Олег Васильевич Слободчиков

Русский Рай

Глава 1

Пускала по небу лучи-стрелы птица заревая, рассветная с чудным именем Алконост, тропила путь солнцу. Из-за курящихся гор Аляски к вулканам Камчатки, от них к Чухонским болотам неслись златогривые кони-дни. По морям и рекам волоклись компанейские суда, по тундре и тайге олени с лошадьми тянули груз дорогих мехов, отчеты, прошения и жалобы служащих. Обратно, против солнца, управленцы Российско-американской компании слали хлебный пай, не всегда доходивший до места, указы и законы, писанные людьми, почти не знавшими жизни за океаном.

Была осень 1804 года. После войны с ситхинскими тлинкитами, которых россияне называли колотыми или колошами, а европейцы и американцы – индейцами, шлюп «Нева»  под командой капитана-лейтенанта Лисянского ушел зимовать на Кадьяк – самый  большой остров Алеутского архипелага, прилегающий к материковой Аляске. Правитель  колониальных владений России в Тихом океане коллежский советник Баранов отправил на  военном корабле часть природных жителей Кадьяка – партовщиков-охотников и двух  промышленных контрактников: Сысоя Слободчикова и Василия Васильева, семьи  которых находились на острове в хозяйстве старого шелиховского боцмана Филиппа  Сапожникова. Во время войны с ситхинцами Баранов получил сообщение от Ивана  Ивановича Баннера, которого оставил вместо себя управляющим Павловской крепостью, что кадьяки готовились к восстанию, но бунта не случилось из-за поветрия оспы. В прошлом году туда пришел из Охотска галиот «Александр Невский», половина экипажа  которого умерла в пути, пятнадцать больных, но выживших моряков занесли на остров эпидемию.

На Ситхе был голод, на Кадьяке – зараза. Там и здесь сладкоголосая птица Сирин печальными песнями, зазывала в царство мёртвых, где нет ни хворей, ни печалей, но жизнь вечная. До дальних немноголюдных селений Кадьяка оспа не добралась. Узнав о ней, готовившиеся к восстанию жители, поняли, что побеждены и пребывали в уверенности, что поветрие наслали белые люди: «косяки»-русичи и европейцы торговых кораблей. Их сородичи, кадьяки и алеуты возвращавшиеся с Ситхи, этого не знали и радостно плясали на шканцах «Невы» едва показались на горизонте горные вершины родного острова. Затем, по своему обычаю, они плясали при входе корабля в Павловскую бухту Чиниакского залива, при виде острожных стен, салютах с корабля и береговой батареи, при клокотании якорных цепей в клюзах. К этому времени поветрие, безжалостно косившее жителей острова, служащих Компании и каюров* (выкупленных из рабства Компанией и пожизненно работавших на нее за еду и одежду, если их не выкупали родственники), пресытилось жертвами и шло на спад.

Срубленная из сырого леса крепость выглядела ветхой еще до войны с Ситхой. Василий с Сысоем высмотрели с борта «Невы» скособочившуюся сторожевую башню, обветшавшие крепостные ворота: один створ выше другого. Но уныние разрухи не смутило молодых служащих: они выжили, вернулись к семьям и с восторгом озирали пожелтевшие безлесые горы, отыскивали глазами знакомую тропу к Сапожниковской заимке. Новый управляющий Кадьяком Иван Иванович Баннер, встречая прибывший шлюп, к неудовольствию эскимосов велел им задержаться и сделать прививки. Некоторые из них позволили приказчикам оцарапать себя, другие умчались к своим жилам, едва были спущены на воду их байдарки. Беглецов не преследовали. Баннер, в статском сюртуке и шляпе, насмешливо взглянул на молодцов в шапках из шкур морского кота, душегреях и сапогах из сивучьих горл.

– А бородищи-то, что у айнов с Курил! – укорил, принимая кожаный пакет с ситхинской почтой.

– По праву! – ответил Сысой, с насмешкой разглядывая чисто выбритое лицо управляющего и плоскую чиновничью шляпу, с нависшими над ушами краями похожими на бычьи рога. – Мы – дети крестьянские, не какие-нибудь, кого царским указом заставляют скоблить морды.

Управляющий усмехнулся, ничуть не обидевшись на невежливые слова. Он служил на Анадыре, Камчатке, бывал на Курильских островах, не понаслышке знал компанейских контрактников, их нравы и отметил про себя, что оба хоть и молоды, но по манере держаться – старовояжные, служащие по второму, а то и по третьему сроку. Один, кряжистый, с усами нависшими на подбородок, настороженно помалкивал, стеснительно переминаясь с ноги на ногу и пристально вглядываясь в глаза Баннера, другой, по-юношески стройный, был словоохотлив, его борода слегка кучерявилась, он глядел на нового управляющего с дерзким вызовом, будто выпытывал: да кто ты такой, чтобы спрашивать с нас?

Баннер снисходительно умолчал о том, что прихватил в своих службах Екатерининские времена вольных промыслов до монополии Шелиховской Компании. Спросил только, на какие службы присланы молодцы.

– Много зим жили в хозяйстве Сапожникова. Жены у нас там, семьи! – дружелюбней ответил Сысой и спросил, живы ли тамошние люди? Не помер ли кто от поветрия?

– Две недели назад каюры привозили масло и молоко. Все были живы и здоровы! – добродушно ответил управляющий. – А вам надо бы привиться, – указал глазами на приказчиков, царапавших плечи партовщиков на причале. – Две недели назад получил с Уналашки материал против оспы: коли есть зараза в организме – помрете сразу, коли нет – уже никогда не заболеете! – съязвил с едва заметной усмешкой в уголках глаз и добавил. – Поучитесь, как это делается, привьете всех в фактории Сапожникова.

Зная извечную дурь начальствующих, промышленные уклонились от двусмысленного предложения управляющего, получили в крепостном магазине по паевому пуду муки, купили подарки домочадцам, не отстояв даже благодарственного молебна в церкви, ушли на заимку прямым, нахоженным путем. Но Филипп, опасаясь заразы, не пустил их в дом. Издали поглядев на жен и детей, радуясь, что те живы, служащие оставили мешки возле сенного сарая и вернулись в крепость. Ночевали они в казарме. Утром, в субботу, даже не покурив натощак, умылись, причесались и отправились в церковь, размышляя, что Бог вернул их по грехам, чтобы поблагодарили за милости в войне и дальнем вояже.

Белого попа на Кадьяк так и не прислали, служил бывший братский келарь, черный поп Афанасий, дьячил при нем иеродьякон Нектарий. Оба монаха прибыли на Кадьяк с миссией архимандрита Иосафа на одном корабле с Сысоем и Василием. Не смотря на воскресную литургию, народу в церкви было мало: полдюжины русских служащих и пара креолов,* ( бытовавшее на Аляске и Алеутах испанское название метисов – полукровок, родившихся от смешанных браков местных женщин с компанейскими служащими) на другой стороне стояли креолки и кадьячки. Женщин было больше.

Первым подошел к аналою Василий, склонился над Животворящим крестом для исповеди, но не успел сказать и двух слов, распрямился со смущенным и негодующим видом. Афанасий с жаром что-то выговаривал ему, да так долго, что Васька отворотил бороду и отступил на женскую половину. Не понимая, что произошло, к аналою шагнул Сысой. Он тоже не успел сказать ни слова из того, что обдумывал с вечера. Афанасий язвительно прошипел:

– Сколько невинноубиенных принял на грешную душу?

– Каких невинных? – удивился Сысой и вперился непонимающим взглядом в глаза миссионера.

– Разумеется колошей! Чью еще кровь вы пролили на Ситхе?

– Так они прежде нашей, русской, кадьякской и алеутской пролили безмерно. Сколько народу умучали, продали в рабство? – стал с возмущением оправдываться Сысой.

– Не пущу к причастию! – строптиво отрезал Афанасий, тряхнув седеющей бородой. – У вас руки по локти в крови.

Сысой с пылающим лицом тоже отошел в сторону, встал плечо к плечу с другом. Оба молчали, опустив головы, мысленно споря с монахом. Но эти путанные мысли вдруг вылетели из головы Сысоя, вместо них, нежданно и резко, накатила волна греховной страсти. Она пронизала его с ног до головы и срамно остановилась в середине тела. Он не сразу понял, что это за дьявольщина? Не смея оглянуться, с недоумением и беспокойством опустил глаза, увидел полу еврашковой парки, босые ноги, понял, что рядом стоит кадьячка и это от нее идет жуткое, постыдное прельщение. Стараясь перебороть его, Сысой замотал бородой. Такого соблазна, да еще в храме, в его жизни не было.

Он с раздражением подумал о Филиппе, не пустившем мужей к женам. Они с Васькой без блуда, терпели разлуку с самой весны, с тех пор, как Ситхинская партия ушла с Кадьяка. Оба спешили к семьям, даже в храм не зашли, и вот, по грехам, вынуждены ждать, пока старику не заблагорассудится их позвать.

Сысой опять скосил глаза на босые ноги. Блудный соблазн окатил его новой волной, да так, что он уже ни о чем другом не мог думать. Наконец, кадьячка, от которой шло бесовское прельщение, извиваясь всем телом, как это у них принято, просеменила к аналою, склонилась, шмыгая носом и смахивая слезы, стала исповедоваться. Афанасий слушал ее с умилением в лице, не перебивал, не выспрашивал. Кивком головы указал на Крест и Евангелие, накрыл голову епитрахилем и перекрестил, отпуская к причастию Святых Тайн.

Сысой распаленным взглядом впился в ее лицо. По островным понятиям она была не совсем молода, в поре замужества. Черные волосы покрыты повязкой и стянуты на затылке, обычное, приплощенное, эскимосское лицо с приуженными глазами. По нему, от подбородка к ушам тянулись татуированные родовые знаки, издали похожие на юношескую бородку. Скользящими шагами она вернулась на прежнее место, встала заспиной Сысоя, и его опять затрясло от ее близости. Не дождавшись благодарственного молебна, он пулей выскочил из церкви, обернулся к другу.

– Ты как? – спросил, буравя земляка дурным взглядом. Щеки его пылали.

– Балбес, что ли? Прости, Господи! – водя по сторонам глазами, пробормотал Васильев сквозь нависшие усы и перекрестился. – Мщение – святое дело! Мы близких освобождали, за друзей кровь проливали?.. – Пышные волосы скрывали уши Василия, смешиваясь с его окладистой бородой, среди них удивленно и растерянно блестели голубые глаза, розовел нос, крылья которого гневно раздувались.

– Бог ему судья! – отмахнулся Сысой и спросил: – Я про другое: ты рядом со мной стоял – ничего не чувствовал.

– Обиду чувствовал! – проворчал друг и перекрестился: – Наверное, грех?!

– И все, что ли? – страстно допытывался спутник.

Но товарищ, явно, не понимал его.

«Наваждение!» – подумал Сысой и стал успокаивать себя, предполагая, что все произошло случайно: наверное, Нектарий плохо окурил стены, где-то укрылся от него нечистый и потешался, измывался над грешными. Но в тот же день, после полудня, Сысой пришел в крепостную поварню за обеденным пайком и столкнулся с прельщавшей его в церкви кадьячкой. Повара на месте не было, две девки-приварки наводили порядок на кухне. Еще не выстыл жар печи, было жарко, кадьячки работали полуголыми, покрыв повязками одни только бедра. Она скоблила стол ножом, небольшие, округлые груди с аккуратными сосцами подрагивали и качались. Другая кадьячка, такая же незнакомая, была моложе и привлекательней, но Сысой не повел глазом в ее сторону, как кипятком из котла его вновь окатила, отпустившая было похоть. Он разинул рот и выпучил глаза, глядя на полуобнаженную женщину.

Поскольку ситхинские возвращенцы взяли паевой продукт на месяц вперед, и ушли к семьям, то после литургии им пришлось просить правителя конторы поставить их на довольствие в крепости. Видимо, промышленный слишком похотливо глядел на кадьячку, причастившуюся до полудня, или бес продолжал измываться и подстрекать ко греху, она отложила в сторону нож, подошла к нему:

– Бадада! – погладила ладонями бороду, обвила его шею руками, припала щекой к груди и заплакала.

Дальнейшее Сысой помнил смутно. На кухне появился повар, стал спрашивать записку от управляющего и сколько каши накладывать. Потом, поглядывая как на полоумного, сунул ему в руки котёл и выпроводил. Васька выданный обед перехватил, а Сысой с кадьячкой оказался в пакгаузе среди бочек, байдар и сивучьих лавтаков.

Его жена-красавица, тоболячка Фекла, так и не вошла в знойную бабью пору, но по скоромным дням добросовестно исполняла супружеский долг. Со временем нерастраченные юношеские страсти Сысоя притупились, стали забываться, но, как оказалось, не прошли бесследно. Едва отдышавшись, они с кадьячкой снова бросались в объятья друг друга, при этом почти не разговаривали, хотя она, прислуживая в поварне, немного понимала по-русски, а Сысой с пятого на десятое говорил с кадьяками. Он узнал лишь ее крестное имя Агапа и что она – вдова Чиниакского селения, муж убит ситхинцами, а родить ребенка не успела.

После пакгауза они оказались в полупустой бараборе Чиниакского жила, находившегося ввиду крепости на берегу залива. В нее был узкий подземный лаз, заставленный бочками с китовым жиром. Горящий жировик высвечивал длинные ряды нар, разделенных чурками. Иные места были завешаны шкурами. Возле огня сидели три обнаженные старухи с болтавшейся кожей иссохших грудей и два старика с торчавшими ключицами и лопатками. Кадьяки жили подолгу. Возле них шалили обнаженные дети. Ни слова не говоря никому из них, Алапа завела Сысоя за занавес из полувыделанной сивучьей шкуры, сбросила с себя и кинула на нары еврашковую парку вместо постели. Сысой бросил туда же душегрею и рубаху из американской байки. Здесь его и нашел Василий, смущаясь и переминаясь, стал корить за блуд.

– Тебе что? – тоже смущаясь и прикрывая наготу, стал оправдываться перед ним Сысой. – Придешь домой и вот она Улька – вся твоя. А моя – брюхата. Мне аж до Пасхи терпеть. – Дай Бог здоровья Агапе, помогла, приласкала. И я ей помог: муж-то погиб, больше половины мужчин селения не вернулись с Ситхи и промыслов. У них теперь на всякого старика – очередь.

– Посмотрел бы ты на себя, кобелище, – со глубоким вздохом Василий окинул друга горестными глазами. – Кожа да кости.

– Ничего, жир нагуляем на домашних харчах, – весело ответил Сысой, не понимая от чего так печально лицо друга.

– Пора идти! – буркнул тот, воротя глаза в сторону.

Сысой беспечно простился с полюбовной вдовицей, подарив ей трофейные цукли – длинные тонкие раковины, высоко ценившиеся у кадьячек, как украшения. Связь с ней уже начинала тяготить его, с большой покаянной любовью вспоминалась бесстрастная жена-красавица. При этом он ничуть не жалел о случившемся наитии и помышлял чуть ли не о помощи Господней. Приязнь сразу к двум женщинам легко уживалась в его душе.

– Васька! – по пути к крепости восторженно делился с другом пережитыми чувствами. – Да такого у меня в жизни не было. Аж опух! Теперь с месяц думать о бабах не буду. Вот девка, так девка, не чета нашим северянкам!

Василий, чем-то озабоченный, как-то странно молчал, покашливал и шмыгал носом, будто не слышал откровений друга. Восхищаясь пережитым, Сысой не сразу это заметил, а заметив, умолк на полуслове и, помётывая на дружка удивленные взгляды, спросил напрямик:

– Что у тебя рожа такая?

– Какая? – словно очнувшись, вскинул несчастные глаза друг.

– Случилось что?

– Случилось! Потом скажу!..

– Потом так потом, – беспечно проворчал Сысой.

Как-то странно глядел на него управляющий, отправляя в хозяйство. Сысой, глупо улыбаясь, доверчиво подставил ему обнаженное плечо. Баннер оцарапал его иглой и примочил настойкой из флакона, объявив, что это и есть прививка. Поскольку Сысой все еще глупо посмеивался и плохо соображал, управляющий делал это медленно, поучая Василия, чтобы тот привил всех живших на заимке. Дружки вышли из крепости, неожиданно для Сысоя к ним присоединились миссионеры Афанасий с Нектарием в эскимосских камлайках из сивучьих кишок поверх подрясников. Только тут Сысой почувствовал, что все это неспроста и обеспокоенно вскрикнул:

– Да что случилось-то! Помер кто, или что?

– Помер! – угрюмо просипел сквозь усы товарищ, ниже опуская голову.

– Да кто? – раненым зверем закричал Сысой.

– Феклуша! – одними губами выдохнул Василий.

И взревел Сысой, падая на землю:

– Боже, милостив буди мне грешному! За грехи мои, что ли?

Монахи подхватили его под руки, повлекли проторенной тропой между горных вершин. Без мыслей, без слов и даже без молитв, он передвигал ноги и не верил, что все нынешнее происходит в яви. На седловине, как обычно, дул сильный холодный ветер, он привел в некоторые чувства старовояжного промышленного. В виду заимки залаяли собаки. Только тут Сысой заметил, что за ним, Васькой и монахами бредет знакомый креол, временами работавший при хозяйстве Филиппа. Видимо он и принес в крепость печальную весть.

Все еще надеясь, что это сон, Сысой вошел в избу, увидел сидевшую возле печи Ульяну с холстом на коленях. Она сшивала полосы, то и дело задирая голову, повязанную темным платком и смахивала слёзы со щек рукавом рубахи. Старый шелиховский боцман стоял на коленях возле стола, а на нём лежала Фекла, одетая в рубаху и сарафан без вышивок, голова её была плотно повязана платком со свисавшей на уши бахромой, среди многих складок просторного сарафана чуть приметно бугрился живот с так и не родившимся, умершим в ней младенцем. Лицо жены было необычайно светлым и даже радостным, будто перед кончиной она увидела Бога.

Сысой захрипел, завыл и упал на тесовый пол. Запахло ладаном, скинув камлайки, монахи начали отпевание. Потом, все так же улыбаясь, Фекла лежала в гробу на краю могилы. Ульяна обнимала за плечи Петруху. Сысой погладил жену по щеке, поцеловал в холодный лоб, Ульяна подтолкнула ко гробу Петруху, но он удивленно посмотрел на мать и ткнулся лицом в грудь Ульяне.

Как засыпали могилу и ставили крест, рядом с маленьким крестом умершего младенца Васильевых, Сысой не помнил, восчувствовав себя уже за поминальным столом. Только тут узнал, что случилось. Поветрие оспы не коснулось хозяйства Филиппа Сапожникова. Старый боцман сумел уберечь своих людей от болезни. Что произошло с Феклой, никто не понимал, не понимал и старик.

– Вот на этих самых руках отошла, милая! – показывал свои мозолистые, морщинистые ладони и смахивал ими слезы с бороды. – С утра была весела. До полудня, вдруг, посмурнела, ойкнула, повисла у меня на руках: «Дед, кажись, я умираю!» – схватилась, милая, за сердечко. Мне бы, дураку старому, читать на отход души, а я давай успокаивать. А она бедненькая, вздохнула и отошла…

– На все воля божья! – утешали жильцов заимки монахи. – Не столько за грехи призывает Господь, сколько для того, чтобы спасти от них, грядущих и неминуемых…

– Да какие же у нее, голубки, грехи-то? – слезливо заспорил Филипп. – Ангельская душа. Через нее да Ульку дал мне Господь познать отцовскую любовь к дочерям. Нет ничего слаще той любви. Каждый день смотрел на нее, красавицу, и радовался. Теперь уже и жалеть-то не о чем. Всё тлен и суета. Скорей бы Господь прибрал, что ли. Там снова встречусь с милой доченькой.

Сысой молчал, глядя пустопорожними глазами на стол, уставленный по обряду блинами из муки, которую он принес еще при жизни жены, отхлебнул киселя из чарки, поводил ложкой по тарелке с ухой, не решаясь сказать при всех: «Мой грех! Жестоко наказал Господь!»

Монахи остались на ночлег. В избе было тесно и душно. Сысой взял тулуп, собираясь переночевать в сенном сарае. Ульяна с Василием хватали его за руки, удерживали, убеждая, что эту ночь нельзя быть одному. Но Сысой настоял на своем. Васька увязался за ним, сел рядом на сухое сено:

– Не вздумай курить, – упредил. – Сам сгоришь и скотину обречешь на голодную смерть. Пойдем к бане, там покурим.

– А не охота! – пробормотал Сысой, всхлипнул и тихо, смиренно заплакал: – Мой грех! Ты знаешь!

– Как знать? Может грех, а может Господь послал горячую бабенку в утешение, чтобы смягчить боль, соломки подстелил.

– Вдруг и так! – всхлипнул Сысой, со вздохами вытирая слезы. В душе его не было зла на прельстившую Агапу, теплилась даже благодарность.

Задружной семье старого боцмана тоже винить было некого. Господу видней, почему избрал самую красивую русскую женщину, которой любовалась вся Заморская Русь, жену старовояжного служащего Сысоя Слободчикова, да еще с не родившимся младенцем. И все же накрыла филипповскую заимку черными крылами лебедь – Беда-Обида. Не на Господа и Его ангелов, на Долю с Недолей – слепых девок, что плетут людям судьбы. Ни с того, ни с сего оборвали нить жизни, и улетела душа к Господу, оставив близких и любящих её людей.

Сысой почернел лицом, не выпуская из зубов трубки, весь день грыз деревянный чубук и со страхом ждал темной вечерней зари. А как потухала она, без сна ворочался с боку на бок, с тягостным бредом вперемежку с молитвами и заговорами, ждал рассвета, шептал сухими губами: «Заря-зарница, красная девица, возьми мою бессонницу, дай рабу божьему Сысою сон и доброе здравие!»

Работы на заимке Филиппа Сапожникова было много. Вдовец, как в плохом сне, что-то делал, невпопад отвечал на вопросы домочадцев, в свободное время садился в стороне от избы, за баней, поставленной возле нерестовой речки, без всяких дум в голове смотрел на море и сгущавшуюся темень новой ночи. Вся прежняя жизнь с её щенячьими восторгами и радостями стала казаться ему глупой и бессмысленной. Он вдруг остро почувствовал, что молодость прошла, да и жизнь тоже, а вместе с ними, как забытый долг, изъят Дух, не всегда святой, порой толкавший на грешные дела и помыслы, но дававший смысл прожитому и надежду будущему.

Другим домочадцам было не легче: Ульяна, жена Васьки Васильева, со старым Филиппом подолгу молились вместе и часто плакали, обнявшись, будто потеряли сестру и дочь. Васька молчал, надсадно покряхтывая. Двенадцатилетний сын Сысоя Петруха, верный Филиппов помощник, легче других перенес утрату: у него оставалась другая мать – Ульяна с её младенцем-креолом, которого Петруха любил как младшего братца и охотно водился с ним.

После войны с ситхинскими тлинкитами, летней эпидемии и несчастных морских вояжей последних лет, мужское население Кадьяка уменьшилось на треть. Вдовствовали многие аборигенки, известные своей любвеобильностью. В лучшие годы иные из них имели по два-три мужа, а теперь выживали благодаря Компании, просились во вторые-третьи жены к мужчинам острова. Вдовствовал и Сысой, с тоской вспоминая Агапу, её жаркие ласки, но странное дело, как ни напрягал память, не мог вспомнить лица. Радостные дни проходят быстро, несчастья переживаются долго. Порой ему казалось, что прошло уже несколько месяцев после возвращения с Ситхи.

Но жизнь постепенно возрождалась. Он стал замечать осень, опавшие травы, запахи океана, по-новому рассмотрел Ульяну, веселую и озорную до пленения медновцами, поникшую после рождения сына-креола. Весной она выглядела постаревшей, с поблекшими сине-зелёными глазами, часто курила трубку, что было ей не к лицу. А тут Сысой заметил, что её глаза иногда поблескивают, с нежностью глядя на мужа.

Она с Василием спала на полатях, Филипп с детьми – на печке, Сысой – на лавке. Он проснулся затемно, прислушался к шуму ветра и накату волн. Избу чуть освещала лампада под иконостасом. Ульяна в одной рубахе сползла с полатей, села на край печки, свесив длинные голые ноги, зевнула, клоня голову то к одному, то к другому плечу, стала расчесывать и заплетать волосы в две косы. Затем, еще раз зевнув, надела сарафан, уложила косы кругами по очелью, повязала голову платком, стянув его узлом на затылке, пустив концы по спине, тихонько соскочила с печки, поплескала в лицо из рукомойника и встала на молитву под иконами. Следом за ней спустился с печки Филипп в неопоясаной рубахе и холщовых штанах, зевнул, крестя бороду, умылся и встал рядом с Ульяной. Прежде первой поднималась Фекла потом Филипп и Ульяна. Сысой, глядя на домочадцев, тихонько вздохнул, мысленно помянул жену и подумал о том, как счастливо все они жили прежде в этом самом доме, не смотря на беды, выпадавшие на их судьбы.

Своим бабьим сердцем Ульяна что-то примечала в земляке мужа, начинала вдруг беспричинно сердиться, бросать на него острые взгляды, становясь похожей на себя прежнюю, а то и стыдила Сысоя за грешные помыслы, божилась, что не пустит в дом чужую женщину и отберет сына, если станет блудить. Вдовец равнодушно помалкивал на выпады женщины, понимая, что для Петрухи она куда как родней его, кровного отца, а Васька, любуясь женой, отходившей от прежней кручины, начинал посмеиваться:

– За второго мужа-половинщика держишь Сыску, или что?! Окадьячилась!

Ульяна от ласковых взглядов мужа успокаивалась, добрела и розовела как девка, длинные ресницы смущенно подрагивали. А Сысой тихонько вздыхал, глядя, с какой любовью и нежностью супруги глядят друг на друга. Прежде он этого не замчал.

Перед сороковинами Сысой и сам слегка оживился, стал собираться в церковь, чтобы заказать панихиду. Василий не решился отпустить его одного: вершины гор были покрыты снегом, седловину перевала замело, и неизвестно было проходима ли она. Филипп согласился, что панихиду отслужить надо, а одного Сысоя отпускать нельзя. Он с Ульяной решил устроить трапезу дома и на могиле, а мужиков отпустить в крепость.

Двое оделись в котовые парки, сшитые женами, нагрузили заплечные мешки коровьим маслом и ушли перед полуднем за день до сороковин. Седловина была под самым противным настом, который проваливался после второго-третьего шага. Сысой с Василием сбросили мешки, кое-как волоком перетащили их через снега, только к вечеру добрались до крепости, сдали масло приказчику и заночевали в сырой казарме.

Утром, едва зазвонил колокол, дружки отправились в церковь. Было еще темно, против алтаря горела лампада, высвечивая несколько темных ликов. Потрескивая, топилась печь, в храме было тепло, сухо и пустынно. У клироса горел жировик, две креолки и старовояжный приказчик, покашливая, в черед читали монотонный начал. Промышленные выложили на стол копченого палтуса, две шкуры кошлоков* ( сеголетки  морского бобра-калана ), поставили восковые свечи. В храме стало светлей и радостней.

Из царских ворот вышел незнакомый поп, судя по одеянию – монах, дьякон из молодых кадьяков с пучком чёрных волос на подбородке, помахивая кадилом, стал окуривать стены и немногих прихожан, пришедших в будний день. Это были четыре женщины: кадьячки и креолки.

Сысой пошел к исповеди первым, рассказал все без утайки о блудном наитии и кончине жены. Черный поп выслушал его, посопел в задумчивости, шлепнул по затылку склоненной головы, накрыл епитрахилем и допустил к причастию. Василий, ободренный такой милостью, смелей шагнул к аналою.

Служба была закончена, после благодарственного молебна друзья приготовили свечи к началу панихиды и тут Сысой почувствовал знакомое беспокойство. Он всеми силами крепился, повторяя за попом молитвы, мысленно представлял свою богоданную Феклу, любовался ей, как когда-то по возвращении с промыслов, а знакомое блудное наитие все распалялось. Еще звучали последние слова панихиды, а ему уже невтерпеж было оглянуться. Но он допел «Вечная память!», с благодарностью поклонился новому попу, загасил огарок свечи, оглянулся и узнал-вспомнил Агапу, хотя на этот раз она была в пышной перовой парке и чирках.

Они вышли из церкви вместе. Василий что-то говорил другу, Сысой слышал его голос, но не понимал о чем он. Васька безнадежно отмахнулся и пошел к казарме. Сысой с Агапой, не сговариваясь, отправились к бараборе Чиниакского жила, но по пути к нему уединились в сыром и холодном сарае с компанейскими байдарами. Еще недавно, казавшаяся Сысою конченой, его жизнь продолжилась, а в душе тихонько затеплились беспричинная радость и надежда, что в будущем еще возможно что-то хорошее и даже счастливое. Веселые и продрогшие они прибежали в барабору. Посередине её ярко горел жировик, на нарах сидели и лежали сородичи Агапы. В дальнем углу кто-то приглушённо запевал, другие хором поддерживали его. Пахло тухловатой юколой и горелым сивучьим жиром, было душно и тепло. Сысой с новокрещенкой, не обращая ни на кого внимания, побросали на нары одежду, укрылись за лавтаком и снова бросились в объятья друг друга.

Приходил Василий, корил друга, грозил уйти на заимку один. Помня, какие ветра и наст на седловине, Сысой выпросил у него день, простился с полюбовной вдовицей, пообещав вскоре вернуться, и весь обратный путь думал, как пристроить её у Филиппа.

После сороковин мужчины с заимки Сапожникова задержались на три дня. Ульяна в ярости ругала обоих, не стесняясь Петрухи, поносила отца безмозглым кобелем, корила мужа, что покрывает грехи дружка. Василий, степенно шевелил моржовыми усами, ласково утешал жену, но не оправдывал Сысоя, не придумывал дел, которые их задержалив крепости. Сысой глупо улыбаясь в бороду, отмалчивался, не слушая брани. И только когда Ульяна прокричала:

– Топи баню, мойся, чужой бабой смердишь!

Он удивленно поднял брови, пожал плечами, оделся, погремел березовыми ведрами в сенях и покорно пошел к речке. Среди недели помывшись и попарившись, вернулся в избу. Ульяна все еще бросала на него сердитые взгляды, но уже не ругала. Утром, успокоенная, отговоренная мужем, взглянула на Сысоя ласковей, а он пару недель прожил с умиротворенным лицом. Память об Агапе и её ласках не томила душу. Он опять не мог вспомнить её лица. Помнил руки, походку, даже татуированные родовые знаки, а вместо лица – смуглое пятно под черными волосами, свисавшими на гладкие обнаженные плечи как два вороновых крыла.

Перед Рождеством управляющий Кадьяком должен был прислать работных людей за компанейским припасом продуктов. Филипп обеспокоенно поджидал их, приволакивая ноги в ичигах, поскрипывая половицами, выхаживал по дому от окна к окну, поглядывал то на море, то на седловину между горными вершинами с тропой, ведущей к крепости. Посыльные показались в море. На пологих свинцовых волнах болталась большая компанейская байдара с четырьмя гребцами, которые правили к устью речки близ фактории.

– Васька! – подслеповато щурясь и вытягивая морщинистую шею, окликнул промышленного старый боцман. – Беги, давай, встречай! В дом не веди... Пусть в бане угостятся… Улька! – окликнул жену Василия. – С работными лясы не точи, близко к ним не подходи!

– Так ведь прошло поветрие, слава Богу! – устало возразила Ульяна, не понимая предосторожностей старика. – И плечи нам монахи оцарапали.

– Саму в дом не пущу, сорока-вертихвостка! – с угрозой притопнул Филипп.

– Да ладно, ладно! – Женщина неспешно накинула парку, поверх сатинового платка повязала голову шалью овечьей шерсти.

– Сыска – в погреб! – суетливо распоряжался Филипп. – Достань мороженое молоко, снеси на берег, сложи у воды, к посыльным не ходи, говори с ними из-под ветра. Свиней пусть сами стреляют, сколько надо...

Сысой досадливо скривил губы в бороде, ему не хотелось ни спорить со стариком, ни лезть в холодный ледник. Филипп оделся, покрылся овчинным треухом, больше прежнего сутулясь, засеменил к берегу, куда выгребала байдара. По его окликам четыре креола вытянули лодку на сушу, взяли ружья, стали гоняться за свиньями, вольно пасшимися в полосе прибоя. Васька с Сысоем сложили возле байдары круги мороженого молока, начали таскать мешки с картошкой, капустой и репой. Обиженный предосторожностями филипповских затворников, молодой креол, волочивший за ноги свинью с окровавленной головой, рассерженно крикнул:

– Кончилось же поветрие! В пост никто не помер, а Баннерша больна своей хворью, неопасной… – Он бросил свиную ногу, распрямился, вытирая руку о полу парки, перекинул с плеча на плечо ремень фузеи: – Баннер приказал Ваське с Сысоем явиться к нему, все равно не убережетесь от встреч.

Поскольку речь шла об управляющем Кадьякской крепостью, и отказать ему в наказе старый боцман не мог, он затоптался на месте, крикнул дребезжащим голосом:

– Зачем они ему?

– Сказал – важно и срочно! Больше ничего не знаю, – отговорился креол и кивнул Ваське, бросившему с плеч мешок в общую кучу: – С нами поедете или как?

Васильев подождал Сысоя с корзиной капустных кочанов, переговорил с ним:

– Через гору пойдем. Завтра! – ответил сипловатым баском, сунул трубку в усы, смешавшиеся с бородой, но раскуривать не стал.

– Все одно к байдаре не подходите! – неуверенно, но упрямо выругавшись, по-хозяйски прикрикнул на мужчин старик и поплелся к дому.

– Целоваться не будем! – в след ему прошепелявил Василий. Не раскуренная трубка в бороде шевельнулась вверх-вниз. Он обернулся к Сысою: – Байдару надо придержать, без нас им, – кивнул на гребцов, – не загрузиться.

Бухта в устье речки против фактории была мала, плохо защищала от волн с востока и юга, но они не бились здесь о камни с такой силой, как за мысом: приниженные и ослабевшие, заворачивали в устье, накатывались на берег, пошлепывали по корме кожаную лодку. Сысой с Василием задрали высокие голяшки сапог, вошли в воду выше колен, придерживая байдару за борта, не давая волнам развернуть её и выкинуть на камни. Креолы загрузили забитых свиней и продукты, уселись, взялись за весла. Сысой с Васькой оттолкнули груженую лодку от камней, она развернулась, оседлала волну и, мотаясь, пошла вдоль берега к Павловской бухте. Путь этот в восемь миль был многократно выверен насельниками фактории.

Не раскуренная трубка все еще торчала из бороды Василия. Сысой достал свою, неспешно набил табаком, постучал кремешком по железной полоске, раздул огниво из пуха. Два друга-земляка из тобольских крестьян пустили дымки по ветру короткими носогрейками и глядели вслед удалявшейся байдаре. Годы службы и выпавшие на их долю беды изрядно переменили бывших юнцов-контрактников, прибывших на Кадьяк на «Фениксе» вместе с первой партией миссионеров. Василий вызрел в матерого, широкоплечего как колода мужа с обветренным лицом и густой бородой. Сысой на вершок перерос дружка, был стройней и подвижней. В его облике еще оставалось что-то от прежнего юнца, но только со спины. Борода была мужицкой, хоть и не густой, лицо посекли ранние морщины, выщербленные ветрами и морской солью, вдовство отметилось седой прядью в бороде и складками возле переносицы.

Утром, задолго до позднего декабрьского рассвета, дружки ушли в крепость коротким путем через горы с одними ножами за голяшками сапог, шитых из сивучьих горл. Кроме не нагулявших жир медведей опасаться здесь было некого, а тем на голой горе делать нечего, как и компанейские свиньи, они в это время кормились у моря, в полосе прилива. Зато тот и другой промышленные хорошо нагрузили заплечные мешки подарками для крепости. Постоянные ветра в горах утрамбовали снег на седловине, и путники прошли её, ни разу не провалившись.

По эту сторону горы внизу моросил дождь и друзья, разгоряченные переходом, вывернули парки мехом наружу. Крепость выглядела такой же ветхой как осенью. Против нее, на берегу у кромки воды, уныло стоял вытянутый на просушку компанейский галиот. «Нева» ушла в бухту Елового острова, вскоре после стоянки, её капитан не желал рисковать здоровьем экипажа. Одинокий, видимо недавно прибывший из Охотска, галиот казался черным от моросившего дождя. С моря наползала на берег темная туча, пахло снегом.

– Приходите, гости дорогие, грабьте, убивайте! – проворчал Сысой, разглядывая строения к возведению которых, в прошлом, приложил руки. – Даже караула нет.

Промышленные беспрепятственно вошли в безлюдную крепость. Услышав приглушенное пение в церкви, крестясь и кланяясь, направились к ней. Не рискнув оставить мешки в притворе, вошли с ними и поставили их в угол. Служил иеромонах Гедеон, тот самый, который допустил к причастию в прошлый приход. Сысой с Василием уже знали, что его привез на Кадьяк пайщик Компании и царский ревизор Резанов. Гедеон вел при крепости школу для мальчиков-креолов и эскимосов, учил даже нескольких колошей-тлинкитов, вывезенных с Ситхи и Якутата. Дьячил при нем все тот же молодой кадьяк с пучком кучерявившихся волос на подбородке.

Густо пахло ладаном и восковыми свечами, на клиросе пели молодые креолки – дочки старовояжных промышленных и островитянок. Возле алтаря в первом ряду крестился и кланялся флотский офицер с такими пышными бакенбардами, что его безусое лицо походило на яйцо, лежавшее на боку. На женской половине среди кадьячек и креолок выделялась скромно одетая барыня с русским лицом, покрытая шляпой. Видимо, они прибыли на галиоте, вытянутом на просушку. Против аналоя стоял лисьевский тойон Иван Кыглай, с которым Сысою приходилось промышлять в прошлые годы. Он тоже был отпущен Барановым с Ситхи после войны. Удивляясь, что в церкви опять нет миссионеров Афанасия с Нектарием, опоздавшие к началу службы промышленные смущенно повертели головами и пристроились в очередь на исповедь. Гедеон ни словом, ни взглядом не укорил их за то, что явились поздно, о грехах не пытал. Сысой признался, что прошлый раз, после панихиды, не устоял против посулов бесовских и опять погрешил с крещеной кальячкой.

– С Агафьей, что ли? – насмешливо спросил Гедеон.

– С ней! – повинно всхлипнул Сысой, удивляясь, что монаху известно о его связи.

– Забрюхатил ты её, милый человек! Была у меня на исповеди, радовалась, дитя неразумное, что скоро станет матерью. Тебя ни в чем не винит, даже благодарна. Венчался бы ты с ней, не рожденного младенца ради.

– Да как это? – обеспокоенно вскинул голову Сысой. – Полгода не прошло, как овдовел.

– Младенца ради, да новокрестницы неразумной, возьму на себя грех, обвенчаю после Рождества.

К немалому удивлению Сысоя монах благословил его и допустил к причастию. После службы дружки вышли из церкви. На сырую землю ложился белый снег, отчего крепость приятно преобразилась. Оставляя мокрые следы за спиной, двое подошли к дому управляющего, подергали запертую дверь, стучать не стали, вопрошающе взглянули друг на друга и решили сходить к монахам.

Афанасий с Нектарием занимали прежнюю, уже изрядно почерневшую и осунувшуюся избу, построенную миссионерами для своего жилья и домашних молитв. До выезда в Охотск архимандрита Иосафа для посвящения его в сан митрополита Аляскинского, в ней ютилась вся миссия, мечтавшая построить на Кадьяке Новый Валаам. Ювеналий погиб, митрополит и двое монахов без вести пропали в море, от прежней братии здесь остались только Афанасий с Нектарием, да Герман со своим болящим братом, тоже Иосафом, жили в скиту на Еловом острове.

Сысой с Василием положили по три поклона на икону Спаса над дверью, без стука вошли. В доме было шумно. В поварне миролюбиво поругивались и смеялись приодетые кадьячки, полдюжины чернявых ребятишек дурачились на лавках возле стола, за который когда-то чинно усаживалась вся миссия во главе с архимандритом. Приварки в рубахах до колен, увидев вошедших, окликнули монахов и те вышли из одной кельи. По их виду не похоже было, что нечаянные гости прервали молитвы.

Тощий, долговязый иеромонах Афанасий благословил одного затем другого, будто не помнил отказа в причастии и обвинения в кровопролитии. Черный дьякон Нектарий со смятой бородой печально улыбнулся одними глазами.

– Поди, много пролили невинной кровушки ради прибылей компанейских изуверов?! – бесстрастно и даже с печалью в лице припомнил былое.

Сысой с Васькой слегка смутились, хотя миссионеры, яростно защищая туземные народы, с давних времен ругали Компанию с её правителем и делали это не всегда разумно.

– Садитесь, рассказывайте! – указал на лавку Нектарий, расчесывая бороду растопыренной пятерней, другой рукой смахнул со стола кувшин, жадно отпил, зычно гыкая горлом, нетерпеливо уставился на гостей воспаленными глазами. Кувшин тут же перехватил и приложился к нему иеромонах Афанасий.

– Вы без нас все знаете! – буркнул в бороду Васька, смущенно опуская глаза к полу.

– Отвоевали Ситху, похоронили невинноубиенных стрелков тамошней крепости. Иных из рабства освободили. Обо всем Бырыма писал Баннеру, – начиная злиться, процедил сквозь зубы Сысой, уставившись на монахов широко открытыми глазами: от благочинных попахивало перегоревшим вином.

Афанасий догадался о причине его удивления, с кривой усмешкой в бороде оправдался:

– Грешны! Соблазнились на страстной неделе.

Сысой кивнул с пониманием, стал вынимать из заплечного мешка горшок со сметаной. Васька достал присланное Филиппом масло.

Нектарий, с благодарностью покивав, в две руки расчесал голову на прямой пробор, со вздохами спросил:

– Наверное, всякие нелепицы про нас говорят?

– Ничего не слышали!

– Хорошо там, в фактории. Заперлись от всех и думаете, что греха на вас нет. Ан, не так! Общий грех и на тех, кто отмолчался, глядя на невинные страдания угнетенного народа, а высказавшийся против всех – невинен. – Иеродьякона словно прорвало, он ударил кулаком по столешнице, заговорил быстрей и злей: – Гедеон, прислужник компанейский, тоже продался бесу. Народец здешний, видишь ли, ему жалко, слезу сочувствия пускает, глядя на его страдания, защищает от приказчиков и промышленных, а директоров Компании оправдывает: дескать, Компания несет народу свет веры и знаний… Столько невинных людей погубили?! Кадьяков и алеутов захолопили хуже крепостных, не спрашивая, шлют на работы и промыслы, разлучают с семьями на годы, женщин заставляют шить парки, а потом той одежкой расплачиваются с их мужьями. Такого и у холопов на Руси не было. А нас оговаривают, будто пьем горькую, девок брюхатим… Слыхали?

– Нет! – смущенно замотали бородами промышленные.

– Вынуждены содержать милосердия ради, – кивнул Афанасий на суетившихся в поварне кадьячек. – Иначе, без умученных мужей, погибнут с детьми малыми.

– А запить от безысходности, бес подстрекает. Есть такой грех! – угрюмо потупился Нектарий и снова принялся пушить бороду скрюченными пальцами. – Писали митрополиту московскому, писали царю. Нет ответа! Никто не хочет нас слышать. Все всё знают и отмалчиваются, против Аляскинского монастыря и нового архимандрита стоят стеной, чтобы не допустить.

– Слышали, что Герман благословил иных промышленных иметь по две-три жены, как у ветхозаветных святых и пророков?! – настороженно пробормотал Сысой, выпытывая взглядом не знают ли миссионеры о его прелюбодействе. – Будто, для того, чтобы промышленные не блудили и овдовевших поддержали. А что? В Новом Завете тоже нет запрета к многоженству. Содомисты-греки придумали…

– Грех это и мерзость! – прервав его, взорвался Афанасий, подскочил на месте заводил вылупленными глазами. – Не могли сами додуматься, кто-то подстрекает? Не иначе, как старый развратник – Бырыма или тишайший Герман?!

Сысой, скрывая печальную ухмылку, помотал головой.

– Сами читаем Библию и Благовесты.

Монахи, буравя промышленных пристальными испытующими взглядами, недолго помолчав, успокоились. Сдерживая гнев, подрагивающим голосом снова заговорил Нектарий:

– Тишайший Герман укрылся от греха на острове, окружил себя несчастными и убогими, ни Компании не перечит, ни русским развратникам, только всем сочувствует, всех утешает.

Сысой, опечалившись, взглянул на дружка, смущенно повздыхал, поежился, поскоблил бороду. Васька сидел с каменным лицом, терпеливо пережидая брань.

– Мы, однако, к Баннеру. Вызвал нас для чего-то, – шевельнул усами, не поднимая глаз.

Промышленные откланялись и вышли, не глядя друг на друга. Снег падал гуще, уже не просекаясь дождем, ложился на землю крупными пушистыми хлопьями как в Сибири.

– Уже и Германа лают?! – удивленно пожал широкими плечами Василий.

– Похоже, попивают больше нашего! – озадаченно поддакнул Сысой.

– Без того тут никак! – с пониманием вздохнул Василий. – Нам в фактории легче. И то, бывает, озлишься, спасу нет, а выпьешь, и отпустит: вроде, все хорошо и люди добрые.

Иван Иванович Баннер – российский дворянин и помещик, спутник и товарищ Григория Шелехова по некоторым его начинаниям, имел опыт жизни, ведения дел на чукотском и корякском севере, на Курильских островах, был акционером Российско-американской компании, но в члены ее правления не вышел, возможно, и не стремился к этому, по складу своего ума и характера тяготея к научной работе, а не управленческой. С жалованьем выше, чем у Баранова его временно поставили управляющим Уналашкинской, потом Кадьякской конторы, чтобы, осмотревшись, принял дела у главного правителя колониальных владений, давно просившего себе замены.

Баннер рисовал карты, складно писал о нравах здешнего народа и венерических болезнях среди тлинкитов, которые были присланы на Кадьяк заложниками-аманатами. Между тем Павловская крепость ветшала, жесткий порядок, установленный Барановым, расшатывался, а Иван Иванович убеждался, что ему не справиться с управлением не только всеми владениями Компании на Алеутском архипелаге и в Америке, но и на острове. Спать он ложился поздно и поздно вставал. После нескольких чашек крепкого китайского чая, к которому был привычен, садился за стол и по заведенному обычаю до ночи скрипел пером.

В его дом вошли двое промышленных с Сапожниковской фактории, одетых в котовые парки мехом наружу. На густом черном ворсе поблескивали и таяли снежинки. Гости с недоумением пошарили глазами по стене. Баннер, сидя за столом в теплом халате, указал гусиным пером за печку, где одиноко висела маленькая икона. Двое, размашисто крестясь, положили на нее по три поклона, распрямились с вопрошающим видом.

– Зачем звал? – спросил Сысой, пристально разглядывая управляющего.

Тот был коротко стрижен по прежней привычке носить парик, лицо чисто выбрито, из-под пухлых по-азиатски век, туманно и отрешенно смотрели подслеповатые и беспомощные глаза. Припоминая, зачем приглашал промышленных, Баннер наморщил лоб и почесал ухо концом гусиного пера.

– А! – вспомнил и указал на китовые позвонки, которыми здесь пользовались вместо табуреток. Порылся в бумагах на столе, что-то нашел. – Охотское начальство требует вашей высылки.

– С чего бы? – удивленно уставились на него промышленные. – За какие грехи?

– Не за грехи, по закону! – на выбритом лице управляющего мелькнула печальная усмешка. – Паспорта вам выданы на семь лет, и они просрочены.

– Так мы же подписались на второй контракт! – в два голоса возмутились промышленные.

Баннер вздохнул, откинулся в кресле, постучал по столу костяшками пальцев. Из другой комнаты пятистенка выглянула молодая кадьячка с татуированными знаками по скулам.

– Налей-ка нам, милая, по чашке чая! – по-русски приказал ей управляющий.

Девка вышла из-за завешанной двери в долгополом дворянском платье с голой шеей. Оно было ношенное, видимо с Баннерши, державшей на острове школу для девочек. Ноги девки были босыми по обычаю кадьячек. Вихляя телом и бросая на гостей шаловливые взгляды, она сняла с припечка закрытый крышкой котел, шагнула к столу, споткнулась на ровном месте, видно наступила на длинный подол платья. Опасаясь быть ошпаренными, Сысой с Васькой предусмотрительно вскочили с мест, подхватили девку под руки. Котел из рук она не выпустила и ничуть не смутилась казусу.

– Постой, милая! – Неохотно поднялся из-за стола управляющий, перехватил котел и вернул его на печь. – Сперва надо поставить чашки! – Сам снял с полки посуду и разлил чай.

Девка, пуще прежнего извиваясь телом и виляя задом, удалилась с видом полным достоинства, Баннер шлепнулся в кресло, отхлебнул из своей чашки.

– Любимая ученица моей больной жены Натальи Петровны, – со скрытым умилением в лице, кивнул вслед, – ухаживает за ней… Так вот, любезные, – вскинул глаза на гостей и со вздохом продолжил. – Малолюдство Компании – есть препятствие для нашей колонизации края. И проблема сия не решаема из-за общих порядков России. После семи лет служб все промышленные обязаны вернуться на места прежнего проживания, поскольку прикреплены к каким-то обществам. Трудовое население России – есть собственность государства, все мы платим подушный оклад, несем повинности в обществах, к которым приписаны. Увы, без разрешения чиновников и временного паспорта «Соборное Уложение 1649 года» строго запрещает самовольный уход даже городским «посадским» людям, не говоря о крестьянах. Ваша необходимость высылки в Охотск связана с окончанием срока паспортов, а для Компании это лишние транспортные расходы…

– Постой! – удивленно перебил его Сысой. – А как же старовояжные, тот же Филипп Сапожников, Баранов, Кусков и другие, служащие со времен Шелихова? Они же здесь безвыездно дольше нашего.

– Компании выгодно удерживать людей на службе, – опять со вздохами, ответил управляющий, глядя куда-то мимо гостей. – Из-за этого происходят постоянные конфликты с властями. Директора ходатайствовали перед царем через графа Румянцева о разрешении навсегда оставаться в колониях, госсовет и министр Нессельроде отклонили их просьбы, ссылаясь на обязанность всех «податных» отбывать повинности, рекрутчину, платить налоги, являться по требованию начальства к месту первоначального проживания. Что до других старовояжных, то, про кого-то забыли, кого-то удерживает Александр Андреевич на свой страх и риск, его самого покрывает Компания. А вы тут подвернулись под мою руку и под это послание, – кивнул на злополучную бумагу. – Я вам о том докладываю.

Баннер в задумчивости опять застучал ногтями по столешнице. Из-за камчатой занавески с готовностью высунулась девка, в глубине комнаты застонала жена.

– Но у вас есть выбор на мой риск, – он вскинул проясняющиеся глаза на озадаченных промышленных. – Александр Андреевич просит послать на Ситху продуктов, пороху, излишки товаров для мены. Там голод и опасение колошского бунта. Я думаю собрать, что есть и отправить на прибывшем галиоте. Соберите и вы в фактории, что можете и отправляйтесь с грузом на Ситху или ждите транспорт, возвращайтесь в Охотск, а оттуда либо обратно с новым паспортом, либо по домам.

– Ага! С голым задом к родне – примите Христа ради после десяти лет служб?! – тихо выругался Сысой, а про себя подумал, что Мухины, родственники покойной жены, не простят смерти Феклы и будут мстить.

Озадаченные, друзья вышли из дома правителя, все так же падал снег. Сысой покрутился возле поварни, но не высмотрел Агапу. Повар бездельничал, помощников у него не было, крепостные служащие и работные постились постом заморским: остатки муки и крупяной припас берегли к празднику, на пай давали только юколу. Сысой стал просить Василия переночевать в казарме, чтобы самому сходить в Чиниакское жило. Друг выругался сквозь нависшие усы:

– Опять заблудишь на неделю? Уйду один, скажу, что придешь после Рождества.

– Васька! Вот те крест! – махнул щепотью по груди Сысой. – Завтра уйдем. Как не навестить брюхатую невесту раз поп хочет нас венчать?

– Да у нее таких женихов с десяток. Неизвестно еще от кого приплод, – буркнул Василий, склоняясь к просьбе друга.

– Родит – разберемся! – беззаботно отмахнулся Сысой и торопливо зашагал вдоль берега бухты.

– Ишь, поскакал! – проворчал в след дружок. – Бес на аршин впереди за удилище тянет. Прости, Господи! Потакаю греху средь святой недели, – страстно перекрестился, пошел к галиоту вытянутому на обсушку, стал по-хозяйски осматривать потрепанное штормами судно.

Сысой не прошагал и половины пути до чиниакской бараборы – разглядел фигуру идущего на встречу кадьяка, а вскоре узнал Агапу. Она тоже узнала полюбовного молодца, заизвивалась как ластящаяся собачонка, завертела задом под перовой паркой, оба столкнулись, смеясь. И отпустила Сысоя тоска-кручина, глодавшая душу, сушившая кости, притупилась память о беде: не почерневшем еще кресте на морском берегу и Фекле, красивой даже в гробу.

– Бадада! – со счастливым лицом отстраняясь от груди промышленного, Агапа огладила ладонями его мокрую бороду.

А он и под паркой ощутил ее крепкое, подвижное, влекущее тело, всегда готовое прильнуть к возлюбленному. Не сговариваясь, они повернули к бараборе. После первых ласк, она приложила его руку ко впалому еще, девичьему животу, пропищала младенцем и опять счастливо рассмеялась. Сысой стал втолковывать ей про венчание на другой неделе. Но вдовицу, похоже, само венчание никак не интересовало, она была довольна тем, что беременна. Тогда Сысой стал объяснять, что после венчания она будет получать паевой продукт: тридцать фунтов муки, восемь – крупы, десять гороха, а после родов добавят на ребенка. Это новокрещеная быстро поняла и согласилась со своей выгодой. А Сысой подумал вдруг, что если бы богоданная Фекла была так же горяча и ласкова, может быть он и не поехал бы на Аляску: пахал бы землю как отец и дед, гонял ямские прогоны, растил пятерых сыновей, и забылась бы юношеская блажь про Ирию. У кого смолоду не бывает дури? Не все же гоняются за сумасбродством детства.

По обычаю кадьякских эскимосов племени Собаки женихи оставались в семье невесты, а род велся по женской линии. Братья и сестры только по отцу и родственниками не считались. Но многие годы жизни совместно с русскими служащими Компании меняли прежние нравы, особенно ближних к крепости селений. Промышленные забирали жен в свои дома и казармы, их дети – креолы перенимали русский быт и российские традиции. Может быть, только здесь, в чиниакской бараборе, Сысой стал думать о будущем, поскольку прежде рядом с Агапой не думал ни о чем. Петруха, выросший в русской семье, но в постоянном окружении временных работных креолов и каюров, вряд ли обидится на отца, за то, что тот сожительствует с кадьячкой, а вот Ульяна может и не пустить в дом даже с венчанной женой.

Сысой не обманул друга, пришел в казарму на рассвете. Темная ночка разнесла облака с дождем и снегом, серое утро неспешно наплывало из-за гор, алел восток, разгоралась заря-зарница – красная девица. На душе Сысоя была тихая, смиренная грусть. Всю обратную дорогу дружки молчали, глядя себе под ноги. С седловины открылся вид на факторию, они остановились перевести дух и Васька просипел:

– А девка-то, ученица Баннерши, брюхата!

– Брюхата! – равнодушно и отстраненно согласился Сысой.

– Кабы не от Баннера, чего бы жила у него?!

– Хоть бы и от него, – со вздохом отмахнулся Сысой. – Вдовому – спасение через девку или другую жену. Уж я-то знаю! – болезненно поморщился от нахлынувшей памяти. – Улька, как услышит, что кадьячку забрюхатил – орать будет?! – метнул на дружка виноватый и вопросительный взгляд.

Василий молчал.

– А с венчанной в дом не пустит?! – Сысой повздыхал, ожидая, что скажет друг. Не дождавшись, стал рассуждать. – А принять надо всего-то на неделю-две. Куда деваться? Не плыть же всем скопом в Охотск. Надо возвращаться на Ситху, к Бырыме, он что-нибудь придумает.

Филипп ругал компанейских директоров и охотское начальство, будто не верил услышанному, запальчиво переспрашивал, отчего его самого двадцать лет не зовут получать паспорт?

– Наверное, отписались, что помер, чтобы не платить подати! Шелиховские вояжные уже многие перемерли, – озлившись недоверчивыми расспросами, отбрехался Васька.

Старик обидчиво замигал, задумался, думала и Васькина Ульяна, да так, что на лбу обозначились полоски морщинок. До вечера она ходила сонной, все валилось из её рук. Василий, улучив подходящее время и настроение жены, со смехом сообщил, кивая на дружка:

– А Сыска-то, кобелина, забрюхатил чиниакскую вдову!

Ульяна вскинула глаза на Сысоя. Он глубоко вздохнул и развел руками, дескать, что поделаешь, грешен.

– Вот и женись, раз забрюхатил! – резко оживилась она, изрядно удивив вдовца. – Был один черноглазый, – кивнула на сына-Богдашку, – станет два! И дому от бабы подмога: умаялась я одна коров доить. Слава богу, дед помогает, а ему и без того работы хватает. Думали просить в хозяйство каюрку, да тебя, кобеля, боялись.

– Да ты что? – разинул рот Сысой. – Смеешься?

– Ничуть не смеюсь. Дед, скажи ему, – кивнула Филиппу, – ладно ли бросать креольчонка кадьякам?

Старый боцман был занят другими мыслями, весть о Сысоевом блуде его ничуть не удивила.

На другой день, после утренних молитв и завтрака Ульяна объявила, что плыть в Охотск с детьми – судьбу искушать, пусть мужики возвращаются на Ситху, Бырыма им поможет. Похоже, она уже обоих, Ваську и Сысоя, считала своими мужьями, а беременную кадьячку принимала за работницу и половинщицу, как это принято на острове у здешних народов.

Рождество они встретили по-домашнему, молитвами. Скрывая печаль об утрате, изо всех сил старались показать Господу, что рады празднику, веселы и счастливы: жгли старую одежку, парились в бане, купались в студеной речке, выставили на стол все лучшее, загодя припасенное. На другой день Сысой ушел в крепость один и вскоре вернулся с венчанной женой и известием, что после Крещения Господня им с Василием приказано явиться и плыть на Ситху, а Филиппу собрать для голодающих там все, что может.

Ульяна со стариком приняли крещеную кадьячку настороженно, но прилично. Дети разглядывали её с любопытством. Агапа была весела, много смеялась и веселила домочадцев. Сысой отказался ночевать с ней в доме, к ночи увел жену в сырую, еще не выстывшую после мытья баню, положил свежий блин под полок, чтобы задобрить банного. Баня – место нечистое.

Неделя пролетела, как один прерывистый сон. Филипп со старческим ворчанием оставил необходимый припас еды для себя женщин и детей, остальные продукты мужчины стаскали в байдару, перебили свиней, мясо которых отвратно пахло рыбой, забрали всю юколу. Сысой подошел к могиле Феклы, опустился на колени, перекрестил холмик, припал к нему щекой. «Прости, что так всё вышло» – слезливо пробормотал и встал, отряхивая колени. Был серый зимний денек с небом, плотно обложенным облаками. Буднично шумел океан пологими накатами прибоя, ветра не было. Простившись с близкими, промышленные отправились морем на байдаре в Павловскую бухту отмеренным путем в восемь миль.

Галиот все так же стоял на просушке, а в бухте, на якоре покачивалась трехмачтовая баркентина с латинянским названием, выписанным на борту. Второй неожиданностью была та, что промышленные попали на похороны Натальи Петровны – жены управляющего. Баннер был рассеян, небрит и слегка пьян, по дому распоряжалась молодая кадьячка, любимая ученица бывшей директрисы кадьякской школы для девочек. Другой плохой новостью была та, что командовал баркентиной знакомый лейтенант Хвостов. Увидев его, Сысой озлобленно выругался:

– Опять этот недопесок?! Что делать будем, Васька? Может, лучше в Охотск?

Василий долго молчал, раздумывая, а после разумно изрек:

– Могут и в Охотск с ним отправить. Придется терпеть. Станет невмоготу – скинем за борт, скажем, волной смыло.

Одновременно с похоронами филипповские затворники с креолами и алеутами, под началом подпоручика Булыгина стали грузить судно продуктами и товарами для Ситхи. Это был тот самый офицер с непомерно пышными бакенбардами, которого они приметили в церкви. Менялись времена и нравы: давно ли военный чин без усов вызывал всеобщее недоумение, а вот уже и подпоручик, и лейтенант Хвостов, тоже безусый, тощий и чернявый как креол, носился по баркентине и срамословно ругал матросов.

Ответственным за груз Баннер назначил Василия Васильева. Васька тяжело вздохнул всей грудью, понимая, что ссор с лейтенантом не избежать, но покорно отмолчался. Баннер сочувственно понял его и стал рассеянно рассуждать, что Хвостов, при всех недостатках, незаурядный моряк, привел судно с Ситхи среди зимы за четыре дня. По лицу его Васька догадался, что управляющий сам терпит, ждет не дождется, как бы поскорей выпроводить с Кадьяка вздорного дебошира и пьяницу.

Николай Булыгин был матросским сыном, в юности закончил кантонистскую школу для солдатских детей, воевал со шведами на Балтийском море, выслужив офицерский чин, получил предложение послужить Российско-американской компании. Новоприбывший оказался спокойным и незаносчивым военным моряком, среди которых в большой моде было буйство. На Кадьяк он прибыл на галиоте вместе с женой, тоже солдатской дочерью, которую полюбил с первого взгляда. Она соглашалась следовать за ним хоть на край света, лишь бы всегда быть вместе. Взаимная любовь определила место службы Булыгина. Его жена редко показывалась на палубе, поскольку крикливый командир баркентины тут же начинал орать о том, что женщина на корабле – плохая примета. Супруги тоже терпеливо сносили его брань.

– Петух! – презрительно пробормотал Сысой, глядя на лейтенанта. – Росточком два аршина вместе со шляпой. – Из офицерского сюртука с эполетами и стоячим воротом до самых ушей гребнем торчала грива черных волос, которую Хвостов, время от времени покрывал шляпой, похожей на сложенный вдвое блин или гребень, и тогда еще больше, чем с непокрытой головой, походил на петуха. – И заткнуть-то его некому. Придется терпеть до самой Ситхи или… – бросил вопросительный взгляд на угрюмо молчавшего Василия.

Заканчивалась погрузка. Экипаж трехмачтового судна при двадцати двух пушках состоял из пяти американцев, пяти русских матросов, двенадцати креолов, кадьяков и алеутов. Во время погрузки Сысой с любопытством поглядывал на латинские литеры, выписанные на носу баркентины, улучив удобный случай, спросил Булыгина, что там намалевано.

– Юнона! – ответил моряк.

– Что за чертовщина?

– В старой латинянской вере – жена Юпитера, главного бога, покровительница женственности и замужества. – Поняв по лицу недоумение промышленного, пояснил: – Хвостов сказал, что пайщик и ревизор Компании купил баркентину с грузом у торгового американца Вульфа и послал сюда за харчем.

При северо-восточном ветре, кренясь на борт, «Юнона» вышла из залива и взяла курс на восход солнца, которое было скрыто тяжелыми тучами несколько дней сряду. Хвостов, в кожаном плаще поверх мундира, то хвалил американских матросов, в пример своим неучам и бездельникам, то ругал их. Приходилось часто менять галсы. На гафельных парусах грота и бизани работать было легче. На прямых парусах фок-мачты выматывались даже умелые американцы. Сысой с Василием числились пассажирами, старались реже бывать на палубе когда вахту стоял капитан. При смене его Булыгиным команда отдыхала. На мостик поднималась жена подпоручика. Удерживая двумя руками шляпу, она так смотрела на мужа, что лицо моряка преображалось, а все видевшие их, невольно улыбались.

Баркентина взбиралась на высокие, но пологие волны зыби, подгоняемая ими, замирала на гребне, рывками скатывалась вниз, зарывалась носом в воду. Небо было обложено плотными облаками, часто моросил дождь, просекаемый колким снегом. Без видимого солнца и звезд лейтенант и помощник не могли определить местонахождение судна, из-за того часто спорили и даже ругались, полагаясь только на компас. Матросы по командам Хвостова толпой носились с борта на борт, мешая друг другу и толкаясь. Кричал лейтенант, погоняли американцы, даже стоявший на штурвале долговязый бостонец, однажды так увлекся, давая картавые советы, что гафельные паруса заполоскали.

Хвостов заорал на него, рулевой стал отбрехиваться. В приступе ярости лейтенант пнул его под зад. Американец бросил штурвал, схватил щуплого командира за эполеты, приподнял над палубой, отчего у того свалилась шляпа и голова скрылась под высоким стоячим воротом, под срамословные вопли капитана матрос стал попинывать его пяткой под зад. На американца кинулся Булыгин со шпагой. Американские матросы бросились на выручку товарища, сломали шпагу и стали колотить офицеров. Экипаж судна восторженно и злорадно наблюдал за потасовкой. Между тем баркентина стала разворачиваться боком к волне. Сысой быстро понял, чем может закончиться драка, подскочил к штурвалу, выправил курс, крикнул матросам, висевшим на реях фока, чтобы спустили бомбрамсель, опасно мотавшийся на ветру. Услышав крики, на палубу с непокрытой головой выскочила жена Булыгина Анна, и так завопила, вступаясь за мужа, что американцы бросили побитых офицеров и ушли с мостика.

Булыгин стал успокаивать рыдавшую женщину. Чернявая, безусая голова Хвостова с потрепанными бакенбардами, высунулась из сюртука. Разъяренным взглядом он окинул вновь напрягшиеся паруса, взглянул на Сысоя за штурвалом и отряхнулся с петушиным видом победителя. Оставалось только победно прокукарекать, но вместо этого Хвостов во всю силу голоса на двух языках облаял самовольные Северные Штаты, спустился в каюту, бросив управление судном на пассажира. Супруги тоже исчезли с палубы. Баркентина, зарываясь носом в буруны, продолжала следовать по компасу на укрытый низкими тучами восход.

Через четверть часа Хвостов поднялся на мостик в добром подпитии с припудренным синяком под глазом, надул грудь и заревел:

– По местам стоять, приготовиться к смене галса!

Ухмылявшаяся команда разбежалась, хмурые американцы неспешно и неохотно заняли свои места. Баркентина сменила галс, и её больше прежнего стало раскачивать с борта на борт. Широко расставив ноги, Хвостов, наконец, похвалил Сысоя и Василия, стоявших на штурвале.

– А вы, мохнорылое мужичьё, оказывается, кое-что смыслите в навигации!

– Смыслим, – обрехался Сысой, – и кое в чем не хуже жополицых. Не первый контракт служим.

Хвостов удивленно ухмыльнулся нелестному сравнению, видимо, решил включить его в свой лексикон, и с прежним азартом стал расхаживать по мостику. По виду можно было понять, что драка даже улучшила его настроение.

Сысой с Василием стали добровольно нести вахту на штурвале. Американцы, сердито поглядывая на командира, не подходили к нему, но умело работали на парусах.

– Как думаешь, отмстит им на Ситхе? – спросил дружка Василий.

Сысой, подумав, мотнул головой:

– Это нас за побои офицера могут сослать на каторгу. Как началась монополия, так кончилась воля. А им он что сделает? За них всегда заступится правительство. Оно у них тоже сбродное, но своих не выдаёт и не бросает: ни белых, ни черных, ни желтых.

Они с Василием поочередно, а то и вместе стояли на штурвале, иногда помогали неумелым креолам и неуклюжим алеутам крепить паруса. Туман стал гуще козьего молока, с мостика не видно было бака. Баркентина медленно шла по курсу при зарифленных парусах. Заунывно звенел корабельный колокол, предупреждая о себе такие же слепые суда. На баке алеуты прислушивались к ответным звукам. Молодой креол выскочил из тумана, как бес из преисподней, махнул рукой на бак, испуганно крикнул, что слышен звук прибоя. Хвостов, стоявший ночную вахту, приказал спустить паруса и убежал на бак. Алеуты первыми услышали в ночи шум наката волны на берег и послали креола сообщить капитану. Хвостов долго и недоверчиво торчал там, прислушивался, вытягивая шею. Наконец и он услышал опасный шум, приказал измерить глубину под килем и бросить якорь.

При пасмурном, туманном рассвете все увидели плоский остров, покрытый густым лесом и кустарником. Булыгин, тыча пальцем в карту, объявил, что это один из необитаемых островов южной части архипелага, показывал, что на нем есть пресная вода. Хвостов долго разглядывал сушу в подзорную трубу и заявил, что помнит этот остров, он находился неподалеку от Ситхинского залива. Мореходы заспорили. Булыгин предложил высадиться на сушу на байдаре и пополнить запас пресной воды, поскольку бочки были почти пустыми. Хвостов согласился с ним. Мысль эта показалась дельной даже алеутам. Они спустили на воду большую байдару с пустой березовой бочкой, оружия с собой не взяли, надеясь на прикрытие пушек баркентины.

На носу лодки уселся Булыгин. Его жена с борта помахала мужу рукой и ёжилась в шубке с блесками влаги на меху. С судна видно было, что байдара подошла к небольшому заливу, который с борта приняли за устье ручья, лодка покрутилась возле него, высадила Булыгина и стала возвращаться. Васька, свесившись за борт, криком спросил гребцов, что случилось. Те залопотали, указывая руками на остров, Васильев перевел для Хвостова:

– Косяк сказал, что ручей в другом месте, алеуты высадили его, а сами не решились плыть без оружия, невидимые с судна. Булыгин заявил, что найдет воду, вернется и укажет, куда подойти. Но его долго нет.

Лейтенант озадаченно выругался. Байдара пришвартовалась к борту. В это время из островного кустарника вылезли полдюжины тлинкитов. Мокрые одеяла, накинутые на голые плечи, облипали по телам: видимо они долго скрывались в кустарнике и теперь толкали впереди себя уже босого и полураздетого офицера. Тойон с горделивой осанкой, в круглой шляпе раструбом, украшенной перьями и горностаями, в виду экипажа приставил к горлу моряка нож и гортанно прокричал. Пятеро его подручных приткнули концы кинжалов к бокам пленного. Анна вскрикнула, кинулась к Хвостову с воплем:

– Сделайте что-нибудь?!

Офицер подхватил её под руку. Сысой обернулся к сыну якутатской тлинкитки.

– Требует половину груза за жизнь! – сдвинув брови, с важным видом перевел речь вождя креол.

– Ага! Половину?! И двадцать две пушки в придачу… Черта лысого! – досадливо выругавшись, пробормотал Хвостов, скинул рыдавшую женщину на руки Василия и крикнул во всю силу голоса: – Остров южный или северный?

– Зюйд! – сдавленно ответил Булыгин и вздрогнул, выгнувшись от пинка.

– Жди! – снова крикнул лейтенант и приказал креолу-полуякутату: – Скажи тойону, что нам надо спросить разрешение начальника!

Креол пропел, как казалось русским ушам:

– У-аа-ээ!

По лицам и движениям островитян ясно было, что его поняли. Булыгин опять выгнулся от пинка, и задрал голову с ножом у горла, но лейтенант, невзирая на вопли женщины, приказал поднять якорь. Баркентина схватила ветер кливерами, развернулась носом к северу и, часто меняя галсы, стала удаляться от острова. Анна забилась в истерике и кинулась на Хвостова, пытаясь его оцарапать.

– Уведи её в каюту! – приказал Василию лейтенант. Промышленный подхватил на руки брыкавшуюся женщину. – Запри там! – крикнул вслед Хвостов.

Через некоторое время, смущенный и раздосадованный, Василий вышел на палубу и пожаловался:

– Она же дверь выломает. Слышишь, как колотит?

– Свяжи её! – выругался Хвостов, бегая по мостику. Сысой на штурвале взглянул на дружка и рассмеялся его беспомощному виду.

Около полудня вдали показался другой остров, покрытый густым лесом. Судно было замечено, навстречу ему стали выгребать тлинкитские деревянные баты, расписанные яркими красами.

– Тойон в первой! – щелкнул трубой Хвостов и крикнул: – Готовимся, якобы, к торгу.

Грот и бизань спустить, фоковые паруса зарифить, палубу огородить абордажными сетями и парусными завесами, пушки на баке и юте зарядить картечью. Всем быть настороже при заряженных ружьях. – Он натянул до ушей шляпу, побежал проверять и ставить матросов на пушки.

Баты подошли под борт баркентины, развернувшейся по ветру. Поперек лодок под руками гребцов лежали английские длинноствольные ружья. Воинские приготовления на судне не смутили тлинкитов: обычно так и проходили расторжки на воде. Гребцы показали шкуры морских бобров. Сысой, по наказу лейтенанта, показал им связку походных топоров бренчащих на кожаной веревке. За борт бросили штормтрап. По обычаю первым полез смотреть товар тойон, его голова была украшена плетеной шляпой с раструбом, с которого свисали шкурки русских горностаев. Едва тойон ступил на палубу, зарифленные паруса опали и схватили ветер: американцы на фок-мачте сработали слаженно. Штормтрап был вытянут, тойона сбили с ног и связали.

Островитяне на миг оторопели, затем, побросав весла, схватились за ружья. С кормы прогрохотала пушка, по воде заплясала картечь. Вздулись гафельные паруса, трехмачтовая баркентина полным ходом стала удаляться в обратную сторону. Баты быстро отставали, поскольку грести и стрелять одновременно с них не могли. Щепа полетела с фальшборта, в нескольких местах были продырявлены паруса, но обошлось без крови.

К вечеру «Юнона» вернулась к острову, на котором захватили Булыгина. Его жена дергалась и рыдала в каюте, связанная кушаком. Островитяне издали заметили судно и ждали его на том же месте с полуголым и посиневшим от холода офицером. Когда Хвостов предложил им обменять офицера на тойона с соседнего острова – их лица позеленели от злобы, но не выкупить плененного соседа они не могли из-за присущей им гордыни и страсти к соперничеству.

Злорадно наблюдая за ними с баркентины, лейтенант обернулся к Сысою:

– Говорят, ты стрелок отменный?!

– Бывало, неплохо стрелял, – пожал плечами промышленный, не отрывая глаз от суши со спорившими тлинкитами.

– Как только Булыгина отвезут на выстрел – застрели тойона, чтобы неповадно было брать аманат на выкуп!

Васька Васильев с напряженным лицом в не опоясанной рубахе сидел возле баковой пушки с тлевшим фитилем в руке и следил за байдарой. Алеуты подгребали к острову, креолы с ружьями охраняли их и захваченного тойона с другого острова. Заложник с важным видом стоял в лодке в полный рост, скрестив руки на груди. Офицер в подштаниках, ежась от стужи, забрел по колени в воду. Едва пленённый тойон спрыгнул за борт, а раздетый Булыгин вскарабкался в байдару и упал на её днище, алеуты изо всех сил погнали лодку в обратную сторону. Сысой положил на фальшборт ствол винтовой фузеи. Баркентину покачивало. Байдара прошла четверть пути и едва голова тойона оказалась на мушке, стрелок спустил курок. Порох на полке вспыхнул, но выстрела не случилось. Заряжал винтовку кто-то из креолов и неизвестно когда.

– Везуч! – чертыхнулся лейтенант, перегнулся через фальшборт и помог взобраться на палубу раздетому и окоченевшему спутнику. – Беги, успокой жену! Говорил же – женщина на борту не к добру!

Подпоручик скрылся под мостиком и тут же, без штанов выскочил обратно на палубу. На нём висела жена, рыдала и целовала в мокрые бакенбарды.

– Что делали с Анной, изуверы? – закричал спасенный. – Кто?

– Я приказал! – взревел с мостика капитан с такой же страстью. – Чуть корабль не разнесла из-за своего дурака. Что? Напился свежей воды?

Между тем женщина стала успокаиваться, а Булыгин понял свою поспешную оплошность и супруги в объятиях удалились в каюту.

К утру словно распахнулось небо, зарозовела зорька утренняя, блеснуло солнце красное, первый луч огненной стрелой полетел на запад, а на востоке засверкали снежные пики. Среди них, как верный ориентир, открылась знакомая ситхинская гора святого Лазаря с провалившейся вершиной погасшего вулкана. Не так давно над ней еще курился дым, теперь она была покрыта снегом.

– Курс на мыс под горой, бери их в створ – подсказал мореходу Василий. – Тут много камней, но они торчат наружу даже при большой воде.

– То я здесь первый раз! – презрительно вскрикнул Хвостов. – Прямой румб по компасу на норд.

– Тогда сам ищи бухту по карте! – рассерженно пробурчал Василий, передал штурвал Сысою и ушел на бак.

Помучив экипаж частыми галсами при молчании бывальцев, «Юнона», вошла в бухту против наспех построенной крепости. В ней и по всему заливу, защищенному от моря островами, было много снующих тлинкитских лодок, против укрепления мельтешили русские байдары. Из-за гор на воду переползло облако, забусил обычный для этих мест мелкий дождь и вдруг облако прорвалось, будто кто разодрал его. На залив брызнуло солнце, и тут же от севера к югу выгнулась разноцветная радуга. Сысой, как ему казалось, потерявший всякий смысл своей грешной жизни, был потрясен увиденным. Радуга наполнила его душу надеждой, что в будущем еще много чудесного и важного, ради чего стоит потерпеть нынешнее уныние.

– Селедка подошла. Черпают! – шепеляво пробубнил Васька, из его моржовых усов торчала короткая трубка. Он не показывал, что тоже любуется радугой и солнцем, но его глаза в прищуре улыбались, а лицо было светлым и счастливым, как в первые годы жизни с Ульяной.

Хвостов зычным голосом приказал салютовать русскому флагу, поднятому над батареей. На палубу вышел его спутник с женой. Супруги смущенно улыбались оглядывавшимся на них матросам. Холостым выстрелом громыхнула баковая пушка, слабый сырой ветерок размазал пороховое облако по ряби залива. С батареи на утесе в посветлевшее небо взметнулся ответный салют, затем донесся звук пальбы. «Юнона» сбросила все паруса и встала на два якоря.

Солнце торопливо помигало из-за бегущих по небу облаков, то высвечивая, то омрачая знакомый кекур – вдававшуюся в бухту каменную громаду саженей в пятнадцать высотой. Когда-то на нем стояла палатка Баранова. После войны на плоской вершине кекура начали строить три будки батареи и казарму. Теперь там стоял двухэтажный дом, а у подножья, за пределами прежней крепости, срублена и подведена под крышу казарма, из здешней ели и лиственницы – заложен камнями бревенчатый причал. Без Сысоя и Василия работ было сделано много.

От причала отошла шлюпка. Четверо гребцов за веслами слаженно откидывались спинами в сторону прибывшего судна. В шлюпке узнавался главный правитель колоний Александр Андреевич Баранов. Он сидел на корме в кожаном плаще и сплюснутой, как сложенный вдвое блин, шляпе коллежского советника. Посередине, между гребцами, восседал незнакомец. Его шляпа была поважней, чем у правителя, а плечи покрыты шинелью дорогого сукна. Шлюпка подошла ближе к борту, Сысой с Василием радостно замахали руками, приветствуя Баранова. Он сбрил усы, некогда наводившие страх на врагов и голая губа под носом казалась неживой, прилепленной к знакомому лицу. Правитель был хорошо узнаваем издали, но мало походил на того Бырыму, которого они знали по прежним фартовым службам.

Лодка приткнулась к борту, ей бросили штормтрап. Один из гребцов с коротко остриженной бородой и длинными волосами, свисавшими из-под шапки на плечи, встал в рост.

– Прошка?! – окликнул его Сысой. – Наверное, впервые со дня смерти жены голос его был радостным. – Едва узнал! А волосищи-то отпустил как у колоша.

Он помог товарищу взобраться на палубу. Вдвоем они вытянули пассажира в шинели дорогого сукна, Сысой с Василием узнали компанейского ревизора Резанова. Хвостов козырнул ему и, склонившись за борт, озлобленно закричал:

– Так это ты, купчина? Вор и казнокрад! В потомственные дворяне выбился?! Да выслужись ты хоть канцлером, все одно будешь купцом, вором и хамом!

– Николай Алексеевич! – Резанов, с раздосадованным лицом, взял Хвостова под руку, но тот вырвался и продолжал поносить Баранова. Резанов повысил голос:

– Господин лейтенант, нам нужно поговорить! – Повел бранившегося офицера в каюту.

Не обращая внимания на поносные речи, Баранов бросил кожаный плащ на банку шлюпки. Сысой с Василием вытянули его на борт. Отдуваясь, правитель раскинул руки, обнял одного, затем другого. Под его сюртуком глухо клацнула кольчуга. Под шляпой был новый парик, без буклей и косицы, подвязанный к подбородку черным платком. Прохор встал за его спиной, провожая испепеляющим взглядом оборачивавшегося и ругающегося лейтенанта, которого Резанов тащил в каюту.

– Ждал нас или что? Не успели якорь бросить – плывешь! – удивленно спросил Сысой.

Степенно поприветствовав смущенного Булыгина, Баранов кивнул экипажу.

– Каждый день и час ждали… Кто на приказе? – повел бровями по столпившимся людям.

– А я! – просипел Василий и сунул в карман выстывшую трубку.

– Ну, давай, показывай, что привезли! – потеплевшим голосом приказал главный правитель. – А у нас голод и мор, – тихонько вздохнул, спускаясь в трюм. Спереди и сзади его сопровождали Сысой и Прохор Егоров с зажженными жировиками. – Зимой одних только наших, русских служащих, перемерло семнадцать. Других считать боюсь. Слава богу, сельдь подошла… Баты видели? До тысячи колошей съехались с островов не только для лова селедки. А гарнизон ослаблен. – Пожаловался. – Ну, да ладно, Бог милостив! Показывайте, что привезли.

– Только благодаря Бырыме, держимся, – проворчал Прохор, кивнув на правителя. – Колоши его боятся пуще нечисти. А зачем мы сюда припёрлись? Зачем столько крови пролили? Не понимаю!

– Чтобы послужить России, Прошенька! – мимолетно пробормотал Баранов, разглядывая присланные продукты и товары. Со стороны понятно было, что спор их давний, много раз переговоренный. – Бобров-то на Алеутах и Кадьяке выбили.

– Какой России? Русской или латинянской? – с перегоревшей горечью спросил Прохор и, не дожидаясь ответа, чертыхнулся…

– Вот описи! – сухо покашливая, протянул бумагу Васильев. – Подписаны Баннером.

– Ба-нн-ер! Тоже России служит, или Россия – Ба-нн-неру?! – язвительно проворчал Прохор. – Бежал с рудников аж за океан от всех этих фатеров, мутеров, штейгеров, а немчура и здесь достала!

Но правитель не отвлекался на изрядно надоевшие ему разговоры. Сысою стало так жалко его, что захотелось осечь старого дружка Прошку, но он только поморщился и кивнул Баранову.

– Кого тут?! Разве на неделю всем хватит, – вздохнул, правитель, разглядывая продукты. – Но, кабы прислали раньше, глядишь, кладбище было бы меньше.

– А юколы только половина, – пожаловался Василий. – Хвостов не дал грузить остальную, кричал, – плохо пахнет…

Узнав, что тоболяки прибыли еще и с просьбами, Баранов задумался и успокоил их:

– Задержим на неотложных компанейских службах, не впервой. Будите пока при мне, а там посмотрим.

Ново-Архангельская крепость была в трудном положении. Изнуренные голодом и болезнями, русские промышленные, алеуты, кадьяки, кенайцы, чугачи – эскимосы и тлинкиты на службах Компании, поднимались до рассвета, работали по шестнадцать часов и дольше: черпали сельдь, строили защитную стену между русским и ситхинским селениями. А в заливе собралось до тысячи хорошо вооруженных туземцев, разных родов и племен. Все они уродовали лица, ради своего понимания красоты и называли себя тлинкитами, что на их языке означало людьми.

В крепости хорошо понимали, что дикие прибыли не только для ловли рыбы. По слухам от верных тойонов ситхинцы отправили послов к сородичам южных островов и к многочисленному племени хайда, предлагая разграбить крепость, надеялись собрать войско до трех тысяч воинов, противостоять которому полторы сотни изможденных служащих не смогут. Зная об этом, правитель требовал от своих людей невозможного напряжения, жестоко наказывал уснувших в карауле, уклонявшихся от работ. Чтобы дать людям хоть какую-то надежду и радость, устраивал попойки. Треть компанейских работных, каюров и служащих за одним столом с Барановым напивались до упаду, другие, ожидая своего праздника, работали и несли караулы.

Верные правителю тлинкиты донесли, что ситхинцы привезли тойонов племени хайда и уговаривают их воевать крепость, но те сомневаются в успехе из страха перед Бырымой, которого почитают за дьявола. Узнав об этом, правитель пригласил хайдинцев на пир, а вместе с ними своего главного врага ситхинского тойона Катлеяна. Устоять перед соблазном побывать на пиру у самого Бырымы никто из них не мог. Ситхинцы, кроме почестей, надеялись высмотреть русскую крепость изнутри.

Сысой с Василием поселились на нижнем этаже дома, построенного на вершине кекура, там же жил Прохор. Это была казарма, разделенная на несколько комнат, в которых ютились человек по десять служащих, иные проживали семейно с кадьячками и чугачками, отгородившись от одиноких занавесями из кож и шкур. На верхнем этаже располагались правитель с семьей, мореходы и приказчики. В нижней казарме у подножья кекура, тесней и многолюдней жили партовщики эскимосы: алеуты, кадьяки, чугачи.

Устроившись, Сысой с Василием стали гонять большую байдару от причала к «Юноне», выгружали привезенные продукты в пакгауз крепости. Вся команда и командир были пьяны. На корабле промышленные несколько раз столкнулись с Резановым. Ревизор был явно болен: глядел устало, приволакивал ноги, то и дело утирал лоб шелковым платком. Очередным рейсом вместе с мешками и корзинами его стали переправлять на сушу. Сидя в середине байдары Резанов раз и другой, внимательно оглядел двух дородных бородатых контрактников, выгребавших к берегу, картаво спросил:

– А что, мужички, не желаете ли проявить себя героями, верой и правдой послужить Отечеству?

Василий недоверчиво хмыкнул в бороду и отвернулся, Сысой, бросил на ревизора недоверчивый настороженный взгляд. После десяти лет служб тоболяки хорошо понимали, к чему заводят такие разговоры начальствующие люди. Не прерывая гребли, спросил с усмешкой:

– Где и за какое жалованье?

Резанов брезгливо надул бритые губы.

– Я вам про службу, а вы про деньги?!

– Сам-то почем служишь Отечеству? – резко обернувшись, спросил Василий. – Наверное, не за поденный рубль в день?!

Резанов вздохнул, прекращая случайный неудавшийся разговор, и отвернулся. Промышленные подгребли к причалу, где их ждали работные, стали выгружать мешки и корзины. Был отлив, надо было поднимать груз в рост. Байдара резко колыхалась с борта на борт, угрожая черпнуть воду. Ревизор в шинели и шляпе, вцепившись в борта и качаясь вместе с лодкой, резко вскрикнул:

– Высадите меня!

