомнилась жившая в Вероне ученая дама. Она была весьма образованна и умна, и на нее, конечно, поступало много доносов. Эта дама всю жизнь изучала древние рукописи, ездила в Святую Землю и объявила в конце концов, что знает, как возникли Бог и вера.

Не хочу умалить ее мудрость, но что она постигла? Это как если бы она осмотрела лежанки в публичном доме, пробежалась по рыночному ряду, где продается облепленная мухами еда, и стала ходить по соседям, рассказывая, что поняла, как возникает и возрастает человек, и в чем его состав и природа.

И ведь по-своему она была бы права – вот только Господь не сподобил ее узреть главное.

Смысл ее речей был такой: вера возникает из понятных уму истоков, а если так, стоит ли ожидать, что через нее можно спастись? Да и само спасение тогда обман и выдумка. Значит – ученая дама этого не говорила, но точки соединить может и дурак – воруй, жри, пей, сливайся с домашней птицей и что там еще у свободных умов по списку.

Но вера рождается не на земле, а на Небе. Умникам, соблазненным мартышкиными гримасами рассудка, кажется, что росток ее змеится вверх – от материальной реальности к воображаемому духу. Но на деле он нисходит вниз, из вечного света в зыбкий земной сумрак.

Это не мы выдумываем свет из страха перед тьмой. Это свет находит подходящую земную форму и, пройдя сквозь нее, делает ее своим источником. Поэтому на земле столько разных вер, и в каждой живет и дышит истина – именно такая, какая нужна человеку. Нужна как воздух.

Верно, люди дерутся между собой из-за ее символов и убивают друг друга. Но людей убивают и за два ассария – вера тут ни при чем. Вера – это не компендиум древнееврейских сказок, а живой огонь духа. Она совершенна и чиста, как любое пламя. Несовершенны люди, устраивающие пожары.

Человек, потерявший все, униженный судьбой и сокрушенный сердцем, может прийти к Богу – и получит утешение. Но вряд ли ему поможет ученая дама, много лет исследовавшая древние подстилки и подсвечники, чтобы доказать, будто Бог – это человеческая выдумка…

Однако лучше не вступать в этот спор даже в собственном сердце. Довольно помолиться, чтобы венецианские инквизиторы не пустили бедняжку на мандрагору.

Такова же, понял я, вся человеческая мудрость, пытающаяся уловить разумом лежащее за его пределом… Таинственны пути Господа, и смешон человек, думающий, что постиг их своим мозжечком.

Мой ум делался все спокойнее и яснее, и страшные видения исчезали. Вернее, они продолжали возникать, но четыре такта благословенной крути дробили любую кручину на части и делали ее ничтожной. Я вращал педали как учил Вася Атлет, и это продолжалось так долго, что потеряло смысл вычислять, сколько прошло времени.

Наконец мой разум окончательно склонился к Вольнобегу и стал подобен зеркалу. А потом исчезло даже оно. И тогда я узрел еле заметное дрожание света со всех сторон – и услышал испуганные детские голоса, поющие где-то в вышине:

– Ветерок! Ветерок!

Обещай нам, что будешь дуть вечно,

И летать, и витать,

и над миром смеяться беспечно…

Я слышал эту песню в Чистилище – она часто звучала, пока мы крутили педали. Я помнил, что особенно трогал меня именно этот испуг, просвечивающий в звонкой радости хора. Кому из нас в детстве не страшно? И как смешны эти страхи кажутся потом…

Я сосредоточился на четырех тактах, время от времени перенося внимание от ног к уму, чтобы убедиться в его свободе от кручины. И скоро детский хор стал звучать со всех сторон, как происходило во время крутилова (мне вспомнилось это неземное слово). Потом мои руки и ноги начали оплотняться… И вдруг я ощутил зверский холод.

У меня появилось тело.

Я прибыл в Чистилище. Все было прежним – и иным. Наверно, потому, что я оказался здесь уже не во сне, а наяву.