Сысой с Васькой грубо, как корзину, подхватили его под руки и выкинули на причал. Камергер сверкнул глазами, отряхнулся, рассерженно затоптался на месте, но удержавшись от упреков в невежливости, поплелся в гору, к дому правителя.

– Мало служили директорам Компании? – проворчал Василий, глядя вслед удалявшемуся ревизору.

– Привыкли дурачить! – кашлянул Сысой. – Пусть офицеры ему служат.

– Кого там?! – с кряхтением забросил мешок на причал Василий. – Они и его ни в грош не ставят, хоть он в генеральском чине.

– Я вчера спрашивал Бырыму, – отряхнулся Сысой, забросив на причал последнюю корзину, – отчего терпишь поносные речи Хвостова? Ты же полковник? А он мне: «Так я в статском чине, а они морские офицеры». И кто говорит? Бырыма, который держит в страхе все здешние народы. Не понимаю с тех пор, как стал благородным!

– Им нас тоже не понять! – буркнул в усы Василий и сел за весло. – Директорам, конторщикам, акционерам – прибыли, а нам служба Отечеству! Ишь, чего удумали?! – со злой насмешкой скрипнул зубами.

– Акционерам не особливо! – поправил его Сысой. – Прошка говорил, пьяный Бырыма жаловался, будто акции Компании вдвое дороже, чем стоят на самом деле, пять тысяч не распроданы. Директора дают медали тем, кто возьмет несколько акций, а у Компании долгов полтора миллиона. Вот те и шелиховская монополия.

После дневных работ по разгрузке «Юноны» Сысой с Василием вернулись в казарму. Туда же после дневного караула пришел Прохор. Три дружка развесили сырую одежду возле печки, с одеялами на плечах уединились в углу. Прошка оглянулся по сторонам, понизив голос, тихо заговорил:

– «Юноне» надо пополнить экипаж природными русскими матросами. Резанов собирается воевать Японию. Бырыма за лысину хватается – боится оголить Ситху.

– Так вот какие разговоры заводил с нами ревизор, – язвительно хохотнул Сысой. – Не выйдет! Мы подрядились промышлять на островах и матерой Аляксе. Япония нам не нужна.

– Всё так! – со вздохом продолжил Прохор. – Только на Ситхе опять быть голоду. Хорошо если бостонской муки, купленной у Вульфа, да вашей юколы хватит на месяц. Резанов, прежде чем плыть в Японию, собирается сходить за хлебом в Калифорнию.

Василий с Сысоем уставились на дружка с кислыми и опечаленными лицами.

– Вот так обманулись?! Бес попутал!

Прохор их понял и продолжил, рассуждая:

– В Калифорнию на «Юнону» берут прежних матросов, десяток больных промышленных, четверых американцев, прусака и партовщиков-кадьяков для промысла. Взяли бы и нас, если бы Бырыма отпустил. Да только идти придется с Хвостовым и Давыдовым. Они пьют, дерутся, американцы их не празднуют. Не знаю как вы, я с ними не пойду хоть бы и в Калифорнию.

– Отчего бы не сходить, если втроем? – неуверенно возразил Сысой. – Будто боишься пьяных петухов?

– Оттого и не пойду, что не боюсь! Бостонцев защитит их правительство, офицеров – Морское ведомство, а нас свезут на каторгу, если набьем им морды. Да и не пустит Бырыма троих разом.

На Ситхинской верфи был заложен тендер «Авось», на котором Резанов собирался вернуться на Камчатку. Но плотники много пили, Баранов, то и дело драл их батогами. Прежний экипаж «Юноны» пьянствовал вместе с Хвостовым. Резанов запретил мангазейщику отпускать им водку ведрами. В отместку Хвостов с пьяным экипажем пошел на погром дома правителя, угрожая расправой Баранову и Резанову. Караул дал им отпор, во время драки Хвостов проткнул шпагой приказчика Каюркина.

Предупрежденные Прохором, Сысой с Василием не стали проситься на «Юнону», а Баранов не предлагал послужить Резанову матросами, старовояжные передовщики нужны были правителю для других важных дел. «Юнона» ушла на юг с больными, не оправившимися от цинги русскими промышленными, с несколькими, брошенными Вульфом американскими матросами. Почти половину экипажа Резанов вынужден был набрать из эскимосов-партовщиков. Они обходились без хлеба и к концу сырой Ситхинской зимы выглядели здоровей русских служащих, да и нужней были на случай промысла каланов.

Еще не привыкнув к суше, которая после затянувшегося плаванья качалась под ногами, Сысой с Василием приобщились к острожной службе: от темна до темна стучали топорами, валили стройные сырые ели до пятнадцати саженей высотой, таскали и тесали лес, укрепляли тын возле батареи и казармы, ночи проводили в караулах. Через трое суток оба дружка едва держались на ногах, а Прошка все подзуживал и острил:

– Это вам не Филипповская заимка! Поди, вспоминаете о ней, как Адам о рае?! Да и о Кадьяке тоже. «Как расплачется Адам перед воротами закрытого рая стоючи: – Ой раю ты мой раю! Мой прекрасный раю!..» – язвительно пропел слова старинной песни. – Ну, на кой чёрт сдалась эта Ситха? Прежде думали, заживем здесь без латинянской неруси? Накось, выкуси! Этот, придворный, царский стольник Резанов, грозится привезти сюда китайцев, чтобы заменить нас, природных русских. Оказывается, мы уже Компании не выгодные. Нашей кровью земля отвоевана, нашими трудами обустроена, как только колошей покорим нас под зад, потому, что китайцы сговорчивей…

– Не трави душу! – неприязненно ругнулся Василий. – Бырыма сказал, что с Резановым писал прошение о постоянных поселениях и наделе здешней землей в вечном потомственном владении. Ближайшим транспортом отправят бумаги царю.

Прохор не нашелся, что ответить, Василий молчаливо засопел, сощурился, стал грызть чубук трубки, шевеля усами.

На четвертый день ранним утром, Сысой едва задремал после караула, его разбудил посыльный алеут. Баранов звал к себе всех троих стрелков. Сысой чертыхнулся, Василий с Прохором с радостью бросили начатую работу и все вместе отправились в дом правителя.

– Детушки! Надобно послужить Отечеству хитроумием! – встретил их Баранов. Снял стекляшки с глаз, встал из-за стола, сунул перо в песочницу, вытер пальцы, перепачканные чернилами.

– Служим! – неприязненно проворчал Прохор, смахнув волосы с лица. – И ждем, когда Отечество вспомнит про нас.

Баранов даже не поморщился на брюзжание промышленного, словно не слышал его.

– Я решил устроить пир колошским тойонам, без этого, сами знаете, с ними не сладить. При нашей слабости нужно их удивить и потрясти до самых кишок. Думаю, пировать будем в нижней казарме. Столы есть. Надо сколотить трон для меня, по бокам сделать два огненных колеса и дым. Ты, Прошенька, горазд на такие выдумки: ракетами диких уже пугал. Как бы так устроить, чтобы огненные колеса закрутились, меня бы накрыло дымом, а в окно вылетела ракета?!

– А ты бы пропал, а потом снова появился! – немного повеселев, хохотнул Прохор.

– Догадлив, как бостонец до выгоды! – похвалил его правитель. – Постарайтесь управиться за день, ночь перед пиром хорошенько отдохните. Бог вам в помощь, Он не оставит.

– Бог-то Бог! – пробубнил Прохор, но недоговорил, повел друзей в нижнюю казарму.

На другой день к полудню приготовления к пиру были закончены. В казарме поставили столы и лавки, во главе дальнего стола сколотили возвышенность с креслом, покрыли его шкурами. Кадьяки, алеуты, чугачи под началом русских промышленных с почестями и плясками встретили на берегу расписные тлинкитские баты с тойонами и их окружением. Лица гостей были покрыты яркими красками. Злейший враг Баранова, тойон Катлеян раскрасил лицо белыми и красными кругами. Голову его покрывала плетеная шляпа с раструбом, из которого свисали шкурки сибирских горностаев, волосы висели до ключиц, лицо украшали черные усики и бородка клинышком. Почетные гости племени хайда тоже были ярко раскрашены, обвешаны клыками зверей и когтями птиц, их плечи покрывали одеяла и английские шинели с болтавшимися пустыми рукавами. Приглашенных обыскали, отобрали припрятанные кинжалы, и повели в казарму к столам, уставленным скромной закусью из свежей, подвяленной и печеной сельди. Рядами стояли чарки, которые по здешнему обычаю гости должны были забрать после пира.

Тлинкиты вошли в казарму с гордым и до наглости дерзким видом. Прохор с двумя подручными креолами стал усаживать их по чину и договоренности, стараясь никого не обидеть. Кресло главного правителя пустовало. Гости расселись, удивленно завертели головами, залопотали: «Быма-Быыма». Прохор велел подручным наполнить чарки горячим вином – водкой и ромом.

– Сегодня тучи низкие, видно плохо, – громко заговорил прокуренным баском и толмач перевел его слова для гостей. – Наверное, Бырыма зацепился за дерево или за скалу. Сейчас прилетит! А мы пока выпьем за наших почетных гостей! – Поднял чарку.

Едва хмель первой, самой радостной волной ударил в голову, из-под кресла главного правителя повалил густой дым. Прохор с Васькой растворили окна, затянутые сивучьими кишками. Дым стал рассеиваться, и все увидели чудище, сидящее в кресле. Голова Баранова была закрыта якутатским шлемом из березового капа с вырезанной на ней оскаленной личиной.

Хайдинцы выпучили глаза и разинули рты. Время от времени правитель и прежде попугивал ситхинцев, которые считали его злым духом. Привычные к разным уже виденным чудесам, они продолжали держаться со свойственной им самоуверенностью. Баранов подал знак, гостям снова наполнили чарки. Главный правитель, рыкнул, прочищая горло, и зарокотал надсадным голосом:

– Летал я на полуденные острова, слушал, о чем там говорят люди! Они говорят о том, что Катлеян и ситхинские тойоны подговаривают их напасть на мою крепость! – Правитель переждал, когда толмач переведет его слова и продолжил: – Но они не сказали нашим гостям, что победить меня невозможно, потому что я бессмертен! Выпьем же за нашу дружбу, добрососедство и торговлю!

Катлеян с черной кисточкой бороды и усами, с важным видом поводил носом по сторонам, не оправдываясь и не возражая, с достоинством выпил. Баранов, отхлебнув из своей чарки, продолжал:

– Узнал я и о том, что уважаемый мной тойон Катлеян запретил своим людям пытаться убить меня и добился от главного шамана табу, чтобы заколоть меня своей рукой. Я знаю, Катлеян хороший стрелок, так пусть сделает это сейчас, при всех собравшихся! Принесите ему добрый лук, посмотрим, попадет ли он мне в сердце хотя бы от двери.

Прохор поднял над головой и показал всем колошский березовый лук, стрелу с железным наконечником, подал их Катлеяну. По столам прокатился ропот. Тлинкиты пуще прежнего распрямили спины, боясь показать свой страх.

– Я знаю, ты не трус! – поторопил тойона Баранов. – Стреляй сейчас. Если убьешь, обещаю, мои люди не будут мстить.

Раззадоренный словами правителя и взглядами соперников, Катлеян подошел к двери. Никто его не останавливал. Казарму накрыла напряженная тишина. Вождь сжал зубы, вскинул лук и пустил стрелу в грудь правителя. Ее наконечник громко звякнул, стрела упала на стол между рук Баранова. По казарме прокатился удивленный гул, гости хайда с испуганными лицами заерзали на лавке.

– Я говорил, что Катлеян хороший стрелок! – одобрительно кивнул тойону Баранов и отложил стрелу в сторону.

Гостям налили по третьей чарке. Они залопотали, косясь на стрелу и правителя. По сторонам от него вспыхнули, выпустили снопы искр, завертелись колеса, кресло стал накрывать дым. Баранов громко и гулко захохотал как из бочки. Из облака вылетела ракета, пробила окно из сивучьих кишок. Сысой с Василием распахнули другие окна, стали выгонять дым, размахивая парками. Кресло правителя было пустым, он исчез. Хайдинцы попадали с лавок без чувств, ситхинцы толпой кинулись в дверь, смели охранника, побежали к лодкам. Им вслед через корабельный рупор громко и гулко хохотал Баранов.

Прошло два дня. Хайдинцы ушли на свои острова, но прибыли другие тлинкиты. Баранов напугал ситхинцев, но не настолько, чтобы те отказались от намерения напасть на крепость, видимо, они оправились от страха и решили, что если Бырыму убить невозможно, то он такой один, а его людей ситхинцы убивали много раз и прежнюю крепость сжигали. По слухам, со всего архипелага на лов сельди должны были собраться до трех тысяч мужчин.

Измотанным крепостным служащим пришлось работать больше прежнего. Сделав запас сельди, они за четыре дня на треть удлинили острожную стену между ситхинским селением и своим посадом. Какое-то время не было признаков приготовлений к нападению. И тут, по молитвам осажденных, в залив вошел бостонский бриг «Окейн» под командой давнего знакомого Баранова Джонатана Виншипа. В его трюмах была калифорнийская пшеница. Колошские баты плотно окружили корабль. Хорошо вооруженные тлинкиты размахивали бобровыми шкурами, предлагая торг, но Виншип приказал выкатить к фальшборту пушки и бросить якорь против крепости, показывая, что он на стороне осажденных.

По заливу растекся дух свежего хлеба. Отощавшие и оцинжавшие русские служащие отъедались своей природной пищей. Правитель устраивал уставшим людям отдых: половина гарнизона несла караулы, другая вместе с ним напивалась. Пьяные ругались и дрались, вымещая накипевшие чувства, но долгое напряжение и горечь пережитого слегка рассеивались. А Баранов посреди веселья, время от времени устраивал ложную тревогу. Кто не был способен занять свое место и защищаться – тех на другой день порол и приговаривал: «Пить пей, а ума и осторожности не теряй!»

Косяки сельди ушли, но тлинкиты еще на что-то надеялись и не разъезжались по своим островам. К их великому огорчению в залив вошёл еще один американский бриг и встал рядом с «Окейном», показывая, что он на стороне осажденных. Глядя на корабли возле крепости, старшины и вожди родов передрались, обвиняя друг друга в упущенном времени нападения, и стали разъезжаться. Работы по укреплению и возведению стен были брошены.

Прохор, Сысой и Василий служили при крепости и готовились к летним промыслам среди островов архипелага. Как обычно, Ситхинскую партию стали собирать и готовить в конце марта и когда Баранов вызвал всех троих разом, друзья тому ничуть не удивились, но правитель, насмешливо поглядывая на них, спросил:

– В Калифорнию просились? Просились! Я обещал? Обещал! Вот и пришел ваш черед. По уговору с Виншипом даю ему полсотни двухлючек, чтобы с нашими партовщиками шел к полудню промышлять бобров до гишпанских владений. Вы пойдете передовщиками. Виншипы на бриге будут вас прикрывать и доставлять к местам промыслов. Добычу делим пополам между ними и Компанией. Вы, как обычно, получите паи из нашей доли... По рожам вижу – согласны. Пока пишу контракт с Виншипами, думайте о своих пожеланиях к бостонцам.

Наверное, все служащие Компании, к радости здешних тлинкитов, мечтали покинуть опостылевшую Ситху. Давно просил себе замены у директоров и сам Баранов. Трое промышленных без труда собрали партию из пятидесяти семи двухлючек и трех больших байдар, все партовщики были знакомыми им добытчиками с Кадьякских жил. Не любя всякой спешки, кадьяки без надзора русских передовщиков, обычно, не торопились со сборами, откладывая их на последние дни, но, хлебнув ситхинской службы, начали поспешно штопать и смазывать байдарки. Просили же они передовщиков об одном – взять на промыслы женщин для готовки пищи и подсобных работ.

Имевших жен среди них оказалось двенадцать, двое были женаты на местных тлинкитках, не смотря на давнюю неприязнь кадьяков к материковым индейцам. По колошскому обычаю у этих женщин были изуродованы нижние губы, у кадьяков-мужчин тоже, только в виде прорези. Тлинкитки имели правильные лица, были даже красивы, но вставляли в прорезь нижней губы дощечки или костяшки с вершок длиной, отчего губа была вытянута вперед, рот всегда раскрыт, из него капала слюна.

Трое промышленных, переговорив между собой, выбрали главным передовщиком Сысоя Слободчикова, Василия Васильева – старостой-келарем, Прохор Егоров, самодовольно похохатывая над друзьями, ссылался на то, что партии в дальнейшем все равно придется делиться на чуницы, а значит, ответственности хватит и ему. Передовщики выслушали, написанный правителем контракт, по которому они именовались поверенными Компании, имели привилегию содержаться «каютным столом» наравне с судовыми чинами.

– Партовщики требуют взять с собой жен – двенадцать баб. – Подсказал правителю Сысой. – Баранов с сомнением покачал головой и поскреб ногтями парик. – Нельзя не уважить, раньше чем через полгода не вернемся, а женской работы в партиях много.

– Хорошо, пусть берут… Меняются времена, – с сожалением вздохнул Баранов, – раньше женщин на промыслы не брали, но, может быть, так и лучше. – Помолчав, он продолжил читать контракт: – «Партовщики подчиняются только своим передовщикам, только передовщики могут взыскивать за их проступки и сим контрактом ограждаются от обид со стороны экипажа. А так же, владелец судна и капитан гарантируют свободу и безопасность женщин от блудных домогательств команды». Это я впишу, – поднял голову и снял стекляшки с глаз.

Где-то далеко, на закате дня, правительство России, переметнулось к недавно еще враждебной Франции и разорвало дружественные отношения с Испанией. Весть об этом была привезена американцами. По контракту Баранов требовал от экипажа «Окейна» не оставлять охотников без вооруженного прикрытия, не допускать выявление связи между Россией и предоставленными Виншипу охотниками, все претензии со стороны Испании принимать на свой счет, а в случае гибели или убийства охотников-партовщиков выплачивать Компании 250 талеров за каждого…

– И еще, – опять сняв стекляшки с глаз, поднял голову правитель. – Не искушайте Бога, не промышляйте в водах Гишпанской Калифорнии, чтобы не было опасности от тамошних властей. А захотят того Виншипы, Джонатан с братом, – пусть промышляют и торгуют без вас, своим подъемом, на свой страх и риск, и только для своей прибыли.

– Ну, что же! – пожал плечами Сысой, выколачивая трубку о столешницу. – Вроде бы, все правильно. Надо это прочитать тойонам, чтобы не думали о нас плохого, удуманного втайне.

– Правильно говоришь! – одобрил главного передовщика правитель и с ухмылкой подмигнул: – А пока будете на промыслах, транспорт из Охотска может привезти ответ тамошних властей на мою просьбу оставить вас в колониях без выезда.

Глава 2

Едва повеяло весной, в сыром Ситхинском воздухе замельтешили мелкие пташки с яркой грудкой и стал успокаиваться океан. К этому времени американский бриг «Окейн» под началом братьев Виншипов был подготовлен к выходу. Работы передовщикам даже прибавилось, но радуга, встретившая Сысоя с Василием в Ситхинской бухте, не обманула их смутных надежд. Едва правитель обнадежил их Калифорнией, рассеялась душевная муть, как в юности запели в ней ангелы, маня в чудесное и радостное будущее, а ночами стали сниться счастливые сны. Блестели глаза у Сысоя, повеселел Василий угрюмый и хмурый после плена жены, Прошка дурачился и хохотал как в давешние годы. А ясные дни случались все чаще, птичек – колибри, становилось все больше, они висели в воздухе как роящаяся мошка и посылались свыше всякие знаки, которые толковались дружками к удачам и счастью.

Бриг стоял на якоре, байдары и байдарки были уложены в трюм, партовщики обживали кубрик, передовщики – каюту, и снова был знак, истолкованный друзьями почти как знамение: сухая, прохладная ночь сменилась сухим майским рассветом с красными прожилками солнца среди низких туч. В честь нового дня и выхода из бухты кадьяки с алеутами плясали на шканцах и обливались забортной водой из брезентовых ведер. По палубе весело бегали матросы. На баке пятеро американцев с рычагами-вымбовками ходили вокруг шпиля, выбирая якорь, и пели удалую флибустьерскую песню. Якорь с грохотом вполз в клюз и был закреплен. С десяток матросов уже висели на реях, ожидая приказа, чтобы распустить паруса. Баранов в статском сюртуке дорогого тонкого сукна и в шляпе поверх парика вышел на причал, благословить на удачные промыслы. Корабль схватил ветер кливерами, начал разворачиваться. Партовщики радостно завыли, призывая удачу, и снова стали плясать. Правитель скинул шляпу похожую на сложенный вдвое блин, перекрестился и помахал ей. Свежий ветерок с гор трепал локоны парика.

Сысой залюбовался работой матросов на обеих мачтах брига с рядами прямых парусов но, приглядевшись пристальней, с удивлением и беспокойством отметил про себя, что все они пьяны. Он обернулся к мостику. Работой матросов командовали капитан Джонатан Виншип и его первый помощник Натан. Баранов говорил, что они братья, во что трудно было поверить. Капитан был приземистым, полным, с выпиравшим из-под жилетки брюшком и плутоватым прищуром глаз. У его помощника, тощего, долговязого и лупоглазого, была скошенная челюсть без подбородка, делавшая его похожим на акулу. Сысой внимательней вгляделся в их лица и понял, что они тоже пьяны, как и два матроса, стоявшие на штурвале: те едва держались на ногах. Капитан то и дело орал на них, они поперечно отбрехивались.

По курсу не безопасного выхода из залива было много камней и островов. Груженый двухмачтовый бриг даже с трезвой командой при резких порывах ветра мог быть выброшен на скалы. Но между туч, ласково поблескивало солнце, весело сверкали белые пики, окружавшие приметную гору святого Лазаря. Она и мыс, указывающий курс отдалялись. Сысой, сам без вина пьяный своей трезвой радостью, стоял на корме с шапкой в руке и верил, что на этот раз счастье не обойдет его стороной.

Нахлобучив шапку, он поднялся на мостик, придержал качавшегося матроса и взялся за штурвал. Капитан облаял обоих американцев на своем языке, они покорно уступили место русскому передовщику, а сами, цепляясь за леера и планширь, подгоняемые бранью пьяного командира, дотащились до грот-мачты, с двух сторон полезли вверх по вантам. Между тем бриг с пьяной командой, лавируя и часто меняя галсы, благополучно вышел из залива, прошел мимо островов. Открытый океан принял его на свои пологие волны, обдал свежим духом и стал степенно раскачивать килевой и бортовой качкой одновременно. К этому времени капитан с помощником, да и вся команда заметно протрезвели.

Бриг лег на прямой курс и при умеренном ветре пошел к югу. Озябшие матросы спускались с мачт, расходились по кубрикам. Алеуты и кадьяки лежали на палубе, высунув босые ноги из перовых парок. Время от времени кто-то из них скучающим сонным голосом заводил песню и сотня глоток с приглушенным подвывом отзывалась на припев. Капитан одобрительно кивнул Сысою, потрепал его по плечу и предложил отхлебнуть рома из карманной фляжки. Боясь спугнуть удачу и порушить свою душевную радость, Сысой от рома отказался. Вскоре его сменили матросы, и он спустился в тесную каюту с двумя рундуками и двумя койками. Василий с Прохором, поглядывая в иллюминатор на волны, покуривали и обсуждали выход с Ситхи.

– Братцы! – весело окликнул их Сысой. – Наконец-то Бог дал милость идти туда, куда всю жизнь стремились старые мореходы. Восчувствуйте, – размашисто перекрестился, – мы идем их молитвами!

Прошка с удальством шмыгнул носом, Васька радостно кивнул и продолжил прерванный разговор о том, что управление прямыми парусами требует большого умения и немалых трудов. Имея кое-какой опыт плаваний на «Фениксе», он восхищаться выучкой американских матросов, а Прохор поперечно оправдывал своих:

– Да, кабы Шелиховская компания не подмяла под себя купеческие артели и не стала казенной, и корабли бы у нас были не хуже бостонских, и матросы!

Но и он вынужден был согласиться, что не зря Баранов зазывал американских матросов на службу.

Бриг шел ввиду островов, возле которых обычно промышляли тлинкиты и компанейские партии под прикрытием кораблей. В южной части архипелага морских бобров было больше, чем на севере. Здесь успешно торговали, меняли, скупали меха английские и американские суда, а компанейские безнадежно пытались соперничать с ними, поскольку цены на товар, как правило, бросовый, назначались в Главном правлении в Петербурге и были непомерно высокими. Самым досадным было то, что американцы торговали сибирскими горностаями и холстами, вывезенными из России, имевшими здесь большой спрос, а Компания, по многочисленным просьбам Баранова, все никак не могла наладить их отправку в колонии. Американцы же, потратив полгода, чтобы добраться с другой стороны континента, были свободны и вели торговлю по своему усмотрению. Обычно они давали за шкуру бобра добротное ружье и десять патронов, при удачной расторжке снимали с себя одежду, с кораблей – пушки и железо, без которого могли дойти до Кантона. Жители Шарлотиных островов поголовно имели ружья, даже их женщины хорошо стреляли, но они разучились метать копья, что вызывало презрение алеутов и кадьяков, а добыча морского зверя с помощью огненного боя не оправдывала себя.

Бриг прошел мимо Нутки, старой крепости основанной испанцами, отвоеванной у них англичанами и брошенной из-за постоянных нападений тлинкитов. Виншип взял курс к устью реки Колумбии, открытой и названной так американцем Грэем. По уговору и контракту там должны были начаться первые промыслы калана, а Сысою, как главному передовщику, Баранов поручал написать карту устья на хорошо выделанной сивучьей коже чернилами из сажи, разведенной рыбьим клеем. Только после Колумбийских промыслов Баранов дозволял американцам идти к северной Калифорнии.

Бриг «Окейн» шел ввиду берегового хребта. Сысой, разглядывая с борта заливы и острова в подзорную трубу, заметил кормящихся бобров, указал на них, завыли и заплясали на шканцах кадьяки, но капитан, неприязненно хмурясь, помотал головой, отказываясь от стоянки. После полудня, за обедом в кают-компании, он пояснил передовщикам, что английские и американские торговцы так хорошо вооружили местных проколотых «индианс», что те слишком часто грешат грабежами. Партию добытчиков на байдарках могут перестрелять только за то, что они промышляют в этих водах, а бриг не сможет подойти близко к берегу из-за малых глубин.

С неделю «Окейн» добирался до устья Колумбии, а возле него, ввиду суши, был окружен здешними «индианс», как называли американцы тлинкитов-колошей. Индейцы предлагали раковины, шкуры морских и земных зверей в обмен на посуду, украшения, ткани, оружие. Оружие Виншипы продавали неохотно и в редких случаях, когда не могли упустить дорогой мех. Алеуты и кадьяки с тоской высматривали плескавшихся бобров. На промысел их все еще не отпускали, они со злостью плясали и пили много чаю. Пару дней лодки здешних жителей покрутились возле брига, затем стали приходить реже.

Часто промеривая глубины, «Окейн» подошел на милю к горам, до самого верха покрытым густым хвойным лесом. В этих местах они были ниже ситхинских. То, что партовщики сначала приняли за коренной берег, оказалось большим островом. Бриг осторожно вошел в широкий пролив и бросил якорь.

Вдали плескались бобры. Неуклюжие на суше они забавно ныряли за моллюсками, доставали со дна пару камней, ложились на спину, клали один камень на брюхо, другим раскалывали на нем раковины и лакомились. Алеуты и кадьяки, увидев их, заволновались, устроили пляски, спустили байдарки на воду и, бесшумно подгребая, разошлись, стараясь окружить кормившихся зверьков. Кроме уложенных по бортам стрелок-копий с тонкой бечевой, заканчивающейся надутым пузырем, в каждой двухлючке лежало заряженное ружье для защиты от туземных жителей.

Заметив на воде кормившегося бобра, несколько байдарок бесшумно подкрадывались к нему с разных сторон. Почуяв опасность, зверь нырял, но эскимосы своим природным чутьем догадывались, где и когда он вынырнет, затихали в байдарках, стараясь не издавать ни звука. Зверек выныривал, и в него летели сразу несколько стрел. Потом передовщики судили, чья стрелка поразила калана.

Прохор и Василий в большой байдаре с ружьями и фальконетом прикрывали партию и Сысоя, который тоже в большой байдаре с фузеей и фальконетом, заряженными картечью, на глазок срисовывал берег. Здешние «индианс» сначала с любопытством наблюдали за промыслами издали, затем стали подплывать ближе, высматривая, как умело и по многу добывают бобров на воде. Сами они охотились на каланов только на суше, где морской зверь неуклюж и беззащитен. Сначала навязчивое любопытство просто мешало добыче, потом, индейцы все откровенней стали показывать зависть и неприязнь, закончившиеся стрельбой и нападением на байдарщиков. Но к этому времени было добыто много зверя, промысел был удачен. Капитан, посмеиваясь и потирая руки, решил идти дальше к югу.

Партовщики пировали и веселились на своей природной пище, на камбузе корабля беспрестанно варилось для них мясо бобров, которое они почитали за вкуснейшее. Еду для них готовили женщины, передовщики принимали шкуры, хвосты и струю, укладывали их в корзины. Все это высоко ценилось на закрытом для россиян китайском рынке в Кантоне. Русские поверенные Компании тоже ели вареную бобрятину, пока мясо было свежим, американцы толк в этом блюде не понимали.

Бриг обошел остров и вошел в просторный залив с юга. К нему для торга начали приставать лодки здешних индейцев. Со всеми предосторожностями экипаж подпускал их к борту. Наслышанные об удаче алеутов и кадьяков, туземные жители стали зазывать их на дальние, мелководные места залива. Передовщики догадались об их тайных помыслах, капитан с помощником на эти уловки не поддались. Уводить бриг в глубину залива было не безопасно, оставлять партии без прикрытия – нельзя, и запрещено контрактом.

Едва местные жители потеряли интерес к торгу, партии спустили на воду свои байдарки, Сысой напомнил тойонам: Ивану Кыглаю, Филиппу Атташе и Петьке Чуганаку, чтобы они держались ввиду брига. Но добытчиков было много больше, чем бобров в пределах видимости, а корабль покачивался на волнах прилива на предельно малой глубине. Партия разошлась по заливу, азартные охотники стали отрываться на опасное расстояние. Передовщики, переговорив между собой, спустили на воду большую байдару с ружьями и фальконетом. Соблюсти все наставления правителя было невозможно.

Погода стояла сырая, с дождями и туманами, в этих местах они сопровождались духотой. Партовщики и их русские передовщики, возглавлявшие чуницы – бригады партии, ночевали на берегу под перевернутыми байдарками, сушились у костров, на ночь выставляли вооруженные караулы. Нападений не было, но в заливе все чаще стали появляться расписные деревянные лодки, и с каждым днем их становилось больше. Как ни богата была добыча, а ввязываться в ссоры с местными жителями никому не хотелось.

К неудовольствию азартных добытчиков: алеутов и кадьяков, передовщики вернули их к бригу. В это время вокруг корабля сновали лодки и шел оживленный торг, в котором компанейские промысловики участия не принимали, потому что торговля по контракту была личным делом американцев. Вооруженный экипаж «Окейна», по обыкновению, следил за каждым движением в лодках. Дневной бриз не позволял кораблю сняться с якоря и, при необходимости, быстро удалиться от суши. Чем-то обеспокоенный брат капитана, перегнулся за борт и крикнул, скаля длинные и острые рыбьи зубы, чтобы партия держалась на воде.

– Все правильно! – проворчал Васильев, высекая искры на огниво. – Дует с моря. Начнем подниматься на борт… Самое время сорвать якорь и посадить корабль на мель.

Не вынимая трубки, торчавшей из усов, он запалил от нее фитиль, установил фальконет в большой байдаре, глубоко затянулся и выпустил из бороды струю дыма. Двухлючки по команде передовщиков стали счаливаться в большой плот, степенно шевелившийся на пологой волне. Торг закончился без ссоры. Бриг выбрал якорь, галсами подошел к счаленным байдаркам и принял их на борт. Передовщики со старпомом и капитаном пересчитали добытые шкуры. Промыслы начинались хорошо, а впереди была Калифорния.

Бриг поднял все паруса и пошел вдоль скалистого отвесного берега. Зоркие эскимосы и здесь замечали одиноких бобров, волновались, указывая на них, но капитан не желал останавливаться ради мелкой добычи. Сильно кренясь и раскачиваясь при боковом ветре, «Окейн» шел несколько дней. Волны и ветер прижимали его к отвесному гористому берегу, команда была измотана частыми галсами, горячей пищи не готовили. Но по молитвам морскому Николе западный ветер стихал, волны стали положе, небо очистилось от туч и выглянуло солнце. Задымила печь на камбузе, по палубе растекся запах свежих кукурузных лепешек и вареной солонины.

Бриг бросил якорь в заливе, почти не защищавшем от северо-западных ветров. На берегу виднелось селение. Возле скал, на отмели застрял небольшой кит и уныло шевелил хвостом. Против селения стояла на якоре трехмачтовая баркентина под флагом Компании.

– Да это же «Юнона», купленная у Вульфа, – вскрикнул Прохор. – Ревизор с офицерами ушел на ней в Калифорнию: то ли отстаивается, то ли возвращается?

Передовщики издали рассматривали знакомый корабль, гадая, отчего он стоит здесь на якоре. Виншип приказал салютовать трехцветному компанейскому флагу с двуглавым орлом и лентой в лапах. С «Юноны» донесся ответный залп. Нежаркое полуденное солнце грело рубахи передовщиков из купленной у американцев бязи. Виншип приказал спустить на воду шлюпку.

Передовщикам не хотелось встречаться со знакомыми офицерами, но было стыдно при американцах уклоняться от встречи с акционером и ревизором Компании. Из-за борта «Юноны» вышли двухлючки с байдарщиками в плетеных кадьякских шляпах. Партовщики на борту «Окейна» взвыли и стали плясать в честь встречи с земляками. Смущаясь неприязни к соотечественникам, в шлюпку Виншипов сели Сысой с Василием, Прохор плыть с ними наотрез отказался. Шлюпка с капитаном подошла под борт «Юноны». Компанейский ревизор встретил гостей при шпаге, в статском мундире шитом золотом. Два морских офицера в мундирах с важным видом стояли рядом с ним.

Сысой с Василием поднялись на знакомую палубу баркентины следом за американским капитаном, за ними последовали веселые американские матросы. Все они бойко заговорили с Резановым и офицерами, которые на Сысоя с Василием не обращали внимания. Разве ревизор рассеянно взглянул на них, приставив к глазам стекляшки. Передовщики отошли к знакомым матросам, служившим на «Юноне». Их усадили на юте, спрашивали куда идут, перебивая друг друга, рассказывали о вояже, Калифорнии и Сан-Франциско, где отъелись и выздоровели. С их слов, возле устья Колумбии при сильном ветре, баркентину едва не выбросило на мель, спаслись только благодаря мореходному мастерству Хвостова. В Калифорнии, в заливе Бодего, с «Юноны» бежали пятеро, но их вернули, а двое русских служащих, Петька Полканов и Михейка Кальянов, не показывая никакого желания к бегству, отпросились постирать одежду в ручье и скрылись. Хвостов с Давыдовым грозились повесить их на фоке, с русскими гребцами трижды обошли заливБодего на шлюпке, и пока искали беглецов, сбежали четверо алеутов. К испанцам пытались переметнуться вольнонаемные американские матросы и прусак, но Резанов обманом оставил их на острове и непрестанно следил за ними до самого отплытия. И все же прусаку удалось скрыться. Сбежали бы многие, увидев сытую и свободную калифорнийскую жизнь, но Резанов и офицеры приняли жесткие меры, чтобы удержать экипаж на корабле. Они уже никого не искали, но сторожили команду, боясь, что разбегутся все. Шесть недель «Юнона» простояла возле крепости. В бухте и заливе матросы видели много бобров, но партовщиков на воду не пускали, боясь побегов. Загрузившись пшеницей, солониной, солью и овощами, «Юнона» пошла на Ситху.

Капитан Виншип, переговорив с Резановым и офицерами, позвал своих людей в шлюпку. Резанов, опять приставив к глазам стекла, снова рассеянно взглянул на Сысоя с Василием, не узнал их или сделал вид, что не помнил ситхинской встречи. Передовщики поспешно откланялись и спустились в шлюпку следом за матросами.

«Юнона» вскоре ушла, а от селения к бригу потянулись лодки. Они были неуклюжими и неповоротливыми, сделанными для плаваний только по заливу. Люди в них сидели обнаженными, их смуглые тела лоснились на не жарком солнце. Огненного оружия у них не было и сами они по виду и манерам разительно отличались от свирепых и кичливых народов севера.

Виншипы измеряли высоту солнца, о чем-то споря, водили пальцами по карте, повторяя слышанные Сысоем от Баранова названия мест: Барро-де-Арена, Тринидад-Хэд… Натан, грозно выпучивая круглые акульи глаза, покрикивал на команду, принуждая драить палубу, делать приборку. Матросы противились и ругались, с чем-то не соглашались. Лодки жителей подгребли к борту. Туземцы встали в рост, показывая снизки раковин. На не раскрашенных телах были одни только набедренные повязки. Виншипы без предосторожностей приняли на борт полдюжины гребцов с одной лодки и начали торг, к которому русские передовщики не имели отношения.

Пару дней бриг простоял в заливе, партовщики, под началом передовщиков малоуспешно промышляли каланов, но запаслись китовым жиром и мясом. Оказалось, что киты, самая необходимая пища северян, здесь не пользовались спросом. В отличии от эскимосов, которые мясо и рыбу густо смазывали китовым жиром, заливали им яйца птиц, местные жители не ели ни китовины, ни жира, только освещались им.

Американцы торговали и заправлялись питьевой водой, затем, ничего не объясняя русским поверенным, приказали поднять якорь и бриг продолжил курс на полдень-юг.

При нудной бортовой качке Сысою снился сон, радостно бередивший душу: будто он плыл на байдаре вдоль обрыва, который в яви маячил перед его глазами с утра до ночи и увидел расселину, как когда-то это было на острове во время скитаний с Тимофеем Таракановым. Но на этот раз, во сне, ему открылось не углубление в скалах, а целая страна. Навстречу вышли белобородые старцы в длинных одеждах, и тут Сысой проснулся с колотившимся сердцем.

Бриг качало. С открытыми глазами передовщик лежал на рундуке, то головой, то пятками упираясь в переборки, и думал: «К чему бы сон?» Против него похрапывал Васька. Прохор, сбросив одеяло, свесил длинные волосы с качавшейся койки. Клокотала вода за бортом. Сон развеяли навязчивые мысли и воспоминания: шкуры, туши, кровь, паи… Убийство животных не было для Сысоя страстью, как у эскимосских партовщиков. Он искренне радовался большому паю, бывало, хвалился им во время гульной недели. Шкуры, добытые партовщиками под его началом, были благополучием его и их семей. Хороший калан с Алеутского архипелага даже на месте, оценивался в такие деньги, которые тобольский дом Сысоя не мог заработать за год, но все уходило в обмен на одежду, хлеб, ром, табак, подарки, а душа, год от года, получала все меньше радостей.

Бес ли манил? Ангел ли призывал? В детстве Сысою не хотелось жить так скучно и однообразно как жили отец и дед, блазнилась какая-то воля, о которой с пережитой болью рассказывал дядька-драгун, служивший в Охотске и на Камчатке. На Кадьяке и Ситхе не было ни воли никакого другого счастья, кроме встреч с семьей после разлуки. Теперь было потеряно и это. Агапа с ее страстными ласками вспоминалась как приятный сон, но, покинув Кадьяк, Сысой ничуть не тосковал о ней. Оставалась только Калифорния, о которой был наслышан с юности, не угасли в душе детские мечты об Ирии – справедливой и праведной прародине всех русичей. Что сулил сон? Встречу с дорогими упокоившимися родичами через телесную гибель или ту самую еще не перегоревшую в душе мечту?

Сысой так и не уснул, ожидая нового удара склянок. Звенела рында, вахтенный переворачивал песочные часы, бриг степенно раскачивался с борта на борт, ловил парусами ночной бриз с выстывающей суши. Разъяснивались сумерки, зычно кричал капитан, гремели башмаки по палубе, корабль менял галс, в каюте стало светлей, перестал похрапывать, обеспокоенно зашевелился и зевнул Васька, вытянулся и перевернулся на другой бок Прошка. Со следующим ударом корабельного колокола нужно было подниматься на утреннюю молитву с тяжелой от недосыпа головой. Сысой встал, перекрестился, зевая, вышел на палубу.

День грозился быть ясным. На чистом, без облачка, небе алел восток, разгоралась заря-зарница красная девица. При перемене ветра висли паруса, бриг мерно покачивался на пологой волне прилива. Джонатана сменил на мостике его брат Натан. По выбритому лицу старпома видно было, что он тоже плохо спал: злющим голосом объявил утреннюю приборку, насупившись и сутулясь, стал разглядывать сушу в подзорную трубу – отвесный скалистый берег в полутора милях от судна. Кадьяки и алеуты сидели вдоль бортов, наблюдая восход.

– Оля-ля! – вскрикнул, повеселев, и подозвал к себе компанейского передовщика.

– Похоже, бобров увидел! – Поднялся на мостик Сысой, принял из рук старпома подзорную трубу, стал смотреть, куда тот указывал.

Выглянувшее из-за гор солнце слепило. С борта корабля казалось, что бобры кормятся у самого берега. Это была небольшая стая в десяток голов. В ожидании дневного бриза партия добытчиков могла выгрести к берегу на байдарках. Голова передовщика была тяжела от бессонницы, язык неприятно сух от табака.

– Схожу за чуницей, вдруг чего добудем, – объявил старпому, спускаясь с мостика. – А не добудем, так разомнусь на весле, – пробормотал себе под нос.

Прохор с Василием согласились, что не стоит идти всей партией ради небольшой стайки каланов. Сысой окликнул тойона Ивана Кыглая, указал ему, где видел бобров. Тот долго щурился, вглядываясь вдаль, видимо, что-то увидел невооруженными глазами и заспешил, призывая своих добытчиков.

Десяток двухлючек устремились к берегу. Сысой, на однолючке с заряженной фузеей, привязанной к борту, быстро отстал от них. Он не пытался тягаться с природными охотниками на морского зверя, но стал выгребать к югу, прикидывая, что прилив и дневной бриз отнесут бриг на полмили. При работе веслом голова Сысоя посвежела, радовала погода: на Ситхе и Кадьяке такие солнечные и теплые деньки случались редко.

Приближался скалистый отвесный берег, он был таким на всем протяжении, сколько хватало глаз. За ним высился горный хребет без заметных пиков. Волны прибоя пенились на камнях под скалами. Расселины и трещины от полутора саженей и выше были забиты сухим плавником. Дрова на судне кончались, кок жаловался, что скоро не на чем будет готовить горячую пищу. Но не плавник заинтересовал передовщика: возле скал, на камнях, которые захлестывал прибой, лежала бесформенная часть борта разбитого судна. «От Тринидада не встретилось ни одной бухты, где можно укрыться от бурь! Виншипы сказали, что дальше к югу до залива Бодего бухт нет» – подумал Сысой и повел байдару вдоль берега, дальше от промышлявшей чуницы, чтобы увидеть другие части разбитого судна, его груз, и вдруг, перед ним открылись каменные ворота.

Отчетливо и ярко вспомнился сон. С колотившимся сердцем и ожиданием чуда, Сысой вошел в залив. Вдали виднелся остров. Дух захватило от открывшегося вида. Защищенная береговыми скалами, вправо и влево от входа в бухту расстилалась вода. Напротив входа виднелся пологий зеленый берег, за которым поднимался береговой хребет. Он и создавал видимость, что обрывистые скалы берега и горы – один массив. В заливе, если позволит его глубина, могли укрыться десятки кораблей. Вода ровней стекла, не колыхалась, не морщилась ветром, а промерить дно было нечем. Десятки стаек каланов пускали круги по глади, ныряя за кормом, беззаботно веселились и радовались погожему деньку. Сысой окинул взглядом берега, их изгибы, высоты и отмели. Не заметив признаков жилья и людей, развернул байдарку, стал изо всех сил грести к промышлявшей чунице.

Алеуты уже закончили охоту, добыв трех каланов, и обеспокоенно озирались, выискивая глазами байдарку исчезнувшего передовщика. Едва он показался из-за скал, они стали выгребать к нему. Сысой положил весло поперек лодки и помахал им рукой, подзывая к себе. Залив радостно удивил добытчиков, не любивших показывать своих чувств русским служащим. Задул дневной бриз с моря. Бриг схватил его прямыми парусами и стал осторожно приближаться к скалистому берегу. На глазах изумленного экипажа байдарки алеутов исчезли, а передовщик поспешно выгребал к кораблю.

Виншипы все поняли, стали рыться в корабельных картах, тыкали в них пальцами, измеряли высоту солнца: залив на этих широтах прежде не был никем замечен. На воду спустили шлюпку, помощник с шестью матросами и Сысой отправились смотреть открытие. Кадьяки и алеуты, остававшиеся на корабле, услышав о множестве бобров, заспешили на промысел. Василий и Прохор пошли за ними в большой байдаре. На бриге осталась только поредевшая команда.

Эскимосы успешно промышляли в заливе и были так увлечены промыслом, что не хотели думать ни о еде, ни об отдыхе. Казалось, остановить их может только темная южная ночь. Чуницы Василия и Прохора ушли вглубь залива, к едва видневшимся стайкам кормившихся каланов. Матросы со шлюпки восторженно лопотали и промеряли глубины входа в открытый залив. Проход был мелковат для больших судов. Из-за острова показались неуклюжие деревянные лодки местных жителей. Они осторожно приближались к добытчикам. Матросы налегли на весла, шлюпка понеслась навстречу людям. Ими оказались «индианс» с не колотыми лицами. Их обнаженные плечи были обвешаны ожерельями из раковин. Огненного оружия у них не было, и сама встреча случилась на редкость доброжелательной.

Натан Виншип, скалясь и похохатывая, стал вынимать из прихваченного мешка, показывать бисер, топоры, всякую ходовую мелочь, взятую на случай мены. Здешние люди предлагали раковины, такие же, как у жителей Тринидада, и так же как те были удивлены, что раковины не сильно заинтересовали моряков. Несколько раковин Натан все же взял для расторжки. Мехов у туземцев оказалось мало, и он скупили их все.

Сысой наблюдал за меной американцев и здешних жителей, при этом то и дело поглядывал на своих партовщиков, на рассыпавшиеся по заливу лодки добытчиков Василия и Прохора. В душе его теплилась радость, пережитая во сне. Она перемежалась с полузабытыми детскими мечтами и гордостью, что Бог дал ему первому найти это место. Оглядывая берега, Сысою до боли захотелось построить здесь деревеньку. Жаль, что поблизости не было леса. И он стал писать карту.

День пролетел быстро. Заалел берег со стороны моря. Заря тёмная, вечерняя, девица-швея мастерица, иглой булатной стала зашивать кровавую небесную рану, в которой скрылось солнце. Кекуры бросили на воду длинные тени. Вечера в этих местах коротки, ночи темны, а надо было еще шкурить добычу. Передовщики переговорили между собой и решили выйти на морской берег, где много плавника для костров. Они дали условный сигнал с большой байдары и двухлючки партовщиков неохотно потянулись к выходу из залива. Добытчики славно поохотились и были голодны, выгребать к бригу не было ни сил, ни надобности: промысел не был закончен.

Партия вышла из залива в сумерках. Недалеко от входа, ввиду стоявшего на рейде корабля, передовщики выбрали место под скалами покрытое сухим песком, вытащили на него лодки и развели костер. Алеуты с кадьяками высадились в том же месте, скованной походкой людей, весь день просидевших в байдарках, ковыляли по песку и раздували свои костры, чтобы шкурить добытых бобров и варить мясо. Сумерки быстро перешли в безлунную ночь, такую темную, что в десяти шагах от костра не было видно собственных рук. Работу закончили у огня. Едва все улеглись под лодками – закапал дождь. Сысой с горящей головешкой в руке обошел караулы, забрался под большую байдару, под которой расположились передовщики, лег с краю и укрылся паркой. Было сыро и душно, усиливался перезвон дождя по коже лодки, с шипеньем и резким запахом мокрой золы гасли костры.

Трое передовщиков проснулись одновременно от того, что порыв ветра сорвал байдару и швырнув её под скалу, дождь захлестал по лицам. Волна прибоя грохотала едва ли не под боком, а ночь была все так же черна. На таборе слышалась возня, видимо ветер поднял на ноги даже невозмутимых и неприхотливых алеутов. Далеко в море, против лагеря, мигал огонек, Сысой не сразу сообразил, что это сигнал с брига. Василий стоял на четвереньках и пытался высечь огонь под паркой. Не видимый во тьме Прохор, в голос срамословил и на ощупь искал улетевшую байдару. Василию удалось разжечь щепу, смазанную жиром. Пламя схватившегося костра выстелилось по ветру и высветило мечущихся партовщиков. Прохор выволок байдару из тьмы и крикнул Сысою:

– Нельзя идти в море при такой тьме!

Васька подбросил сухих дров, с вечера укрытых лавтаком. Огонь с шипеньемнакинулся на них, замотался флагом на ветру, высветил разгулявшийся вал наката волны, подбиравшейся к табору.

– Если шторм усилится – нас побьет о камни! – Прохор снова нырнул во тьму.

Посоветовавшись, передовщики решили ждать рассвета, а если шторм усилится, и невозможно будет оставаться под берегом – идти в залив. Пламя костра поднялось выше, с треском лизало подмоченные дождем бревна плавника. Возле огня дождь не ощущался. Полураздетые партовщики и их тойоны сгрудились у большого костра, хотя для них дождь и сырость были в обычай. Высветился отвесный берег, отчетливей стала видна набегавшая волна.

– В залив надо! – подсказал передовщикам тойон Кыглай и опасливо оглянулся на крутой берег, к которому прижимали людей волны. К нему придвинулся Филька Атташа, показывая, что согласен со сказанным. Тойон Петька Чукагнак скоблил грудь нательным крестом, молчал и ждал решения.

– Они смогут оседлать волну, им в обычай! – проворчал Василий и Сысой заметил в его бороде подпалину. – Как бы нам с грузом оторваться от берега?

– Не пропадать же всем! – Прохор по-колошски присел на корточки, вытянул ладони к огню. Подсушив руки, стал набивать трубку табаком.

– Уходите! – разрешил тойонам Сысой. – Пусть каждый возьмет добытые шкуры, мясо оставим здесь.

Партовщики засуетились, при свете костра их двухлючки, одна за другой, стали взлетать на гребень волны.

– Бриг ушел! – прорычал Прохор, сжимая зубами чубук трубки.

Сысой вгляделся во тьму, где прежде мигал светлячок сигнального фонаря. Его не было. Накат волн подбирался к костру. Трое передовщиков побросали в большую байдару одеяла, мех, ружья, подхватили её на руки, побежали следом за отступающей волной к бушевавшему морю и едва удержались на ногах против следующего наката. По грудь мокрые двое вскарабкались в лодку и схватились за весла. Третий, держась за корму, все еще удерживал её против волны, затем и он вскарабкался в байдару, когда его друзья гребли изо всех сил, чтобы не быть выброшенными на гаснущий костер.

Глаза залепила густая тьма. Определяя расстояние до скал только по шуму наката, трое выгребали вдоль берега ко входу в залив и с опаской гадали, смогут ли разглядеть его. Под бортом пробкой выскочила двухлючка тойона Петьки. Он ухватился рукой за корму байдары и указал веслом, что надо поворачивать. От его разгоряченного тела пахнуло жаром. Так с Петькой и его напарником под бортом большая байдара вошла в залив, со всех сторон защищенный от ветров.

– Ну и глаза у вас, однако?! Сколь ни служу, не перестаю удивляться, – покряхтывая на весле, в голосе пробубнил Василий. – Говорят, какой-то особенный корень жуете?!

– Все едим! – равнодушно ответил Петька и отдалился. Слышно было только его поплескивающее весло, пропал жар тела.

Рассвет застал всех в заливе. Никто из партовщиков не пропал в ночном море. Нахохлившись, как мокрые воробьи, они сидели на берегу и по обычаю наблюдали рассвет. Потом, переговорив о том, каким будет день, сбросили перовые парки. Кадьяки стали плескаться в воде, недовольные, что она слишком теплая. Без этого у них не начинался ни один день на суше. Разве только на Ситхе, при непосильных работах, да на бриге они обходились без утреннего купания. Алеуты, войдя в воду по колени, черпали её пригоршнями, поднимали руки, вода стекала по их обнаженным телам. Со стороны казалось, что они кланяются заре-зарнице, красной девице, поднимавшемуся солнцу, метавшему первые лучи-стрелы на запад.

Сысой влез на скалу. Ветер стихал, но волны были высокими и пенистыми, бриг не виден. «Окейн» показался в море только на следующий день и забрал партию с добытыми мехами. Матросы на корабле были чуть живы от усталости. Войти в залив Виншипы не решились, а долго держаться в море против него при высокой волне экипажу было не по силам. Забрав партовщиков и передовщиков, бриг отправился дальше к югу.

На одном из обжитых островов капитан предложил высадить часть промысловиков. Передовщики решили оставить здесь чуницу Прохора с кадьяками тойона Петьки. Джонатан заверил их, что будет приходить к острову через каждые две недели.

Прохор раздал своим людям фузеи и тесаки, взял свою долю пороха, свинца и съестного припаса. Партовщики и их передовщики с оружием, отправились смотреть остров. Селение здешних островных индейцев встретило партию настороженно, но не враждебно. Передовщики одарили старейшин бисером и топорами. Чуница Прохора – третья часть партии – осталась на острове. Партовщики нашли место для лагеря вдали от здешних островитян и стали обустраиваться на долгие промыслы.

Считая дело решенным и оговоренным с местными жителями, чуницы Сысоя и Василия вернулись на бриг. Затем, таким же образом на острове высадились люди Василия. Сысоя с чуницей лисьевских алеутов под началом тойона Кыглая Виншипы оставили на безлюдном острове и, пообещав вернуться через неделю, ушли для торга в испанскую Калифорнию. Передовщик с четырьмя десятками добытчиков и четырьмя женщинами, обошел каменистый остров со скудной растительностью, выбрал место для стана и начал готовиться к ночлегу в палатке. Женщины собирали сухой плавник для костра, алеуты сели в байдарки, отправились промышлять и осматривать берега острова с моря. Вернулись они поздно, большую палатку не ставили, перевернули байдарки и улеглись на не выстывшем еще песке.

На другой день Сысой напек себе лепешек и начал строить полуземлянку из камней: промысел мог затянуться месяца на три. Алеуты промышляли и ловили рыбу возле острова и, пока позволяла погода, не ставили палатку. Позже, видимо по просьбе женщин, для укрытия от солнца и ветра, неподалеку от Сысоя они нашли сухой распадок ручья, накрыли его плавником и палаткой.

Бриг не вернулся ни через неделю, ни через месяц. Мука кончилась, в ней была нужда только у Сысоя, алеуты довольствовались своей природной пищей: мясом и рыбой. Но вскоре у них кончались табак и чай, без которых они сделались вялыми и ленивыми, стали поругивать «косяков», что приучили их к табаку, хотя и до прихода россиян курили смесь из трав с приятным запахом.

Вблизи острова каланов быстро выбили, байдарки стали ходить к материковому берегу, курсируя возле него. Прибрежные промыслы были удачными. Зешние каланы сильно отличались от алеутских, кадьякских и ситхинских по цвету меха и его ценности, но их добывали по многу. Конфликтов с народами других островов не было и алеуты под началом тойона Ивана Кыглая решили промышлять без огненного оружия, которое своей тяжестью сдерживало их лодки. Сысой оставался на острове с женщинами, мездрил и сушил добытые шкуры, продолжал обустраивать свое нное жилье.

Однажды он увидел в море байдарки алеутов, спешно возвращавшиеся на остров после полудня. За ними следовал куттер с косым парусом. Судно было тихоходным и отставало от легких лодок промысловиков.

– Гишпанса! – крикнул тойон Иван, выскакивая из двухлючки.

Его напарник так же торопливо выбрался с заднего сиденья, они подхватили байдарку и побежали к землянке, в которой хранилось оружие. Один за другим на берег высаживались другие партовщики и поспешно вытаскивали на сушу свои лодки. Куттер был еще далеко от острова, но явно следовал к нему. Из торопливых объяснений вернувшихся, Сысой понял, что на них напали испанцы и пленили двух партовщиков, захватив их байдарку. Алеуты, из-за того, что безоружны, не решились отбить товарищей и стали поспешно возвращаться к лагерю. Сысой велел им разобрать и зарядить ружья, а сам, с саблей на боку и пистолем за кушаком вышел к воде, поджидая куттер. Тот подошел близко к берегу, сбросил парус и развернулся бортом. На нем показались пятеро мужчин в суконной одежде, с бритыми лицами. По виду это были солдаты с офицером. Он и начал о чем-то кричать. Остальные озадаченно поглядывали на вооруженных людей, ощетинившихся стволами из-за камней.

Сысой тоже закричал, возмущаясь, что захвачены его партовщики. Офицер, разъяренно поорав, вывел на корму алеута со связанными руками. Стал тыкать его в грудь пальцем. Сысой закивал, стал делать знаки, чтобы партовщика отпустили на берег. Потряс шкурой калана, показывая, что готов его выкупить. Солдаты, не соглашаясь, продолжали о чем-то кричать. Пленённый алеут с равнодушным видом наблюдал за теми и другими, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Сысою надоела бесполезная брань, он пригрозил пистолетом. Солдаты разом прекратили ор и подняли парус. Алеут то ли с усмешкой, то ли с печалью махнул связанными руками. Куттер крутыми галсами направился к материковой суше. Партовщики с ружьями столпились вокруг Сысоя и тойона.

– Никого не грабили, – стал оправдываться Иван. – Промышляли. Высадились на берег пить чай. На нас напали, стали руки вязать…

Сысой, не зная как объяснить партовщикам нападение испанцев, начал оправдываться.

– По уговору Виншипы должны нас защищать, но брига до сих пор нет. Почему гишпанцы напали – не понимаю. Мы должны промышлять против ничейной земли. Наверное, вас хотели пограбить и захолопить. Придется ходить на промыслы с ружьями. Вернутся Виншипы, пусть вызволяют пленного.

Два дня партовщики кружили возле острова, ловили рыбу, искали случайно заплывших бобров, но добыли всего две шкуры. Брига не было. Сысой чертыхался, алеуты требовали спасти сородичей или отмстить за них. Сысой удерживал их еще два дня, надеясь, что корабль вернется, ведь по контракту Виншипы не должны были бросать партовщиков без защиты.

Передовщик тянул время, партовщики все настойчивей требовали мщения, и Сысою пришлось идти на выручку их сородичей. Он оставил с женщинами в лагере трех слабых мужчин, остальные, вооруженные фузеями и тесаками, при заходящем солнце ушли к матерой земле, к тому месту, где на них напали испанцы. Сумерки перешли в черную южную ночь с далекими звездами, вскоре дальним костром засветился восток, из-за горизонта показался краешек рога половинчатой луны. Небо было безоблачным, после полуночи луна должна была скрыться.

Алеуты вынюхали запахи жилья и при лунном свете безбоязненно двинулись в ту сторону, уверяя, что лагерь или селение далеко. Сысой шел впереди, плечо к плечу с тойоном, доверяя его нюху и зрению. Вот Кыглай остановился и сделал знак рукой. Партовщики легли на сухую колючую траву. В лицо мягко пахнул ночной бриз, даже Сысой почуял в нем запах пасшихся коней и дыма.

Осторожно, стороной, отряд обошел табун и все равно был услышан. Кони приглушенно заржали, опасливо захрапели. Вдали взметнулся огонь костра и высветил маячившего возле него человека. «Ну и караул?!» – насмешливо шепнул Сысой и подумал, что если это испанцы, то они ведут себя крайне неосторожно на ничейной земле Северной Калифорнии.

Алеуты с передовщиком подползли ближе и затаились. При свете заходившей луны, к удивлению своему Сысой разглядел селение. То, что это не лагерь – было очевидно. Часовой походил возле огня, прислушиваясь к звукам ночи, громко зевнул и улегся на одеяло. Костер угасал, сходила с неба, пряталась луна. Ночь стала так черна, что не различалась ладонь вытянутой руки. Теперь вся надежда была на зрение и обоняние эскимосов: ни русские служащие, ни креолы в этом не могли с ними тягаться.

Сысой шепотом сговорился с тойоном, что тот с тремя сородичами пойдет в селение и постарается бесшумно найти пленных, а передовщик с отрядом прикроет их, если они себя обнаружат. Иван со спутниками бесшумно растворился во тьме. Сысой лежал на теплой, не выстывшей земле и смотрел на звезды. Поблизости залегли алеуты. Передовщик чувствовал свой отряд только по запаху и жару тел, оставшихся с ним людей. Для эскимосов и колошей обыденное дело пусть даже под моросящим дождем пролежать без движений ночь, чтобы в нужный миг напасть на врага врасплох. Поэтому приглушенный шорох насторожил всех партовщиков. Потом еще и еще, затем шаги. К отряду приблизились ертаулы-разведчики, подали условный сигнал звуком. Кто-то из партовщиков отозвался.

Тойон приблизил лицо к Сысою, шепнул, что одного пленного выкрали. Все встали и осторожно двинулись к морю. При сумерках рассвета передовщик рассмотрел освобожденного алеута, он ничуть не радовался свободе, был хмур и устал. Это не удивило Сысоя: эскимосы не любили показывать своих чувств при компанейских служащих. Отряд отыскал спрятанные байдары. Поредела чёрная ночь, переходя в сумерки, заалел восток. Восход солнца встретил отряд на половине пути к острову. Брига в виду его не было. Сысой мысленно и вслух не переставал бранить Виншипов. От освобожденного алеута он узнал, что пленили его испанские солдаты из селения, которое обжито давно. То есть, вопреки условиям контракта, Виншипы высадили чуницу в испанских владениях Калифорнии.

Бриг не пришел и через месяц, когда начались проливные дожди, каких не было на Кадьяке и Ситхе. Виншипы, преступив запрет промышлять в Испанской Калифорнии, отправились туда для дозволенного им контрабандного торга, и были либо арестованы властями, либо пропали. Ливень хлестал по крыше землянки с такой силой, что прошивал двойной холст покрытия из сложенной палатки. Сысой выполз наружу, отплевываясь и смахивая мокрые волосы с глаз, покрыл свою жилуху большой байдарой и закрепил ее камнями. Заглянул в свое укрытие, с крыши капало, но уже не текло как прежде.

Прежде чем сбросить с себя мокрую одежду передовщик решил посмотреть, как переживают ненастье партовщики и отправился к их стоянке. Покрытое плавником, палаткой и байдарками русло сухого ручья превратилось едва ли не в реку. По берегам ее, тесно прижавшись друг к другу, покрывшись парками и камлайками из сивучьих кишок, алеуты сидели на корточках и терпеливо пережидали ливень. Вода струями стекала с их плеч, они равнодушно жевали, доедая припас сырой рыбы и мяса. О костре не могло быть и речи, их сердило, что нет чая и табака.

Сысой в начале своей службы захватил времена, когда островные народы сами делали тлевшую смесь для курения. Теперь они и слушать не хотели о самодельном табаке, требовали покупной от бостонцев и Компании. Дождь то утихал настолько, что появлялась возможность развести огонь, то снова усиливался. Мука давно закончилась, Сысой голодал, перебивался тем, что собирал в полосе отлива траву, рыбешек и молюсков, стрелял и варил птиц. Когда голод пронял партовщиков они тоже стали собирать подножный корм и выходить на лов рыбы в ливневые дни.

Вызволенный из плена алеут с угрюмым видом одиноко слонялся по берегу. Сысой допытывался у Кыглая, что с ним, отчего он сторонится сородичей? Тойон долго и непонятно объяснял что-то, чего передовщик понять не мог, кое-как они сошлись на том, что бывшего пленника сглазили. Однажды, во время густого тумана, он исчез вместе с Сысоевой однолючкой и алеуты решили, что их сородич самовольно бежал к испанцам. Идти на его поиски не было желания ни у них, ни у передовщика.

Наконец на горизонте показался парус. Сысой выругался и стал подбирать слова, какими обругает Виншипов. Но вскоре стало видно, что это не бриг, а двухмачтовая шхуна. Передовщик с подручными развели дымный костер, партовщики на байдарках стали выгребать к судну, идущему вдоль берега с юга на север под звездным флагом Американских штатов. Шхуна с названием « Тамана» сбросила паруса, увидев приближающиеся байдарки, закачалось на волне, поджидая гостей, на палубе шли приготовления к торгу. Экипаж был удивлен присутствием бородатого русича среди эскимосов северного вида в кожаных лодках, и доверительно принял на палубу сразу пятерых байдарщиков. Хозяин в сюртуке дорогого сукна, со стекляшками на глазах, толстый и веселый, похохатывая, осматривая гостей. Молодой, стройный штурман с короткой русой бородкой по загорелым щекам показал знание русского языка, сказав: «Дарова!» – И добавил по-английски, что бывал возле устья Колумбии и у Ситхи.

Как ни плох был английский язык Сысоя, но нужда заставила вспомнить разговоры с американскими матросами. Словами и знаками он объяснил, что готов заплатить бобровыми и котовыми шкурами за муку, крупы, сахар, чай и табак. Хозяин показал свой товар, осмотрел привезенные шкуры и остался доволен ими. Шхуна повернула к острову, где все еще поднимался в небо дым сигнального костра, встала возле него на безопасной глубине. Сысой отобрал нужный ему товар, с тремя матросами в шлюпке и с хозяином судна отправился в свой лагерь, чтобы доплатить мехами. К общему удовольствию торг состоялся. Американцам мало было купленных мехов. Они прошли морем сто пятьдесят дней в обход мыса Горн в надежде на большие прибыли. Доставить партию Сысоя на Ситху им было не выгодно. При удачной расторжке хозяин надеялся увести судно в Кантон или на Сандвичевы острова. Но Сысою удалось договорился с ним, что если он пойдет на Гавайи, то на обратном пути навестит остров.

Прошла дождливая зима. Несмотря на затяжную сырость, чуница Сысоя добыла рухляди много больше, чем в последний год это удавалось ей возле Кадьяка и Ситхи. Здешние каланы были мельче тех, что водились на архипелаге, цвет был хуже, но по слухам и такие шкуры раскупались в Москве и Петербурге по двести рублей. Товаров же на них Компания давала на десять, а то и меньше. За зимние месяцы отряду Сысоя пришлось дважды выслушивать угрозы испанцев, подходивших к острову на судне. Последний раз на их куттере был беглый алеут, он прельщал сородичей, рассказывая, как хорошо живется в селении. Там он со своим другом так же промышлял бобров и был в большом почете, говорил, что у него есть жена из местных индеанок, испанцы не заставляют её работать, как русские приказчики, а от них не требуют охотиться в плохую погоду. Слова сородича смутили партовщиков больше, чем угрозы испанцев. Сысой стал побаиваться, что они взбунтуются и уплывут на материк.

В марте распогодилось. На безоблачном синем небе с рассвета до заката светило ясное солнце. Партовщики радовались погожим денькам и уже не ждали Виншипов, предполагая, что с ним случилось несчастье. Надежды на возвращение Сысой связывал со шхуной, приходившей к острову или с другим бостонским судном, которое за плату доставит его людей на Ситху.

В середине марта на горизонте показались паруса, алеуты высмотрели, что это бриг, затем и Сысой увидел две мачты с прямыми парусами. Он развел дымный костер, приказал спустить на воду несколько байдарок, но бриг держал курс прямо на остров, будто знал нужду промышленных людей или собирался торговать. Вблизи он ловко развернулся, сбросил паруса и встал на якорь. К немалому удивлению передовщика и партовщиков это был «Окейн» Виншипов. Выпятив живот из-под жилетки, на мостике стоял Джонатан и, как ни в чем ни бывало, посмеивался. Матросы бросили с борта штормтрап, приглашая на палубу.

– Стой! – приказал Сысой партовщикам.

Двухлючки закрутились на месте. Передовщик поднялся один, не принял от Виншипов предложенной чарки, но потребовал объяснений, почему был брошен против условий контракта. Джонатан залопотал, путая русские и английские слова, но ничего не объяснил. Сысой понял, что бриг еще осенью ходил на Ситху и Кадьяк, где к большому удовольствию главного правителя сдал добытые меха. Там он взял на борт и доставил в Калифорнию еще одну партию в двадцать пять байдарок. И сколько Сысой ни орал о контракте и несчастьях, выпавших на долю островитян в испанской Калифорнии по вине Виншипов, братья только улыбались и твердили, что главный правитель всем доволен.

Передовщик раздосадовано плюнул на палубу, скатился по штормтрапу в свою байдару, оттолкнулся от борта и стал грести к берегу. Партовщики с недоумением потянулись за ним. С брига их удивленно разглядывали капитан с помощником и матросы. К вечеру они спустили на воду шлюпку. На берег прибыл Натан и стал требовать свою долю мехов. Понимая, что объяснить что-либо американцам невозможно, Сысой пригрозил пистолетом и приказал алеутам вооружиться фузеями. Шлюпка вернулась к бригу. На рассвете корабль снялся с якоря и ушел на юг.

Алеуты не умели заботиться о завтрашнем дне. Чаю и табаку, купленных на бостонской шхуне, оставалось на пару недель, хотя Сысой покупал с запасом, надеясь привезти на Ситху, где такой товар не залеживался. Природной пищи партовщикам хватало, они не голодали и только передовщик страдал, весь Великий пост сквернясь рыбой и мясом, поскольку мука давно закончилась.

По его молитвам знакомая шхуна «Тамана», пришла в конце марта. Хозяин привез нераспроданные остатки калифорнийской пшеницы, затухавшего масла, табака и чая. Сысой опять предложил американцу доставить его людей на Ситху или, хотя бы, в Бодего, где промышляли русские партии и часто бывали бостонские суда. Но и это хозяину судна было не выгодно. Тогда Сысой предложил ему продать «Таману» со всем нераспроданным товаром. Предложение заинтересовало хозяина, бостонец подумал, посчитал, долго рядился, но согласился сделать это за сто каланов и пятьдесят кошлаков с условием, что сперва « Тамана» уйдет на остров Гавайю, где американец купит новое судно. На том они ударили по рукам, Сысой оставил остров, загрузил на шхуну своих людей с байдарками, оружием и добытыми мехами.

– Хаваи аил! – Штурман указал рукой на приближавшиеся пять остроконечных вершин, похожих на горы Камчатки при входе в Авачинскую губу. Это был самый большой из четырех Сандвичевых островов. Молодой американец дважды бывал здесь и подходил к бухте в третий раз. Его глаза восхищенно высматривали приближавшуюся сушу, по щекам кучерявилась уже окладистая русая борода.

Сысой восторженно рассматривал остров с горными вершинами. Он много слышал о нем от матросов «Невы», но не думал, что когда-нибудь побывает здесь сам. Больше всего ему хотелось увидеть хлеб, который растет на деревьях, как в Ирии. Мысль об этом пьянила и дурманила, радостно билось сердце в груди.

Со шхуной все было оговорено: теперь она принадлежала Сысою. Передовщик уговаривал штурмана и двух матросов вести судно на Ситху за компанейскую плату, но прямого ответа от них не получил. Припекало солнце. Сысою было жарко даже в застиранной, изношенной бязевой рубахе. В кожаной было еще хуже: она накалялась под солнцем и жгла тело. Партовщики и их женщины скинули парки и по примеру индейцев ходили по палубе в одних набедренных повязках.

Шхуна вошла в залив, сбросила паруса и встала на якорь. Здесь было много кораблей, большей частью американских. Особняком стояли полтора десятка королевских судов: одномачтовые куттеры и тендеры, трехмачтовый барк. Команда засуетилась, матросы с горящими глазами ждали разрешения сойти на берег. Алеуты, поплясав в честь прибытия, с несвойственным для них удивлением разглядывали причудливо одетых темнокожих полинезийцев, щеголявших в европейских рубахах или сюртуках без штанов, иные в штанах без рубах. В большинстве своем островитяне сидели и лежали в тени, время от времени поднимаясь, чтобы попеть и поплясать, затем снова отдыхали. Суетились и шумели только европейские моряки.

В пути на Сандвичевы острова Сысоя беспокоило, что ему придется предстать перед местным начальством в изношенной рубахе, сапогах из сивучьих горл или в чирках, но, приглядевшись к местным жителям, он понял, что аляскинской одеждой здесь никого не удивишь.

Бывший хозяин шхуны перекликался с бака со знакомыми моряками других судов, потом сел в шлюпку и пропал до вечера. Алеуты забросили удочки, стали таскать рыбу прямо из-за борта, ели ее сырой, насаживали на крючки остатки той же рыбы и вытаскивали новый улов. В сумерках к шхуне подошел тендер. С него на палубу перескочил бывший хозяин « Таманы», окликнул матросов и они стали перегружать с борта на борт свои вещи, увязанные и упакованные меха. Бывший хозяин, обливаясь потом и утираясь платком, махнул рукой Сысою и с неожиданной резвостью для его полного тела перескочил на тендер.

На шхуне стало вдруг очень просторно, алеуты поплясали в честь расставания и замерли вдоль бортов, вглядываясь в сгущавшуюся темень душной южной ночи. С берега доносились звуки бубна и песни, там тоже плясали. Уже при лунном свете в борт шхуны ткнулась шлюпка. Два матроса, соглашавшиеся поработать на Компанию, вернулись с берега и привезли диковинные фрукты. Возле фока зажгли фонарь, вокруг него густо закружили бабочки. Шелест их крыльев и мельтешение теней, сливавшиеся с береговыми песнями, будили в Сысое какие-то давние, забытые, но чувственные воспоминания.

– Где хлеб? – рассматривая фрукты, спросил он. – Брэд?

Матросы со смехом катнули ему по палубе округлый кочан в треть пуда.

– Брэд! – знаками стали объяснять, что плод надо варить или печь.

С берега вернулся слегка пьяный штурман с выбритым до блеска лицом. Щеки морехода стали белыми, как рыбье брюхо, нос длинным, губы вздутыми. Он переговорил с матросами и начал втолковывать Сысою, что с ним хочет повидаться здешний король, который узнал о прибытии на его остров «раша пипл». Отказывать ему нельзя. Сысой на миг оторопел от услышанного, но американец говорил об этом так просто, будто встречи требовал портовый приказчик. Передовщик тоскливо окинул взглядом полы рубахи, которую надо было выстирать и подлатать, запустил пальцы в длинные, волосы, каких не носили ни американцы, ни англичане, и принужденно рассмеялся:

– Бог не выдаст – свинья не съест!

Ночью, при свете жировика, он выстирал рубаху и портки, почистил сапоги, промыл волосы морской водой, к утру одежда высохла. Едва склянки отбили полдень, Сысой выбрал три лучшие бобровые шкуры, сложил их в кожаный мешок и в сопровождении штурмана отправился на лодке к берегу, потрясавшему причудливыми запахами, звуками и видом пышной зелени. Ступив на сушу, он был удивлен пуще прежнего: ананасы, бананы, апельсины, лимоны росли повсюду как сорная трава, под деревьями валялись сытые свиньи, обожравшиеся упавшими фруктами. Полуголые жители, которые встречались на пути во дворец, были веселы и приветливы, почтительно разглядывали гостя и норовили дотронуться до его бороды.

«Нерусский рай! Чужая Ирия!» – Восторженно озирался Сысой, глаза его искали и не находили ни одного изнуренного лица.

Дворец короля оказался большим домом из сандалового дерева, которое привозили на Ситху американские и английские торговцы. У ворот, в тени, дремали два босоногих, темнокожих охранника. На одном была измятая шелковая рубаха, на другом серый камзол. Увидев приближавшихся людей, они встали с недовольными лицами. Вид их показался Сысою свирепым, но это длилось один миг. Оставив без внимания штурмана, охранники уставились на бороду пришельца, стали громко и добродушно хохотать.

Король принял гостей, сидя в кресле. Им оказался смуглый мужчина со смышленым лицом. Он был высокого роста и крепкого телосложения, голова обрита с двух сторон, так, что ото лба к затылку тянулся гребень густых, черных волос. Одет король был слишком просто для своего сана: серые брюки, штиблеты, белая рубаха с шейным платком, поверх нее серый камзол без всяких украшений.

Сысой по привычке скользнул взглядом по стенам, не нашел образов и, не крестясь, поклонился. Штурман за его плечом поздоровался по-английски, и король отозвался на том же языке. Голос его был мягким и несообразно тонким для крупного тела. За королевским креслом стоял загорелый, но белолицый толмач в камчатой рубахе и полотняных штанах.

Штурман залопотал, объясняя, откуда прибыл Сысой с командой промысловиков. Король через толмача, а тот через штурмана, вспомнил о русских кораблях и людях, которые ему понравились, сказал, что слышал от бостонцев про правителя Баранова. Сысой развязал мешок, вынул бобровые шкуры, потряс ими, расправляя мех, с поклоном передал королю и по его лицу понял, что дары приняты благосклонно. Выговаривать его имя «Камеа-меа» или «Тамео-меа» Сысою было трудновато, боясь неправильно промявкать и тем обидеть хозяина острова, он стал обращаться к нему английским словом «кинг». Король усадил его со штурманом против себя, стал расспрашивать о землях и народах севера. Из-за того, что общались они через двух толмачей, разговор тянулся долго, но был проще, чем с каким-нибудь заносчивым тлинкитским тойоном.

Король желал иметь дружеские отношения с русскими колониями, предлагал наладить прямую торговлю: фруктами, сладким картофелем, сахарным тростником. Всего этого на его острове было в изобилии, а так же мяса диких и домашних животных. Король называл правителя Русских колоний братом и обещал приготовить ему ответные дары.

Сысой возвращался на шхуну очень довольный встречей, полезным разговором и проведенным днем, а остров Гавайя продолжал удивлять неприхотливого северянина. Здешние люди не знали голода, свинина ничуть не пахла рыбой. Свиное мясо, раскормленное фруктами, не походило и на то, которое он ел даже в молодости в родном доме. Побывав на рынке, Сысой удивился, как дешевы местные продукты: на бобровую шкуру здесь можно было скупить едва ли не все, что выставлено.

Американцы и англичане с удобством обосновались на этом острове. В большинстве они занимались посреднической торговлей между владениями Тамео, Ситхой и закрытым для русских купцов портом Кантон, при этом имели прибыли, которые трудно было представить компанейским служащим. А тем за свой годовой пай мехов можно было безбедно прожить здесь всю жизнь.

Когда он кое-как сказал об этом штурману, тот весело рассмеялся и поправил:

– Если не отберут, может быть, и проживешь!

На другой день один из охранников, стоявший у ворот дворца, привез на шлюпке дары короля правителю Русских колоний: шишак и плащ из разноцветных перьев, а Сысою много фруктов и хлебных плодов. У передовщика и алеутов было ощущение, что они попали в рай, но чтобы успеть вернуться на Ситху до зимних штормов, пора было ложиться на обратный курс. Сысой перекрестил шхуну, дав ей в пособники отзывчивого на помощь странствующим морякам святого угодника и чудотворца Николу, грузил ее хлебом, солониной, непортящимися фруктами до тех пор пока штурман, свешиваясь за борт и высматривая осадку, не замахал руками.

- Стоп! Стоп!

Алеуты все дольше задерживались на берегу, Сысой начал опасался, что они, бродившие по острову с разинутыми ртами, разбегутся, желая остаться среди местного изобилия и всеобщей веселой лености. Эскимоски пользовались у здешних мужиков таким вниманием, что на суше всегда были окружены толпами восторженных поклонников. Сысой отпускал их на берег только с мужьями, хотя был риск, что они сбегут вместе, но этого не случилось: к ночи все вернулись на судно. Передовщик хотел посоветоваться со штурманом о времени выхода в море, но того не оказалось на шхуне.

Ночь становилась все темней. Над черной водой показался яркий как огонь краешек луны и выстелил по морю узкую желтую тропу. Потом поднялась огромная луна, стало светло. Мачты судов бросали на черную воду длинные тени. На берегу веселей заколотили в бубен и запели. Прислушиваясь к доносившимся звукам, стали плясать полуголые алеуты. Ночь была тепла, их потные тела лоснились и блестели в лунном свете. Мельтешили ночные птицы и бабочки. Из-за борта шхуны бесшумно показалась мокрая голова, затем через фальшборт перевалился незнакомый человек, под ним тут же натекла лужа. Ноги ночного гостя были босы, лицо выбрито. В первый миг Сысой подумал, что вернулся загулявший штурман и поднес фонарь к его лицу. Судя по одежде, с которой ручьями стекала вода, это был матрос с американского или английского судна.

«Сэйф ми!» – попросил он, со свистом вдыхая и выдыхая из себя воздух. Сысой не успел поговорить с ним, как в борт гулко ткнулась шлюпка. Передовщик окинул гостя оценивающим взглядом, в голове мелькнула мысль, что умелый матрос не помешал бы в управлении шхуной. Мокрый беглец на четвереньках метнулся на бак и укрылся. На борт шхуны поднялся штурман. Сысой с облегчением вздохнул. Но американец объявил, что получил более выгодное предложение от знакомого капитана и вернулся, чтобы забрать свои вещи. Сысой от неожиданного сообщения предложил ему жалованье вдвое против оговоренного, но тот с виноватой ухмылкой замотал головой, спустился в каюту, а вскоре поднялся на палубу в плаще, с саквояжем, прошел на мостик и по-хозяйски стал снимать компас.

Самоуправство иностранца так возмутило передовщика, что он тычками спровадил штурмана к тому месту, где его ждала лодка, при этом едва не столкнул в воду. Американец вяло покричал снизу, из тьмы, брошенной тенью шхуны, что компас принадлежит ему. Алеуты стали швырять в него апельсины и шлюпка ушла. Едва все утихло, на освещенные луной шканцы вышел ночной гость. Любопытные партовщики молча окружили его. Он скинул одежду, стал отжимать её, бормоча и оправдываясь: «Ай блоу кэпитэн». Повесил мокрые штаны на гик, помахал кулаками, изображая драку. «Ай ран авэй. Кэпитэн килл ми…»

– Подрался с капитаном, пояснил Сысой Ивану Кыглаю несвязанную речь американца. Боится, что тот убьет его. – Подумав, громче обратился к собравшимся: «Штурман сбежал! Что, братцы, возьмем матроса на свой прокорм? Вдруг и поможет добраться до Ситхи!? – При этом выругался и веселей добавил: – Будто без морехода не дойдем!? С божьей помощью, из бухты на восход, а после ввиду берега. Каменья Ситхинского залива я помню, не раз проходил. Да идет он, хрен ученый…

На рассвете, вместо выхода из бухты, Сысой с помощниками соскоблил с борта шхуны американское название и сажей, разведенной на рыбьем клею, вывел новое: «св. Никола». Страстно помолившись покровителю странствующих, спасающих в море, передовщик велел поднять якорь и вывел шхуну в открытое море. Как только пропали из виду суда, беглый матрос принялся за дело и вскоре показал хорошую выучку в работе с парусами.

Ветер был пособным, удержать шхуну на курсе норд-ост по компасу было делом не трудным. Сысой стоял на штурвале, поглядывал на покачивавшийся наплав под стеклом и в душе не переставал возмущаться заявлениям штурмана, что куплено судно без компаса, а навигационные приборы принадлежат ему. Беглый матрос все уверенней поторапливал неспешных алеутов перебрасывать с борта на борт гик и гафель. Сысой сам следил, чтобы своевременно переворачивались песочные часы и отбивались склянки, хотя в этом не было надобности, при этом он непрестанно молился святому угоднику.

Ввиду берега, который по соображениям Сысоя не мог быть иным кроме Калифорнии, усилился ветер с запада, и поднялась волна. Матрос-иностранец бывал в этих местах, узнал вход в залив, советовал дойти до бухты против крепости Сан-Франциско и просить испанцев переждать шторм: так это делали американцы. Помня наставления Баранова, Сысой наотрез отказался встречаться с испанцами. Тогда матрос пожал плечами и предложил пройти дальше к северу в залив Бодего. Там он тоже бывал. Такая стоянка устраивала передовщика.

Ввиду берега шхуна дошла до входа в залив Малый Бодего, защищенный мысом от волн с запада. Кренясь на борт, «Никола» стал входить в него, промеривая глубины. Ослабленные волны покачивали судно, но не так как в море. Вблизи берега с него бросили якорь, он лег на грунт. Канат вытравили на тридцать саженей, якорь крепко зацепился за дно. Только тут измотанные штормом люди смогли оглядеться.

На песчаном берегу без леса и кустарника виднелись простенькие постройки из камней и плавника. Возле землянки, похожей на барабору, вверх днищами лежали байдары эскимосского вида. Из вытяжной дыры жилья ветер вырывал сизые клубы дыма, скручивал и выстилал по земле. Алеуты, умученные работой с парусами, не проявили обычного любопытства, и расползись на отдых. Не доверяя уставшим людям, Сысой сам встал на вахту у якоря. После сильной качки ему казалось, что он медленно ползет по грунту и шхуну сносит к берегу. Покуривая трубку, Сысой то и дело поглядывал на постройки и лодки возле них.

Из землянки выполз обнаженный человек, взглянул на шхуну и пропал. Вскоре вылезли полдесятка любопытных, одетых в перовые парки и камлайки, стали всматриваться в стоявшее на якоре судно. Сысой издали узнал кадьяков, поднялся в рост на баке, стал махать им руками. Двое, одетые в парки по случаю непогоды, вразвалочку, короткими шажками подхватили байдарку, легко оседлали сглаженную волну и стали приближаться к шхуне. Сысой окликнул своего тойона. Кыглай выполз из-под палубы, взглянул на плывущих, кого-то узнал, крикнул партовщикам в кубрик. Вскоре, забыв усталость, они сгрудились на борту, подняли гостей на палубу, стали плясать с ними между фоком и гротом. Сысой спросил, кто передовщик, сам назвался, сказав, что отдохнет, а потом обязательно побывает на берегу. Угощать гостей было некому, хотя фруктов оставалось много. Женщины лежали с самого начала шторма, дров на судне не было.

Отдохнув, Сысой спустил на воду большую байдару с пустой бочкой для воды и корзиной фруктов, на пару с тойоном и двумя партовщиками выгреб на стан и обнял своего старого друга Тимофея Тараканова. Иркутский мещанин, тоже прибывший на Кадьяк на «Фениксе», как большинство мещан, время от времени сбривал бороду по указу императрицы Елизаветы Петровны: «Всем сословиям России, кроме духовенства и крестьянства, брить бороды и носить немецкое платье». В колониях к этому никто не принуждал, но Тимоха скоблил щёки по потомственной привычке и потому, что борода у него росла клочками, с проплешинами на скулах. Обычно он коротко подрезал волосы, но здесь они у него отросли и висели темно-русыми пучками, на щеках кучерявилась короткая бородка с бачками и клинышком. Круглые как у кота светло-карие глаза радостно глядели на дружка.