Мои видения во время припадков и раньше не уступали яви по отчетливости. Но я всегда возвращался из них в Верону.

А сейчас возвращаться было некуда.

***

И вот ведь какая неблагодарная зверюшка человек! Минуту назад я убегал из бездны, полной неизреченного ужаса, и Чистилище виделось мне блаженным приютом. А теперь мне показалось, что я попал в забытый богом ад.

Дул ветер, полный колючих снежинок… Уж не к нему ли взывал детский хор? Тогда испуг в голосах становился понятней.

Мое тело, одетое в дурно сшитый и грязный камзол, было обмотано тряпками, защищающими от ледяной стихии. Голову покрывала шапка с длинными ушами, закрывавшими щеки от ветра. Мои руки в рукавицах лежали на неподвижной железной скобе, и я чувствовал холод металла сквозь грубую толстую ткань.

Но эта кажущаяся суровость была, в сущности, блаженством по сравнению с вечным проклятием тех мест, откуда я только что выбрался. Зажмурив глаза, я стал крутить на четыре такта – и вскоре понял, что это благословенное действие не только утишает ум, но и помогает согреться. Последнее, однако, далось бы проще, не будь я так голоден.

Через некоторое время я убедился, что новое пристанище надежно и меня не унесет назад в бестелесность. Тогда я решился приоткрыть глаза и стал понемногу осматриваться по сторонам.

Неподалеку возвышалась деревянная башня с красным кирпичным фундаментом. На ее вершине были укреплены лопасти – как на ветряной мельнице. Они неспешно вращались.

Мимо рам проходила заснеженная дорожка. Вдоль нее стояли большие расписные щиты вроде тех, что украшают улицы во время праздненств и карнавалов. На некоторых были надписи, на других – рисунки.

На щите напротив моей рамы был изображен седобородый муж преклонных лет, засунувший большие пальцы за поясок темной рубахи. На голове у него была мягкая круглая шапочка, делавшая его похожим на почтенного негоцианта. Рядом художник нарисовал черную крутильную раму с двумя колесами – первое было странно большим, второе совсем маленьким, но рама и руль весьма походили на те, что служили мне опорой.

Под изображением была надпись:

Вся жизнь человеческая есть только одно: движение к совершенству, которого никогда нельзя достигнуть, но к которому можно приближаться бесконечно, и все счастье человеческое только в этом движении, а не в достижении чего бы то ни было…

Л. Н. Толстой (из «Круга Чтения»).

Толстой упоминался в «Аффидавите» – понятно, почему его портрет поставили так близко к рамам. Сперва я прочел слова «Круга чтения» как «Кручения», осознал ошибку, потом сообразил, что большой ошибки тут нет – и даже удивился, как тонко я понимаю язык Чистилища.

Рядом с Толстым высился другой щит, где соседствовали две картины, выписанные в мельчайших деталях с великим искусством.

Одна изображала просторный подземный ход с рейками для тележек на полу, как делают в некоторых рудниках – только рейки были не деревянные, а из ржавого металла. По подземелью шла толпа мавров с длинными ножами и железными палками в руках. На их шеях висели одинаковые украшения – колеса как на крутильной раме Толстого, только маленькие.

На другой картине видны были обрывистые островные берега белого камня. Их штурмовали с бесчисленных лодок все те же мавры с колесами на шеях. Они карабкались вверх по длинным лестницам, и было их так много, что делалось страшно.

Картины разделяла косая красная надпись:

ГЕРОИ ЛА-МАНША, МЫ С ВАМИ!

Между расписными щитами и крутильным рядом появилась процессия. Впереди шел вертлявый мужчина в ярких пестрых лохмотьях. Над его бритой головой поднимался голубой гребень из волос, украшенных разноцветными перьями. За ним шли прихвостни – жирные раскормленные мужики.

Я понял, кого вижу. Это был местный петух – что-то вроде капо, надзирающего за кручением. Здоровенные детины, шедшие за ним, назывались сявками.

Я знал про эти души много такого, чего не помнил в Вероне. Несмотря на свой хилый вид, петух был самым грозным здесь бойцом (если, конечно, не считать боебаб-стражниц), и никто из мужчин не мог ему противостоять. Но выходило так не из-за его силы, а из-за слабости, наведенной на остальных мужей через контрольную пломбу в голове. Такая же стояла и у меня…

Двое ближайших к петуху сявок несли по большому шару из грязного снега. Это были петушиные яйца. Символические, конечно. Петушиный променад был здешним ритуалом, приуроченным к первому снегу. Снега выпало мало, и яйца вышли серые и неровные, с приставшей сухой травой, похожей на волосню.

Шедшие за петухом сявки не крутили сами, поскольку вместе с петухом пребывали в отказе – но я знал, что именно они заставляют выходить на крутилово всех остальных. Необходимость в этом была, потому что даже здесь, в Чистилище, отнюдь не все спасались через Вольнобег.

Словно ощутив мою мысль, петух остановился, повернулся к нашему ряду, растопырил руки в стороны и угрожающе закукарекал.

Я на всякий случай отвел глаза. Все вокруг тоже опустили взоры.

Вид моих товарищей по Чистилищу не радовал. Обветренные, небритые, в грязном тряпье (я и сам был одет не лучше), они казались усталыми и печальными. Лишь двое или трое крутили размеренно и четко – то ли стараясь согреться, то ли всей душой уйдя в Вольнобег.

– Эй, крутила! – раздался женский голос. – Слезай. К тебе посетитель.

Я оглянулся.

Пока я смотрел по сторонам, ко мне незаметно приблизилась вооруженная короткой черной дубинкой дама в зеленом колете и такого же цвета штанах, заправленных в сапоги лихого кавалерийского фасона.

Я хотел уже в веронской манере пошутить над ее видом – но сдержался, вспомнив, что здешние стражницы имеют над крутильщиками полную власть, а дубинки на их поясах бьют мелкими, но очень болезненными молниями.

– Посетитель удаленный, – продолжала она. – Подключим в кумчасти. За мной шагом марш, дистанция пять шагов.

Я слез с рамы и пошел по присыпанной снежком земле, стараясь не отставать – но и не слишком приближаться.

Схватка с Капо не прошла даром. Мое тело болело. Оно казалось слабым и усталым, словно дух мой поместили в оболочку пожилого человека. Или, может быть, просто сказывалось долгое недоедание.

Я поглядел на руки – и не узнал их. Короткие толстые пальцы, какие-то буквы, выколотые на фалангах. Черные ободки грязи под ногтями. Это был не я.

Но кто тогда?

Впрочем, пугаться не следовало. Мне доводилось слышать, что тело, в котором душа проходит Чистилище, подобно обретаемому во сне и может выглядеть безобразным – оно потребно лишь для последних актов духовной драмы. Больше того, ангельские силы специально делают его неприглядным, чтобы не вовлечь душу в соблазн. Если так, это им удалось…

Мы вошли в опрятный деревянный домик, проследовали через жарко натопленную комнату со множеством картин, знамен и бюстов (какой-то лысый дигнитарий строго глянул со стены прямо мне в душу) и попали в маленькую дощатую пристройку, где из мебели были только два повернутых друг к другу стула грубой работы.

На стене между ними висела большая черная плита, похожая на крышку саркофага. Ее покрывало множество мелких отверстий, а между ними блестели странные подобия стрекозиных глаз из филиграни и стекла.

Здесь было холоднее, и я пожалел, что мы не задержались чуть дольше в натопленной комнате.

– Проектор у нас древний, – сказала стражница, – можно сказать, доисторический. Зато отечественный. Умели ведь делать при крепкой власти. А как государя погубили, так все по швам и поехало… Садись, доходяга. Сейчас заведу.