– Ты ведь уже второй раз в Калифорнии?! – оглядывая его с ног до головы, отстранился Сысой. Они не виделись после войны с ситхинцами.

– Калифорния там, – Тимофей махнул рукой к югу, с доброй улыбкой поправив товарища. – Здесь земля племени мивок, гишпанцев нет. В старые времена пират Дрейк назвал её Новым Альбионом. – И добавил: – На этот раз старик доверил мне только двенадцать байдарок... Жду капитана Кимболла. Он ушел в гишпанскую крепость за шестьдесят верст отсюда, для мены и торга. – Тимофей поморщился, будто спохватился, что слишком долго говорит, метнул на товарища любопытный взгляд, спросил, вынимая из кармана трубку: – Слышал, ты с Виншипами рассорился?!

– Бросили они нас на гишпанском острове без еды и защиты, а в марте приплыли, лыбятся, как ни в чем ни бывало. Совести-то нет. Я им говорю – контракт нарушили, а они хохочут…

Из землянки тихонько выползла и распрямилась смуглая молодая девка с давно не чесанными, распущенными по плечам чёрными волосами и широко расставленными глазами. Местами кожа ее тела лоснилась синевой. На тонкой бечеве, обвязанной вокруг бедер, под поджарым девичьим животом висел кусок кожи в две ладони. Другой одежды не было.

Обернувшись на удивленный взгляд Сысоя, Тимофей рассмеялся:

– Моя здешняя женка! Хороша?

– Кадьячки тоже любят щеголять голышом и задом вертеть горазды, но срамные места прикрывают богаче.

– У здешних не принято! Тут тепло, голода не знают, до замужества ходят голыми. К этому быстро привыкаешь. А народ добрый и ласковый. Зазывают нас жить среди них, чтобы защищать от гишпанцев. Те делают набеги, хватают людей, уводят к себе, силой крестят, одевают и продают в рабство.

– И что? Здешние совсем не возмущаются, что живете и промышляете на их земле? – недоверчиво спросил Сысой. – На нас нападали, и тамошние индианс, и гишпанцы.

Тимофей раскурил трубку, набитую виргинским табаком, пустил облачко душистого дыма.

– Как говорится, на Бога надейся… – добродушно усмехнулся. – На всякий случай я заплатил им за свое проживание. Землю и девок они не продают, но дают в бессрочное пользование. А если девка сама хочет уйти за мужем или от мужа – не удерживают и не осуждают. – Бросил тоскливый взгляд вслед удалявшейся красавице, потом перевел его на байдару с бочкой и виновато пожал плечами:

– А пресной воды здесь нет. Возим издалека, от речки.

Небо было синим, ярко светило солнце, плескала волна наката, доходившего из бушующего моря. Кадьяки на байдарках подошли к борту «Николы» и поочередно с алеутами плясали на палубе, крякая и морщась, угощались фруктами. Передовщики постояли, молча глядя на них с берега, лезть в темную сырую землянку не хотелось. Тимофей, надувая щеки, развел огонь из плавника на старом кострище, повесил черный котел с пресной водой. Резко вспыхнувшее пламя, охватило его. Передовщик заслонил лицо рукой, поморщился от дыма и жара, присел против восторженно улыбавшегося дружка.

– Надо хоть чаю попить ради встречи. Давно не виделись. – И стал рассказывать новости. – Возле Ситхи мира нет, бобров стало меньше, и колоши винят нас, что выбили. В проливах, среди островов они только и глядят, как бы кого пограбить. И так от Чугачей до Тринидада: береговой народ злой и вороватый. Разве хлеба стало больше – американцы привозят, но дорого. А здесь людишки мирные, сытые, добродушные, ценят раковины, они у них вместо денег.

– Э-э-э! Вот почему нам предлагали за товар раковины и удивлялись, что мы их цены не понимаем, – тихо рассмеялся Сысой. Он уже не сердился на Виншипов. Все, что случилось с ним по их вине, наполняло его душу, когда-то томившуюся пустотой, сознанием важности прожитого и увиденного. Он будто вырос и раздался вширь в собственных глазах. Напоминание о Ситхе и тамошних бедах возвращало его к чему-то давешнему и нелепому.

А Тимофей спохватился:

– Как промышлял? С кем идешь? – Кивнул на шхуну.

– Возвращаюсь с промыслов! – Сысой степенно достал трубку и стал набивать ее табаком. Метнул на дружка непокорный взгляд. – Было дело! С Виншипами рассорился, купил шхуну у бостонцев, ходил на Сандвичевы острова, встречался на Гавайе с тамошним королем, от него везу Бырыме поклон, подарки и предложения торговать. А ведь там и правда, хлеб на деревьях растет. Не то, чтобы совсем хлеб, – поправился, – но вареный и печеный получше заболони. – Задрав бороду, расхохотался: – Поискать бы среди тех островов свой, вдруг Ирия сыщется?! Откуда-то же моя бабка знала про здешнюю сытость? – Насмешливо взглянул на дружка. – Приплывем, а там Слободчиковы, Егоровы, Васильевы, Таракановы лежат под деревьями и брюхо чешут. Еды много: ешь – не хочу, и лень, как гавайцам, рот разинуть, чтобы прожевать и проглотить.

Тимофей пропустил мимо ушей насмешку, задумчиво обронил:

– Хорошо, что побывал на Сандвичевых! Завидую!

– «Нева» и «Надежда» там были, когда мы Ситху воевали. Матросы много чего рассказывали про те острова, я не всему верил. А вот ведь, правда, есть еще места, где люди живут, как у Христа за пазухой. – Сысой выпустил из бороды струю дыма, кашлянул: – Бостонцев там много, иные с тамошними девками по нескольку лет живут.

– До «Невы» и «Надежды» на тех островах побывал аглицкий командор Кук. – Пояснил Тимофей. – Он и открыл их. Но из природных русских мужиков, самовольно, без приказа, – ты первый!

– Выходит так! – пожал плечами Сысой. – Как думаешь? Бырыма вздрючит или похвалит? – спросил улыбаясь, ничуть не жалея о случившемся.

– Не знаю! Виншипами он доволен, они привезли на Кадьяк много шкур. Андреич был там, да и сейчас должен быть на Кадьяке, на Ситхе вместо него Кусков. Так что, хочешь к самому, держи курс два румба к западу... А Прошка попал в беду. Не слышал? Кадьяки его чуницы перебили всех мужиков на острове, забрали их жилье и жен. Не знаю, как распорядится Андреич?! Сам, наверное, не возьмется судить, отпишет в Главное правление и в Охотск. У Васьки Васильева партовщики тоже воевали с гишпанцами и индейцами, по слухам от Виншипов понесли потери. Так что ты легко отделался – двое пленных или беглых, это еще ничего.

– От кого знаешь про Прошку и Ваську? – насторожился Сысой, опять пыхнув дымком из трубки.

– Виншип был здесь весной, нашел лежбище котиков против входа в залив Сан-Франциско. Оказывается наш бриг «Пикок» и ваш «Окейн» принадлежат одному хозяину, Окейну. Помнишь капитана, с которым я ходил на юг прошлый раз? Тот Окейн разбогател на наших трудах и приплыл на Ситху на трех кораблях. И Кимболл и Виншипы – ему родственники и свояки… Ну, вот и чай готов! Настоящий, китайский, из Кантона. Мои партовщики без чая и табака не работают.

– Думаешь, мои лучше? Прошлой осенью, когда Виншипы нас бросили, боялся, взбунтуются, уйдут к гишпанцам. И как бы я их удержал?

На шхуне перестали плясать, наверное, тоже пили чай по случаю встречи. Фрукты с Гавайи эскимосы только пробовали, они им быстро приедались.

– Твои-то бежать не пытаются? – спросил Сысой. – После нашей сырости и голодухи здесь – рай да и только.

– От голода никто не мрет, природной еды много, – задумчиво согласился Тимофей. – А у гишпанцев хлеба, мяса, молока, овощей и фруктов – девать некуда, но всякий пустяк: сапоги, сукна, выделанные кожи в большой цене. Не говорю про порох и свинец. Кимболл похвалялся, что нагло вошел в порт Сан-Франциско, будто для ремонта, салютовал их флагу, а им и ответить нечем, пороху нет. Люди в больших чинах ходят босыми.

– Что не сошьют?

– Самим нельзя! Спесь, гордыня! А здешние индейцы сроду ремесла не знали. Гишпанцы платят бостонцам едой за одежду, посуду, всякое ремесло, а те везут на Ситху их хлеб.

– Здесь, говоришь, уже не Калифорния! – спросил Сысой. – Испанцам до этих мест нет дела. А почему называется Бодего?

– Слышал от американцев, что гишпанский капитан Хуана Франциско де ла Бодегопервый из белых побывал здесь.

Дожидаясь спокойного моря и благоприятных ветров, шхуна простояла на рейде еще два дня.

– На Ситху не пойдем, – объявил Сысой партовщикам, – возвращаемся на Кадьяк, там наши семьи и Бырыма. А здесь, – осторожно сообщил Кыглаю, опасаясь побегов, хоть и ничейная земля, но гишпанцы ловят людей и заставляют работать на себя.

В залив вошел бриг «Пикок» капитана Кимболла и встал рядом со шхуной. Он вернулся за партией Тараканова и собирался возвращаться с добычей на Кадьяк. С попутным судном идти к дому было спокойней и надежней. Нанятый Сысоем матрос подолгу пропадал на «Пикоке», потом привел оттуда молодого, голубоглазого морехода с полугодовалой бородкой по щекам. Как было принято у американцев, в море они не брились. Расхваливая его, представил Христофором Банземаном – прусаком американского гражданства и предложил поменять себя, чтобы Банземан вел шхуну к Кадьяку, а он, спасенный Сысоем, перешел бы на «Пикок», где у него много друзей.

Голова скромно улыбавшегося прусака была покрыта плоской суконной шапкой, на нем была простая серая блуза и сапоги коровьей кожи. Пока штурман не начинал говорить, его можно было принять за русского мещанина. Говорил он по-русски ни на много лучше беглого матроса, но хотел перейти на службу Компании. Сысоя такой оборот устраивал, и он согласился на замену, предложив плату, как и бросившему его штурману.

Узнав про сборы, на берегу собралась толпа голых мужиков и женщин. Тимофей наварил каши, приправил ее тростниковым сахаром. Для соборного чаепития пришлось брать котлы с судов. Передовщик и партовщики тепло прощались со здешним народом. «Талакани-Талакани» – слышал Сысой и удивлялся, что его дружок смог заслужить здесь такую любовь. Чугач из его партии увозил с собой жену из здешних девок. Можно было понять, что это делалось добровольно, без выкупа, а женка Тимофея плыть на север отказалась.

Партии погрузились на суда, партовщики поплясали в честь отплытия. Шхуна и бриг одновременно выбрали якоря и подняли паруса. Погалсировав против ветра, шхуна первой вышла в открытое море и дождалась бриг. Выбравшись из залива, он уверенней схватил ветер прямыми парусами и пошел впереди ввиду высокого скалистого берега.

Сысой до сумерек стоял на мостике у штурвала. Шхуна держалась ввиду брига. Передовщик внимательно высматривал сушу, время от времени передавал штурвал Кыглаю и на отмятом куске кожи рисовал карту берега. Ему хотелось не пропустить вход в открытый им залив, между мысом Мендосино и Тринидадом, и чтобы штурман-прусак определил его координаты. Солнце легло на горизонт, Банземан поднялся на мостик, записал время заката в журнал. Вскоре после усталой, темной вечерней зари наступили сумерки, предтеча черной южной ночи. Сысой в очередной раз перевернул песочные часы и отбил склянки.

На вахту заступил американский прусак. Вскоре бриз стал меняться на ночной, штурман зычным голосом приказал разленившимся алеутам перекинуть гафельные паруса на другой борт. На корме брига зажгли фонари. Поменяв галс, он продолжал уверенно двигаться в темноте. Сысой постоял на мостике, вдыхая запахи берега, затем спустился в каюту. Уснул он поздно и спал крепко. Мореход разбудил его в оговоренное время. После ночной вахты он был бодр и весел, в русой бороде поблескивали капельки воды. Когда Сысой встал к штурвалу, сменив Банземана, уже золотился Береговой хребет.

– Мендосино... – сказал мореход и замычал, вспоминая слово, не вспомнил и указал рукой за корму.

– Прошли? – подсказал Сысой.

– Прошли-прошли! – радостно закивал прусак.

Корма брига «Пикок» все так же маячила впереди. Передовщик весь день вглядывался в очертания берега, надеясь увидеть вход в открытый им залив. До пройденного мыса с севера шли долго, но без попутного ветра. Сколько миль он не знал. Вечером, сдав вахту прусаку, мысленно посетовал, что место неизвестного прежде залива было отмечено только на карте Виншипов. Радовало, что они все равно явятся на Кадьяк за своим паем и покажут карты.

Прошла неделя. Шхуна следовала за бригом. Сысой проснулся утром, не услышав обычного плеска и журчания воды за бортом, почувствовал, что судно стоит, тихо покачиваясь на волнах прилива. Передовщик протер глаза и поднялся на палубу. Бриг и шхуна стояли в знакомом заливе, где прошлым летом Виншипы встречались с «Юноной». Здесь же, под звездным флагом, покачивался бриг «Меркурий». Сысой не знал, отчего капитан «Пикока» решил сделать остановку, а Банземан вынужденно следовал за ним. Передовщик поднялся на мостик к прусаку. Было ясное, солнечное утро, желтела и парила сырая палуба, с берега веяло терпкими запахами трав. С «Пикока» Сысоя окликнул Тимофей.

– Наши тут!

На воде мельтешили полтора десятка двухлючек, в которых сидели гребцы в кадьякских, круглых, плетенных из корней, и в длинных алеутских шляпах. На их обветренных лицах весело блестели белые крепкие зубы, которые у эскимосов не бывают плохими. К борту «Пикока» подошла большая байдара, с нее на бриг неторопливо поднялся старовояжный передовщик Афанасий Швецов, с которым, в прошлые годы, Тараканов промышлял в этих самых местах под прикрытием капитана Окейна на его бриге «Окейн». Это был первый совместный промысел компанейских служащих с американцами. Теперь, судя по всему, лучшие в мире охотники на калана, на лучших в мире кораблях с умелыми матросами совместно промышляли от Чугацкого залива до испанских колоний: эскимосское мастерство, русские терпение, неприхотливость и смекалка, помноженные на американскую предприимчивость давали хорошие прибыли.

Банземан кивком указал на бак, спрашивая, становиться ли на якорь? Сысой распорядился подойти к бригу. Мореход аккуратно подвел шхуну к его борту. Сысой перепрыгнул на палубу «Пикока». Афанасий Швецов, приветствуя его, раскинул руки. Лицо старовояжного передовщика было обожжено солнцем, глубже залегла сеть морщин, поредела сивая грива волос, белая борода рассыпалась по груди. Швецовские партовщики следом за ним поднимались на «Пикок» и, едва ступив на палубу, начинали плясать в честь встречи. Скрестив руки на груди, на них с важностью смотрел молодой креол или колош с чистым, не уродованным лицом, одетый как американец. На палубе «Николы» алеуты тоже плясали в честь встречи.

– Кто это? – спросил Афанасия Сысой, кивнув на стриженного тлинкита.

– Кенаец, племянник жены Бырымы! – бросив удивленный взгляд на передовщика, ответил старовояжный служащий и спохватился: – Ты ведь на Кадьяке служил?! Он доверенный приказчик по торгу и мене, легко говорит с американцами и англичанами, хорошо толмачит.

Американский бриг «Пикок» и, купленная Сысоем шхуна «Никола», прибыли на Кадьяк в конце августа. Для здешних мест стояла неплохая погода без сырости и буса с красными прожилками солнца среди низких туч. После Серроса – острова, на котором промышлял Сысой со своей чуницей, после Гавайи и Калифорнии, Кадьяк казался унылым и серым. Корабли вошли в Павловскую бухту, салютовали флагу, с батареи прогремел ответный залп. Шхуна осторожно приблизилась к причалу с изрядно прогнившими бревнами, бриг сбросил паруса и встал на якорь, с его борта стали спускать шлюпку. Партовщики, поплясав на палубе в честь прибытия, шумно сбрасывали на воду байдарки и по нависшему концу с кранбалки ловко съезжали в свои легкие лодчонки.

На берегу и на причале собирался народ. Ворота крепости были раскрыты, из-под шатровой крыши на стене махал руками и что-то кричал караульный. Банземан с отросшей бородой умело приткнулся к причалу. Партовщики пришвартовали судно и бросили с борта трап. Толпа почтительно расступилась, к сходням степенно подошел Александр Андреевич Баранов в сюртуке, при шпаге, в сплюснутой шляпе, петушиным гребнем насаженной поперек головы, на его шее поблескивала медаль. Сысоевы алеуты, еще раз поплясав, вытаскивали свои байдарки на сушу и болтали с чиниакскими кадьяками. Увидев правителя, Сысой тайком перекрестился, распушил бороду и шагнул на сходни.

– Рад видеть живым и здоровым, Лександра Андреич! – Настороженно щурясь, встал перед Барановым. – По милости Божьей, промышляли удачно, но двух партовщиков потерял. По чьей вине – сам рассудишь.

– А я-то думаю, что за гость пожаловал без флага и пушек?! – весело хохотнул Баранов. – Кабы не «Пикок» приказал бы потопить при входе. – Правитель торопливо обнял передовщика, Сысой почувствовал, что под его сюртуком нет кольчуги, и подумал, «на Кадьяке мир». – Что на шхуне? Где «Окейн»? – мимоходом спросил Баранов и Сысой понял, что он не знает о его ссоре с Виншипами.

– Купил, чтобы не спорить с бостонцами, а еще привез тебе поклон и подарки от короля с острова Гавайи. Он наслышан о тебе от гостей.

– Вот как?! – Правитель удивленно взглянул на Сысоя. – Ладно, после расскажешь.

К причалу подошла шлюпка с «Пикока». Первым высадился Тимофей, за ним капитан Кимболл. Тараканов, с выбритым уже лицом, чинно раскланялся и стал докладывать о промысле, Кимболл молчал с усмешкой на плутоватом лице и водил глазами по сторонам.

Со шхуны стали выгружать добытые меха, любопытная толпа служащих и кадьяков сгрудилась возле вынесенных на причал мешков со шкурами, разочарованно загудела. По цвету и размерам южный калан сильно уступал здешнему, но на Кадьяке и Алеутах давно уже не добывали столько рухляди.

Приказчики пересчитали шкуры, привезенные Сысоем, разложили их по сортности, внесли записи в книги и опечатали мешки, добровольцы из служащих и кадьяков помогли перенести мех в пакгауз. Таракановскую рухлядь решили делить прямо на «Пикоке». Баранов с приказчиками и Тимофеем отправился шлюпкой на бриг, их дела были не быстрыми.

Сысой по обету, данному в рискованные дни, первым делом отправился в церковь. Следом за ним, раскачиваясь всем телом и неловко переставляя ноги, пошел тойон Иван Кыглай. Храм был пуст, под распятьем тлела лампада, уютно пахло деревянным маслом и воском. Услышав шаги, из алтаря вышел иеромонах Афанасий в застиранном подряснике и заношенной камилавке. Переждав, когда Сысой и тойон положат обетное число поклонов, спросил Кыглая, указывая глазами на передовщика:

– Не обижал?

– Не обижал? – ответил алеут, подражая тону и голосу черного попа, будто переспрашивал его об этом.

– Меж собой не ссорились, – ответил за него Сысой. – А воевать и отбиваться приходилось. – Один партовщик бежал, соблазнившись гишпанскими посулами, другой – не знаем, сам ли бежал, в плен ли взяли. По контракту Виншипы должны его выкупать.

Афанасий вперился в Сысоя строгим взглядом.

– С них Бог спросит, за себя ответь?!

– Тебе Кыглай ответил! – процедил сквозь зубы Сысой, отворачивая досадливый взгляд.

– Нынче строгий пост перед Успеньем, будите много пьянствовать причащать не стану.

– Ну и ладно, грешны! – усмехнулся Сысой, приметив чешуйку в бороде благочинного. Ему хотелось поскорей уйти в хозяйство Филиппа, но этого нельзя было сделать без разговора и доклада, которые, по обычаю, сопровождались застольем. – Как сами-то живы-здоровы? – мягче спросил монаха.

Афанасий понял, что Сысой спрашивает о миссии и с обычным раздражением заворчал:

– Гедеон уплыл! Обещал доложить о злодеяниях Компании. Вместо себя оставил тишайшего Германа, а тот все не едет с Елового, послал сюда хворого Иосафа. Да и какой из Германа архимандрит, если боится сказать начальствующим поперечное слово, только утешает всех. Нас с Нектарием ваш Бырыма за версту обходит, – не без скрытого тщеславия похвалился монах, почувствовал, что перегнул, поклонился на распятье, стал покаянно молиться.

– Зато Германа все любят! – тихо, со вздохом, пробормотал Сысой и перекрестился. Плохо ли, хорошо ли справлялся инок со своими миссионерскими делами, того он не знал и знать не хотел, но его восхищал этот единственный колониальный русич, у которого не было неприятелей и недоброжелателей.

Сысой с Кыглаем тихонько вышли из церкви. Передовщик с грустью вспомнил, как прибыл с миссионерами на Кадьяк, как все они жаждали чуда и подвига, а нашли то, что есть. С горечью подумал и о том, что многолетняя служба всех, кроме Германа, сильно переменила, и ему стало жаль бывшего братского келаря Афанасия.

Пока шла дележка мехов на «Пикоке», Сысой вернулся на шхуну и застал там изумленного Банземана, с виснувшей на нем Агапой в еврашковой парке. Женка обернулась на шаги мужа, взглянула на Сысоя, потом на морехода, рассмеялась:

– Бадада! – ничуть не смущаясь казусу, вскрикнула, бросила прусака и повисла на Сысое.

Он почти не вспоминал о ней во время промыслов. О своем венчании с кадьячкой думал, как о пустяшной нелепости и забаве. Но едва Агапа прижалась к нему, извиваясь крепким, влекущим телом, подзабытая страсть вспыхнула с прежней силой.

– Это моя жена! – торопливо пояснил мореходу и закрылся с женщиной в каюте. Впадая в грех, против которого не в силах был устоять на строгой неделе поста, с сочувствием вспомнил чешуйку в бороде монаха.

На «Пикоке» меха поделили, компанейской долей нагрузили шлюпку и большую байдару. На берегу правителя обступили вернувшиеся с промыслов партовщики и их родственники, требуя выдать паи, другие поторапливали к разговору и застолью. На столах в казарме стыли сельдь и треска, пресные лепешки из муки, остатки портившихся фруктов с Гавайи. Баранов с важностью надул щеки, озадаченно помигал и решил потратить еще некоторое время на дележку паев. Партовщиков у Тимофея было меньше трех десятков. Приказчики располовинили меха его партии, компанейские оставили в мешках, паевые разложили по кучам и раздали по жребию.

– А вам так просто не дам, – развел руками, глядя на толпившихся Сысоевых алеутов.

– Считать надо, – пояснил. – Вы шхуну купили, хлеб, еду всякую, наняли морехода из компанейского пая. Могу выдать авансом примерную долю, остальное потом. – Передовщик-то где?

Тойон Иван Кыглай видел, где укрылся его «косяк», приковылял к пришвартованной шхуне и стал бить в колокол. Сысой выскочил из каюты, подтягивая штаны и оправляя рубаху под опояской. Застолье началось с того, что после братины, пущенной по кругу, он неуверенно пожаловался на Виншипов, но так и не понял, гневается ли на них правитель. После первой чарки рассказал про встречу с королем и выложил перед Барановым подарки Тамеа-меа: шлем и плащ из цветных перьев птиц полуденной страны. В последнюю очередь передал правителю лавтаки, на которых, как сумел, начертил карты своего путешествия и устья Колумбии.

Тараканов складно рассказывал о промысле. Потом новокресты плясали, русские служащие пели, Банземан тоже плясал. Кто-то в танце слишком страстно притиснул вывезенную из Калифорнии женку чугача, промышлявшего в партии Тараканова, началась обыденная драка, которую быстро усмирили. И все недосуг было спросить Сысою у Баранова или приказчиков, как живут на Сапожниковской заимке? От Агапы он узнал, что она родила сына, которого крестили Федором, Ульяна забрала его себе и не дает матери. Правитель же был все время занят разговорами то с капитаном «Пикока», то с нанятым штурманом. Приказчик, считавший расходы, подбегал с бумагой и вопросами то к Сысою, то к Баранову.

В разгар веселья в казарму вошли монахи Афанасий с Нектарием. Гулявшие партовщики и служащие притихли, Банземан удивленно завертел головой. Правитель настороженно встал, скинул шляпу, оставшись в парике, подвязанным к шее черным платком, поприветствовал их с места:

– Садитесь с нами, отцы! – Со скрытой насмешкой указал рукой на лавку. – Постной еды много, выбирайте, что хотите. Может быть, примите по чарочке во славу Божью?!

Миссионеры с достоинством сели, им поставили чарки с ромом. Оба ни словом, ни взглядом не осудили гулявших, но и благословлять застолье не стали. От рома отказались, но поели блинов из белой калифорнийской муки, попробовали помятые гавайские апельсины.

– Так-то лучше! – одобрил их Баранов. – Пусть молчаливый и недолгий мир, лишь бы не вечная ругань.

После всего пережитого, похвал за плаванье к Садвичевым островам, посольства, покупки шхуны и неразделенного гнева на Виншипов, грубо нарушивших условия контракта, Сысой как-то быстро и незаметно для себя опьянел. Тимофей, сумевший не выпить лишнего, довел его до шхуны и уложил на рундук. Агапа заботливо укрыла муженька одеялом и притиснулась сбоку. Проснулся Сысой до рассвета с сухим языком, зевая и спотыкаясь, поплелся к бочке с пресной водой. Похмелье не портило душевной радости возвращения и пережитого путешествия, но сильней захотелось домой, и в баню. На рассвете в каюту вошел Тимофей, он был бодр и умыт, будто не пил вчера.

– Проспался?! Бырыма зовет! Он и подлечит, - с насмешкой окинул взглядом припухшее лицо товарища.

Сысой снова напился воды, прокашлялся, кряхтя, обулся и перепоясался, удивляясь, что правитель уже на ногах и занимается делами. Помнил, что вчера он пил наравне со всеми и был изрядно пьян.

– Однако, давно я не пил горячего! – Смущенно оправдался перед товарищем и кивнул Агапе. Со свежим лицом она сидела на рундуке, укутавшись одеялом до подбородка, и шаловливо поглядывала на мужчин. Женщин за стол не сажали, но они прислуживали и сами недурно повеселились.

Баранов жил в доме, где до него квартировал Баннер. Здесь почти ничего не переменилось. Топилась печь, в избе было сухо и тепло. После сырой каюты Сысою приятно полегчало. Правитель, в камзоле поверх шелковой рубахи, с круглой гладкой головой без парика, был бодр и возбужден, похоже, успел вдогон вчерашнему веселью принять чарочку.

– Проходите, дорогие друзья-соратники, рассаживайтесь. Вчера поговорить по душам не удалось: надо было всех уважить. А я по-стариковски проснулся среди ночи, зажег жировик, стал смотреть ваши карты и вспомнил, что вы мне говорили.

Из другой комнаты, где прежде лежала умиравшая Баннерша, вышла обернутая одеялом, слегка погрузневшая Анна Григорьевна, крещеная и венчанная жена правителя, равнодушно окинула гостей черными глазами, зевнула с подвывом, прошла мимо и скрылась за дверью. Из-за занавески американского ситца с любопытством выглянули коротко стриженный сын Баранова, погодок Петрухи, ярко и пышно наряженная старшая дочь держала за руку малолетнюю сестру. Правитель жил на Кадьяке с семьей. Сысой мимоходом взглянул на детей и вновь захотел поскорей добраться до дома.

– Понимаете ли вы, что это значит? – проводив жену взглядом, вдохновенно воскликнул Баранов. – Десятки кораблей проходили мимо и не заметили большого залива, а ты, Сысоюшко, его открыл?! Ведь это знак свыше! – Баранов ткнул перстом в потолок, задумчиво помолчав, достал с полки две чарки, поставил рядом с третьей, стоявшей среди бумаг на письменном столе, вынул откуда-то стеклянную четверть, наполнил чарки. – Знак, что теми землями владеть Отечеству нашему, а нам Господь дарует честь отличить себя знаменитым подвигом во славу России. – Он поднял чарку, а Сысой, торопясь на сапожниковскую заимку, нехотя, с опаской, взял свою. – Ну?! Во славу Божью!

Сысой и правитель выпили, Тараканов сделал вид, что приложился и отставил чарку в сторону.

– А я думал, ты меня вздрючишь, что самовольно купил шхуну! – крякнув и посопев носом, признался Сысой.

– Это не самовольство! Ты был столь решителен и смел для пользы общей, что купил бостонское судно, договоря морехода, пустился с ним на Сандвичевы острова, чтобы осмотреть и узнать положение и выгоды, какие впредь для Компании можно получить, познакомился с королем острова, снискал его ласку, выгодно поторговался и удачно вернулся на Кадьяк. За что же тебя наказывать?

Баранов возбужденно пошагал от печки к столу, почесал затылок, покрытый редкими седыми волосами, с тоской взглянул на четверть, но воздержался от другой чарки.

– Главное правление в своих инструкциях предлагает, по возможности бесконфликтно, продвигаться на юг и мирно занимать земли, которые пока никому не принадлежат. Но правительство наше не спешит поддержать сии проекты, не желая конфликтов с другими державами, и время от времени напоминает, что берег ниже 55 широты спорен. Хотя, при этом, дает понять, что на свой страх и риск Компания может попытаться расширять владения. Наш благодетель, ревизор и пайщик, Николай Петрович – великого ума человек, говорил и писал царю, что Россия не успела занять Калифорнию раньше испанцев только из-за недостаточного внимания правительства к сему вопросу.

– Который, «Юнону» купил? – сипло спросил Сысой с хмельной усмешкой исоловыми глазами. С утренней чарки он быстро захмелел. – Матросы с «Невы» сказывали – содомист! – Хохотнул.

– Грех повторять слухи от недостойных людей. – Укорил его правитель. – Ужо, черти язык вырвут, и будут печь на сковороде. Оберкамергер Николай Петрович – истинный патриот, обещал ходатайствовать, чтобы старовояжных служащих и креолов наделяли землей и селили здесь с потомством, при том, старался покончить с ветхим законом, по которому ты, Сысоюшко, сейчас на Кадьяке, а не в Охотске. – Помолчав, Баранов прищурился, окинул промышленных плутоватым взглядом и продолжил.– Разве правительство приказывало строить Павловскую крепость и воевать Ситху? Правительство раздавало награды победителям, а случись надобность и отреклось бы от нас ради выгод политики. Так уж заведено, – с печальным вздохом развел руками. – Мы служим империи, а не империя нам. Но, империя не откажется от Калифорнии, если мы преподнесем ее Отечеству нашему, как Ермак Сибирь, как Чириков и Беринг – Аляску. Правители приходят и уходят, а дела наши, Отечества ради, остаются… – Баранов смахнул с глаз набежавшую слезу умиления, выпрямился, притопнул ногой в мягком сапоге. – Я, старый простреленный ворон, сам поведу корабли в Калифорнию и возьму ее, но не на саблю и штык, а миром и лаской. И повезем мы оттуда дешевый хлеб и всякую снедь не только сюда, но будем кормить Камчатку, Охотск и Сибирь.

Сысой с Тимофеем почтительно молчали. Баранов спохватился, что слишком много говорит, смущенно вздохнул и снова достал четверть. От второй чарки Сысой разумно отказался и отпросился домой.

– А в Калифорнию – всегда готов! – сказал на прощанье, растрогав главного правителя. – Хоть завтра, вот только повидаюсь со своими.

В колониальном магазине на паевые меха он купил сатиновую рубаху Агапе, набрал мешок подарков для домочадцев и до полудня отправился с женкой через горы в хозяйство Филиппа. Идти было тяжело, мешок оттягивал плечи, Сысой то и дело садился, курил, Агапа жевала табак. И снова они двое, через силу, волоклись вверх. Только за горой промышленному полегчало.

Он пришел на заимку голодный и трезвый, отдуваясь, сел возле сенника, ввиду дома. Собаки не лаяли, узнав своих. Из двери вышел Петруха. Вперед выскочил Богдашка Васильев. На руке Петрухи вис, перебирая голыми ногами младенец, надо думать – Федор. «Вдруг, и правда кровный сын?» – пристально вглядываясь в его личико, подумал Сысой. Петруха заметно вытянулся, повзрослел, как всегда чураясь отца после отлучки, улыбчиво, но холодно, поприветствовал его. Богдашка кинулся к бородатому дядьке, попытался сдвинуть с места мешок. Силенок не хватило. Из дома вышла Ульяна с дымящей трубкой в зубах и чернявый Сысоев сын неуверенно переставляя ноги, ухватился ручонкой за ее подол.

После очередной разлуки Сысою неприязненно вспомнился поход в верховья Медной реки, куда Ульку продали в рабство после захвата Якутатский крепости и ее Богом попущенный приплод.

– Что один? – Настороженно впилась она в него сине-зелеными глазами, будто выспрашивала о тайном и греховном, при этом не удостоила мимолетного взгляда, приветливо улыбавшуюся ей Агапу.

– С Васькой промышляли раздельно. Я вернулся другим транспортом. Даст Бог на днях прибудет.

Старый боцман Филипп Сапожников был совсем плох: глаза его ввалились, губы истончали, едва прикрывая редкие, желтые щербатые зубы. Он лежал за печкой и глядел в потолок, смиренно ожидая своевременной кончины.

– Может, поживешь еще? – неуверенно спросил Сысой.

Филипп поморщился и нетерпеливо отмахнулся:

– Даст Бог, Ваську дождусь… Устал! Хорошо пожил с вами, Петруху вырастил, будет помнить и в земле лежать не одному: Феклуша под боком, – виновато улыбнулся, будто сманил из семьи чужую жену-красавицу. Плохо, что хозяйство не на кого оставить – вы с Васькой в разъездах. Про креолов и каюров плохого не скажу, только не любят они наше дело, все пойдет прахом. Лежу, и думаю – не на том месте затеяли крестьянствовать.

– Ну, почему? Есть-то всем надо! – неуверенно возразил, Сысой.

Филипп снова поморщился.

– Не на том! – повторил тверже. – Нам природным русичам Бог дал воевать и сеять, сеять хлеб и воевать. Нет пашни – нет Руси! Огороды, скот, – все не то. Выродимся как креолы, если оторвемся от пашни, – отчеканил, хорошо продуманное, вымученное жизнью в истину.

Сысой стал рассказывать о Калифорнии, где, по словам Тараканова, на полях францисканских миссий снимают два урожая в год. Места, где он сам был, от Бодеги до Тринидада, с виду ничем не хуже тамошних и никем не заняты. А возле Бодеги поля, не знавшие сохи. Паши, сей, выпасай скот, места всем хватит. Чтобы утешить старика, рассказал ему про остров Гавайю, где хлеб растет и на земле, и на деревьях. Филипп слушал, и слезы катились по морщинистым щекам. Когда Сысой умолк, со вздохом согласился:

– Вдруг, там чего и получится! А меня здесь похорони, что смог, то сделал. Вы у меня – самые близкие, за океаном никого не осталось, товарищи, с кем пришел на Кадьяк, приняли кончину по одиночкам и казармам, а ко мне Бог милостив, у меня – семья.

Без хозяйского догляда Филипповская заимка ветшала, стадо коров заметно убыло, свиньи вконец одичали и держались поблизости от жилья только потому, что больше людей боялись медведей и волков. Креолы, как временщики, к деревенским работам охоты не имели, прикажут – сделают, но сами не догадаются ни скотный двор почистить, ни коров подоить. Как ни старалась Ульяна, ей с детьми руководить хозяйством Филиппа было не по силам. Все ее надежды были связаны с возвращением Сысоя и Василия, которого ждали со дня на день. Сысой с печалью смотрел на ее старания, помалкивал о том, что скоро они вынуждены будут перебраться в другое место и мучился, не зная, как оставят Филиппа или возьмут его с собой больного. Про Агапу почему-то не думал.

– Выпроводила её или что? – осторожно спросил Ульяну.

– Кого там? Сшила ей сарафан, потом чембары* ( женские подштанники сибирячек), которые она все время где-то забывала, – язвительно усмехнулась. – Помогала, коров доила, а как у самой молоко пропало – закрутила с каюром Федькой. Ладно, думаю, не мое дело, только почему у нас и при живом-то муже. Сказала ей, а она и рубаху и сарафан, и чембары бросила, в одной парке через забор перемахнула – хвостом не задела. Ни разу не вспомнила про сыночка. Я растила его на коровьем молоке.

– Как думаешь, мой он? – спросил Сысой, ничуть не огорчившись распутством жены.

– Твой! – улыбнулась Ульяна. – Приглядишься, узнаешь.

А Федька-каюр? Это, которого выкупили из рабства у кенайцев?

Глава 3

Филипп Сапожников мирно отошел утром погожего сентябрьского денька, а к полудню пришел Василий, вернувшийся с Виншипами на бриге «Окейн». Его долгожданная встреча с семьей была омрачена похоронами. Ульяна тихонько голосила у тела, её золотая голова была плотно обвязана черным сатиновым платком, работные креолы хмуро долбили могилу в каменистой земле острова, Сысой тесал гроб-домовину. Он обнял друга, стряхнул с рубахи щепки, передал товарищу недоделанный гроб, а сам отправился в крепость и на другой день привел иеромонаха Афанасия со строгой и печальной кадьячкой. Её черные волосы были заплетены в две косы, голова повязана платком, по виду она набожно вдовствовала. Едва отдышавшись после перехода, монах разжег кадило, кадьячка поцеловала его руку, и они запели в два голоса. Изба наполнилась запахом ладана, равнодушные лица креолов посветлели, казалось, заулыбался в седую бороду и сам Филипп, осознав торжество и величие своего ухода.

Его похоронили рядом с Феклой, как наказал. Островная земля приняла старого боцмана, как принимала его спутников и сподвижников: ногами на восход, глазами к небу, головой к оставленной Родине. Ульяна подошла к могилке своего первенца, умершего младенца. Маленький крест почернел и наклонился, на нем жалостливо висела детская игрушка. Сысой обнял за плечи всхлипывавшую женщину, с другой стороны её обнял муж, пообещав поправить крест, и они втроем молча пошли к дому.

За поминальной трапезой Сысой заметил, что Агапа, задирает печальную кадьячку, пришедшую с монахом, а та с печальной улыбкой отвечает ей на своем языке, не поддаваясь раздражению. Видимо, это её спокойствие возмущало женку Сысоя. В рубахе под сарафаном, с повязанной платком головой, она сама себе казалась нелепой, дергалась, фыркала, сердито почесывалась. Афанасий с кадьячкой переночевали на фактории, а утром, отказавшись от сопровождения, ушли в крепость через гору.

Ульяна, печальная утратой и радостная встречей с мужем, то поглаживала его, то легонько обнимала, их сын Богдан, по-свойски взбирался на колени богоданного отца и все они с Петрухой, Сысоем и работными креолами ждали новостей, рассказывать о которых при покойнике было неприлично. Степенного Василия и самого распирало от любопытства: он знал от Виншипов, что те оставили его дружка на острове, от Баранова – о похождениях Сысоя. Все дружно сидели за столом и только Агапа, сбросив сарафан и платок, как только проводили Афанасия с кадьячкой, в одной рубахе до колен сновала по дому, не находя себе места, словно вторая жена половинщица.

– Виншипы сняли с острова Прошку Егорова с мехами, но без чуницы, – заговорил Василий и кивнул жене: – Твой братец вернулся на суд. Троих его партовщиков убили тамошние островитяне. Кадьяки, в отместку, без ведома передовщика, перебили всех мужчин острова, забрали их женщин и отказались возвращаться на Кадьяк. Но Виншипы привезли без десятка пять тысяч шкур калана, Баранов доволен контрактом, а Прошку держит при себе, опасается, что Главное правление может вытребовать Егорова в Петербург или выдать гишпанцам. – Василий сочувственно взглянул на жену, слушавшую его со страхом в лице, вздохнул, опуская глаза: – что будет с ним, един Господь знает.

– Гишпанцам не отдадут, – криво усмехнулся Сысой, разглядывая свою чарку. – У них Прошка выйдет в большие люди, а вот на каторгу отправить могут, чтобы оправдаться перед чужаками.

Вернувшись на Филипповскую заимку, Сысой с Василием зажили семьями почти как прежде. Ульяна терпеливо сносила присутствие Агапы, только бросала на нее насмешливые взгляды и напоминала, где та в очередной раз оставила чембары, когда Филька вместо матери льнул к ней, и оказывала младшему сыну Сысоя особое внимание. Все работали как в былые времена, и присланных помощников из креолов, и каюров на заимке хватало, но прежнего порядка уже не было. Земля не любит временщиков. Закапало с крыши при дождях, а перекрывать её было некогда, да и ни к чему: все понимали, что жить им здесь недолго. Агапа от однообразной крестьянской жизни приуныла, стала по утрам бегать к морю, сидела на камнях и глядела вдаль, пока не вынуждали чем-нибудь заняться.

Наконец случилось то, чего все ждали. В конце сентября Баранов прислал посыльных, сказать, чтобы десяток лучших коров и быка креолы пригнали в крепость, а промышленные, оставив на них хозяйство, явились бы с семьями и пожитками. Всем им, с коровами и быком, предписывалось перебираться на Ситху.

Ульяна и Василий с Сысоем стали собирать нажитое добро, а его скопилось неожиданно много. Мужчины, чертыхаясь, приготовили две больших байдары, чтобы с нажитым плыть в Павловскую крепость, со слезами простились с могилами, с домом, в котором прожили много лет, и при хорошей погоде две груженые байдары пошли возле берега в Павловскую бухту. На причале их встретил Прохор. Щеки его были по-мещански выбриты, волосы до плеч стянуты по лбу узким ремешком. Сунув выколоченную трубку за голяшку сапога, он помог вытянуть байдары на берег и обнял прослезившуюся Ульяну.

– Ну, здравствуй сестричка! Отчего-то за Васькой стала уже и не рыжая, не конопатая, поди, муж каждый день заставляет париться в бане?! – попытался шутить, вглядываясь в лицо Ульяны. – Это сколько же лет мы с тобой не виделись?

Служба на Ситхе и тамошняя острожная жизнь ничуть не привлекали задружную семью, но Баранов обещал взять их в Новый Альбион, как он называл земли северней залива Сан-Франциско. Правитель еще в прошлом году отправлял прошение графу Румянцеву, защитнику интересов Российско-американской компании перед государем, на разрешение правительства устроить постоянные поселения в Америке. От него Сысой с Василием знали, что Главное правление в очередной раз обратилось к правительству с просьбой разрешить промышленным людям и креолам селиться в колониях с наделом земли и правом передачи ее по наследству. Без этого наладить снабжение колоний местными продуктами не было возможности.

– Таких людей, как покойный Филипп мало, – Баранов с печалью перекрестился, вспоминая шелиховского боцмана. – Может быть, уже и нет вовсе. Разве тишайший Герман на Еловом острове, – опять перекрестился. – У него все родится и растет. Посмотрите на колошей: и картофель у них, и зелень на огородах, нам продают втридорога, при этом отчаянно торгуются. А наши огородишки что? Кому надо годами возиться со здешней бедной, каменистой землей, если она чужая?!

– Да уж..., – почесал бороду Василий – в глазах крестьянского сына затлела давняя, изболевшаяся тоска. – Тобольским и илимским пашням до калифорнийской землицы ох как далеко. Вот уж земля так земля и погода там… Ни жары, ни холода, воткни ружейный ствол – вырастет дерево.

– А меня каторгой пугает! – пожаловался Прохор, кивая на Баранова. – Будто я тех островных индейцев перебил. Меня-то возьмешь в Калифорнию? – спросил обиженным голосом.

Баранов смущенно потупился, пожал плечами, поелозил париком по макушке:

– Не я тебе судья, Прошенька! Написал в Охотск, иначе никак нельзя. Много ваших грехов покрывал, но на этот раз не могу: дело может обернуться большим международным скандалом, тот остров на широте гишпанских владений.

– Я, что ли, выбирал его? – рассерженно вскрикнул Прохор. Хмыкнул, мотнул головой, и волна густых волос накрыла лицо. – Где высадили Виншипы, там и промышлял. Или контракт ничего не значит? За Виншипами одна правда: они не русские, их выговорят.

– Я контракт писал, – развел руками правитель. – И на мне вина! Могут и меня вызвать для сыска. Оправдываться не стану. Осудят – приму все, как есть, – потупился со вздохом.

Бриг стоял на рейде с коровами и быком, возмущенно ревущими в трюме. Загрузились все пассажиры, не было только Агапы. Выспросив про Ситху у родственников, она со страхом переспрашивала о тех местах у мужа, затем ушла попрощаться и пропала. Федьку Ульяна ей не дала. Сысой для порядка сбегал в Чиниакское жило, жены не нашел, ничего о ней не узнал и вернулся на корабль один.

– Пусть остается! – махнул рукой.

Баранов с пониманием рассмеялся и приказал капитану поднять якорь.

Они прибыли на Ситху в октябре. Моросил дождь, белые облака ползали по морю, цепляясь за гребни мелководных волн, в темных тучах скрывались снежные пики и погасший или затихший вулкан горы святого Лазаря. На кекуре, полуостровом выпиравшем в бухту, стояла настоящая крепость, казавшаяся неприступной. С левой стороны выросла огромная казарма с двумя башнями. Против крепости большой сарай с рубленным к морской стороне магазином. Между ним и крепостью – пристань. За время путешествий тоболяков и Прохора здесь опять было сделано много нового.

Парусник с главным правителем на борту встретил Иван Александрович Кусков. Он был в статском мундире коммерции советника, повязанном кушаком, из-за которого торчала гнутая рукоять пистолета, на боку висел тесак. Лицо временного управляющего Ситхой было чисто выбритым, измотанным заботами, большие глаза устало смотрели на прибывших. Ново-Архангельская крепость не голодала и не была в осаде, но жила в постоянной опасности того и другого. Как только ситхинцы узнали, что Баранова здесь нет, стали готовить восстание. Кусков пригласил самого влиятельного тойона, устроил ему пир с большими почестями и уговорил отказаться от нападения. Тойон со своими воинами ушел от Ново-Архангельской крепости, другие тойоны перессорились и затихли.

– Слава Те, Господи! Наконец-то! – Кусков едва ли не со слезами на глазах обнял Баранова и, отстраняясь, с облегчением вздохнул.

– Что Ванечка, тяжко? – с сочувствием спросил его главный правитель.

– Тяжко! – признался Кусков. – Не по Сеньке шапка, ты лучше правил здешним краем.

Бриг разгрузили. Баранов с женой и детьми отправился в свой дом на скале. К этому времени к нему был пристроен мезонин. Сысой и Василий, с детьми и женой, одной на двоих, над чем весь путь до Ситхи потешался Прохор, поднялись в верхнюю казарму на кекуре. Оттуда стекал белый едкий дым, мешаясь с нависшим облаком. Дымы висели и над нижней казармой у моря, и над ямами в которых жгли лес на древесный уголь. Из-за раскрытой двери нижнего этажа дома правителя в лица прибывших пахнуло сыростью, кожами и людским потом. Они выбрали комнату, где служащие жили семейно, и было просторней. Сысой с Василием и Прохором освободили угол и стали носить туда пожитки, Ульяна обустраивала ночлег, Петруха со строгим лицом помогал ей, Богдашка с Федькой бегали по казарме, знакомились с ровесниками. После корабельной тесноты простор был им в радость.

День кончился, и все они, отвыкшие от казарменной жизни, уставшие от плаванья, долго не могли уснуть, часто просыпались дети. Утром всех троих промышленных: Сысоя, Василия и Прохора Кусков отправил рубить сырой лес и крепить частокол между крепостью и ситхинским селением, Ульяну – оставил при поварне в казарме, другие женщины в отсутствии мужей шили плащи из сивучьих кишок.

К стене, где работали старовояжные передовщики, часто подходили раскрашенные ситхинские колоши и колошки с изуродованной губой, раскрытым ртом, с раскрашенными лбом, носом и подбородком. С важным видом они наблюдали за строителями, предлагали купить овощи, оленину, и даже ром, выменянный у бостонцев. В отличие от работных и караульных ситхинцы не голодали и не мучились цингой.

Для служащих Компании работы менялись караулами, для Ульяны работы в казарме – работами в поварне, перемалыванием зерна в ручной мельнице. Петруха водился с детьми, помогал углежогам и все свободное время пропадал в кузнице, где с восхищением наблюдал, как раскаляется металл и под ударами молота принимает иные формы. Вскоре все они, прибывшие с Кадьяка, вспоминали о зимовке на южных островах и в хозяйстве Филиппа, как о добром, счастливом времени.

Петруха поначалу водил с собой в кузницу младших братьев, но тем быстро наскучил лязг железа. Богдашка рвался в школу к Филиппу Кашеварову, где было много его погодков и сын учителя – Алексейка. Азбуку Богдашка выучил от деда и матери, медленно, по слогам, читал вывески и названия русских кораблей. Ульяне с Василием не хотелось отрывать сына от семьи, доверяя воспитание чужим людям, но по настойчивым, слезным просьбам Богдашки они вынуждены были отдать его в школу при церкви.

– Меня берут в ученики с компанейским жалованьем! – с сияющим лицом объявил домочадцам Петруха, прибежав из кузницы.

Сысой с Ульяной озадаченно переглянулись. Был полдень, двухчасовой послеобеденный отдых перед работами до вечера. Сысой хотел вздремнуть, но слова сына разогнали сон.

– Богдашка в школе, мы на работах, ты – в кузне, мать – в поварне, а как Федька? С кем его оставлять? – приподнялся на локте.

– С собой буду брать! – ничуть не смутился Петруха. – А что? Там не скучно и тепло.

Федька, услышав новость, скривил губы, накуксился, захныкал:

– Там ухи болят!

Быстрого ответа родители не дали, но после работ переговаривались едва не до полуночи. Закончив школу, а то и какое-нибудь училище в России, креолы обязаны были отслужить Компании от пяти до пятнадцати лет. Не многим лучше было положение если они воспитывались дома: Компания выдавала на их содержание пай, взамен требовала работ, когда они подрастали, разве не посылала куда-нибудь, не спрашивая согласия. Если родители увозили детей в Сибирь – они приписывались к сословию мещан, со всеми податями и повинностями по месту жительства.

– Петрухе пора приставать к какому-то делу. Косить, пахать, доить – все может, но желания нет, – вздохнул Сысой, вспоминая, как когда-то рассуждали о нем отец с дедом и дядья. – В меня пошел… И к промыслам душа у него никогда не лежала. А кузнец – он везде нужен и всеми уважаем.

– Про Петруху речи нет, пусть идет, учится. Да и пора уже! – обеспокоенно тараторила Ульяна. – Но, Богдашку отдадим в школу, за ним Федька потянется. А после в какое-нибудь училище, и потеряем детей: выйдут в чиновные, напялят срамные штаны и шляпы, станут нас стыдится, своими людьми помыкать, терпеть самодурство и чванство начальствующих… Петруха-то дома вырос, нас любит, на старости не бросит.

– Вот-вот! Правильно говорите! – поддакнул Прохор. – Как у нас в горной школе: «Гутен тах, герр унтерштейгер… Донер вэтэр!». Забудут, кто они есть и чьей крови.

Сысой молчал, печально опустив глаза. Его старший сын любил Ульяну как мать, только с ней вел душевные беседы, а родной отец и Василий были для него не больше, чем близкими соседями. Федька, кровный ли сын, приемный ли, к душе не прикипел. О родной матери не вспоминал, ластился к Ульяне, и она принимала его как родного.

– Пока Бырыма – главный, еще ничего: он нас покрывает, за всех терпит от начальствующих. Так ведь старый уже, который год замену просит, – задумчиво пробормотал Василий, расправляя казанком усы.

Заполночь семья решила, что не отдавать Богдашку в школу никак нельзя – здесь не фактория, от людей не спрячешься. Петруха вырос, пусть сам судьбу выбирает, а с Федькой – как Бог даст, с одним как-нибудь управимся.

Петруха стал ходить в кузницу, Богдашка – в школу. Вечерами, при свете жировика, талдычил, поучая малого: «Аз, буки, веди, глаголь, добро…» Несмышленый что-то запоминал. Ульяна работала при казарме, Федька был с ней. Богдашка все чаще стал оставаться на ночлег при церковной школе, мать забеспокоилась, побежала к учителю, старовояжному промышленному Кашеварову. Тот ее ошеломил:

– Смышлен, старателен, хорошо учится! Мы поставим его на довольствие, если будет жить при школе. Зачем ему видеть блуд и срам казармы?

Вроде все правильно говорил учитель, но разбередил Ульяне душу.

– Ох, потеряли мы детей! – С испуганным лицом встретила она с работ своих мужчин. Её золотые брови округло гнулись, глаза устало зеленели. – Да что же Господь не даст нам своего ребеночка? – стала заливаться слезами, смущая мужа.

Втягиваясь в обычные поденные работы крепости, Сысой все чаще замечал в русских людях озлобление против главного правителя, которое ослабевало после застолий с попойками, но и они для кого-то становились причиной обид. По наказу Баранова караульные в разгар пьянки могли пробить ложную тревогу, и тех, кто был не в состоянии занять свое место и обороняться, пороли. Передовщик начинал защищать Баранова, рассказывать о службе до войны с Ситхой, люди настороженно умолкали, стараясь при нем не ругать правителя, зато, когда он и Василий с Прохором заговаривали о Калифорнии, об островах против испанских колоний – слушали, затаив дыхание. О Гавайи и других Сандвичевых островах спрашивали и переспрашивали, что видели сами, и что слышали от других, заставляли вновь и вновь говорить о сытой и ленивой жизни туземных жителей.

О Прохоре они знали, что он в опале и Баранов ждет распоряжения из Охотска, как с ним поступить, к нему доверия здешних служащих было больше, чем к Сысою с Василием. Время от времени работные и ссыльные заводили с Прошкой туманные разговоры о том, что хорошо бы бежать с промозглой Ситхи на полдень, отыскать какой-нибудь остров, осесть дружной деревенькой и зажить по правде и справедливости, завещанными предками. Прохор соглашался, что поселиться в Новом Альбионе можно, он надеялся на скорое решение Российского правительства дать промышленным, отслужившим два срока по контракту, право жить и владеть землей в колониальных владениях. Над рассуждениями о бегстве посмеивался, слишком хорошо зная, каково остаться незащищенным среди чужих народов. Разговоров и воспоминаний о промыслах на юге было много. Сысой с Василием, помня крестьянское детство, говорили, как привольно и сытно можно жить там пашенному человеку.

На Ситхе же были нескончаемые работы и караулы. После возвращением с Кадьяка главного правителя участились телесные наказания для отлынивавших, спавших в карауле. Укрепив тын до самого озера под горой, Прохор, Сысой и Василий с рассвета до темна работали на пристани: таскали камни, закладывая бревенчатый сруб проклятущего причала, который, казалось, гнил на глазах. По звону колокола начинали работу, по звону останавливались на двухчасовой перерыв для обеда и чаепития, по звону заканчивали трудовой день. В сумерках колокол отбил конец смены. Трое ушли в казарму, где Ульяна кормила их отдельно от других служащих и работных. Едва они легли отдохнуть – прибежал посыльный от правителя. Баранов срочно звал к себе Сысоя с Василием.

– А Прошку? – удивленно переспросили дружки.

– Прошку не зовет! – уверенно объявил посыльный. – Только вас.

– Видать, рано отправлять в Охотск! – проворчал Прохор, переворачиваясь на другой бок.

Василий и Сысой, чертыхаясь, стали натягивать непросохшие после работ сапоги.

– Бырыма совсем озверел, – зевая, буркнул Прохор. – Умучил всех. Как только терпим такую скотскую жизнь… И чего бы мне не остаться на том проклятом острове вместе со своими партовщиками? Так нет, подался за правдой…

К правителю Василий с Сысоем поднялись злые и усталые. В его доме уже собрались надежные люди из приказчиков, тойонов и старовояжных стрелков, здесь сидели и американцы с брига. Баранов был одет в простую парку поверх кольчуги, обут в сапоги, голова покрыта париком и шляпой статского полковника, из-за широкого пояса торчала рукоять двуствольного пистоля.

– Теперь все! – возбужденно воскликнул он, окинув взглядом Сысоя с Василием. – Простите милосердно, что поднял после тяжких трудов, но дело важное, – оправдался с озабоченным лицом.

– Важней не бывает! – хмуро проворчал ссыльный поляк Федька Лещинский.

Сысой с Василием глазами не повели в его сторону, они не доверяли ляху.

– Заговор! – печально пролепетал Баранов. – Ждем сигнала, когда заговорщики соберутся, чтобы застать всех разом. – Хотят перебить нас, захватить бриг и уйти на зюйд. Ну, а колоши не упустят возможности добить остальных.

– Да кто сказал?! – поперечно воскликнул Сысой. – Мы среди всех самых..., – едва не сплюнул от досады. – И ничего не знаем…

– Он сказал! – Баранов указал глазами на Лещинского.

– Нашел, кому верить?! – презрительно скривил губы Сысой.

– До него еще двое донесли! – со вздохом ответил Баранов и жестом приказал отмолчаться возмутившемуся, было ссыльному.

– И кто это?

– Увидишь! Возьми! – указал глазами на ряд ружей, стоявших у стены.

Сысой с Василием недоверчиво опоясались саблями, стали осматривать ружья. В дверь вкрадчиво постучали, правитель приоткрыл ее и снова закрыл.

– Пора, детушки! Самые подлые людишки уже собрались в старом пакгаузе. – Жестко усмехнулся. – Караул выставили из верных мне людей.

С саблей в одной руке, с пистолем в другой Баранов ворвался в пакгауз впереди всех.

Над столом, освещенным жировиком, склонились пятеро. Один писал. Как выяснилось потом, они составляли письменный договор и обязательства участия в мятеже. Ссыльный приказчик Василий Наплавков был вооружен саблей и пистолетом. Он много раз внимательно слушал рассказы вернувшихся с юга промышленных, часто задавал вопросы, заводил туманные разговоры о несправедливой и тяжелой жизни в Ново-Архангельской крепости. Обернувшись, к ворвавшемуся правителю, Наплавков был так потрясен его появлением, что даже не попытался защититься оружием. Второй, что-то писавший, уважаемый товарищами промышленный Иван Попов, вскочил, схватил со стола бумаги и стал их рвать. Всех, собравшихся в пакгаузе, схватили. Попов увидел среди людей Баранова своих караульных, выругался и презрительно плюнул на пол.

Всем бывшим при написании обязательства, связали руки и заперли в тюрьме, которую они же и строили. Разорванную бумагу собрали, затем склеили. После недолгого следствия без пыток, пятерых Баранов велел заковать, других отпустил.

– Что меня не позвал, только Ваську с Сыской? – стал допытываться обиженный Прохор, неприязненно глядя на правителя.

На что тот печалью ответил:

– Доносили, что и ты собирался бежать!

– Не было такого! – выругался промышленный. – То, что здесь всегда голод, непосильные работы, а ты наказываешь виновных хуже каторжных – не отрицал. То, что там, – мотнул головой на полдень, – сытая, спокойная жизнь – говорил, и сейчас скажу: провалиться бы этой Ситхе. Бобра выбили, и чего сидим как собака на сене?

– Порта лучше здешнего нет от Бристоля до Сан-Франциско, только уйдем – займут американцы или англичане и будем потом платить якорные пошлины, чтобы укрыться от штормов.

Прохор опять мотнул головой с захолодевшими глазами, спорить не стал, только буркнул:

– Никогда тебе врагом не был!.. Да и другие…

– И за то спасибо! А знаешь, что удумали эти стервецы? Меня, моих детей, лучших тойонов и приказчиков убить, захватить бриг, взять женщин, найти остров на юге и поселиться там. Тебя, может быть, они и не убили бы, оставили на расправу колошам. Уж те не упустят случай воспользоваться бунтом в крепости и перерезать всех оставшихся. Вот, что они задумали.

– Половина заговорщиков к тебе же и прибежала с доносом, хотя многих из них ты порол. – Не удержался, съязвил Прохор. – А как истязаешь всех работами?..

– По крайней мере, пятерых отправлю на суд в Охотск. Иначе нельзя!

– Ну и зря! От них там узнают о том, что здесь творится. Вдруг и до царя дойдет.

– Язва ты, Прошенька, распустил я тебя за прежние верные службы, за то, что за спины товарищей никогда не прятался. Долго покрывал воровские речи и что вышло? Перебили партовщики островитян, до сих пор удивляюсь, почему ты вернулся? Мог бы с добытыми мехами сбежать к гишпанцам?!

– Мог бы, – согласился Прохор и стал набивать трубку табаком. – Да не смог! По твоим батогам и кошкам соскучился.

– Думаешь, мне не надоела здешняя жизнь? Еще как надоела, – со вздохом укорил его Баранов. – Весной поведу корабли в Калифорнию. Отправлю туда «Кадьяк» с большой партией, а сам на сысоевой шхуне стану описывать берега и заливы. Послужу еще Отечеству, отличу себя еще одним подвигом!

– «Кадьяк» – это «Мирт», что ли, который у Барабера купил? – Вскинул ожившие глаза Прохор. – Хороший бриг. Меня возьмешь?

– А про тебя, как решат в Охотске и Правлении! Может быть, затребуют на сыск по пропавшей партии и убийствам, может быть, нет. Боюсь я скандала с гишпанцами.

Но весной, задуманная правителем экспедиция никуда не ушла. Среди колошей опять появились признаки к бунту, во время летних промыслов нужно было показать им силу Компании и как можно больше кораблей. Баранов решил промышлять летом среди островов архипелага, а в Калифорнию отправиться осенью. К тому же у него опять разболелась спина. Верные ему тойоны сказали про горячие ключи на Ситхе к югу от крепости. Он побывал там, в тридцати верстах от Ново-Архангельска, полежал в горячей воде и ему полегчало. Поясницами мучились многие служащие, Баранов надумал сделать там лечебницу. К тому же, в тех местах, ближе к Ново-Архангельску, была речка, в которой нерестился лосось. Посылать туда партию без прикрытия корабля опасно, строить еще одно укрепление неподалеку от крепости – накладно, договориться с ситхинцами мирно пользоваться Горячими ключами и нерестовой речкой – невозможно. Но и лечебница была нужна, и рыба необходима.

Лето опять выдалось трудным. Возле одного из островов Ситхинского архипелага разбился тендер «Авось». Все бывшие на нем люди и груз были чудом спасены и не вырезаны тлинкитами. Компанейского транспорта из Охотска не было и если бы на Ситху не приходили американские суда с калифорнийской пшеницей быть бы опять большому голоду. Но с Божьей помощью служащие летовали только впроголодь.

Сысой и Василий с партиями кадьяков и алеутов промышляли среди островов. Кусков на «Кадьяке» прикрывал их и пытался менять у островитян шкуры на компанейский товар. Колотые индейцы, торгуясь и справляясь о ценах, утвержденных Главным правлением директоров в Санкт-Петербурге, смеялись и презрительно язвили. У американцев товар был лучше, цены вдвое, а то и втрое ниже. Переменить их Кусков не мог, оправдывать не умел: только багровел лицом, выслушивая насмешки, сжимал в нитку полные губы, разъяренно наблюдал, как колоши скупают у американцев сибирских горностаев и рязанский холст. На холст меняли свои паевые меха и компанейские промышленные. Проворные бостонцы так наводнили рынок этими товарами, что цены на них снизились.

Долго заниматься бессмысленной меной было невозможно. Оставив на острове вооруженные партии, Кусков отправился на Ситху и вскоре вернулся с главным правителем на борту. «Кадьяк» подходил к американским судам, бойко менявшим свой товар на меха, Баранов, в мундире, при шпаге, через толмача стыдил американцев и требовал, чтобы они покинули Российские воды, а те над его увещеваниями хохотали, поскольку угрожать пушками и силой он не мог, боясь международного скандала. Жалоб по этому поводу писалось много, но Правление компании не могло добиться от правительства разрешения применять силу в подобных случаях.

Не смотря на неудачи торговли, кадьяки и лисьевские алеуты, промышлявшие под прикрытием брига, добыли каланов и котов больше чем прошлым летом в этих же местах. Осенью Баранов снова расхворался, а служащим контрактникам опять пришлось участвовать в междоусобной войне ситхинских и шарлотинских колошей. Едва индейцев замирили они тут же объединились против Ново-Архангельска.

И состояние здоровья главного правителя, и обстановка помешали ему самому участвовать в готовящейся экспедиции. Полулежа возле печки, он строчил письменные инструкции, вызвал к себе Кускова, штурманов Петрова и Булыгина, а так же передовщика Тараканова, чем изрядно удивил Сысоя с Василием и даже Прохора Егорова, хотя у последнего не было надежды попасть в Калифорнию в этом году. Разве только случилось чудо: к осени пришел бы транспорт из Охотска, а с ним решение тамошнего начальства о невиновности передовщика.

Кусков после долгой беседы с правителем сказал Сысою, что он и Васильев идут с ним на «Кадьяке» передовщиками больших партий. Бриг брал на борт девяносто партовщиков из кадьяков, алеутов, чугачей с двадцатью женами и сорок русских контрактников. Такого похода на юг еще не было

– А почему я на «Кадьяке», а не на «Николе»? – возмутился было Сысой.

– Об этом Александра Андреевича спросишь! – неприязненно буркнул Кусков. – Радуйся, что беру тебя, скандалиста. Желающих много.

– Катьку берешь?

– Беру!

– А штурманы, Булыгин с Петровым, своих жен?

Кусков неохотно кивнул и шагнул в сторону, стараясь отвязаться от расспросов

– А Васькину Ульяну с нашими детьми? – Схватил его за рукав Сысой.

– А детей куда? Под подол?

– Наши дети большие, а алеутки с младенцами, да в пути нарожают, им не запретишь. Будут пищать по кубрикам.

Кусков совсем смутился и просипел:

– Говори с главным! – Стряхнул руку передовщика с рукава и ушел по делам дня.

Сысой побежал к правителю. Баранов в шелковой рубахе полулежал в кресле, обложенный пуховыми подушками, круглая голова без парика поблескивала изрядной лысиной, которой правитель стеснялся.

– Андреич, почему на моей шхуне идет Тараканов, а я у Кускова в подручных? – с порога стал возмущаться Сысой. – Шхуну я купил? Я! Карты намалевал? Намалевал!

Баранов кашлянул, осторожно повернулся на другой бок, морщась от претерпеваемой боль.

– Посмотри на таракановскую карту и на свою, – проворчал. – Твоя, с устья Колумбии, будто пяткой писана. И за то, конечно, спасибо. А про твой залив и Сандвичевы острова сверять надо. Ты не картограф, зато передовщик отменный. Тебе и править партией.

– Ну, ладно, тогда, – смиряясь и смущаясь, что попусту беспокоит больного, сбавил пыл Сысой и уже жалобно попросил: – Дозволь нам с Васькой взять Ульку с детьми? Что она здесь, в казарме с тремя-то?..

– Море, шторма, постоянная опасность… – начал было отговаривать его правитель. Снова неуверенно кашлянул. – Впрочем, и здесь не слаще. Ладно, я подумаю, передам через Ивана. Сядь! Все равно хотел с тобой говорить, но про другое… Слушай и запоминай! Это будет не простой поход на южные промыслы. Ни на «Кадьяке», ни на «Николе» нет ни одного иностранца. Никто из чужих не должен знать наших подлинных планов. Для них вы просто промышляете, может быть, ищите новые промысловые угодья. Чириков с Берингом почти на тридцать лет раньше Кука побывали в здешних местах, а нам приходится доказывать свои права даже на архипелаг. А ведь и они, и старые мореходы Бочаров с Измайловым могли быть первыми и южней?! Андриян Толстых жизнь и нажитое богатство положил ради Калифорнии. По слухам, еще до них один гишпанский капитан бывал в русском селении северней устья Колумбии и говорил, что встретил там беглых Чириковских матросов. Слухи, а все же?

– Наверное, так! – озадаченно глядя на правителя, согласился Сысой. – Старовояжные, да и сами, Бочаров с Измайловым, много чего рассказывали.

– Они рассказывали, мы слышали, – со вздохом возвел глаза к потолку Баранов. – А иностранцам подай факт. – Пристально взглянул на Сысоя. – С тайным предписанием прислали нам железные доски, на которых написано литыми литерами «Земля Российского владения». Эти доски надо втайне заложить к полудню от устья Колумбии и отметить на карте точные места. Устье Колумбии мы, похоже, уже потеряли, Швецов видел там американских солдат, пришедших сушей. Не упустить бы Тринидад, да твой, Слободчиковский залив и Новый Альбион до залива Сан-Франциско… Ванечка Кусков все знает, он человек верный, не перечьте ему, во всем прямите. – Недолго сосредоточенно помолчав, Баранов качнул облысевшей головой: – Твоя правда! На Ситхе ничуть не безопасней, чем в морском вояже. Берите с Васькой семьи. Скажешь, я разрешил!

После встречи с правителем Сысой как-то разом смирился с тем, что на «Николе» уйдет Тимофей Тараканов. Он почитал друга за грамотея, по уму не пытался тягаться с ним. Для себя же стал находить много хорошего в том, что пойдет на «Кадьяке» передовщиком и доверенным главного правителя, да еще с семьей, хотя, жаль было шхуну, к которой привык и мог управлять ей, так и не освоив навигационного искусства.

«Святой Никола» под началом Николая Булыгина ушел из Ситхинского залива за день до Покрова. Мореход взял с собой жену Анну. Не желая расставаться даже на не долгое время, супруги были вместе во всех прежних походах. Ульяна жгла старые постели, мыла детей на пороге казармы, поливая водой через решето, чтобы уберечь от хворей и призора. К этому времени Кусков со штурманом Петровым еще только привели бриг в залив после промыслов. Перед дальним походом нужно было вытянуть его на просушку, проконопатить и просмолить днище: Кусков жаловался на течь в трюме.

На снаряжение «Кадьяка» со всеми сборами в поход ушло три недели. На святого Уара Баранов собрал в казарме весь экипаж с партиями. За застольем, через ветхозаветного святого обильно помянули всех некрещеных, за русское дело бившихся, павших, без вести пропавших, усопших от поветрий и дряхлости. О предстоящем пути и его трудностях почти не говорили. Погода не баловала, шторма менялись новыми штормами, служащие и партовщики уповали на помощь Николы Чудотворца, а Сысой с Василием еще и на южные широты, где бывали. Правитель напомнил оговоренное, что если погода не улучшится, не надо искать встречи с «Николой» возле устья Колумбии, но идти прямиком к заливу Тринидад: основные промыслы оттуда к югу. Главный табор устроить в заливе, открытом Сысоем или в Бодего, где промышляли Швецов и Тараканов. Оттуда ходить для промыслов на север и юг.

Всей семьей, как предполагали Сысой с Василием, отправиться в плаванье не удалось, они смогли взять с собой только Ульяну и Федьку. Богдашка остался в школе, Петруха при кузнице по закону и по своему желанию, против которых ни Ульяна, ни мужчины ничего не могли поделать. После Дмитра, еще раз обильно помянув всех усопших и убиенных товарищей, «Кадьяк» вышел в открытое море. Почти противный ветер гнал на него бурливую волну, приходилось часто менять галсы. Измотанные работой, люди часами висели на раскачивавшихся мачтах и реях, работали на равных: россияне и эскимосы: алеуты, кадьяки, чугачи. Хорошо, что на бриге было много людей и можно часто меняться. Через неделю в трюме «Кадьяка» снова открылась течь, перепревшие в ситхинской сырости паруса, то и дело рвались, женщины чинили их, да так часто, что это стало их основной работой в пути. Штурман, морской офицер Ефим Петров и правитель похода Кусков решили, что о встрече с «Николой» в заливе Гравс, не может быть и речи. Не поворачивая к нему, «Кадьяк взял курс на Тринидад и шел так еще месяц.

Погода не улучшалась. Весь ноябрь шторма, после коротких затиший, менялись новыми штормами. По левому борту тянулся крутой скалистый берег, укрыться от волн было негде. Тёмными ночами бриг шел, как слепец: алеуты с кадьяками прислушивались к волнам, не послышится ли накат на камни и скалы. Долгая, мучительная ночь разъяснялась сумерками с редкими звездами, над Береговым хребтом сквозь тучи смущенно розовела заря-зарница, красная девица. Бывало, открывалось солнце, но волнение не утихало. Радостные дни проходят быстро, несчастья переживаются не скоро. Кончался очередной день с надеждой, что следующий будет лучше. Заря темная, вечерняя швея-мастерица, заштопала небесную рану, оставленную скрывшимся солнцем, и снова наступала ночь. Русские служащие, привыкшие к горячей пище, не получали ее неделями, эскимосы приуныли без чая, к которому пристрастились. Пресной воды в бочках оставалось так мало, что приказчик и староста стали выдавать по мерке – чарка в сутки. При дождях экипаж стелил паруса на верхней палубе, собирал небесную влагу и пополнял пустые бочки.

– На Парамона утро красное – быть декабрю ясным! – бормотал Иван Кусков, с надеждой встречая очередной день. Лицо его было почерневшим, осунувшимся, большие нерпичьи глаза щурились в щелки, посеченные множеством морщинок. – Святой Абросим до Рождества праздники – отбросил! – сказал и, не выдержав, чертыхнулся: – Какие праздники в море, при такой погоде?!

Погода не улучшилась и зимним месяцем. Седьмого декабря, на святого Амвросия, при усилившейся течи в трюме потрепанный бриг вошел в залив Тринидад. «Николы» там не было, не было и никакого другого парусника. Сглаженные, ослабевшие волны прошивали залив. Люди селения не решались плыть к кораблю на своих лодчонках, толпились на суше кучками, махали руками, призывая к торгу и мене. Как ни плоха была погода, но отказаться от стоянки не было возможности не только по инструкции правителя: экипаж был измотан непрестанной борьбой с противными ветрами, кончился запас воды, дров не было, хотя горячую пищу готовили не часто.

Измерив глубину, с брига бросили якорь на безопасном расстоянии от берега, на воду спустили большую байдару с пустой березовой бочкой и кое-каким товаром для мены. В мотавшуюся на волне лодку попрыгали партовщики, стали придерживать ее руками и веслами под бортом брига. Последним спустился Иван Кусков. Щеки его обросли густой щетиной, но, по случаю встречи с береговыми «индеанс», он надел мундир коммерции советника, повесил на шею медаль и опоясался шпагой. Балансируя на длинных ногах, поднял руки, принял и усадил рядом жену партовщика-чугача, в прошлом вывезенную из Бодего с партией Тараканова. Она научилась говорить на языке мужа, немного на русском и нужна была Кускову как толмачка.

Сысой в третий раз оказался в этом заливе и все встречи со здешними жителями были мирными. От Швецова с Таракановым, которые бывали здесь чаще и дольше, он тоже не слышал о стычках, но все равно, с беспокойством всматривался, как высадились на сушу люди с байдары. Кускова с толмачкой окружили тамошние «индеанс» и начался торг.

На берегу залива было несколько деревень. Их жители, в отличие от соседей с севера, не покрывались одеялами и плащами, обычно ходили голыми, наряжались только в праздничные дни, обвешиваясь множеством украшений. Их лодки, пригодные для плаваний по рекам, лагунам и заливам были сделаны из красной древесины и кедра. От Тараканова Сысой знал, что дома здесь строят из планок красного дерева, не украшают жилища резьбой как колоши и не убивают рабов в жертву духам жилья.

Иноплеменных рабов здешние жители не держали, вместо них были порабощенные должники из соплеменников, даже из родственников. Равнодушие к близким здесь доводилось до крайности. Не было у них и тойонов, наделенных большой властью, но – богатые и уважаемые соплеменники. Вместо денег тут пользовались раковинами и платили ими за все: за жену, за поминовение родственников, оскорбление и убийство, даже за военные нападения. При распрях и стычках между деревнями, раковины переходили из рук в руки и победитель, обычно, платил больше, чем побежденный, за нанесенный ущерб.

Партовщики, высадив Кускова с толмачкой, при накатах прибоя подгребли к устью ручья, попрыгали в воду и, придерживая байдару стали наполнять бочку водой. Возвращались они, западая между волн, затем байдара болталась под бортом, подскакивая на уровень палубы, но гребцы высадились удачно, выгрузили бочку и снова отправились к ручью. Кусков вернулся на бриг после полудня с посветлевшим лицом, довольный поездкой.

– Не было «Николы», – громко объявил, отряхивая полы мундира, взглянул на Сысоя, кивнул, подзывая к себе. – С Васькой ко мне в каюту для разговора, – приглушенно пробубнил и скрылся за дверью.

Друзья вошли в его каюту под мостиком. Кусков переодевался в повседневную поношенную визитку, которая в колониальном магазине оценивалась впятеро против сюртука толстого сукна.

– Для вас, тоболячки, есть важное государево дело! – Обернулся к вошедшим. – Первую доску мы вынуждены заложить здесь, а не возле Колумбии. Закончится торг, разойдутся люди, вы тайком возьмете у меня ящик, тайком погрузите в байдару, подойдете к мысу. Петров сказал, что он лежит в аккурат под 41 градусом. Зароете доску в приметном месте. Поскольку леса вблизи нет, поищите среди плавника крепкое бревно, вытешете крест и поставите на мысу. От того креста отмерьте шагами до места, где зарыта доска… А пока промажьте жиром байдару, выберите время, когда на палубе не будет любопытных, и заберите железную доску. Она обшита деревом. Если кто высмотрит и будет спрашивать, придумайте, что солгать.

– Что мы продаем здешним? – Почесал густую бороду Василий.

– Большую икону дарим тойону?! Или продаем? – Спохватившись, подсказал Сысой.

– Вот-вот! – Поддержал его Кусков. – Спросят какую, скажите Михайлы Архангела. А то партовщики не в меру любопытны, сами знаете. – И потеплевшим голосом спросил: – Как семья перенесла качку.

– Ульке хоть бы что, – за двоих ответил Сысой. – Федьке качка в радость – крепче спит.

Передовщики промазали жиром и приготовили байдару, Василий, делая вид, что ноша легка, принес железную доску обшитую досками. Тоболяки уложили ее и прихватили малый бочонок под воду. Когда береговые жители, довольные торгом и меной, разошлись по деревням, двое спустили лодку на воду и стали выгребать к мысу. Место, где зарыть доску они нашли быстро, сделали главное дело торопливо, но не были никем не замечены. Затем долго ходили по берегу, выискивая выброшенный прибоем плавник, вытесали крест, поставили на мысу и уже перед сумерками вернулись на бриг. Кусков выспросил, где и как положили доску, втайне или были замечены, записал в журнал и пожаловался:

– Похоже, нас сносит к суше, наверное, якорь волочится по дну. Спасти Бог, выкинет на мель. А ночи здесь темные, не углядишь. Кому-то надо жечь костер на берегу, иначе никак нельзя.

Сысой с Василием обеспокоенно завертели головами, им тоже показалось, что бриг стоит ближе к суше, чем прежде.

– Я своих отправлю, – пробормотал Василий. – Они надежны и ночлег на суше им в радость. Пусть всю ночь жгут костер.

– Пошли! – согласился Кусков. – Но, другой якорь под себя не бросишь, надо отходить от суши завозом и сделать это пока не накрыла темень.

– Придется завозить! – Невольно услышав разговор, подошел к ним Петров. – Берег близок, паруса гнилые, чуть, что не так – выбросит – не снимемся.

На штурмане был плащ поверх простого суконного сюртука. Само собой разумелось, что с якорем будут выгребать русские служащие. Ловкие и юркие в байдарках, эскимосы не умели плавать и, оказавшись в воде, быстро тонули.

– Поднимай всех! – приказал Кусков.

Запасной пятнадцатипудовый якорь удачно погрузили на большую байдару. Она просела как от бочки, наполненной водой, тяжело поднималась и опадала на волнах под бортом, но ее не захлестывало.

– Ума не приложу, как бросить и не перевернуться, - хмыкнул под нос Сысой.

– Пошлю следом другую байдару, не велика беда – искупаетесь. Вытянут!

Без шапок, босые, в одних рубахах, компанейские служащие стали выгребать дальше от суши. За завозным якорем тянулся трос, сдерживая ход байдары. А сумерки становились все гуще, залив накрывала черная, южная ночь. На баке брига виднелись полуголые алеуты, выбиравшие становой якорь. «Кадьяк» медленно продвигался против волн. Кусков дал сигнал бросать завозной якорь. Перекрестившись, пятеро дюжих мужчин приподняли его, но едва сместили к борту, байдара перевернулась и все оказались в воде. Другая байдара была вблизи, мокрые гребцы влезли на нее, подхватили за конец полузатопленную лодку и стали выгребать к бригу. На небе появились первые звезды, корабль черной тенью качал мачтами без парусов, скрипел шпиль. Поднятый якорь поджидал байдару с мокрыми людьми, чтобы все повторилось еще раз. Кусков со штурманом Петровым решили встать на два якоря.

– Однако, не в стужу купаемся, – выстукивая дробь зубами, пробормотал Сысой, – И это хорошо!

Василий с мокрой бородой, свившейся в веревку, только покряхтывал и ежился на ветру, который не был холодным, словно вернулся сырой сентябрь. Всю ночь на берегу горел костер. Бриг стоял на двух якорях. Калана в заливе не было. Кусков снова стал собираться для торга и мены.

– Уходить надо! – посетовал, садясь в байдару. С тоской взглянул на бегущие тучи. – Если «Никола» не придет к полудню – будем сниматься с якорей.

– Течь усиливается! – вслед ему крикнул штурман. – Уже десять партовщиков отчерпывают воду. Даже если завести пластырь, на плаву щель не законопатим.

Мена была не слишком удачной, но мирной. Кусков раздал лучшим людям серебряные медали с надписью «Союзные России», оставил им письмо для Тараканова и Булыгина на случай, если «Никола» придет в залив. После полудня, «Кадьяк выбрал якоря и, часто меняя галсы, вышел в открытое море, где шторм переживать безопасней, чем возле берега.

Русские служащие непрестанно молили Николу об усмирении ветров и штормов, много раз пытались задобрить разбушевавшегося водяного. Алеуты, кадьяки, чугачи делали то же самое на свой лад. Но дул все тот же сильный ветер с северо-запада, шла все та же волна с белым пенистым гребнем. Сысой с мостика внимательно высматривал скалистый берег и узнал вход в свой залив. Штурман приказал спустить часть парусов и бросить плавучий якорь. Сысой с Василием с железной доской и шестью гребцами пошли на байдаре ко входу в залив, но из-за сильного наката волн войти в него не смогли. Бриг, пытаясь удержаться на месте, вынужден был удалиться от берега. Сысой со спутниками вернулся к нему с так и не заложенной доской. О том, чтобы попытаться провести «Кадьяк» в залив при волне не могло быть и речи. Пришлось идти вдоль берега дальше к югу, а там Сысой с Василием и промышлявшие с ними возле Калифорнии эскимосы, разом узнали вход в залив Бодего.

Сысой на «Николе» входил в него почти при такой же погоде. Он встал за штурвал и под началом штурмана привел бриг к тому месту, в котором отстаивалась шхуна. Это был Малый, северный залив, который Баранов назвал заливом Румянцева в честь графа покровителя и ходатая за Компанию. В сравнении с Тринидадом, стоянка была безопасной. Едва был брошен якорь, спущены, сложены и увязаны паруса, измотанные люди попадали, где кто нашел себе место. Бриг плавно покачивался вблизи берега. Видны были временные постройки партии Тимофея Тараканова и только шум отливаемой воды из трюма, напоминал, что борьба за жизнь на плаву продолжается.

– А «Николы» нет! – прозвучал сиплый голос Кускова. Он оброс густой бородой с проседью, морщины глубоко врезались в кожу лица, под глазами набухли мешки, взгляд был умученным. «Непонятно, когда спал! – взглянув на него, посочувствовал Сысой. – День и ночь стоял на мостике вместе со штурманом».

– Похоже, и не было здесь «Николы»! – указал Кускову на берег. Вскинул усталые глаза, зевнул: – Вдруг, здешние индейцы, что знают? – Отоспимся, расспросим, толмачка у нас здешняя.

Кусков улыбнулся в бороду. Он тоже возлагал большие надежды на жену чугача, вывезенную партией Тараканова, от того её муж чуть не лопался от важности. Будучи эскимосами по крови и языку, чугачи по нравам сильно походили на тлинкитов, были так же заносчивы и самоуверенны, так же уродовали лица, вставляя в прорезь кости.

На другой день на облачном небе показалось солнце. Женщины сушили паруса и одежду, компанейские служащие подвели лавтак под место течи, вода просачивалась, но уже не заливала трюм, плотник с матросами и штурман пытались законопатить щели изнутри. Сысой, Василий, главный приказчик Кусков и чугач с женой-толмачкой отправились на байдаре к берегу, к сложенным из камня и покрытым плавником постройкам Тимофея Тараканова и Афанасия Швецова. На их счастье в землянках оказались три женщины с детьми.

Толмачка, радостно, затараторила, женщины перестали опасливо поглядывать на пришельцев, заулыбались, кивая: «Талакани-талакани». Они были уроженцы местного прибрежного племени мивок, как и сама толмачка. Их деревня находилась неподалеку, женщины по какой-то надобности оказались на старом стане. Кусков, Сысой и Василий дали им возможность наговориться о своем, чугач с важным видом присел на корточки, закурил трубку и, задрав нос, наблюдал за женой и ее соплеменницами. Едва стал стихать их радостный щебет, Кусков начал задавать вопросы через толмачку. От нее узнали, что мужья женщин ловят рыбу, а они испугались пришедшего корабля и спрятались: думали, что приплыли испанцы ловить людей племени.

Мужчины вскоре вернулись, затем из деревни пришли другие, все были приветливы и привечали прибывших: «Талакани, талакани!» Так они называли всех партовщиков и русских служащих в память о мирном пребывании Тимофея Тараканова.

Эскимосы заволновались, увидев бобров, кормившихся на воде, стали готовить байдарки к промыслу. За полтора месяца пути не было добыто ни одной шкуры на паи и ни одной туши на еду. Кусков распорядился, чтобы партии промышляли в заливе, передовщиком над всеми поставил Сысоя, остальным русским служащим приказал чинить бриг и таракановские постройки. Между тем, чем дотошней осматривал судно штурман Петров, тем больше находил изъянов и поломок: днище обросло ракушками, мачты расшатались в гнездах, надпалубные постройки прогнили и обветшали. Ремонт предстоял не малый, надо было вытягивать судно на сушу.

Кусков приказал вывезти на берег женщин с детьми для готовки пищи и легких работ. Партовщики на юрких байдарках разошлись по заливу, гоняясь за бобрами. Ветер не стихал, океан гнал волны, которые в бухте сглаживались. Проливные дожди менялись погожими солнечными деньками, какие были редки на Кадьяке и в диковинку на Ситхе. Прошла неделя, «Николы» не было. Калана добывали далеко от стана и не в том количестве, как партии Швецова и Тараканова.

Василий с Сысоем сложили из камней полуземлянку, выше и просторней оставленных Таракановым, накрыли ее плавником и палаткой. Свободного времени у них не было: партии уходили на промысел с рассветом, а возвращались в сумерках, передовщики привозили сухие дрова и питьевую воду, которой не было рядом со станом. Вдали к северу виднелся лес, но до него было больше двадцати верст ходу. Люди ночевали в тепле и сухости, несколько дней все были счастливы и блаженствовали после перенесенных мучений морского вояжа. Но вскоре Ульяна снова начала беспричинно сердиться при возвращении Сысоя, если вблизи стана появлялись обнаженные местные женщины, иногда даже ругалась:

– Стыда меньше, чем у кадьячек: прикроют передок кожицей с ладонь и трясут титьками. А вы, ишь, заводили зенками, кобели старые!

– Какие же мы старые? – ласково глядя на жену, смеялся Василий. – Едва до трех десятков дожили. А Сыска с самого Кадьяка постится постом истинным, блуда не ведая.

– На колошек с разинутыми ртами и на тех пялился. То я не вижу.

– Среди них много красивых, они хозяйки хорошие, и не ревнивы, – Будто сольцой присыпал Сысой рану раздраженной женщины. – Две-три жены у одного мужика мирно меж собой живут. Кабы не уродовали лиц – лучше жен не сыскать.

– Мало тебе кадьякской вешалки? – взорвалась Ульяна. – Кукушка! Бросила ребенка…

– Оговорившись, опомнилась, виновато взглянула на Федьку. Он уже хорошо говорил и кое-что понимал. Подхватила его на руки: – Никому тебя не отдам! – стала ласкать ребенка.

– Опять Сыску за второго мужа держишь! – добродушно укорил жену Василий и смущенно умолк. Оба друга понимали, что Ульяна – основа дому и подлинная мать детей Сысоя.

– Кобеля мне одного хватает! – огрызнулась она, успокаиваясь, но смутив мужа. Он понимал больше сказанного: первый ребенок умер, второй появился по наказанью божьему, а третьего Бог не давал.

Однажды, не вернулись с промыслов из Большого залива Бодего и пропали с двухлючкой чугач с женой-толмачкой. Сначала Сысой подумал, что они отбились от чуницы и заблудились, отправился на их поиски с партией тойона Кыглая и пятью русскими служащими, оторвав их от работ по ремонту брига: партовщики промышляли каланов и мало помогали в поисках. Но с их помощью Сысой обшарил Большой залив и обнаружил следы беглецов возле устья речки. Судя по следам, двое поволоклись в её верховья и понесли байдарку по суше через гору. Половине партовщиков Сысой велел возвращаться на стан, с остальными и с русскими служащими решил продолжать поиск. Они взвалили на плечи байдарки и пошли за передовщиком. За возвышенностью открылся другой большой залив, который, возможно, испанцы считали своим. В нем было так много калана, что сопровождавшие Сысоя партовщики, забыли, зачем они здесь, стали гоняться за бобрами, добывали их легко и много.

Залив тянулся на север. На другой его стороне, на восходе, виднелся горный хребет. Беглецы могли уйти отсюда невесть куда, искать их все равно, что иглу в стоге сена. Понятно было, что они не заблудились, но ушли намеренно. После Чугацкого залива и Ситхи, здешняя теплая зима, всеобщая сытость от дикой природы, а не от трудов, прельщали остаться навсегда. Но Сысой не мог понять, как решилась на побег женщина племени мивок, люди которого жаловались на испанцев и просили у Кускова защиты от них?

Он пошел на байдарке вдоль берега на юг. На мысу взобрался на возвышенность и на другой стороне залива Сан-Франциско, о котором был наслышан, увидел испанскую крепость. Оставив для прикрытия промышлявших партовщиков и русских спутников, Сысой в одиночку переправился на противоположный берег, скрадываясь, греб возле суши до самой ночи, примечая скопления бобров. Переночевал он без огня, а утром увидел небольшую крепость. Она стояла на выдававшемся в залив холмистом полуострове.

Спрятав байдарку, Сысой поднялся на гору и осмотрелся. В бухте против крепости не было ни одного корабля, судя по всему, гарнизон был невелик. Высмотрев, что могло интересовать Кускова, Сысой повернул обратно. Оставленный им отряд к этому времени набил больше сотни каланов. Такая удача давно не баловала партовщиков. Но русских служащих при партии не было, никто из алеутов не знал, где они, а искать их некогда и некому. Надо было шкурить туши, перетаскиваться с байдарками и грузом в Большой Бодего. Сысой, оставив партовщиков на таборе, переволокся один и помчался к сводной партии за помощью.

Добыча была переправлена в лагерь, отряд вернулся на обедневшие промыслы Малого Бодего. Чугач с женой исчезли, не возвращались и пятеро русских служащих. Можно было только гадать, бежали они или были схвачены испанцами. Сысой рассказал Кускову и Петрову, что видел. Они долго рассматривали карту, спорили и сошлись на том, что суша оделяет Бодегу от одного из северных рукавов залива Сан-Франциско, принадлежит ли он испанцам – спорно, поскольку их крепость на южной стороне. А чугача с женкой и служащих могли захватить испанцы.

– Ну, что же?! – Криво усмехнулся Кусков. – Есть повод навестить коменданта и встретиться с беглецами «Юноны». Вдруг и эти там же? Вместе с первыми и таракановскими, захваченными на промыслах, их уже больше десятка.

На старом русском таборе дымили костры из плавника, перекликались дети и женщины, в будничный день, среди Рождественского поста пахло печеной рыбой и мясом. Оправдываясь трудностями похода, передовщики и приказчик привычно сквернились скоромной пищей. Рядом с промысловым станом расположились несколько семей береговых мивок. Их дети, юнцы и отроковицы с распущенными волосами, с кожей цвета нечищеной меди, не носили никакой одежды и только в сырые, прохладные дни, как колоши, накидывали на плечи одеяла из шкур, ими же укрывались по ночам. Женщины и зрелые девушки прикрывались небольшими лоскутками кожи спереди и сзади, некоторые из мужчин носили набедренные повязки из выделанной кожи оленей. На том потребность в одежде у здешних народов заканчивалась.

Эскимосы и колоши тоже не стыдились наготы, одеваясь лишь по необходимости, но годы совместной жизни с компанейскими служащими, проповеди и укоры миссионеров меняли их нравы. Молодые женщины уже не всегда украшали себя татуировками, а если им было жарко в перовой или еврашковой парке, надевали на тело подвязанный по поясу кусок ткани с прорезью для головы. Но оказавшись в теплом краю, среди людей, тяготившихся одеждой, эскимоски сбрасывали с себя рубахи, оставаясь в набедренных повязках, в перовые парки одевались в сырые и прохладные дни, ими же укрывались по ночам. Кусков не перечил им, служащие их не стыдили.

Эскимосы выгружали мясо и добытые меха, передовщики принимали шкуры, откладывая в сторону плохо отмездренные. Эту работу делали компанейские женщины, а здешние, индеанки племени мивок, охотно и бескорыстно помогали им. Ручьев и речек поблизости не было, женщинам и детям приходилось таскать пресную воду. Плавник быстро сожгли и носили дрова издалека. Таковыми были неудобства табора. Но после трудного морского вояжа все радовались тверди под ногами, теплу, ласковому солнцу, сушившему берег между дождливыми днями. Ульяна с Василием помимо компанейских дел взрыхлили несколько грядок. Крестьянский сын с умилением мял в ладони чернозем, нюхал и восторженно чмокал губами, скрытыми густыми усами. А ветер все дул, загибая дымы к восходу. Шумно набегали на берег сглаженные бухтой волны. За мысом бушевал, не мог успокоиться, океан.

Ульяна уложила Федьку, приготовила лежки для себя, мужа и Сысоя.

– Я заночую под байдарой, – начал было отказываться он.

– Ага! С дикаркой под боком?! – съязвила Ульяна. – Увижу, Федьку отберу. Иди, давай! – Кивнула на балаган. – Погрей родную кровь, а то забудет, кто его отец.

Сысой вздохнул, помотал бородой, послушно вполз под кров, лег рядом с Федькой, плотней укрыл его одеялом. По палатке, покрывавшей балаган, застучал дождь и вскоре обрушился ливнем.

– Хорошо-то как?! – услышал шепот Ульяны. – Они с Василием лежали по другую сторону от ребенка. – Декабрь. На Кадьяке стужа, на Ситхе сырость, в Тобольске самые холода и ветры. А тут…

Так думали все. Даже лисьевские алеуты, вывезенные Компанией с родного острова, не могли скрыть восхищения здешними местами, хотя не любили показывать чувств инородцам.

На другой день Сысой, окруженный русскими служащими, подробно рассказывал о своем разведывательном походе. Партовщики, бывшие с ним за волоком, тоже с жаром говорили сородичам о богатствах края, где пропали шестеро с брига и толмачка. Все эскимосы – кадьяки, алеуты, чугачи, желали промышлять там.

Кусков выслушал их, покачал головой и не дал разрешения на промыслы вблизи испанской крепости. От тойонов берегового племени он узнал, что калана много в небольших заливах океанского берега, а дальше к северу, есть большой залив и тамошние жители не охотятся на морского бобра: мех им не нужен, мясо морских животных они не едят. У всех были свои привычки: все жители от Тринидада до здешних индейцев не ели даже китовину, только отапливались и освещались жиром.

«Куда попали? – переговаривались между собой эскимосы и русские служащие. – У здешних народов нет понятия о голоде. Рай, да и только!»

Иван Кусков прислушивался к настроению подначальных людей, водил по сторонам воспаленными от забот глазами, чаще и злей напоминал про испанцев, которых очень боялись береговые индейцы племени мивок. При этом дергался, размахивал руками и суетливо ругал не понятно кого.

– И то, правда! – поддержал его Сысой. – Бырыма не велел ссориться с гишпанцами.

– Не велел! – Кусков пристально взглянул на него умученными глазами, надеясь на поддержку. – Бери половину партовщиков, идти с ними на промыслы к северу, ищи залив, о котором говорят дикие.

– Вдруг это тот, который я нашел в прошлый раз, с Виншипами? – Сысой неуверенно качнул головой и в задумчивости пожал плечами. – В нынешние шторма на байдарках до него не дойти… – Помолчав, стал рассуждать: – Вдоль морского берега ходили много раз: и мы, и бостонцы… Другого залива, ближе того – не видели: разве мелководные лагуны?!

– Издали, с кораблей, разве все усмотришь? – вскрикнул Кусков. Скрипнул зубами, взял себя в руки, оправдался спокойней: – Мне надо бриг чинить, пока он вовсе не сгнил. – Опустил глаза, стал терпеливо объяснять. – В Бодеге бобра мало, в Сан-Франциско – много, но это чужой залив, ссориться с гишпанцами не велено, а вернуться без добычи нельзя: свои же партовщики взбунтуются. Ничего не остается, как искать новые кормовые места. – Помолчал, сосредоточенно глядя под ноги, вскинул глаза на Сысоя, и приказал твердым голосом. – Поведешь лучшую половину байдарочников вдоль морского берега. Если не найдешь залива ближе и доберешься до своего, а промысел будет удачный, готовь место для главного табора. – Мы будем стоять здесь, промышлять и ремонтироваться, – перевел взгляд на Василия. – Ну, а ты, – кивнул ему, – останешься передовщиком и добудешь здесь, что Бог даст по грехам нашим. – И снова Сысою. – Если пойдем обратно, никак не разминемся. Но, на всякий случай, поставь большой крест у входа в залив.

Привычно простившись с Васильевыми и Федькой, Сысой загрузил большую байдару обычным снаряжением, паем муки, китовым жиром, и в окружении двухлючек стал выгребать к выходу из залива. Едва они вышли в открытое море – прежнее волнение показалось забавой: пенясь крутыми гребнями, морские волны с грохотом разбивались о скалы. Никакого промысла возле них не могло быть. Выгрести против волн на большой байдаре было невозможно, две двухлючки взяли ее на буксиры. Сысой греб изо всех сил, стараясь взбираться скулой лодки на волны, оглядывался на алеутов в двухлючках. В камлайках и обтяжках из сивучьих кишок они выглядели одним целым со своими байдарками и походили на больших рыб или маленьких китов. Пенистые гребни накрывали их с головами, байдарки прошивали волны и упрямо продвигались вперед.

После полудня партовщики едва высмотрели место, где можно высадиться на сушу. Сысой не хотел рисковать ночлегом в море при такой волне. Не без труда, но его люди высадились, все живы, как бакланы просидели на скалах до утра, затем снова вышли в море. С трудом продвигаясь против крутого, местами отвесного берега, добытчики дошли до мыса, защищавшего от прямых накатов волн. На этот раз они переночевали у костров, иначе не было возможности продолжать плаванье, возле огня просушили промокшие байдарки и смазали их жиром. За мысом волны были еще выше и круче. Ни рыбы, ни морского зверя добыть не удавалось. Эскимосы голодали без своей природной пищи. Хлеба и каш они ели вчетверо меньше русских служащих, как приправу к мясу и рыбе. Двое суток люди просидели, ожидая перемены ветра, неохотно жевали лепешки из муки передовщика, и, доев её, вынуждены были повернуть в обратную сторону.

Партия вошла в Малый Бодего. Сысой в лодке откинулся на спину, суставы рук ломило от перенапряжения, болела поясница, пологие, сглаженные волны залива степенно поднимали и опускали байдару. Отдохнув, передовщик снова взялся за весла, в то время как его неутомимые спутники уже выгребали к табору. Завидев на воде вернувшийся отряд, к кромке прилива вышел Кусков в не опоясанной камчатой рубахе, перекрестился и трижды поклонился на восход. Ветер трепал его одежку, вздувал пузырь на спине.

– Не дал Бог пути! – Сысой виновато скривил рот в мокрой бороде, выбираясь из лодки, предоставив встречавшим его людям вытягивать её на песок. – Чудом живые вернулись! – Повинно раскинул руки и закосолапил к землянке будто чужими, отсиженными ногами.

Кусков хмуро покивал и двинулся за ним следом.

– Ладно, хоть живы! – Смахнул с лица соленые брызги: – И «Николы» до сих пор нет. Как-то все не так… Не пойму, то ли я против Бога погрешил, то ли дело наше Ему не угодно? Ведь ты бывал зимой в этих местах, что думаешь?

– Здесь я был летом, а зимовал на острове. Дожди там шли куда как чаще, будто кто сверху из ведра лил, но таких штормов не было.

– Как думаешь? К чему бы?

– Един Бог знает! – Перекрестился Сысой. – На Ситхе сперва все ладилось: землю купили под крепость, с тойонами братались. А после, сам знаешь! – Вздохнул, устало передернул плечами.

– Вдруг, нынешние трудности к будущим удачам?! Испытует Господь! – Мотнул головой Кусков, отгоняя плохие мысли: – А Васькины партовщики, самовольно переволоклись в гишпанские воды, в северный рукав Сан-Франциско, и за три дня добыли без малого четыре сотни шкур. Грешим против указов Александра Андреевича... Вот ведь! Наладим бриг, навещу коменданта крепости. Вдруг договоримся о совместном промысле, хлеба купим?! Афоня Швецов покупал?! А пока, по нужде, придется тайно промышлять в чужих водах, в Бодегах зверя совсем мало.

То ли бриг был настолько разбит прежними службами, то ли команда плотника не спешила спускать его на воду, но чинили его до самой весны. Шхуна «Никола» так и не пришла. Зимой не голодали, хотя запас муки кончился после Рождества. Мяса, рыбы, природной еды эскимосов было в изобилии. Люди племени мивок, опасаясь испанцев, старались держаться ближе к пришельцам, рядом с табором собралось целое селение. От них русские служащие узнали о многих съедобных фруктах и растениях, которые росли сами по себе, о кедровых орехах больше сибирских, которыми они запасались. По известным для мивоков временам, они уходили куда-то на северо-восток и приносили много постной еды – желудей, корней, орехов, мололи их и охотно снабжали русских служащих.

Легкая жизнь индейцев располагала к лени и беззаботности, что было по душе компанейским эскимосам. Здешние мужики не препятствовали связям партовщиков со своими женщинами, если они были свободны. Эскимосы стали обзаводиться местными женками, для этого достаточно было обоюдного согласия. Но легкая, беззаботная жизнь все больше и больше настораживала Ивана Кускова. Его жена, Екатерина, быстро научилась говорить с мивоками, была всегда весела и окружена толпой восторженных почитателей. Индейцы ходили за ней толпами, спрашивали всяких советов, а лицо ее мужа с каждым днем становилось всё мрачней и озабоченней, он видел, как расслабляет и затягивает здешняя сладкая ленность. Даже русские служащие могли здесь часами бездельничать, лежа под солнцем, за работы брались неохотно и быстро уставали. Кусков ругал лодырей, поторапливал, но эскимосы подчинялись ему неохотно и если бы не их природная страсть к добыче морского зверя, наверное, целыми днями пели бы и плясали, как здешние жители.

Ульяна просыпалась рано, готовила еду, на ее грядках быстро росли привезенные с Кадьяка семена репы и капусты. Женщины-эскимоски тоже, худо бедно посадили семена картошки, вывезенные из Сибири, хотя до сбора урожая предполагалось вернуться на Ситху.

– Пусть достанется здешним людям, – беззаботно смеялись, – нам мивоки много помогали.

Явное желание большинства партовщиков и служащих остаться в этом краю, пугало Кускова. Пугали огороды и грядки.

– Грешным делом, никому уже верю! – с опаской признался Сысою с Василием. – Хотел идти к Тринидаду искать «Николу». Боюсь! Оставлю здесь людей и обратно уже не заберу. Не пойдут! Порой бес нашептывает на вас и даже на Катьку: вдруг не захотите возвращаться.

– Ну, уж! – Обиженно затряс бородой Василий.

– К гишпанцам в плен не пойдем! – хмыкнул Сысой.

Но Кусков продолжил жаловаться:

– Морского офицера Петрова, при его хорошем компанейском жалованье, не узнаю, – рассерженно чертыхнулся, – и думаю про него всякое: бес подначивает… Надо идти к зюйду, навестить коменданта Сан-Франциско, узнать о беглецах и пленных. А как? Боюсь оставить судно, чтобы свои же служащие изменнически не предали его в руки крейсирующего неприятеля.

Василий от его слов громко закашлял, будто подавился слюной.

– Что? Не может быть? – в упор спросил Кусков и пристально уставился на него большими нерпичьими глазами.

Сысой с Василием смутились, крепкой веры в своих людей у них не было. Они тоже с опаской примечали, как ведут себя, о чем говорят их партовщики и русские служащие. Но вскоре произошел несчастный случай, немного успокоивший Кускова. Семнадцать партовщиков из партии Васильева самовольно отделившись от спутников в Большом Бодего, переволоклись в залив Сан-Франциско. Там они были замечены испанскими солдатами и обстреляны: четверо убиты, двое ранены. Бросив товарищей, и не отвечая на выстрелы, остальные бежали к Бодеге.

И опять Кусков ломал голову: было ли это преднамеренное бегство к испанцам, встреченное огнем или случайность, по которой партовщики наткнулись на солдат. Так или иначе, стрельба слегка образумила самых ненадежных людишек. Богатая добыча бобров в чужих водах продолжалась, но прекратились разговоры о том, что лучшие в мире охотники на морского зверя могут быть приняты испанцами с великими почестями.

Между тем в апреле установилось лето, а в июне на грядках Ульяны выросли капуста и репа невиданной величины. Женщины убрали урожай полупудовой репы. Кадьячки выкопали картофель – по ведру с каждой посаженной. Все радовались, восхищались здешней землей и снова засадили её. Настроения русских людей и партовщиков опять повергали Кускова в глубокое уныние. К августу было добыто 1866 взрослых каланов и кашлоков,* ( пестунов калана? ) 476 медведков*( детенышей калана? ), 423 котика. Добыча слегка оправдывала поход, хотя многие задачи, поставленные Барановым, не были выполнены.

Кусков приказал готовиться к возвращению на Ситху. Партовщики и служащие явно приуныли. Те, что обзавелись женками, сманить их за собой не могли: то ли бежавшая толмачка наговорила ужасов про северные земли, где всегда голодно, сыро и холодно или семейные понятия мивоков ставили пришлых мужей в положение случайных сожителей и дети от них принадлежали только их племени.

Оставив Бодегу 18 августа, «Кадьяк» так и не зашел в открытый Сысоем залив. Начальник экспедиции Иван Кусков старательно высматривал берег, надеясь найти хотя бы обломки «Николы». В устье Колумбии он хотел сделать остановку, чтобы выспросить о шхуне американцев и местных индейцев, но ветер и шторма, не прекращавшиеся весь год, не позволили задержаться и там.

Бриг «Кадьяк» вернулся в Ново-Архангельск 4 октября, на сорок девятый день после выхода из Бодего. Не жаловал экспедицию святой Никола, туда и обратно шли против встречных ветров. И все же дошли. Радоваться бы удаче, но беспросветное небо над заливом было затянуто серыми тучами, моросил холодный дождь. Уныло выглядела подновленная крепость, измотанными и печальными были лица партовщиков и промышленных.

– Слава Тебе, Господи! – Размашисто перекрестился Кусков, напомнив, что Бог милостив к экипажу, пусть с потерями, но вернувшемуся из таких штормов. – На баке! Салютуй флагу!

Громыхнула пушка холостым зарядом, пороховой дым веретеном прошелся над водой и унесся редеющим облаком. С батареи на кекуре в низкое небо взметнулся грибок ответного выстрела. Словно очнувшись от наваждения, закрестились русские служащие, кланяясь на береговой крест. Партовщики стали плясать в честь прибытия: алеуты на баке, кадьяки возле грота, чугачи извивались и махали руками на корме.

Бриг бросил якорь и встал на знакомом рейде. Дров на нем не было, питьевая вода заканчивалась. Глядя на пляски партовщиков, повеселели лица русских служащих. После сырого трюма и корабельной тесноты их ожидала просторная и теплая казарма, сухая одежда, горячая еда и чай, возможно, сладкий с гавайским или американским сахаром.

В бухте, под флагом Российско-американской компании, стояла знакомая всем баркентина «Юнона», у причала был пришвартован шлюп под андреевским флагом, явно готовившийся к походу: матросы в военной форме бросали любопытные взгляды на прибывший, потрепанный штормами компанейский бриг, но продолжали суетливо бегать по кораблю. По сходням с мешками на плечах вереницей ходили эскимосы и русские служащие, наметанному глазу было понятно, что грузят меха. Кусков приказал спустить за борт большую байдару с пустой бочкой из-под питьевой воды, посадил в нее передовщиков и тойонов, женщин с детьми, сам сел последним и крикнул штурману, свесившемуся с мостика:

– Тут же отправим воду и дрова!

В суконном плаще и шляпе поверх парика байдару поджидал на причале главный правитель колоний.

– Слава, те, Господи! Вернулись! – Обнял Кускова. – А я уже не знал, что и думать! Все живы? – Вскинул глаза с припухшими веками.

– Шестеро бежали, четверо убиты, двоих, раненых гишпанцы взяли в плен. Не знаю, выжили ли там, – со вздохом ответил Кусков, повинно опуская глаза.

– Я боялся, не было бы хуже! – тоже со вздохом признался Баранов и перекрестился, скинув шляпу. – Ладно, позже все расскажете.

– Моим людям, на бриге надо отправить воды и дров?! – Кусков кивком указал на байдару с бочкой. Возле нее терпеливо переминались высадившиеся передовщики и женщины с детьми.

– Распорядись! – приказал Баранов, словно из-под земли явившемуся приказчику. – И пошли рому по две чарки. – Махнул рукой, подзывая передовщиков и тойонов. – Баб с детишками устроите на нижнем этаже, – указал на свой дом на кекуре, – и поднимайтесь ко мне, для разговора. – Он обернулся, и тяжело, в раскачку, пошел вверх по склону горы.

Кусков, шагая за ним, спросил на ходу:

– «Никола» вернулся?

– Разбился «Никола» еще первого ноября, на кузьминки! – неохотно ответил правитель. – Летом капитан Браун с «Лидии», привез спасшегося партовщика, выкупил из рабства возле Колумбии. Про остальных мало известно, – ниже опустив голову, пробормотал Баранов и подхватил высокую шляпу, сползавшую на нос. – Вдруг и живы, да искать нет возможности: Россия заключила мир с Францией и теперь воюет с Англией. – Неприязненно мотнул головой в сторону пришвартованного шлюпа под военно-морским флагом. – Капитана Головнина пленили возле Кейптауна. Он в бурю самовольно бежал, известил меня, что англичане в Кантоне готовят крейсер против наших колоний. Я умалял его остаться здесь на зимовку: все-таки двадцать пушек… Ни в какую! Уверяет, что этой зимой крейсерства не будет.

– Отправь жалобу! – неприязненно рыкнул Кусков.

– Какой в том прок? – с болью воскликнул Баранов. – Морское ведомство все равно оправдает своего офицера. – Помолчав, буркнул: – Будто не писал…

Василий ушел в запасной магазин за пайком. Сысой привел Ульяну с Федькой на прежнее место в верхнюю казарму, в лица пахнуло теплом. В поварне стоял котел с кипятком. Прибывшие облепили горячую печку, начали сушить одежду. В казарму прибежали Петруха с Богдашкой. Ульяна со слезами на глазах стала ласкать их и расспрашивать. Пришел Василий с чаем, мукой и рисом, с видом исполненного долга выложил все на нары. Сысой принес несколько охапок полусырых дров, подкинул в топку. Оба друга обняли Петруху с Богдашкой, оставив детей Ульяне, натощак собрались на этаж правителя.

– Вы уж, не пейте много! – попросила Ульяна, как квошка цыплят прижимая к бокам Петруху и Богдашку с Федькой. – День постный, грех!

– Мы на походе! – улыбнулся Сысой, с сочувствием вглядываясь в ее изможденные сине-зеленые глаза под округлыми бровями в цвет царских червонцев.

Василий послушно закивал:

– Ладно, ладно! Дел много.

Караульный без расспросов пропустил передовщиков на второй этаж. Баранов и Кусков сидели за столом, здесь были два ситхинских приказчика и кусковская Катерина, успевшая привести себя в порядок после морского вояжа. Вместо того, чтобы расспрашивать о путешествии и промысле, Баранов жаловался унылым дребезжащим голосом, будто в чем-то оправдывался:

– Нынче не голодаем! Отправлял «Неву» с лейтенантом Гагемейстером зимовать на Гавайи. Так он летом вернулся и привез всякой снеди больше чем ты прошлый год, - с печальной улыбкой кивнул Сысою. – «Юнона» сходила на Камчатку, обернулась с припасом и товарами.

– Крикуны и дебоширы опять здесь? – насмешливо спросил Сысой, имея в виду морских офицеров Хвостова и Давыдова.

– Остались там, слава Богу! Я поставил на «Юнону» Банземана. С бостонцами спокойней, чем с офицерами… Ну, рассказывайте! – Передернул широкими плечами, словно стряхнул груз забот, распрямил спину, веселей взглянул на старовояжных служащих.

Кусков стал отчитываться о выполненных и невыполненных делах, о добыче. Баранов качал головой:

– Не густо за год-то! Бывало, на архипелаге больше добывали, а здешний калан лучше.

– Что Бог дал! – Развел руками Кусков. – И то, большей частью промышляли воровски в гишпанских водах. Грех, но иначе вернулись бы ни с чем.

– Рисковали! – поправив пятерней парик, согласился правитель.

Тем временем жена Баранова, Анна Григорьевна, крещеная тлинкитка, одетая российской дворянкой, с помощью Катерины и колошской девки с не уродованным лицом, выставляла на стол чарки, лепешки, соленую сельдь.

– Места райские, тамошний народ – не скандальный, огненного оружия не имеет, ждет от нас помощи, – продолжал рассказывать Кусков, водя глазами по столу. – При постоянном селении и партовщики бы жили, а то ведь разбегаются. Наши, русские, того хуже: иной раз боялся – все сбегут, один останусь на бриге, ну, а корабль отберут крейсирующие гишпанцы.

Баранов кивал, как показалось Сысою, равнодушно слушая о богатстве калифорнийской земли. «Ой ты, раю, мой раю, прекрасный мой раю!» – пробормотал слова старинной песни, вздохнул и поднял чарку. Выпив первую во славу Божью, крякнул, закусил блином, разговорился:

– Гагемейстер привез новые поклоны от гавайского короля Тамеа, предложение торговать. Тот Томеа сулит нам землю под селение на своем острове. Обзавестись бы колониями на Сандвичевых островах да в Калифорнии и могли бы снабжать хлебом не только себя, но Камчатку и Охотск, а может быть всю Сибирь до Лены. Все так! Только поселения должны быть казенными, государевыми. Благодетель наш, граф Румянцев докладывал о том, – Баранов многозначительно поднял перст, – царь обнадежил монаршим покровительством, но велел заводить поселения Компанейские, не государевы. А случись война, как сейчас, что мы сможем супротив аглицкого флота? Передавят, как мух… Бедный Тимошка Тараканов?! – вспомнил служащего. – Здесь, на Ситхе пленили, мучили, возле Калифорнии американец бросил, – привезли! Что с ним теперь, един Господь знает. Судьба! – Поднял вторую чарку: – За помин пить не будем, вдруг живые!

Выпили молча, долго сидели, не разговаривая, закусывали, насыщались после холодного корабельного пайка.

– На прошение ответ пришел? – нарушил затяготившую тишину Сысой. – Нет нужды плыть в Охотск, чтобы продлить контракт?

– Пришел! – не поднимая глаз, скривил губы Баранов. – Государственный совет снова отклонил нашу просьбу, ссылаясь на обязанность всех податных отбывать повинность, рекрутчину, платить налоги, являться незамедлительно по первому требованию начальствующих к месту первоначального проживания. Народ есть достояние государства! – Ткнул в потолок перстом.

– А кто такие – государство? – спросил Сысой.

Василий пожал широкими плечами и фукнул сквозь усы:

– Кто?

– И вы туда же, что Прошка? Что за молодежь пошла?! Мы в ваши годы таких вопросов не задавали даже самим себе, почитая за честь служить империи.

– И что? Вышлешь нас в Охотск?

– С кем останусь? Если высылать по закону, надо выпроводить половину верных людей. Который год прошу себе замену – все только обещают. А без меня, вас силком, не заберут?!

– А Прошка Егоров где? Неужели выслал для сыска и суда?

– Выслал! – язвительно усмехнулся правитель. – В Озерский редут, за пятнадцать верст. А то ведь плешь проел: в России за такие речи на каторге держат, а тут этот Головнин, всем недоволен, все высматривает, выспрашивает. Спаси Бог, Прошка бы с ним разговорился… А стрелок он верный, заслуженный, да и много чего с ним пережито еще до монополии.

– Что за редут?

– За горой при нерестовой речке по уговору с колошами поставили избу с тыном, а у Горячих ключей – два балагана. Тамошняя вода хорошо помогает от хворей. Не только я, уже десятка полтора больных исцелились, – медленно и рассеянно выговаривая слова, ответил Баранов и вдруг, вскинув умные насмешливые глаза, в упор взглянул на Кускова: – От Резанова сбежали только двое русских служащих и прусак, хотя под началом Хвостова служба была адской, а от тебя пятеро… – И тут же со вздохами поправился: – Хотя, от него только удалось сбежать троим, а пытались многие.

Правитель не вспомнил о беглом чугаче и четверых убитых партовщиках, почему-то размышляя только о своих. Видимо Кусков сам об этом много думал, поэтому ответил без запинки:

– На «Юноне» мало что знали о Калифорнии, да и стояли на рейде против гишпанский крепости. Американцы и прусак просили отпустить, но Резанов обманул их и держал на острове под охраной. А мои шли в Калифорнию наслышанными от видальцев и бывальцев. Да на мивоков нагляделись, у которых нет понятия о голоде.

Глава 4

На этот раз задружная семья Васильевых-Слободчиковых устроилась на Ситхе со многими удобствами, которых не было прежде. Сысой с Василием втягивались в обыденные службы за компанейскую плату и компанейский пай: рубль в день, пуд муки на человека в месяц, крупы, сахар или патока, табак, полфунта чая, чарка рома по праздникам… Петруха уходил в кузницу по сигналу колокола, возвращался как все работные и служащие. Он имел свой пай и жалованье. Богдашка дневал и ночевал в школе, часто прибегал в казарму навестить мать и всякий раз, прощаясь с сыном, Ульяна тайком плакала. Федька увязывался за названным братцем, с увлечением учился грамоте и был равнодушен к оружию, сколько не внушали ему отец и дядька, что без воинского искусства в колониях не выжить.

А у Сысоя была беда, которой он ни с кем не делился: в снах покойная жена ласкала его с такими буйными страстями, будто с того света воздавала за все обделенное в совместной жизни. Он просыпался дурной, взъерошенный, начинал с вожделением посматривать на колошек с изуродованными лицами. Дети были устроены, Федька по отцу не скучал и Сысой в отчаянье побежал к правителю.

– Вдруг, какой вояж на Кадьяк? Отправь хоть простым матросом. Отслужу на совесть.

– Знаю, что отслужишь, но за какой надобностью тебе Кадьяк?

– Не на постоянные службы: мне надо в Калифорнию, как ты обещал, – жалостливо канючил Сысой. – Женку свою отловить бы и привезти. Сил нет терпеть соблазны бесовские. – И признался: – Богоданная покойница снится, ласками изводит: то ли зовет, то ли мучается, что была холодна при жизни. Ни свечки, ни молитвы не помогают.

– Понимаю! – хохотнул правитель. – По-хорошему надо бы отправить туда на зимовку «Юнону», а то гниет при здешней сырости, но не могу этого сделать из-за нынешней опасности колошского бунта и аглицкого крейсирования. Хотя… На Кадьяк, Афогнак и по Кенайским редутам надо послать хлебный пай. Там нынче голодней, чем у нас.

К текущей Ситхинской зиме Ново-Архангельская крепость была подготовлена лучше, чем к любой из прежних. Опасности и работ было не меньше, но от голода спасали американские торговцы. С хорошим товаром они за полгода обходили Южную Америку, контрабандно торговали в Калифорнии, грузились там пшеницей, маслом, солью, затем отстаивались в Ситхинском заливе. Здесь американцы ремонтировались, продавали пшеницу, сахар, масло, ром и с мехами в трюмах шли в Кантон – торговую колонию в Китае. Оттуда они возвращались на Ситху с чаем и тканями, все прочней привязываясь к Русской Америке, как посредники и снабженцы.

Калифорнийскую и чилийскую пшеницу, привезенную американцами и англичанами по ценам вдвое-втрое выше компанейских, на Ситхе мололи ручными мельницами и мутовками, поставленными на ручьях, выпекали хлеб из белой муки грубого помола. Промышленные не голодали, но просили ржи, которая присылалась компанейскими судами с большими перебоями. Русские служащие спрашивали у американцев про рожь: неужели не растет в Северных Штатах? Бостонцы плутовато посмеивались: на севере рожь вызревала даже на бросовых землях, была дешевле пшеницы и кукурузы, но грузиться ей для Аляски им было не выгодно.

Правитель не обманул надежд Сысоя. Другим отделам Компании не хватало муки, которая была в избытке на Ситхе. …На свой страх и риск Баранов велел загрузить «Юнону» продуктами и под началом Христофора Банземана отправил баркентину по факториям Кадьякского отдела. Помощником капитана шел малоопытный штурманский ученик креол Алексей Кондаков, Сысой – приказчиком.

Русый прусак американского гражданства прибыл в колонии в рабочей блузе, а здесь приоделся в канифасную рубаху грубого китайского шелка и сюртук тонкого сукна. По внешнему виду он почти не отличался от русского служащего, уже бегло, хоть и шепеляво, общался с компанейскими контрактниками. После вояжа на «Николе» Сысой редко встречался с ним. Банземан сдержанно заулыбался, узнав старовояжного спутника, а тот, радуясь, что отправляется на Кадьяк, полез обниматься, чему мореход не показывал радости. Но оба были довольны, что в новый поход идут вместе, поскольку знали чего ждать друг от друга. Банземан был чисто выбрит, но в море стал обрастать щетиной, как это принято у матросов.

Волнение и ветер вынудили «Юнону» взять курс на Кенайский залив, чтобы доставить груз в Никольский редут, который Сысой помнил еще крепостью артели купца Лебедева-Ласточкина. Управлять баркентиной было сложней, чем шхуной. Кроме своих матросов из креолов и алеутов Баранов нанял американцев, шумных, задиристых и непочтительных к старшим чинам, но благодаря им, умело работавшим на прямых парусах фок-мачты, «Юнона» при противных ветрах, вошла в Кенайский залив мимо мыса, на который в давние годы, при таком же ветре, был выброшен компанейский галиот.

Разгрузившись в Никольском, баркентина навестила Александровский и Воскресенский редуты. Сысой стоял на штурвале, правил алеутами, на якорных стоянках отгружал по описи оговоренное количество мешков и бочек. При успокаивающемся волнении Банземан повел «Юнону» на остров Афогнак с часовней, построенной старовояжными служащими, и только после этого взял курс на Кадьяк, в Павловскую бухту. Как и в прошлом походе никакого разлада с капитаном у Сысоя не было. И только когда «Юнона» стала подходить к устью Сапожниковской речки он, к неудовольствию Банземана, попросил спустить за борт байдарку, чтобы плыть на факторию. Осторожный прусак велел сбросить паруса в виду устья речки, и потребовал у приказчика письменную расписку, что тот покидает судно по своему разумению.

При средней волне, Сысой привычно выгреб к устью, вытянул байдарку на сушу, вылил воду из сапог и босиком подошел к могилам. Кресты стояли дружно и уныло клонясь друг к другу. На подновленном перед отъездом крестике младенца Васильевых все так же сиротливо висела обветренная игрушка. Вдали виднелась знакомая изба, над трубой метался на ветру дымок. Сысой опустился на колени, перекрестив, обнял холмик, приветствуя богоданную жену, потом Филиппа. Спросил, как им здесь, вдвоем? И даже втроем. И сам же ответил: конечно, лучше, чем поодиночке. Обернулся к морю. «Юнона» болталась на рейде на одних брамселях. Упрямый прусак ждал приказчика, хотя Сысой убеждал его идти к крепости и собирался выгребать туда на байдарке.

Еще раз, торопливо обняв могилы, он обошел их три раза, перекрестился, откланялся, сел в байдарку среди мелководья устья, протолкнувшись, оседлал волну, стал выгребать к судну и был поднят на борт изрядно промокшим и продрогшим.

– Ну, и что не шел своим курсом? – с виноватым видом упрекнул капитана. – Я бы подсушился в избе и прибыл на байдарке. Путь знакомый и отмерянный.

– Я ждать тебя, не говорить голодным, злым, где мука?

– Ждать так ждать! – проворчал приказчик и пошел сушиться.

«Юнона», салютуя флагу на батарее, вошла в бухту и бросила якорь на рейде против Павловской крепости. На берег стекался народ, судно с провизией ждали. С него спустили на воду байдару и приказчик со штурманским учеником стали выгребать к причалу. Еще не высадившись на берег, Сысой издали узнал Агапу. Рядом с ней, плечо к плечу, в плохонькой одежонке, стоял знакомый каюр Федька. Едва Сысой выпрыгнул из байдары, он пропал с глаз, а Агапа, узнав венчанного мужа, запрыгала как молодая козочка. Приказчик рассеянно откланялся управляющему, подал письма от Баранова и отписки по кормам, что-то невпопад отвечал и говорил, косясь на Агапу, всей своей плотью чувствуя ее близость.

– Вот же стерва! – пробормотал в бороду, ласково оглядывая женку. На удивленный взгляд управляющего оговорился: – К причалу подойти не сможем, дай людей и байдары.

Тот, пошелестев бумагами, посопел и виновато взглянул на приказчика:

– Нет у меня возможности доставить компанейский пай по береговым факториям. Вы уж сами развезите Христа ради?! А я приму груз только на крепость.

Сысой, смутно расслышав сказанное, кивнул и шагнул к Агапе.

– Бадада! – радостно проурчала она и двумя руками огладила его бороду.

От причала к «Юноне» отошли две большие байдары. В одной из них Сысой заметил каюра Федьку, смущенно прятавшегося за спинами работных. Он усадил в свою лодку Агапу, все так же восторженно щурившую глаза. Три байдары подошли к борту прибывшего судна. Отправив к причалу первую партию груза, Сысой подхватил под руку, нетерпеливо перебиравшую босыми ногами женку, повлек ее в каюту, заперся изнутри и сорвал с нее парку. Никакой другой одежды под ней не было. Он прижал к себе извивавшуюся, похохатывавшую женщину и остро почувствовал, как отпускает томившая душу тоска.

Едва отдышался – в дверь застучал Банземан.

– Груз давай! Ждут люди!

– Так быстро вернулись?! – удивленно пробормотал Сысой и стал торопливо одеваться.

– Лежи здесь! Никуда не уходи! – приказал женке.

На палубе он показал, какие мешки и бочки выгружать, пересчитал, записал. Работные крепости и матросы стали грузить байдары. Приказчик опять закрылся в каюте, оставив груз под надзор капитана. И снова тот нежданно рано стал колотить в запертую дверь. Сысой опоясался, выбежал на палубу, стал руководить разгрузкой и погрузкой, при этом все думал: «Бесовщина и только! С Феклой после разлуки все было по-другому: близость как молитва, умиление, и любование. С этой нет ничего такого, однако, как влечет, стерва?! Невозможно насытится!»

Не без помощи капитана и штурманского ученика у распаленного страстями приказчика хватило ума, все пересчитать и записать. С последней байдарой он опять высадился на берег, взял отписки управляющего и вернулся с работными людьми крепости, среди которых был Федька-каюр. Они поднялись на борт и вытянули за собой лодки. Банземан, узнав, что придется идти по факториям, со вздохом поморщился. При нынешнем ветре удобней было разгрузиться сначала в Карлукском редуте, который был недалеко от Афогнака, в Игакской, Трехвсятительской, Алитакской артелях и уже потом в Павловской крепости, от которой уже возвращаться на Ситху.

Сысой, об этом не думал, перекрестившись концу дела, он опять скрылся в каюте. Матросы затопали башмаками по палубе, стали выбирать якорь. Агапа услышала и поняла, что судно готовится к походу, вскрикнула, как змея вывернулась из-под мужа, подхватила парку и с воплем выскочила на палубу. Сысой услышал, как Федька что-то выговорил ей по-кадьякски и она с прежней плутоватой улыбкой, вразвалочку вернулась, волоча за собой одежку.

– Ну и стерва! – ласково выбранился Сысой. – Я же говорил, что пойдем вдоль берега, потом вернемся. – Равнодушно разглядывая крепкое тело эскимоски, с сочувствием спросил: – Что? Не хочешь бросать свой Чиниак?

– Не хочу! – почти чисто по-русски выговорила она, все так же ласково и игриво улыбаясь, прилегла рядом.

– А ты, никак брюхата? – мозолистой рукой Сысой погладил её по округлившемуся животу. – Только сейчас заметил. Или отъелась на компанейских харчах в поварне.

Агапа захохотала и захлопала по животу ладошками.

– Сына отобрал? Другого не дам! – пролепетала без злости и упрека.

Удивить или рассердить этим Сысоя она не могла. Он много лет прослужил на Кадьяке и хорошо знал здешние обычаи. У кадьяков отцы не имели никаких прав на своих детей. Жизнь с русскими служащими и проповеди миссионеров, постепенно меняли местные нравы и все же, по кадьякским понятиям, он украл ребенка у Чиниакского жила. Правда, добродушная Агапа не осуждала его.

Доставив грузы факториям кадьякского отдела, через две недели «Юнона» вернулась в Павловскую бухту. К этому времени Сысой даже устал от своей знойной женки. Он не обманывал её, сказал, что возвращается на Ситху, а когда снова будет на Кадьяке – не знает. Агапа все поняла и приняла весть без печали. На берег они высадились вдвоем: Сысой для отчета и отписок управляющего отделом, Агапа для своих поденных работ и возвращения в свой, понятный ей, мир.

– Бадада! – потрепала его по бороде, прильнула щекой к груди, без благодарности подхватила суму с подарками и, не оборачиваясь, вихляющей походкой, засеменила в поварню.

«Юнона» вернулась на Ситху, а ближе к лету, до лова сельди, в Ново-Архангельск пришел американский бриг «Интерпрайз» под началом капитана Джона Эббета, знакомого старовояжным промышленным по войне с Ситхой. Трюм брига был наполнен мукой мелкого помола, маслом и прочей едой белых людей. Привез Эббет сахар, чай и табак: американцы хорошо знали нужды русских колоний. На этот раз товар был от фирмы крупного нью-йоркского мехоторговца Джейкоба Астора, который желал наладить постоянную связь с Русской Америкой и доставку продовольствия в обмен на меха. Такая мена избавляла правителя и промышленных от многих забот. Баранов радушно принял знакомого капитана, но радость его была омрачена сообщением, что англичане в Кантоне спустили на воду крейсер для грабежа и разорения русских колоний.

Правитель принял возможные меры предосторожности и защиты: не отпустил партию в южные воды с американским капитаном, убедив его заняться меной среди островов архипелага и на пару с «Юноной» прикрывать промысловые партии. Начальствующим над этими промыслами он поставил Ивана Александровича Кускова, передовщиками партий Сысоя Слободчикова, Василия Васильева, Прохора Егорова. Баранов собрал в Ситхинском заливе весь старый флот, купил у американцев бриг «Атаульпа» и переименовал его «Берингом». Это было все, что он мог противопоставить английскому крейсированию русских колоний.

Для здешних мест лето выдалось на редкость сухим и солнечным. Сверкали белые пики гор, зеленели густые еловые леса, как гнус мельтешили в воздухе маленькие птички колибри с красными как уголь грудками. Если временами штормило, то среди островов архипелага волны были невысоки и промысел удачен. Но колоши и их сородичи, не прокалывавшие губ и щек, видимо знали о войне России с Англией, и редкая встреча с островитянами проходила без перестрелок. Передовщики и старосты выходили на промысел вместе с партовщиками на больших байдарах с ружьями и фальконетами, байдарщики, кроме стрелок-копей брали с собой фузеи. И все равно, с весны до осени были убиты восемь партовщиков, а русские промышленные переранены. Не раз с «Беринга» и «Юноны» палили из пушек, отгоняя воинственно настроенных тлинкитов, но к августу партовщиками было добыто без малого полторы тысячи шкур калана.

Кусков хотел большего и повел флотилию дальше к югу. Возле острова Дандас случился затяжной бой с племенем цимшиан. Индейцев прикрывал американский бриг «Оттер». При пушках, наведенных один на другого, «Юнона» под началом американца Банземана приблизилась к нему. Капитаны, глядя друг на друга с суровой неприязнью, переговорили между собой.

– Это Сэмюэл Хилл, – обернувшись к Кускову, указал на капитана «Оттера» Банземан. – Грозит обстрелять, если не уйдем от острова. Будем воевать? – спросил, тоскливо глядя на начальника промыслов.

Под началом Кускова были два корабля, на обоих капитаны – американцы.

– Возвращаемся! – приказал он, не решившись ввязаться в бой.

Пролитой кровью наливалась темная вечерняя заря. Сысой постанывая от неопасных кровоточивших ран, полученных в рукопашном бою, уже в сумерках собирал по островам сводную партию. Раненный Прошка Егоров, баюкая простреленную руку, сидел возле пушки. Василий Васильев валялся в каюте, то отмаливаясь, то впадая в бред: его раны были опасными.

Погрузив на борт байдарки партовщиков, «Юнона» и «Беринг» направились к Ситхе. На обратном пути им тоже пришлось воевать.

Следующая зимовка в Ново-Архангельске обнадеживала благополучием, в пакгаузах крепости скопились излишки провизии, выменянной на меха. Опасность нападения колошей была прежней, но в условиях сытости не пугала защитников крепости. Ко всему, море изрядно штормило, давая надежды, что благоразумные англичане в такую погоду не решатся крейсировать берега Русской Америки. И тогда Баранов решился на широкий жест: впервые за время службы в колониях он не просил хлеба, но отправил на Камчатку его излишки на «Юноне».

В это время Петруха, Сысоев сын, с удовольствием работал в кузнице и был на жалованье помощника мастера. Богдашка хорошо учился, часто бывал у матери, в охотку учил чтению Федьку, но жил и кормился при школе. Василий Васильев поправлялся от ран, полученных на летних промыслах.

Май он и на Ситхе май: потеплело, словно гнус поднялись на крыло, зароились, замельтешили в воздухе колибри. Сысой стоял в карауле у озера, до которого был поставлен новый заплот из сырого леса. На другом берегу алеуты, под началом приказчика, тоскливо готовились ставить продолжение стены – границы между крепостью и колошами. Сысой слышал двойной салют флагу донесшийся из бухты, затем ответные выстрелы с батареи. В это время бостонские корабли, обогнув Южную Америку, обычно приходили на Ситху. Через какое-то время к караульному приковылял Василий, все еще хромая и опираясь на палку, помахал другу свободной рукой, крикнул, задрав бороду:

– Таракана привезли! И еще двенадцать партовщиков с «Николы». У Тимохи бедняцкая борода до груди и волосы как у попа.

– Кто привез? – свесившись со стены, спросил скучавший в карауле Сысой.

– Капитан Браун с «Лидии» выкупил всех.

– А другой кто?

– «Окейн» под началом Натана Виншипа. Хочешь повидаться с бывшим старпомом?

Сысой сплюнул, показывая, насколько ему любопытна встреча с бостонскими спутниками по вояжу, между тем обеспокоенно завертел головой.

– И что случилось с Тараканом?

– Был в плену у диких! Вечером Бырыма устроит пирушку, все узнаем.

Дневная смена тянулась как сырая ночь на подмостках. Сысой едва дождался ее конца и, не заходя в казарму, поднялся к правителю. Караульный в сенях беспрепятственно пропустил его. Веселье было в разгаре, за столом сидели Баранов с Кусковым, старовояжные служащие, выкупленные партовщики, верные тойоны и бостонские капитаны, прибывшие на Ситху. Тимофей Тараканов, уже побритый, с подрезанными волосами, сидел против Баранова в самой середине застолья. Натан лупоглазо уставился на вошедшего передовщика и растянул в усмешке скошенный акулий рот. Сысой ответил ему презрительным взглядом, подошел к Тимофею. Друзья крепко обнялись, служащие подвинулись, освобождая место. Сысой сел, кусковская Катерина поставила перед ним чарку и наполнила ромом.

– Уже в другой раз чуть было не начал поминать тебя среди убитых! – Поднял чарку. – Слава Богу, опять обошлось! Ангела тебе доброго! – Выпил залпом, шумно втянул воздух носом и только тут заметил, что все уже изрядно пьяны. Замолчавшие с его приходом гости правителя снова невпопад заговорили.

От Тимофея Сысой узнал, что его шхуна разбилась о камни северней устья Колумбии. Экипаж выбрался на берег с низким кустарником, и почти сразу пришлось отбиваться от тамошних индейцев. Спасшиеся зарыли пушки и часть снаряжения, бросили шхуну, скитались по лесам, голодали. Индейцам удалось обманом захватить в плен несколько человек и жену штурмана Булыгина, остальные подались в верховья реки, где зимовали на природной пище. Булыгин рыдал, переживая утрату, хотел сдаться, чтобы разделить судьбу любимой женщины, отказался от командования и передал всю власть Тараканову. В феврале они стали спускаться вниз по реке, хотели перебраться в Колумбию к бостонской фактории, но снова были окружены индейцами. Те дали им возможность переговорить с Анной. Пленённая женщина стала убеждать мужа добровольно сдаться, хвалила, захвативших ее в плен, что они добрые люди. Тараканов с Булыгиным прельстились советами женщины. Большинство спутников их не поддержали, стали пробиваться дальше, но разбили лодку о камни и все равно были захвачены в плен.

Тараканов с Булыгиным и его женой Анной оказался в Кунищатском селении в рабстве у кунищатов. Тимофей стал рабом вождя, жил в отдельной землянке, резал для хозяина посуду из дерева, удивлял всех мастерством, сделав воздушного змея и сигнальную трещётку. Благодаря ремеслу он был очень уважаем. Других пленников индейцы меняли, дарили, продавали. Булыгина то разлучали с женой, то сводили, пока Анна не умерла. Её тело выбросили в лес, вскоре умер и морской офицер, воевавший со шведами. Так сложилась в колониях судьба любящих супругов, не желавших разлучаться. Умерли еще шестеро пленников, а живых выкупили бостонцы.

– Ну и судьба?! – удивлялся Сысой, крестясь. – Второй раз чудом спасен и выкуплен.

– Спасен третий! – со вздохом поправил его Тимофей и перекрестился.

Его рассказ прерывался пьяными речами и криками. Какой-то новоприборный служащий бросился на Баранова с кулаками. Прохор Егоров скрутил дебошира. Новоприборный поносно орал на правителя, Баранов с безразличным видом водил носом по сторонам, а Прохор поучал:

– Не тебе, сосунок, судить Бырыму! Ты с ним не сидел в осадах, не голодал, не прощался с жизнью. Это мы, – окинул взглядом старовояжных стрелков, – можем с ним лаяться. А вам не дозволю!

Кто-то вступился за битого, имея свои обиды, другие поднялись против них. Назревала драка, на что Баранов спокойно взирал соловыми глазами. Потом все мирились и снова пили. Сысой подвинулся к правителю.

– Что решил? Летом вышлешь нас по указу Нессельродов?

Правитель поднял на него туманные, хмельные глаза:

– Иди передовщиком с Натаном промышлять в Бодеге, ну и… Кое-какие государевы дела…

– С Виншипами не пойду! – Мотнул бородой Сысой.

– Они и не возьмут смутьяна. А кого послать? Прошку – не могу, Васька ранен. Лосева да Тараканова? Из огня да в полымя. Тимоха напишет отчет о скитаниях и пошлю. В Бодеге его любят.

– Любят! – согласился Сысой и опять спросил: – А нас с Васькой и Прошкой в Охотск?

– Мне бы твои заботы! – Правитель уронил на руки голову со сбившемся набок париком, помолчав, поднял её со вздохом. – Мой сын, по российским законам – потомственный дворянин, куда как грамотней меня, по-аглицки толмачит, дочки скоро заневестятся… И все – креолы-полукровки. Ни здесь им нет родины, только Компания, ни там, в России по закону от этих самых… А у бостонцев – они цветные… Разве поселиться на Гавайе, у Тамеа?.. А что? Тамошний царь подарил мне землю. Вот брошу всё и уплыву к нему с женой и детьми.

– Что брешешь-то? Бес подначивает, или что? Одно дело Наплавков, Попов, беглые служащие и партовщики, другое – ты! Без тебя тут всех перережут, месяца не продержимся.

– Не продержитесь! – Баранов снова уронил голову на руки и тихонько запел:

«Нам не важны чины и богатство, только нужно согласное братство.

А как мы сработали, как здесь хлопотали, ум патриота уважит потом…»

Прохор с Василием подхватили его под руки, повели в спальню. Васильев припадал на раненую ногу, Прохор качался от выпитого. Им стал помогать Тараканов, на этот раз тоже изрядно пьяный, но при полном уме и рассудке.

– Империи служим! Это вам не хрен моржовый! Нессельроды приходят и уходят, дела наши остаются! – бормотал правитель, продолжая спор с товарищами.

Сысой думал, что тот хмельной разговор забыт, но через три дня правитель собрал старовояжных служащих и стал распределять места промыслов. Тимофея Тараканова действительно отправлял в Северную Калифорнию передовщиком партии кадьяков на «Окейне» Натана Виншипа, партию передовщика Лосева – с другим американцем.

Пришедшее с Камчатки судно привезло два известия: хорошее – Россия заключила мир с Англией, а значит, нападения на колонии можно не опасаться, и плохое – «Юнона», под началом вольного морехода Мартынова с грузом на двести тысяч рублей разбилась в двадцати пяти верстах от Петропавловска. Спаслись только три человека, капитан погиб, груз пропал. Баранов не доверил баркентину Банземану и Кондакову, не водившим суда в Охотск и тем спас им жизни.

Россия помирилась с Англией, но обострились отношения Англии с Северными Штатами. Бостонские капитаны торопливо сбывали грузы и суда по приемлемым ценам. Баранов недорого купил новую двухмачтовую шхуну, переименовал ее «Чириковым», в честь капитана-лейтенанта Алексея Ильича Чирикова, который первым привел свой пакетбот с Камчатки в Америку, и отправил это судно при семи пушках прикрыть сводную партию, промышлявшую среди островов архипелага. На новой шхуне ушли Кусков и Сысой.

Тем летом заметно переменилось отношение островных индейцев к партовшикам: перестрелки и попытки пограбить стали случаться реже, но это было временное затишье из-за их межплеменных ссор. Промыслы шли своим чередом. Оставаясь наедине с Кусковым, Сысой невольно вспоминал добром трудный вояж на «Кадьяке» и зимовку в Бодеге. При этом разговоре обветренное лицо главного приказчика преображалось, неразговорчивый и замкнутый он начинал охотно говорить про Калифорнию, хотя в том путешествии хлебнул лиха от штормов и беглецов. Катерина была с ним на шхуне, судьба Булыгина и его жены Анны не пугала ее. Когда позволяла погода она с кадьячками готовила горячую еду, заботилась о своем суровом муже, часами могла болтать о зимовке в Бодего, хохотать, вспоминая тамошних глуповатых и добрых женщин, голых мужиков.

Кусков знал о планах Баранова больше Сысоя, но на расспросы передовщика о новом вояже в Калифорнию, то загадочно отмалчивался, то посмеивался, обнадеживая, дескать, всему свое время. Вернувшись с промыслов, Сысой понял, что, то самое время не за горами и правитель затевает нечто большее, чем промыслы, разведка и тайная закладка железных досок с гербами.

– Компания получила разрешение устроить поселение на юге, правда, на свой страх и риск. Обзавестись казенным поселением наше правительство не пожелало, – объявил правитель старовояжным стрелкам и приказчикам. – А зря! Вынужденные контракты с бостонцами лишают нас половины добытого, но они снабжают провизией, – Баранов озабоченно поправил парик. – Так хорошо снабжают, что мы уже зависим от них, а потому цены скоро начнут непомерно расти: по-другому не бывает. Но если у нас будет селение в Калифорнии, отпадет необходимость в контрактах с иностранцами. Поэтому я отправлю вас, самых благонадежных, не только для промыслов: по возможности, тщательно осмотрите берег от Тринидада до Бодеги, не откроются ли другие безопасные якорные стоянки и промысловые угодья. Найдите удобное место для постоянного селения и землепашества, для защиты наших партий постройте небольшую крепость, по мере сил сразу обзаводитесь огородами и полями…

Сысой, слушая правителя, ерзал на лавке, дергался и восторженно посмеивался, не смея прервать речь Баранова. Какие-то смутные, радостные и важные слова рвались из его груди. Наконец, по кругу пошла братина, пущенная правителем. Принимая чашу из рук соседа, каждый промышленный говорил, что у него на уме, отпивал и передавал товарищу. С поклоном принял братину и Сысой.

– Мои предки искали благодатную Ирию – прародину всех русичей. Я вырос на сказах о ней и за море шел с надеждой – найти, не нашел, но могу построить. Калифорнийские места тому порукой: только работай, а дети и внуки отблагодарят!

Он отпил глоток, передал братину Василию и обвел взглядом сидевших за столом передовщиков, стрелков, приказчиков: все были веселы и радостны, но не было в их лицах понимания, какого ждал Сысой, его сокровенное ушло, как вода в землю. Передавая друг другу чашу, другие служащие говорили о богатых промыслах, о мирных народах, о голоде, от которого устали и только Кусков взглянул на Сысоя пристально, растянув в улыбке полные губы. Василий, матерый и крепкий как колода, нескладно пророкотал что-то про землю, от которой его оторвали соблазны богатства, надеялся вспомнить молодые годы, когда с удовольствием ходил за сохой и жал хлеб.

В тот вечер никто не напился допьяна, хотя выпито было много, и разошлись люди радостными.

– Наградили, что ли? – стала выспрашивать Ульяна.

Василий самодовольно кряхтел, пошевеливая моржовыми усами, Сысой лег на нары, с наслаждением вытянулся и обхватил голову руками.

– С какой-нибудь новокрещёнкой сговорился? – Переменившись в лице, строго взглянула на него Ульяна. Не дав ответить, пригрозила: – Забирай одеяло и ступай, куда подальше.

Василий добродушно хохотнул:

– Так ревнуешь Сыску, что люди спрашивают – не живешь ли с двумя мужьями скопом?

– Ох, бабонька, а хорошо нам жилось у Филиппа, – Сысой пропустил мимо ушей угрозу Ульяны и насмешку друга, не переставая улыбаться, перекрестился, помянув старика и жену, – а будем жить еще лучше. Внуки и правнуки отблагодарят, что выстрадали их счастье. – Поднял туманные глаза на удивленную женщину и пояснил: – Идём в Калифорнию, строить крепость, закладывать поля и огороды, разводить скот. Значит – навсегда! Заживем по соседству с народами добрыми, ласковыми, не то, что здесь.

– Ага, ласковыми, – успокоившись и похорошев, все-таки съязвила Ульяна. – Обзаведетесь вторыми ласковыми, как служилые на Кадьяке и будете в Библию пальцем тыкать, дескать, так и положено мужику от века, – проворчала со стихающими раскатами гнева в голосе.

Василий, лежа на спине, глядел в потолок не зрячими глазами, хмыкал в усы, не пытаясь вразумлять жену или оправдываться. Его широкая грудь мерно вздымалась и опускалась.

Вскоре начались сборы. Работы было много помимо караулов, но она не тяготила. Сысоя правитель назначил вторым приказчиком и поставил на жалованье. Пришлось бывшему передовщику для начальственного форса купить юфтевые сапоги крепкой бычьей кожи, бязь на штаны и суконный сюртук. Ульяна сшила ему рубаху китайского камчатого шелка, льющегося с плеч ласковыми волнами, при свете жировика украшала ее вышивками и оберегами. Когда рубаха была готова, предложила померить и покрасоваться перед детьми. Сысой провел пальцами по узорам и, что-то вспомнив, вздохнул:

– Вот ведь!.. Кабы прельстился властью приказчика на отчине, родные отпели бы как покойника: умер для пашни – умер для семьи! Здесь все по-другому, но поедут ли с нами дети? Не знаю!

Сказал и сине-зеленые глаза Ульяны увлажнились.

– Уж Федьку-то никому не одам! – вскрикнула она и залилась слезами, понимая, что Петруха может быть и поедет с ними, а Богдашка наверняка останется при школе и учитель не даст забрать его силой. Услышав их, захныкал Федька, опасливо и жалостливо поглядывая на Ульяну, стал проситься к Богдашке в школу. Кровного отца он, похоже, принимал за дальнего родственника, от которого мало что зависело. Ульяна подхватила Федьку на руки:

– Да что же ты, милый? Да как же мы без тебя?

– Свою школу построим, лучше здешней, – пророкотал Василий. – А читать ты уже выучился.

Васильевы в два голоса стали отговаривать мальца, пугая сыростью, скандальными колошами. Федька заорал громче и слезливей, побежал жаловаться кусковской Катерине, которая привечала его, привел её в дом. Катерина со смехом стала уговаривать Васильевых оставить Федьку в школе, пока не устроятся в Калифорнии.

– Он же русский: глаз узкий, нос плюский! Так, Федька?! Как ему без школы? Хотите, чтобы как каюр работал на Компанию даром?

– Не хочу быть каюром! – заверещал Федька, почуяв поддержку Катерины и заминку старших.

– Что скажешь? – вскрикнула Ульяна, обернувшись к помалкивавшему Сысою. И только тут все вспомнили, что он и есть кровный отец.

Сысой пожал плечами, поскоблил затылок, вспомнил себя в детстве.

– Топором работать не любит, ножом в жердину попасть не может, на добрый кремневый пистоль глядит как на полено… Пожалуй, без школы ему никак нельзя, – вдруг поддержал Катерину.

– Ты что говоришь, кобель блудливый! – взорвалась Ульяна. – Посмотри на Петруху, каким человеком стал без всяких школ? Хочешь бобылем остаться в старости?

– Не хочу в кузню, там жарко! – орал Федька. – Хочу в школу, как Богдашка…

Креольчонок оказался не в меру настырным, привел в казарму учителя Филиппа Кашеварова и тот стал уговаривать Ульяну оставить ребенка на его попечение.

– А там, даст Бог, устроитесь на новом месте, вернется к вам ваш Федька и станет получать жалованье конторщика или мангазейщика – очень способный ученик.

Слезами, уговорами и равнодушием отца Федька был принят в школу и оставлен при ней на компанейском содержании. Ульяна плакала, корила Сысоя и мужа. Задружная семья рисковала остаться без детей, но вскоре к партии был приписан кузнец. Петруха не оставил Ульяну и напросился у правителя в дальний вояж.

В середине января два с половиной десятка природных русских служащих, отправлявшихся в Калифорнию, просмолили, проконопатили корпус шхуны «Чириков», спустили судно на воду. Среди них был Сысоев сын Петруха с жалованьем кузнеца. Ухоженная, выкрашенная, вооруженная новыми парусами, ладненькая как игрушка, шхуна при семи пушках весело закачалась на пологой волне прилива. Будущие строители Калифорнийского селения понесли на нее пилы, топоры, мотыги, кирки, гвозди, палатки: совсем не так готовились к промыслам в прежние годы.

Своего штурмана не нашлось, штурманский ученик Кондаков побаивался самостоятельно вести судно в Калифорнию, Кусков не очень-то доверял молодому смышленому, но неопытному креолу и вынужден был взять вольного морехода Христофора Банземана, служившего Компании по контракту.

Сысой с Василием обошли могилы товарищей, которых на Ситхе было уже много. При Михайло-Архангельской церкви еще не было попа, молебен служили охочие до церковных обрядов старовояжные промышленные Кашеваров с Нецветовым. Прохора Егорова Баранов задерживал его при себе, ссылаясь на старый грех, до конца не расследованный. 22 января, 1812 года, на Тимофея-полузимника, шхуна «Чириков» выбрала якорь в Ситхинском заливе.

А знаки в тот день были все хорошие: сквозь облака просвечивало солнце, блестели вечные льды горных пиков, розовела и сверкала в просветах плоская вершина святого Лазаря, покрытая снегом. Сысой перекрестился на нее, еще раз поклонился, с надеждой не вернуться, шхуна схватила ветер парусами, накренилась, пошла между камней и островов к открытому морю. Банземан сам стоял на штурвале в суконном сюртуке и американском картузе, негромко подавал команды к переменам галсов, лицо его было печальным и утомленным.

Сысой хорошо понимал морехода и кричал зычным голосом, повторяя его приказы, глаза приказчика сияли радостью, во всем ему виделись добрые знаки. На мостик поднялся Кусков в перовой парке, без шапки, которой обычно скрывал старый грубо зарубцевавшийся шрам на голове. Главный приказчик тоже улыбался, что случалось с ним редко, его обветренное лицо светилось радостью, отчего он выглядел помолодевшим.

Банземан с несчастным видом окинул мутным взглядом обоих приказчиков и покачал головой:

– Плохо иметь дело с русским! – Он говорил лучше и понятней прежнего.

– Что так? – весело спросил Сысой.

– Контракт на стол – пить ром, уходить в море – пить на посошок. Много пить, – смежил веки, как от зубной боли. – Много-много!

– Быстро пьянеют, когда пьют с горя. От радости – веселье долгое, выпивается много, и похмелья нет. Выйдем в открытое море – опохмелю! – пообещал Сысой. – У меня есть!

Банземан тихо заскулил, оставил у штурвала его одного и, перегнувшись за борт, попытался очистить кишечник. Порычав и поплевав, вернулся.

– Посиди! – посочувствовал ему Сысой. – Острова прошли, здесь место неопасное.

Штурман присел на бухту троса, свесив голову, пробормотал:

– Не надо много пить!

Чем дальше от Ситхи удалялась шхуна, тем ярче светило солнце на славный денек Тимофея-полузимника. Никола Угодник снисходительно улыбался из-за низко пробегавших облаков. Водяной дедушка будто винился за прошлый вояж, когда был не в духе: теперь и волны, и ветер – все способствовало быстрому ходу судна. Из трубы камбуза приятно потягивало дымком, дразнящими запахами пекущегося хлеба и вареной рыбы. Палуба под неярким, рассеянным солнцем благоухала смолой и лесом. Женщины весело драили её. Им мешали партовщики, занимавшиеся любимым делом – лежали вповалку как снопы в овине, один сквозь зевоту что-то вскрикивал, другие хором поддерживали его.

Уже на другой день после ночной вахты Банземан стал весел и приветлив. По левому борту тянулась цепь береговых гор, Сысой узнавал иные вершины и удивлялся тому, как быстро движется судно. Не заходя для стоянки и торга, шхуна прошла мимо Тринидада. Вскоре Сысой высмотрел и узнал вход в открытый им залив, выстукивая дробь сапогами, побежал в каюту Кускова, но главный приказчик не согласился отклониться от прямого курса и обследовать залив. Помня прошлый вояж, пока позволяла погода, он спешил в Бодего.

– Сперва туда! – объявил. – У меня приказ! – Потом прочешем берег, и заглянем в каждую бухту.

На тридцатый день пути, 21 февраля, на Тимофея-весновея, шхуна «Чириков» вошла в Малый Бодего. Был сухой и теплый весенний день, на воде лежал редкий туман, золотившийся в лучах пробивавшегося солнца. В заливе стоял на якоре знакомый американский бриг «Изабелла». На прежнем месте виднелись баня, построенная во время прошлых промыслов, целыми были склады. Старый таракановский стан, расширенный в прошлый кусковский вояж, был многолюден. На песке лежали полсотни байдарок, возле землянок сидели матросы и партовшики.

Толпа любопытных кадьяков, увидев вошедшее судно, побежала к сохнувшим на берегу байдаркам, столкнула их на воду. Шхуна едва успела бросить якорь, а таракановские и лосевские партовщики уже плясали на палубе: дрыгали ногами, как коты и сивучи ластами, махали руками как птицы крыльями. Среди них русый Банземан со смуглой кусковской Катькой отплясывали джигу, Сысой скакал в присядь, разминая затекшие ноги, Ульяна крутилась и повизгивала как девка, ее золотистые косы вывалились из-под платка и мотались оборванными вантами. Кусков смотрел на них и хохотал.

– На Полузимника вышли, на Весновея пришли! – Одышливо крикнул Сысой. – Крепость должна быть Тимофеевской!

Туман поредел и вскоре рассеялся, веселей засветило солнце. С берега доносились запахи трав и гниющих водорослей. Сысой вдыхал их всей грудью и радовался, словно вернулся к забытому и счастливому месту. Он был здесь в третий раз, а чудилось, будто вернулся на родину. В двухлючке, на пару с Кусковым, они отправились к берегу. Раскинув руки, их встретил Тимофей Тараканов. Он был бос в не опоясанной бязевой рубахе и таких же штанах, легкий ветерок трепал его отросшие волосы и редкую клочкастую бородку.

В заливе сошлись две партии, общим числом в сто сорок байдарок.

– Столпотворение! – смущенно оправдывался Тимофей.

– Наверное, бобра выбили? – с беспокойством спросил Сысой. – Отчего по островам не разошлись как прежде?

– Возле гишпанцев зверя много, сами промышлять не умеют и нам не дают. Виншип решился на хитрость, подошел на «Окейне» к их крепости с просьбой о ремонте, ему позволили стоять неделю и до сих пор не могут выгнать. Ну, а мы успевали промышлять по северным рукавам, потом гишпанцы осерчали и выставили охрану возле рек, к пресной воде не пустили, десятерых партовщиков застрелили до смерти.

– Отношения испортили? – Нахмурился Кусков.

– Испортили! – С сожалением согласился Тимофей.

Старший приказчик с недовольным видом покачал головой, оценивающим взглядом окинул многолюдный табор.

– Плавник сожгли, дрова таскаете издалека?

Передовщик смущенно кивнул. Высадившихся со шхуны людей, обступили загорелые женщины с голыми грудями и ягодицами, со слегка прикрытым передком, их черные волосы без всяких украшений лежали по смуглым плечам. Они были веселы и громко спрашивали о чем-то Тараканова, нетерпеливо теребя его, пока он говорил с товарищами. Тимофей обернулся к ним, затараторил, отвечая на вопросы, взгляды женщин стали еще приветливей.

– Талакани, талакани! – ворковали они, ласково касаясь ладонями прибывших с судна приказчиков.

– Зато с дикими, вижу, живете душа в душу, – скупо улыбнулся Кусков.

– Хорошо живем! – весело согласился Тараканов. – Добрейший народ! – Поморщился, слегка переменившись лицом. – Сколько у вас на борту байдарок?

– Сорок! – ответил Кусков.

– Вместе с нашими – почти две сотни. Нашествие. Быть новой ссоре с гишпанцами.

– Женка-то дождалась? – спросил Сысой, желая переменить разговор, и с тоской поглядывая на обнаженных женщин.

– У них не принято долго ждать, – беспечально отговорился Тимофей. – Женка прежнего вояжа замужем за своим, я зимовал с другой. Меня все любят, но подолгу со мной не живут, наверное, потому что не брюхатятся. Думаю, судьба встретить свою, русскую, или, хотя бы, белую.

– К гишпанкам не сватался?

– Кого там! Они же папской веры. И с комендантом не встречался, хотя Бырыма велел передать ради знакомства, что Резанов помер и его дочь свободна от помолвки…

Наверное, Виншип со Швецовым сказали еще прошлый раз, они были в пресидио*( искаженное испанское слово – крепость).

– Ты вот что, – раздраженный пустопорожними разговорами, хмуро взглянул на Тараканова Кусков и приступил к делам. – Представь-ка меня здешним тойонам и уважаемым мужикам, надо убедить их идти под нашего царя. Дел у нас много кроме промыслов, есть и такие, которые не всем доверишь. – Побуравив Тараканова испытующим взглядом, добавил, понизив голос. – Александр Андреевич велел заложить доски в северных рукавах залива Сан-Франциско. Ты передовщик смышленый, он тоже, – кивнул на Сысоя. – Втроем с Васильевым исполните наказ.

Тараканов усмехнулся и присвистнул:

– Что там, в Правлении, затевают войну с Гишпанией?

– Александру Андреевичу видней, что делать! – Жестко отрезал Кусков.

Уже на другой день он с помощью Тараканова разговаривал с вождями родов мивок и раздавал медали с надписью «Союзные России». Сысой с Василием и со штурманским учеником Алексеем Кондаковым промазали жиром большую байдару, тайно уложили в нее железные доски в ящиках. Утром усадили в лодку Такаканова и с десятью кадьяками на пяти двухлючках ушли вдоль морского берега в залив Сан-Франциско. Едва они вернулись, выполнив наказ, Кусков решил предпринять обозрение ближайших мест для заселения. Это дело так же надлежало держать в секрете от иностранцев.

На этот раз Кусков не боялся бегства промышленных и партовщиков: все знали, что прибыли сюда надолго, может быть, навсегда и надежно несли караулы. Под началом приказчика Василия Старковского русские служащие стали латать пустовавший склад, который из-за недостатка дров уже тайком растаскивали. Женщины готовили еду. Половине партовщиков под началом передовщика Васильва Кусков наказал искать каланов в Большом Бодего, хотя надежды на промысел не было. На шхуне он оставил Банземана, а сам со Слободчиковым, Кондаковым, Таракановым и отрядом партовщиков на байдарках ушел к северу вдоль морского берега.

Был погожий почти безветренный денек. На береговые скалы и камни накатывалась ленивая волна, ненавязчиво покачивала байдарки. Алеуты и кадьяки высматривали редкие стайки кормившихся каланов, гребли к ним. Приказчики, передовщик и штурманский ученик неспешно продолжали путь, ничуть не сомневаясь, что партовщики нагонят их. Они остановились возле намытой волнами кошки из песка и окатыша. В нескольких местах ее прорывали потоки воды. Путники вытянули на песок байдарки и стали разминать ноги. За намытым валом была полноводная, спокойная река, запертая дамбой. Виднелись равнинные берега с покосными лугами, поросшими кустарником, по руслу торчали из воды большие камни. Кусков обернулся к морю, потом опять к реке:

– Рейд плоховат и устье непроходимо! – пробормотал с сожалением, окинул спутников взглядом: – А сходить в верховья надо. Не может быть, чтобы здесь не было деревень.

Тимофей с Сысоем развели костер. Алексейка Кондаков, устав от сидения в байдарке, походил по кошке, смастерил удочку и пошел берегом реки. Вскоре он прибежал ни с чем.

– Вот такого осетра видел! – раскинул руки. Его приуженные креольские глаза были круглы от нахлынувшей страсти. – Хоть бы острогу, что ли?

Кусков бросил к костру мешок с юколой, сухарями, достал из кармана узелки с чаем и сахаром. Паек был привезен с Ситхи. Тимофей брезгливо взглянул на юколу, подхватил удочку:

– Чай заварите, а я рыбки наловлю!

Пока Кондаков рассказывал, каких размеров был осетр и как кормился на мели, Тараканов вернулся с десятком гольцов. Из байдарки достали второй котел, стали варить уху. Вскоре к берегу подошли партовщики, начали шкурить добытых каланов и варить мясо. Повалявшись на песке, Сысой поднялся на локте.

– Что дальше, Башка Алексадрыч? – спросил Кускова. Безделье начинало томить его.

– Ночуем! Утром я, Тимоха и половина байдарщиков поднимемся по реке, а ты с Кондаковым и десятком партовщиков иди дальше вдоль берега. Через три дня встретимся: или мы вас нагоним, или вы возвращайтесь.

Утром отряд разделился. Осматривая всякий изгиб и залив морского берега, Сысой со своими людьми медленно продвигался к северу, а Кусков с десятком партовщиков и Таракановым, который нужен был ему как толмач, поднимался вверх по незнакомой реке.

Слободчиков с Кондаковым и байдарочниками верст через пятнадцать вошли в небольшую красивую бухту, или губу небольшой речки с песчаным пляжем. Для стоянки больших кораблей она была мала, но при нужде здесь могла разместиться шхуна, может быть даже две. Берег против бухты был неудобным для подхода больших кораблей, загроможден скалами и подводными камнями. Приказчик со штурманским учеником подогнали двухлючку к пляжу, высадились, напились свежей воды из ручья. Сысой со стороны бухты поднялся на высокий берег и огляделся. Перед ним была обширная прибрежная терраса, покрытая колками очень высокого вечнозеленого леса. Заросли перемежались с лугами, пригодными для посевов и пастбищ. С западной стороны терраса обрывалась в океан высоким скальным берегом, на востоке – переходила в склон горного хребта, который тянулся вдоль морского берега от самого устья Колумбии, то отступая, то приближаясь к морю. Выше террасы склон был покрыт полосой густого леса, над ним виднелись голые вершины

Сысой еще раз огляделся, глубоко вздохнул всей грудью воздух с запахами леса, моря и узнал место, где хотел бы жить. Защищенная со всех сторон природой, здесь могла стоять неприступная крепость. Приказчик представил вместо леса обнесенное тыном укрепление, и ему показалось, что вокруг есть все необходимое для безбедного житья: земля для пашни и выпасов, вода, лес, вкупе с теплой зимой и сухим нежарким летом. Это было лучшее место, которое он когда-либо он видел в своей жизни. Огромной высоты деревья толщиной в несколько обхватов потрясали его. Похожие на них, но обкатанные прибоем стволы красного цвета, встречались на морском берегу и в заливе Бодего, древесина была мягкой и рыхловатой, мивоки называли ее ча-га, а промышленные чагой из-за сходства с березовым грибом. Улыбаясь солнцу, Сысой бросил на землю фузею, вынул из-за кушака походный топор, по самый обух вонзил в ближайшее дерево и не ошибся, это была та самая древесина, из плавника которой в Бодего строили баню и склад.

Алеуты, заметив на воде несколько кормившихся каланов, разошлись по бухте и начали охоту.

– В таком месте можно жить безопасно! – пробурчал за спиной Кондаков. Он неслышно подошел к Сысою и тоже с восхищением осматривал окрестности.

– Пашня здесь должна быть хороша! – Приказчик, нагнулся, запустил пальцы под корни трав, разжав кулак, понюхал пригоршню земли. – Чернозем! Куда против тобольского суглинка! Работай и все будет.

Синело безоблачное небо, ненавязчиво светило и грело солнце, земля была тепла, с моря веял дневной бриз, ласково шевелил волосы и бороду приказчика. Он раскинул руки встреч солнцу.

– Жить бы здесь до старости, а потом сидеть вон там, у обрыва и глядеть в море?!

– Да! – согласился Кондаков, щуря приуженные глаза. – Лучшего места не найти. Вдруг уговорим Ивашку Александрыча строить крепость здесь?!

Вечером партовщики развели костер, варили бобрятину, грызли сырую рыбу, молчаливо наблюдали, как заходит за море солнце и сумерки переходят в ночь. Обхватив руками колени и свесив на них бороду, со счастливым лицом сидел в стороне приказчик, всей грудью вдыхая свежий морской воздух. Он и штурманский ученик отказались от рыбы и мяса, погрызли сухарей, напились чаю и, так же молча, как эскимосы, улеглись на песке под байдарками.

Почитав молитвы вечерние, Сысой никак не мог уснуть, видел, как сон сморил караульного у затухавшего костра, но не окликнул его, сел на выстывший песок, смотрел, как движутся звезды, и ждал рассвета. Едва начало наплывать из-за гор серое утро караульный поднял голову, потряс ей и тупо уставился на приказчика. Стали просыпаться другие партовщики. Они оглядывали небо, сопели, плескались в воде залива, затем безмолвно сидели возле не раздутого кострища, сосредоточенно наблюдали зарю до первого луча, брошенного солнцем. Обсудив на своем языке, каким будет день, оживились, разожгли огонь, навесили котел для чаепития.

После полного восхода солнца отряд двинулся дальше к северу, дошел до мелководной лагуны небольшой речки, с устьем, замытым песчаным валом. Каланов в ней не было, рыбалка тоже не баловала, а бухта, оставшаяся за спиной, так манила и стояла перед глазами Сысоя, что он на другой день повернул своих людей обратно и встретил отряд Кускова возле устья реки, по которой тот поднимался.

Со слов главного приказчика местные жители называли реку Шабокаем. Кроме замытого устья в ней было много камней, а один, огромный – перегораживал русло как ворота. Кусков с отрядом дошел до озера, из которого вытекала река, видел селение мирных индейцев, они слышали про «талакани» и приветливо встретили гостей. Берега реки были равнинными с удобными для пашни лугами. Но кораблям в устье не войти, рейд плох, удобного места для селения Кусков с Таракановым не нашли. После северного края они, в первую очередь, думали о безопасности. Сысой, при встрече, стал с пылом убеждать главного приказчика, что лучшего места, чем виденное им, не найти. Уже в сумерках вывел Кускова на террасу, стал показывать, где можно поставить острог, где выпасать скот. Полей под пашню маловато – согласился. Но пашня всегда в стороне от деревень, рядом только огороды.

Партовщики развели костры на песке, пекли мясо и рыбу, пили чай. Русские служащие спустились к ним с террасы, Тараканов развел в стороне свой костер, навесил над огнем котел и варил уху из свежей рыбы, которую успел наловить. Он был удачлив в рыбалке. Кусков долго сидел, поджав под себя ноги, задумчиво глядел на огонь. Сысой, помётывая на него нетерпеливые взгляды, дул на вареную рыбью голову, перебрасывал ее с ладони на ладонь, все хотел спросить: «Ну, что?», и не решался.

Главный приказчик заговорил сам:

– Безопасно и далеко от гишпанцев, чтобы ссор не было. Бухта тесновата, но мы можем оставить в Бодеге факторию и склады. Мне там сразу не понравилось: ни пресной воды, ни леса, а теперь, рассорившись с гишпанцами, жить вблизи от них опасно. – Он помолчал, зевнул, тряхнул головой и добавил: – Впрочем, надо посмотреть и другие места к норду, Александр Андреич так велел.

Отряд стал выгребать на север, дошел до лагуны небольшой реки, где уже побывали Сысой с Алексейкой. Кусков постоял на намытой кошке, огляделся и махнул рукой, чтобы байдарщики следовали дальше. Так, почти не встречая каланов, они дошли до залива, открытого Сысоем между мысом Мендосино и Тренидадом.

Следом за приказчиком и штурманским учеником, узким проливом отряд вошел в просторный, укрытый со всех сторон залив. Кусков не смог скрыть восхищения, которое когда-то пережил здесь Сысой. Ему же на этот раз все показалось иным, много хуже, чем уютная бухточка в губе неизвестной речки. Залив был надежно защищен от штормов, имел много удобных якорных стоянок, но проход с моря узок и мелок. Сысой подогнал свою байдарку к главному приказчику и стал говорить о недостатках места, подаренного ему судьбой со многими знаками и предзнаменованиями. Вдвоём они промерили глубины устья и возможных якорных стоянок.

– При большой воде на входе глубина две сажени. Даже при безветрии бриг надо вводить с опаской. Большим кораблям и вовсе не войти. Опять же, по лагу миль двадцать до Тринидада, а дальше сам знаешь какие народы…

Кусков слушал Сысоя вполуха и сдержанно улыбался. Партовщики высмотрели кормившихся каланов, рассыпались по зеркальной глади воды, оставляя пенистые следы за байдарками. Навстречу двум двухлючкам, неспешно плывущим к селению, вышли неуклюжие долбленые из дерева лодки местных жителей. Обнаженные гребцы, обвешанные снизками раковин, были без оружия, приветливо поглядывали на гостей и показывали знаками, что желают торговать. В окружении их лодок Кусков с Таракановым и Слободчиков с Кондаковым направились к селению, вышли на сушу, пытались говорить со старейшинами, раздавали серебряные медали «Союзные России». Язык здешних индейцев сильно отличался от береговых мивок, но мало-помалу, где знаками, где словами Тимофей начал изъясняться с ними.

Тут были те же нравы, что у жителей Тринидада: больше всего уважалось богатство, и оно висело на владельцах. Те, у кого раковин больше держались важней и указывали, те, у кого мало или совсем нет, бегали, исполняя распоряжения богатых.

– Чудно, что их до сих пор не завоевали колумбийцы? – Сысой с удивлением разглядывал незащищенные дома из расщепленных стволов секвои и кедра. – Места хорошие, еда достается легче, чем там, – мотнул бородой к северу.

– Для колошей и колумбийцев важней всего власть и уважение соплеменников, для здешних – богатство! – На лице Тараканова закривилась печальная усмешка, он слишком хорошо знал нравы народов побережья.

Близилась ночь. Кусков выменял на бисер и железные иглы пару снизок раковин и, поглядывая на мельтешившие вдали байдарки партовщиков, отказался от предложений ночевать в селении. Его спутники столкнули на воду свои легкие лодки и вместе с главным приказчиком поплыли к острову при заходящем солнце и длинных тенях на воде. Там отряд разбил табор, в сумерках промышленные и партовщики развели костры. Добыча морских бобров не шла в сравнение с первым посещением этого залива. Кадьяки и алеуты, бывавшие здесь в прежние годы, шкурили добычу и разочарованно переговаривались.