Я не стал уточнять, о чем она говорит, и сел на один из стульев. Стражница вышла из комнаты и вернулась с чайником в руках. Подойдя к крышке саркофага, она перелила воду в торчащую из ее бока воронку, а затем воткнула черную вилку на длинной веревке в выступ стены, где оказались совпадавшие с вилкой прорези.

Прошла минута, и в черной плите послышалось утробное бульканье. Стражница сделала серьезное и важное лицо.

– Греется водичка, – пояснила она, – сейчас парок пойдет… На дорогих ультразвук, а тут по-сермяжному.

Я не понял большей части сказанного, но насчет пара она была права – из дырочек на саркофаге потянулись прозрачные серые струйки. Внутри, видимо, было устроено подобие кипятильника вместе с кузнечными мехами – пар не поднимался вверх, а образовал нежное и почти незаметное облако.

Стрекозиные глаза на плите вдруг зажглись.

Крошечные красные и зеленые камушки не просто отражали дневной свет, падающий из окна, а добавляли к нему собственный огонь, словно сквозь них просвечивало невидимое солнце. Этот механизм явно имел сверхъестественную природу – но стоило ли удивляться таким вещам в Чистилище?

– Сейчас будет связь, – сказала стражница. – Сидеть тихо. Шуметь будешь, забодаю.

Она махнула своей дубинкой – угрожающим и непристойным для женщины жестом. Не следовало бы так в Чистилище, подумал я – но, возможно, грешные души не понимают другого языка. Не понимал ведь прежде и я сам…

Стражница вышла, и я остался один.

Прошла минута. Внезапно в облаке пара сверкнул свет – и прямо напротив моего лица возник мой Simulacro Invocante. Золотой череп и красный плюмаж выглядели весьма правдоподобно. От изумления я не сразу понял, что передо мной мираж, наведенный в облаке пара.

Меня охватил ужас.

Видимо, мое общение с Ломасом было настолько греховным чародейством, что никакие усилия в Чистилище уже не могли его искупить… Я ведь даже не помнил, что происходило при наших встречах – а если там совершались страшные колдовские святотатства? Вдруг мы оскверняли христианские алтари дикими плясками во славу Вульвы и Бафомета или творили какую-то подобную мерзость? И через миг мне про это напомнят…

Череп поглядел мне в глаза желтыми глазницами, и я услышал низкий мужской голос:

– Добрый день, Марко. Я Ломас. Это со мной ты встречался, возливая граппу перед золотой фигуриной. Ты не помнишь, как я выгляжу, но сейчас увидишь меня в моем подлинном виде… Вернее, в том облике, какой я принимал во время наших свиданий.

В облаке пара сверкнула радуга (скорее, ее мелкие дребезги), и блестящий череп исчез. Вместо него напротив меня появился пожилой сухощавый мужчина с лицом аристократа или военного, сидящий на темном троне. На нем был строгий черный наряд с лампасной нитью и несколькими золотыми значками – и какое же облегчение я испытал, различив среди них маленький крестик!

Темный и злой дух не пометит себя этим знаком. Что бы мы ни думали про земных служителей церкви, этот благородный символ обещает милость и сострадание – и будит в душе лучшие ее силы…

– Как к тебе обращаться? – спросил я.

– Называй меня просто Ломас.

– Скажи, Ломас, я буду прощен? Или проклят?

Ломас сощурил глаза.

– Я не знаю ответа на твой вопрос, Марко. Поэтому скажу всю правду как есть – но она такова, что тебе будет весьма сложно ее понять.

Я сглотнул.

– Слушаю.

– Мы нечто вроде инквизиции из неведомого тебе мира. Мы расследовали исчезновения людей, живших отдельно от тел. Теперь мы знаем, когда и как это происходило. Видимо, исчезнувшие стали чем-то вроде высших богов обособленных от нас измерений. Они ушли туда полностью, уничтожив всякую связь с нашим миром, и сделались владыками новых инфернальных циклов.