Кусков долго глядел на пламеневшие угли, затем обернулся к Сысою, то и дело пытавшемуся завести разговор.

– Далековато от Нового Альбиона! С одной стороны хорошо: не будет споров с гишпанцами, с другой… Бобров-то совсем мало, котов вовсе нет. Все равно придется ходить к Бодеге и Ферлонам – островам против гишпанского залива. – Задумчиво помолчав, добавил со вздохом: – Далеко!

– И проход мелковат! – с жаром повторил Сысой.

– Мелковат! – согласился главный приказчик. – Бригу только при штиле, барку и вовсе не войти. А дальше к северу и ходить не стоит.

На другой день, одарив миролюбивых жителей деревни и выбив остатки морских бобров, отряд Кускова повернул в обратную сторону.

– Куда возвращаемся? – спросил Сысой, обеспокоенно бросая на Кускова нетерпеливые взгляды.

– А в бухту с песком и речкой! Посмотрим еще раз. Между речками – деревня, еще одну видели возле моря. Но мы в прошлый раз торопились и уклонились от встречи с жителями. Теперь надо познакомиться поближе.

При хорошей погоде отряд байдарочников дошел до места, найденного Сысоем и штурманским учеником. Кадьяки и алеуты ввиду берега высматривали каланов и удили рыбу, компанейские служащие промеривали глубины, описывали подводные камни, обнажавшиеся при отливе. Кусков еще раз поднялся на террасу и оттуда спустился в бухту с просветленным лицом

– Надо узнать, чья земля, встретиться и переговорить с тойонами, не продадут ли место под селение. – Кивнул Тимофею: – Здешние жители не того ли племени, что в Бодего?

Передовщик мотнул головой.

– В Бодеге береговые – мивок, к северу – помо, говорят по-разному, но понять можно.

– Вот и договаривайся, ты у них в большом почете. Торгуйся, чтобы землю продали навечно, не как в Бодеге.

Вечерело, солнце ложилось на гладь океана, вода на закате пылала багрянцем, с берега веяло терпким запахом трав. Сумерки перешли в теплую и сухую ночь. Путники не стали разводить больших костров, только маленькие, чтобы заварить чай. Компанейские служащие залили сухари водой, эскимосы погрызли сырой рыбы, подкрепившись, бросили жребий на караулы и улеглись отдыхать под байдарками.

Утром со стороны реки к лагерю пришли трое обнаженных мужчин. Двое были стариками с сильной проседью в волосах, один молодой, черноволосый с любопытными глазами. Настороженно разглядывая байдарочников, они присели на корточки. Тимофей поприветствовал их и пригласил к костру, который раздували кадьяки, чтобы заварить утренний чай.

– Талакани? – залопотали гости и заулыбались.

– Даже здесь тебя знают! – одобрительно буркнул Кусков. – Скажи, чтобы отвели к тойону.

Тимофей почтительно залопотал и его поняли.

– Панакукукс! – поднялся и представился молодой индеец.

– Это его земля, а место называется Мэд-жы-ны и принадлежит деревне рода кашайа, что находится между Шабокаем и речкой Гуалагой.

Угостившись печеной рыбой и чаем, гости стали зазывать Тараканова в свою деревню. Кусков с Тимофеем сунули за кушаки походные топоры и пошли за ними, Сысой с креолом Алексой остался с байдарочниками. Кадьяки после чаепития лежали на песке. Филька Атташа, позевывая, будто сон сводил ему скулы, выкрикивал какой-то напев, сородичи отзывались, подпевая, с такой же тоской в голосе. Только после полудня, проголодавшись, они надумали рыбачить.

На закате Сысой увидел Кускова и Тараканова в окружении десятка мужчин в набедренных повязках. Русские послы возвращались обнаженными и босыми, с чреслами, обмотанными кушаками. По их лицам видно было, что не пограблены, а к общему удовольствию сторон им удалось обо всем договориться.

– Купили землю! – весело объявил Кусков. – Пожалуй, это моя лучшая коммерческая сделка. Отдали штаны, рубахи и топоры. По уговору надо добавить три одеяла – это есть, и одни штаны. Кто даст с себя? После привезем и доплатим три мотыги и бусы. Нам верят в долг.

– Может быть, сговоримся, чтобы и другие штаны довезти? – Сысой с сожалением взглянул на свои, сшитые под новую должность и перевел взгляд на поношенные кожаные на штурманском ученике.

– Что, стыдно возвращаться с голым задом? – насмешливо укорил его главный приказчик. – Катька поймет, а Улька – не знаю! – хохотнул. – Тогда с вас три одеяла. Ночи теплые, не околеете.

Тараканов опять залопотал. Тойон с перьями, торчавшими из волос, весело и доброжелательно согласился подождать оговоренной доплаты.

– Дешево купили землю! – похвалялся Тимофей. – Обещали при нужде защитить от гишпанцев, о них здесь наслышаны и боятся.

После пира из чая, сухарей, рыбы и печеного мяса бобров, от которого гости отказались, отряд попрощался с ними, сел в байдарки и в виду берега направился к Бодего. Море было спокойным, светило солнце, легкий бриз веял прохладой весеннего океана. В который раз Сысой проходил этими местами, и никогда они не казались ему такими красивыми. От радости он мурлыкал про себя какую-то песню с несозвучными словами, которые раз за разом становились все складней. Вдруг, что-то сложилось в уме, и, обернувшись к Кондакову, он громко пропел: «Возвращаемся, чтобы вернуться», самодовольно хмыкнул в бороду и добавил: «Навсегда!»

Креол улыбался, налегая на весло, в щелках его глаз весело поблескивали зрачки, он тоже неслышно пел.

Отряд вернулся в Бодего, когда бриг «Окейн», прикрывавший партию Тараканова, и наконец-то выдворенный испанцами из бухты Сан-Франциско, собирался в поход. Экипаж суетился, закрепляя движущиеся предметы, капитан орал, скаля акулью пасть, партовщики ждали передовщика. Здесь же стоял бриг «Изабелла». Кусков не стал выспрашивать капитанов, куда они отправляются и где намерены промышлять. Поднявшись на борт шхуны, он объявил сполох – сбор и спешную подготовку к походу. Еще недавно густо заселенный людьми берег опустел. Сиротливо стояли балаганы, полуземлянки, в которых успели обжиться семьями.

– Не жалейте! – смеялся Сысой, ободряя Ульяну, Василия и сына Петруху, уже очистивших от травы старые грядки. – Там, куда мы идем еще лучше.

На следующий день шхуна выбрала якорь и вышла из залива. Не задерживаясь против пересыхавшего устья реки Шабакай, осторожно обходя торчавшие из воды камни, Банземан провел судно в тесноватую бухту. Партовщики плясали, как это у них принято перед началом всякого нового дела. Положившись на двух приказчиков, Кусков распорядился разгрузить и вытянуть судно на берег, поднялся на террасу, по-хозяйски расхаживал по лесу, выбирая место для будущей крепости.

Разгрузкой командовал приказчик Старковский, Сысой обустраивал место под лагерь. Банземан, сердясь на непонимание эскимосов, и от того сильно корявя язык, бегал по палубе, сам сворачивал и крепил паруса. Как только груз был перевезен на сушу, шхуну воротом вытянули на берег. Склонившись на бок обнаженными мачтами, она замерла, будто уснула. На ближайшие месяцы ни дальних плаваний, ни прикрытия промыслов не намечалось. Банземан со своими вещами остался в каюте с наклонной палубой, чтобы по наказу Кускова ремонтировать судно.

В сумерках промышленные ставили палатки, женщины у костров шумно готовили ужин. Партовщики, не любившие всякой спешки и суеты, подкрепились мясом и рыбой, долго пили чай, глядя на небо с зажигавшимися звездами, затем перевернули байдарки и устроились под ними на ночлег. Степенно вышла на небо полная луна, ночь была светла. Серебрилась трава, в ней весело шебаршили мыши, деревья бросали длинные тени, в лесу укали какие-то птицы, в бухте плескалась сонная рыба, с моря доносился монотонный гул прибоя, с Берегового хребта струилась свежесть с пряными запахами трав. Сысой слышал все это, но спал крепко и сладко, а проснулся при мутном рассвете, когда первые, сонные пташки неуверенно пробовали голоса. Лагерь спал. Свесив головы, сидя дремали караульные. Едко пахло горячей золой костров. Филька Атташа на четвереньках выполз из-под байдарки. Услышав его, вскинул голову и огляделся часовой, подкинул хвороста на угли, стал раздувать огонь. Закашляли, зашевелились под лодками, в поставленных наспех палатках.

Эскимосы, по обычаю, дождались первых лучей солнца, а русские промышленные, после торопливых молитв и завтрака, весело застучали топорами, едва только заалели вершины хребта. Кусков в камчатой рубахе без опояски первым начал вырубать место под крепость. После восхода к служащим подтянулись партовщики, с недоумением топтались вокруг деревьев в три-четыре обхвата, не верили, что их можно свалить. Но летела щепа, топоры и пилы вгрызались в мягкую, пористую древесину. С хрустом наклонилось и стало падать первое дерево саженной толщины.

Из индейской деревни пришли мужчины и женщины. Кадьяки и алеуты побросали топоры, стали плясать в честь встречи. Деревенские жители устроили ответные пляски. Кускову пришлось бросить работу, привечать и одаривать гостей, выложить вещи, оговоренные за продажу земли, угощать чаем и сладкой кашей. Никакой враждебности индейцы не показывали, ушли затемно и то не все: кадьяки сумели прельстить двух женщин и они остались в лагере. Русские служащие привычно бросили жребий и выставили караулы на подходах к табору.

На другой день явились гости из приморской деревни. Кусков, неохотно отрываясь от дел по строительству, опять привечал их. Катерина, весело подбирала слова и легко училась местному языку. Кадьячки, под началом Ульяны, готовили еду для русских промышленных и партовщиков, которых главный приказчик принуждал к строительным работам. Опять были пляски, кадьяки извивались перед понравившимися им женщинами и не напрасно: женок в лагере прибыло, а мужчины, приходившие с ними, возвращались в свои селения, не показывая ревности или печали, будто для того и приводили женщин, чтобы оставить чужакам.

Работы бросали при темной вечерней заре и наступавших сумерках, устало радовались отдыху от дневных трудов. Затихал лагерь поздно. Ульяна кормила своих мужчин, готовила ночлег в палатке, бросая на мужа и Сысоя колкие взгляды, ворчала:

– Опять пялились на голых девок?!

– Им бородатые не по нраву, – сипло дыша, оправдывался Василий. – Они крутятся возле кадьяков и чугачей! – Вот ведь, – кивнул Сысою, лежавшему на спине. – На Ситхе, однако, работали поменьше, топоры бросали пораньше…

– Да уж! Какие девки?! Едва хватает сил доползти до палатки. – Лгал, конечно, Сысой, одиночество его томило, и это трудно было скрыть. Агапа как пришла в его жизнь, так и ушла из нее, а покойная жена до сих пор ласкала в снах, после которых на душе было тягостно и он, действительно, подумывал о том, чтобы обзавестись постоянной местной женкой, но всякий намек на это или разговор выводили Ульяну из себя.

Партовщики, были недовольны, что их, как на Ситхе, принуждают к строительству: дерзили приказчикам, грозили бегством, но в лагере появились индейские беглецы с миссий, искавшие защиты от испанцев. Они рассказывали о жизни рабов у монахов-францисканцев, и побегов не было. Поскольку эскимосы рубили лес слишком медленно, Кусков заставлял самых нерадивых таскать бревна к месту будущей крепости. Промышленные уставали не меньше, чем на Ситхе, но, в отличие от партовщиков, были веселы. В первую очередь они срубили баню возле бухты, только потом начали ставить острожные стены будущей крепости.

Теплая, сухая весна сменилась сухим нежарким летом. Ульяна с помощью мужчин вскопала грядки, засадила какой-то зеленью, семена которой хранила с Кадьякских времен. Звенели топоры, хрустели, трещали падавшие деревья, вечно зеленый лес отступал к горе, все трудней давался волок бревен, и все больше народу приходилось отправлять на эти работы.

15 мая, на Пахома-бокогрея, заложили основание крепости. День был ясный. По приметам, бытовавшим на Руси, где на Пахома сеяли ячмень, лето обещало быть теплым. Сысою приходилось работать за приказчика и передовщика, каждое обтесанное дерево надо было осмотреть, указать, куда и как его положить. А перед тем как рубить, самому выбрать, пригодное для строительства.

Крестьянский сын Васька Васильев от зари до зари работал на будущих компанейских огородах, которые они с Кусковым решили устроить между бухтой и крепостью, а пуще того радел о будущей пашне: корчевал пни на террасах горного склона, рыхлил землю мотыгой. Кусков во всем помогал ему, часто сам с удовольствием начинал заниматься огородничеством. Партовщики же с тоскливыми лицами таскали волоком лес и радовались, когда Кусков отправлял их на рыбалку или охоту. Добыча оленя или зубра была редкой, чаще приходилось есть жирное мясо нерп и рыбу.

Кроме общих работ, на которые уходил весь световой день, каждая семья старалась устроить свое жилье, у Василия и на это не было времени, он соглашался зимовать в палатке. Оглядывая окрестности во время перекуров, вздыхал, щурился, досадливо бормотал:

– Время под яровые упустили! А могли бы к осени жать свой хлеб!

Истекало лето без жары и заморозков. В июле и начале августа побережье часто накрывали морские туманы, а к Семенову дню – концу календарного лета, размеченное под крепость место было обнесено стеной с двумя воротами. На двух противоположных концах частокола поднялись два восьмиугольных двухэтажных бастиона, в которые сразу же перебрались жить из палаток и из-под байдарок. Вскоре подвели под крышу торговый дом. Долго гадали и спорили, как назвать крепость.

– Тимофеевка! – настаивал Сысой и вспоминал знаменательные дни, связанные со святым Тимофеем.

Кусков морщился, хмурился, предлагал названия звучные и заковыристые.

– Славороссия была в Якутате, Малороссия – на закате! – спорили с ним старовояжные промышленные.

– Тогда просто «Славия»! Или Росс?!

– Россы – дворяне по московскому списку! Ни крови, ни языка, ни родины?! Опять для них строим? – возмущались старовояжные.

Как исстари принято при всяких разногласиях, решили положиться на волю Господа: кому вынется, тому сбудется, не минуется… Перед иконой Спасителя бросили в шапку все написанные названия и тянули жребий. Выпал Росс.

– Ну вот, и сюда понаедут со всего света! – разочарованно вздохнул и перекрестился Сысой, – станут нам во всем указывать, – но против жребия спорить не стал. – Росс, так Росс! Хотя, лучше «крепость Русская».

30 августа, в день тезоименитства Российского императора Александра I, назначили поднятие флага, для этого посередине двора вкопали мачту со стеньгой. Все служащие и партовщики выстроились возле нее, по прочтении обычных молитв, при пушечной и ружейной пальбе, был поднят компанейский трехцветный флаг с двуглавым орлом и лентой в лапах.

Досада Сысоя на выпавшее по жребию название была мимолетной. Он с Василием еще только присматривал место под будущую избу. Кусков давал всем волю строить за крепостными стенами, где хотят и как хотят. Эскимосы: алеуты, кадьяки, чугачи, уже перемешиваясь между собой через жен, хотели жить между крепостью и отвесным берегом моря, чтобы каждое утро смотреть на него. Вечерами они сидели там, дымили трубками и о чем-то спорили.

Казарму внутри острога еще не подвели под крышу, а Ульяна уже наотрез отказывалась жить скопом как на Ситхе. Василий слушал ее ворчание с пустыми незрячими глазами, думая о пашне, кивал и вдруг спрашивал Сысоя:

– Слышал от стариков: в иные годы при падеже скота не пахали, а боронили?!

Друг пожимал плечами, сомневаясь, можно ли обойтись без пашни под озимые. В недостроенной кузнице без стен Петруха сковал лемех, остальные части плуга Василий сделал сам, впряг жену, Петруху, Сысоя, на место коренного, полдесятка партовщиков. Со смехом они потянули плуг. Василий налег на лемех, из-под него волной берегового наката вывернулась черная земля. Люди сделали борозду в полсотни шагов и попадали на траву без сил. Тяжело дыша, во взмокшей на спине рубахе, Сысой просипел:

– Коня бы, пахать и бревна таскать!

– Одного мало, – Василий с печалью оглядывался на черную борозду среди травы. – Надо впрягать трех добрых коней, чтобы поднимать целину плугом, да и сохой тоже.

В деревне тойона Чу-гу-ана скота не было, а вот в приморской, тойона Ат-ма-тана, была надежда найти коня. Девки из той деревни, присмотревшие себе муженьков среди кадьякских партовщиков, еще не научились говорить ни по-русски, ни по-кадьякски. Сысой попробовал выспросить их про скотину, но они только плутовато улыбались, будто он их прельщал, и оглядывались на мужей. Сысой стал просить Кускова, чтобы тот с Катериной сходил в деревню и узнал, есть ли там скот, но главный приказчик был занят благоустройством крепости.

– Иди сам с подарками, – посоветовал. – Возьми Банземана, все равно не работник: споткнулся, охромел, валить и таскать лес ему не по силам, да и принуждать не могу по контракту.

– Как без толмача?

– Будто первый год служишь?! С колошами договаривался, а уж с этими как-нибудь…

– Может, Катьку дашь? – вкрадчиво попросил Сысой.

– Катьку не дам! – сказал, как отрезал Кусков, не объясняя, почему и повернулся к приказчику спиной

Сысой с недоумением пожал плечами, проворчал: «Куда она денется?!» и пошел договариваться с Банземаном. На другой день он взял из казны бисер, китайский чай, американский сахар, при высоком солнце, мореход с тесаком, приказчик с засапожным ножом, двое отправились морским берегом в деревню. Тамошние жители часто навещали строившуюся крепость, смотрели, как работают прибывшие люди, иногда, в охотку, помогали таскать бревна.

Был ясный день. Кружил в небе альбатрос – на Ситхе верная примета к хорошей погоде, в траве трещали сверчки, прямо из-под ног выскакивали кролики. Сысой радовался погожему деньку, похохатывая, рассуждал, как непривычно ему, старовояжному стрелку, идти к диким с одним ножом за голяшкой да еще на пару с американцем.

– Прусского происхождения, – поправил его Банземан, уже изрядно говоривший по-русски. – Наших людей в России много, ваши цари давно роднятся с нами, считай, стали прусаками. Когда-то наш язык был похож на русский, но его забыли и заговорили по-немецки. У вас только простой народ говорит по-русски. Кто останется здесь, тот заговорит по-другому.

Рассуждения прусака, слегка припадавшего на ногу, не нравились Сысою.

– Это мы еще посмотрим?! – принужденно рассмеялся он с кривой улыбкой в бороде.

– Мой Петруха на Кадьяке вырос, не знает ни слова из тамошнего. Мы, природные русичи, сильно тупые до других языков, – добавил злей.

Банземан, кажется, не заметил перемены в его настроении, или не показал этого, продолжая беззаботно рассуждать и рассказывать:

– Я мог служить в России, но уехал в Америку. О России знал много плохого от очевидцев, об Америке много хорошего от послухов. А что? Хорошая страна. Когда-нибудь всех подомнет. Там каждый белый имеет уверенность, что живет в самой лучшей и свободной стране, только всем стыдно, что надутые инглишмены до сих пор считают её своей колонией.

– Что ж ты служишь Компании, если там так хорошо?

– Я же говорю – Джоны-инглишмены! Я, тупой прусак, думаю долго, а Джонатаны-американцы думают быстро и обманывают. Инглишмены тоже обманывают: как увидят в море флаг со звездами, так делают плохое, а в море они самые сильные. Джонатаны воюют с французами. Мне воевать не надо, но меня заставят. Компании служить лучше.

– Похоже, никого нет?! – пробормотал Сысой, разглядывая из-под руки против слепившего солнца крыши врытого в землю жилья. – И скотины не видно. Разве в отгоне, на выпасах?

Двое подошли ближе к деревне, настороженно огляделись. Тишина. Среди деревьев из земли торчали крыши, покрытые тростником и древесной корой. Сысой крикнул:

– Эй! Есть кто?

Через какое-то время раздался шорох, из дупла секвои вылезла голая, морщинистая старуха с вислой кожей, подозрительно и неприязненно уставилась на пришельцев. Сысой поклонился, переспросил:

– Люди где? Тойон Ат-ма-тан?

Старуха взглянула на него приветливей, спросила:

– Талакани?

– Талакани-талакани! – закивали приказчик с мореходом.

Из-под крыши выползла другая старуха, за ней две обнаженные девочки лет десяти из дупла толстого дерева. Послышался шум с другой стороны. К гостям сползались, их окружали старики, старухи, дети, весело шумели, махали руками в сторону от моря, показывая, как стреляют их луков и мечут копья, из чего Сысой с Банземаном поняли, что все взрослое население деревни ушло на войну или на охоту. Они раздали жителям бисер. Банземан спросил по-русски, по-английски, по-испански, если ли у них лошади? Его не понимали. Придерживаясь за поясницу, он поскакал на месте, поржал, потом изобразил быка. Дети смеялись. Наконец, стали указывать на полдень:

– Вали-ела! Пом-по-ни!

– Мивок? – догадываясь, о ком речь, переспросил Банземан. – Бодега?

– Мивок! – закивали старики.

– У мивоков возле Бодеги не было ни коней, ни быков. Разве обзавелись? Жаль, что нет Таракана, и Катьку Кусок не дал. – Сысой насмешливо покосился на Банземана. – Кто поумней, пора бы научиться говорить со здешними,

– Когда? – язвительно проворчал прусак. – Вы или работаете, или пьете ром.

Гостей потянули под руки в большую землянку, расположенную в самой середине деревни, ей оказалось врытое в землю просторное нежилое помещение, со столбами, подпиравшими крышу. Дети стали шалить, хлопать в ладоши, плясать и кружиться. Видимо, жители деревни собиралась здесь для плясок и молений. Старухи принесли еду в плошках, она походила на кашу, запах был неприятный, но знакомый и гости не посмели отказаться от угощения. Это была каша из перемолотых желудей, не много вкусней вареной заболони, которую сытый промышленный доброй волей есть не станет. От добавки компанейские служащие дружно отказались и начали собираться в обратный путь, но старики их задержали, одарив двумя плетеными шляпами. Оба гостя не смогли сдержать удивления – шляпы были действительно хороши.

– Нет у них никакого скота, – с печальным видом Сысой пожаловался Кускову, обвел взглядом скромные грядки селения, узкую полосу вспаханной земли, жалостливо черневшей на вырубленном склоне. Васильев кое-как сделал еще несколько борозд, но этого было мало даже для пробы на посев. – Дикие говорят, в Бодеге может быть скотина.

– Не видел! – проворчал Кусков.

– Я тоже не видел, но, говорят, если правильно поняли – пастух у них Валенила или Помпоня!

Главный приказчик недоверчиво фыркнул, пожал плечами.

– Может быть, где-то в стороне выпасают?! А места там подходящие, безлесые. Сходи с бостонцем, вдруг чего найдешь. Да посмотри, нет ли там наших партий, целы ли прежние постройки? С мивоками надо дружить, хотя бы ради бухты, – добавил рассеянно. – А если встретитесь с гишпанцами, – говорите, что мы пришли промышлять морского зверя и торговать, а стан наш в стороне, на ничейной земле.

На другой день приказчик с мореходом чуть ли не посуху перешли устье Шабакаи, похоже оно пересыхало летом. После переправы путники подсушились на солнце и знакомым путем двинулись дальше к заливу Бодего. Сухой путь оказался ближе и безопасней, чем по воде.

Бухта была пустой. Сиротливо стояли без присмотра баня и балаганы прежних вояжей. А вот деревня оказалась многолюдной, хотя добрая половина мужчин уплыла на плотах к береговым скалам ловить рыбу, крабов, собирать устриц. Не было в деревне и прежнего тойона Иолы, он умер. Теперь мивоками правил его сын Валенила. Это имя, услышанное от старух приморской деревни, подало надежду, что скот можно купить. У здешних жителей, как и у индейцев помо, тойон не имел большой власти, он только советовал, увещевал и представлял свой народ. Но то, что тойон оказался в деревне, было удачей.

Мивоки издали узнали гостей и встретили их ласково, называя «талакани». К счастью, здесь оказалась женщина, жившая в русском лагере в женках передовщика Лосева. На Ситху за мужем она не поехала, ребенка от него не родила, чем, видимо, была опечалена, но молодая, с высокой грудью и широкими бедрами, прикрытыми спереди и сзади кусками замши, она выглядела красивой даже по русским понятиям. Через нее гости узнали, что скота деревня не держит, а Помпони – деревенский парень, который время от времени крадет у испанцев коров и бычков. Молодой, смышленого вида индеец тоже оказался в деревне. Едва он услышал о нужде «людей талакани», стал с жаром предлагать через толмачку выкрасть бычка или кобылку.

Сысой с Христофором переглянулись и вынуждены были отказаться, помня наставление главного приказчика. Зато у Сысоя появилась мысль об общей пользе, и он стал выспрашивать толмачку, есть ли у нее муж? Узнав, что такового пока нет, предложил ей в мужья ничего не подозревавшего, розовощекого, побритого Банземана. К такой девке он посватался бы и сам, если бы не боялся, что Ульяна разъярится и выгонит из балагана, а Петруха останется с ней и, конечно же, не пойдет к родному отцу.

Мореход, услышав о сватовстве, покраснел, смутился, бросил на Сысоя разъяренный взгляд.

– Ты чего? – стал прельщать его Сысой. – Девка хороша, и жить с ней тебе есть где. Не будь у меня сына, взял бы за себя.

Бывшую лосевскую женку ничуть не смутило предложение компанейского приказчика, она окинула прусака оценивающим взглядом, что-то сказала подружкам, те весело залопотали, видимо, одобряя выбор нового мужа. Подарки подкрепили сватовство, вскоре и сам Банземан, бросая на девку оценивающие взгляды, стал обретать прежний, степенный вид. Гостей опять кормили желудевой кашей и кедровыми орехами, которые были крупней сибирских, и они ели, чтобы не обидеть хозяев. При этом толмачка уверяла, что лучше, чем в их деревне желуди никто не мелет.

Гости решили заночевать в селении мивоков, для них натопили потельню – просторную землянку с каменкой. Банземана раздели донага и увели под руки. «На смотрины!» – хохотнул вслед Сысой, отказавшись от удовольствия потеть в обществе десятка мужиков и женщин. Он выкупался в заливе и уже одевался, когда из потельни, в окружении девок и мужиков выскочил голый и красный Банземан. Все бросились в морскую воду и стали весело плескаться.

– Потерпи, порадей ради обчества! – со смехом ободрял прусака Сысой.

В обратный путь они отправились на другой день. Банземан вышел из деревни с женкой, в сапогах и дареной шляпе, с бедрами и промежностью прикрытыми кушаком. Сюртук, штаны и рубаху ему пришлось подарить родне толмачки. Судя по его выбритому лицу с пробившейся щетиной, вольный мореход не жалел об оставленной одежде. В пути их накрыл туман с моря, мивочка вытряхнула из мешка два одеяла, сшитых из кроличьих шкурок, одно заботливо накинула на плечи муженька, другим покрылась сама. К вечеру они были в строившейся крепости.

Кусков одобрил, что посыльные не поддались искушению купить ворованный скот и привели толмачку. За время хождений двух служащих стены казармы подняли под крышу, плотники щепали дранье на кровлю. Васильев упорно запахивал поле, впрягая в плуг женщин и свободных от работ служащих, которые все реже поддавались его уговорам. Партовщики, попробовав ходить в гуже, в другой раз впрягаться отказывались. Но, в ноябре Василий все-таки вспахал и проборонил с восьмушку десятины и посеял рожь. Сделал он это во время, потому что зачастили дожди. Дом для себя мужчины не построили и вынуждены были с Ульяной и Петрухой перебраться в бастион, под надежную крышу и острожные стены, в привычное и неприятное казарменное многолюдье. Из-за дождей казенных работ стало меньше, появилась возможность урывками строить дом.

– Ну, вот, – объявил Сысой, разметив место под жилье. – Как жить-то будем?

– Приведешь дикарку – строй особо, а Петруха останется у нас. Решишь повдовствовать хотя бы с годик – будем жить вместе, – часто покашливая, объявила Ульяна, показывая, что не потерпит спора и возражений.

Много лет прожив одной семьей, Петруха был привязан к ней, как к матери. Друзья-тоболяки тоже не хотели разлучаться и решили для начала строить один пятистенок, а дальше видно будет. Василий был занят пашней, Сысой – приказными делами. Едва оба немного освободились, вместе с сыном стали готовить лес для избы. Вблизи крепости он был вырублен, отодвинувшись к Береговому хребту. Тоболяки валили и тесали деревья на склоне и с высоты увидели, что со стороны Шабакаи приближаются восемь всадников.

Караульные забили тревогу в снятый со шхуны колокол, Кусков поднялся на острожную стену. Встречи с испанцами он ждал, рано или поздно она должна была случиться. Всадники направлялись к крепости. Для трех десятков хорошо вооруженных служащих и полусотни партовщиков никакой угрозы от них не было. Кусков приказал удвоить караулы и быть настороже, остальным продолжать прежние работы, но приказчикам пришлось остаться при нём.

На хороших лошадях к острогу подъехали восемь военных. Судя по их потрепанной одежде, это были солдаты с офицером. Они не могли скрыть удивления, увидев хорошо укрепленный форт при пушках, снятых со шхуны, и караульных с ружьями. Кусков в мундире коммерции советника, при шпаге, шляпе и медали на шее вышел на встречу. Рядом с ним встал мореход Банземан в кусковской визитке и картузе, бородач Слободчиков – в долгополой шёлковой рубахе под кроличьей жилеткой, мещанин Старковский с чисто выбритым лицом тоже в рубахе и сапогах. Офицер спешился и представился Его Величества лейтенантом Габриэлем Морагой. Он был вооружен пистолетом. Солдаты тоже почтительно сошли с лошадей. Только один из них был с ружьем, у остальных висели тесаки. Поприветствовав друг друга через Банземана, офицер спросил, с какой целью в этом месте возведено укрепление?

Мореход замычал, несколько раз переспрашивал, делая знаки руками, но все-таки сумел перевести сказанное гостем. Оказалось, что по-испански он умел только здороваться. Кусков через него ответил, что крепость построена для обеспечения северных колоний продовольствием. Вскоре оказалось, что Морага немного говорит по-английски и беседа пошла на лад сразу на трех языках.

Управляющий пригласил гостей в крепость. Русские служащие взяли под уздцы их лошадей, пообещав накормить и напоить. Испанцев повели в торговую избу, усадили на лавки. Женщины накрыли стол скатертью, начали выставлять закуску и чарки. Лица гостей повеселели. Кусков достал сопроводительные бумаги, велел Банземану прочесть и перевести распоряжение Главного правления компании о выборе места и строительстве укрепления для защиты от диких народов.

– Скажи, что купили ничейную землю у здешней деревни! – удивляясь чрезмерной осторожности главного приказчика, подсказал Сысой. Но тот, дерзкий в стычках с колошами, сделал вид, что не услышал, и как-то до неприличия почтительно, словно извиняясь за невольное вторжение, стал говорить о заинтересованности Компании наладить постоянную торговлю с крепостью Сан-Франциско.

Ни изысканной закуской, ни качеством рома, который пили три дня сряду, испанцев удивить не удалось, их удивили подарками и предназначенными для мены сапогами. Кузнец Петруха подновил стертые и сломанные удила, стремена, пряжки подпруг. Уезжали гости очень довольные встречей, лейтенант обещал поговорить с комендантом о регулярной торговле и обнадежил, что ее можно наладить к общему благу обеих сторон. Сысой, с умным видом помалкивавший на пирушках, проводил всадников воспаленным взглядом опохмелившегося гуляки, обернулся к Кускову с вопросом, но тот понял его без слов:

– Александр Андреевич настрого приказал не ссориться с гишпанцами, но добиваться мира и согласия. Бостонцы контрабандно возят нам их пшеницу и заламывают непомерные цены. Если мы положим начало взаимному торгу – будет великая польза.

– Земля-то была ничейной! – обидчиво воскликнул Сысой. – Мы же ее купили и хотим жить с пользой для России.

– Ну и зачем об это кричать при первой встрече? – Поморщился главный приказчик. – Потихоньку-помаленьку будем добиваться своего, посмотрим, чья возьмет.

В свободное время, которого почти не было, Сысой с сыном начали строить дом. Василий был так занят полем, что скорей только помогал им. Оба друга знали от испанцев, что в миссиях сжинают и намолачивают богатые урожаи пшеницы, ячменя и овса, о ржи испанцы не слышали.

Картошка на малых грядках дала летом хороший урожай. Посаженная в зиму рожь дружно взошла до срока и весело зазеленела, но дожди с туманами не дали ей подняться и заколоситься. Зелень легла на вспаханную землю и стала гнить. Между тем, за весь год было добыто чуть больше сотни каланов. По ситхинским меркам партия осталась без меха. Партовщики время от времени добывали оленей, однажды им удалось застрелить зубра пудов в шестьдесят весом, но мяса не хватило и на неделю.

В декабре Кусков стал готовить к промыслам партию под началом Васильева, хотел послать её в Бодего, но оттуда пришел американский бриг «Меркурий» и встал на рейде при безопасном ветре. Сысой, Василий и управляющий с пониманием переглянулись: слишком много было связано с этим названием в давние годы их службы, «Меркурии» словно преследовали старовояжных служащих. Но, как оказалось, командовал бригом знакомый американец Джек Эйрс, не первый год занимавшийся контрабандой калифорнийских продуктов на север.

Сысой с Василием подошли к его борту на большой байдаре, были приятно обрадованы грузом пшеницы и масла. На бриге оказалась ватажка партовщиков под началом Тимофея Тараканова. Большую часть партии он высадил для промыслов на островах, заглянул и в Бодего, где морские бобры перевелись. На «Меркурии» был так же сын Баранова Антипатр, которого Сысой принял за незнакомца. Вытянувшийся и повзрослевший креол кивнул старовояжным, поднявшимся на борт судна. Сысой отметил про себя, что он слишком важно одет для простого служащего, вгляделся и с удивлением узнал повзрослевшего юнца. Они не виделись с тех пор, как Сысой и Баранов с семьями перебрались на Ситху с Кадьяка.

– Тебе должно быть уже лет пятнадцать? – спросил, скрывая нахлынувшую грустинку. – Ты же младше моего Петрухи?

Антипатр с важностью кивнул, не уточняя возраст.

– А с виду все семнадцать, новик! Я таким прибыл на Кадьяк.

– У меня уже третье плаванье с бостонцами! – усмехнувшись, прихвастнул сын правителя и строже добавил: – Мне надо переговорить с Кусковым!

– Посмотрю, что привезли и отвезу в крепость. Вот уж обрадуется главный!

Сысой сделал свои приказные дела, велел подручным начать отгрузку продуктов и отвез Антипатра с Тимофеем в крепость. Кусков с Катериной тоже удивились, как неожиданно повзрослел сын Баранова, повели его в дом. Сысой с Тимофеем пошли за ними. Антипатр передал Кускову почту, указы правителя колоний. Катерина, растерянно поглядывая на мужчин, пожаловалась:

– Угощать нечем, у нас только юкола и крольчатина.

Кусков смутился, бросая вопрошающие взгляды на Сысоя, дескать, что-то же должно быть в запасе. Тараканов ухмыльнулся и скороговоркой пробормотал:

– Бырыма обещал вздрючить если кто станет спаивать сына. Не шухры-мухры – главный поверенный компанейских дел на бриге – суперкарго.

– Да сыт я, сыт! – Раздраженно мотнул головой Антипатр, положил шляпу на колени и приосанился.

Тимофей вынул из сумки узелок с чаем и кусок тростникового сахара с полфунта, положил на стол.

– У вас и этого нет?

– Ну, рассказывайте, какие новости! – веселей заговорил Кусков

– Новости?! – с важностью начал говорить Антипатр напряженным баском. – Бостонцы воюют с англичанами, пока еще не ружьями, а торговлей, но скоро дойдет до стрельбы. Мы в миссиях у францисанцев и доминиканцев тайно покупаем пшеницу и всякую снедь, разговариваем с ними и с тамошними гишпанцами, у них «ре-во-люция» вот здесь, – постучал пальцем себя по лбу. – Ругают метрополию, хотят освободиться.

Шлюпки и байдары ходили от рейда в бухту, перевозили продукты. Незнакомый служащий с «Меркурия» заглянул в дом, перескочил порог, скользящим плутоватым взглядом окинул пустой стол.

– Всем нужна революция! – поддакнул, показывая, что желает поучаствовать в разговоре. Но к столу его не пригласили, молча обернувшись к нему, побуравили вопрошающими взглядами. Смущенно потоптавшись у порога, служащий неохотно выдавил из себя. – Куда выгружать муку?

– В пакгауз! – строго ответил Сысой. – Куда еще?! Там наши люди ждут.

Служащий кивнул и вышел, хлопнув дверью. Кусков спросил:

– Кто это?

– Оська Волков – камчатский промышленный из новоприборных контрактников. – «Всем нужна революция!» – передразнил его Тимофей. – Бостонцы смуту сеют, спрашивают: не надоело ли нам зависеть от России?

– А вы что? – настороженно спросил Кусков.

– Прикидываемся, что не понимаем. – Скривил тонкие губы Антипатр. – А на уме держим, что без России они нас оберут до нитки, пустят по миру нагишом, еще и посмеются над дураками. Нынче сами скрываются от англичан иногда даже под флагом Компании, что отец запретил настрого. Им всем очень не нравится, что вы построили крепость, и они пугают гишпанцев, что Россия их завоюет. Как же? Вдруг станем обходиться без посредников, начнем торговать с Калифорнией?! Каких барышей лишатся…

– Да, уж! – Громко вздохнул Кусков. – Влезли между молотом и наковальней, между бостонцами и гишпанцами. Если бы не ненависть к ним здешних народов, не знаю, как бы держались.

Неудачный в промыслах для первых русских калифорнийцев 1812 год потрясал  Российско-американскую компанию многими несчастьями. В пути к Камчатке умер, посланный на смену Баранову коллежский асессор Кох. Вместо него, на «Неве» под  командой лейтенанта Подушкина, был отправлен коллежский советник Борноволоков.  Плаванье было на редкость трудным, шлюп унесло в сторону от курса, экипаж  перессорился, а 9 января 1813 года «Нева» разбилась у мыса недалеко от Ситхи. Из  девяноста человек экипажа и пассажиров спаслись двадцать четыре. Подушкин выжил,  был спасен груз на 250000 рублей, а Борноволоков погиб в нескольких милях от Ново-Архангельска. «Святой Александр Невский» разбился на Курилах, бриг «Беринг» в своем  первом дальнем походе был выброшен штормом на один из Сандвичевых островов.

– Англичане заняли факторию в устье Колумбии, обобрали мехоторговца Астора, благодетеля нашего, несколько его кораблей конфисковали, остальные сожгли и потопили островные индейцы. Вот вам еще одна новость! – добавил Тараканов и, помолчав, сообщил Кускову: – Но есть и хорошие вести из Петербурга: Россия помирилась с Гишпанией и объединилась с ней против Франции. Так что теперь военным конфликтам между вами и пресидио быть не надлежит. Но бобров в Бодеге нет, а в гишпанские воды Сан-Франциско ходить самовольно не велено. Мы пытались договориться с губернатором о совместном промысле, – пока не соглашается…

Сысой вышел из торгового дома, чтобы проследить за разгрузкой пшеницы, а управляющий повел Антипатра и Тимофея смотреть строившуюся крепость. Русские служащие и партовщики с мешками на плечах вереницей поднимались по тропе с берега бухты, где стояла корабельная шлюпка, двое разгружали ее.

– Что стоишь, разинув рот? – Незаметно со спины к Сысою подошел Василий и дернул дружка за плечо. Лицо его было обеспокоенным. – Сходи вместо меня с партией на Ферлоновы камни?! – взмолился. – Уж очень хочется вырастить рожь, а без меня она сгниет. Кусок говорит, если ты согласишься, он оставит меня при крепости.

Сысой пожал плечами, отказывать товарищу не было причин.

– Не забывай, что дом тоже строить надо, а ты днюешь и ночуешь при своем поле.

– Не забуду! – пообещал товарищ. – Скажешь главному, что согласен?

Кадьяки сильно заскучали на строительных работах и на юколе, им даже свежей рыбы не хватало. Чтобы упредить мор среди партовщиков от недостатка природной пищи, Кусков решил отправить партию на острова для промысла сивучей, котов и птиц. Сысой тоже так устал от строительства, что с тайной радостью заменил в партии передовщика Васильева.

Бриг принял на борт два десятка кадьяков с байдарками и высадил их возле островов, расположенных против входа в залив Сан-Франциско. На них не было никакой растительности, один возвышался над морем невысокой горой с пологими склонами. Тысячи сивучей и морских котов лежали на камнях, дрались и громко ревели. Вершины островов были облеплены птицами. Ветер доносил до брига терпкий запах морских зверей. Вдыхая его всей грудью, партовщики ожили, глаза их заблестели, движения стали быстрыми и уверенными. Они торопливо перевезли на сушу груз, побросали на камни мешки, корзины и азартно кинулись за добычей. Бриг поднял якорь, взяв курс на Бодего для зимовки и ремонта.

Сысой вытянул из воды и перевернул вверх днищем большую байдару, осмотрелся с тоскливым видом. «Вот тебе и Ферлоновы камни, – подумал, – ни воды, ни дров». Он знал, что воду для питья придется возить с рек, а путь до них не близкий. Небо было затянуто тучами, моросил дождь. Сквозь рев морских зверей доносились крики ар. Они срывались с мест, беспокойно кружили над выгруженными вещами. Опять надо было выживать, но это показалось передовщику приятней, чем с утра до вечера рубить и тесать лес. Оглядывая камни, где никогда не был прежде, Сысой вдруг с удивлением почувствовал, что прежняя пустота в душе, алкавшая новых мест и приключений, наполнилась, ни плыть, ни идти уже никуда не хочется. Разве, отдохнув, вернуться в Росс?!

Он вздохнул, нашел углубление среди камней и стал расстилать кожи, чтобы собрать дождевую воду. Только после этого поставил палатку, перенес в нее разбросанные вещи партии, затем зарядил дробью утятницу, выстрелил, пустив веретено дыма по воде, неспешно собрал полдесятка убитых птиц и стал щипать их.

К вечеру партовщики вернулись, веселые и радостные, начали свежевать туши убитых зверей. Сысой развел костер из сивучьих костей и жира, повесил над огнем котел с морской водой, стал варить себе птиц, кадьяки пекли сивучину. На другой день передовщик начал строить землянку из камней.

По уговору, бриг вернул его партию в Росс к Рождеству с добычей подвяленной птицы, сивучьего мяса, шкур, горл, кишок, из которых шили плащи и камлайки. Был хмурый по-калифорнийски зимний день, Береговой хребет покрывали тучи….

– Ну и как твоя рожь? – первым делом спросил Василия, подошедшего к бригу на байдаре.

– А сгнила! – ответил друг, задрав голову. – Наверное, надо было сеять озимь после Крещения, не в ноябре.

– А наши как? – Сысой принял бечеву и помог Василию влезть на палубу.

– Живы-здоровы! Петруха избу строит, но охотней работает в кузнице. – Василий оглядывался, кивая знакомым и продолжал: – стены срубили в лапу, венцы положили сырые, без мха, как амбар. Пусть сохнут. Кое-как, наспех накрылись корой. Продувает, в ливни течет из щелей, но все равно лучше, чем скопом в казарме. Теперь, с тобой, быстро переберем стены, проконопатим и накроемся.

Ульяна встретила Сысоя возле кузницы. Рядом с ней стоял сын, по виду только оторвавшийся от горна. Рабочая одежда сидела на нем ладно, даже в ней чувствовалась рука и забота женщины. Лицо сына задубело от жара, руки были черны и мозолисты, отчего Петруха выглядел старше своих лет. Окруженный родными, Сысой отправился к дому, который поставили за острожной стеной с солнечной стороны. За месяц друг и сын положили восемь тесаных сырых и толстых венцов из вершинника секвои, сделали временную крышу, затянули оконце сивучьим пузырем, дверной проем завесили шкурой. Посередине избы тлел сложенный из камней очаг, сквозь гарь пахло свежим хлебом, напоминая о строгой неделе поста. Дым уходил по потолку в волоковые окна. Верхние венцы стен были черны от сажи и все же, в жилье был порядок, даже уют, во всем чувствовались руки женщины.

Ночью сильный ветер с гор разогнал тучи, утро выдалось ясным. Возвышенности Берегового хребта сверкали свежим снегом, дыхание клубилось парком, напоминая о Сибири. Сысой радостно потянулся, поплескал в лицо дождевой водой из бочки, сделанной из комля секвои с выгнившей серединой, перекрестился, поклонился на восход. Надо было идти к управляющему, отчитаться за промыслы на островах. Из-под крыши заклубился дым, громче закашляла Ульяна, высунулась из-за навешанного лавтака с трубкой в зубах, шепеляво рыкнула:

– Перекуси холодными лепешками, котел закипит – заварим свежий чай.

В ночь на Рождество, при сыром ветре с моря, в крепости не спали, служащие и новокресты собрались в казарме, читали молитвы, кто какие знал. Дома Ульяна в смех гадала на счастье и благополучие. После полуночи, будто вняв молитвам, дождь стал просекаться снежинками, а к утру снег на полвершка покрыл сырую землю. Округа так празднично белела чистотой, что не хотелось выходить и портить землю следами. Улыбаясь ясному небу, Сысой сгреб пальцами пригоршню снега, с удовольствием растер им лицо. Но он растаял до полудня и земля запарила.

На Крещение Господне туман с моря накрыл окрестности и, зацепившись за крыши Росса, лежал почти до полудня. Души русских служащих желали мороза, но не было ни тепла, ни холода. Промышленные и партовщики парились в бане, купались в бухте. Караульный заметил со сторожевой башни десяток приближавшихся всадников с заводными лошадьми, впереди себя они гнали скот. Приезд гостей никак не походил на нападение, но Кусков велел ударить тревогу в корабельный колокол, а вскоре сам разглядел и узнал, скакавшего впереди лейтенанта Морагу. Гости пригнали в крепость два десятка коров и бычков, три лошади: это был бесценный подарок для строителей и Васькиных землепашцев.

Гостей окружили, помогли им сойти с лошадей, повели в казарму, где были накрыты праздничные столы. С лейтенантом в Росс прибыл брат коменданта пресидио Сан-Франциско. Посыльный побежал за Банземаном к шхуне, все так же стоявшей на суше. Над капитанской каютой курился дымок, там уединенно и счастливо жили прусак с индианкой. Узнав, что прибыли испанцы и Кусков зовет толмачить, Банземан покряхтел, поохал, женку с собой не повел, убедив остаться на судне: мивоки часто сталкивались с испанцами и очень не любили их.

Христофор явился в крепость кроличьей душегрее поверх бязевой рубахи, с гладко выбритыми румяными щеками. Увидев знакомого лейтенанта, с порога заученно произнес приветствие, затем залопотал по-английски, то и дело помогая себе жестами. Сбиваясь с испанского на английский, Морага весело и приязненно отвечал ему. Банземан что-то уразумел из общей тарабарщины, за которой наблюдали два десятка служащих, и передал Кускову по-русски:

– Говорит, что комендант разрешил торговлю, но с условием, чтобы до получения официального разрешения русские корабли не входили в калифорнийские порты, а товары перевозились бы на гребных судах.

Управляющий, не в силах скрыть радость, поднялся с наполненной чаркой, предложил выпить за гостей и добрососедские отношения. Василий, увидев пригнанный скот, так обрадовался, что уклонился от застолья, погрешая против праздника, принялся строить загон, а вечером, при свете жировика, мастерил хомут. Сысой пришел из крепости в изрядном подпитии, сел против дружка, долго и тупо следил за его руками, потом спросил со вздохом:

– Избу-то будем достраивать?

Часто покашливая, Василия бойко поддержала Ульяна:

– Коровы хорошие, на Кадьяке и Ситхе таких не было, но они не раздоенные, быки породистые. Нельзя держать скот под дождями, надо сделать хотя бы навес, а с домом потерпим, зиму почти пережили, да и зима-то здесь – не зима, – сказала и торопливо раскурила трубку, чтобы унять кашель.

Сысой спорить не стал, ему было приятно, что друг всеми силами пытается наладить крестьянское хозяйство, а Кусков во всем ему помогает, и было грустно, что у него самого душа к земле остыла, а, может быть, никогда не лежала. На Ситхе и Кадьяке дружки много говорили и мечтали о Калифорнии. Теперь Сысой считал – сначала надо построить крепость, что и сделали, потом дома, и только после этого заниматься хозяйством. Упрекнуть друга в лени он не мог, даже удивлялся, с какой страстью, спокойный и рассудительный Васька отдавался земледелию.

– Ну и ладно, – пробормотал, похмельно зевая и мотая бородой. – Раз вам в балагане хорошо, будем строить скотник.

Кадьяки и алеуты опять рубили и таскали лес, но теперь строили жилье для себя. Не любя спешки, после каждого положенного бревна подолгу сидели, глядя в море. Они хотели бы жить скопом, как жили на Кадьяке, но Ситха и Калифорния меняли прежние нравы. Зачастую партовщики просто терялись, не зная, как поступить и шли за советом к жене Кускова. Сам управляющий, в понимании партовщиков, мог посоветовать только глупость: поститься, свататься и венчаться в церкви, которой нет.

У кадьяков с алеутами бытовало многоженство и многомужество. Но некоторые из них обзавелись на Ситхе женами тлинкитками, у которых род велся по мужской линии, многоженство было в обычае, а многомужества и измен не допускалось. Мужчины почитались тлинкитками больше, чем кадьячками. Женщины племени помо, обзаведшиеся мужьями-эскимосами, уживались с ними лучше тлинкиток-колошек. Они легко покидали свои родовые общины, перенимали иной образ жизни, но семьей в их понимании были только дети, поэтому они, чаще всего, отказывались следовать за мужьями на дальние промыслы или в неизвестные земли, легко меняли их, обзаводясь новыми, или возвращались с прижитыми детьми в родовые деревни.

Индеанки-мивок почитали мужей больше, чем индеанки помо, старались хранить им верность, пока те были рядом. Но всем нравились кадьякские пляски, в которых женщина или мужчина с платком в руке, извиваясь, останавливались против приглянувшихся, передавали им платок. Затем парочка извивалась и сладострастно терлась друг о друга. Такой танец был и выбором, и предложением сватовства. Русским промышленным он тоже нравился, они плясали на свой лад и таким образом иногда обзаводились женками. Кусков, покряхтывая и хмурясь, терпел эту дикость, но сам много лет жил с Катериной без венчания. На то у них были свои причины.

Тойона Ивана Кыглая тоже очень огорчало, что его сородичи строят не барабору, как принято у алеутов, а дома и землянки на одну-две семьи.

– Что с того? – попытался утешить его Сысой. – В домах и землянках просторней. В бараборах – теснота и многолюдье?!

– Теснота и многолюдье?! – согласился старый тойон, повторив слова приказчика тем же тоном, и с болью возразил: – В бараборе все вместе, все друг друга любят, друг другу помогают. А здесь у каждого дома будет свой котел, своя еда.

– И своя беда! – вдруг согласился с ним Сысой, смутно почувствовав что-то свое, болезненно ускользавшее из обыденной жизни.

Весна случилась ранней и теплой. Скот пасся на просторных выпасах и был здоров. Васильев с удовольствием запахивал целину под пшеницу и овощи на жеребце и кобыле, Кусков с Катериной-креолкой и природной русской женщиной Ульяной увлеченно сажали капусту, морковь, репу и даже арбузы, семена которых получили от испанцев. Им помогали тлинкитки, а кадьячки и здешние индеанки с б о льшим удовольствием шили одежду. Выше бухты служащие построили небольшую водяную мельницу: мука в Калифорнийских миссиях продавалась втрое дороже зерна.

В канун Евдокеи-свистуньи, русской календарной весны, в бухту бесшумно вошла шлюпка под прямым парусом. Управляющий вышел за огороды, распаханные между крепость и бухтой, высмотрел Антипатра, махавшего ему шляпой. Шлюпка сбросила парус и ткнулась тупым носом в намытый песок. Из нее выпрыгнул сын правителя, за ним сошли пять американских матросов и ситхинский креол. Задирая голову к Кускову, стоявшему на террасе, Антипатр крикнул:

– Гишпанцы захватили «Меркурий» в заливе Монтерей и конфисковали!

Кусков с хмурым и растерянным лицом спустился к нему по тропе:

– Как конфисковали? У нас же мир с Гишпанией и губернатор разрешил торг! Правда, не с миссиями, а с персидио, – поправился.

– Нынче калифорнийцам на метрополию плевать! Они пленили трех русских служащих и одиннадцать кадьяков. Капитан с помощником остались на судне, а мы бежали на шлюпке.

– А Тараканов где?

– Он высадился на остров к своим партовщикам. Меха частью у него, частью мы привезли, – кивнул на шлюпку, возле которой толпились прибывшие с ним американцы.

– Что делать? – Поежился Кусков. – Надо плыть в персидио, договариваться. Хорошо бы и пшеницы там прикупить.

Шхуну «Чириков» спустили на воду и вооружили в два дня. Банземан вышагивал по палубе, указывал, где что крепить и куда грузить. Тяжелую шлюпку с «Меркурия» решили оставить в бухте, с собой взяли большие байдары и легкие двухлючки. Кусков не мог оставить крепость в такое время и отправил в Сан-Франциско приказчика Сысоя, который приоделся в котовую шапку, суконный сюртук и юфтевые сапоги. С ним отправились на шхуне Антипатр в полувоенном сюртуке и штурманский ученик Кондаков, умученный строительными работами. Им в помощь были приданы американские матросы с захваченного «Меркурия» и полдюжины кадьяков. На судно погрузили шкуры каланов и морских котиков, подарки для должностных лиц.

«Чириков» вошел в залив Сан-Франциско, который соединялся с океаном узким проливом. Банземан похаживал по мостику, на штурвале с обиженным видом стоял штурманский ученик Кондаков. Сысой с любопытством осматривал береговые утесы и равнины. В залив с двух сторон впадали три реки, вдали виднелись хребты Сьерра-Невады. Иные вершины издали казались не ниже Ситхинских и даже Якутатских.

– Чем волочься через горы, подняться бы до верховий реки! – указал Банземану и Кондакову на устье с северной стороны. – Похоже, она течет где-то за нашим Береговым хребтом, а мы живем и не знаем, что за горой: все строим да пашем и конца тому не видно.

– Ты хоть на Ферлонах промышлял, а я, моряк, какого ляда топором машу, – возмущенно вскрикнул Кондаков. – Все потому что креол. Они, – кивнул Антипатру, нами, креолами, пренебрегают.

Сын правителя нахмурился, ничего не ответил. Сысой хмыкнул, раздраженно помотал бородой, строго взглянул на штурманского ученика:

– Кроме как на тебя, не на кого шхуну оставить. Банземан будет толмачить, я – рядиться, молодой Баранов – пусть с важным видом дует щеки и представляет главного правителя колоний. А ты смотри, чтобы не сбежали партовщики и американцы. Хотя, американцы вольные, как их удержишь?

С южной стороны пролива, на холмистом полуострове, завиднелась крепость. В прошлом Сысой уже видел ее издали, теперь мог рассмотреть вблизи. Берег, над которым возвышался бастион, был укреплен каменной кладкой, за ней виднелись крыши домов. Шхуна спустила паруса, бросила якорь возле бухты. Банземан приказал дать салют испанскому флагу. Баковая пушка громыхнула холостым зарядом, ответа с бастиона долго не было, затем в небо взметнулась тонкая полоска дыма, через некоторое время донесся звук ружейного выстрела. Банземан с недоумением пожал плечами и обернулся к Антипатру.

– Наверное, у них нет пороху! – подсказал тот, разглядывая крепость в подзорную трубу. – А мне лучше остаться на судне! – заявил вдруг, сдвигая шляпу на лоб. – По уговору с хозяином «Меркурия», он не должен ссылаться на Компанию. Требуй вернуть наших промышленных и партовщиков, – обернулся к Сысою. – Про остальное капитан пусть договаривается сам. – Иди с ними, – указал Кондакову.

Сысой велел спустить на воду большую байдару из сивучьих кож. Мореход, штурманский ученик и приказчик сошли в нее, за ними сели четверо кадьяков в праздничных камлайках и привычно налегли на весла. Лодку встретили четверо солдат во главе со знакомым офицером Габриэлем Морагой. Лейтенант, приветливо улыбаясь, отдал честь, солдаты взяли ружья на караул. Банземан, приодетый в визитку Кускова уверенно пролопотал загодя приготовленные слова приветствия и цели визита. Морага членораздельно ответил, мореход напрягся, превратившись вслух, помычал, вопрошающе повторил непонятое им слово. Солдаты привели гостей на небольшую площадь. Здесь их встретил офицер в блестящей кирасе и при шпаге, рядом с ним стоял и улыбался брат коменданта, навещавший Росс в Крещение Господне.

Банземан повторил то же самое приветствие и завздыхал, подбирая новые слова. Внимательно вслушиваясь в его английскую речь, офицер сказал через Морагу, что губернатор находится в форте Монтерея и повел гостей в выбеленный известью дом рядом со зданием костела. Комендант крепости, дон Аргуэльйо, покрытый шляпой с пером встретил их на просторном крыльце, с кровлей, подпертой резными деревянными колоннами. Банземан в третий раз прострекотал то же самое приветствие и замолчал, смущенно улыбаясь. Сысой и Кондаков тихо переговаривались, понимая, что беседа с комендантом с помощью Банземана будет трудной и тут, откуда-то сбоку полилась чистая русская речь.

– А я-то слышу, будто серебряные колокольчики звенят, сразу догадался, что наши прибыли! – В кожаной рубахе, опорках и фартуке, с коротко выстриженной бородой к ним подходил Петр Полканов, старовояжный промышленый, бежавший с «Юноны» от Хвостова и Резанова.

Сысой с ним не служил, только виделся на Ситхе. Беглец поклонился коменданту и легко затараторил по-испански, при этом приветливо улыбался и кивал на прибывших. Банземан смахнул пот со взмокшего лба и облегченно вздохнул. Беседа пошла непринужденно и легко. Сысой по наказу Кускова одарил начальных людей зеркалами в оправе, серебряными кубками, по их лицам понял, что порадовал нужных ему людей. Полканов говорил по-русски многословно и с удовольствием, явно истосковавшись по своему языку.

Комендант через беглеца подтвердил, что на свой страх и риск, без разрешения вице-короля, губернатор, действительно, позволил вести торговлю с миссиями, но только через крепость Сан-Франциско и с условием, что корабли не будут входить в бухту. Затем в мягких словах попросил Сысоя поскорей покинуть Росс, чтобы русская крепость не испортила добрых отношений между Испанией и Россией. Приказчик так же осторожно ответил, что такие вопросы он не решает, но сообщит об этом главному правителю колоний. Ему хотелось сказать другое, но Кусков настрого запретил свои слова, поставив перед ним задачу – купить пшеницу дешевле, чем через бостонских посредников.

– Чего-чего, а хлеба, молока и мяса здесь вдоволь, – самодовольно осклабился Полканов, но по-испански говорить этого не стал.

Комендант повел взглядом в сторону входа. Его беспристрастное лицо стало ласковым, глаза заблестели. Сысой обернулся, проследив за взглядами испанцев. В зал вошла женщина или девушка в возрасте, поскольку ее голова была не покрыта, а волосы уложены без кос. На ней было простое шелковое платье, смугловатое лицо излучало юношескую радость, карие глаза сияли.

– Моя дочь донна Консепсион – Кончита, краса Калифорнии, – с гордостью и любовью комендант представил ее гостям.

Банземан вскочил и отвесил глубокий поклон, Сысой с Кондаковым тоже встали и поклонились. Кончита весело и радостно ответила на их приветствие, села рядом с отцом, с ласковым девичьим любопытством разглядывая гостей.

– Девка или баба? – с недоумением спросил Полканова Сысой.

Тот громко ответил:

– Девка! Не идет ни за кого после сватовства командора.

– Знает, что помер?

– Знает, и давно: Швецов говорил, потом Виншипы уши прогудели, только все равно женихов отваживает. У здешних девок одна любовь на всю жизнь.

– Дурь! – Возмущенно мотнул бородой Сысой. – Такая краса пропадет ради какого-то чахоточного дворянчика.

– Посватайся, со своим суконным рылом, – хохотнул Кондаков, не отрывая помутневших глаз от испанки.

Сысой рассерженно взглянул на него, но стал говорить о пленных. Комендант доброжелательно ответил, что десять партовщиков и трех русичей губернатор согласится вернуть. Что касается иных, то одни приняли католическую веру, другие сами не хотят возвращаться.

Переговоры были закончены, цены на пшеницу, масло и мясо оговорены, гостей позвали к столу, но Сысой от обеда уклонился, ссылаясь, что ему надо иметь свежую голову. Полканова к столу не пригласили и он, в фартуке и опорках, каким оторвали от работы, вышел следом за приказчиком, при этом много говорил, наслаждаясь русской речью.

– Ловко толмачишь, – похвалил его Сысой. – Лет шесть, как в бегах?

– Восемь! – поправил толмач. – У меня жена-креолка, двое детей. Служу сапожником, иногда толмачу, всеми уважаем, даже коменданту и Кончите обувь шью. Народ здесь бедный, но не голодает, как на Кадьяке и Ситхе. Чего-чего, а еды всем хватает. Солдаты – мои друзья, я им сапоги латаю. Они ничего другого не умеют, кроме как ружья таскать, а к ружьям пороху нет, и все ругают Мадрид, что не шлет обещанного.

– И сколько их тут? – осторожно спросил Сысой, понимая, что выпытывает тайное.

– Семь десятков вместе с комендантом и его братом! – не смущаясь, не понижая голоса, ответил бывший промышленный.

– А Кальянов, что бежал с тобой с «Юноны» жив ли?

– Живой. Тоже толмачил в Монтере, потом в миссии. По слухам взял землю, вольно крестьянствует на севере залива, а я переселился в крепость, меня, пока, ремесло кормит, но воли хочется. Денег накоплю и заведу ранчо, как Мишка. Мы с ним скрывались в Бодеге от шлюпки Хвостова и Давыдова. После скитались, питались природой, потом в устье большой реки жили рыбой, мясом, травами, рубили лес для крепости и были приняты комендантом.…

– Выкрестились?

– Так, для вида! – Поморщился перебежчик. – Здесь скажи, что ты католик и всё, свой. А я как молился, так и молюсь, и свои праздники почитаю и крест на шее наш, – распахнул ворот рубахи. – Они здесь чудно Бога любят: молитвы читают, а слов не понимают, все по-латински.

– А пятеро наших, что бежали от меня прошлый год, или были захвачены гишпанцами. Не слышал про них?

– Слышал! Жили у Мишки Кальянова в работниках. Сейчас не знаю где. Наверное, там же.

– Тоже морды выстригли? – Сысой насмешливо окинул взглядом лицо выкреста. Но Полканов не обиделся, он был сыт и добродушен.

– Это здесь, в крепости, я бреюсь как все, а им, на другой стороне залива – воля: хоть голым скачи как тамошние индейцы.

– Вернуться не хочешь? – осторожно спросил Сысой.

– На каторгу, что ли? – хохотнул Полканов. – И Ситха не слаще!

– Без сыска не обойтись, – согласился Сысой и насмешливо взглянул на Петра-Педро: – Поспешил с побегом! Мы купили у кашайя землю, построили крепость, даст бог, осядем с внуками и правнуками.

– Хорошо бы! – не обрадовавшись новости, не опечалившись близостью Компании, согласился беглец. – Англичане уже пробовали объявить северную Калифорнию своей землей. И спросил, глядя в сторону: – Мимо белых скал проплывал?

– Помню!

– Залив Дрейка. Лет двести назад, даже больше, там стоял английский мореход, грабивший испанские селения в Тихом океане. Тамошние индейцы его приняли и объявили своим королем, а он их землю подарил аглицкой королеве. Хорошо бы иметь здесь свою, русскую, страну, да споров о земле будет много.

Сысой молчал. Просьбы коменданта крепости, наказы главного правителя, уклончивые ответы Кускова испанцам, все складывалась в какую-то безрадостную картину, в которую не хотелось верить.

Разложив костерок на песчаном берегу и попивая чай, заваренный в котле, кадьяки мирно сидели возле байдары в стороне от бастиона и выглядели вполне довольными. Повозка с впряженными быками подвезла фанеги* ( калифорнийская мера сыпучих  продуктов, 3,5 пуда ) с пшеницей, бочки с маслом. Сысой пересчитал их и стал командовать погрузкой. Антипатр со шхуны заметил суету на берегу, приложился к подзорной трубе и вскоре отправил по уговору байдару с мехами.

Кондаков с Банземаном явились к месту обмена в изрядном подпитии. Мореход мотал головой, тряс побледневшими щеками, сгибался и выпрямлялся, словно у него прихватило поясницу.

– Кончита! О Кончита?! – восклицал восторженно.

Полканов с пониманием хохотал, переводил вопросы и ответы торговавшихся сторон, между ними успевал хвастать своей нынешней беспечной жизнью, но со стороны казалось, будто он сам себя убеждает, что в пресидио ему лучше, чем в колониях.

Два дня байдары челночили грузы от шхуны к крепости и обратно. Трюм судна был заполнен. Протрезвевший и хмурый Банземан, расхаживая по палубе, высматривал осадку судна, протестовал против лишнего груза. Наконец обмен был закончен, шхуна снялась с якоря, распустила паруса и легла на обратный курс.

Глава 5

С пшеницей, маслом, солью и новостями об испанцах шхуна «Чириков» вернулась в Росс. Кусков был доволен первым плаваньем к калифорнийским испанцам, а Сысой весь обратный путь думал о реке, где привольно крестьянствует Кальянов с прижившимися у него беглецами.

– Отпустил бы ты меня туда?! – предложил Кускову за застольем. – А то живем, не знаем, что за Береговым хребтом.

– Недурно побывать в окрестностях! – задумчиво пробормотал управляющий, глядя в свою непочатую чарку. – А что делать с беглецами – не знаю. Силком свезти на Ситху – не велика заслуга: да и выгодно иметь своих людей среди гишпанцев.

– Выгодно, – согласился Сысой. – Все новости от толмача из чужой крепости.

– Людей мало, все при деле! – продолжал рассуждать управляющий. – Ветряную мельницу надо строить, той, что на ручье за год не перемолоть привезенную пшеницу, а муку покупать не по нашим доходам. – Поднял голову с туманными от забот глазами и пояснил: – С нашего прибытия сюда добыто всего полторы сотни бобров, даже стыдно писать Андреичу. – И спросил, вдруг, слегка оживившись: – Кого бы хотел взять с собой?

– Много не надо: креола Кондакова и четверых алеутов при байдаре. Полканов сказал, по реке живут и кочуют народы мирные.

– Ученик-то тебе зачем? Ни Богу свечка, ни черту кочерга. Я хотел отправить его на Ситху. – Поднял брови Кусков.

– Его Бог любит! – рассмеялся Сысой. – Два раза приносил удачу, вдруг и здесь поможет.

– Кондаков! – управляющий через стол окликнул штурманского ученика.

Тот весело обернулся: тощий, чернявый, с приуженными черными глазами.

– Выбирай: ведешь шхуну с грузом в Ново-Архангельск известным путем, а Банземан останется толмачить по-аглицки, или идешь вверх по реке с приказчиком?

– Гишпанцы говорят, будто с полвека назад их люди поднимались верст на пятьдесят выше устья, но сами реку не знают, – выложил свои познания Кондаков. Посопев и помявшись для форсу, передернул плечами, кивнул на Сысоя: – С ним пойду! – Затем проворчал обиженным голосом: – Станут слушаться матросы креола-штурмана, как же?! – И повеселел: – А может, напрямик, по Шабакайе, волоком через хребет?

– Нам нужно реку посмотреть, с беглецами поговорить, – возразил Сысой. – А найдем ли волок через хребет – не знаю.

Он позвал в поход знакомых ему по промыслам алеутов, те с радостью соглашались идти хоть куда, лишь бы подальше от крепостных работ. Байдара была приготовлена уже на следующий день. Сысой оставил дома праздничную одежду, переоделся в кожаную рубаху, сапоги из сивучьих горл, попрощался с сыном и домочадцами, спустился по тропе к бухте. Партовщики уже сидели в лодке, Кондаков нетерпеливо топтался на песке. Сысой уселся на корме, и креол столкнул байдару на воду.

Алеуты в берестяных шляпах, скаля белые зубы на загоревших лицах, налегли на весла, байдара вышла в море и направилась вдоль берега к заливу Малый Бодего. Переночевав там, партовщики, креол и приказчик знакомым путем выгребли к устью залива Сан-Франциско и повернули в знакомый северный рукав, где промышляли в прошлом. Алеуты вертели головами и азартно стонали, примечая кормившихся каланов. Подойти к ним на большой байдаре было невозможно, пальнуть из фузеи не позволял приказчик. Над водой кружили и кричали чайки, высматривая добычу, плавилась рыба. Лосось шел на икромет. Поблизости выныривали нерпы и таращили на путников большие круглые глаза. Здешние места были богаче окрестностей Росса, Большого и Малого Бодего.

Не задерживаясь для промысла, гребцы вошли с приливом в устье Большой реки и без труда поднялись на версту против течения. В дельте увидели небольшого, частью разделанного кита и высадились на берег. Никаких признаков земледельческого поселения не было, но на песке остались следы обуви. Алеуты запаслись китовым жиром, бечевой и шестами повели байдару против течения реки обильной рыбой и птицей. Добыть пропитание здесь было не трудно.

Уже на другой день путники заметили на берегу избу, построенную по-русски. Кондаков и Сысой направились к ней, примечая покосы и огороды. Все было устроено так знакомо, что заныла душа в ожидании встречи с родиной. Русский дух витал в строениях, грядках огородов, огороженных пряслами. На коньке избы скалился череп медведя, который у индейцев почитался священным зверем, а здесь, по-русски, охранял жилье от нечисти. Возле избы бегали голые индейские дети и креольчата. Простоволосые женщины в рубахах из американского ситца и с голыми коленками ничуть не удивились бороде Сысоя и на его расспросы показали знаками, что мужчины ушли на охоту вверх по реке.

– Явно наши! – Сысой указал Кондакову конский на череп с другой стороны избы. – Увидели нас и бежали! Боятся, что заберем силой.

И снова веслами и шестом путники легко продвигались против спокойного течения равнинной реки, вечерами ловили рыбу, Сысой с Алексой били из лука гусей и уток. Алеуты пристрастились к осетрине и ели ее сырой, обильно приправляя китовым жиром. Сысой с мореходом – варили уху, пекли на углях рыбу и птицу. Кондаков после ужина подолгу мыл котел песком и окатышем, разглядывая что-то в нем.

– Похоже, есть золото! – Сунул котел под нос Сысою и пошевелил пальцем осадок. – Мой отец был рудознатцем, кое-чему научил.

Сысой усмехнулся в бороду, глядя на блески. Вспомнилось детство, смешливые рассказы дядьки о золоте за океаном. Тогда ему представлялось, что на земле и под землей грудами лежат червонцы, а не этот поблескивавший песочек.

– Наше золото – морские бобры! – сказал, ничуть не заинтересовавшись осадком в котле. – А их тут нет.

– Золото оно везде золото! – шмыгнул носом креол и выплеснул из котла осадок.

Берега богатой реки не пустовали, индейские станы встречались часто. В отличие от деревни, здешние жители не пугались пришельцев, с любопытством сбегались к ним, глазели на байдару, трогали одежду незнакомцев, особенно восхищались бородой Сысоя. Приказчик одаривал их бисером, и байдара продвигались дальше в верховья реки, пока она не разделилась на два притока. На сливе Кондаков опять до самых сумерек мыл песок в котле. Караул ему выпал под утро и креол даже не разбудил смену: стоя по колени в воде, погромыхивал окатышем, и так увлекся, что его едва оторвали от этого занятия.

– Да золото же! – Штурманский ученик сердился, что не может втолковать приказчику очевидного, показывал песок, намытые мелкие камушки в рыбьем пузыре. Сысой недоверчиво разглядывал их, даже пробовал на зуб и не мог поверить, что это золото, а не камни или какая-нибудь руда. Опасности не предвиделось, но ночами путники в черед несли караулы.

Приказчик разбудил креола под утро, на последний час перед рассветом. Тот сладко потянулся и проурчал сквозь зевоту:

– Какой сон я видел?! Дымящую гору!

– Мало на Аляксе дымящих гор?! – проворчал Сысой, торопливо укладываясь, чтобы подремать часок перед общим подъемом.

– Не простой сон!

– Потом расскажешь! – укрылся одеялом.

Утро начиналось как обычно: завтрак, чай, сборы, времени на пустопорожние разговоры не было. И только после полудня, когда на горизонте показалась дымившая вершина горы, креол удивленно вскрикнул:

– Я видел ее во сне!

– Вот если бы бабу, да русскую, я бы послушал! – съязвил Сысой, не понимая восторгов спутника.

До горы шли еще два дня, а она все поднималась и поднималась, и встала вблизи во всей красе, почти с гору Святого Ильи на якутатском берегу. Вершина была обложена причудливыми облаками, скрывавшими дым, который чудился издалека.

– Такой вот и видел! – восхищенно разглядывал ее креол. – Только всю из золота.

Они путешествовали двадцатый день, все, что хотели узнать и увидеть, увидели и узнали, Сысой склонялся к тому, чтобы возвращаться, но едва сказал об этом, Кондаков яростно запротестовал:

– Я должен побывать вблизи. Говорил же, был вещий сон!

Сысой вспомнил свой вещий сон перед тем, как открыть залив и с пониманием согласился потратить еще пару дней. Алеуты не спешили с возвращением на строительные работы, отговаривать креола никто не стал. Но удалые на воде в байдарках, они были никудышными ходоками. Приказчик с мореходом решили оставить их на стане, а сами, с ружьями и одеялами, отправились к горе. Кондаков охал и удивлялся, будто никогда не видел ничего подобного, вырывался вперед мерно шагавшего Сысоя, убегал заглянуть в гроты и расщелки, будто что-то выискивал. Приказчику надоело ходить за ним кругами, возле ручья он бросил на землю одеяло, топор, котел и фузею.

– Подожду здесь, а ты побегай, если в охотку!

Креол сбросил свой груз в кучу.

– Жди!.. А я поищу!

– Чего поищешь? – рассерженно спросил Сысой.

– Говорил же – был сон про эту гору и вот я перед ней. Неспроста же все …

Кондаков ушел без еды, без оружия, и пропал на три дня. На бегство это не походило. Не зная, где его искать, Сысой полазил по склонам, поднялся выше, осмотрелся, покричал, выстрелил в воздух. Ответа не было. На четвертый день он уже собирался вернуться на стан, но утром приплелся креол.

– Где пропадал? – накинулся на него приказчик.

– Все расскажу, ничего не утаю, – пролепетал Кондаков и в изнеможении упал возле костра.

Едва он пришел в себя и окреп, двое вернулись к стану, где их ждали алеуты. Никаких неприятностей у них не было, четверо гребцов лежали у костра и односложно пели. Сысой хотел в тот же день плыть в низовья, но Кондаков опять упросил его задержаться, вырубил из дерева корыто и стал мыть песок с камнями.

– Я же говорил, это золотая гора, из нее в реку несет несусветное богатство, а ты спешишь, – самодовольно показывал Сысою намытые самородки, выскребал застрявший по срубу песок.

Сысой недоверчиво осматривал его, он видел золото в монетах, а не в песке и камушках, но то, что Кондаков намыл в рыбий пузырь, было тяжелым как свинец. Три дня Сысой терпел причуды спутника, от скуки помогал ему переворачивать камни. Алеуты ловили рыбу и были вполне довольны жизнью. Не зная, есть ли польза от занятий штурманского ученика, на четвертые сутки Сысой приказал грузиться в байдару. Шестеро путешественников без труда сплыли по реке до устья. Приказчик один, без оружия, отправился к хозяйству Кальянова, надеясь переговорить с беглецами, но они опять уклонились от встречи. Сысой чертыхнулся и вернулся к байдаре.

По заливу гуляла пологая волна, в море был шторм. Шестеро гребцов вывели байдару к волоку в залив Большой Бодего, перетащились известным путем, оттуда выгребли к малой бухте, на берегу которой была русская фактория с баней и складом. В заливе стоял на якоре знакомый бриг «Лидия», купленный у американцев и переименованный «Ильменой».

«Ильмена» ходила в испанских водах, контрабандно торговала с миссиями Южной Калифорнии, тайком высаживала для промыслов небольшие партии кадьяков и алеутов, вывезенных из Ново-Архангельска для смены партовщиков Тимофея Тараканова. Вояж компанейского брига под началом иностранцев складывался удачно. Комиссионер Элиот только для себя выручил на нелегальной торговле 10 000 пиастров. «Ильмена» побывала возле острова, на котором продолжали жить одиннадцать партовщиков Прошки Егорова, перебившие местных мужчин. Русский передовщик Тарасов высадился и убедил их снова промышлять на Компанию. В середине лета партовщики с передовщиком то ли решили переправиться на другой остров, то ли промышляли возле калифорнийского берега и были схвачены испанцами. По слухам, некоторых из них пытали, а тойона Петра Чукагнака убили.

Вскоре, возле миссии Сан-Педро испанцы захватили часть экипажа «Ильмены», контрабандно торговавшего на суше. Партовщики Ивана Кыглая и Федора Атташи, в надежде на прикрытие брига, промышляли каланов возле берега. Они сумели отбиться от испанцев и уйти на байдарках в открытое море. Пять компанейских служащих и комиссионер попали в плен. Капитан брига Водсворд бежал от испанцев с тремя матросами на ялике, вернулся на бриг и уладил конфликт, раздав подарки влиятельным чиновникам. После этого он привел «Ильмену» в Малый Бодего, чтобы выгрузить закупленные для Росса продукты. Об этом Сысой с Кондаковым узнали, поднявшись на борт.

Капитан-американец не отказался попутно увезти в Росс шестерых путешественников, но был очень озабочен: шторм задержал его в заливе, а он спешил отправиться на поиск бежавших от погони эскимосов, кроме того, по условиям контракта, должен был сменить промышлявшую партию Тимофея Тараканова. Водсворд чертыхался, носился по бригу и покрикивал на бездельников. Шторм стихал, сглаживались волны, менялся ветер, но в трюме обнаружилась течь.

На опасном рейде против Росса «Ильмена» встала на два якоря, начала отгрузку пшеницы, масла, соли. Груз из крепости капитан не принял, собираясь на поиски кадьяков Кыглая и Атташи. С берега к нему прибыл Антипатр и стал бойко спорить с американцем на его языке. Тот объявил, что из-за течи пойдет не на Ситху, а на Сандвичевы острова для ремонта. Антипатр все же остался на судне, и разгрузившаяся «Ильмена» взяла курс на юг.

Сысой с креолом Алексейкой и четырьмя алеутами высадился на берег, с удивлением разглядывая новые строения и окрестности Росса: ветряную мельницу, ворота крепости, покрытые двускатными крышами. Василий с Петрухой перебрали избу, сделали печь из здешней глины, положив начало посаду. На засаженных весной грядах буйно поднялась зелень, на склоне хребта узкой полосой колосилась пшеница, Ульяна с гордостью показывала капусту и репу.

Все цвело, набирало силу и вес, но вид единственной русской женщины Росса сильно обеспокоил Сысоя: покуривая трубку, она кашляла давно, но не так, как при нынешней встрече. Теперь, время от времени, Ульяна заходилась до слез, снова набивала трубку табаком и беспрестанно дымила. На некоторое время кашель стихал, потом снова душил её, да так, что в уголках губ появлялась розовая пена. Сысой бросал вопрошающие взгляды на Ваську, но тот взахлеб рассказывал про Петруху, который получил жалованье мастера, про Богдашку и Федьку от которых получил письма. Старшего после школы отправили в Иркутск, младшего хвалил учитель Кашеваров за хорошую учебу и старательность.

Ко времени туманов с полутора пудов семян Василий собрал немногим больше четырех пудов пшеницы – под Тобольском урожаи были лучше, испанцы говорили, что в миссиях собирают по сам 25-30. Но запашка была увеличена втрое, зимой Василий собирался посадить пять пудов. Надо было приспособиться сеять в такое время, чтобы жать пшеницу до туманов, которые накрывали морское побережье.

Радостную встречу Сысоя с родными прервал Кондаков: управляющий устал ждать доклада о путешествии и послал его за приказчиком. Не отщипнув хлеба, Сысой отправился в крепость. Ворота были распахнуты, внутри достроили поварню, заложили просторный дом управляющего и подводили под крышу склады, в самой середине двора был выкопан колодец. Кусков с Катериной ютился в торговой избе, туда и пришли калифорнийские путешественники.

– Куда пропал?! – укорил он Сысоя, выставляя на стол три чарки и ополовиненную четверть. Катерина принесла блюдо с остывшими блинами и соленую рыбу. Управляющий настраивался на долгий разговор. – Договаривались же – не дольше месяца, а прошлялись полтора?!

Выпив во славу Божью и благодарность за удачный поход, штурманский ученик и приказчик стали рассказывать о спокойной реке, текущей по долине между горных хребтов. При этом креол ерзал на лавке и плутовато поглядывал на Кускова. Едва Сысой рассказал о реке и народах, живущих по берегам, Кондаков нетерпеливо вскрикнул:

– Ты про счастливую гору скажи!

– Про гору говори сам! – Сысой с сомнением помел бородой по столешнице и откинулся на лавке, всем своим видом показывая, что не очень-то верит креолу. – Если Кондаков не врет, то на той горе случилось чудо, несчастье, обернувшееся счастьем. – Кивнул креолу, чтобы говорил сам.

Штурманский ученик, распаленный неверием приказчика, с которым много спорил в пути, смежил узкие глаза, облизнулся и с жаром заговорил:

– Песок на отмелях сильно блестит желтым, а я знаю от отца, так бывает, если в нём золото. В одном месте черпанул котлом, промыл, в другом, и кое-чего нашел. А он мне, – презрительно указал на Сысоя, – песок как песок! Пошел я к горе, полазил у подножья, гляжу – щель, а во тьме что-то блестит. Бес поманил лезть, поглядеть, что там. Полез – тьма. Попробовал обратно – рубаха задралась, не пускает, я – дальше. Щель стала расширяться и, вроде как, посветлело. Встал я в полный рост, рубаху отряхнул, расправил, хотел лезть обратно, гляжу – стены гладкие и желтые как из золота. Дальше пошел – золотые гробы без крышек, а в них покойники, будто прозрачной смолой залиты и все кругом из золота…

– Как разглядел-то в темноте? – недоверчиво спросил Кусков.

– То ли глаза привыкли, то ли отблеск какой был от золота, может быть, щель какая-то, – оправдываясь, залопотал Кондаков.

– Три дня пропадал, – кивнул на него Сысой. – Я думал, сбежал или убился, хотел уже возвращаться. Вдруг, приволокся, тощий, дурной, лопочет про золото. А после на сливе держал нас три дня, с корытом по воде бродил и бормотал, как полоумный: «Золото-золото из-под той Счастливой горы должно в реку смываться!» Ну, не вязать же его, не везти силком?! Пришлось ждать, пока утешится.

– Вот это самое! – торжествующе вскрикнул креол и бросил на стол тяжелый рыбий пузырь, набитый песком и камушками кварца с желтыми вкраплениями. Развязал его, рассыпал по столешнице. – Красиво?! Похоже на золотой доллар или на червонец. – Полюбовался поблескивавшей горкой, ожидая, что скажет управляющий.

Кусков в задумчивости смотрел на камушки, перетирал меж пальцев песок и качал поседевшей головой. Сысой продолжал рассказывать о своем:

– Помолясь Всемилостивейшему Господу, святителю и чудотворцу Николе, за молитвы наши услышанные, за просьбы исполненные, чуть не силком усадил я его в байдару. Поплыли вниз, по берегам встречали много миролюбивых селений и кочевых станов, индейцы зазывали к себе, но я велел торопиться, довезти и сдать тебе всех целыми…

– Благодатные места! – Кусков со вздохом поднял затуманившиеся глаза. – «Ой, раю мой раю, прекрасный мой раю!» – просипел слова старинной былины. – Сможем ли жить здесь или изгонит Господь как Адама с Евой?.. Раю ты, мой раюшко, притулиться бы хоть с краешку, – вздохнул тяжко, глубоко, прерывисто.

– Что Бога-то гневишь? – в два голоса заспорили приказчик со штурманским учеником. Они были счастливы возвращением, веселы выпитым ромом, не понимали печали управляющего.

Кусков, качая кручинной головой, опять вздохнул и печально пробормотал нараспев:

– «Не велел нам жить Господь во прекрасном во раю», а мы все ищем, ищем. – Стал ссыпать золото в высохший рыбий пузырь.

– Да что случилось-то?

– Бес смущает мыслями, которые прежде не приходили в голову: если гишпанцы не станут чинить препятствий для вольной торговли с миссиями, зачем Росс Компании? Она тратит на наше содержание четырнадцать тысяч ассигнациями в год. А я нынче отправил на Ситху сто четырнадцать бобров, тридцать девять кошлаков. На другой год, по всем приметам, добыча будет меньше. Сами себя прокормить не можем, не то, чтобы снабжать колонии и Сибирь. Котами с Ферлоновых камней Компанию не удивишь: они и мельче, и цвет похуже прибыловских. А чтобы укрепиться, надо быть полезными Компании. Разве это! – подкинул на ладони пузырь. – Фунта полтора! Похоже на золото. – Помолчав, продолжил, не поднимая глаз. – Я отправил с Банземаном дубовые доски, предложил Андреичу заложить верфь, чтобы строить здесь суда из калифорнийского дуба, просил прислать людей для выпасного скотоводства. Вдруг оправдаем затраты?! – Вскинул глаза с тлевшей в них надеждой. – А еще, сад заложил: яблони, груши, вишни, персики, виноградные лозы из Чили и Перу, арбузы из Сан-Франциско. И… Розы, – признался, смущаясь, – пусть растут, душу радуют . Мельница теперь своя, заведем кожевенный заводик… Разве так?!

– Ну, и что печалишься? Мало, что ли?

Кусков опять с сомнением качнул головой и опустил глаза:

– Получил от Александра Андреевича наказы и письма. Гишпанский король требует убрать Росс. Наш царь из-за нас ссориться с ним не станет, директора Компании хотят на двух стульях усидеть и всем угодить. Среди них из старых мехоторговцев остался один шелиховский зять Булдаков, а новые ни уха ни рыла не понимают, только жалованье получают. Опасается Александр Андреевич, что мы станем не колонией, а разменной картой в политике.

– Не может того быть! – в два голоса заспорили с управляющим приказчик и штурманский ученик. – Земля была ничья, мы ее купили. Лучше мест не сыскать. Вот засеем поля, приспособимся как миссии. Хлеб всем нужен… И золото.

– Хлеб нужен! – согласился Кусков. – Только крестьянствовать из-под палки не заставишь. Один Васька работает на полях и огородах, да я. Других приходится заставлять. Розы вот затеял разводить, – скривил бритые губы. – А золото твой отец привозил с Юкона, – кивнул штурманскому ученику. – Отправляли в правление Компании. Я так и не понял нужно ли оно России.

– Наливай! Бог не выдаст – свинья не съест! – Встрепенулся Сысой. – Тогда не нужно было, теперь понадобиться… Если это, правда, золото!

Разливая ром по чаркам, Кусков продолжал травить души сотрапезников унылыми размышлениями:

– Без вас Алексейку Шукшина задавило деревом. – Перекрестился. – Шестеро промышленных подали прошения: контракт выслужили, задерживаться на поденной компанейской службе не хотят. Добычи нет. Посчитали мы с писцом-конторщиком их содержание, оказались должниками Компании. Вот те и благодатная Калифорния! И беглые от гишпанцев не возвращаются, хотя знают, что мы основали селение. Сами говорите, убегают, уклоняются от встреч.

Невольная печаль Кускова ушла вместе с похмельем и забылась. Сам управляющий с утра до ночи был занят, то наблюдал за строительством, то работал в саду, что ему особенно нравилось. Новый урожай пшеницы опечалил и его, и Ваську, туманы с моря не дали собрать по-калифорнийски обильный обмолот: посеяли пять пудов, собрали восемь, а на одни только компанейские паи служащим Росса надо пятьдесят пудов в месяц. Василий стал поругивать здешний ровный климат без холода и жары, предлагал перенести пашню в долину реки.

– Как у нас под Тобольском?! На едока три десятины земли. Через два-три года сорные травы глушат злаки, колос становится тонким, – рассуждал, оправдывая свое невезение в урожаях. – Надо запускать пашню на два-три года под покосы, Нам в сене нет надобности, можно выпасать скот, пускать под бахчи. От века все на том стояло. Чтобы себя кормить надо десятин сто пятьдесят, а тут кого?! – озабоченно кивал на горный склон, исполосованный пашней.

Управляющий и приказчики с пониманием соглашались с ним, но понимали, что и земли нет и народа, чтобы ее обрабатывать, есть одни только едоки. В прошлом Кусков искал на Шабокае и не нашел там подходящего места для крепости, но высмотрел места для хуторов, а их надо было строить.

Осенью против Росса бросил якорь бриг «Суворов» под военно-морским флагом. С корабля спустили шлюпки, в бухте Росса высадились лютеране финны, принятые на службу Компании и два якута для успешного скотоводства, по просьбе управляющего, на смену мало сведущему в письмоводстве писцу-креолу Ивану Куликалову, прислали конторщика Михаила Суханова.

Кусков на байдаре ходил к бригу, разговаривал с командиром, русским офицером Лазаревым, вернулся с новостями, от которых неизвестно чего ждать: война Соединенных Штатов с Англией закончилась победой американцев. «Ильмена» под началом американского капитана подобрала партию Тараканова, но была задержана на одном из Сандвичевых островов, на который шторм выбросил бриг «Беринг» с грузом на сто тысяч рублей, разграбленным местными жителями. Баранов отправил туда на бриге «Кадьяк» служилого немца доктора Шафера договариваться о возмещении убытков и получил от него такие известия, что тут же послал на подмогу бриг «Открытие» под началом капитана-лейтенанта Подушкина.

Следующей новостью было разрешение главного правителя колоний построить в Россе верфь и заложить галиот из местного дуба. Поскольку здешняя бухта мала для больших судов, было принято предложение Кускова дооснащать их в Бодего. Компания еще нуждалась в крепости, и это радовало тех, кто хотел остаться здесь навсегда.

«Суворов» снялся с якоря и ушел в Сан-Франциско, где загрузился хлебом, солью, разной снедью для колоний и при северо-восточном ветре снова встал на рейде против Росса. На этот раз крепость навестил капитан. Он привез еще одну новость: прежнего губернатора Северной Калифорнии Арильягу сменил Пабло Висенте де Сола. Его прислали с указом требовать ликвидации русской крепости, применять жесткие меры против контрабанды и нелегального промысла. Русское население Росса гадало, какие неприятности могут последовать от перемен, а бриг Лазарева поделился купленными продуктами и ушел к Ситхе. На нем, к главному правителю колоний отправился штурманский ученик Кондаков с намытым золотом.

Возле крепости опять застучали топоры, зазвенели пилы. К неудовольствию эскимосов началось строительство верфи. Дуб возили издалека, с другой стороны Берегового хребта, правда, теперь с помощью лошадей. Возле крепости бревна распускали на доски клиньями.

Прошло четыре года после поднятия флага над фортом Росс. В 1816-м году стараниями трех подвижников, принуждением служащих и партовщиков с полей крепости собрали и намолотили без малого полсотни пудов пшеницы. Русским служащим и креолам на их хлебный пай такого урожая едва хватило на месяц. К разочарованию первостроителей, Росс все еще не мог обеспечить провизией даже себя: пшеницу, масло, мясо, соль приходилось покупать у миссий и зависеть от них.

Возле Большого Бодего, всего в дневном пути от Росса монахи-францисканцы и калифорнийские солдаты строили миссию Сан-Рафаэль. Они часто навещали крепость, были доброжелательны, закупали поделки из железа, кожи, доски, расплачивались продуктами и скотом. Выше устья реки, на которой побывал Сысой со штурманским учеником, тоже строилась новая миссия. Калифорнийцы теснили Росс и заселяли северные земли.

Но форт стоял и укреплялся. Пока огороды и поля были невелики, служащие и партовщики справлялись с работами по прополке, сбору и обмолоту урожая, с увеличением посевов Кусков стал приглашать на работы жителей ближайших деревень. Расплачивались с ними за помощь сладкой кашей и чаем, отличившихся награждали бисером, рубахами, одеялами.

Русские корабли уходили на Ситху и Кадьяк гружеными не только Калифорнийской пшеницей, но свеклой, капустой, редькой, репой Росса. Овощи были огромных размеров и неслыханного веса, но водянисты и пористы. Здесь хорошо росли горох, бобы, арбузы, дыни и тыквы. Урожаи картофеля собирали два раза в год, но хуже, чем на Ситхе из-за грызунов и туманов. Молотить пшеницу приходилось палками, носить снопы с горы – руками. Для таких работ требовалось много людей, а индейцы все неохотней приходили на помощь. И все же, частное и компанейское огородничество ширилось: зеленел заложенный Кусковым сад, множился скот, колосилась пшеница на узких полосах полей, вынесенных на склон Берегового хребта. Правда, к отчаянию Васильева, очередной урожай съела саранча.

Летом 1817-го года партовщики добыли всего 44 бобра и 11 кошлаков. Зато при крепости были построены лесопилка и верфь, заложено первое судно из местного дуба. Крепость становилась нужной частью русских колоний в Америке и первые русские поселенцы Калифорнии ждали царского указа, который позволил бы им с потомством вольно и с пользой для России жить на этой земле. В том, что такой указ должен прийти убеждал себя и других управляющий Россом Иван Александрович Кусков. А чтобы меньше думать и сомневаться, много работал и по большей части в саду.

Индианок при крепости становилось все больше, больше смешанных семей партовщиков и служащих: Кусков всячески привлекал для работ жителей соседних деревень. По вечерам и праздникам в эскимосской слободе гости и партовщики устраивали танцы, нередко кончавшиеся сватовством. Услышав песни, как-то забрел туда Сысой. Обнаженные мужики, полуобнаженные женщины и девицы стояли плотным кругом, внутри которого, как птицы по берегу семенили алеуты, раскидывали руки, будто парили в воздухе альбатросами, сладострастно извивались кадьяки, воинственно скакали чугачи. Среди индейцев Сысой узнал мивочку, бывшую женку Лосева и Банземана, стоявшую за спинами индейцев помо в дворянском платье, подаренном ей последним муженьком. Её нечесаные черные волосы свисали на плечи как трава с кочки, рукава платья были отрезаны наподобие сарафана. Уже не такая молодая, как стоявшие впереди ее девицы, она с умилением и тоской смотрела на плясавших. В крепости появились толмачи, говорившие и понимавшие лучше её, расставшись с Банземаном, она вернулась в свою деревню и о ней забыли. Сысою всегда нравилась эта индеанка. А на этот раз он даже немножко залюбовался, немножко пожалел её и себя тоже, и шальная мысль пришла в голову. Он снял с шеи платок и, притопывая, с молодецким посвистом вышел на круг.

Засмущалась молодая индеанка, с лоскутом кожи, повязанным под девичьим животом. Она стояла впереди бывшей женки Банземана и пугливо глядела на приближавшегося бородача. Сысой смотрел поверх ее головы и, наверное, удивил молодку, протянув платок женщине, стоявшей за ней. Бывшая толмачка удивленно подняла брови, горделиво вскинула голову с нечесаными волосами, и вышла на круг. Потом, Сысой взял ее за руку и повел в крепость, торопливо соображая, где жить. На ходу заметил, что полы уже не совсем белого платья грубо отрезаны до колен и тихо рассмеялся.

Петруха был уже умелым кузнецом с хорошим жалованьем и жил с молодой индеанкой помо в доме с отцом и Васильевыми. Привести туда же новую женку Сысой не мог. Какое-то время можно было пожить в казарме, чего ему очень не хотелось. Можно было поставить палатку возле острожной стены, что неприлично для старовояжного промышленного и приказчика. Он привел новую женку к Кускову и попросил у него совет: где бы пожить первое время. Катерина, похохатывая, одобрила выбор. Ее муж почесал затылок и предложил пожить в накрытом, но недостроенном доме управляющего.

– Сейчас не до него, с месяц беспокоить не буду. Понятно, ни окон, ни дверей, но крыша не течет. Придумай что-нибудь.

Сысой привел новую женку в просторный сруб пятистенка. Горница была застелена полом из тесаных плах. Он сказал и пояснил знаками своей новой зазнобе, что здесь они будут жить, а проемы окна и двери он закроет. При этом несколько раз переспросил ее имя, но ни запомнить его, ни выговорить не мог и стал называть ее женкой, индеанка не протестовала и не сердилась.

– Пока прибери! – Попинал щепки носком сапога и отправился домой. Молодые спали на полатях. Ульяна, похожая на остов, обряженный в платье, с изможденным лицом лежала на лавке и заходилась кашлем, её хворь уже невозможно было скрыть. Василий с мрачным видом что-то мастерил после дневных работ: хлебные поля все еще не оправдывали его надежд. Под предлогом тесноты Сысой забрал одеяло и набитый соломой матрас. Никто не осудил его, не спросил, куда он переселяется.

Уже темнело. Новая женка вымела пол и терпеливо ждала нового муженька. Вдвоем они устроили постель, двери Сысой завешал палаткой, окно – сюртуком, засветил жировик. Ночь прошла без страстей Агапы и умиления Феклы. Женка поднялась первой, пошла в поварню за чаем и хлебом, как это делала, живя с Банземаном на шхуне.

– Вдвоем веселей! – умываясь из бочки дождевой водой, встретил ее Сысой и в тот же день попросил Кускова пристроить женку в поварне, а Катерину научить ее печь хлеб.

В октябре, изрядно удивив служащих и партовщиков крепости, в бухту Росса умело вошел небольшой бриг «Рюрик» под военно-морским флагом и встал на якорь против верфи. Он управлялся людьми, хорошо знавшими подводные камни побережья, глубины и мели бухты. Население крепости высыпало на крутой берег, рассматривая необычный корабль. С него спустили шлюпку, которая вскоре была перегружена севшими людьми. Место кормщика занял морской офицер в мундире.

– Везут кадьяков! – удивленно переговаривались россовцы.

Кусков, не успев переодеться после работ, спустился по тропе в бухту и вышел в первый ряд встречавших. Шлюпка ткнулась в песок, на берег вышли трое русских служащих и двенадцать кадьяков. Офицер на корме поднялся в рост, шепеляво потребовал управляющего фортом. Кусков встал перед ним с настороженной и кривой усмешкой.

– Осфопотиль фаш люти ис плен! – Кормщик указал на высаженных служащих и партовщиков. – А ти плыть ко мне тля раскофор.

– Можно и плыть, только надо переодеться! – с напряженным лицом ответил Кусков.

– Не нато переотеться!

– Не надо, так не надо! – сквозь зубы выругался управляющий, столкнул на воду шлюпку и прыгнул на бак. Матросы налегли на весла, разворачивая лодку, и подошли к борту брига.

Вернулся Кусков рассерженным, похожим на того молодого удальца, которого Сысой помнил по Якутату и другим рискованным походам, заговорил, будто загремел жестью:

– Капитан «Рюрика» – Отто фон Коцебу. Говорит, отправлен царем в кругосветное плаванье, но, зачем-то, влез в Компанейские дела на Сандвичевых островах и здесь. В Монтерее заявил губернатору, что Росс построен незаконно, договорился об освобождении наших пленных, но взял не всех и теперь требует, чтобы я подписал его докладную записку, будто до пролива Хуан-де-Фука берег принадлежит Гишпании, а потом со всеми документами явился бы с ним к новому губернатору для объяснений.

Толпа служащих с недоумением притихла, не зная, как отнестись к сказанному управляющим. Освобожденные из плена уныло оглядывались по сторонам.

– Не пойти к губернатору – стыдно, пойти и объясняться – срамно!

– Да кто он такой, чтобы требовать? – возмущенно выкрикнул кто-то из сторовояжных.

– Не пойдешь, подумает – испугались! Вот ведь немчура шепелявая, вызвался доставить как арестованного для сыска…

– Пусть только задержат, разнесем пресидио!

– Было бы кого бояться? – усмехнулся Кусков. – Кабы наша воля – без пальбы взяли бы крепость в полчаса.

– Высадить под стены полсотни удальцов – и наша! – выкрикивали освобожденные из плена служащие.

– Петьку Чукаганака гишпанцы до смерти умучали! Мстить надо! – требовали освобожденные кадьяки, их земляки возмущенно галдели.

В тот же день Кусков, нарядился в мундир, оставил вместо себя в крепости приказчика Старковского и поднялся на палубу брига. Корабль развернули буксирной шлюпкой, он выбрал якорь, поднял паруса и с ночным бризом вышел из залива. Вернулся «Рюрик» через полторы недели, высадил Кускова с дюжиной овец и отправился на север с пшеницей, солониной, маслом для Ситхи. Управляющего обступили компанейские служащие, стали спрашивать, как прошли переговоры.

– Как? – усмехнулся Кусков и глаза его блеснули, как бывало перед боем. – Губернатор стал мне угрожать крайними мерами если мы не сроем крепость, я ответил, что без приказа правителя не оставлю её, а попробуют взять силой – буду защищаться! Он и поджал хвост, дескать, сам ничего против нас не имеет, но исполняет волю вице-короля и показывает ему свое рвение, стал ссылаться на Коцебу, будто немец заявил, что Росс построен незаконно. Тот заюлил: дескать, он не имеет полномочий, но только догадывается. Пусть перед правителем оправдывается. Андреич найдет, что ему сказать и написать в правление Компании.

– И чего лез в наши дела?

– А ты его спроси!.. Говорит, пытался вернуть выкрестов Волкова с другими беглецами. Но они возвращаться не желают, а гишпанцы их не выдают.

– Этот Коцебу пришел в Монтерей с Гавайи, потом повернул на Росс, – заговорили освобожденные русские служащие. – От его матросов слышали, что компанейский доктор Шеффер захватил там два острова и подвел под нашего царя, а Коцебу говорил королю, что это незаконно и виновные будут наказаны.

Недружественный разговор Кускова с губернатором Северной Калифорнии не остался без последствий, испанцы стали торопливо строить ещё две миссии в северном рукаве залива Сан-Франциско. Делалось это явно для того, чтобы потеснить колонистов на севере. Новые миссионеры и колонисты явились в Росс с подарками, уверяя в необходимости добрососедства, договаривались о больших закупках досок, железного инструмента и одежды в обмен на необходимые форту продукты и скот. Устоять против соблазна взаимовыгодного торга Кусков не мог, да и не было в том смысла. Миссии строились быстро, до ближайшей из них был день пути. Обе стороны были веротерпимы и одинаково заинтересованы как в добрососедстве, так и в товарообмене.

Но вскоре с Малой Бодеги прибежали жители деревни тойона Валенилы: испанцы ловили их для работ в миссиях. Мивоки столпились под стенами Росса, стали требовать у Кускова защиты. Женка Сысоя вышла к ним, стала с жаром о чем-то лопотать и вместе с сородичами требовать защиты мивоков. Управляющий обругал испанцев, но открыто противостоять им не посмел, стал уговаривать перепуганных индейцев засесть в лесу, в ущельях гор, а потом напасть на преследователей. Мивоки его послушали, засели в лесу, который был виден со стороны Бодеги, испанцы, узнав об этом, оставили их. Кусков напился до пьяна, что с ним редко случалось, стал жаловаться приказчикам и Василию:

– Противно, будто провалился в нужник! А иначе не мог. Нельзя открыто воевать: Александр Андреевич не велел, а ему директора Компании. – И церковь не разрешают строить, и училище, и винокурню до тех пор, пока не укоренимся, а гишпанцы не сделаются нашими надежными соседями.

– Однако, как хорошо было, когда воевали с кадьяками, чугачами, якутатами, ситхинцами, – с пониманием вздохнул Сысой, раздосадованный противоречивыми приказами начальствующих. – Тогда не было помощи от Компании, но и дурь делать не заставляли… А нынче, будто в насмешку, вяжут руки и понуждают драться! Что ни указ, то вред!

– Так ведь сидим на шее Компании, – со стоном вскрикнул Кусков. – В этом году дали прибыли на двадцать тысяч, а проели и взяли жалованья на сорок, даже больше. Устал я! – пожаловался, опуская хмельную голову. – Пора проситься в отставку, на покой.

– Бырыма как-то терпит! – неуверенно просипел Василий, с кряхтением переживая нутряную боль, которую носил в себе уже не первый год. Густые усы, скрывавшие рот, шевельнулись и безвольно обвисли, смешавшись с бородой.

– Он давно просит замены, Бог не дает, наказывает за что-то, не отпускает из рая, – Кусков поднял голову с красными глазами, желчно усмехнулся и, пропел срывавшимся голосом: – «Как расплакался Адам, перед запертыми воротами рая стоячи: «Ой раю мой, Прекрасный мой раю!» Не велел Господь нам жить во прекрасном раю. Ой, раю мой, раю, прекрасный мой раю!»

На другой день он написал обо всем Баранову, подкрепил письмо просьбой прислать замену и стал ждать оказии, целыми днями работая в саду. А женка Сысоя неприязненно поглядывала на муженька и ходила разобиженная на всех «талакани». Компанейских и государевых судов долго не было, отправить почту на Ситху было не с кем пока в Росс не пришла байдара из Малого Бодего с капитаном-лейтенантом Гагемейстером и новым комиссионером Хлебниковым. Там стоял на якоре компанейский бриг «Кутузов», его командир решил не рисковать кораблем: при северо-западном ветре стоянка на рейде против форта была не безопасна.

Гагемейстер был знаком Кускову, Васильеву и Слободчикову по войне с Ситхой. В то время он был лютеранином и в чине лейтенанта служил на шлюпе «Нева» у Лисянского, потом приходил на Ситху командиром того же корабля во время войны с Англией, зимовал на Кадьяке, ходил за пшеницей на Гавайю, встречался с тамошним королем. Полушвед-полуфин был осторожен и сдержан, чем сильно отличался от буйных и своенравных морских офицеров. Послужив Компании, он выкрестился в православие и теперь всячески показывал это, накладывая на себя крестные знамения без надобности и повода.

Новый комиссионер Хлебников прежде служил на Камчатке, как когда-то Кусков по молодости, наделал там непомерных долгов и прибыл на Ситху, чтобы их отработать. Управляющий фортом изложил гостям свои печальные соображения о крепости и отношениях с испанцами, почувствовав в слушателях неподдельный интерес, стал показывать постройки, поля и огороды, множившийся скот, и все приглядывался к морскому офицеру, гадая, что переменилось в нем с новым чином и верой. Гагемейстер по-прежнему был сдержан и учтив, но на этот раз много говорил, вникая в состояние форта, и даже не вступился за Коцебу, когда управляющий стал обвинять его во вмешательстве в компанейские дела.

– Я знаю, как договориться с испанцами! – успокоил Кускова. – Надо собрать здешних тойонов и сделать запись о том, что они продали нам землю добровольно.

– Будто я не говорил губернатору, – с горечью обронил Кусков. – Не будет он читать эти записи! Талдычит, что Калифорния не принадлежит России и все тут.

– Этим займусь я сам! – заявил Гагемейстер, чем опять удивил управляющего фортом, поскольку был офицером, а не поверенным Компании.

Бриг стоял в Бодего, а его командир с комиссионером и Кусковым сходили в ближайшие деревни, сделали записи со слов старейшин, подтвержденные жителями, что земля была продана ими добровольно. Чу-гу-ана они считали своим главным тойоном. Ему через толмача прочитали записи, он подписал их родовым знаком и получил медаль «Союзные России». Затем Кусков оставил вместо себя приказчиков, а сам с Гагемейстером, Хлебниковым и Сысоевой женкой отправились на байдаре в залив Малый Бодего. Местные жители, напуганные испанцами и близостью миссии Сан-Рафаэль, встретили их с радостью. Тойон Валенила подтвердил, что здешняя земля фактории дана его отцом в пользование Компании, но не продана, мивоки хотят, чтобы здесь было больше «талакани» и они бы защитили их деревни от миссионеров. В записке, сделанной Гагемейстером, мивоки так же поставили свои родовые знаки, получили подарки и медали, обязываясь помогать русским кораблям.

Потряхивая исписанными бумагами, Гагемейстер объявил:

– Вот документ, подтверждающий, что вопреки испанскому протесту Российско-американская компания владеет Россом законно.

Командир корабля с комиссионером и Кусковым вернулись на двенадцатипушечный компанейский бриг. Гагемейстер приказал сниматься с якоря. «Кутузов» вышел из бухты и направился в Монтерей. Женка Сысоя с неделю пожила в своей деревне и вернулась в Росс. Губернатор учтиво принял капитана-лейтенанта и его людей. Россияне опять раздавали подарки, вели переговоры, из которых Кусков так и не понял, признают ли они законным строительство форта Росс, но при этом получил пшеницу в долг, а Гагемейстер с Хлебниковым пытались договориться о совместном промысле калана в испанских водах. Их предложение было вежливо отклонено со ссылкой на решение вице-короля, которому подчинялся губернатор.

Кусков вернулся в Росс повеселевшим, но прошение об отставке все-таки отправил. Компанейский бриг ушел на Ситху, а в крепости продолжились прежняя жизнь, работа и служба. При недостроенном галиоте «граф Румянцев», на верфи заложили бриг «Булдаков» в честь главного и старейшего директора, акционера Компании. Строительство дома управляющего было отложено, как не важное дело. Сысой перебрался на половину с земляным полом, слепил из глины и обжег временную печку в виде чувала, обмазал изнутри дерево с выгнившей сердцевиной и вывел его за крышу для отвода дыма. Его неприхотливую женку вполне устроило их временное жилье.

Среди зимы мимо крепости опять прошел к югу «Кутузов». Вскоре бриг вернулся явно груженный пшеницей и, не останавливаясь, направился к Ситхе. Через некоторое время на рейде Росса бросил якорь шлюп «Камчатка» и флагами вызвал на борт управляющего крепостью. Кусков с Сысоем подошли к нему на байдаре, поднялись на палубу. Их встретил надменный Головнин в чине капитана второго ранга. Офицер стал строго выспрашивать о делах крепости и готовности судов, заложенных на здешней верфи. Кусков отвечал сквозь зубы, презрительно щурил глаза, приказчик угрюмо молчал. Обычно Росс отправлял на Ситху овощи и арбузы, но после разговора-допроса Кусков пробормотал, спускаясь в байдару:

– Хрен им, а не овощи, и хрена не дам!

Шлюп ушел к Ситхе, не дожидаясь подарков, а через два месяца вернулся за хлебом в Сан-Франциско.

– Голод у них, что ли? – гадал Кусков, высматривая корабль в подзорную трубу.

На этот раз «Камчатка» бросила якорь на рейде Росса, хотя ветер прижимал судно к подводным камням побережья. От борта отошла шлюпка и направилась в бухту.

– Опять проверяющие! – выругался Кусков и со вздохом добавил: – Скорей бы прислали замену, что ли? А то оставлю вас и сбегу с Катькой на Гавайи, или в Северные Штаты или еще куда.

– Скажешь тоже?! – в один голос беспокойно заспорили его приказчики Слободчиков со Старковским. – Ты хоть говорить с ними умеешь. А мы что? Облаем матерно и поплывем в Охотск на каторгу.

– Домой вернуться не хотите? – с грустью спросил Кусков.

Василий Старковский раздраженно засопел и отмолчался. Сысой же неуверенно ответил:

– Можно и вернуться, только не одному. Родня, поди, забыла с какого боку я им свой, а Мухины припомнят умученную жену. У них порода сильная, злобная, не простят. Да и не могу я вернуться один. Петруха Тобольска не помнит, ему здесь хорошо, а если надумает привезти туда свою нынешнюю зазнобу, пожечь могут. Там кровосмешения не любят.

– Да, уж! Здешняя женка в наших местах по своему двору пройдет с голым задом от бани до дома – соседи подсмотрят и ославят ведьмой. Там так! – Со вздохом согласился Кусков. – Как жить-то будем, если вернемся? – Болезненно сощурил глаза.

Шлюпка вошла в залив, в ней уже можно было разглядеть комиссионеров Хлебникова и Антипатра. Хлебникова Кусков повел в дом, Антипатра окружили старовояжные служащие, стали расспрашивать про Ситху и отца. Он отвечал осторожно, подолгу обдумывая слова, будто боялся сказать лишнее. Но уже из того, что удалось выпытать, промышленные узнали, что просьба Баранова о замене удовлетворена: его сменил капитан-лейтенант Гагемейстер и через Хлебникова, дотошно принял по описи строения, товары и дела. Новая власть не нашла недостач, но придралась к стаду свиней, будто их слишком много. Свиньи принадлежали Баранову, но в трудные времена ими кормились все без платы. На Ситхе опять не хватало хлеба, а колоши бунтовали… На другие вопросы: отчего бунтуют, где будет жить правитель и почему на Ситхе бесхлебье, Антипатр только пожимал плечами и водил по сторонам черными глазами, потом нехотя признался, что сам с Головниным идет в Санкт-Петербург, где будет учиться в кадетском корпусе.

Сказано было мало. Антипатр передал управляющему письменные наставления от нового правителя, Кусков второпях читать их не стал, но по требованию комиссионера-инспектора той же шлюпкой отправился на «Камчатку» с Сысоем и его женкой, кутавшейся в кроличье одеяло. В нем она выглядела привлекательней, чем в старом платье и башмаках, купленных ей новым мужем. Судно выбрало якорь, подняло паруса и направилось в Бодего: Головнину нужно было встретиться с тамошними индейцами. Тойона Валенилу и его родственников пригласили на шлюп, они с любопытством поднялись на борт, угостились, и еще раз письменно и через толмачку подтвердили прежние клятвы Гагемейстеру. От его имени Головнин просил Кускова задержаться в должности на некоторое время.

– Получится ли? – с сомнением буркнул Кусков. – Кроме Александра Андреевича никому не служил.

– Да уж! – чему-то вздохнул Головнин. – Великий муж! Тиран, диктатор, но не вор! – Возмущенно дернул головой на короткой крепкой шее: – Блестящего морского офицера Лазарева властью начальника порта хотел отстранить от должности за неповиновение его самодурству. Команда корабля воспротивилась, самовольно снялась с якоря, так старик самолично палил по нему из пушек…

– Кто? Бырыма против офицеров? – удивленно переспросил Сысой, едва не поперхнувшись. Головнин не ответил, метнув на приказчика надменный и презрительный взгляд. И вдруг, удивляя его и Кускова, разразился бранью:

– Польза от этой Компании только множеству приказчиков, бухгалтеров и прочих, кем чрезмерно наполнены её конторы. От Питера до Кадьяка все без стеснения воруют, наживаются под маской наружной точности в делах, притом туманно рассуждают о патриотизме и самопожертвовании во славу России. – Выругавшись, капитан второго ранга взял себя в руки и с прежним высокомерным видом, добавил: – Впрочем, поскольку Компания является не только коммерческим, но и государственным учреждением под ея Всемилостивейшим Монаршим покровительством, такое положение является характерным: её скрытый коренной интерес состоит в обеспечении безбедной жизни своим чиновникам-служащим.

Сысой из сказанного понял только то, что Компания не нравится и Головнину. Кусков же, выслушав, с недоумением вперился взглядом в офицера, постоял, раздумывая над сказанным и обернулся к приказчику:

– Ты много наворовал? – спросил.

Сысой удивленно развел руками.

– Не про вас речь! – отмахнулся Головнин, раздосадованный прорвавшимся откровением, и отвернулся, показывая, что разговор закончен.

Управляющий с приказчиком сошли на берег и отправились пешком в миссию Сан-Рафаэль, куда их много раз приглашал тамошний падре Хуан. Женка Сысой осталась в родовой деревне. Судя по тому, что она была всегда окружена сородичами и с важным видом давала им советы, индеанка была здесь в почете и уважении.

Миссия находилась на косогоре и была огорожена невысокой глинобитной стеной. Над ней возвышалась крыша каменной церкви. Завидев приближавшихся гостей, их встретили звоном колоколов, отлитых на Ситхе. Перед россовцами распахнулись деревянные ворота, два полуодетых индейца, раскрывшие их, склонились в глубоких поклонах. Двое вошли в миссию, под не прекращавшийся звон их встретили радостно улыбавшийся падре Хуан и толмач Хосе Антонио, бывший матрос Волков. Он тоже улыбался без всякого смущения.

– Привет бывшим сослуживцам! – поприветствовал управляющего с приказчиком и перевел сказанное монахом: – Падре Гуан Амерег очень рад вашему визиту! – Затем бойко залопотал по-испански.

– Когда только выучился? – в полголоса пробормотал Сысой и умолк на полуслове от тычка локтем.

Мимо магазина и мастерских гостей провели в покои падре, где был накрыт стол. Все встреченные индейцы низко склоняли головы в глубоких поклонах, предназначенных монаху. В самом доме молчаливые и равнодушные индеанки помогли гостям умыться. Падре говорил, толмач весело переводил его речи и добавлял от себя, будто хвастал.

Церковь и все здания построены руками индейцев, двести пятьдесят из них постоянно живут при миссии. Заметив удивление в лице Кускова, бывший Волков пояснил:

– У нас самая бедная миссия. Всего их в Калифорнии девятнадцать, при иных до полутора тысяч крещеных и некрещеных индейцев. Многие выучились мастерству каменщиков и плотников, все, что вы видите построено их руками.

Гостей усадили за стол. В комнату вошли четыре индейских мальчика: двое со скрипками, двое с флейтами, встали в ряд и начали играть на слух. За стол сели пятеро испанских солдат, падре и толмач. Под пиликанье скрипок и подвывание флейт все принялись за еду. Солдаты вежливо помалкивали, монах время от времени говорил. Толмач подхватывал, и слова сыпались из него, как сухой горох из мешка.

Накормив гостей сытным обедом и дав отдохнуть, монах с толмачом повели их по миссии, показывая строения, где живут женщины и малые дети, церковь, расписанную изнутри образами. Вдоль внутренних стен миссии было много землянок и балаганов, покрытых камышом. В них жили крещеные и некрещеные индейцы.

– В будни все работают по семь часов каждый день и два часа проводят в церкви, – рассказывал толмач, пытаясь завести душевный разговор. – По праздникам никто не работает, но по четыре-пять часов все молятся. Сперва мне казалось чудным, что некрещеным не позволяют вставать с колен все это время, но они получают большое удовольствие от церковной музыки.

– Откуда знаешь? – неприязненно буркнул Сысой.

– Я с ними тоже разговариваю. Мал-мал понимаю. Падре играет на шарманке, а индейцы подыгрывают на скрипках и флейтах…

Вечер гости провели в беседах с монахом и толмачом. Падре просил Кускова сделать в Россе баркас для плаваний по заливу и большой реке. Почти не торгуясь, они сговорились о тысяче двухстах пиастрах, в счет которых соглашались дать скот. От толмача Сысой узнал, что миссионеры часто навещают Большую реку, которую называют Рио-Гранде, проповедуют там веру во Христа.

Гости с удобством переночевали, после обильного завтрака договорились еще и о поставках пиломатериала в обмен на скот, об обмолоте пшеницы на своей мельнице. Из миссии они отправились в Росс верхом на лошадях без седел, погоняя отару овец. Кусков был рассеян, напряженно думал. Потом обернулся к Сысою и удивленно пожал плечами:

– Миссию начали строить на три года позже Росса… Сан-Габриэль – совсем недавно. Считают себя бедными по сравнению с другими… И управляются одним монахом…

– Ага! С пятью солдатами, – проскрежетал зубами Сысой. – Держат в рабстве две с половиной сотни новокрестов и похваляются урожаями.

– Наши моряки говорили, в миссиях Монтерея и Сан-Франциско по полторы тысячи крещеных индейцев, – продолжал рассуждать Кусков, забывая погонять отбившихся овец.

– Их учат ремеслу, музыке. Видел, как они почитают падре Хуана?!

– Боятся! – поперечно буркнул Сысой.

– Две с половиной сотни – монаха и пятерых солдат? Выкрест говорил, музыку сильно любят! – продолжал рассуждать Кусков, болтая ногами в сапогах, легонько поддавая каблуками в бока спокойной лошадке.

– Видел, как у этого премилого монаха глаза попыхивают?.. Волчара! Я спросил выкреста: «Наверное, добрейший человек ваш падре?» – Он посмеялся и сказал: «Если бы этот милейший был уверен, что для спасения твоей души надо сжечь тебя живьем, он бы сжег, не задумываясь». Что уж говорить об индейцах.

Кусков долго молчал, раскачиваясь на спине лошади в такт ее шагам, не втягиваясь в спор, потом хмыкнул под нос и скривил губы.

– Наши миссионеры крестили диких добровольно, одаривали после крещения. Иные ради подарков крестились по два-три раза. Что с того? Получили русские имена, входя в церковь или в русский дом – крестятся, а в остальном кем были, теми остались.

– Зато силком никого в церковь не гонят. Сами приходят…

– Приходят! – со вздохом согласился Кусков.

На обратном пути они забрали из деревни мивоков Сысоеву женку. Она накинула на себя смятое перекроенное платье, подаренное ей Банземаном. Сесть на коня, хотя бы за спиной мужа наотрез отказалась и шла к Россу пешком за всадниками, погонявшими отару.

В крепости был приспущен флаг. Василий Васильев с нечесаными волосами и всклоченной бородой сидел возле дома на колоде. Его незрячие глаза были красны, как угли, розовые полосы кровавых слез терялись в бороде. Он не заметил ни пригнанных овец, ни новых лошадей. Петруха с несчастным лицом долбил просторную колоду.

– Отмучилась?! – спешились приказчик с управляющим. В кончину Ульяны не верил один только Василий, других она не удивила. – Зачем делаешь гроб просторным, плохая примета? – крестясь и смахивая слезы, спросил сына Сысой.

– Если позовет, то меня, не тебя! – хлюпнул носом Василий.

Двое вошли в избу. Тело Ульяны, наряженное в белую рубаху и лучший сарафан, купленный еще до войны с Ситхой, лежало на столе. Лицо ее казалось помолодевшим, освободившимся от мук и боли, она улыбалась. Кусковская Катерина, словно любуясь покойницей, поправляла складки на ее одежде.

– Последняя белая женщина, – крестясь и кланяясь на образок, всхлипнул Кусков.

Сысой, глядя на покойную, тихонько завыл, закрыв лицо руками.

– Ночью мучилась, дышала тяжко, лицо опухло, – бормотал Василий, будто в чем-то оправдывался. – Утром, гляжу – лежит, улыбается, красивая, глаза голубые-голубые, – всхлипнул. – Спросил: «Полегчало, милая?!» А она не дышит. Наверное, Бога увидела. Я давай читать «на отход души», язык заплетается, а просить некого: Петруха – в рёв и убежал за Катькой.

– Рядом с Алексой Шукшиным похоронишь? – спросил Кусков и добавил: – Надо бы начертить в плане кладбище.

Одинокий крест промышленного, задавленного деревом на лесоповале стоял в стороне от крепости. Управляющего ждали бумаги, присланные новым правителем. Кусков рассеянно вскрыл пакет. Гагемейстер действительно просил его задержаться в должности хотя бы на год и наставлял, что отныне он должен называется не управляющим, но правителем конторы Росса, а чтобы испанцы не думали об укоренении русских, подтвердил запрет строить больницу и церковь. Кусков бросил на стол бумаги, достал план крепости и начал старательно вычерчивать кладбище.

В декабре, на Николу зимнего ясным утром при чистом, будто весеннем небе дозорный увидел с бастиона бриг, идущий вблизи суши. Над Береговым хребтом показался краешек солнца, прямые паруса корабля заалели, вспыхнув в лучах зорьки, и погасли, сброшенные с рей. Покачиваясь на волне прилива, корабль встал на якорь. Дозорный вызвал Кускова, тот, зевая и щуря глаз, приложился к подзорной трубе, хмыкнул под нос:

– Опять «Кутузов»! Видать, новые приказы!

Вскоре от брига отделилась широкая деревянная шлюпка американского вида, загруженная кроме гребцов полудюжиной пассажиров. Кусков подумал, что ему прислали новых служащих, ополоснул лицо, оделся, спустился к верфи, на которой достраивался галиот и обшивался дубовой доской корпус брига. Увидев Сысоя возле кузницы, махнул рукой, чтобы приказчик следовал за ним. Шлюпка вошла в бухту Росса. Между гребцами виднелась сплюснутая шляпа штатского чина. Кусков удивленно приложился к трубе и вскрикнул:

– Андреич! Глазам не верю!

– Точно, Бырыма! – радостно просипел за его ухом Сысой. – Наконец-то решился побывать в Калифорнии.

Шлюпка ткнулась носом в песок, и правитель конторы Росса со слезами обнял постаревшего и, как ему сперва показалось, сильно исхудавшего, сморщившегося правителя колониальных владений. Не сразу он понял, что под его шляпой нет парика, оттого голова казалась какой-то усохшей, а плечи сузившимися. К этому времени к верфи сбежалась половина населения крепости, другие, одеваясь на ходу, спешили туда же. Старик пошел по рукам служащих. Все знали о его отставке, старовояжные заливались слезами, новоприборные, которых было большинство, смущенно топтались. С Барановым в Росс прибыл Прохор Егоров.

– Проха?! – вскрикнул Сысой и стиснул в объятьях старого друга. – К нам, или проездом?

– К вам, на службу! – степенно отвечал Егоров, выискивая глазами знакомых в толпе встречавших. – Васька?! – вскрикнул. – Что рожа кислая? А глаза-то?! – пристальнейвзглянул на товарища и испуганно пе респросил: – Как сестричка?

Глаза у Василия были красными, как в день похорон. Он еще больше сник в объятиях друга и прошептал ему на ухо:

– Не уберег, похоронил твою сестричку.

Прохор затряс головой с мутными глазами, отстранился, ни словом, ни взглядом, не выспрашивая, что да как случилось. Беззвучно шевеля губами в стриженой бороде, трижды поклонился и перекрестился на поднимавшееся над хребтом солнце. А Кусков все стоял возле Баранова, о чем-то спрашивал, приказывал подручным накрыть стол в недостроенном доме правителя, выставить все лучшее, забить трех баранов и тельца.

– На Николу можно и оскоромиться! – оправдывался, размашисто крестясь. – Даже нужно. – А сам все всматривался в лицо бывшего правителя, гадал, что переменилось в нем. В первый миг встречи показалось, будто Баранов сильно постарел, но приглядевшись, стало казаться, что старик даже посвежел, будто хорошо отдохнул, а когда пошел по объятьям старовояжных промышленных и вовсе помолодел.

– Экие вы стали ладные да матерые! – приговаривал, хлюпая носом, высвобождаясь из объятий Сысоя с Василием. – Давно ли были с пушком на щеках… Давно, однако!

– Прошенька, распорядись вынести из шлюпки! – обернулся к Егорову.

Прохор окликнул матросов, те подали ему березовый бочонок в два ведра. Он закинул его на плечи, сутулясь, обернулся к Сысою, спросил куда нести.

– У нас свой припас есть! – запротестовал Кусков. – И закусь. Нынче не голодаем. А ты – гость!

– Теперь уже точно гость! – Вздохнул бывший правитель. – А гостю не пристало приходить с пустыми руками. – И оправдался. – Недорого сторговался с бостонцами – в бочонке аглицкая ячменная водка… А ты, Васенька, что такой постаревший? – спросил Васильева.

– Жену похоронил!

– Ульку? Красавицу? Владел кладом всем на зависть, но и тебя судьба не обошла стороной, обобрала. Прими, Господи, новопредставленную рабу Божью Ульяну! – размашисто перекрестился. – Что-то плохо приживаются у нас русские женщины. – Опять вздохнул, обернулся к Сысою: – А ты, вдовец, поди, уж тройню настрогал? – лукаво подмигнул.

– Живу со здешней, пока еще только брюхата! – смущенно признался приказчик.

Прохор при бывшем правителе распоряжаясь за старшего, велел снести бочонок в дом, от имени Баранова из его мешков одаривал Кускова, старовояжных служащих и партовщиков рубахами, сапогами, бостонскими засапожными ножами. А бывший правитель приговаривал:

– На добрую память, за заслуги ваши…

В доме не хватило мест для служащих, партовщиков и работных индейцев. День был погожий, соорудили столы, расстелили кожи во дворе. Ворота крепости заперли, на караул поставили матросов с брига. Баранов сел за стол, скинул шляпу, не смущаясь, обнажил круглую, начисто облысевшую голову. После второй чарки кадьяки и алеуты стали плясать, новоприборные служащие запели, старовояжные сгрудились вокруг Баранова, расспрашивая о новостях Ситхи и новом правлении. Бывший правитель по большей части улыбался, отвечал за него Прохор, Баранов только поправлял его и пояснял.

– Оказалось, что тихоню Гагемейстера на этот раз прислали с приказом расследовать правление Бырымы, – язвительно щурясь, стал рассказывать Прохор, - и «для упреждения дальнейших беспорядков» сменить его. И этот полушвед, никому ни слова не говоря, два месяца все высматривал, тряс бакенбардами, шевелил усами. После Рождества, на гульной неделе, выдали мы замуж Иринку – среднюю дочку, – кивнул на Баранова, – за офицера Яновского с «Кутузова». И сразу после свадьбы «кап-лей» выложил на стол указы главного правления, дескать ему «…повиноваться во всем, что до должности каждого  относится, под опасением в случае неисполнения сего строгого взыскания по законам». Так вот отблагодарили за верную службу!

– И слава Богу! – смущенно добавил Баранов. – Давно просил замены. И присылали. Но Кох помер возле Камчатки, Борноволоков утоп возле Ситхи. Думал уже, судьба до кончины править обретенными землями, но Бог милостив.

– И стал этот капитан-лейтенант искать хищения, – подхватил Прохор. – Глаза проглядел, сверяя бумаги. Зятек и комиссионер Хлебников помогали, до конца сентября описывали строения, капиталы, товары . Не нашли ни хищений, ни приписок, так Гага придрался к стаду свиней, дескать великовато для одного хозяина. Тут мы встали за Бырыму и потребовали, чтобы заплатил из казны. Швед с ляхом-зятьком трухнули. Да только намекни он нам, – ледяными глазами указал на Баранова, – мы бы за него перебили этих хлыщей как свиней. Но Андреич смирился и мы промолчали.

– Не перевирай, Прошенька! – досадливо поморщившись, поправил его Баранов. – Просил-просил замену, а как прислали – против единого зятя народ бы поднял? Так, что ли?

– Скажи еще, своей волей едешь в Питер вкруг земли через три океана? – все в том же злом запале, просипел Прохор. – Он ведь хотел остаться на Ситхе, готовил себе дом в Озерском редуте, – будто насмехаясь над бывшим правителем или в чем-то упрекая его, – язвил Прохор. – Офицеры забеспокоились, стали отоваривать, дескать, там полк держать надо для охраны, колоши не простят прошлых войн. Ладно! – поперечно тряхнул длинными волосами. – Стал Андреич собираться на Гавайю, там у него земля, дареная Тамемой. Опять стали отговаривать. Хотел вернуться в Россию через Бостон, куда звали тамошние капитаны-друзья, но явился Головнин и уже в три капитанских глотки принудили следовать на сыск, якобы за то, что не отсылал отчетов с девятого года, но, при этом, завалил директоров мехами. – Прохор помолчал, посапывая и глядя в пустую чарку: – Слышал я, как твой зятек с Гагемейстером и Головниным говорили меж собой, что у тебя вклады на счетах бостонских банков. Привезут в Питер, будут пытать!

– Пусть пытают, – равнодушно пожал плечами Баранов. – Чего нет, то не появится! Я сам предлагал директорам заменить меня морским офицером, а не статским чиновником. Правда, они, моряки, по невежеству своему уже наломали дров, не желая прислушаться к советам старика, – подняв голову, громче сказал бывший правитель, втягиваясь в разговор. – Установили твердые цены, и товары сразу подорожали вдвое. Теперь они отпускаются из лавок только по записке правителя, хлеба опять не хватает. Учредили зарплату вместо паев: удачный или неудачный промысел, промышленный получит триста пятьдесят рублей в год, партовщик – рубль за рабочий день. Не знаю, как теперь пойдет добыча… Упорядочили торговлю спиртным. Теперь колоши будут скупать у бостонцев ром и втридорого торговать. Ко всему, Гагемейстар ввел строгое соблюдение брачных уз, обязательное венчание, а большинство наших промышленных имеют в России жен. Прежде постоянно жили с одной, с двумя женками, помогали им растить детей. Что будет теперь, не знаю.

– А то и будет, что возле каждой бараборы повесят зеленый фонарь, – скрипнул зубами Прохор. – Потом удовые подати введут… – Его ведь и сюда с корабля не пустил бы полушвед, – опять мотнул головой в сторону сидящего рядом Баранова, – кабы мы, старовояжные, не поднялись. Гага хоть и боится его бегства в Калифорнию, но, опасаясь бунта, смирился. Я-то ладно, я здесь остаюсь по указу, а на тех, кто идет в Питер, он еще отыграется.

– Уже в июне в Ново-Архангельске было тяжкое положение с продовольствием и это после нескольких лет сытости. Что будет дальше – не знаю! – Будто не услышав сказанного Прохором, продолжал рассуждать Баранов. – Впрочем, не Гагемейстер виноват, он всего лишь бездумно исполнил приказы директоров.

– Дело наше, общее! – Осушив очередную чарку, вскрикнул Прохор, пристально глядя на молчавших друзей. – Мы начинали, воевали, строили, а теперь хоть бросай все и беги, куда глаза глядят.

Баранов молчал, опустив круглую гладкую голову, уже не говорил высоких слов, как в былые времена, не обнадеживал новым делом.

– А знаете, как его провожала Ситха? – с веселой злостью вскрикнул Прохор. – Офицерня чуть в штаны не наложила от страха. Собрались все промышленные, приплыл тойон Катлеян со своими колошами. Да только намекни Бырыма, мы бы их всех разнесли, но он стал прощаться… Поверите? Жена, дочки простились без слез, а Катлеян рыдал, говорил: «Ты пил воду из Ситхинской реки, ты не можешь уйти!» Мы-то, старые, понимаем, – живым не может уйти, иначе обрушится гора святого Лазаря и небо упадет на остров. А Бырыма ему на ухо, как я догадываюсь: «Хотел ошкурить мою башку? – Содрал с головы парик и сунул Катлеяну. А тот все равно плачет, что все не так, как заведено на Ситхе. Тогда Бырыма подарил ему свою кольчугу, а тойон все равно рыдает: «Ты пил воду из нашей реки, ты должен умереть здесь!» Андреич и давай подстрекать: «Я, – говорит, – сейчас пойду к трапу, а ты ножичком-то пырни или фузею у кого отними и стрельни!» А Катлеян, ну заливаться пуще прежнего: ему же надо убить геройски, а не исподтишка, а то ведь сородичи засмеют. И не убить никак нельзя, много лет ждал... Так и простились. Мы плачем, они плачут, и никто не понимает, зачем и ради чего столько крови пролито.

Попойка продолжалась весь день. У одних это были разговоры и воспоминания, у других песни и пляски. Старовояжные пели сочиненную Барановым песню, правда, такими голосами, будто отпевали покойника:

«Ум российский промыслы затеял…

Нам не важны чины и богатства

Только нужно согласное братство,

А как мы работ а ли, тем, как хлопотали, ум патриота уважит потом.»

На закате дня с брига дали залп, призывая высаженных на берег.

– Что так рано? Всего один день? – возмутились друзья бывшего правителя.

– Капитан боится упустить попутный ветер, – Баранов решительно поднялся, простился с друзьями, со знакомыми тойонами и партовщиками, испросил у всех прощения, надел шляпу и сел в шлюпку. Матросы налегали на весла, провожавшие, щурясь на заходившее за море солнце, махали руками. Наполовину опустился в море солнечный диск, пролитой кровью окрасилась вода, шлюпка, равномерно поднимая и опуская весла, удалялась в полыхающее море как птица-феникс в ей же раздутое пламя.

– И удумали же плыть в Кронштадт через три океана по солнцу, – глядя вслед, бормотал Прохор. – Встреч солнца летишь, как по льду, посолонь – что против бури. Я знаю, я всяко ездил и хаживал.

– Какой-то уж очень красивый был?! – со вздохом сказал Сысой, глядя в след удалявшейся шлюпке, а про себя подумал: «Как Фекла и Ульяна в кончине», перекрестился и поплевал через плечо.

– Не свидимся больше! – всхлипнул Кусков и смахнул с глаз слезы. – А с ним ушла вся жизнь. Наверное, пора и мне готовиться...

Пропал из виду бриг. Опустилось за море солнце. Еще некоторое время розовел закат. Заря тёмная, вечерняя взяла иглу булатную с блюда серебряного, вдела в нее нитку шёлковую, рудо-желтую, стала зашивать кровавую небесную рану и затянулась она сумерками. Но остались раскрытыми раны в душах старовояжных стрелков. Оставшись наедине с Сысоем, Кусков сказал, не отрывая глаз от сумеречного горизонта:

– Получил наказ, настрого молчать о найденном золоте!

– А мыть? – удивился Сысой. – Глядишь, и оправдали бы содержание крепости. Неужели им не нужно золото?

– Про это ничего не сказано, значит, не нужно. – Глаза Кускова пыхнули былой яростью и погасли: – Что у них на уме – нам не понять.

– Да что у них может быть на уме кроме денег? – приглушенно вскрикнул Сысой. – А деньги – золото, золото – деньги!

Через две недели после Николы, дождливым, сырым деньком в бухту Росса вошла кожаная байдара, в ней прибыли в форт Банземан и Хлебников. В Ново-Архангельске был голод. Яновский, которого Гагемейстер оставил вместо себя, отправил «Ильмену» под началом Банземана в Сан-Франциско за хлебом, но штормовой ветер выбросил судно на мель у мыса Барро-де-Арена. Команда спаслась и ждала помощи от Росса. От Банземана и Хлебникова служащие форта узнали, что кроме голода на Ситхе так обострились отношения с колошами, что Яновский предлагает оставить Ново-Архангельск и перенести главную контору на Кадьяк. От нового правителя Кускову так же была передана письменная просьба задержаться в Калифорнии на год.

– А где нынче Тимоха Тараканов? – стал выспрашивать Банземана Сысой. – Его же «Ильменна» должна была подобрать?

Мореход пожимал плечами и невнятно отвечал:

– По слухам, на Сандвичевых островах была революция, американские капитаны изменили Компании, Водсворд – сбежал. «Ильмену» с донесениями пригнали на Ситху Джон Юнг и Антипатр. По их словам Тараканов со своей партией на полузатопленном «Кадьяке» пошел для ремонта в Гонолулу. – Большего Банземан не хотел говорить, или не знал. Он смущался измены американских капитанов, нанятых на службу Компании.

Не смотря на удаленность мыса от Росса, Кусков отправил туда отряд на помощь терпящим бедствие. Снять «Ильмену» с мели не удалось, но груз и люди были спасены. На байдарах и малых судах все было вывезено в Росс, а бриг пришлось сжечь.

– Ну что, Христа просфорчик! – подтрунивал Сысой над Христофором Банземаном, вернувшимся в Росс. – Была твоя женка, стала моя. Хочешь вернуть – бери с приплодом!

Прусак смущенно посмеивался, поглядывая на бывшую женку. Она ходила с важным видом, выпячивая живот и задирая нос, гордясь тем, что стала настоящей женщиной: ничего, что только с третьим мужем.

С верфи наконец-то спустили на воду первое судно, построенное в Россе из Калифорнийского дуба, это был галиот «Граф Румянцев». Банземан с Хлебниковым осмотрели его, вывели в море, погалсировали ввиду крепости и вернулись. Прусак не показывал восторга. Строили галиот из сырого дуба, а он в Калифорнии не такой крепкий, как в России. Доски стали гнить еще на верфи, в море обнаружилась течь, и надо было ремонтировать совсем новое судно.

Очередная неудача уже не сильно опечалила Кускова. Все свободное время он проводил в саду и на бахчах, там у него все получалось. Осенью возле крепости собрали пять сотен арбузов и редкое судно, идущее на Ситху, уходило без овощей и сладостей Росса. На другое лето правитель предполагал собрать урожай вдвое больше. Множился скот, и только пшеницу да соль по-прежнему приходилось закупать у миссий, потому что выпаренная из морской воды для засолки рыбы и мяса не годилась.

Рабочих рук для полевых работ не хватало. Местные индейцы все неохотней помогали во время сезонных работ. При крепости жили особняком пять индейских семей, отложившихся от своих деревень: мужчины пасли скот, женщины работали на огородах. К ним прибились трое мивоков, насильно крещеных миссионерами и бежавших с миссий. Еще двое бежали с южного берега залива и были индейцами племен юма, не связанными родством ни с мивоками, ни с помо. Кусков принял их, но держал в стороне от крепости, под началом якутов они пасли скот. Правителю конторы очень не хотелось портить добрые отношения с францисканцами, а те все настойчивей спрашивали, нет ли у него беглых пеонов. Монахи приезжали одетыми в повседневные балахоны, опоясанные веревкой, но на иных балахон был такого тонкого и дорогого сукна, что стоил дороже хорошего сюртука. Да и веревки, которыми они подвязывались, были разного вида и качества.

После дождей между крепостью и бухтой вновь были засажены и засеяны огороды, бахчи, на склонах Берегового хребта вспаханы поля. Но Васильев уже не работал, ни при запашке, ни при севе. После ухода «Кутузова» он стал болеть и чахнуть, зиму отлеживался на печи, которую сложил в лучшие времена. Петруха с семьей жил с ним, вместе с женой ухаживал за больным, но Василий не поправился и тихо умер. Сысой с Прохором поминая друга, молча пили ром возле могил Ульяны, Васьки и погибшего Алешки Шукшина, каждый думал и вспоминал о своем, и оба смотрели в море, на котором играли и светились блики солнца.

Подремонтированный галиот, спущенный с верфи Росса, под началом Банземана сходил в Сан-Франциско, поменял товар с «Ильмены» на пшеницу и отправился на голодавшую Ситху.

Пришла пора жатвы, народу для полевых работ не хватало. Охотно занимались огородами только тлинкитки – жены партовщиков, а их было мало. Кадьячки отлынивали, предпочитая шить одежду, собирать рыбу, моллюсков и всякую еду в полосе отлива, женщины помо и мивоков тоже без охоты работали на земле. Кусков послал в береговое селение Сысоя с его разродившейся женкой и Прохора, предлагая жителям за помощь в полевых работах железный котел. Там многие семьи варили желудевую кашу по старинке, бросая в глиняный котел нагретые камни. Но даже железным котлом посыльные не смогли прельстить индейцев к полевым работам.

То же самое произошло в селении Чу-гу-ана. Кусков метался, не зная, что делать: урожай был лучше предыдущих, пшеница начинала осыпаться, огороды зарастали сорной травой, и с каждым днем она становилась гуще. В отчаянии правитель приказал пригнать жителей силой и отправил в селение пятерых служащих с ружьями. Они окружили индейскую деревню, подняли на ноги всех сильных женщин и погнали на поля, мужчины пошли за женами сами.

Прохор злословил и ругался, но вместе со всеми исполнял приказ правителя конторы. Женка Сысоя, как и прежде немного говорившая по-русски, носила на шее зыбку с дочкой и объясняла иноплеменникам, чего от них хотят «талакани». Ссоры не было. Индейцы неохотно, но повиновались. Прохор пристально вглядывался в державшихся особняком, молодых женщин. Одна из них настолько привлекла его внимание, что он переменился в лице. Индеанка, действительно, была хороша: высокая, стройная и статная, держалась с достоинством, как колошская жена тойона или героя, и тем сильно выделялась среди других.

– Кто такая? – спросил он Сысоя и попросил его женку узнать.

Толмачка, покачивая зыбку на животе, подошла, попыталась заговорить. Вернувшись к мужчинам сказала, что длинная – чужая, из племени юма, которых мивоки и помо почти не понимают. Она бежала из миссии и прибилась к здешней деревне. Прохор удивленно присвистнул, причесал пятерней длинные волосы и направился к беглянке. На подходе к полям он уже по-свойски объяснялся с ней знаками. Девка сдержанно и настороженно улыбалась, показывая свое расположение к промышленному.

Индейцы вместе со служащими и партовщиками, неохотно, но поработали. Урожай был сжат, увязан в снопы, перенесен на сушку в овин. Работников накормили сладкой кашей, напоили сладким чаем, дали обещанный котел, особо отличившихся наградили одеялами и отпустили. Они ушли, не показывая обиды или злости, а приглянувшаяся Прохору девка осталась при крепости. На другой день так же, силком на поля пригнали жителей береговой деревни, и они работали наравне со служащими и партовщиками, потом были угощены и награждены. Кусков был зол и печален, жаловался Сысою:

– Противно душе, а иначе нельзя. Без их помощи не обойтись… Скорей бы прислали замену, что ли?!

У Сысоя на душе тоже было пакостно. Когда-то с Васькой они думали, что им, крестьянским детям, жившим, между промыслами, на заимке Филиппа Сапожникова не в обузу поднять настоящее хозяйство, была бы земля да благодатная погода. Они попали в Калифорнию, о которой было столько разговоров, правда не хозяевами, а служащими. Васька умер от бессмыслицы жизни, от которой бежать некуда, на Сысоя вид засеянных полей стал наводить скуку. Прохор – бийский мещанин с рудников, никогда не тосковал по вспаханному полю, но после войны с ситхинскими колошами был в постоянном недовольстве и озлобленности. И вот, он повеселел, даже помолодел с виду.

– С беглянкой живешь? – глядя на него, спрашивал Сысой.

– Жил бы, да не пускает к себе! – чему-то глупо улыбаясь, отвечал дружок. – Если правильно понимаю, – дочь тойона откуда-то с полудня, где мало леса, много песка и камней. Лопочет, как попала на миссию и бежала, но толмачить некому. А девка хорошая, красивая и даже душевная!

– Спрячь её. Монахи и солдаты с миссий чуть не каждый день бывают в крепости, увидят, мороки не оберешься.

Долго скрывать девку не удалось, она была слишком приметной. Миссионерывысмотрели её и стали требовать возврата. Прохор с Сысоем упросили правителя не выдавать беглянку, но с каждым новым приездом падре Хуан все настойчивей наседал на Кускова. Забрать её силой он не мог, но принуждал, придумывая разные хитрости, от которых Росс терпел убытки и вскоре умученный правитель взмолился:

– Иди со своей девкой и с партией на Ферлоны. Рановато для промысла сивучей, но пока будешь промышлять птиц… Ты тоже не приказчик! – обругал Сысоя. – Передовщик из тебя хороший, а приказную работу делаю за тебя я со Старковским. Ведите две партии, устраивайте постоянные станы. Основные промыслы у нас теперь на островах.

О том, сколько бобров было добыто за год, уже не говорили.

– На чем идти, судов-то нет? – удивился Сысой.

– На байдарах, как в доброе старое время, и налегке. Мука нужна только вам, двоим, возьмите по пуду. Будет транспорт, пришлю по мешку, а партовщики проживут на природной пище: были бы чай и табак, большего им не надо. Не пропадете, нынче мы все на компанейском жалованье.

Сысой позвал алеутов и кадьяков, с отцами которых ходил на промыслы, Прохор тоже был уважаем партовщиками и быстро собрал партию. Кусков велел им забрать беглых индейцев, которых укрывал возле крепости и не хотел из-за них спорить с миссионерами, требовавшими выдать пеонов. Сысой позвал за собой женку, и она согласилась пожить с ребенком на островах, не так далеко от родовой деревни. Прохор тайно вывозил приглянувшуюся ему южанку. Жил ли он с ней или только женихался, того Сысой не знал.

Дружки собрали и снарядили две партии байдарочников, погрузили снаряжение, тихо вышли из бухты. При спокойном море, в виду берега, байдарки направились к заливу Бодего, там просушили и промазали жиром свои лодки, двинулись дальше, к заливу Сан-Франциско, заправившись пресной водой, пошли в открытое море на закат, к знакомым скалам островов.

Едва партии высадились на них, еще даже не разгрузив лодок, мужчины и женщины стали срывать с себя одежду, которую их принуждали носить в Россе и миссиях. Партовщики побросали на камни все лишнее, сели в байдарки и весело разошлись по воде для промысла: ловили рыбу, стреляли птиц из луков. Сысой перенес на старый табор вещи, слегка подновил свою землянку из камней, накрыл прохудившуюся крышу палаткой и дом был готов. Женка, сбросив опостылевшее платье, повязала бедра платком, стала собирать остатки плавника и раздувать костер, чтобы приготовить горячую пищу. Жены партовшиков, так же разоблачившись, устраивались для долгого житья. Сысой оказался в окружении полуобнаженных женщин, к чему был привычен.

Места промыслов поделили и оговорили. Прохор с партией обосновался на другом острове и принялся за устройство табора. Его стройная южанка тоже сбросила рубаху, которую её заставили носить в миссии и вынуждали в Россе, обвязала ей бедра, она с радостным лицом помогала Прохору, а ночь они провели под одним одеялом.

В островной жизни Сысоя больше всего забавляла дочка, начинавшая ползать. По его соображениям, женка очень грубо обращалась с ней: каждый день мыла в море, если малютка начинала кричать – опускала в воду, ждала, когда та утихнет, и сердилась, если за дочь вступался муж. Как воспитывали и обращались с ней, так она обращалась со своим ребенком.

Сысой много думал о будущем дочери и решил окрестить ее, против чего женка не имела возражений. Она так чудно звала малютку, что отец не мог выговорить её имя и на свой лад, по созвучию, называл дочку Чугунком. Он предлагал женке имена православных святых, поминовения которых помнил от рождения дочери, они индеанке не нравились. Он вспомнил набожную старуху-соседку с именем Чана из своего детства. Есть ли такая святая в святцах – не знал, но имя или прозвище той старухи осталось в памяти. Звучание чем-то нравилось строптивой женке. И как принято со времен стародавних при отсутствии священника, отец трижды окунул дочку в морскую воду: «Крещается раба Божья Чана во имя Отца и Сына и Святаго Духа». Затем вырезал крестик из кедра, повесил на детскую шейку и посадил мокрую дочурку за пазуху, под кожаную рубаху, где малютка согрелась и повеселела.

Партовщики, женщины и Сысой с Прохором были вполне довольны независимой жизнью на островах. Докучало, что не было дождей и приходилось далеко ходить на байдарках за пресной водой. Не прошло и месяца их вольной жизни, как со стороны заката показалась большая партия байдарочников. Издали было понятно, что это кадьяки и алеуты в двухлючках. В отдалении следовала большая байдара с десятком гребцов. Сысой стоял у края набегавшей на камни волны, гадал, кто бы это мог быть и зачем они сюда посланы. А байдарки приближались, их было без малого три десятка. Вскоре по размокшей коже лодок и усталым движениям гребцов передовщику стало понятно, что они давно на воде.

Первыми выползли на сушу молодые незнакомые кадьяки. Сысой вытащил на камни их размокшие лодки. За ними стали подходить к берегу знакомые по прежним промыслам старые партовщики и седой тойон Иван Кыглай. В большой байдаре с раскисшей кожей к острову выгреб Тимофей Тараканов с двумя русскими промышленными, Иваном Бологовым и Иваном Шолиным, с молодым креолом и тремя женщинами. Одна из них была с ребенком. Тимофей взглянул на друга, устало улыбнулся, выронил весло и упал на спину. Сысой вошел в воду, подхватил колыхавшуюся на волне байдару, подтянул ее к камням, помог выползти на сушу женщинам и выволок дружка.

Пока он возился с ними, русские служащие и креол, слезно и матерно ругаясь, на карачках, выползли сами. Партия, распласталась на камнях, Сысой вытаскивал на сушу байдарки. К берегу подходили кадьяки его партии, промышлявшие птиц, узнавали среди прибывших родственников, громко окликали их, спрашивали, но те только тяжело дышали, женщины тихо плакали, младенец едва попискивал.

– Несите воды! – приказал Сысой.

Они выбрались из юрких байдарок, побежали к пузырям с теплой застоявшейся, но пресной водой. Отпоив прибывших, кадьяки повели родственников в сложенные из камней землянки. Рядом с Тимофеем осталась только молодая кадьячка с ребенком. Тараканов, все еще тяжело дыша и обсасывая мокрые усы, пролепетал:

– Корми давай!

Женщины табора уже развели большой костер из сивучьих костей и жира, начали варить мясо. Сысой приказал своей женке принести все лепешки и стряпать новые.

– Муку завари кипятком и ладно! – поторопил Тимофей.

К табору выгреб Прохор на байдаре, он со своего острова высмотрел прибывшую партию и недоумевал, зачем прислали так много партовщиков. Увидев Тараканова охнул, раскинул руки, сгреб в объятьях старого друга.

– Опять из плена?

– Почти оттуда! – сипло ответил Тимофей.

– Ну и судьба?!

– Да уж, не позавидуешь!

Отдохнув и подкрепившись, Тараканов стал отвечать на расспросы друзей и рассказывать.

Из Росса, подобрав по пути его партию, «Ильмена» пришла для ремонта в Гонолулу – город на одном из Сандвичевых островов по названию Оаху. Пришли они в то время, когда доктор Шеффер подвел под нашего царя два острова тамошнего царька Камуа, врага короля Томео и его наследного сына. Шеффер принял от Камуа и жителей двух островов присягу русскому царю, построил крепость и своей властью задержал «Ильмену». Бриг отремонтировали, почистили, проконопатили днище. Тараканов с партией был при нём.

Но американцы и англичане, бывшие на островах, взбесились от зависти, что на двух островах поднят флаг Российско-американской компании. Они нашептали Томео и Камуа, что русские решили завоевать все острова. Недавно воевавшие между собой англичане и американцы объединились, служившие Компании изменили ей. Водсворд бросил «Ильмену», бежал к Камуа и поднял тамошний народ: многочисленный, сильный, воинственный и кичливый, как колоши. Гавайцы подступили к русской крепости и домам, без крови, но вытеснили всех служащих и партовщиков на их корабли. Верным Компании остался только один американский мореход Джон Юнг, он с Антипатром и увел «Ильмену» на Ситху.

Партия Тараканова оказалась на полузатопленном «Кадьяке», который не успели отремонтировать. Большими трудами, под белым флагом, им удалось дойти до Гонолулу, где недавно еще их встречали с большим почетом. На тонущем корабле, пришлось девять суток отчерпывать воду и ждать, чтобы впустили во внутреннюю бухту залива. Они высадились на сушу, не голодали, но покинуть остров не могли. Вывели «Кадьяк» на мель и положили на борт, чтобы просушить, почистить и проконопатить днище, но проломили борт. Бриг требовал такого ремонта, который был им не по силам.

На Гавайю пришел Коцебу на «Рюрике» и уверил сына умершего Томео, что Шеффер самовольно, без разрешения царя, затеял оккупацию двух островов. После встречи с королем «Рюрик» ушел к Ситхе, не взяв на борт бедствующую партию Тараканова. Шеффер бежал с островов со знакомым капитаном. Только через год Тимофею удалось договориться с владельцем судна «Кассак» о возвращении на Ситху, но при условии, чтобы на средних широтах, в паях, промышлять калана.

«Кассак» высадил партию на острове Серрос, где когда-то промышлял Сысой. Там, во время промыслов умер старый тойон Филипп Атташа. В оговоренное время судно за партией не пришло. От испанцев Тимофей узнал, что оно арестовано, и партии пришлось своим ходом выгребать с острова в Бодего. К счастью на Ферлонах оказались свои люди.

Осенью к промысловому табору Сысоя, подошел шлюп «Камчатка». С него была спущена шлюпка. Партовщики, по своему обычаю, бросились к кораблю на байдарках, взобрались на палубу и стали плясать, ожидая традиционного угощения. Сысой с Тимофеем встретили шлюпку, забредая по колени в воду, схватили ее за борта, удерживая против волны прибоя. Знакомых в ней не было. Старший сказал, что они идут в пресидио за пшеницей, передал Сысою записку от Кускова и потребовал загрузить добытые меха.

Передовщик указал безопасное место для стоянки, сдал шкуры котов и сивучей, попросил доставить в Росс партию Тараканова. Старшина шлюпки пообещал доложить капитану и забрать её на обратном пути. Пока Сысой сдавал меха, Прохор на байдарке выгреб к кораблю, разговаривал с капитаном и комиссионером, затем с корабельной шлюпкой вернулся к своему острову, тоже сдал добытые меха и направился к табору Сысоя. Друзья соседствовали так, что невооруженным глазом могли видеть движения на станах друг друга, за водой ходили поочередно и только тогда встречались.

– Слышал новость? – с воды крикнул Прохор, подгребая к берегу, выскочил из байдарки и выволок её на сушу. – Кускову прислали замену. Не офицера, это точно, а в статском чине. Немец или финн, двадцати двух лет, будет теперь нам во всем указывать. Ну, прямо, как на рудниках родного городка. Вот те, бабка, Юрьев день, вот те и русская Калифорния…

Сысой нахмурился, вздохнул и развел руками, не зная, что сказать. Последнее время он много думал о возвращении на родину. Разговоры с Тимофеем только подстрекали к тому. Природных русских служащих в Россе становилось все меньше. Почти каждый транспорт увозил на Ситху, отслуживших контракты, не желавших оставаться ради жалованья ни здесь, ни в других местах Русской Америки. «Что держит меня? – все чаще спрашивал себя Сысой. – Полжизни стремился попасть в Калифорнию, наконец, добрался: земля богатая, народ хороший, а жизнь не ладится». Был сын, который вырос, не зная родины, но у него теперь своя жизнь, свой контракт.

Сначала Сысою нравилось здешнее тепло, потом появилась тоска по морозу и жаре: Калифорнийская зима – не зима, и лето – не лето. Но вот появилась дочка-полукровка, от невенчанной индеанки. Впервые Сысой видел и ласкал своего ребенка от самого рождения, с опаской думал о судьбе малышки: записать креолкой – обречь на пожизненную зависимость от Компании: если креол даже не учился за компанейский счет, должен три года отработать, а потом быть приписанным к какой-нибудь конторе. «И на кой ей быть компанейской собственностью?» – думал, любуясь дочкой. – Для неё лучше остаться индеанкой, здесь она и без отца не пропадет, тут никто не умирает от голода».

Девочка, еще не умея ходить, ползала по груди отца, слюнявила его бороду. Мать относилась к ней строго и сурово. Малютка быстро поняла, кто её защитник и забиралась к отцу за пазуху, где чувствовала себя в безопасности. Сысой с удовольствием возился с ней все свободное время и плохие мысли не донимали его, хотя понимал, что привязывается к ребенку больше, чем к сыновьям, с которыми жил в постоянных разлуках, а по здравому рассуждению дочь надо будет оставить. Но он с умилением наблюдал, как дочь растет и взрослеет, начинает лопотать, пытается ходить. И так же, день ото дня, ему становилось понятней, что надо дождаться, когда сын выслужит контракт и вернуться с ним в свою деревню?

– Таракан! – Сысой втягивал в размышления друга. – Ладно, я, старый кобель, как тебя-то угораздило обзавестись креолом? Ты ведь, помню, все хотел русскую или испанку.

– Так и угораздило! – отвечал Тимофей. – Были женки, не брюхатились, да и я не хотел, а в Гонолулу стал жить с дочкой партовщика и дал Бог сына, хорошо, что от кадьячки, не от полинезийки: можно оставить у родственников на Кадьяке… Боюсь, заставят плыть в Охотскую контору, а то и дальше. Давно грозят, еще после Колумбии, но Бог миловал, а Бырыма покрывал: все обходилось отписками. Теперь не знаю, что решат.

Подошел Прохор, присел возле друзей, бросая на них колючие взгляды, вздохнул, печально качнул головой:

– Кусков передал через комиссионера, что новый правитель обещал миссиям выдать беглецов, как только примет дела по крепости…

Сысой выругался, тряхнув бородой:

– Дай своим юмам байдару – пусть бегут к родне! Или бостонцам заплати за них котами, пусть высадят ближе к родственникам.

– Котов дал бы, да только они и котов возьмут и беглых сдадут.

– Правильно говоришь, – согласился Тимофей. – Так и будет!

Сысой пристальней вгляделся в глаза друга, понял больше сказанного и спросил в упор:

– Побежишь?

Прохор молчал, покусывая отросший ус.

– Чем смогу помогу! – пообещал, не влезая в помыслы дружка.

На обратном пути шлюп «Камчатка» забрал партию Тараканова. Друзья прощались так, будто расставались навсегда. Сысой с Прохором разъехались по своим островам, продолжая уединенно жить, промышлять котов, сивучей и птиц.

В Россе был спущен на воду новопостроенный бриг «Булдаков». Банземан повел судно в Бодего для дооснащения, Кусков отправился с ним. Первым рейсом «Булдаков» сходил в пресидио и миссию Сан-Франциско, загрузился там пшеницей, на обратном пути бросил якорь возле Камней. Сысой и Прохор подошли к нему на байдарках, поднялись на палубу, их радостно встретил седой Кусков. В его лице не было прежней строгости, в прищуренных глазах томилась печальная усталость.

– Виншип у вас не был? – спросил. – Значит, не знаете, что Александр Андреевич помер в прошлом году?

Сысой с Прохором постояли молча, ошеломленные известием, смахнули шапки, трижды перекрестились, кланяясь на восход и свесили кручинные головы.

– Не довезли до России. На каком-то Малазийском острове заболел, а душу предал Господу в море и по морскому обычаю тело бросили в воду. Бостонцы так сказали.

– Вдруг врут по слухам? – Вскинул голову Прохор. – Сами не видели?

– Нет! – Хлюпнул носом Кусков. – От очевидцев слышали, преставился 16 апреля в прошлом году.

– Умучила старика Компания за многие заслуги. Кабы остался, пожил бы еще. Не дозволили!

– Пойдем в каюту, помянем, что ли, нашего правителя и свои лучшие годы! – вздохнул Кусков, болезненно щуря печальные глаза. – А то ведь уже и помянуть-то не с кем: разве с глухим кузнецом, да с твоим Петрухой, хотя народу нынче в крепости – сколько раньше на Ситхе не было.

В Россе в большинстве были уже новые люди. Не смотря на то, что ко времени сдачи форта Кусковым население выросло вдвое, служащих оставалось те же полсотни, но это были креолы, финны, шведы, поляки, якуты, а русичи – в подавляющем меньшинстве. Из прежних строителей почти никого не осталось: у одних закончился контракт, и они вернулись на родину, другие – на Ситху, Кадьяк, в разные укрепления и фактории. Бесконечные строительные работы за оклад и пищевой паёк, при бедных промыслах и бессмыслице здешней жизни, остудили большинство буйных голов, мечтавших о новой родине. В печали пьянеют быстро.

– Не приняла Калифорния! – захмелев, пожаловался Кусков и, помянув Баранова, заклевал носом. – Столько греха на душу взял?! Столько раз совестью помыкал: крутился, как драный пес, между правдой и приказами. И как это получалось у Александра Андреевича со всеми ладить? Великий был человек. Но, попользовались и кинули…

– В море! – не удержался, съязвил Прохор

– Повезли на дознание и сыск, разлучили с женой и детьми, – продолжал Кусков. – И кто? Знаете, сколько стоит их содержание? Нет? А я знаю! Треть доходов, которые мы давали, расходится по их карманам. Это только по закону, сверх того крадут и мошенничают.

– Ворам все кажутся ворами, всегда так! – поддакнул Прохор, влил в рот полчарки рома, сипло поправился: – Не про тебя говорю, про тех, кто заподозрил Бырыму в тайных вкладах.

Кусков встрепенулся, что-то вспомнив, шлепнул себя ладонью по лбу и передал Сысою с Прохором записку нового правителя конторы. Дружки, язвительно насмехаясь, несколько раз прочли ее вслух: «Прикашику Слопотшикофу, передовшику Екорофу не метля перетать Кускофу беклых с миссий два мушика один шеншина».

– Что ответите? – поднял Кусков хмельные глаза с печальной насмешкой.

– Передай правителю конторы, «штопы шел на срамной место метленный-метленный шак!»

– Пиши! – Кусков решительно снял с полки и подал лист бумаги, поставил на стол заткнутую чернильницу, сунул Прошке заточенное гусиное перо.

Прохор взял его, почесал мягким концом за ухом и написал ответ. Кусков придвинул к себе отписку, перечитал, хмыкнул и подвинул Сысою. Прохор написал, как сказал и Сысой понял, что друг решился на побег.

– Скажу, что беглые у Прошки, – вскинул глаза Кусков. – И он их не выдает.

Сысой в задумчивости помолчал, заметая столешницу бородой, потом пожал плечами:

– Какая разница, что скажешь? Пусть меня везут на Ситху или в Охотск, как-нибудь оправдаюсь. – И спохватился: – А Катьку оставишь, что ли?

– Ну, нет! Катьку никому не отдам. Куда бы не выслали – заберу с собой.

– А чего мы Банземана не напоили? – спохватился Сысой. – Я от его бывшей женки дочку прижил, а откуп не выставил.

– Чужак! Не понять ему нашей печали? – воспротивился новому человеку Прохор.

– Иностранец да инородец, – со вздохами поддержал его Кусков. – Что ему наш главный правитель? Жалованье платят и ладно.

Трое старовояжных стрелков, как они называли себя в давние годы, еще до Монополии одной компании, поминали правителя Баранова и понимали, что расстаются навсегда, но об этом не говорили. В сумерках матросы брига отвезли Сысоя и Прохора на остров, к зависти трезвых партовщиков положили обоих на сухое место. Женка Сысоя бросила возле пьяных сивучьи шкуры, покряхтывая, перекатила на них мужчин. Прохор пришел в себя после полуночи, при тусклом свете половинчатой луны, мерцавшей сквозь низкие тучи, прокашлялся, разбудив Сысоя, долго пил затхлую солоноватую воду, потом простился с другом и среди ночи поплыл к своему острову. Сысой не пытался задержать друга хотя бы до утра, он понимал, что прежняя жизнь закончилась, а другую каждый выбирает по себе.

Глава 6

Через месяц возле Камней появился бриг Натана Виншипа. Он прошел мимо острова Сысоя и сбросил паруса против Прошкиного стана. Сысой видел, что большая байдара с одним гребцом, подошла к судну, капитан, свешиваясь за борт, о чем-то переговорил с Прохором, затем бриг поднял паруса и ушел к заливу Сан-Франциско. На обратном пути его стоянка возле Прошкиного стана была такой же не долгой. Боясь потерять попутный ветер, бриг принял на борт байдару с людьми и прошел в полуденную сторону, скорей всего на Монтерей. Через пару дней к лагерю Сысоя выгреб молодой тойон, сын Филиппа Атташи и сказал, что Прошка с женкой и двумя беглецами подошел к бостонскому кораблю для расторжки и не вернулся. Кадьяки промышляют без передовщика, принимать и считать шкуры некому.

– Украли Прошку! – равнодушно пробормотал Сысой, понимая, что теперь ему придется работать на две партии.

– Украли! – дернув губой, покрытой редкими чёрными усиками, согласился молодой тойон. Под ними насмешливо блеснули белые острые зубы. – Хотели плясать, а их увезли! – Кадьяк пристально глядел на передовщика, чего-то выпытывая взглядом.

– Увезли, так увезли! – Вздохнул Сысой. – Много шкур взяли для расторжки?

– Совсем мало. Хотели купить табак, чай и сахар, – опять настороженно улыбнулся сын тойона.

– Теперь придется мне считать ваши шкуры и везти на свой остров. Без передовщика никак нельзя!

Прохор пообещал Натану Виншипу десять шкур морских котов и капитан не спрашивал, зачем ему с индейцами высаживаться в южной Калифорнии. Бриг шел ввиду берега и берегового хребта, местами почти вплотную подступавшего к океану, его прорезали небольшие реки и множество потоков, круглый год несущих воды в океан и образующих лагуны, по берегам виднелись редкие приземистые деревья с раскидистой кроной. За заливом Монтерей горы стали ниже, каменистей и суше, леса почти не было. С гор в океан падало много каменистых распадков, которые оживали речками только во время дождей. В их устьях были небольшие бухты и лагуны, входить в которые бриг не мог. Индейцы, угрюмые и замкнутые на промыслах, за Монтереем не отходили от борта, жадно высматривая берег. Они узнали какой-то горный распадок и шумно заспорили с женкой Прохора. Она тоже пристально смотрела на сушу, её большие черные глаза блестели, ноздри тонкого носа раздувались.

– Здесь! – указала, обернувшись к Прохору. Его женка уже немного говорили по-русски.

Бриг сбросил паруса и закачался на рейде, там, где решил высадиться бывший передовщик. Похохатывая, пуча круглые глаза и скаля акульи зубы, Натан проследил, как в байдару под бортом спустили вещи и купленные продукты, похлопал рукой по мешку с мукой:

– С хлебом простись! – прорычал по-английски. – Привыкай к саранче и гусеницам!

Виншип догадывался, что задумал передовщик Росса, но, ни о чем его не спрашивал, поскольку за все было заплачено. Прохор с упрямой усмешкой на обветренном лице, тоже кивнул ему и взялся за весло. Байдара подошла к берегу, люди высадились, Егоров с тоской огляделся: сушь и камень. Почти вся его прежняя жизнь прошла у моря и возле лесов, и вот начиналась новая, непонятная, среди чужих народов. Жена Прохора тосковала по этим местам, как умела, рассказывала о прелестях родины, но с ее слов он не мог представить себе такой унылой картины. Прохор продолжал любоваться молодой южанкой и утешал себя тем, что это лучшая из всех его прежних женок.

Она была дочерью вождя, это угадывалось по ее лицу и осанке. Единокровники относились к ней с почтением, и это их уважение переносилось на Прохора, по крайней мере, пока они зависели от него. У индейцев юга власть вождя была намного значимей, чем у индейцев от Тринидада до Сан-Франциско.

Оказавшись на суше, бывшие пленники и беглецы резко переменились, да и женка стала так весела и разговорчива, что у Прохора мелькнула настороженная мысль: не убьют ли его за нынешней ненадобностью. Но выбор был сделан, а путь к возвращению отрезан. Со службой Компании он простился навсегда, от дома и родни давно отмежевался, и ничего не оставалось, как принять судьбу такой, какая выпала на его долю. Он сам её выбрал, озлившись на прежнюю жизнь и обманутые надежды.

– Не я один на том пути расшибся! – пробормотал вслух с кривой усмешкой и поправил нож за голенищем добротного сапога из бычьей кожи. Сдаваться судьбе бескровно он не собирался.

Бывшие беглецы повопили, попели, поскакали, воздавая хвалу богам, сбросили рубахи, которые передовщик заставил их носить на корабле Виншипа, и стали весело собираться для перехода. Байдару и часть муки Прохор решил спрятать среди камней, одеяла, несколько шкур котов, мешок с юколой и другой груз, мужчины взвалили на плечи, торопливо и весело зашагали по расселине за горный хребет, к местам обитания их племени. Прохор с фузеей за спиной шел последним.

Иван Кусков без большого сожаления покидал форт Росс, построенный им от первого срубленного дерева: все здесь стало чужим, даже сад, начавший давать плоды. О жизни на Ситхе он думать не хотел, но не прочь был поселиться на Кадьяке, Афогнаке или в какой-нибудь фактории Кенайского залива, где доживали век старики, прибывшие из-за океана еще при Шелихове. После вести о смерти Баранова, на Кускова нахлынуло ощущение бессмысленности прожитого, хотя в молодости бежал на Аляску от великих долгов, давно рассчитался с ними и даже заработал кое-что на старость. Как многие первостроители форта, он устраивался здесь основательно, предполагая прожить в Калифорнии остатки дней, которые подарит Господь, но законы государства Российского дозволяли это только покойникам. Хуже того было ощущение бессилия построить селение на благодатных землях, которое хотя бы обеспечивало себя. И уже совсем не в мочь видеть, как новые правители, по указкам Главного правления компании, все переиначивают под политику.

Все делалось не так, как надо и не там, где нужно. Францисканцы и доминиканцы, устраивавшие миссии на северном берегу залива Сан-Франциско, посмеивались над местом, выбранным компанейскими служащими: форт на горе был неприступен, но не пригоден для земледелия, неудобен для скотоводства.

Вместе с Кусковым готовились отправиться на Ситху пять русских промышленных, конторщик-писец Суханов, передовщик Тараканов и восемьдесят партовщиков. Радость кадьяков была понятна, они возвращались на родину, но промышленные, отслужившие договорной срок, не все желали вернуться в места, к которым были приписаны, некоторые из них, как и Кусков, надеялись получить участок земли и поселиться на побережье Кенайского залива, где климат похож на российский. Конторщик Суханов, недолго прослуживший в Россе, вытребовал отставку, не желая оставаться с новым правителем конторы, с которым рассорился с первых дней передачи дел.

Ко времени отъезда Кускова, якуты, аляскинские эскимосы, тлинкиты, местные индейцы и даже гавайцы составляли большую часть населения форта. Некоторые из них жили с калифорнийскими индеанками. Этнические русские мужчины были в подавляющем меньшинстве. К ним примыкали пятнадцать креолов, русских женщин не было.