– А что это значит?

– Они будут долго раскручивать колесо становления. Неизмеримо долго. А потом это колесо начнет вращаться в другую сторону и станет скручивать их самих, без всякого Вольнобега. Они обустроились на много эонов. Но, как говорил Вася Атлет, помирать им все равно придется прямо сейчас.

– Я ничего не понимаю, – пожаловался я. – При чем тут я?

– Ты… Ты участвовал в расследовании. Нам удалось защитить твою душу от великого греха и погибели. Но произошло несчастье. Мозг, на который ты опирался, исчез… Ты помнишь, как это случилось?

Видимо, он говорил о секунде, когда реторта с гомункулом взорвалась и все вокруг поглотил свет. Я кивнул.

– Древняя магия оказалась сильнее наших ухищрений, – продолжал Ломас. – Нам придется многое изменить в протоколах.

– В каких протоколах?

– Неважно. Слишком долго объяснять, а времени нет. Скажу честно – мне непонятна твоя природа.

– А что в ней непонятного?

– Существуют три возможности того, чем ты являешься, Марко, – сказал Ломас.

– Какие же?

– Первая – ты секвенция кода… Извини, так тебе сложно… Последовательность значков и символов. Как бы шифр из множества алефов в волшебном гримуаре, рассказывающем про итальянского мага, вставшего на путь искупления после долгой череды грехов… Длинный запутанный текст. Книга, которую можно поставить на полку.

– Вторая возможность?

– Она в том, что ты заблудившийся дух, помнящий лишь свои веронские сны.

– Так. А третья?

– Третья в том, что первое каким-то образом уживается со вторым.

– Что это значит?

– Я не могу объяснить, – развел руками Ломас. – Я не знаю, как выразить это на понятном тебе языке.

– Я приму любое истолкование. Я не так уж и глуп. Говори на своем языке, и я попытаюсь узреть истину.

– Хорошо, – сказал Ломас, – но не проси разжевывать каждое слово. Ты помнишь священные тексты Вольнобега, прочитанные в Чистилище?

– В целом да. Аффидавит, конечно, я запомнил хуже. Он слишком глубок, и я не постиг его до конца.

– Последовательности кодов и символов, создающих симуляцию, мало отличаются от последовательности импульсов и реакций, складывающихся в личность. Если считать, что и то, и другое воспринимает Бог как единственный окончательный субъект, разницы нет вообще. Мы знаем про Бога лишь одно – он может все. Ты еще со мной?

– Допустим, – сказал я неуверенно.

– Поэтому возможны все три варианта, о которых я говорил. Возможно даже то, что это на самом деле один и тот же вариант, и другого не бывает вообще.

– Не стану лгать, что я тебя понял, – ответил я. – Просто объясни – спасусь ли я?

Ломас задумался.

– Это сложный теологический вопрос, – сказал он наконец. – Немыслимо, чтобы душа могла спастись через черную магию по милости колдовского гомункула… Но…

– Что «но»?

– Сделанный тобой выбор может помочь. Ты не попросил власти над мирозданием, как собирался твой соперник. В тот самый момент, когда ты находился на вершине колдовского могущества, ты отбросил силу и отдал себя божьей любви. Тому, кто принес столь великую жертву, многим и воздастся… Именно подобное движение души и спасает. Причем гораздо более страшных грешников, чем ты. Вернее, спасает не сам верный выбор. Он лишь открывает двери милости Господа…

Я хотел сказать Ломасу, что поступил по его совету – но в голову мне пришла другая мысль.

– А если я просто последовательность символов?

– Если ты – последовательность символов, – ответил Ломас, – вопрос бессмыслен. Это будет в лучшем случае симуляция спасения, у которой не окажется свидетелей. Спасение возможно, если ты живой дух. Но нет способа узнать это, не сыграв драму до конца. Получить ответ сможешь только ты сам.