«Для кого искали землю, для кого строили, если в русском селении все реже слышится русская речь?» – думал первый правитель Росса, покидая свое детище. Но русское малолюдство ничуть не смущало нового правителя конторы Карла Шмидта. Двадцатидвухлетний молодчик, успевший прослужить Компании четыре года, торопился взяться за дело. Он хорошо понимал русскую речь, шепеляво, но внятно говорил по-русски, писал, как говорил и сердился на замечания, считая, что писать нужно так, как говорят. Едва познакомившись с делами, Шмидт объявил, что знает, как поднять пашню, чтобы крепость перестала покупать пшеницу у миссионеров. Ему здесь нравилось все, а больше всего скот, которого при Кускове развелось много. Он принял по описи табун из 21 лошади, 149 голов крупного рогатого скота, 698 овец, 159 свиней, сады и, не оправдавшие надежд поля.

Кусков с Катериной собрали нажитые вещи, которых оказалось совсем немного, погрузили на построенный в Россе бриг «Булдаков». На том же судне отправлялись на Ситху две бочки коровьего масла, корзины со свеклой, капустой, редькой, репой до трех четвертей пуда, толще мужского бедра, а так же салат, горох, бобы, арбузы, дыни и тыквы. Трюм брига был набит закупленной калифорнийской пшеницей, которую ждали на голодавшей Ситхе.

За месяц пути Кусков о многом передумал и решил получить свой пай мехов, выйти на заслуженный пенсион, поселиться в Кенайском заливе, посадить сад, завести огород и жить независимо от компанейских указов. Он еще не знал, что оставленного Гагемейстером Яновского в должности правителя колоний сменил капитан-лейтенант Муравьев Матвей Иванович. Этот офицер бывал в Калифорнии и Ново-Архангельске во время кругосветного путешествия под началом капитана второго ранга Головнина. Вернувшись в Санкт-Петербург, Муравьев почти сразу получил предложение отправиться на Ситху правителем колониальных владений и начальником порта, с жалованьем значительно выше, чем у Баранова.

Самовольное оставление должности Гагемейстером вызвало гнев Главного правления и Военно-морского ведомства, морской офицер, ссылавшийся на слабое здоровье, в качестве наказания был отправлен в отставку. Матвей Иванович лишь в общих чертах представлял обязанности главного правителя, но ознакомившись с делами на месте был потрясен разрухой и бесхозяйственностью, царившими как в Ново-Архангельске, так и во многих укрепленных селениях Аляски: стены Ситхинской крепости прогнили и едва не падали, в доме правителя крысы выгрызли угол. Но контракт был подписан, отказаться от должности не было возможности, и капитан-лейтенант решил действовать иными методами, чем его предшественники: он заменил телесные наказания денежными поощрениями и взысканиями.

Деньги на поощрения нужно было на чем-то экономить, и новый правитель принялся дотошно искать напрасные траты. К нему обратилась вдова Баранова Анна Григорьевна, которой Муравьев привез печальную весть о смерти сына в Санкт-Петербурге и мужа в Индийском океане. Она просила назначить ей пенсион в двести рублей годового содержания. После отъезда сына, мужа и средней дочери, Анна Григорьевна стала жить с колошским тойоном, её старшая дочь вышла замуж за конторщика Григория Сунгурова, который, как и Яновский был обеспеченным человеком. Муравьева втайне возмутило, что не испросив у него разрешения, Анна Григорьевна сошлась с тлинкитом, и главный правитель, с извинениями, отказал ей в просьбе, ссылаясь на зятев, которые обязаны помогать теще.

Первым делом Муравьев решил построить новый дом для себя и начальных людей правления. Этот дом был задуман им невиданной до той поры высоты, изумившей колониальных плотников. Вторым делом Муравьев объехал все крепости, редуты, фактории, одиночки, наводя свой порядок: где-то сменил приказчиков, кого-то поощрил, выявил сто двадцать престарелых служащих, среди которых были старики, пришедшие на Кадьяк еще с Григорием Шелиховым. Они получали пособие пока находились в колониях, пользы от них не было, а Компания продолжала содержать их и оплачивать государственные подати. Муравьев решил освободиться от стариков, по закону выслав их по местам прежнего жительства с выплатой выслуги. Это была следующая экономия средств необходимых для поощрения отличившихся промышленных, партовщиков и приказчиков.

Зима 1822 года выдалась на Ситхе на редкость холодной и снежной, возле Озерского редута покрылось льдом не замерзавшее озеро. Прибывшие из Калифорнии Кусков, Тараканов и русские служащие сочли это особым знаком. Ново-Архангельск на их взгляд обветшал и расстроился одновременно, все были удивлены многолюдством столицы Русской Америки: служащих и партовщиков стало вдвое, если не втрое больше прежних лет.

Муравьев встретил Кускова с особым почетом, пригласил с Екатериной в обветшавший дом правителя с прогнившими углами, обшитыми жестью, угощал за одним столом с иностранцами и офицерами, говорил много лестного, но переменился в лице, когда услышал, что бывший правитель конторы Росса собирается остаться в колониях.

После кончины Баранова среди старовояжных промышленных Кусков был самым уважаемым приказчиком из тех, кто мог одним призывом поднять служащих и креолов, чтобы они, к великой радости тлинкитов, разнести Ново-Архангельскую крепость. Муравьев осторожно согласился, что может поспособствовать тому, чтобы ветеран Аляски был наделен землей и остался в колониях, разумеется, при условии, что они с Екатериной обвенчаются. При этом сообщил, что непременно вышлет Тараканова для объяснений в Главное правление компании, по давнему требованию ее директоров. А, подумав, признался, что собрал на Ситхе сотню стариков из крепостей и одиночек Северного, Ново-Архангельского и частью Кадьякского отделов, чтобы отправить их в Охотск, как должно по законам государства Российского и тут же стал оправдываться:

– Надо иметь железное сердце, чтобы выслать сих несчастных на голодную смерть. Без семей и родственников они обречены на нищенство. Да и смогут ли перенести путешествие и перемену климата?! Но закон есть закон! Тех, кто еще может приносить пользу Отечеству я приказал расселить по рыбным рекам, чтобы облегчить их пропитание. Пусть заводят огороды. Некоторым велел дать коров для хозяйства.

Но Кусков уже не слушал главного правителя, лицо его напряглось как перед боем, глаза гневно сузились, он понял, что его пытаются подкупить.

– В Россе я много нагрешил против совести и Бога и все по законам и указам Главного правления, – сказал, вставая, и подал руку Екатерине. – Однако, нам надо навестить старых друзей!

Резкая перемена настроения и уход Кускова, очень испугали главного правителя. Теперь свою важнейшую задачу он видел в том, чтобы поскорей выпроводить из колоний бывшего правителя конторы Росса вместе с сотней стариков. На Кадьяке, по приказу Муравьева, тамошний правитель конторы собрал еще двадцать старослужащих для отправки по местам прежнего проживания. Управлять новоприсланными служащими было легче, у них на уме не было никакой смуты и только одна цель: заработать деньги.

Собранных стариков временно поселили в отдельной казарме. Здесь же находился прибывший Тараканов со своей кадьячкой и ребенком. Встреча со старовояжнымистрелками была душевной. Кускова почтили, как испы танного атамана, бросились к нему с жалобами и предложениями. Одни просили, другие грозили Компании, с умилением вспоминая времена вольного, докомпанейского, промысла. Кусков же был так озадачен беседой с правителем и встречей со стариками, что долго не мог прийти в себя.

– Урбанов?! – Тискал в объятиях ветхого старика, прибывшего на Кадьяк с Григорием Шелиховым, одного из немногих выживших после разорения первой крепости на Ситхе. Белый как лунь, беззубый Георгий Урбанов до недавнего времени служил приказчиком Озерского редута. Новый правитель заменил его своим человеком, новоприборным Алексеем Шмаковым и оставил без должности.

Василий Иванов – иркутский мещанин, с братом Алексашкой служил еще в артели Лебедева-Ласточкина, ходил пешком к северу от Кенайского залива, открыл озеро Илямну, его брат погиб. Дмитрий Еремин – знатный передовщик, прибыл на Аляску в 1787 году, прожил здесь тридцать пять лет, это он когда-то учил промыслам новоприбывших Баранова и Кускова. Старики, один за другим переходили в объятья Кускова и слезы текли по его щекам. Иных он едва узнавал: белые, морщинистые, немногие из тех, кому довелось дожить до старости.

– Кумпания! – поносно кричал старый Васька Иванов, становясь похожим на прежнего скандалиста. – Попользовались и вывозят. Крепостных холопов в Рассее и тех, в немощи, со двора не гонят.

Кусков, глядя на них, только слезно шмыгал носом и чесал седой затылок.

Еремин громко спрашивал стариков, словно взывал к их разуму:

– На кой нам Кумпания? За нее, что ли кровь проливали? Осядем селом возле Александровской крепости или на Афогнаке. Мы эту землю обрели и будем на ней жить, сколько Бог отпустит…

– А что? Пару бобров добыл, у бостонцев муки в зиму купил… Нам много не надо: рыба, птица, кое-какое хозяйство… Что они нам сделают? Силой не вывезут!

– Не вывезут! – соглашался Кусков, – «Но перестанут платить пособие!» – думал, лихорадочно соображая, что делать, чем обнадежить старых друзей, с которыми много пережито?

– Рыбы возле Александровской, даже кенайцам не хватает и земли мало на огороды. Низина там, в шторма её топит, – спорили старики, хорошо знавшие Кенайский залив.

– Возле Карлука рыбы много, всегда там запасались…

– Почему мы должны оставаться с голым задом, прослужив здесь всю жизнь? – возмущались другие. – Где наши паи? Где выслуга? Лупоглазый Гагемейстер, заменил все зарплатой, ввел компанейские деньги, цены подскочили, а он тут же и смылся, Яновский с Муравьевым все валят на него, а прежнего, говорят, сделать не могут…

– Пусть расплатятся за службу по контрактам, после будем думать, где и как жить!

– Я тоже не получал пай за десять лет, – соглашался Кусков. – Надо требовать!

– Теперь жалованье: промышленным – триста пятьдесят, приказчику – шестьсот!

– Нынешние паи отменили, а прошлые отымут что ли? Когда мехами перестали давать, говорили, чтобы целей были, потом получите!

– Если не дадут – возьмем на саблю бриг, уйдем на Кадьяк, сами свое добудем! Мы Павловскую крепость строили!

Кусков еще яростней зачесал седую шевелюру, скрывавшую старый шрам:

– Колоши только разглядят приметы к бунту – ринутся через гнилой тын. Ружья у них лучше наших, их не Компания снабжала старьем, у бостонцев покупали.

– Сначала в крепости всех перережут, потом нас, – поддержал Кускова Урбанов. – Никак нельзя открыто бунтовать. Надо требовать свое.

– А что здесь наше по закону, после тридцати-то лет служб? Все их, компанейское!

– Завтра пойдем к правителю, пусть дает землю под селение. Кто остается? – воскликнул Кусков, обводя взглядом собравшихся стариков.

Руки подняли меньше половины.

– А вы что? По домам в Россию?

– Пусть сперва отдадут выслугу и паи, не здесь так в Охотске! Жизнь положили на Компанию?..

– Мы эту землю обрели, пусть Компания шлет хлеб…

– И коровье масло с Калифорнии…

Единства не было. Кусков приуныл, понимая, что договориться о независимом поселении не удастся, а сорок стариков с прижитыми детьми-креолами, которые по закону были собственностью Компании, без её помощи прожить не смогут: надо строить новое укрепление, выставлять караулы, жить прежней вольной и настороженной жизнью в постоянной опасности. Большинству такая работа и жизнь уже не по силам.

Он отыскал глазами Тараканова, разумно помалкивавшего. С младенцем на руках передовщик сидел на нарах, а его молодая женка готовила место для ночлега.

– А ты что? – спросил, пристально глядя на него.

– Еще не звал правитель. Приказчик сказал, чтобы селился здесь и ждал: значит, вышлют в Охотск или дальше, потому что связчиков Бологова и Шолина поселили в другой казарме.

На следующий день Кусков в окружении стариков пошел к главному правителю. Тот встретил их ласково, внимательно выслушал, наговорил много лестного о заслугах перед Отечеством. Если бы пай требовал один Кусков, скорей всего он бы выдал ему, но с Кусковым были старики, которые тоже требовали своё, оговоренное в их контрактах. Расплатиться со всеми Муравьев не мог при всем желании, не мог дать им землю под заселение, взяв на себя ответственность, как это делал Баранов. Правитель опять только сочувствовал, что за все годы обретения земель Аляски и службы люди возвращались в Сибирь и Россию почти нищими, обещал, что в Охотске они получат полный расчет, а до тех пор будут на содержании Компании. Кускову правитель пообещал выдать десять тысяч рублей ассигнациями, оставшуюся выслугу тот мог получить только в Санкт-Петербурге, куда было переведено из Иркутска Главное правление компании.

Старики слегка утихли, соображая над словами и обещаниями правителя, в надежде получить полный расчет в Охотской конторе. Тараканову тоже были обещаны деньги в виде премии. По сопроводительным документам он высылался в Санкт-Петербург для объяснений пленения возле Колумбии и гавайской авантюры Шеффера.

– Значит, остаться на земле, обретенной нами для своего государства, могут только убитые и умершие? – выслушав рассуждения и оправдания правителя, в упор спросил Кусков.

– Выходит, так! – с виноватым видом ответил Муравьев и добавил, оправдываясь: – Не я законы придумывал, отменить их не в моих силах…

Кусков и выборные старики ушли в казарму поразмыслить над его словами, посоветоваться с другими. Муравьев велел удвоить караулы и отправил старикам бочонок рома. Старовояжные перепились, стали грозить:

– Берем на саблю бриг, плывем в Калифорнию к гишпанцам. Там нас землей наградят, не откажут.

– Земли там всем хватит и гишпанцы примут, если перекреститесь в папство! – остепенил буйных Кусков.

Старики поругали власть и присмирели от безысходности.

– Подтерлись и выбросили! – смахнул слезу Васька Иванов. – Упреждал Лебедев-Ласточкин, что так и будет…. – Теперь, разве Господь наградит по заслугам.

– И накажет?! – в сомнении буркнул Урбанов.

– На Камчатке, по слухам, именитого купца Лебедева-Ласточкина служилый немчура Кох в цепи ковал, морил до смерти и хоть бы что ему от закона, сам помер.

– Извекова забыли и всех камчатских правителей, бывших до него, – уныло заспорили камчатские уроженцы. – По сравнению с ними Кох и Плениснер – добрейшие люди.

Кусков, поддержанный тремя десятками старовояжных стрелков, желавших остаться, но, по большей части совсем немощных, тоскливо помалкивал, понимая, что против кенайцев и чугачей, может быть, они бы и выстояли, но против Компании – нет. Муравьев уловив перемену в настроениях старых промышленных, высылаемых им в Охотск, опять благодарил их за службу, вспоминал их героическое прошлое, но все понимали, что это ласки хозяина, ведущего животину на убой. Ко всему в марте и апреле почти непрерывно шли нудные ситхинские дожди, наводящие тоску на все живое. Старики приуныли и стали ждать высылки.

Главный правитель был осторожен и расчетлив, чем разительно отличался от буйных морских офицеров времен основания Ново-Архангельска и от самонадеянного Гагемейстера. Большую часть стариков он погрузил на бриг «Святой Константин» и дал капитану указ идти в Охотск через Уналашку, не приставая к Кадьяку. Кускова с Катериной, Тараканова с кадьячкой и прижитым младенцем, правитель распорядился отправить на Кадьяк, взяв с них слово, что они там обвенчаются, поскольку в Ново-Архангельске попа не было: присланный белый поп Фрументий Мордовский выслал прежнего, Соколова, а сам объезжал приходы на шестидесяти островах.

– Да венчанная Катька, венчанная! – сердился Кусков. – Сколько о том говорить? Только о муже больше тридцати лет нет слухов. Может – жив, может – нет!

– Договоритесь с попами, они поймут, обвенчают и все будет по закону. Не могу отпустить креолку без мужа или отца, – настаивал правитель.

Муравьев не распространялся о том, что Главное правление было напугано размахом революций в испанской и английской Америке. В инструкции ему, указывалось, что креолы – собственность Компании и в будущем должны заменить всех природных русских служащих. Но до тех пор каждый креол обязан отработать на Компанию не меньше трех лет, а если получил образование за счет Компании – десять. А чтобы получить пенсион на старость – двадцать девять. После этих сроков креолы могут промышлять самостоятельно, но сдавать добычу только Компании и обязаны быть приписанными к какому-то отделу. Директора наставляли правителей не допускать у них мыслей, что они могут существовать без Компании, искоренять всякую вольность, чтобы не породить революционеров.

Кусков пообещал венчаться, уже понимая, что у него нет иного пути, кроме возвращения в Россию и Тотьму на Вологодчину, где родился. Тараканов не имел возражений против венчания со своей кадьячкой и крещения прижитого младенца. Все они отправлялись в Охотск шхуной «Чириков», под началом американца Джона Юнга. По пути шхуна должна была забрать с Кадьяка еще два десятка стариков. Кусков, услышав об этом, печально усмехнулся и покачал головой. Одиннадцать лет назад, окрыленный надеждами, на той же самой шхуне с мореходом-американцем он уходил в Калифорнию. Теперь, за ненадобностью, она вывозила его с Аляски. Тем же судном отправлялись на учебу в Питер креолы Кашеваров, Нецветов, Чиченев. Их отцам не грозила высылка, они лежали в земле Русской Америки.

– Видать, есть в том Божий промысел! – пробормотал Кусков, наложив крест на грудь, и подумал: «Примут ли Сибирь и Россия? Дойдем ли до Охотска?

Но это для него было уже не так важно.

В то время должность правителя Кадьякской конторы четвертый год занимал томский мещанин Степан Никифоров, с жалованьем четыре тысячи рублей в год. Он служил в Компании с 1815 года, ходил на «Ильмене» в Калифорнию и Сандвичевы острова, встречался с Кусковым. Во время инспекционной поездки Муравьева Никифоров произвел на него хорошее впечатление и был награжден премией в 500 рублей. Провожая шхуну с Ситхи, главный правитель был со всеми любезен, но, ссылаясь на известный характер Кускова и его влияние на стариков, отправил Никифорову тайный указ, письменно позволяя применять против Кускова любые меры в случае, если на Кадьяке начнутся волнения, поскольку старики высылаются в Охотск без денег. Компания планомерно и целенаправленно избавлялась от своих героев, не давших ей обанкротиться в первое десятилетие.

Бриг «Константин» с сотней стариков на борту прошел мимо Кадьяка, шхуна «Чириков» вошла в Павловскую бухту, салютовала флагу и встала на рейде против крепости. Ее стены были подновлены, заново отстроена церковь Воскресенья Господня, заложенная архимандритом Иосафом. Два десятка обветшавших кадьякских стариков, строивших её, по указу Никифорова ждали своей высылки.

Пассажиры и матросы шхуны высадились на берег, крестясь и кланяясь на купол церкви, потянулись к храму, среди них были Кусков с Екатериной и Тараканов с кадьячкой и ребенком. На крыльце их встретили постаревший, седой, но все такой же непримиримый черный поп Афанасий и тишайший Герман, которого выслал на Кадьяк Фрументий, наводивший свой порядок. Он побывал на Еловом острове, изъял имущество тамошнего скита, подаренное и отправленное Герману прежними правителями и Муравьевым.

Узнавая иных стариков, миссионеры отвечали на их поклоны, узнан был Афанасием и седой Кусков.

– Что, воздал Господь за верные службы изуверам? – вперился в него пристальным взглядом и позлорадствовал зычным голосом.

– Воздал, батюшка, с лихвой!

– А я упреждал, – умилостивившись, напомнил иеромонах свои обличения Компании и жестокосердие компанейских служащих. – Сказано и позавидуют живые мертвым!

– Верно сказано! – покаянно, со слезой донеслись голоса из толпы. Возле церкви собирались старики, готовившиеся к высылке. – Убитым и помершим лучше!

– Входите, что с вас взять! – Афанасий распахнул притвор и начал молебен о благополучном прибытии судна. Дьячили при нем тишайший Герман и белый поп Алексей Соколов, до прибытия Фрументия служивший на Ситхе при храме Михаила Архангела.

Кусков тихонько спросил знакомого кадьякского старика, жив ли Нектарий? Тот так же тихо ответил, что Нектарий, не дождавшись возвращения в Сибирь по прошению, бежал в Охотск с вольным шкипером Машиным, чтобы рассказать о преступлениях Компании. По слухам – он добрался до Иркутска, рассказал все митрополиту и помер то ли в городке Мальте, то ли в Киренском монастыре. Говорят о том по-разному.

После молебна правитель Никифоров подошел к Афанасию, стал шептать ему на ухо наказ Муравьева венчать Ивана Кускова с его креолкой и Тараканова с сожительницей. Кусков, смущаясь, попросил о том же.

На другой день Афанасий служил литургию. Кусков с Екатериной исповедались. Афанасий, заметно озлившись у аналоя, бормоча угрозы приказчикам, управленцам и директорам, переспросил, сколько лет нет известий о пропавшем муже, и благословил на венчание. По сравнению с грехами, бытовавшими на Кадьяке, многолетнее сожительство Кускова и Екатерины не вызвало его осуждения.

– Пойдешь ли за мужем на чужбину? – строго спросил женщину.

И она смиренно ответила:

– Пойду!

Затем он милостиво исповедал Тимофея Тараканова и его сожительницу, пообещал в тот же день крестить их младенца. После литургии две пары были обвенчаны, а младенец-креол Алексей крещен. В казарме наспех собрали стол, чтобы отметить событие. Пришел Афанасий, поел, попил и, как о пустяшном, но с мстительной усмешкой в бороде, сказал Кускову, что тоже выезжает в Иркутск, пожалуй, той же шхуной.

– Что так? – удивился Кусков.

– А Фрументий высылает, – глаза монаха опять блеснули в мстительном прищуре. – У него большие полномочия, а я старый – шестьдесят восемь лет, говорю много плохого про Компанию, а надо хвалить, дескать, ее власть от Бога и она несет полудикому народу свет веры.

– Не остается никого от старых, вольных времен, теперь все люди компанейские, – вздохнул Кусков, болезненно смиряясь с переменами.

Никифоров расставил на караулы новоприборных служащих, приказал им в случае волнений стрелять в Кускова смертным боем, но бунта, которого так боялись Муравьев и правитель Кадьякской конторы, не случилось. Старики смирились, считая, что их наказывает за грехи Господь. Они помянули усопших и убитых, попрощались с могилами и покорно взошли на судно. Тимофей Тараканов разумно оставил жену с ребенком у родственников, не обещая вернуться, и отправился в Санкт-Петербург вместе с Кусковыми.

Шхуна догнала бриг возле Уналашки. Дальше они шли в виду один другого и к удивлению большинства старослужащих, пришли в Охотск в целости. Лейтенант Яновский с женой Ириной, дочерью Баранова, прибыл туда раньше на галиоте, не задерживаясь, молодые отправились в Якутск.

Не всегда морские вояжи с Аляски в Охотск заканчивались так удачно, как вернулись в Охотск галиот «Румянцев», под началом лейтенанта Яновского, бриг «Константин» с сотней старослужащих на борту и шхуна «Чириков» со стариками, черным попом Афанасием, Таракановым и супругами Кусковыми. За тридцать лет Охотский порт, из которого когда-то все они отправились за океан, сильно переменился и перестроился. Переменилась кошка, на которой стояли дома, пакгаузы и конторы: старые улицы были смыты, построены новые. Отстраивался заново порт. Компанейские приказчики удерживали здесь сотню новоприборных служащих, вместо отправки за море использовали их на строительстве компанейских складов. Новички радостно встретили стариков, окружили их вниманием и почетом, с любопытством расспрашивали о службе за океаном.

Среди ожидавших транспорт на Ситху был белый поп Иван с женой и детьми. Жилистый, дородный иркутянин тоже плотничал и отличался от новоприборных лишь тем, что голова его была покрыта камилавкой, а на груди висел наперстный крест. С доброжелательной улыбкой и сияющими, как у младенца глазами, он тоже много расспрашивал о жизни за океаном, но Афанасий сторонился разговоров с ним и на удивленные расспросы Кускова кратко отвечал: «Все куплены Компанией!»

Обратным рейсом на Ситху «Святой Константин» повез новоприборных, которые не достроили склады, и будущего апостола Русской Америки Иннокентия, тогда еще белого попа Ивана Вениаминова. Вывезенные с Аляски старики толпились у компанейской конторы, получая паспорта, подорожные грамоты, единовременное денежное пособие. Дальнейшие их судьбы были очень похожи. Большей частью они остались и приняли кончины в Охотске. Кто понастырней, умирали на суровом пути к Якутску, немногие добрались до Иркутска и получили от компанейской конторы кое-какое возмещение отмененных паев. По кабакам, трактирам, возле печек в ночлежках они рассказывали о заморской земле, складывая о ней народное предание, обдумывали судьбы вернувшихся, о которых что-то знали и слышали, решив, что посолонь возвращаться на Русь нельзя, но только встреч солнца.

Дочь Баранова Ирина Яновская и её брат Антипатр, умерли вскоре после переезда в Россию, вдовец Яновский, на которого произвел сильное впечатление отшельник Герман с Елового острова, ушел в отставку и принял постриг в монахи.

Кусков получил в Охотске десять тысяч рублей, добрался до Санкт-Петербурга, вытребовал у Главного правления пятьдесят восемь с половиной тысяч рублей паевых денег и семь тысяч жалованья за морские путешествия. Получив полный расчет, приехал с женой в Тотьму, где о нем никто не помнил, и в том же году умер, оставив Екатерину в незнакомой стране, в чужом городе, среди непонятного ей народа с капиталом в семьдесят тысяч рублей, но без всякого смысла дальнейшей жизни. В тот год в саду Росса дали первые плоды, посаженные Кусковым виноградные лозы и персики. Через три года Екатерина вышла замуж за отставного тотемского пристава Попова.

Тимофей Тараканов тоже добрался до Главного правления в Санкт-Петербурге. Там он несколько раз пересказал под записи о событиях, которым был свидетель, получил свой пай в денежном счислении и вернулся в Иркутск, к которому был приписан. Поскольку венчанную жену с сыном он оставил на Кадьяке на содержании Компании, мог не беспокоиться о них, но новая, жизнь на родине, новые люди и нравы показались ему настолько непонятными и чуждыми, что он вскоре решил отправиться в обратную сторону.

Иеромонах Афанасий добрался до Иркутска и объявил митрополиту, что имеет на уме тайну, которую может рассказать только Святейшему Синоду. Как ни пыталось иркутское духовенство и напуганные компанейские конторщики вызнать эту тайну, Афанасий непреклонно молчал. Его пытались задобрить, назначив пожизненную пенсию в двести рублей годовых, пытались оставить в Иркутской больнице, но строптивый монах, проявив редкую настойчивость, все-таки добрался до правительства и Святейшего Синода. Там он был принят высшими чинами и рассказал о злодеяниях Компании: как ее правители превратили алеутов и кадьяков в рабов бесправней российских холопов, как держат их по многу лет вдали от родины и семей, рассказал, что на Кадьяке за время правления Компании население уменьшилось на треть.

Правительство потребовало объяснений у директоров Компании, те оправдались тем, что Григорий Шелехов любил приврать и преувеличить, преувеличил и количество населения на Кадьяке. В действительности, сколько аборигенного народа было при нем, столько есть сейчас. Объяснения были приняты. Афанасий не стал входить в споры и обличения, посчитав, что исполнил свою главную миссию. Скандального монаха, по его просьбе, отпустили в Валаамский монастырь, откуда он когда-то ушел на Аляску. Там он дожил свой век и семидесяти четырех лет от роду отправился на суд Божий.

О Гагемейстере, отправленного в многолетнюю отставку за самовольный отъезд из колоний, вспомнили через семь лет. В чине капитана второго ранга он стал собираться в очередное кругосветное плаванье, но умер до выхода корабля в море. На этот раз Аляска его не приняла.

Обо всем этом Сысой узнал через несколько лет. После кончины Васьки и бегства Прошки ему не хотелось возвращаться в Росс. С женкой-индианкой и прижитой от нее дочкой он продолжал отшельничать на Ферлоновых камнях. Малютка доставляла ему большую радость, он забавлялся с ней все свободное время, всматривался в темно-карие, почти черные глаза, пытаясь высмотреть её душу и судьбу. Но взгляд упирался в непонятную тёмную завесу, скрывавшую что-то глубинное и чужое. В своей прежней жизни Сысой не проводил столько времени с детьми и был благодарен нынешней жене за ребенка. Прожив вместе несколько лет, она не научилась говорить по-русски лучше прежнего, а он не мог запомнить даже её природное имя.

Сысой решил для себя, что дочка должна расти индеанкой, а не креолкой, старался не навязывать ей ни русских обычаев, ни языка, радуясь своей временной нежной приязни, но она все уверенней лопотала на двух языках разом и временами даже поправляла мать. Её будущее не сильно беспокоило Сысоя: голода индейские деревни не знали, а крепость Росс, как бы равнодушно не относилась к окружавшим её народам, полукровок и толмачек испанцам не отдавала.

Котов и сивучей на островах заметно убыло: здесь уже с трудом добывали тысячу шкур в год. Птицы тоже стало много меньше, чем в прежние годы. За ненадобностью выехали в Росс партовщики Прохора, на островах остался десяток добытчиков с женами и детьми. Сысой с семьей жил отдельно в каменной землянке, пять-шесть раз в год на большой байдаре ходил с партовщиками на материк за водой и дровами, затем возвращался на голые камни островов, как к себе домой. Сохли на ветру выпотрошенные птицы, пахло горелым сивучьим жиром, которым обогревались, а на огне готовили пищу. Продолжалась однообразная, но спокойная жизнь до очередного транспорта. А дочь росла, говорила на двух языках с матерью и отцом, понимала кадьяков, играя с их детьми. Сысой любовался ей и сожалел, что она так быстро взрослеет. Мать была строга к ней, а отец непомерно добр. Малышка это быстро усвоила и умело пользовалась. Стоило матери повысить на нее голос, она забиралась к отцу под рубаху, и оттуда, чувствуя себя надежно защищенной, птенчиком поглядывала на окружавших. С дочерью за пазухой, Сысой частенько уходил на байдарке к другим островам и весело переговаривался в пути с малюткой.

Хоть отец и решил для себя, что его дочь должна стать индеанкой, но глядя, как она дрожит и сжимается в комочек на ветру или под дождем, скроил ей сарафанчик из своей старой рубахи, шитой покойной Ульяной под должность приказчика. Когда нарядил ребенка, жена стала ругать: «Надо дышать!» Дети мивоков не носили одежды и были невосприимчивы к переменам температур, того же она хотела для своей дочери. Сысой понимал женку, и рубаху было жаль, как память об Ульяне, но и дочь хотелось порадовать. Платьице ей нравилось. Играя с обнаженными детьми кадьяков, она красовалась в нем, а мать сердилась на мужа.

С проходящего в Сан-Франциско судна Сысой получил записку от нового правителя конторы Росса с требованием объяснить, куда исчез Прохор Егоров с беглыми индейцами. Передовщик сдал шкуры, мясо, набитую птицу, собранные с камней яйца, уклончиво ответил такой же запиской, предполагая, что Прохор с южанами погиб во время поездки за водой. Следующим транспортом на острова прибыл сам правитель конторы в статском мундире. Тощий и пронырливый, он увидел на стане полуобнаженных женщин и шепеляво потребовал объяснений: «Што ето такой?»

– Бабы! – Поджал плечами Сысой и стал раскуривать трубку.

– Почему нет отежта? – вскрикнул возмущенно.

– У них спроси! – с недовольным видом буркнул Сысой, окинув взглядом сидевших в шлюпке гребцов.

– Ты есть прикащик, ты следить са поряток! – Правитель резво прыгнул на сушу и торопливыми шагами направился к женщинам, стыдить за обнаженные тела.

От матросов, сидевших в шлюпке, Сысой узнал, что из Росса бежали шестеро русских служащих и Шмидт едет в Сан-Франциско требовать их возвращения. Передовщик стал расспрашивать про сына Петруху, с облегчением узнал, что он по-прежнему работает в кузнице, а Богдашка Васильев, по слухам, служит на Ситхе помощником конторщика Суханова. Матросы рассказали много других новостей.

Пока Сысой разговаривал со шлюпочной командой, правитель конторы, пошныряв по острову и стану, остался доволен порядком, хранением шкур и мяса, сверил записи, пересчитал меха, похвалил передовщика, не вспомнив про женщин и Прошку: видимо, новые побеги его заботили больше. Затем скакнул в шлюпку, покачивавшуюся на легком волнении прибоя, Сысой оттолкнул ее, матросы налегли на весла. Вскоре компанейский бриг поднял паруса и ушел на восход. Русский передовщик, одиноко коротавший дни в инородческом окружении, снова остался наедине с женкой и дочерью. Поговорить о новостях с транспорта было не с кем. Надев на дочку грубовато сшитый сарафанчик, Сысой посадил её на колени и стал рассказывать:

– Оказывается Гишпания давно нам не указ: она плохо кормила свои колонии и ей дали под зад. Ре-во-люция! – по слогам выговорил нерусское слово, часто звучавшее в колониях. – Нынче Сан-Франциско – независимая Мексиканская империя, теперь здесь всем свобода. Так что, у тебя, девонька, воли больше, чем у меня. Может быть, и Прошка поспешил к индейцам. Хотя, как знать?! Не к гишпанцам же бежать, а больше некуда.

Чана слушала его со смышленым личиком, болтала пятками, обнимала отца за шею.

– Нам не надо бежать? – спросила вдруг.

– Нет! Нам бежать не надо! – ответил Сысой и продолжил: – Так вот, эта Мексиканская страна во главе с царем Августином, тоже требует, чтобы «раша-руси» покинули Росс… Но, ты мивока?! Мексика объявила вам свободу, – глядел в темные глаза дочери, и ему казалось, что она все понимает. – А русичей, в Россе если осталось с десяток – это хорошо. Пожалуй, уже меньше, если шестеро россиян бежали. Кого выгонять? – тихонько выругался: – Полторы сотни компанейских ртов, которые только и думают, как бы вернуться на свои острова?

Женка пекла лепешки, с тоской вспоминая желудевую кашу, прислушивалась к разговору отца с дочерью и понимала мужа не больше, чем малышка.

– Нет воля, – возмущалась по-русски. – Испаньола ловят мивоки, руси не спасают мивоки... – И раздосадовано заговаривала с дочкой на своем языке так быстро, что Сысой ничего не понимал. Зато Чана понимала мать, чего-то пугалась и крепче прижималась к отцу.

На обратном пути бриг снова остановился против острова. Шмидт подошел к стану на той же шлюпке и велел матросам выгрузить компанейское довольствие приказчику – муку, крупу, масло, партовщикам – табак, чай, сахар. Он был хмур и озабочен, суетливо распоряжался погрузкой котовых шкур, старался не смотреть на женщин и мужчин, которые, по-прежнему, ходили по стану в кожаных и бязевых повязках. Сысой узнал от матросов, что заносчивые испанцы отказались разговаривать с правителем Росса из-за того, что тот грубо объявил им свои требования.

После революции и отмены запрета на торговлю, компанейские суда ходили за пшеницей один за другим то в Сан-Франциско, то в Монтерей. В другой раз Шмидт прибыл на острова на построенном в Россе бриге «Волга», направлявшемся на юг, он опять пересчитал, сверил с записями и забрал все добытые шкуры.

На обратном пути, с трюмами, наполненными пшеницей, «Волга» бросила якорь против стана. Шмидта в шлюпке не было. Матросы выгрузили мешок пшеницы, сивучий пузырь коровьего масла, табак, чай, сахар. Приказчик сдал по описи добытые шкуры, жир, набитую птицу, расписался в приеме пайков и подумал, что новый правитель конторы хоть и шепелявый финно-немец, а мужик не плохой. Матросы, посмеиваясь, рассказали, что он сватался к дочке коменданта форта в Монтерее, но, похоже, не понравился тамошней красавице и ее отцу. Узнал Сысой и о том, что после революции в Мексиканских и Калифорнийских портах выросли налоги на куплю-продажу и торговые пошлины на экспорт зерна, стали взыматься якорные деньги за стоянки в портах.

Зимой на россовском бриге «Булдаков», с остановкой у Камней, прошел в Сан-Франциско комиссионер и правитель Ситхинской конторы Хлебников. Его трудами северные колонии постоянно кормились калифорнийской пшеницей. Морских бобров у островов и в заливах Бодего не было, крепость Росс становилась не нужной Компании и служащим.

В другой раз «Булдаков» прошел мимо Сысоева стана на Гавайи, а в дождливом январе оттуда вернулись два судна. Впереди «Булдакова» шел трехмачтовый барк, купленный у американцев дешевле, чем обошлось строительство «Булдакова» в Россе. Барк был переименован «Байкалом» и в своих вместительных трюмах вёз полторы сотни тонн пшеницы.

Потом Хлебников навестил Ферлоны на «Булдакове»: подошел к стану на шестивесельной шлюпке, высадился на сушу с молодым служащим, которого представил канцеляристом Компании Павлом Ивановичем Шелиховым, племянником именитого купца Григория, сказал, что его привез на Ситху новый правитель Муравьев. В это время островитяне Сысоя отъедались китовиной и китовым жиром, которым запаслись в большом количестве. Хлебников отправил шлюпку за бочками под жир, и, разговаривая с приказчиком, похвалился, что заключил четырехмесячный контракт с новым губернатором Калифорнии о совместном промысле калана:

– Не хочешь промышлять бобра в их заливе? – спросил.

– Зачем? – недоверчиво взглянул на него Сысой, помня, что Хлебников приложил руку к Гагемейстеровским переменам. – Паи отменили, нынче – жалованье, а на здесь спокойней, чем у гишпанцев под боком. А то, как побегут?! – Указал глазами на партовщиков. Намолчавшись, он был многословен и говорил по-русски с удовольствием.

– Обжился, – суперкарго с недовольным видом окинул взглядом пустынный остров с землянками, сложенными из камней, добавил резче: – затем, что промысел котов и сивучей так уменьшился, что нет смысла держать здесь партию. – Хлебников в задумчивости походил среди каменных балаганов и вернулся к приказчику: – Самозваного мексиканского царя расстреляли, Калифорния готова объявить независимость от Мексики. Компании это на руку, но наш царь недоволен революциями в Америке. А твой дружок, Прошка Егоров, с юматами и апачами спалил несколько миссий возле Монтерея и грозит добраться до Сан-Франциско. Он у тамошних диких за главного вождя. Научили воевать на свою голову! – выругался, поворчав, раздраженно попинал камни и приказал твердым голосом: – Неделю на сборы, пойдете в залив Сан-Франциско промышлять бобров. При вас будут гишпанские соглядаи, с ними против Компании лишнего не говорить.

– Ты кто? – Насмешливо прищурился Сысой. – С чего приказываешь?

– Имею полномочия провести следствие и при нужде сменить нынешнего правителя конторы Росса. И сменю, – указал глазами на скромно стоявшего в стороне конторщика Шелихова. От его имени распоряжаюсь.

Хлебников помалкивал, что из-за нового, строгого указа Главного правления, запрещавшего менять иностранные товары на шкуры, на Ситхе опять голод. Матвей Иванович Муравьев вынужденно нарушал эти запреты, слал в столицу протест запротестом, а Хлебникова отправил на «Волге» с наказом купить хлеб любой ценой. С этой же целью Банземан привел с Ситхи бриг «Булдаков».

– Ну, если от его имени… – согласился Сысой, присматриваясь к канцеляристу. Впрочем, ему было все равно и даже надоели голые камни островов.

– И чем вам не угодил прежний правитель? – полюбопытствовал у Хлебникова. После нескольких встреч Шмидт даже нравился ему.

– Самовольством и ветреностью! – резко ответил комиссионер, чем-то недовольный. – Хотя, наказывать его не за что. – И снова взорвался: – Отозвал партию с промыслов для полевых работ. Самовольно собирал деньги на строительство церкви. Самовольно посылал промышленных мыть золото и жаловался главному правителю: «Не знаю, дескать, что делать с испанскими индейцами. Падре Хуан тревожит беспрестанными присылками за ними, а я не могу их отыскать. – Отписывался, что Валинила просил не возвращать испанцам мивоков, просил сказать, что они принадлежат русским и не признают себя подвластными испанцам, хоть некоторые и крещены ими и жили у них, но были захвачены в Бодеге насильно. Я приказал ему выдать всех, обвинил в укрывательстве, – продолжал раздраженно выговаривать Хлебников. – Так он их упредил и дал возможность скрыться. А мне говорил: «Искали, дескать, испанский солдат и двое русских промышленных, не нашли». Хитрит, шепелявый! Кого обмануть хотел?!

– Обещали мивокам защитить их от гишпанцев, я тому свидетель! – возразил Сысой.

– С чего бы нам укрывать беглых? – пытливо глядя ему в глаза, заспорил Хлебников. – Поскольку индейцы не есть русские подданные, их не должно брать в свою опеку, думать об их образовании, но не худо пользоваться их трудами. Что тут непонятного? – Он на миг задумался и уже спокойней оговорился: – Не я так решил, это указ Матвея Ивановича. – Рассерженно посопев, прыгнул в шлюпку и уже на ходу бросил: – Зачем нам ссорится из-за них?

За комиссионером, молчаливо улыбнувшись островитянину, последовал Шелихов.

– Золото! – пробормотал им вслед Сысой. – Еще в детстве напророчили, что буду ходить по золоту и не разбогатею, а почему нельзя подбирать, если валяется под ногами, того никто не говорит…

Передовщик взглянул на дочь, сарафанчик уже расходился по швам. Он вздохнул, слегка печалясь, что ребенок так быстро растет. Был ясный теплый день, дети партовщиков бегали голышом, Чана не стеснялась наготы, но, к неудовольствию матери, иногда надевала платье, чтобы сделать приятно отцу. Сысой взял дочку на руки, попробовал посадить за пазуху под кожаную рубаху, как прежде, но она там уже не умещалась. Платьице лопнуло по шву и распалось.

– Ничего, сошью другой сарафанчик? – пообещал он.

– Не надо! – неприязненно дернула загорелыми плечами женка, дрогнула ее полная грудь с красивыми сосками. – Надо дышать!

– Мовочке не надо! – с грустной улыбкой согласился Сысой и спросил дочь: – Хочешь новое платьице?

– Хочу! – равнодушно ответила Чана.

В другой раз Хлебников прибыл на острова на бриге «Рюрик» под военно-морским флагом и забрал Сысоя со всеми, обжившимися здесь, эскимосами. Они были рады перемене места, хотя неохотно, по прихоти начальствующих, переодевались в штаны и рубахи.

Похоже, бегство шестерых россиян не сошло с рук Шмидту, хотя при нем форт стал не только обеспечивать себя пшеницей и мясом, но и отправлять их на Ситху. Шмидт пытался мыть золото в Шабакае и это вызвано непонятный ему гнев начальствующих. При нем был спущен на воду бриг «Волга» и готовится к спуску бриг «Кяхта», последний на россовской верфи. Местный дуб оказался сырым и быстро гнил, калифорнийские суда долго не служили. Галиот «Румянцев» в Ново-Архангельске уже вытащили на мель, используя вместо магазина со складом. Зато миссионеры и владельцы ранчо северного побережья залива наперебой заказывали баркасы и ялики для каботажных плаваний.

В бухте крепости Сан-Франциско и дальше к востоку морских бобров было так много, что кадьяки, увидев их с палубы корабля, заволновались, стали плясать, призывая удачу. Партия из десятка эскимосов с женами высадилась в удобном месте с ручьем и множеством сухого плавника. Сысою с женщинами пришлось обустраивать стан, а партовщики, побросав котлы и ружья, смазали жиром байдарки и разлетелись по воде как касатки. Бриг встал на якорь, Хлебников отправился в калифорнийскую крепость на шлюпке.

Вечером эскимосы собрались у большого костра, наслаждаясь теплом, сушили лодки, хвастались добычей, вместе с женщинами обдирали убитых бобров. Кипели котлы с мясом, которое они считали вкуснейшим. Ночи были светлыми от луны. Вдали от берега мрачной тенью покачивался бриг с двумя зажженными фонарями, через каждые полчаса приглушенно звенела рында, отбивая склянки песочных часов. Дневной бриз сменился на ночной, запахло пропастиной. Партовщики заводили носами и решили, что где-то рядом выбросился кит. Сысой при свете костра шил дочери новое платье.

Шлюпка вернулась из Сан-Франциско утром. Шесть матросов-гребцов привезли Хлебникова и трех служащих пресидио. Одним из них был беглец и выкрест Йоська Волков, взятый в плен с «Ильмены», толмачивший в миссии Сан-Рафаэль возле Большого Бодего. Двое других прибывших из крепости Сан-Франциско, были испанцами.

Окинув насмешливым взглядом сидевших возле костров партовщиков, Волков узнал Сысоя и громко поприветствовал его:

– Здорово живешь, дядька?

– Слава Богу! – хмуро ответил передовщик.

– Будет толмачить при этих, – кивком головы Хлебников указал на испанцев. – Добычи не скрывать. Все шкуры под запись себе и им. Ну, а делить, это уже не ваша забота.

Испанцы подождали, когда им поставят палатку и постелют ложе, не дождавшись, под насмешки Йоськи-Хосе Антонио, принялись устраивать ночлег сами. Выкрест то и дело пытался завести с передовщиком душевный разговор, видимо, как и Сысой, он истосковался по русскому языку. Но передовщик с дочкой на коленях, отвечал коротко до тех пор, пока Йоська не упомянул Прошку Егорова, который с юматами и апачами ограбил несколько миссий. Тут Сысой насторожился, понемногу стал втягиваться в разговор и узнал, что комендант Сан-Франциско еще в прошлый приезд Хлебникова просил продать порох и ружья. Комиссионер ответил тогда, что не имеет таких полномочий, но доложит о просьбе главному правителю.

В этот приезд Хлебникова Волков был толмачом при его беседе с комендантом и переводил для него письмо от главного правителя колоний Муравьева губернатору Верхней Калифорнии, в котором тот писал: «Мы для своей пользы и существования должны всеми способами защитить поселения испанцев в Калифорнии, а паче миссий… будем иметь случай сбыть довольное количество пороху и ружей очень выгодно и между тем послужим соседям».

– Сговорились, – продолжал Йоська с ухмылкой на лице, выбритом с неделю назад. – Ваш суперкарго обещал на днях прислать из Росса ружья, порох и свинец.

– Ты же толмачил при падре, как его? – удивленно спросил Сысой, вслух никак не осудив главного правителя.

– Толмачил при Хуане, хохотнул бывший Йоська. – Теперь при губернаторе. Миссию Сан-Рафаэль разорили взбунтовавшиеся индейцы.

– Ты знал Егорова? – веселей спросил Сысой.

– Немного, – неопределенно ответил выкрест. – Он впутался в плохие дела: апачи всегда были разбойниками, но против испанцев слабы, а Егоров научил их нападать. И зачем? – рассуждал, намекая, что знает больше того, что говорит. – После революции Испания перестала помогать монахам, они сами по себе разоряются. Я думаю, Егоров уже не сможет остановить апачей и юмов даже если захочет… А значит, или русский царь сгноит на каторге, или испанцы расстреляют. – Сысой упорно молчал, глядя на угли костра. Йоська, с важностью поглядывая на него, добавил: – Наш комендант просил вашего суперкарго помочь не только ружьями, но и солдатами. Тот обещал посоветоваться и подумать.

– Кто вас выкрестов поймет, что у вас на уме?! – недоверчиво проворчал Сысой и стал набивать табаком трубку. – Если пугаешь, то я пуганый!

– Что ты про нас знаешь? – раздосадовано вскрикнул Йоська.

– Вот и говорю, что ничего не знаю! – Пыхнул дымком из бороды Сысой.

– У нас на уме – жить по-людски, не так, как у вас! – Мотнул головой в сторону Росса.

– Кто я в вашей Компании? Да никто, матрос за триста пятьдесят рублей в год. Даже на Камчатке на такие деньги пришлось бы голодать. А здесь я Дон Хосе Антонио, всегда сыт, уважаем, потому что толмачу при коменданте и губернаторе, женат на креолке, мои дети вольные, не то, что у вас…

– И что гишпанцы платят? – хмурясь, спросил Сысой, не желая спорить о воле.

– Тут деньги другие! Тебе не понять.

– А старые беглецы: Полканов, Кальянов, те, что от Кускова бежали и недавние от Шмидта? Живы?

– Богатства не нажили, но живут под защитой пресидио: вольные, уважаемые люди. Кому нужна земля – бери сколько хочешь, вон ее сколько, – мотнул головой на север, показывая, что там всё принадлежит Калифорнии. – Только назовись католиком да прилюдно крест накладывай на себя по-другому…

Про волю Сысой говорить не стал, отмолчался, хмурясь и попыхивая трубкой.

Ночной дух порченого мяса, приносимый бризом, притерпелся. Кадьяки нашли на отмели мертвого кита и теперь вареную, печеную рыбу, куски мяса бобра густо смазывали китовым жиром и были вполне довольны своей природной едой. Женщины-индеанки, как все народы от Якутата до Монтерея не ели ни жир, ни китовину, ни медвежатину, мясо морских животных употребляли только по большой нужде.

Промысел шел своим чередом. Добывали бобров по многу, но в здешних местах с зарослями водорослей подранки часто скрывались в них, освобождались от стрелок с пузырем на бечевке и умирали на дне. Вода была чистой, но нельзя было ждать, когда они распухнут и всплывут: их уносило течением и замывало песком. По просьбам эскимосов, которые лихо носились на байдарках, но не умели плавать, Сысой несколько раз нырял за бобрами, показал, как это делается, потом стал требовать, чтобы партовщики ныряли сами, обвязавшись веревкой.

Выкрест не обманул. К концу промыслов к стану прибыли на баркасе Карл Шмидт и Петр Шелихов с грузом старых ружей и пороха, забрали все добытые шкуры, испанцев и толмача, наказали Сысою ждать их на стане и ушли в пресидио Сан-Франциско для раздела промыслов. Пока их не было, эскимосы добыли еще полсотни бобров. Затем баркас вернулся. Шмидт и Шелихов были чем-то недовольны, видимо раздел им не понравился.

– Глупость есть промышлять зверь! – едва не кричал Шмидт, осматривая составленные в палатке ружья партовщиков. – Пшеница растить, коров плодить надо. Воевать не надо!

Эскимосы поняли, что затевается что-то плохое, с беспокойством столпились возле передовщика.

– С кем воевать? – настороженно спросил Сысой.

– Помогать победить разбойник. Дали им ружья – просят солдат! – опять выругался Шмидт.

Партовщики завертели головами. Тойон притиснулся плечом к Сысою, взглядом спрашивая, что это значит?

– Воевать за гишпанцев не будем, – твердо ответил передовщик. – Того нет в наших контрактах.

Шелихов, видимо еще не принявший дела крепости, смущенно пожал плечами:

– Главный правитель не присылал такого распоряжения, но соседи просят помощи, а мы, по его указу, должны поддерживать с ними добрые отношения.

Шмидт опять задергался, стал размахивать руками:

– Контракт, бумага – не есть здравый смысл! Здравый смысл – двойной жалованье.

– Сам воюй за такой смысл! – сплюнул под ноги Сысой, а эскимосы загалдели, поддерживая передовщика.

Шмидт что-то полопотал на двух языках, опять громко выругался по-русски, пригрозил то ли по-немецки, то ли по-фински, скакнул на баркас, приткнувшийся к песчаному берегу. Партия простояла на прежнем месте еще два дня. Партовщики от безделья добыли сорок бобров. Неожиданно прибыли испанские солдаты с офицером, обыскали лагерь, забрали бобровые шкуры, которых эскимосы не скрывали и заставили всех покинуть стан.

Сысой не спорил, не противился изъятию мехов, переложив эти заботы на начальствующих. О том, чтобы прекратить промысел Шмит с Шелиховым не говорили, защищать добычу не было нужды: все равно заплатят жалованье. К тому же испанцы не возражали, чтобы партовщики взяли мясо. Партия ушла на байдарках в северную часть залива, к устью реки Сан-Хоакин, возвращаться в Росс она не спешила. Отметал икру лосось, в реке хорошо ловились усач, форель, осетр. Ни эскимосы, ни передовщик с женкой и дочкой не голодали.

Луны не было, ночь выдалась такой темной, что при погасшем костре надо было на ощупь искать свою перевернутую байдару. Сысой выставил караул, скорей для того, чтобы поддерживать огонь: явных врагов в этих местах не было. Он лег, укрылся одеялом, за спиной посапывали дочь с женкой. Вдруг кто-то пошлепал его по щеке. Никто из кадьяков и их жен сделать такого не мог. Сысой перехватил руку, почувствовал в ней мужскую силу. Тот, кто это сделал, не вырывался. Передовщик осторожно выполз из-под байдары, нащупал лежавшего на песке мужика.

– Тихо! – попросил голос шепотом. – Я – Прохор! Отползем поговорить.

«Какой Прохор?» – едва не вскрикнул Сысой, но таким же шепотом спросил:

– Проха, ты, что ли?

– Я! Я! Уйдем к реке.

Тлел костер. Сидя в обнимку с фузеей возле розовевших углей спал караульный. Не обуваясь, Сысой встал в рост. Рядом, пятном темнее ночи, поднялась матерая фигура, которая определялась скорей по запаху, чем на вид. Держась за руки, они бесшумно прошли к реке, по песку, который еще хранил тепло дня, спустились ниже стана, сели.

– Днем высмотрел тебя, – громче прошептал Прохор. – Не стал при партовщиках подходить: узнают – не оберешься греха, сысков, отписок.

– Да уж! Наворотил ты... Слышал про погромы.

– Нельзя было иначе! – Ушел от разъяснений Прохор. – Ты-то как?

– Недавно с прежнего места. Нынче бобров у гишпанцев промышляли. А то все так и сидел на камнях с тех пор, как ты бежал.

Разглядеть лицо Прохора было невозможно, что-то новое появилось в голосе, отчего Сысой время от времени начинал сомневаться, да Прошка ли это?

– Начнутся дожди, – смогу там укрыться? – спросил друг. – Мой балаган цел?

– Все цело. Бочки оставил. Есть припас дров. А партию с камней сняли. Выбили мы и котов, и птицу, но прокормиться можно. – И спросил: – От кого скрываешься?

– Уже от всех! – со смешком ответил Прохор. – Мои разбойники понуждают грабить миссии по северному берегу. Я их не могу остановить и отказать уже не могу. На том берегу было неудачное нападение, гишпанцы перебили до половины моих людей. Живые, как водится, винят во всем меня, хотя я их отговаривал от грабежа у Сан-Пабло.

– Ты теперь индейский тойон? – со смешком спросил Сысой.

– Вроде того! – таким же тоном ответил Прохор и Сысой почувствовал, как по его лицу расползлась горькая усмешка.

– А как женка, ребенок?

– Другого родила. Тесть доволен. Но со мной они не пошли, у них все свое. Да и куда я их возьму?

Сысой молчал, вспоминая слова Йоськи, который теперь Хосе, о том, что Прохор заварил плохую кашу. Он уже не сомневался, что перед ним старый дружок и думал, как помочь ему. Словно прочитав его мысли, Прохор со вздохом оправдался:

– Не я затеял войны и грабежи. Сперва жалел юмов, их много гибло понапрасну. Научил защищаться. Потом вынужден был, к гордости жены и тестя, стать во главе отряда юмов и апачей, чтобы защитить их от напрасной гибели и кровопролития. Удерживал от издевательств над пленными гишпанцами. А теперь не знаю, куда от них всех бежать.

– Да уж! – мотнул бородой Сысой. – У нас – каторга, у гишпанцев – расстрел. Бостонцы – сдадут. Беги на Гавайю! Там наших любят, русской крови не льют. Скроешься и безбедно доживешь отпущенное Богом.

– Думал и об этом! – признался Прохор.

Забрезжил рассвет, посерело небо. Сидевший рядом беглый старовояжный стрелок стал обретать очертания. У Прохора были длинные волосы и коротко стриженная борода. Затем Сысой разглядел на нем штаны, босые ноги, плечи, покрытые одеялом.

– Пора! – Поднялся друг и плотней укутался в одеяло. Утро было прохладным. – Прошлый раз не попрощались, вдруг уже не свидимся, а прежнюю жизнь были рядом. – Прощай, что ли?! Молись за меня!

Друзья обнялись. Сысою нечего было сказать в поддержку. Он торопливо отстранился и предложил:

– Могу мукой поделиться.

– Есть хлеб, не голодаю. Могу насыпать тебе пиастров, да боюсь, кабы они не обернулись бедой.

– Не надо! – Отказался Сысой. – Но вдруг… Всегда, чем могу помогу. Сейчас иду в Росс на службу. Если что найдешь там.

– Найду! – Кивнул Прохор и бесшумно зашагал по песку в верховья реки.

Сысой пошел досыпать под байдарку. Часовой продолжал спать, теперь уже лежа на боку возле погасшего костра. Передовщик ни будить, ни ругать его не стал, забрался под одеяло и постарался уснуть.

На другой день его партия знакомым путем выгребла в залив Дрейка, затем в Бодего, к русской фактории. Кораблей там не было, при складе жили двое русских служащих. Во времена правления Шмидта здесь была построена новая баня для прибывавших экипажей. Сысой натопил ее плавником, попарился вместе со служащими, дочкой и женкой. Индеанки с удовольствием потели, как было принято в их деревнях, потом окатывались морской водой и плескались в ней. Парились дубовыми вениками и мылись по-русски некоторые кадьяки с женами.

Оставив партию, Сысой отправился в Росс знакомым пешим путем. Ярко светило солнце, было тепло, но не жарко. С моря дул приятный ветерок с привычным запахом свежести. Сысой переправился через протоки Русской речки Шабакай и пока шел к Россу его мокрые штаны высохли. Он давно не видел форт, с которым было связано много надежд, в основание которого закладывал первые камни и бревна. Крепость стала красивей, чем он её помнил. В посаде появилось полтора десятка домов, среди которых Сысой не смог отыскать глазами свой, срубленный вместе с Васькой и сыном. В бухте покачивался корпус баркаса, недавно спущенного с верфи, на нем устанавливали мачту.

Лес на склоне берегового хребта был вырублен, там, где стояли высоченные секвои теперь чернели плешины распаханных полей. Кладбище, когда-то вынесенное далеко от стен, будто приблизилось к ним. Крестов было много, Сысой удивился, когда успели поумирать крещеные люди и втайне позавидовал, что им уже не мешают глупые законы, они навсегда останутся здесь, в местах, которые увидели дикими и поселились первыми. Правда, жизнь сложилась не так, как хотелось.

Первым делом Сысой пошел не в крепость, не к сыну и начальствующим, а на кладбище, посидел там возле прибранных могил Ульяны и Васьки, повспоминал былое, трижды поклонившись крестам, шагнул в сторону, наткнулся на могилу Ивана Кыглая – тойона лисьевских алеутов, вывезенных на Кадьяк. Без него в Россе умерло много знакомых людей. Крестясь и кланяясь он обошел могилы промышленных Родиона Королева, Василия Антипина – плотника – все были русскими служащими. На особицу, с камнем над головой, возлег Густав Вильман. Сысой постоял, поклонился всем общим поклоном и пошел в кузницу.

Петруха возмужал и окреп, по его щекам вылезла густая русая борода, которую он брил. Увидев отца, сын ополоснул мозолистые руки. Выглядел он старше своих лет, как обычно кузнецы от постоянного жара и раскаленного железа. Его пособники мимоходом посмотрели в их сторону и, не отвлекаясь, продолжали со звоном стучать по красной полоске металла. Отец и сын вышли на чистый воздух, присели на скамейку и Сысой с затаенным испугом почувствовал, что говорить с сыном не о чем.

– Ну, как живешь-то? – спросил обыденно.

– Хорошо! – так же ответил сын и, помолчав, заговорил свободней: – Тебя давно не было, а жить мы стали лучше.

– Лучше, чем когда? – удивленно спросил Сысой.

– Чем при Кускове. Он больше заботился о Компании, а Шмидт не забывает о служащих. Прежде только дядька с управом на полях надрывались, а нынешний правитель всех приохотил: бери землю, сажай огороды, сей пшеницу или ячмень, вырастишь лишнее – Компания купит за хорошую цену. В прошлом году у нас намолотили столько, сколько не собрали за все время правления Кускова. Шмидт раздает компанейский скот на вырост и содержание, разрешил держать свой, но приехал Хлебников и запретил, усмотрел в том вред для Компании. Какой вред, что сами кормимся, как было на Кадьяке у деда Филиппа, – перекрестился сидя, – не требуем компанейского хлеба.

Сысой удивленно хмыкнул, повел глазами по складам, на пути к бухте он высмотрел новые дома под крепостными стенами: все крепкое, ухоженное, подновленное.

– А что там за барабора за крепостью? – спросил про незнакомое здание.

– Ранчерия – казарма для индейцев!

– И они живут у вас?

– Живут! Два десятка семей: толмачи, пастухи-бакеры. В пристрое – тюрьма, в ней воры и скандалисты, двух из приморской деревни тамошние старики попросили забрать. Убийц выслали на Ситху в вечные каюры.

– За что же вашего Шмидта меняют, если он такой хороший? – Петруха еще только наморщил лоб, соображая, что ответить, а Сысой, усмехнувшись, сказал: – Своим людям хорош – начальствующим неугоден. Как всегда!

– Ходят слухи, что меняют, – вздохнул сын, – сам жаловался: «Меня хотят стращать сменай и таже определили времени через три месяц. Павел опретелен ими в моем месте», – передразнивая правителя конторы, пролопотал кузнец с доброй усмешкой на обгоревшем лице.

– Слышал от Хлебникова и нового правителя он мне показал, – кивнул Сысой.

– Жаль! – опустил голову Петруха. – Если Шмидт и повинен, то только в том, что любит жителей Росса больше, чем управляющих и директоров.

Обдумывая услышанное, томясь затянувшимся молчанием, Сысой принужденно заговорил:

– Индейцев больше не пригоняют на жатву?

– Нынче, в июле пригоняли сотню. Без них не обойтись.

– Я думал, революция запретила ловить их и гишпанцам, и нам.

– Я этого не знаю, сам на полях не работал, мое дело здесь. А пеонов недавно отпустили. Каких-то наградили, но большинство работало за прокорм.

Отец и сын опять замолчали. Каждый думал о своем

– Был на кладбище, могилы ухожены, наверное, ты за ними смотришь? – нарушил молчание Сысой.

– Я! – опустил глаза сын. Помолчав, продолжил: – Дом перебрал, живу все с той же, некрещеной, двоих сыновей родила, пестую их индейцами, отпускаю жить к родственникам. Они свободно лопочут по-своему, я не препятствую.

– Однако, ты умней, чем я был в твои годы! – одобрил сына Сысой. – Быстрей все понял. Я тоже не хочу растить дочку креолкой. Окрестил на всякий случай, а в остальном пусть будет вольной мивочкой. Привык, прикипел к ней душой, хотя печенкой чую, придется бросить и самому уйти отсюда.

– Придется! – согласился сын. Видимо он тоже понимал, что здешняя жизнь не постоянна. – А места хорошие, я к ним привык. На Кадьяк не тянет, на Ситху за двойное жалованье не заманишь.

– Что слышно про Богдашку с Федькой?

– Оба служат на Ситхе, при хорошем жалованье. Богдашка уже в каких-то приказчиках, Федька при магазине.

На том удовлетворилось любопытство Сысоя о сыне-креоле. Он вырос как-то незаметно, в стороне от кровного отца. Наверное, и в молитвах чаще поминал Ульяну с Василием. Сысой вздохнул, оглядывая окрестности, которые помнил не тронутыми топорами.

– Хорошо здесь! – вздохнул. – А в устье Большой реки, какие места?! – Расчувствовался. – Я оттуда вернулся. Всякой рыбы, птицы множество, удобные для хлебопашества луга. Наши беглецы-выкресты обзавелись ранчами, их гишпанцы не выдают.

– Нам Компания не позволит селиться там! – с тоской согласился Петр. Он раньше отца повзрослел душой и уже не мечтал о несбыточном.

В это самое время в правительстве России обсуждалось предложение Компании выкупать у обедневших дворян крепостных безземельных крестьян, освобождать их от государственных податей и селить в Калифорнии с наделами земли в вечное свободное пользование, чтобы обеспечивали хлебом северные колонии и восток Сибири. Но Министерство Иностранных дел, рассмотрев предложение директоров Российско-американской компании, решило, что появление в России фермерских хозяйств, свободных от тягла, даже не государственных крестьян, по отношению к общественному строю Российской империи – мера революционная и антисистемная. Принцип заселения колонии освобожденными от крепостной зависимости людьми противоречил общей политике правительства в крестьянском вопросе. И канцлер Карл Нессельроде, в очередной раз категорически отверг это предложение.

В ноябре с верфи Росса был спущен бриг «Кяхта» и отбуксирован в залив Малый Бодего для дооснащения. Это было последнее крупное судно, построенное в Калифорнии, других уже не закладывали, но сразу стали делать несколько баркасов на продажу. Собрав служащих и партовщиков, Хлебников объявил и зачитал им указ о смене правителя конторы Шмидта Карла Юхана Павлом Ивановичем Шелиховым. Слухи об этом ходили давно, поэтому перемена никого не удивила. Шмидт переводился с повышенным жалованьем на Ситху комендантом крепости. Для него, бывшего там прежде заведующим магазином, это было значительное повышение, но оно не радовало отстраненного правителя. Дооснащенная в Бодего «Кяхта» первым рейсом отправилась в Сан-Франциско за пшеницей, комиссионер Хлебников взял с собой смещенного правителя конторы.

– Похоже, ситхинское начальство боится, кабы Шмидт не сбежал к гишпанцам?! – поговаривали в Россе.

Бриг вернулся с трюмом наполненным пшеницей, встал на рейде против форта. Шмидт и Хлебников высадились на берег. Бывший правитель Росса обошел кусковский сад, который расширил и огородил, объехал поля, попрощался с близкими людьми и вернул вкладчикам деньги, которые самовольно собирал на строительство церкви, при этом вздыхал, и ворчливо оправдывался:

– Што ни телай хорошо – все самовольщик!

С ним возвращались на Ситху пятеро россиян, отработавших контракты.

Помня прежние разговоры с Сысоем, Хлебников сообщил ему:

– Дружка твоего, Прошку Егорова, гишпанцы нашли зарезанным на острове Серрос.

Сысой вздрогнул, вскинув глаза, торопливо перекрестился:

– Что говорят? Кто убил?

– Подначальные ему воры и убили. Пока побеждал – был вождем, а как солдаты постреляли апачей и юмов, так они ему припомнили какой он крови. Наверное, так!

– А как он оказался на том острове?

– Бежали от солдат, скрывались. А что случилось на Серросе, того никто не знает.

Покидавшие Росс люди сели в шлюпку и отчалили от берега бухты. Смущенный вестью о друге, не зная верить или не верить услышанному, Сысой тоскливо смотрел вслед и дымил трубкой, за его спиной слышалась чужая, разноязыкая речь.

– Скоро разучимся говорить по-русски! – Неприязненно кашлянул Петруха.

То ли прощание, то ли дурное предчувствие так затяготило Сысоя, что на теле выступил пот. Он с опаской вскинул глаза к небу. По нему с огромной скоростью летели облака, за ними, скученным стадом черных быков неслись тучи. Непонятно откуда послышался глухой подземный гул. Вскоре небо затянуло тьмой, и со страшным шумом заплясал вихрь, меняя направление по кругу. В море восстали огромные валы, воздух сделался мрачным, а по черному небу расползлись страшные кровавые трещины. На бриге торопливо крепили паруса, но не успели дойти до верхних бомбрамселей, они вздулись и повалили «Кяхту» на борт. Все с ужасом ждали, что мачты вот-вот лягут на воду. Но к счастью, парус на гроте оторвался, и бриг выправился на очередной волне.

Шквал заставил всех провожавших пригнуться и схватиться за шапки. Затрещала и упала стена крепости, оторвались крылья ветряной мельницы. Люди на берегу бросились в укрытия, а на бриге стали бороться за жизнь. Ураган был не долог, корабль сорвало с якоря, но не выбросило на скалы. Вскоре стихия укротилась, настала жуткая тишина, потом повеял обычный бриз.

Поправив рангоут, «Кяхта» распустила паруса, схватила ветер и двинулась на север, к Ситхе. Жители Росса пошли смотреть, что случилось с их домами и хозяйством. Кое-где были сорваны крыши, побита часть скота, на мельнице сорван ветряк.

– К чему бы? – спросил отца Петр, выпрямляясь и поправляя шапку, которую все еще удерживал двумя руками.

– Ни к чему хорошему! – уныло ответил Сысой, оглядываясь по сторонам. Его шапку унесло невесть куда. – Наверное, поминки по моим дружкам!

Приуныл и новый правитель конторы Росса Шелихов. Его правление начиналось с пронесшейся беды и компанейских убытков. Но печалился он не долго, и с жаром, которого от него никто не ждал, взялся за дело. В тот же день под его началом служащие и партовщики стали чинить крыши домов, поднимать и восстанавливать упавшие острожины.

Сысой со своей индеанкой и дочкой остановился у сына, в доме построенном при жизни Василия. Петр ничего не имел против того, чтобы отец с семьей жил с ним постоянно, их жены легко сошлись и зажили дружно. Сысой больше прежнего стал думать о дальнейшем: недалек был срок четвертого контракта и первого контракта сына. Уйти они могли только в свою деревню под Тобольском или, получив в Охотске новые паспорта, вернуться на прежние места службы.

Разговор о возвращении начал сын. Как оказалось, он много думал об этом, хотя не помнил родины, и все его воспоминания были связаны с колониальной жизнью, которая его тяготила.

– Люди приезжают, чтобы заработать денег, а там, – кивал на запад, о котором знал понаслышке, – говорят, все так дешево, что за сто рублей можно обзавестись готовым домом и хозяйством.

– Можно, – уныло соглашался Сысой. – Телушка за морем – полушка, да рубль перевоз! Пятьсот в год там платят разве городскому голове?! А кузнецы хорошо живут, если водки не пьют. А то ведь, вместо того, чтобы заплатить их стараются напоить. Ты бы там не пропал, да вот ведь, совсем не знаешь той жизни.

– Только по слухам и рассказам, – степенно согласился Петр. – Родина, это не только земля, но единокровный народ. Землю можно обрести и добыть, а единокровников где взять?! Возвращаться надо! – Вздохнул, выдавая наболевшее, выстраданное. – Хочу жить среди своих, не так, как здесь: все временные, сбродные, скоро свой язык забудем.

Петр продолжал работать в кузнице, Сысой принял обязанности приказчика, облегчив заботы Василия Старковского, по-прежнему тянувшего свою лямку и служившего уже третьему правителю. Восстановленный в прежней должности, надзирал за ремонтом упавшей крепостной стены, сорванной крыши скотника, выставлял караулы и отправлял на выпасы скот с пастухами-бакерами. Вместо того, чтобы охотиться на оленей, как это было прежде, индейцы ближайших деревень стали красть скотину.

Несмотря на природные знаки, предостерегавшие нового правителя в самом начале его службы, Шелихов со всей страстью молодой души носился по окрестностям и все работы проверял сам. Едва были залатаны последствия урагана, приказал корчевать и распахать все пригодные для посевов поляны на склоне Берегового хребта, советовался со старовояжными, можно ли заложить хутор в пятнадцати верстах от Росса, в устье русской реки Шабакай. Почти каждый день новый правитель собирал приказчиков, выслушивал их жалобы, пожелания и наставлял:

– Промыслов нет, Ситха покупает пшеницу без нашей помощи, крепость убыточна, – как бывший конторщик и канцелярист, он помахивал указательным пальцем, будто под рукой были костяшки счетов, – Компания тратит на наше содержание вдвое больше, чем получает от нас. Если хотим жить и служить при здешнем благодатном климате и плодородии, должны обеспечивать пшеницей и мясом северные колонии с Камчаткой. А для этого надо распахать все, что можно, делать баркасы, бочки, телеги, мебель, все нужное миссиям и ранчам в обмен на пшеницу и скот. Начать выделку овчины – на кожи есть спрос. Поголовье необходимо увеличивать…

– Как его увеличишь? – угрюмо возражал Сысой. Скот был его заботой. – Ближние выпасы распаханы, угоняем стада и табуны в горы, пасем на камнях хребта. Телки и жеребята пропадают.

– Надо выгонять на юг, на поля при Малом Бодего.

– Придется содержать большую охрану. – С сомнением качал головой Сысой. – И отчего так, – удивлялся вслух. – Жили на отчине и богатели: так же рожь, пшеницу, овес сеяли, скот держали. Отчего тут-то ничего не получается?

– Сколько человек работает на полях? – опять смахнул перстом Шелихов. – С десяток?! А кормить надо полторы сотни только своих. Пастухи, плотники, кузнецы, бочары, чеканщики, часовщики, кожевенники – все нужны, от всех польза. Партовщики себя не оправдывают, но их вынуждают содержать и каждый год отправлять на промыслы.

Партовщики посылались не только на промыслы, но на рыбные ловли, добычу дикого мяса, по необходимости, как и при Шмидте, отправлялись на полевые работы. Морские бобры оставались только во внутреннем калифорнийском заливе, а калифорнийцы не пускали туда компанейские партии. Алеуты, природные охотники, на строительных и пашенных работах теряли всякий интерес к жизни, все настойчивей просились на родной остров или, хотя бы, на Ситху.

К осени ввиду крепости были очищены все участки, где только возможен посев, корчевали поля даже в трех верстах от Росса. После первых дождей, началась вспашка. В этом деле Шелихов полностью положился на россиян. Петруха ковал сошники. Пахали, каждый на свой лад, кто как был приучен, как видел, и как это делалось на их родине: финскими, русскими, сибирскими, малорусскими сохами на лошадях. В калифорнийские сохи впрягали быков.

Шмидт за время своего правления добился многого, Шелихов удвоил его посевы. Сысой с бакерами вынужден был угонять стада все дальше от крепости. Положиться на верность пастухов-индейцев он не мог, за всем приходилось следить самому. Поголовье, действительно, прибывало, а на душе приказчика становилось все муторней и не только потому, что испанцы подтвердили слухи о гибели Прохора. На утренних молитвах он поминал погибших и умерших, просил у покровителей благополучия сыновьям и Тимофею Тараканову, выехавшему в Россию, ночами, возле костров мысленно беседовал с покойниками. Все они искали русский рай и верили, что он в Калифорнии. Отчего же ни у кого не сложилось то счастье, о котором мечтали? Отчего на благодатной земле богатели только беглецы-выкресты, обзаведшиеся своими ранчо? Изредка Сысой встречался с ними, выспрашивал, присматривался и не мог поверить, что они счастливы.

Служащие форта не голодали, но, в большинстве своем были должниками Компании. Петруха не пьянствовал, даже не курил, но все его жалованье и хлебный пай уходили на содержание семьи. Сысою жалованья приказчика хватало на жизнь. Денег он не копил, не скупясь тратил на дочку и женку, помимо компанейского пая муки прикупал сахар, масло, мясо и почти все его жалованье уходило на здешнюю сытую жизнь. Кабы не скромная служба на Камнях не было бы запаса на черный день.

Он много думал о здешнем рае и, глядя на высокие, далекие звезды, всякий раз приходил мыслями к тому, что даже в раю, по указке начальствующих крестьянствовать невозможно. Шелихов соглашался с ним при душевных разговорах с приказчиками, говорил, что это понимают все правители и директора Компании, но переменить ничего не могут.

После дождей пышно зазеленели посевы пшеницы и ячменя. Уже по виду всходов Сысой, помнивший свою пашенную юность, похвалил нового правителя и пообещал, если не случится напасти: ржи от густых туманов, жучка, кобылки, саранчи, то можно будет собрать с одного урожая больше, чем собрал Шмидт за всю свою здешнюю службу. И Бог миловал, зерно вызрело на корню. Сжать и обмолотить урожай, своими силами не было возможности, надо было звать индейцев, а они, зная, что в эти времена их непременно погонят на работы, бросили ближайшие деревни и ушли на сбор желудей, своей основной пищи.

Посоветовавшись со сведущими людьми, Шелихов велел построить ток, чтобы молотить зерно лошадьми, а не цепями и палками, на что требовалось много народа. И все равно, нельзя было собрать богатый урожай без помощи индейцев, и не было никакой надежды, что они придут добровольно. Как при Шмидте, но теперь жестче, конный отряд Росса отыскал их в сорока верстах от крепости, окружил, пострелял воздух из ружей, погнал на свои поля. Основная рабочая сила была дешева: во время жатвы и обмолота работников просто кормили постной пищей, немногим отличившимся дали штаны, одеяла и с тем отпустили в свои деревни. Урожай был спасен. Сысой оказался прав: пшеницы и ячменя намолотили больше, чем собрал Шмидт за все время своей службы.

Петруха в кузнице не видел всего того, в чем вынужден был участвовать его отец, но вечерами был хмур: видимо женка корила его, когда пригоняли ее сородичей. Сысой после работ, чувствовал себя разбитым и усталым, посадив на колени дочку, подолгу сидел у печки, свесив бороду, молчал. На половине сына было тихо. Сысоева женка тоже была недовольна, когда пригоняли на работы ее сородичей и других индейцев. И ее корявая речь, не ставшая лучше за годы совместной жизни, и понятное раздражение сердили Сысоя. Отводя глаза, он сказал на плохом языке мивоков, что если не будут пригонять её сородичей собирать урожай, крепость придется бросить. Женщина блеснула глазами, строптиво дернула головой, быстро и разгорячено заговорила с женой Петрухи. Та вышла с другой половины. Из их торопливого разговора Сысой ничего не понял кроме одного, что они остаются чужими рядом с мужьями.

– На Ситху проситься, что ли? – через стенку пожаловался сыну. – Васька Старковский – молчун, и видимся с ним редко. Кроме тебя да правителя уже и поговорить не с кем.

– Там сыро! – отозвался Петр. – В Россию надо возвращаться. Или, как там у вас? В Сибирь!

– Похоже, что пора, – тяжко вздохнул Сысой. – Тошно стало смотреть на все, а ведь раньше любовался горами, морем, речкой, бухтой. – Скрипнул зубами, тряхнул бородой и пожаловался: – Отчего-то все стало чужим? Кадьяк и тот вспоминается милей.

Новый правитель конторы даже нравился Сысою… Как и Шмидт, он заботился не только о делах службы, но и о людях. Поголовье скота быстро увеличивалось, расширялся сад. «Хозяин!» – Думал Сысой, глядя на его хлопоты. Но после долгих раздумий подал прошение перевести на Кадьяк. Шелихов покачал головой и вскинул глаза на старого приказчика.

– Промыслы и там обеднели. От уравниловки, наверное. А сделать, как было при Баранове, невозможно.

– И не выйдет! – поддакнул Сысой.

– От нас хоть какая-то польза, а на Кадьяке что?

– Жалованье! – Тоскливо пожал плечами Сысой. – Жена-покойница.

Шелихов с пониманием кинул, равнодушно подписал прошение и передал конторщику. На другой год летом при благоприятном ветре на рейде против Росса бросил якорь знакомый бриг «Булдаков». С его борта была спущена шлюпка, в бухту прибыл неутомимый комиссионер Хлебников, забрал излишки муки, приготовленные изделия для мены и приказал готовить солонину. Ситха ждала годовой запас пшеницы, Росс смог покрыть только четверть необходимого и обеспечить себя. Шелихов отдавал распоряжения и похвалялся, что его крепость становится нужной Компании.

– Еще как нужна! – соглашался Хлебников. – Гишпанцы запрещали торговать, мексиканцы и калифорнийцы после революции открыли все порты, но так взвинтили торговые и якорные пошлины, что хлеб стал дороже, чем от американских перекупщиков.

– А? Жив, старый?! – увидев Сысоя, насмешливо поприветствовал его. – Слышал, что надоело жить в сытости?! Привез указ главного правителя о твоем переводе в Озерский редут.

Сысой на баркасе груженом мукой, отправился к бригу и встретился с Банземаном. Вольный мореход был в суконном сюртуке поверх серого камзола, в шапке из меха морского кота, щеки покрывала месячная бородка. Он продолжал служить Компании, заметно обрусел и стал мало походить на американца.

– Не надоела служба, Христофорчик? – весело поприветствовал его Сысой. – Уже не такой молодой, как когда-то. Платят много?

– Платят! – коротко ответил Банземан. – А денег много не бывает. Слышал, тебя переводят на Ситху с жалованьем семьсот рублей.

– Завидуешь? – рассмеялся Сысой. – У тебя жалованье поболе.

Банземан сдвинул брови к переносице, соображая, чему он мог бы завидовать. Мотнул головой, не поняв, зачем так сказал старовояжный служащий.

Бриг загрузился россовской мукой и ушел в Сан-Франциско для догрузки. При крепости стали резать скот и закладывать в бочки солонину, готовили к отправке фрукты и овощи. Женка Сысоя приняла весть о переводе муженька с непроницаемым лицом, без слез и обвинений. На робкое предложение ехать на север ответила твердым отказом, равнодушно взяла откупные подарки, которые по понятиям ее родни были огромным состоянием, и собралась в свою деревню. Проститься с дочкой Сысою было трудней, чем с ней, малышка не понимала, что расстается с отцом навсегда и радовалась перемене, тому, что в деревне много детей. Он отвез их в Бодего на байдаре. Прижал к груди чернявую головку, ткнулся бородой в смуглую щечку и словно отодрал от тела кусок мяса.

Женка скинула с себя рубаху, сняла с девочки сарафанчик, оставив ее голышом. Не оборачиваясь, с сумой подарков на плече, зашагала босиком по песку. Дочка, держась за руку матери, обернулась, весело помахала отцу и припечаталась к его памяти раскаленным клеймом. Он смахнул с глаз навернувшиеся слезы и столкнул байдару на воду. «Так будет лучше для всех и для нее тоже! – пробормотал, отгребая от берега: – Такая уж отцовская доля отпускать дочь. Когда-то все равно это должно случиться!»

Транспорт вернулся из Сан-Франциско, и стал догружаться на рейде против Росса. Перед отправлением Сысой много разговаривал с сыном. Они расставались не навсегда. Петруха твердо стоял на том, чтобы по окончании контракта вернуться в село, где родился, к которому был пожизненно приписан. Сысой простился с ним, с Петром Шелиховым и ушел на бриге к Ситхе.

Ново-Архангельская крепость выглядела подновленной и многолюдной, здесь появилось много незнакомых русских служащих и все стало другим, даже порядки. На причале стоял караул в форме, на месте прежнего дома правителя – новый, с саженными окнами под стеклом. У воды были построены новые казармы. Корабли в гавани на якорях, бочках и у причала почти разом отбивали склянки. Дымили ямы углежогов. Подновленная глухая стена разделяла русское и индейское селения до самого озера и продолжалась на другой его стороне. Под заплотом стояли крытые лавки местного рынка. Колошки и колоши бойко торговали картошкой, зеленью и олениной.

Расхворавшегося капитана-лейтенанта Муравьева на должности главного правителя колоний менял капитан-лейтенант Чистяков. Сысой встал перед ними обоими, оба были не знакомы ему. Он получил от нового правителя письменные и устные наставления и постарался поскорей покинуть перенаселенную крепость. Там по-прежнему выпасали и кормили сеном десяток дойных коров и быка. Свиней при крепости уже не держали из-за отвратного вкуса мяса с запахом рыбы. Муравьев велел их перебить. Матрос, сообщивший от этом Сысою, не понял, отчего старовояжный приказчик рассмеялся, глядел на него удивленно, пока тот не пояснил:

– Зажрались, однако, казаре!* ( гуси – прозвище новичков) Похоже, нынче и голодного не заставишь есть сивучину. Народец прибывает сильно избалованный хорошей едой. Рожь-то привозят ли? – спросил.

– Ржи совсем мало, больше пшеница. Две мельницы на реке дают хороший помол.

– И то Слава Богу, – отмахнулся от продолжения разговора Сысой и без труда отыскал Богдашку Васильева. Креол жил в верхней казарме, числился уважаемым и грамотными служащим получал жалованье приказчика. Федьки на Ситхе не было. Как узнал отец, его сын после школы Филиппа Кашеварова продолжал учиться в Иркутске и вскоре должен был вернуться. Сам старик Кашеваров все еще учительствовал в Ситхинской школе, в браке с крещеной алеуткой имел многодетную семью, которая с пособиями перебивалась на его жалованье в пятьсот рублей годовых, хлебный, крупяной и прочий компанейский пай.

Ничто другое не заинтересовало Сысоя в Ново-Архангельске и вместе с тремя креолами он стал грузить баркас калифорнийской пшеницей для Озерского редута. Этот редут был в двадцати верстах от крепости. К нему можно было добраться и по суше, но много ли груза унесешь на себе?! Баркас осторожно шел глубоководным проливом. Вход в него с моря и из Ново-Архангельска был загроможден множеством подводных и надводных камней. Парусные суда можно было провести здесь с большим трудом, удобных якорных стоянок не было. Но море не штормило, баркасом правил креол, хорошо знавший здешние места. Он помнил Прохора Егорова, дотошно выспрашивал Сысоя о жизни и кончине старовояжного передовщика, и непонятно было, что больше его интересует, Егоров или Калифорния. На Ситхе бытовало много красивых сказок о Россе.

Озерский редут и само селение располагались между высоких гор, в конце узкого пролива, на нерестовой реке, падавшей из озера красивым водопадом. Эта была одна из двух крупных рек острова, остальные мелкие. В ее устье стоял рыбный завод, заставленный садками. Когда-то ради добычи рыбы и начали строить здесь укрепление. Со временем, кроме рыбной ловли и заготовки юколы, которыми занимались алеуты, здесь стали выделывать бычьи и сивучьи кожи. Возле озера ломали гранит на мельничные жернова. На склонах гор рубили лес и сплавляли в редут, отсюда вывозили в НовоАрхангельск. В Озерском жили два десятка работных и служащих, но порой население увеличивалось до трех десятков.

Обнесенные стоячим тыном, на берегу стояли дом начальника и казарма служащих в одной связи, там жили кузнец, плотники, пильщики. За тыном, вне укрепления – будка с восемью орудиями, еще одна казарма для работных и часовня во имя Преображения Господня. На реке виднелась мельница, в стороне от нее – навес для сушки юколы. Над ним висел дым, однорукий каюр, ходил вокруг с палкой и отгонял ворон.

Дом начальника строился для Баранова с семьей. Здесь бывший правитель хотел провести остатки своих дней в покое и близости горячих ручьев, в которых не раз поправлял боли в суставах и пояснице. Половину дома занимала семья приказчика Алексея Шмакова, прибывшего на Ситху вместе с капитаном-лейтенантом Муравьевым. Шмаков женился на крещеной тлинкитке Параскеве, одного за другим она родила ему двух детей. Теперь приказчик сдавал дела и вместе со своим покровителем, женой, дочерью и сыном: креолами Лукерьей и Николаем, собирался в Россию. Десять русских охранников жили на другой половине дома.

– Какое жалованье тебе обещали? – первым делом спросил Шмаков.

– Семьсот!

– У меня было – шестьсот! – Прищурился, будто укорил.

– Сколько лет прослужил? – усмехнулся в бороду Сысой.

– Как и правитель.

– Контракта не выслужил, а я – почти четыре полных.