– Что значит – сыграть до конца?

– Контракт с бутиком уже выполнен. С твоей симуляции снимаются сетевые мощности. Она должна так или иначе завершиться. Но для тебя – я исхожу из того, что ты каким-то образом есть – важно, что при этом произойдет.

– Именно, – сказал я. – Вот именно.

– Есть единственный путь это выяснить, – продолжал Ломас. – Сейчас я исчезну, и ты увидишь на моем месте дверь. Войди в нее. Дальше ты будешь один. Возможно, тебя не будет вообще.

– Меня кто-нибудь встретит?

– Я не знаю.

– А ты, Ломас?

– Я не участник твоей драмы. Я лишь служитель Господа. Но я на твоей стороне.

– Если меня на самом деле нет, тоже?

– Даже если тебя нет, я на твоей стороне все равно.

– Почему?

– Потому что в окончательном смысле нет никого из нас. Есть только Сущий. Но не гонись за силлогизмами, Марко. Держись простой и понятной сути. Я действительно не знаю, какой окажется твоя судьба. Это узнаешь только ты сам. Здесь начинается тайна. Ты готов?

– Могу я покрутить педали еще хотя бы неделю? Это благое деяние исцеляет мой дух.

– Времени нет, – сказал Ломас. – Тебе придется войти в неведомое прямо сейчас. Тело, к которому ты привязан, не твое. Вы случайные попутчики. Не спрашивай ничего больше – я объяснил все, что мог.

– Хорошо. Что мне делать?

– Я уже сказал. На моем месте возникнет дверь. Войди в нее. Прощай, Марко. Я буду за тебя молиться…

Ломас исчез. А через миг я увидел дверь.

***

Она была белого цвета, с блестящей золотой ручкой – но я понимал, что передо мной такое же наваждение, как мой Simulacro Invocante. То же фальшивое алхимическое золото, на которое я потратил жизнь. Видимо, в облаке пара можно было навести любую иллюзию. Но не была ли вся моя жизнь подобным облаком пара?

И если это иллюзия, как я в нее войду? Я же не мираж. Пусть все вокруг сон, но мое тело так же реально, как эта комната. Значит, здесь я и останусь.

Впрочем, что мне известно про мир…

Поглядев на свои грязные ногти (я нехорошо жил, но такого греха за мной не водилось), я вздохнул. Это тело я брошу без сожалений – даже если в нем придется оставить то лихое «я», которому его не жаль. Грязные сапоги снимают вместе с обмотками.

Мне не надо было шагать вперед – так близко висела дверь. Чтобы войти в нее, следовало чуть наклониться и встать. Зачем-то я сосчитал до семи, а потом просто сделал это.

Произошло что-то странное. Я встал, но тело меня не послушалось – оно осталось сидеть на стуле. Я не успел ни испугаться, ни оглянуться, поскольку был уже за дверью. А когда я все-таки посмотрел назад, двери там уже не оказалось.

Было темно и тихо – словно я стоял на пустынной дороге. Подумав об этом, я тут же различил еле заметную дорогу, а потом и пустыню вокруг. Луна, как я понял по полоске света в небе, была за тучей.

Я догадался, что создаю реальность своими мыслями, и эта сила может унести меня куда угодно. Но я, по счастью, был обучен Вольнобегу – и крепкой уздою воли остановил метания ума.

Тогда на дороге впереди возникли два далеких огня. Они поплыли ко мне, и скоро превратились в две светящиеся человеческие фигуры.

– Кто вы? – спросил я, когда они приблизились.

– Ты знаешь нас, – сказала одна фигура.

– Не пугайся, – добавила вторая.

– Я знаю вас? Тогда назовите себя.

– Я Деньков, – сказала левая фигура.

– А я Акурков, – произнесла правая.

Я вспомнил, что так звали провозвестников Вольнобега, о которых рассказывал Аффидавит.

– Вы святые пророки?

– Нет, – ответил Деньков. – Вовсе нет. При жизни мы были великими грешниками. Но через наши образы было преподано учение, помогающее обездоленным. Поэтому встречать его последователей назначено нам. Не думай о нас как о людях. Мы лишь сосуды света, принявшие понятную тебе форму. Ту форму, которую ты способен вместить.

– Вы меня куда-то отведете? – спросил я.

– Нет, – ответил Акурков. – Дальше пойдешь ты сам. Мы лишь укажем дорогу.

– Как вы ее укажете?

Я услышал сзади пение струн и оглянулся.

Там возникла третья светлая фигура, на этот раз женская – с лютней в руках. Ее ризы были покрыты сияющими надписями, содержащими великую мудрость. Я понял, что можно читать эти письмена, притягивая их вниманием, но сейчас было не время.

– Кто ты?

– София, – ответила женщина. – Я упомянута в Аффидавите и тоже встречаю практиковавших Вольнобег. Я Премудрость, через которую спасается душа. Исходящая от меня истина зарождается в Высшем Источнике и проходит через мои уста неискаженной – даже когда моя подлинная природа скрыта от человеческих глаз…

Я плохо помнил мистические глубины Аффидавита, но этих трех, конечно, позабыть было трудно.

– Мы расскажем тебе одну историю, – сказал Акурков. – Ты можешь чего-то в ней не понять, но не переживай. Это всего лишь сказка – она ободрит твой дух. Когда я замолчу, ты уже придешь.

– А я сыграю тебе на лютне, – добавила София, – чтобы ты увидел дорогу. Слова для этого не нужны.

Она провела перстами по струнам. То, что я услышал, не было просто звуками лютни. Заиграло сразу множество инструментов – флейты, цимбалы, барабаны, рожки, виолы и что-то такое, чего я не мог назвать…

– Это сказка про Лестницу в Небо, – сказал Деньков.

– Да, – продолжил Акурков. – Давным-давно жил один мальчик с чуткой и доверчивой душой. Ему приходилось совсем плохо среди окружавших его людей и обстоятельств. И однажды он услышал странную песню, перевернувшую его сердце. Он не до конца понял, о чем она, потому что слова были на незнакомом диалекте, но музыки оказалось довольно. Мальчик знал, что эта песня – о самом главном…

София заиграла на своем волшебном инструменте, и я услышал дивную мелодию. В ней каким-то образом отражалась вся моя жизнь.

Я больше не видел Денькова и Акуркова. Я видел сцены из своего детства и юности – иногда прекрасные, иногда стыдные – и шел по собственной памяти, как по зеркальному коридору.

Каждую секунду я вспоминал что-то новое, и музыку подхватывали другие инструменты. Казалось, мелодия меняется – но это были все те же ноты, следующие друг за другом. Менялся только тембр, а нотами был я сам…

Я услышал голос Денькова.

– Мальчик подумал, что песню написал кто-то похожий на него. Он решил узнать, кто ее сочинил, стал его искать – и пришел к большому дому, стоящему на райских холмах. У дверей его встретила охрана, и мальчик сказал – я хочу встретить того, кто сочинил эту песню. Мне кажется, он такой же, как я, и может стать моим другом…

Лютня Софии звенела, а я все шел через анфиладу своей памяти. Потом музыка стихла.

– Охрана дома засмеялась, – продолжал Акурков, – и один из стражников, знавший язык мальчика, сказал ему – ты так ничего и не понял, бедный. Живущие здесь люди поют эти песни именно для того, чтобы жить на райских холмах. А если тебе кажется, что кто-то из них мог бы стать твоим другом… Ну, если бы тебе так не казалось, они не жили бы на райских холмах. Ты в некотором роде счастливей, чем они. Ты все еще думаешь, что где-то в мире у тебя есть друзья. А они так уже не думают.

Теперь я поднимался вверх по винтовой лестнице – вроде той, что осталась во дворце Эскала, только вокруг не было ни стен, ни перил. Самой лестницы я тоже не видел, лишь чувствовал возникавшую при каждом шаге опору. Это было головокружительно и страшно.

– Тогда, – сказал Деньков, – мальчик попросил стражника перевести слова песни. Оказалось, она о том, как человек поднимается по ведущей к небу лестнице – и понимает в середине пути, что добраться до него нельзя. Восходя ввысь, ты сам становишься небом, а остальное пропадает. Но небо – всего лишь синева, которую мы видим, когда смотрим вверх из нашей тьмы…

С каждым шагом мне становилось все непонятней, куда я иду. Но страх постепенно исчезал.

– Небо, – продолжил Акурков, – это оптический эффект, который нельзя увидеть ниоткуда, кроме бездны. На самом же деле мы смотрим в пустоту. У неба нет желаний, поэтому тот, кто становится небом сам, не хочет никуда подниматься. И все-таки такой подъем имеет смысл. Больше того, только он его и имеет, потому что пустота – еще не вся тайна…

– Лестница в Небо, – подхватил Деньков, – это вовсе не дорога могущества и силы, как думают многие. Дорога могущества не ведет даже в пустоту. Она ведет на грязное мелководье для дураков. Просто потому, что нигде в мире нет ничего сильнее и выше того, чем ты и так был с самого начала…

Почему-то эти слова поразили меня в сердце.

«Господи, – прошептал я беззвучно, – я, чернокнижник Марко, шел против тебя всю жизнь – колдовал, злодействовал, искал незаконной силы… Но если ты понимаешь – а ты ведь понимаешь – это и был мой путь к тебе… Теперь я просто разжимаю руки. Все в этом мире ничтожно. Поступи со мной по своему разумению…»

И тогда я увидел свет. Он возник у меня за спиной и вверху. Я был слишком захвачен балансированием на ступенях, чтобы оглянуться, но лестница поворачивала сама, и я понял, что через несколько шагов увижу источник. Я больше не боялся упасть – бездна под ногами ничем мне не грозила. Свет притягивал меня так же сильно, как прежде земля, и я догадывался, что после поворота уже не смогу отвести от него взгляд.

Шаг, еще шаг… Потом до меня долетел затихающий голос Акуркова:

– А когда мальчик собрался домой, стражник объяснил ему самое главное. Дело не в человеке, спевшем эту песню, сказал он. И не в песне. Поражающие нас истории и песни, от которых выступают слезы, приходят не от людей. Даже их продавцы не знают, откуда они берутся. Но если они трогают твое сердце и тебе хочется увидеть впереди свет, это значит, что он уже горит у тебя внутри. А если так, у тебя есть один настоящий друг. Тот, от кого пришел ты сам. И в конце твоей дороги он обязательно тебя встретит.

Примечания

1

Непись, персонаж без игрока.

2

Перчатка любви.

3

Включен в реестр иностранных агентов.

4

Занять позицию морального превосходства и навязать чувство вины.

5

В Общей и Специальной Теории Гендера (ОТГ/ СТГ) маленькие и большие гаметы – это нейтральные биологические маркеры, соответствующие гетеронормативно-патриархальным «сперматозоидам» и «яйцеклеткам».

6

Агентность, возможность самостоятельно и осознанно принимать решения.

7

Дура никогда не может верно передать сказанное умным человеком, поскольку бессознательно переделывает услышанное в то, что способна понять. Бертран Рассел

8

Единственная свобода воли есть фривил.

Content

Виктор Пелевин
A Sinistra

АФФИДАВИТ АКУРКОВА

АФФИДАВИТ АКУРКОВА

КНИГА ВАСИ АТЛЕТА

Примечания