Сысой принял дела и поселился в просторной комнате с двумя окнами. Из одного было видно море, из другого – лес и горы. Служба не тяготила его, тяготило одиночество. Он следил за караулами, за ремонтом быстро гниющих построек, за поставкой дров, воды и провизии, начал строительство закромов для хранения зерна при мельнице. Вечерами при светильниках, заправленных китовым жиром, играл с караульными в карты, но не на деньги, что было запрещено, а на битье по ушам и носу.

Время от времени он ходил со служащими на байдаре к горячим источникам в пяти или шести верстах от редута. Там были устроены два маленьких дома и бассейн, куда ложились больные. Вода серного свойства быстро заживляла раны, исцеляла от цинги и болей в суставах. Сысоя предупредили, что в ней нельзя лежать дольше четверти часа. Но моросил холодный дождь, в горячей воде было хорошо. Приказчика вовремя сменил и поторопил озерский кузнец. Сысой нехотя вылез из бассейна, обложенного камнем, обтерся, оделся, вышел из-под навеса и направился к избушке, где спутники варили уху. Вдруг за спиной раздался непонятный рев, свет померк, и на миг наступила ночь. Сознание Сысой не терял, присел на четвереньки, нащупывая землю. Свет в глазах стал проясняться. Он встал, и еще не совсем понимая, что случилось, продолжил путь.

– Споткнулся или что? – спросил спутник, выглянувший из избушки.

– Похоже, задержись в горячей воде – захлебнулся бы.

– А! Понятно! Пересидел! Здесь случалось, что больных вытаскивали мертвыми.

А в Ново-Архангельске дела правления у Муравьева принял капитан-лейтенант Чистяков Петр Егорович, прибывший на Ситху на шхуне «Святая Елена». На том же судне отправились в обратную сторону Муравьев и Шмаков с семьями. Служба Чистякова и Слободчикова началась одновременно и уже в самом ее начале, в ночь с 5 на 6 декабря, несколько колошских батов, занимавшихся рыбной ловлей, приблизились к укреплению. Часовые окликнули их, тлинкиты не могли не слышать и не понимать, что подходить к суше нельзя, но продолжали грести к берегу. Сысой приказал пальнуть по бату картечью. Выстрел получился излишне метким, один колош упал, остальные стали выгребать от берега.

Уже на другой день к редуту прибыл на куттере главный правитель, с недовольным видом высадился на сушу, осмотрел укрепление и жилье служащих, сказал, что они ночью убили колоша, выслушал приказчика и служилых, стоявших в карауле, покачал головой и уплыл в обратную сторону. Сысой ждал сыска и наказания, но этого не случилось, служба продолжалась прежним распорядком. Колоши подходили на оговоренное расстояние, как обычно, предлагая купить мясо диких коз, рыбу, картофель, очень дорого – ром, купленный у американцев, но Сысой запретил служащим торговаться и выходил из редута сам. Зла колоши не показывали, будто смертоубийства не было. При посещении крепости перед Рождеством приказчик узнал, что Чистяков замял скандал, выплатив родственникам убитого 250 рублей товарами. Они это приняли как виру и зла на русских служащих недержали.

– Правильно! – одобрил поступок правителя Сысой. – Война обошлась бы дороже, а не пальни мы, на другой день на редут пошли бы с десяток колошских батов.

Осенью правитель прислал в Озерский гарнизон молодого лейтенанта, трех русских матросов и пуд пороху, видимо на Ситхе опять обострились отношения с тлинкитами. Но неприятности случились не от них, а от американцев. Зимой, в мелководной бухте против редута встала на якорь шхуна под звездным флагом.

– Ишь, как ловко обошли камни?! Если случайно, то им сильно повезло! – удивился лейтенант.

По инструкциям, присланным директорами Компании, европейским и американскимсудам в те годы запрещалось торговать во внутренних водах колониальных владений, хотя без привозимых товаров прожить с лужащим было трудно и даже невозможно. Прежний правитель Муравьев пытался оспаривать запрет, по необходимости, часто нарушал его.

– Закон есть закон! – изрек лейтенант и с двумя матросами на байдаре отправился к американскому судну. Он не вернулся ни через час, ни к вечеру.

«Напоили!» – решил Сысой.

Но лейтенант в мокрой одежде, со шпагой в руке, ворвался в его комнату среди ночи и крикнул:

– Товсь к обороне!

Гарнизон был поднят в ружье, пушки и ружья заряжены картечью. На рассвете на берег высадились полтора десятка пьяных американских моряков с ружьями и в полный рост пошли на ворота редута. Лейтенант скомандовал дать залп поверх голов. Потом, по его команде, полтора десятка служащих выбежали за ворота, погнали американцев к воде, избивая на ходу, загнали в шлюпки и держали под прицелом, пока те не взобрались на палубу. Со шхуны стали наводить на редут пушки. Лейтенант с гарнизоном отступил к тыну и велел дать залп по судну. Одно из ядер сломило мачту. Два снаряда, пущенных со шхуны разнесли пакгауз и проломили острожный тын. Судно снялось с якоря и вышло из бухты, лавируя парусом одной мачты.

– Что случилось? – стал расспрашивать лейтенанта Сысой.

– Они смеялись надо мной, когда говорил им, чтобы ушли из нашей бухты в Ситхинскую: там встречают иностранцев. Потом, пьяные, пытались запереть нас в форпике и обещали на рассвете захватить редут. Мы едва отбились и дальше действовали по инструкции.

– Молодей-удалец! – похвалил лейтенанта Сысой. – Но на всякий случай отпиши главному правителю о случившемся, да поскорей, пока нам не пришлось оправдываться.

– В чем оправдываться? – горячился лейтенант. – Мы закон не нарушали!

Правитель Чистяков согласился, что закон не был нарушен, но через год из Главного правления пришел приказ, требовавший выслать лейтенанта в Санкт-Петербург для сыска и объяснений случившегося конфликта.

– Американцы своих граждан всегда защитят, а наши, чтобы не спорить, всегда предадут. Это я знаю! – Прощаясь, наставлял молодого офицера Сысой. – Но ты военный моряк, а морское ведомство в прежние годы своих людей не сдавало. Кабы не политика и бояться нечего… Помогай Господи и святой Никола!

Служба в Озерском редуте Сысоя не тяготила, донимали скука и тоска. То в снах, то в памяти среди бела дня, махала ручкой дочурка, глядела на него, не понимая, что расстается навсегда. Воспоминания бередили душу, жгло клеймо старой раны. Сысой стонал, скрипел зубами и с благодарностью вспоминал Ферлоновы камни: только здесь, в Озерском редуте, он по-настоящему понял, как счастлив был тогда. Любовь к дочери была совсем иной, чем к Фекле, не говоря о женщинах, промелькнувших в его жизни и не оставивших следа в душе. Тоску и скуку усиливали дожди, которые шли по трое суток в неделю и чаще. Женщину себе он все никак не мог присмотреть, да и жить-то с ней теперь на Ситхе можно было только после венчания, а жива ли Агапа – не знал. Одно время даже подумывал проситься на Кадьяк, но кончался контракт.

В погожие деньки с фузеей на плече и с коробом за спиной Сысой шлялся по окрестностям, собирал малину, чернику, смородину, после заморозков рябину и ставил ягоде вино. Он доходил до огромного, безрыбного озера с отвесными берегами. Метко стрелял уток, журавлей, ар. Но утки сильно пахли рыбой и он перестал охотиться на них. Однажды, к радости озерских служащих, ему удалось подстрелить горного барана. Черных медведей было много, но добывать их можно было только в тайне, чтобы не портить отношений с колошами. Они почитали медведей и альбатросов за священных зверей и птиц.

О Россе Сысой спрашивал всякий раз, когда бывал в Ново-Архангельской крепости, или встречал людей, прибывших оттуда. Уже вскоре после начала его службы в Озерскомредуте доходили слухи о неурожаях по всей  Калифорнии. Потом случился очень хороший урожай, из Росса на Ситху прислали три тысячи пудов муки и пшеницы, покрыв больше половины потребности в хлебе. Но после этого опять был неурожай. По доходившим до Ситхи слухам, земли, вспаханные Кусковым, Шмидтом, Шелиховым истощились и зарастали диким овсом.

«Скот на дальних выпасах, – глядя в окно, рассуждал сам с собой Сысой, – удобрять поля не чем, запускать пашню под пар – мало земли».

А дождь все моросил. Снилась дочурка, то плакала, то смеялась. После этих снов Сысой ходил рассеянным, как старик забывался в обыденных делах. Редут часто навещали работные из Ново-Архангельска, привозили компанейское паевое довольствие и новости: для улучшения торговли и примирения с колошами у них стали закупать меха в два раза дороже прежнего. Узнав об этом, взбунтовались кадьяки и алеуты, враги тлинкитов-колошей. Правителю пришлось добавить вознаграждение и им тоже. Но все это проходило стороной, доносилось до Горячих ключей через слухи. В Озерском однообразие жизни и дождь так изводили людей, что приказчик стал тайком покупать ром и тихонько попивать, запрещая делать это гарнизонным служащим, у которых жалованье было вдвое меньше.

Вскоре его вызвал к себе главный правитель. Сысой подумал, служащие донесли, что не напиваясь до буйства и беспамятства, он все же грешит в одиночку. В Ситхинском порту стояла нестерпимая вонь. С прибывшего из Охотска брига выгружали бочки с солониной, вскрывали их на берегу при главном правителе. Чистяков в парадном мундире зажимал нос шелковым платком и матерно поносил охотских снабженцев. Из ста бочек солонины, отправленных из Охотска, девяносто три были с тухлой говядиной. Сысой с досадой подумал, что прибыл под горячую руку начальства и получит разнос вдвойне.

– Это что? – Заметив приказчика возле себя, прогнусавил в руку главный правитель.

– Тухляк! – Пожав плечами, ответил Сысой.

– Вот именно, тухляк, а не солонина! Можно такое есть?

– Коли свиней перебили, оттого, что мясо рыбой пахнет, такой тухляк теперь и кадьяки есть не станут. Раньше, бывало, любили с душком. Переменилось все! – говорил, растягивая слова и внимательно глядя на главного правителя. Старался по его лицу понять, для какого разговора вызван. – Сколько помню, Компания часто присылала ненужное, а то и переломанное. – И осторожней, вкрадчивей добавил: – Как сказывал военный мореход Головнин, от Питера до Кадьяка – одни воры…

Правитель метнул на приказчика разъяренный взгляд, высморкался, отплевался, засвидетельствовав присланную провизию, передал дело приказчикам и кивнул Сысою, чтобы следовал за ним на гору, к дому правителя, где смрад не так ощущался. Там лицо Чистякова стало приветливей, он сообщил, что с этим вонючим транспортом прибыл после обучения за морем Федор Слободчиков, а из Росса – другой сын, калифорнийский кузнец с детьми и сожительницей. Сысой обрадовался, затоптался на месте, справляясь с обуявшими чувствами при начальнике. В следующий миг удивился, что Петруха, против уговора, возвратился с семьей.

Правитель же вызвал приказчика не только для того, чтобы порадовать встречей с детьми.

– Говорят, не самодурствуешь, но дуреешь от скуки? – Взглянул пристально и строго.

– Дурею! – признался Сысой.

Вместо того, чтобы обругать и наставить Чистяков всего лишь укорил:

– Приказчик ты, прямо скажу, ни плохой, ни хороший, а вот байдарщик, слышал, отменный.

– Кое-что добывал, – насторожился Сысой.

– Вокруг Ситхи зверя выбили. Ситхинскую партию я отпустил по домам. Но мне прислали известие, что каланы появились на Курильских островах, и Правление решило восстановить факторию на Урупе. Старовояжные служащие посоветовали отправить тебя передовщиком. Пойдешь?

– У меня контракт кончается, у сына тоже, надо встретиться, поговорить, подумать.

– Думай! А как надумаешь, выбери двенадцать промышленных по своему усмотрению и сорок партовщиков с семьями. Путь не близкий, промышлять будете не один год, пусть все идут с женами и детьми. Жалованье отменяется, будете промышлять с паев, как прежде.

– С паев лучше, – мысленно напрягаясь, пробормотал Сысой. Его донимала мысль, что острова недалеко от Камчатки, а Камчатка от Охотска. Чистяков будто понял его без слов, с усмешкой добавил:

– Новые паспорта получите на Камчатке, в Охотск нынче плыть нет надобности.

– Это тоже хорошо! – снова пробормотал, поднимая на правителя туманный взгляд.

– Грузись на «Байкал», его поведет Этолин, – будто уже получил согласие, приказал правитель.

– Немец или наш?

– Адольф Карлович – россиянин, финн, был вольным мореходом в младшем статском чине, ходил к северу от Бристоля, описал берег, искал старые русские селения, основанные до экспедиций Беринга.

– Нашел? – встрепенулся Сысой.

– Нет! Если и были, то следов не осталось, а Главное правление требует…

– В младшем чине это хорошо – меньше чванства. – Кивнул Сысой. – Хотя… Бывает и наоборот.

– Этолин давно просился в Военно-Морское ведомство, даже грозил уволиться из-за отказов. Муравьев помог ему перевестись в морской офицерский чин. Перевели! – усмехнулся правитель и поторопил приказчика, затеявшего пустопорожний разговор: – Иди, думай и подбирай людей. Леса на Урупе нет, от старого, брошенного стана вряд ли что осталось после двадцати-то лет, доски бревна возьмешь отсюда и сколько надо.

Уже развернувшись к выходу, Сысой обернулся:

– А в Озерский кого?

– А сына твоего, Федора! – усмехнулся правитель. – Грамотен, проворен, исполнителен.

Сысой вышел, немного раздосадованный, что все уже решено за его спиной и довольный тем, что опостылевшая служба закончилась. Он был бы рад за сына, молодому да проворному, при хорошем жалованье, в Озерском можно послужить и проявить себя, если бы не эскимосская кровь по грехам отца.

У него самого еще был выбор: Уруп или Охотск.

Моросил ситхинский дождь. Тучи скрывали вершины гор, среди них ничем не выделялась гора святого Лазаря с провалившейся вершиной. Облака волочилось по ее склонам, уныло стучали топоры, мокрые плотники угрюмо строили новый причал. Приглушенно, как из-под одеяла, звенела рында, отбивали полдень. Сысой спохватился, что забыл спросить правителя, где остановились сыновья, но прикинул, что Федька после вояжа, должно быть, отдыхает в подэтаже, спросил караульного и не ошибся.

В первый миг встречи на лице сына мелькнуло недовольство, что помешали его отдыху, но он справился с чувствами, заулыбался, сбросил одеяло, обнял отца. Перед Сысоем стоял креол, чужой и будто знакомый. В приуженных глазах – начальственный холодок, стылая, высокомерная самоуверенность. Под носом черный пушок пробившихся усов.

– Слышал, прочат на мое место?! – не нашелся, что другое сказать сыну.

– Без службы не останусь, уклончиво отвечая, он потянулся и отец почувствовал, что с сыном говорить не о чем. Впрочем, ничего другого и быть не могло, много ли они жили вместе. А опасливая мысль рвалась на язык: сын не чужой, хотелось предупредить и, при том, не обидеть. Вздохнув и покряхтев, Сысой мотнул бородой:

– Не боишься?

– А чего мне бояться? – насмешливо взглянул на него Федор.

– Природными русскими править придется, а они, сам знаешь, что простят своему, того не простят креолу.

– Ну, это мы еще посмотрим, с той же самоуверенной усмешкой обронил Федор и его черные глаза холодно блеснули.

Сысой снова вздохнул, опустил голову, думая о том, что все-таки обязан был сказать.

– А ты куда? – вымученно спросил Федор, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– На Уруп! Все ближе к Сибири! – пробормотал Сысой и подумал, что уже сделал выбор. – Петруху с Богдашкой видел?

– Видел! – отчаянно зазевал Федор, показывая крепкие эскимосские зубы.

– А я еще нет! – стал прощаться Сысой.

Ноги сами собой понесли его в нижнюю казарму, Петруха был там, после морского вояжа его еще не приставили к компанейским работам. Встреча со старшим случилась теплей и душевней, чем когда-либо прежде. В казарме Сысой застал Богдашку Васильва, служившего приказчиком компанейского магазина с высоким жалованьем.

– Дивишься, что с семьей? – спросил сын, самоуверенно глядя на отца. – Возвращаться в Сибирь я не раздумал, а бросить семью не смог. Да и женка не захотела расставаться. Будь, что будет. Поп Фрументий обещал обвенчать и крестить сыновей по полному чину. Буду возвращаться с приплодом. И вовремя Бог вывел из Росса: там нынче поветрие. Природным русским ничего, а креолы и алеуты болели. Почти тридцать перемерли от кровавого поноса.

– Это хорошо, что вовремя выехали, – согласился Сысой и спросил: – А прежний поп здешней церкви жив?

– Жив, – весело закивал Богдашка. – Фрументий выслал его с семьей то ли на Уналашку, то ли на Кадьяк.

На Сысоя с любопытством смотрели два черноглазых внука, заметно подросшие калифорнийские погодки, а он не знал, как приветить их, что сказать. Смущенно поглядывала индеанка с большими глазами и слегка приплюснутым носом. Она была одета в бязевую камлайку и чирки, расшитые бисером, черные волосы заплетены в две косы, как у русской замужней женщины, а голова не покрыта, как у девки. Сысой потоптался на месте, память давних лет услужливо представила женщин его сибирской юности, он кашлянул, печально улыбнулся и пробормотал:

– Да, труднёхонько будет, но решили так решили, на все воля Божья. – И тут же подумал, что перед возвращением в Сибирь им всем вместе было бы на пользу пожить на Урупе.

– А ты не женился? – спросил Богдашку Васильева, одетого в зеленый сюртук и добротные юфтевые сапоги.

– Дураков нет! – рассмеялся креол. – Правитель обещает отправить в Петербург на учебу. Вот выучусь, выйду в чин, тогда… Подумаю!

Они проговорили до сумерек, когда уставшие работники стали укладываться на отдых, вышли в сени и просидели возле часового до полуночи. Говорили о будущем.

– Вот и я ему толкую, – кивал на Петруху Богдашка, – по грубой прикидке получит за выслугу и контракт не больше полутора тысяч ассигнациями. Пока доберется до Тобольска – половину истратит. А там еще надо устроиться, да научиться жить.

– Кузнец нигде не пропадет! – не так уверенно возражал Петруха. – Там корова – два рубля, а рожь по полуполтине.

– Если начинать новую жизнь на чужбине, то с парой тысяч, да серебром! – доказывал Богдашка сводному брату, чертил щепкой на земляном полу свои расчеты и кивал Сысою, будто тот недавно оставил отчину. Старовояжный промышленный слушал и пожимал плечами. К полночи отец с сыном сговорились промышлять на Урупе без новых контрактов.

На другой день приказчик обошел партовщиков бывшей Ситхинской партии, кадьяков и чугачей, отпущенных по домам, без труда сговорил четыре десятка добытчиков, желавших промышлять на богатых местах с паев. После этого направился к главному правителю.

– Что надумал? – Завидев его, насмешливо спросил Чистяков.

– Не осуди, Пётра Егорович, а надумали мы с сыном так: новые контракты не подписываем, но если согласишься, поставим на Урупе казарму, наладим промыслы. А другим летом ты нас с сыном сменишь и отпустишь по домам?!

– Я подумаю! – немного помолчав, кивнул правитель. – Придешь завтра. А пока присмотри, что надобно для нового селения.

Глава 7

Новое дело так ободрило Сысоя, что пропала леность, которую он приписывал приближавшейся старости, как перед Калифорнией, уже мечталось и виделось независимое селение на острове. Начинать он умел, начинал не раз: это не землю пахать, не скот караулить, не зевать, глядя в окно, как в Озерском редуте. Из русских служащих Сысой нашел только пятерых знакомых, на которых мог положиться. Еще полдесятка плотников набрал по их советам, партовщиков прельщал богатыми промыслами, независимой жизнью на острове, о котором мало что знал.

Кадьяки и алеуты, известные своей леностью на береговых работах, с охотой помогали грузить на трехмачтовый барк «Байкал» лес, доски, товары, продовольствие. Долговязый финн-капитан с самодовольно закрученными усиками, наблюдал за погрузкой, не вступая в разговоры с приказчиком. Партовщики уложили в просторный трюм разобранные избы, доски, два десятка двухлючек, две большие байдары. В целом сборы были закончены, но ситхинский поп Фрументий так и не прибыл в Ново-Архангельск.

– Обвенчают на Кадьяке, там и внуков крестят! – Поторопил отплытие главный правитель. – Все равно придется зайти в Павловскую бухту за семьями партовщиков: почти треть имеют жен и детей на острове. – Стоя на шканцах барка, пришвартованного на бочки с мертвыми якорями, Чистяков наблюдал за последними приготовлениями к походу, бросал насмешливые взгляды на капитанский мостик, по которому гоголем расхаживал Этолин: – Ишь! – По-свойски кивнул Сысою: – Уже и мундир раздобыл!

Походив по палубе, главный правитель снял шляпу, перекрестился, благословил отплытие и по штормтрапу спустился в шлюпку. Служащие крепости налегли на весла и переправили его на причал. Этолин в военном сюртуке без эполет с легким поклоном проводил правителя и начальника порта, оглянулся по сторонам. Глаза его заблестели, дернулись черные, задиристые усики с загнутыми концами, он надул грудь, и громко, с металлическим звоном в голосе, крикнул:

– Отдать концы! На кливерах?! Приводи к ветру!

Неуклюжие матросы из креолов, под оклики старовояжных русских и американцев полезли по вантам распускать паруса. Они вздулись береговым ветром, нос барка стал разворачиваться, напряглись прямые верхние паруса и «Байкал» осторожно двинулся к западу, на закат начинавшегося дня.

Слегка картавя, капитан носился по мостику, журавлем перегибался за леера, ругал нерадивых матросов. Команда стоила того. Имея опыт плаваний, Сысой и сам едва не срывался, чтобы поправить и поторопить. Основную работу на парусах делали три русских и два наемных американца, третий стоял на штурвале. Сысой заменил его, отправив помогать землякам. На палубе и реях то и дело начинались потасовки, но команды капитана стали исполняться быстрей. Этолин самодовольно распрямился, бросая косые взгляды на рулевого-добровольца и, заложив руки за спину, степенней стал расхаживать по мостику.

Вскоре барк миновал острова, вышел в открытое море, кренясь на борт, взял курс на Кадьяк. Ветер был устойчивым, паруса закрепили и капитан дал команде отдых.

– Похвально-похвально! – Кивнул Сысою, подкручивая усы. – Старый приказчик может править судном?! – А вот это не совсем хорошо! – Постучал пальцем по барометру, стрелка которого заметно склонялась к низу.

– Говорят, ты искал русские селения к северу от Бристоля? – улучив удобную минуту, спросил Сысой.

– Искал! – равнодушно ответил капитан.

– Я четыре контракта слушал байки про вольные русские деревни на Аляске: есть они, нет ли их?

– Вдруг и были, – буркнул Этолин, пристально наблюдая за парусами. – Только сейчас там все на одно лицо, а толмача у нас не было. – Жгут костер возле креста, молятся деревянной бабе. Если и были, то выродились.

Ночью ветер переменился, разыгрался шторм, поднялись высокие волны и понесли бриг к северу, к берегу материковой Аляски. Сысой, не успев отдохнуть, снова встал к штурвалу. На парусах суетливо работали все мужчины, бывшие на судне. Капитан покрикивал на них осипшим голосом и мотался от борта к борту, как незакрепленная бочка. Раздосадованный беспорядком, он наконец приказал поделиться на две команды во главе с американскими матросами. Одной отдыхать, другой работать.

Тяжелый, неповоротливый барк лавировал против волны и ветра, стараясь держаться подальше от суши. На парусах работали не только матросы, но и пассажиры. Среди них приказчик то и дело замечал сына-кузнеца. На рассвете другого дня на горизонте показалась земля и стала приближаться, не смотря на все старания команды. По виду суши, Сысой сначала принял её за устье Кенайской губы, но вскоре узнал Еловый остров с северной стороны. Сперва он даже обрадовался, не сразу догадавшись в какой опасности находится барк. Бухта, в которой мог укрыться «Байкал», была только с восточной стороны острова. Сысой хорошо знал – где она, указал капитану, но при нынешнем ветре невозможно было войти в нее. Барк несло на отвесные скалы северо-западного берега. Много лет назад при таком же ветре галиоту «Три Святителя» под началом промышленного Медведникова удалось выброситься на отмель, но и на том, малом, судне погибло несколько человек. Тяжелый, неповоротливый барк не мог надеяться и на такую милость.

Серое от усталости лицо Этолина побледнело.

– Похоже, конец! – почти по слогам произнес он, глядя на приближавшуюся сушу. – Кто-то из мужиков, может быть, спасется, а женщины и дети погибнут!

– Молится надо! – непокорно вскрикнул Сысой.

Капитан обреченно махнул рукой: дескать, молись – не молись, конец известен!

Сысой, не отрывая окостеневших пальцев от штурвала, запел в полный голос: «Отче Никола-чудотворче, моли Бога о нас!» Потом, вдруг, сам не зная почему, вскрикнул: «Отче Герман, ты глядишь на нас с острова, помолись о нашем спасении!»

– Странное дело! – капитан удивленно покрутил головой на вытянутой шее. – Ветер меняется.

– Клади паруса на другой галс! – посоветовал Сысой и крикнул во всю силу голоса: – На фоке, гроте и бизани товсь, мать вашу... Шевелитесь, коли хотите жить!

Ветер действительно менялся или отраженный от скал острова позволил сменить курс. С большими трудностями, барк все-таки вошел в бухту и бросил якорь. Как и предполагал Сысой на берегу стоял инок Герман в подряснике и камилавке. Борода его была белой. Из трюма со слезами на глазах выползали женщины и дети. Мужчины вповалку лежали на мокрой палубе. Сысой отодрал скрюченные пальцы от штурвала и стал оседать: налитые свинцом ноги уже не держали его.

– Хороша молитва! – похвалил финн, устало сплевывая мокрые усы, закрывшие губы. – Всем отдыхать! – устало пробубнил, кивая рулевому, чтобы крикнул громче и, цепляясь за такелаж, пополз в свою каюту.

Как ни трудно было Сысою, но немного отдохнув на мостике, он все же спустил за борт байдару, выгреб к берегу и обнял старого друга.

– Однако, уже только мы с тобой остались с «Феникса»? – со слезами на глазах всхлипнул и благословил его Герман. – Гляжу, несет на камни. Разобьет, думаю. Молился и помог Господь.

– Твоей молитвой спаслись! – просипел Сысой и поплелся за монахом в его келью. По пути спросил с удивлением. – А болезный брат твой жив ли?

– Предстал перед Господом! Похоронил я его здесь и сам рядом лягу. – Герман указал на крест рядом с кельей.

Сысой, крестясь, помянул молитвой тишайшего монаха Иосафа, на которого никто из промышленных и партовщиков не имел зла.

Сколько спал – он не помнил, очнувшись, почувствовал себя отдохнувшим. Герман поставил на стол котелок с вареной картошкой, деревянную плошку с печеной рыбой. Со стороны бухты донесся звон корабельного колокола. Отбили полдень.

– Всех не примешь! – Стал оправдываться отшельник. – Женщин с малыми детьми устроил в своем домишке, там у меня школа, других развел по домам служащих. Кадьяков на бывшем кирпичном заводе разместил. – Ты поешь, да помоги мне отнести им кое-какую снедь.

Сысой сладко потянулся, перекрестился, умылся у ручья и встал на благодарственную молитву о спасении. Подкрепившись, пошел следом за Германом в его огороды, удивлялся там, как хорошо поднялась ботва картошки, капуста распустила крепкие зеленые листья, розовела свекла.

– И как это у тебя получается, все растет даже здесь, среди камней, а у нас, в Калифорнии при благодатной погоде и жирном черноземе то одно, то другое. Без помощи Компании годами прокормиться не могли.

Герман понял вопрос по-своему, или уклонился от прямого ответа и стал подробно рассказывать, как между урожаями для удобрения скудной земли носит с берега морскую капусту и песок, как сажает, поливает, пропалывает. Сысой послушал, покивал:

– Ты – вольный, оттого у тебя все растет. Хотя, – горько усмехнулся, – бывает воля хуже неволи.

– Скоро и вам дадут землю, разрешат селиться, – отшельник распрямился и перекрестился на восход. – Да не много будет желающих остаться. Меняется народ. Может быть это хорошо.

– Знать бы, что доживу, вдруг и остался бы в Калифорнии, но сын сильно хочет в Сибирь, хотя не знает и не помнит той жизни. – Со Смиренным вздохом Сысой перекрестился, не удивившись и не обрадовавшись предсказанию. – Пропала вера, нет духа, и непонятно зачем все было?

– Вы искали, верили, тем были счастливы! Как в той сказке: проживет, как может, отпущенный срок птица Феникс, а после сложит кострище, спалит себя, но останется в угольях зародыш новой птицы. И так вечно. Не нами задумано… Не забудут и наши труды.

– Вот и я ухожу на отчину. Помню, как ты упреждал, чтобы не курил, а то буду возвращаться больным, кашлять. Уже старый и кашляю. Благословишь ли на обратный путь?

– На все воля Божья! – опять уклончиво ответил инок, грустно взглянув на Сысоя. – Да и ты не такой уж старый. Кашляешь, это плохо. Отказался бы от мерзости.

– Стараюсь как можно реже раскуривать трубку, а совсем бросить не могу, – просипел Сысой, спускаясь в погреб, куда указал ему Герман.

– А ты с молитвой и отрекись.

– Разве поможешь? – задрал голову из прохлады погреба, глядя на свесившуюся седую бороду. – Помолишься за меня?!

Он наложил две корзины картошки и принес их на барк. Пассажиры и матросы уже отдохнули, все ждали перемены ветра, партовщики ловили рыбу с байдар, дымила труба камбуза, пахло печеными лепешками. «Байкал» готовился к дальнейшему плаванью. Сысой вернулся и нашел Германа сидящим возле кельи.

– Не все тебе сказал! – Кашлянул, потоптавшись возле сосредоточенно молчавшего отшельника: – Уже двадцать лет, как похоронил на Кадьяке богоданную жену. Хочу откопать косточки и вернуть в село, приложить к предкам. С капитаном, надеюсь, договорюсь. Да вот беда, боюсь обидеть душу покойного Филиппа. Не брать же и его с собой?! Благословишь ли?

– Земля едина, не тревожил бы прах! – Поднял виноватые глаза Герман. – Будешь таскать кости, как кошель, с Кадьяка на Уруп, с Урупа на Камчатку или в Охотск. Не дай Бог, утеряешь или забудешь где…

Сысой, удивленно помолчав, постоял, размышляя, пожал плечами, вздохнул и смиренно поклонился:

– Ну, тогда, прости и прощай! Благослови, что ли на добрый путь?!

Герман поднялся, перекрестил его. Они обнялись, трижды ткнулись бородами в щеки друг друга и, слезно откланявшись один другому, разошлись по делам дня.

Шторм утих, барк вышел из бухты, поднял паруса и пошел в виду Кадьякского берега к Чиниакскому заливу. Привычный вид горных вершин, который когда-то так волновал при возвращении с промыслов, казался унылым. И только могилы томили душу: две здесь, две в Калифорнии. С отказом благословить вывоз праха жены Сысой смирился даже с облегчением. Прежде мучился, не зная как поступить: боялся обидеть Филиппа, который радовался перед кончиной, что будет лежать рядом с возлюбленной дочерью. А благословил ли Герман возвращение на родину так и не понял. Уже на борту «Байкала» ему захотелось покурить, он по привычке сунул руку за голяшку сапога и не нашел старой раскуренной трубки. Подступило першение в горле, которое требовало нескольких затяжек табаку, он попробовал сделать это из новой трубки, потом из чужой, раскуренной, все было неприятно и не так, как прежде.

По стихавшему ветру и пологой волне «Байкал» прибыл в Павловскую бухту. Крепость была обновлена и расширена, причал отстроен заново. Умученные непокорностью колошей и сыростью Ситхи, Яновский и Муравьев в начале своих сроков правления желали перенести столицу колониальных владений сюда, на Кадьяк или на место Александровского редута в Кенайском заливе. Директора Компании и правительство России с ответом на их предложения так долго колебались, что необходимость переноса отпала, но на острове были проведены работы по укреплению крепости и селения. Все здесь стало другим, перестроили даже церковь, заложенную архимандритом Иосафом. В ней служил благостного вида белый поп Алексей, переведенный с Ситхи Фрументием. Его поседевшие волосы лежали по плечам и смешивались с белой бородой. На клиросе пели пять его дочерей, бередя память Сысоя о своей, брошенной в Калифорнии. Он искренне покаялся на исповеди, поп выслушал его, повздыхал, посочувствовал и поддержал Германа:

– Наверное, не надо тревожить прах. Одному Господу известно, доберешься ли до отчины, не оставишь ли где неприбранными косточки богоданной жены своей. А тут она отпета, и лежит не одна.

Сысой смахнул слезы с глаз и согласился: пусть будет так!

– А то, что дочку с женкой бросил – плохо. Молись, может быть, Господь облегчит совесть и даст утешение. – Поп кивнул на распятье и Евангелие на аналое, накрыл склоненную голову служащего, благословил и отпустил с миром.

Следом за отцом к исповеди подошел Петр. Поп и из него выжал слезы покаяния. А Сысой вдруг решил, что на Филиппову заимку к могилам надо идти порознь, а не вместе, как хотели. Он не остался на крещение Петрухиной женки и внуков-креолов, взял на барке двуствольный пистоль, фунт сухарей и отправился прямым путем через гору на заимку, о которой было много счастливой и грустной памяти.

Еще издали он увидел все тот же домик, построенный шелиховским боцманом. Здесь почти ничего не изменилось, только как-то жалостливо обветшало, будто корило за отъезд. Вдали паслись коровы и отара нестриженых овец, одиноко кричал петух. Огород был заброшен. В доме жила семья креолов, которых Сысой не знал. Они встретили гостя настороженно. Приказчик не стал проситься в дом, посидел у крыльца, объяснив новому хмурому хозяину, кто он и зачем пришел. Креолка, шаркая чирками, тут же ушла в дом, её муж с крестом на шее распахнутой холщовой рубахи, раскурил трубку. Говорить им было не о чем.

Сысой встал и направился к могилам. За два десятка лет кресты при здешней сырости прогнили, холмики сиротливо заросли травой, выщипанной скотом. Сысой встал на колени, перекрестил лежавшую Феклу, стараясь вспомнить ее такой, какой накрыл крышкой гроба, и почувствовал вдруг, что там, под слоем каменистой земли богоданной жены уже нет. Осталось только место. Полежав возле холмика с покаянными и прощальными мыслями, он перешел к могиле Филиппа. Затем вытянул из-за кушака топор и направился к берегу, выискивая глазами выброшенный волнами плавник. К вечеру вытесал и поставил на могилах три новых креста, помянув и младенца Васильевых.

Возвращаться в крепость было поздно, все силы ушли на дело, проситься на ночлег к неприветливым креолам не хотелось. Он развел костер из щепы, настелил травы и решил заночевать возле могил на берегу. В прерывистых волчьих снах у костра Фекла с Филиппом так и не явились: то ли обиделись за его отъезд, то ли души их, взявшись за руки, ушли далеко от здешних мест, в благодатную Ирию, которая уж на другом-то свете обязательно должна быть.

Сысой вернулся на барк другим днем. Сын Петруха с венчанной женой Дарьей были пьяны. Их крещеные дети-погодки, Данила с Петром, плясали на палубе вместе с кадьяками на манер калифорнийских индейцев. Капитан готовил корабль к дальнейшему плаванью. На третий день был назначен выход из Павловской бухты.

Сысой, с опаской поглядывая на загулявшего сына, выпил чарку за молодых, да другую за внуков и осторожно наставил Петруху:

– Пьяным до заимки не дойдешь, а попрощаться с матерью и Филиппом надо. Они тебя сильно любили.

– Сегодня гуляю, завтра даже похмеляться не буду. Пойду с сыновьями, покажу их бабушке и деду Филе.

Утром сын с кряхтением поднялся, напился воды, разбудил сыновей. Поглядывая на них в один глаз с нижней койки, Сысой с сочувствием спросил:

– Дойдешь ли?

– Дойду! – неохотно ответил Петр, черными, потрескавшимися пальцами кузнеца растер помятое лицо и, покашливая, поднялся на палубу. В другой раз он вернулся за одевавшимися сыновьями.

– Пистоль возьми, а лучше фузею, – сел на рундук Сысой, зевнул, крестя бороду. – У медведей нынче свадебки, злы на прохожих и встречных.

– Втроем отобьемся! – весело ответил деду Данилка. – Еще рогатину возьмем.

– Возьмите! – Снова зевнул и укрылся одеялом Сысой.

Корабль покачивало, приятно навевая сон, но Сысой, не долго полежав, поднялся, умылся и отправился в Чиниакское жило, потому что ни в церкви, ни в крепостной поварне про крещеную кадьячку Агафью никто ничего не знал. В знакомой бараборе его встретили настороженно, делали вид, что не понимают, кого он спрашивает. Но тут из лаза выполз знакомый партовщик, с которым они отправлялись на Уруп. Он прибыл на Кадьяк за семьей. Выслушал, кивнул и скрылся в землянке. Вскоре оттуда вылезла Агапа с одеялом на плечах, узнала венчанного муженька, приветливо взглянула на него и даже проурчала: «Бадада?!», но при этом уже не льнула, не показывала радости встречи. Сысой отметил про себя перемены в её лице, которое вспомнил только сейчас, и не почувствовал никакого прельщения. Из бараборы вылезли юнец и девушка в возрасте барышни, оба по виду ее дети. Встали рядом с Агафьей, настороженно и пристально разглядывая русского гостя – косяка. Юнец смотрел хмуро и угрюмо, как принято у эскимосов, девица плутовато улыбалась и поигрывала зреющим телом. Сысой подал Агапе кошель с подарками и пошел берегом к крепости.

Сын с внуками вернулся к вечеру протрезвевший и посвежевший. Его новокрещеная жена, тайком от тестя где-то с кем-то успела выпить, и была весела. Петруха строго взглянул на нее, нахмурился и поднес к приплюснутому носу могучий кулак кузнеца. На том семейная неурядица закончилась. Барк под началом Этолина был подремонтирован и приготовлен к походу, команда и тридцать девять кадьяков-партовщиков – на борту. У сорокового, пока он промышлял на Ситхе, жена слюбилась с половинщиком и даже венчалась с ним. Партовщик отказался плыть на Уруп без женщины и скрылся, видимо, подыскивая себе новую жену. Как ни был обеспокоен Сысой, что одна байдарка-двулючка остается без пары добытчиков, капитан ждать пополнения партии не пожелал и назначил выход на утро.

Бог миловал, Никола угодник не оставил своим заступничеством: при пособном ветре «Байкал» быстро продвигался вдоль гряды Алеутских островов, которые к западу становились все ниже и положе, затем пропали из вида. Барк долго болтался в открытом океане, потом по правому борту показались знакомые пики Камчатки. Этолин, не входя в Авачинскую губу, взял курс на Лопатку, в виду безлесых сопок и первого острова провел «Байкал» проливом. На двух следующих островах дымили вулканы, при пологой волне барк прошел мимо нескольких других мелких островов, и показалась вдали похожая на колокол возвышенность Урупа с утесистыми берегами, с каменными столбами на подходе к ним.

Этолин, с отросшей по щекам черной щетиной, поводил усами по картам, ткнул пальцем и объявил, что на острове одна бухта с восточной стороны. Американцы подняли на ноги команду уже приноровившуюся к работам с парусами. Сменив несколько галсов, «Байкал» вошел в бухту и встал на якорь. Пассажиры высыпали на борт, разглядывая берег, покрытый травой и стлаником. Петруха встал плечо к плечу с отцом. Сысой с облегчением перекрестился, трижды поклонился на восток:

– Ну, вот и прибыли! Слава Богу и нашему заступнику Николе, легко добрались. Отпустили Калифорния, Ситха и Кадьяк.

– Моя изблевалась, а дети ничего, – со вздохом облегчения пробормотал сын.

За борт спустили байдару, Сысой с Петром и двумя русскими плотниками отправились смотреть место, куда можно выгрузить привезенное добро. Байдару встретили странного вида люди: длиннобородые, кряжистые мужики, густо покрытые шерстью, и такие же мохнатые бабы. Их собралось на берегу с десяток, все они доброжелательно махали сразу двумя руками, будто учили скакать младенцев. Оружия при них не было, по слухам, курильцы-айны были мирным народом. Сысой сошел на берег с мешком приготовленных подарков. Говоривших по-русски среди островитян не было, общаясь с ними знаками, промышленные поняли, что айны помнят прежнюю артель. Они приняли подарки от передовщика и указали место бывшего русского зимовья.

Сысой с сыном осмотрели берег вблизи бухты, не нашли места для стана лучше прежнего и решили, куда будут выгружать лес, байдарки, инструменты и продукты. От бывшего зимовья остались камни, уложенные ровными квадратами. Остатки плавника со стен сгнили и развалились, их затянуло мхом. Неподалеку бугрились заросшие кустарником могилы с крестами. На одном сохранилась вырезанная надпись: «Василий. 1805». Здесь обрел кончину крестьянский сын Василий Карпович Звездочетов, передовщик артели, посланной сюда Григорием Шелиховым в 1795 году.

Артель десять лет прожила на острове, промышляя калана, была забыта приказчиками в связи с кончиной Шелихова и образованием монопольной Компании. После смерти передовщика промышленные два года выбирались на байдарах от острова к острову и с добытыми мехами пришли в Большерецк. С тех пор русских людей здесь не было.

– Однако, место святить надо! – ругнулся Сысой, неприязненно разглядывая гниль брошенного стана. – Если старые промышленные не увезли домового – будет пакостить.

Он вернулся на барк и начал руководить отгрузкой привезенного добра. Среди промышленных нашелся удалец, знавший молитву на освящение места под дом, служащие и несколько крещеных кадьяков зажгли восковую свечу, сняли шапки, стали кругом старого стана. Промышленный со строгим, насупленным от важности лицом, прокашлялся и прочел нараспев слова, перед всякой молитвой начинаемые: «Во имя Отца, Сына и Святаго Духа…» Служащие и партовщики три раза обошли бывшее зимовье, потом на виду у тех же, не расходившихся, мохнатых курильцев, навестили могилы, обещая покойным восстановить кресты, прося их молитв на удачу в промыслах, заступничества перед Господом и святыми пособниками.

Набожные кадьяки, с унылым видом дергались и торопились, оглядываясь на море, где их сородичи уже носились на двухлючках, промышляя кормившихся на воде каланов. Команда «Байкала» спускала на воду байдары и шлюпки, они сновали от барка к берегу, компанейские служащие разгружали их, партовщики весело охотились, удаляясь все дальше от бухты.

Последними рейсами на берег вывезли продукты, палатки и женщин с детьми. Освободившись от груза, барк выбрал якорь и ушел в Охотск за грузом Компании для Уналашки и Аляски. На Урупе же, почитав молитвы, читаемые перед началом всякого дела, люди взялись за работы, вдохновленные их началом. Промышленные быстро собрали избу, куда переселили женщин и детей, затем стали строить барабору для партовщиков. Петруха выбрал место для кузницы, накрыл его навесом, устроил горн, установил наковальню. Весь подсобный инструмент был привезен с Ситхи. На третий день после ухода барка он уже ковал скобы и обручи. Два его сына-погодки, с веселыми лицами помогали отцу.

Едва устроившись, накрыв груз от дождей и туманов, промышленные стали осматривать окрестности и нашли горячие источники, в которых можно мыться. Помня, как пересидел в Горячих ключах за Озерским редутом, Сысой настрого запретил ходить к ним поодиночке и сидеть в воде дольше четверти часа.

Остров был покрыт трудно проходимым стлаником и бамбучником. Здесь росла черешня, а к солнечной погожей осени вызрело много ягод. С северной стороны острова до сентября колыхалось крошево льдов, но затем, до середины октября стояла хорошая солнечная погода с редкими туманами. Потом они стали накрывать остров гуще и чаще, заморосил дождь, пришла сырая зима, но к этому времени стан был устроен, жизнь партии налажена.

Прошел год, с тех пор как на Урупе появилось новое селение. Промыслы были удачными, а здешний морской бобер-калан намного лучше и дороже калифорнийского. Как в старые времена партовщики и служащие работали с паев, а потому никого не приходилось подгонять и поторапливать. В августе к острову подошел незнакомый бриг под компанейским флагом, дал салют из пушки, дождался ответного залпа из укрепленного зимовья и, часто меняя галсы под прямыми парусами, осторожно вошел в бухту. Сысой, разглядывая корабль в подзорную трубу, вслух прочитал название «Чичагов» и пожал плечами. Об известном адмирале и министре он ничего не знал и уже привык к тому, что кораблям присваивали имена людей, а не святых покровителей. Бриг не был знаком никому из старовояжных промышленных.

Кадьяки, промышлявшие бобра вблизи бухты, бросили промыслы, стали поспешно выгребать к судну, медленно двигавшемуся под одними брамселями, на ходу карабкались на борт и вскоре плясали на палубе. Бриг бросил якорь, спустил шлюпку, помимо гребцов в нее набилось так много людей, что она просела по самые борта и в сопровождении двухлючек направилась к селению.

Промышленные и партовщики побросали дела, выбежали на берег, вошли до колен в воду, подхватили шлюпку за борта, вытянули на песок вместе с людьми. По ходу торопливо и весело расспрашивали гребцов с пассажирами откуда и куда они держат путь. Бриг был новым, купленным у американцев и переименованным, его послали с Ситхи в Охотск с заходом на Уруп. На корабле прибыло подкрепление и замена служащим, паевые продукты: мука, соль, сахар, табак, ром.

Сысой вышел вперед, высматривая знакомых, но узнал только комиссионера Хлебникова. Тот тоже узнал старого приказчика, на пару с незнакомцем отделился от прибывших на шлюпке. Тяжело шагая после долгого плаванья, с трудом переставляя ноги и увязая в мелком песке бухты, двое направился к Сысою. На комиссионере был статский гороховый сюртук, под ним камзол поверх шелковой рубахи, голова покрыта шляпой. Его спутник, похожий на приказчика с выбритым лицом был покрыт котовой шапкой, поверх камчатой рубахи накинута меховая жилетка, на ногах юфтевые сапоги.

Сысой наказал Петрухе принять новоприборных и партовщиков, а сам шагнул навстречу Хлебникову. Рядом с комиссионером был новый приказчик, присланный на перемену и по уговору с главным правителем. Сысой поприветствовал обоих и первым делом повел в пакгауз, показать добытые меха. По пути он узнал, что бриг привел с Ситхи незнакомый ему лейтенант Липинский, а прежнего правителя Чистякова уже сменил капитан первого ранга Фердинанд Петрович Врангель. Сысой никак не показал удивления, что правителем поставили прусака, поскольку все беды и непорядки последних лет служащие приписывали приказам Гагемейстера, которым восхищался Хлебников. А тот с новым приказчиком был удивлен количеству добытого калана, цвету меха, и качеству его хранения.

По грубой прикидке добыто на восемьсот тысяч рублей ассигнациями. О таких удачных промыслах уже забыли на островах Алеутского и Ситхинского архипелагов. Хлебников принялся азартно считать шкуры, увязанные по сортности, при этом жаловался:

– В Калифорнии совсем плохо. В прошлом году пытались промышлять к северу от Росса. Отправили двадцать одну байдарку с приказчиком Гольцыным… Не знаком? – спросил, вскинув глаза. – Сысой помотал бородой. – Партию сопровождала шхуна. Байдарщики дошли до мыса Мендосино, были задержаны ветрами и бурунами, а шхуна добралась до Тринидада, и за все плаванье с нее видели только двух каланов. Одного добыли… Ну, да что об этом?! – Встрепенулся, вопросительно глядя на Сысоя. – Прежний Главный сказал, что по словесному с ним уговору ты с сыном устраиваешь селение и промыслы на Урупе и оба возвращаетесь на родину. Не раздумали? А то промыслы-то хороши, да еще с паев, за два-три года здесь можно хорошо заработать?! – Плутовато прищурился.

– Не раздумали! – пробормотал Сысой, опуская глаза.

Об этом они говорили с сыном целый год. Петруха крепко стоял на своем. Жизнь по чужбинам, среди иных народов изрядно опостылела ему, а та, которая представлялась на отчине, среди родственников и единокровников, была незнакома, может быть, потому и манила, как Сысоя когда-то Заморская Русь. Но одна забота сына была бесспорной: через год его старший становился собственностью Компании, через другой та же участь ждала младшего.

Петруха давно был самостоятельным, в отце не нуждался, а Сысой пуще, чем в Озерском редуте, претерпевал душевную боль по оставленной дочери. Женку, с которой жил в ладу, забыл легко, а дочь – не мог, хотя и старался не думать о ней. И чем дальше удалялся от Калифорнии, тем сильней мучился, мысленно убеждал себя, что поступил правильно: девочка скоро войдет в зрелый возраст и будет вольной индеанкой, а не креолкой, потом выйдет замуж и он, Сысой, станет не нужен ей так же, как сейчас не нужен сыну. Все эти многократно передуманные мысли болью мелькнули на его лице, он тряхнул седеющей бородой и поднял на комиссионера ясные глаза.

– Не передумали! – повторил тверже.

– Тогда сдавай дела, – Хлебников указал на нового приказчика, – и со мной в Охотск. Получите паспорта с проездными грамотами, а я сдам меха, загружусь товаром и на Ситху!

23 августа, слезно простившись с партовщиками и служащими, Сысой с сыном, внуками и снохой взошли на борт брига. Корабль выбрал якорь, поднял паруса и взял курс на север, к Охотску. Льдов с полуночной стороны острова почти не было. С востока дул умеренный ветер, тот самый, который приносил в эти места дожди и туманы, море бугрилось пологими волнами. Корабль шел почти бортом к ним, раскачивая мачтами как маятниками. Нудная бортовая качка свалила многих пассажиров, особенно страдала сноха Сысоя.

Пайковый ром был выпит на Урупе в честь прощания с колониальной жизнью, а молодой командир, лейтенант Липинский от качки, похоже, не страдал, в муки других не верил и на корабельный пай выдавал сбитень. Три американских матроса, служивших под его началом, сначала с улыбками требовали ром, получив отказ, стали орать на капитана. Они были хорошими матросами, но, как все американцы, не имели почтения к старшим чинам, поэтому их нанимали на компанейские корабли помалу, для затравки и обучения своих людей.

Сысой понял, что с лейтенантом ему теперь не сговориться и пошел в каюту к комиссионеру. Хлебников с серым лицом лежал на мотавшейся койке, вцепившись в ее края тонкими пальцами. Приоткрыв один глаз, выслушал Сысоя, молча, достал из-под полушки початый стеклянный полуштоф, плеснул в пустую флягу бывшего приказчика.

– Благодарствую Кирилла Тимофееич! – обрадовался Сысой.

Сам он пить не стал, хотя и его, привычного к морским вояжам, мутило, спустился в кубрик, заставил сделать по глотку внуков и сноху, воротивших нос от фляги. Им стало легче.

При устойчивом, не менявшемся ветре бриг «Чичагов» прибыл на Охотский рейд и с приливом удачно вошел в реку. Сысой с борта оглядывал Охотск и не находил ничего, что помнил об этом городе со времен своей юности. На прежних местах не было ни причала, ни Беринговой слободы, а там, где помнились дома посада, блестела вода пролива. Городок при всем его нынешнем многолюдье выглядел ветхим и брошенным. По слухам, доходившим до Ситхи, так оно и было: по неудобству бухты и пути из Якутска правление Компании не один десяток лет собиралось перенести порт в другое место.

Липинский приказал бросить якорь посередине реки. Бриг спустил за борт шлюпку. Среди первых покинули корабль, увольняемые со служб, приказчик с сыном-кузнецом. Они вместе с Хлебниковым отправились в компанейскую контору и там, нос к носу, столкнулись с Тимофеем Таракановым. На миг ошалев от неожиданной встречи, старые друзья бросились в объятья друг друга, долго тискали один другого, шмыгали носами.

– Ты тут сам разберись с увольнением! – бросил Сысой сыну и в обнимку с другом вышел из конторы.

Старики сели на лавку, отшлифованную штанами просителей, перебивая друг друга стали выспрашивать новости. Тимофей, с густой проседью в волосах, рассказал, как побывав в Петербурге, отчитавшись и оправдавшись за все свои злосчастные приключения, получил награду и вернулся в Иркутск, откуда молодым ушел на службу в заморские колонии. Теперь он возвращался на Кадьяк, к оставленной семье.

– Что так? – насторожился Сысой. – Совесть умучила?

– И совесть тоже! – морщась, как от зубной боли, отвечал Тимофей. – А пуще того – бессмыслица тамошней жизни, – кивком головы указал за закат. – Прожив лучшие годы в колониях, мы там ни к чему не годны. Я в Иркутске записался в купцы… А куда еще? При хороших деньгах не исполнять же все мещанские повинности. Назвался купцом – торгуй! Я и проторговался. Недолго поработал сидельцем в книжной лавке, исправно платил подушные, гильдийные подати. Но ведь там надо до смерти жить бобылем: и на старости не сойдешься с женщиной без венчания, – Тимофей знакомо заводил по сторонам круглыми, будто удивленными глазами. – И узнал я от верных людей, приказчиков Компании, что при мне еще в Питере начиналось, а тут аукнулось. По давней просьбе Главного правления, перед правительством снова был поставлен вопрос, на этот раз ребром, о дозволении уволенным со служб старым и больным работникам, с большим семейством, оставаться навсегда в Америке. Сам царь приказал, главным врагам нашим – неруси при власти, – разрешить уволенным мещанам и крестьянам селиться в местах избранных Компанией. Новые поселенцы должны избавятся от всех платежей и налогов, кроме подушной подати, платить которую за них будет Компания. По такому же порядку царь приказал селить уволенных со службы креолов. А Компания целый год обязана снабжать уволенных жильем, инструментом, скотом, семенами, продовольствием и после того поддерживать их благосостояние. При наделе землей не должны страдать инородцы, поселенцам запрет принуждать их к работам.

– Да уж! Сказка и только! – Разинул было рот Сысой. – Герман упреждал, но не так.

В душе его забурлило, заколобродило, как когда-то в юности. Год, вольно прожитый на Урупе без глупостей и самодурства начальствующих сгладил досаду и обиды прежних лет. Теперь жизнь в Калифорнии казалась не такой уж бессмысленной, а память о брошенной дочери и оставленной могиле богоданной жены заныла под сердцем потревоженной раной.

Из конторы вышел Петруха с растерянным видом, в полном расстройстве накинулся на отца.

– Это что же? Не пьянствовал, почитался за доброго кузнеца, а долгов едва ли не больше, чем жалованья. За восемь-то лет служб полторы тысячи ассигнациями?!

– Как раз с семьей до Тобольска добраться, – сочувственно хохотнул Тараканов. – Но голодать и мерзнуть в пути не будешь.

– Сейчас! Договорим с другом, – отмахнулся Сысой, – после сам пойду к конторщику, разберусь.

С несчастным лицом Петр отошел в сторону, попинывая галечник носком сапога. Он рассчитывал получить денег втрое больше и торопливо соображал, что делать. А Тимофей продолжал травить душу старого друга:

– Какой из тебя пашенный? Оторвался от земли, теперь уже к ней не прилепишься. Торговать – тоже не горазд. Купишь дом, будешь сидеть возле него на лавке, рассказывать о жизни за морем, откупаться от ямской и других повинностей, пока деньги не кончатся. А после, Христа ради, пристроишься каким-нибудь служкой в церковь и помрешь всем чужой.

– Почему чужой? – Тупо глядя под ноги, отстраненно спросил Сысой.

– Кто жизнь провел на чужбине, на тех там смотрят, как на бесом меченых: слушают с любопытством, но шарахаются, будто от нечистой силы. Своим уже никогда не станешь… Бобылем, как-нибудь, может быть, и доживешь.

Сысой поднял туманные глаза на ждущего сына, приходя в себя, пробормотал:

– Сейчас пойду, разберусь с твоими долгами. А лучше – вместе с Тимохой. Он грамотный как бес.

Сысой с Тимофеем поднялись с лавки, до желтизны отшлифованной сотнями штанов, пошли к конторщику. Никакого обсчета кузнецу не было: с него высчитали компанейский пай, который он получал на детей. Сысой же с выслугой четырех контрактов и паем Урупа, получил больше десяти тысяч. Он тоже думал, что денег накопилось вдвое против полученного. Поймав отчаявшийся взгляд сына, тряхнул пачкой ассигнаций, отколупнул для себя третью часть, остальное подал Петру.

– Ты – хороший кузнец, не пропадешь. А я – пашенный, забывший, с какого боку коня запрягают. Торговый из меня плохой, Тимоха прав. Возвращайся и зубами держись за свою землю, за родню…

– А ты как? – Растерянно мял в руке деньги Петруха.

– Меня уже не исправишь, так и помру перекати полем. Вернусь с Тимохой. Нам не откажут, хоть мы и старые… Надо Кирюху Хлебникова найти, чтобы замолвил слово, – обернулся к Тимофею светлеющими глазами.

Комиссионер покряхтел, покачал головой, показывая, что дело не простое.

– Паспорт получил? – строго спросил Сысоя.

– Нет еще!

– Без меня к начальнику порта не ходи!

На другой день Хлебников направил Сысоя в правление порта получить новый паспорт на семь лет, затем в компанейскую контору – подписать новый контракт.

– Это все, что смог сделать! – Развел руками. – Поспешил ты получить полный расчет. Прежняя выслуга пропала.

– Да и Бог с ней! – беспечально отмахнулся Сысой.

На Якутск возвращались последние караваны гонщиков скота и перевозчиков груза. Петруха с семьей сторговался идти с ними, это было дешевле, чем нанимать коней и «вожей»-сопровождающих. Сысой, провожая, благословил сына и внуков, не чувствуя себя настоящим отцом: Петруха вырос сам по себе, по большей части в разлуке.

– Ох, и трудно же будет вам сперва! – Посочувствовал, глядя в чужие, черные глаза внуков. – Но, привыкните и к вам привыкнут, даст Бог!

– Спасибо, отец! – Петр смущенно поблагодарил за подаренные деньги.

Они обнялись, как это было принято в заморских колониях, а не на Руси. Затем Сысой обнял внуков, ткнулся бородой в смуглую щеку снохи. На том простились, понимая, что расстаются навсегда.

Новоприборные служащие грузили «Чичагов» солониной, ядрами, порохом и товарами. Липинский с Хлебниковым с тревогой наблюдали за ветром и небом, то прояснявшимся, то затягивающимся облаками: истекали последние дни, когда еще не поздно было отправиться в колонии. Сысой с Тимофеем сидели в трактире, как некогда сиживали в Охотске именитые мореходы Бочаров с Измайловым. Только теперь бывшие юнцы другого поколения, состарившиеся на заморских службах, пили водку, поили стариков, вывезенных из-за моря по указу и оставшихся в порту, рассказывали им о нынешней жизни в колониях и видели в их глазах знакомую тоску.

В середине сентября «Чичагов» удачно вышел из коварного устья Охоты и, постояв на рейде, вдали от берега, поднял паруса. За Камчаткой бриг схватил парусами свежий ветер, помчался к востоку, догоняя пологие волны, с брызгами и клокотанием рассекая их. Ветер то усиливался, то ослабевал, и тогда колышущееся море накрывалось густым туманом. Вахтенный матрос, уныло зевая, отбивал сигнальные удары корабельного колокола, впередсмотрящий прислушивался к звукам моря, высматривал, не покажется ли призрачная тень встречного судна. Сысой и Тимофей от безделья пути, добровольно несли вахты рулевых, высвобождая американских матросов. Липинский в кожаном плаще раздраженно вышагивал по мостику от борта к борту.

– Неделю ни солнца, ни горизонта, ни звезд, – ворчал, переговариваясь со старовояжными промышленными. – Идем только по компасу!

– В старину так и ходили! – посмеивался Сысой. – От Кроноцкого мыса – две ладони к полуночи от восхода, неделя ходу. После, к полудню до островов. Был такой галиот – промахнулся и дошел до Малазийских островов. Тогда про них не знали и старики решили, что приплыли к чертям в пекло…

– Дикость! – чертыхнулся лейтенант. – Нам бы увидеть восход! – вздохнул, озираясь по сторонам, ничуть не интересуясь сказаниями давних лет.

Еще через неделю за плотными облаками показался тусклый пятак солнца, не больше полной луны. Липинский измерил его высоту, почиркал карандашом по бумаге и удивленно присвистнул:

– Если все верно, то мы ближе к Россу, чем к Ситхе. Надо спросить суперкарго, не переменить ли курс к норду?

Капитан послал матроса звать Хлебникова на мостик. Сысой прислушивался к их приглушенному разговору и очень хотел, чтобы бриг пришел в Калифорнию, а уже потом на Ситху. По новому контракту, он отправлялся на калифорнийскую службу простым служащим с жалованьем 350 рублей в год, с довольствием – пуд муки в месяц, крупы, соль, восемь чарок рома в год по праздникам. Для Тимофея Тараканова, спешившего на Кадьяк, такой оборот был неприятен.

К тайной радости Сысоя и печали Тимофея, капитан с комиссионером сговорились, и бриг продолжал идти прежним курсом. Волнение стало успокаиваться, разъяснилось небо и показалось солнце. Липинский сделал его замеры на восходе, затем в полдень, посчитал, поводил носом по карте и приказал рулевому взять два румба к зюйду. Ночной бриз уже доносил запахи земли и иссохших осенних трав. По ночам кораблю приходилось часто менять галсы: пассажиры отдыхали, матросы, часами висевшие на мачтах, злились. Сысой ловил носом слабый встречный ветерок и даже волновался перед новой встречей с разочаровавшей его когда-то Калифорнией, сожалел лишь о том, что не сможет навестить могилу покойной жены и встретиться с Германом.

Лейтенант оказался хорошим мореходом и с брига увидели берег южней мыса Мендосино. Сысой хорошо знал эти места, повеселев, сдержанно похвалил капитана. Вскоре с моря стали видны вырубленный склон горы против Росса, крыши и острожные стены. Бриг бросил якорь на рейде против малой россовской бухты.

– Тебе Калифорния тоже не чужая, – взволнованно глядя на скалистый берег, оправдался перед Тимофеем своей удачей. – Ты побывал здесь раньше меня. Индейцы о тебе помнят.

– Не чужая! – Неохотно согласился старый товарищ. – Только мне надо на Кадьяк. Сын вырос без меня. Если венчанная жена жива и живет с кем-то – другую найду, а сына заберу.

– А у меня дочь, – улыбнулся Сысой и представил, какого она теперь роста. – Скоро заневестится?!

С корабля спустили шлюпку, матросы разобрали весла. Попрощавшись с другом, Сысой бросил им свой кожаный чемодан, спустился и уселся между гребцами. На форпик сел комиссионер Хлебников и приказал матросам оттолкнуться от борта. Шлюпка пошла к Россу. Бывшая верфь стала даже красивей, чем помнил ее Сысой, хотя здесь давно не строили больших судов. Под горой у пристани стоял расширенный сарай-пакгауз, кузница, кожевенный завод, баня, дальше – водяная мельница.

Он был наслышан в пути, что знакомого ему правителя конторы Шелихова сменил купец Петр Степанович Костромитинов, Шелихов же сменил Хлебникова на должности правителя Ново-Архангельской конторы, но не по делам Росса, которые по-прежнему остались за старым комиссионером. Новый правитель конторы Росса, встречая шлюпку, стоял в первом ряду приближенных людей. За ним толпились незнакомые приказчики, несколько русских служащих, креолы и кадьяки, которые, не смотря на истощившиеся промыслы морского зверя, все еще удерживались и содержались в Россе.

Подхваченный под руки встречавшими, Хлебников первым сошел на берег, переговорил с Костромитиновым и представил ему Сысоя.

– Как же, наслышан о первопроходце и первопоселенце, – с улыбкой кивнул правитель конторы.

– Хороший передовщик, много лет промышлял на Ферлонах, – подсказал Хлебников, умолчав о том, что бывший в Россе приказчиком, по новому контракту принят простым служащим.

– Как раз туда и нужен хороший передовщик, – правитель окинул стареющего промышленного оценивающим взглядом, спросил, сколько человек прибыло в Росс и указал на крепость: – Устраивайся в казарме, завтра поговорим.

Сысой перекинул с руки на руку чемодан со сменным бельем, одеждой и одеялом, знакомой дорогой поднялся к крепости, которую помнил от первого срубленного дерева. Она стала красивей прежней, была подновлена и расширена. Старые стены сгнили и были перестроены Шелиховым. Росс окружали два обширных скотных двора, маслобойка, домик для хранения молока и масла, два ряда компанейских и частных домов с огородами и садами. Между крепостью и морем – алеутское селение на русский лад, рядом с острожной стеной – индейское. Внутри крепости – были выстроены часовня, магазин в два этажа, контора, расширена казарма, семнадцать пушек малого калибра стояли у стен. Просторный дом правителя в шесть окон то ли все еще достраивался, то ли уже подновлялся.

Сысой вошел в казарму, нашел свободное место, бросил на нары чемодан и отправился на кладбище. Лес был вырублен версты на две от крепости. По склону хребта виднелись разбросанные участки пашни. Земля вокруг крепости была вспахана, где только это возможно. Плешины полей примечались даже в труднодоступных местах. Кладбище обнесли забором, оно увеличилось едва ли не вдвое. Сысой окинул взглядом могилы, поклонился крестам приказчика Василия Старковского, промышленных Ивана Антипина и Алексея Корнева, умерших в один год. Среди покойных были крещеные индейцы. Сиротливо и уже в стороне от ворот жались холмики и кресты могил здешних первопоселенцев Васильевых: Ульяны и Василия.

Сысой трижды обошел их, перекрестил ту и другую, опустился между ними на колени и почувствовал на плече мягкую руку. Он обернулся. Перед ним стояла девочка-креолка лет десяти, одетая в крапивный мешок с прорезями для рук и головы и с восторженным лицом смотрела на старовояжного темно-карими глазами. Недоумение Сысоя длилось один миг, в следующий он узнал дочь.

– Тятька?! – волнуясь, пролепетала она. – Сказали, что вернулся. Я побежала искать. А это ты?!

– Чугунок? Чана?! Я-я, это доченька! Сильно соскучился по тебе! – Стоя на коленях, Сысой был вровень с ней. – Как ты выросла?! – Обнял, шмыгая носом от наворачивавшихся слез. Поднялся, смахивая их со щек.

Встреча с покойными друзьями была отложена случайной радостью. После кладбища он собирался идти в индейскую деревню, искать дочь, но она сама нашла его.

– Пойдем в другое место! – Взял ее за руку, перекрестился, виновато поклонившись могилам, мысленно пообещал прийти в другой раз для душевной беседы. – Я думал ты в деревне мивоков, куда отправил вас.

– Мы с мамкой не смогли там жить, вернулись в крепость. Мамка живет с россиянином-якутом, родила ему двух сыновей. Мы теперь в русском посаде с мастерами, часовщиками, плотниками, каменщиками… Якут, – она помолчала, подыскивая слово, чтобы назвать отчима, не нашла и продолжила, – пасет скот. А всего в посаде и в крепости сорок пять россиян, десять креолов и пятнадцать креолок. А в алеутском селении – пятьдесят семь вместе с женами. Индейское селение самое большое.

– Ты так хорошо выучилась считать? – удивился Сысой обстоятельному рассказу дочери.

– Немного выучилась, – ответила она. – Играю в школу с детьми Анны Алферовны и Петра Степановича, когда пускают, – медленно и старательно выговорила имена и отчества. – Они любят учить.

– Кто такие? – не сразу сообразил Сысой.

– Начальник и его жена!

– В дом не пускают? Плохо одета?

– Мы играем в саду, если меня отпускают. Надо нянчиться с братиками, а они крикливые. – Двумя руками она крепче сжала шершавую ладонь отца. По ее виду можно было понять, что живется ей не сладко, она хорошо помнит ласки отца и очень счастлива встречей.

Дочь повела Сысоя к скалистому морскому берегу, на краю алеутского селения. В их лица пахнул дневной бриз со свежим запахом моря и водорослей.

– Я люблю сидеть здесь! – Дочь указала на чурку секвои.

Внизу накат прибоя шумно бился о скалы, рассыпаясь брызгами. Солнце было в зените. Оба сели, глядя в морскую вдаль. На рейде против крепости покачивал мачтами бриг. От него к бухте и обратно сновали байдары, вывозя из Росса муку и солонину, завозя обратным ходом товары из Охотска.

– Значит, ты не стала индеанкой, если живешь при крепости, – улыбаясь в бороду, пробормотал Сысой. – Может быть, якут получает на тебя паек…

– Не получает! – замотала головой дочь.

– Тогда ты не записана креолкой?! – Веселей взглянул на дочь: – Мать – с детьми, для её нового мужа ты – обуза, значит, можешь жить со мной?

– Буду жить с тобой! – Дочь со слезами обвила руками шею отца. – Не бросай меня больше!

Сысой обнял ее, сам прослезившись, и будущая жизнь показалась ему не такой уж безрадостной, каковой представлялась последние годы. Старший сын вырос с богоданным дедом, и всю совместную жизнь между ним и отцом было отчуждение. Холодок растаял лишь при прощании в Охотске, а прощались они навсегда. Второй сын-креол почитал за родных Ульяну и Василия. И только эта малышка, от самого рождения прикипевшая к душе, была самой близкой и дорогой из всего, что осталось от прежней несуразной жизни, каковой она теперь представлялась сторовояжному промышленному.

– А хорошо мы жили на Ферлонах, среди камней?! – Крепче прижал к себе дочь.

– Хорошо! – с улыбкой ответила она и глубоко прерывисто вздохнула, переборов слезы.

– Скорей всего меня опять туда отправят. Пойдешь со мной?

– Пойду! – не задумываясь, ответила дочь. И Сысой снова, с чувством вины, подумал, что жилось ей без него, скорей всего, трудно, хоть он и оставил ее богачкой по индейским понятиям. О её матери-индеанке он никогда не тосковал, хотя на камнях они жили хорошо.

– Не бери себе жену, – тихонько попросила дочь, сдерживая слезы, – я буду варить еду, стирать. Я все могу.

– Не возьму! – ласково пообещал ей Сысой, подавив в горле спазм вины, и подумал: «Старый стал, чувственный, слезливый». – Надо бы тебя приодеть да помыть, – потер пальцем ее грязную шею.

Посидев на берегу, они отправились в крепость, в колониальный запасной магазин. Дочка по-прежнему держалась двумя ручонками за его ладонь, будто боялась, что отец снова оставит её. На удачу, магазин был открыт. Радуясь концу плаванья, прибывшие из Охотска плотники, покупали ром и шумно удивлялись его дешевизне. Увидев Сысоя, загалдели, зазывая разделить веселье. Дочь испуганно сжала ладонь отца, и он понял, что её отчим с матерью попивают.

– На суше не пью! – Отказался от приглашения. – Дочку вот нашел! – Кивнул на виснущую на его руке девочку, и стал выбирать ей платье, но были только давно присланные из Охотска, негодные для здешней жизни. Пока Сысой, ворчал, перебирая готовые платья, прикидывая, как их окоротить, нашить рукава или зашить вырезы, приказчик похлопал по штуке байки, завезенной американцами.

– Бери, коли богат! Моя жена за полчаса обошьет девчонку.

Сысой расплатился за ткань и наказал:

– Пусть принесет в баню!

– Первым делом в баню! – Весело зашумели прибывшие на бриге. – Мы уже наказали, чтобы истопили!

– Париться любишь? – ласково спросил дочку.

Она скривила личико и пожала плечиками в мешке.

– Тогда помою, а после сам попарюсь. Больше месяца только обмывался морской водой.

Баня под яром, на берегу речки, дымила кирпичной трубой. Дым закручивался веретеном и стелился по земле к скорым дождям. В деревне мивоков ровесницы дочери не носили одежды. В крепости и посаде даже малые дети были приодеты. В индейской слободе одеваться не любили, но обнаженных детей не отпускали от жилья и сами, только в домах и ранчерии ходили в набедренных повязках. Едва отец с дочерью подошли к бане из двери высунулся креол в кожаном фартуке с испачканным сажей лицом.

– Мало пару! С полчаса надо потопить!

– Вода теплая? – спросил Сысой.

– Вода хороша! – закивал банщик.

– Тогда помою дочку!

Девочка без стеснения скинула с себя мешок, и Сысой бросил его к печке, чтобы сожгли, разделся, повел дочь в пустую мыльню, посадил в ушат, натер щелоком и сваренным мылом, отмыл, облил теплой водой. Разомлевшую от тепла, посадил её на лавку, выбрал веник, хотел закрыться в парной, но девочка юркнула следом за ним, сжалась в комочек. Жалея её, Сысой лишь слегка попарился, помылся, накинул на дочку свою чистую рубаху и вышел на воздух полуодетым. Толпой подходили пьяные новоприбывшие служащие. За ними пришла жена приказчика со строгим лицом, с перекинутым через плечо лоскутом, оказавшимся сарафаном: тем же мешком, только из байки. Сысой посмеялся, тряхнув мокрой бородой, помог дочке одеться, отступил на шаг, любуясь. Портниха подвязала девочку опояской, показывая, что довольна своей работой. Сысой одобрительно кивнул, надел рубаху, посадил дочку на колени, стал расчесывать гребнем и заплетать ей волосы, как когда-то делал это на островах.

Вернувшись в магазин, он заказал жене приказчика сшить дочке рубаху с воротом и рукавами, бывшей женке-индеанке купил платок китайского шелка, её мужу – рубаху, сверх всего – штоф рома.

– Ну, Чугунок, пора навестить мать и отчима, да ладом и миром договориться, чтобы ты жила со мной.

Лицо девочки напряглось, глаза испуганно забегали.

– Не бойся, я тебя никому не отдам, но, чтобы жалоб и обид не было, надо все сделать по-людски.

Дочь привела его в островерхую юрту, построенную на якутский лад из жердей, обложенных дерном. Вдоль её наклонных стен тянулись нары, вместо очага из местного кирпича был сложен чувал, дым отводился через глинобитную трубу, сажи в жилье не было. Один голый ребенок с гуканьем ползал по нарам, другой бегал вокруг печки. Бывшая жена и ее муж сидели за столом, приделанным к наклонной стенке. Сысой вошел, держа принаряженную дочку за руку, пошарил глазами по восточной стене, перекрестился и поклонился на образок.

– Здорово живем! – поприветствовал напряженно молчавших хозяев.

Бывшая женка слегка смутилась. Она была обнажена до пояса, ноги и бедра, на якутский манер, покрывали замшевые штаны. Её новый муж глядел на Сысоя вопросительно, строго и хмуро, одна бровь на широком лице опустилась на щеку, другая изогнулась колесом, под короткий ежик волос. Сысой выложил перед ним рубаху. Он взглянул на нее в один глаз и брови его сравнялись. Сысой одарил жену – лицо хозяина стало еще приветливей. Когда он выставил штоф женка и хозяин заметно повеселели.

Они выпили во славу Божью и с первой волной хмеля в голове, якут сдержанно пожаловался на Компанию, дескать, работаешь-работаешь, а долгов все больше и больше. Сысой уловил подходящее миг для просьбы и без труда договорился, что дочь будет жить с ним. Он оглянулся, выискивая ее взглядом. Она сидела за чувалом с испуганным лицом. Мать по-индейски окликнула её, чтобы присмотрела за братом, ползущим по краю нар. Девочка резко дернулась, кинулась к нему. Сысой встал, пожелал дому благополучия, взял дочку за руку и вышел, оставив на столе едва початый штоф.

Дочка за дверью счастливо ткнулась лицом в его бок.

– Я думала – напьетесь допьяна, будете драться.

– Я давно не пью допьяна, – успокоил ее Сысой. – Старый уже!

Был прохладный калифорнийский вечер, быстро темнело. Прожитый день казался непомерно долгим, Сысой начал зевать, а надо было еще поговорить с правителем. Он спросил его у скучавшего воротника, сидевшего на лавке при раскрытых воротах форта. Сторож вскинул на Сысоя насмешливые глаза и рассмеялся:

– Пётра Степаныч спит! Это его жена до полуночи бренчит на фортепьянах!

Из раскрытого окна дома правителя доносилась музыка. Под окном три нарядные девочки и мальчик танцевали польку. Дочь, смеясь, потянула отца за руку в их сторону. Скучавший воротник спросил Сысоя, кто он, кивнул и со смехом продолжил:

– Мы тут морокуем, с чего бы у них родились четверо детей, если жена бодрствует до полуночи и спит до полудня, а муж ложится на закате и поднимается после полуночи?.. Может, кто помогает?

Сысой не поддержал смешливый разговор: дочь тянула его к окнам дома правителя. Увидев их, дети перестали танцевать, с удивлением уставились на бородача и девочку в платьице. А музыка продолжала литься из распахнутого окна.

– Мои друзья! – вскинула чернявую головку дочь. – Я с ними играю.

Дети правителя бросились к ней, предлагая танцевать вместе с ними. Сысой чувствовал, что дочери очень этого хочется, но она только крепче сжала его ладонь, прильнула к бедру и помотала головой, отказываясь от игры.

Они пришли в казарму. Чемодан лежал на том же месте, где был оставлен. Сысой вытряхнул его содержимое на нары, отложил в сторону одеяло и парку, остальной багаж запаковал и положил под голову, расстелил одеяло, укрылся одеждой. Дочь прижалась к нему сбоку. А музыка все звучала. Кто-то из незнакомых служащих тихо рассказывал, что после смены правителя Шелихова правителем Костромитиновым был страшный шторм, поваливший стены крепости, переломавший крылья ветряной мельницы. Сысой переспросил, не путает ли чего рассказчик: такой шторм был после смены Шмидта Шелиховым. Но служащий уверил старовояжного, что слышал о буре от надежного человека. Он попытался расспросить Сысоя о предыдущей, но тот, зевая, уклонился от рассказов.

Они с дочкой быстро уснули, несмотря на обычный шум. Сысой часто просыпался в ночи от того, что она нащупывала его рукой, проверяя рядом ли отец. Окончательно он пришел в себя только на рассвете. Чана или Чугунок, как он ее называл, мирно посапывала, намотав край его рубахи на кулачок.

После завтрака надо было встать перед правителем конторы. Новоприборные спутники Сысоя похмельно кашляли, растирали опухшие лица, вчера они хорошо отметили окончание морского похода и прибытие к месту службы. Сысой попросил дочь подождать его в казарме, но и на этот раз, перехватив её испуганный взгляд, махнул рукой и взял с собой.

Правитель Росса Петр Степанович Костромитинов с чисто выбритым лицом и уже запаленный делами прибежал к конторе в мокрых сапогах. Поверх белой шелковой рубахи и жилетки на нем был аккуратно отглаженный сюртук, шея повязана платком. Выглядел купец как статский в среднем чине, смахнул со лба испарину, доброжелательно взглянул на Сысоя, улыбнулся девочке.

– Моя дочь, – пояснил Сысой. – Оставил после прежней службы, да у обоих душа истомилась разлукой.

Правитель с пониманием кивнул: «Знакомы-знакомы, как же! Певунья!» И стал торопливо расхаживать перед прибывшими на бриге, на ходу приступая к делу.

– Уж тебе-то не буду жаловаться, – вскинул глаза на Сысоя. – Думаю, не хуже меня знаешь, как к нам относится Главное правление: мы для них, кроме как прокормить самих себя, ни на что не способны. На Ферлонах у меня шесть алеутов и три индейца. Добыча смехотворная. Наслышан о промысле твоих лет и не доверяю тамошнему передовщику.

– Понимаю! Дело привычное, места знакомы! – Сысой с улыбкой обернулся к дочери, как и предполагал, ему предстояла прежняя служба: – Поживем на Камнях?

– Поживем! – радостно кивнула она.

– Поживем ли? – Со вздохом покачал головой правитель, продолжая вышагивать взад-вперед. – Директора Компании все больше склоняются к упразднению Росса, хотя мексиканцы готовы поделиться с Россией землями Северной Калифорнии ради признания их республики. Но наше правительство боится революций, прокатившихся по Америке. А граждане Соединенных Штатов толпами заселяют берега залива Сан-Франциско и не имеют надобности в неприступной скале Росса… Которую, говорят, ты и нашел! – С насмешкой взглянул на Сысоя.

– Сколько помню себя здесь, – пожал плечами Сысой, ничуть не смущенный известием, – директора только тем и занимались, что вредили… Да, я первым высмотрел это место. Кускову оно понравилось и другим.

– Понимаю! – Правитель рубанул ладонью воздух. – После Ситхи вы заботились о безопасности, а для пашни и скотоводства место весьма неудобное. Что поделаешь? – Развел руками. – Так вот, тебе на выбор – Ферлоны или строительство кирпичного склада на пристани Малого Бодего. Сменишь тамошнего служащего креола, он слишком часто ошибается в счете.

– Приказчик из меня плохой! – Скривился Сысой. – Всю жизнь по промыслам.

– Тогда подбери партовщиков и смени партию на Камнях. Пока послужишь с обычным жалованьем, а позже, если дела поправятся, напишу прошение в Ново-Архангельскую контору.

Сысой кивнул, не уточняя посул про жалованье. С тех пор, как расстался с сыном и у него оставались деньги, полученные в Охотске, он не думал о них, но из сказанного правителем понял, что Хлебников не умолчал о его прежних заслугах.

– Знаю, что сам крестил дочку! Надо бы по полному чину да попа нет! – Кивнул на девочку Костромитинов. – Я бы дал на нее детский пай.

– Можно и по полному чину! – пробормотал Сысой, глядя в сторону. – Он уже думал о том, кого взять на Ферлоны. Из старых, знакомых партовщиков никого не осталось, но их заменили новые, присланные с Кадьяка. Директора и правители все еще надеясь, что промысел калана восстановится, партию держали при крепости и мучили полевыми работами. Партовщики ловили рыбу возле устья речки и в море, промышляли оленей. Среди них были дети знакомых охотников, среди креолов – фамилии знакомых старовояжных стрелков.

Правитель кивком головы показал, что разговор закончен и стал наставлять новоприбывших служащих, стоявших перед ним с печальными лицами. Сысой с дочкой, вцепившейся в его руку, проходил весь день по делам, из кадьяков отобрал шестерых партовщиков с женами и детьми, из креолов взял в помощники молодого парня со смышленым лицом, разве что черноглазого и черноволосого, а так мало чем отличавшегося от русского служащего: даже с синяком под глазом, а взял его лишь потому, что тот сам об этом попросил, назвавшись Емелей, сыном старовояжного стрелка Ивана Урбанова и матери-тлинкитки.

– Так и подумал, что ситхинский колош! – рассмеялся Сысой.

Креол ничуть не обиделся, что назван тлинкитом и добавил о себе:

– Мал-мал говорю не только с колошами, но и со здешними индейцами, – невольно коснулся пальцами синяка под глазом.

– Поговорю с правителем! – Неуверенно пообещал Сысой. – Хотя надежды мало: на три двухлючки два передовщика – многовато.

– Бить птицу, сушить! Я все могу! Воды, дров привезти… Как тебе без помощника?

Сысой поскоблил бороду и вынужден был согласиться, что помощник ему нужен. Костромитинов спросил, что за креол, за которого он просит и согласился, оставив у Сысоя смутное подозрение, что хочет избавиться от Емели.

На другой день едва рассвело, Сысой, креол и шесть партовщиков с женами погрузили на шхуну три двухлючки, большую байдару, припас муки, сахару, чаю и табаку. Чуть припозднившись, к судну подошли новоприсланные контрактники с вещами. При погрузке Сысой, нос к носу столкнулся с капитаном и узнал в нем бывшего связчика креола Алексея Кондакова, с которым когда-то нашел место нынешнего Росса. Через год после их возвращения с Большой реки Лешку выслали на Ситху, с тех пор они не виделись. И вот, бывший приказчик и бывший ученик мореходства с удивлением глазели друг на друга.

– Ты кто и откуда? – Первым пришел в себя Сысой.

– Подпоручик! Учился в Питере. А ты?

– Передовщик! Вернулся с Урупа и Охотска. Иду с партией на Ферлоны.

У Кондакова в давние времена темнел пушок по уголкам губ, теперь там были реденькие, но черные усы с подкрученными кончиками, на щеках темнели бачки. Оправивший от изумленья, он задрал приплюснутый нос:

– Учился и выучился! Служил и выслужил!

На долгий разговор времени не было. Едва загрузили шхуну – зазвонил колокол часовни, свободные от работ матросы, партовщики, Сысой с дочерью и Емелей, крестясь, направились к ней. Путь предстоял не такой уж дальний и знакомый, однако не мешало заручиться поддержкой святых покровителей, заступника моряков и всех странствующих. Молебен читал церковный староста Федор Свиньин. За это время правитель Росса два раза выбегал из часовни по делам, и едва причетник закончил, предложил ему окрестить Чану, кивая на Сысоя с дочкой. Федор, отмахиваясь в две руки, отказался:

– Святых мощей нет… Без литургии и причастия?! Не рукоположен я…

– Ну и времена?! – сварливо проворчал Сысой, оправдываясь перед дочкой. – Раньше, какой-нибудь промышленный трижды окунет в речку, струганный крест на шею наденет и готов христианин.

Правитель конторы развел руками.

– Без того не могу дать пай, – указал глазами на Чану.

Команда шхуны, партовщики с передовщиком и пятеро русских контрактников отправились из часовни на судно. Кадьяки поплясали на палубе. Гребными судами шхуну вывели из бухты. Из крепости послышалась музыка, правитель быстрыми шагами заскакал вверх по широкой тропе-дороге, а шхуна распустила паруса.

Против устья Русской реки, Сысой с обидой указал Алексейке Кондакову на берег.

– Корят, что устроили крепость не здесь, а на горе. Тебя и Кускова не вспоминают, все на меня валят.

– Ты был приказчиком, Кусков уволился. А я причем? Служил у вас на посылках, – с важностью и усмешкой на губах оправдался креол. Кончики его усов подрагивали. – Зато теперь имею благородный чин… – Недосказанное: кто, мол, ты и кто теперь я, можно было понять по его виду.

Сысой тоже усмехнулся, мотнул бородой и отошел в сторону.

Знакомым путем, вдоль берега судно вошло в залив Малого Бодего, названный Барановым заливом никогда не бывавшего здесь благодетеля Компании графа Румянцева. Пустынный берег одного из первых мест промыслов в Калифорнии оберегался Россом для стоянок больших судов. Здесь была пристань, сарай для товаров, отправляемых на Ситху, баня, построенная Шмидтом. Сюда часто свозили из крепости муку и солонину, сюда же переносили кирпичный завод из Росса, потому что удобней отправлять кирпичи в Ново-Архангельск, хотя глина возле крепости была лучше. При пристани служил креол, и жили особняком несколько индейских семей. К фактории жалась поредевшая деревня мивоков, которые считали себя русскими подданными. Здесь было спокойней, чем при крепости, пока не приходили, отстаивались, грузились и разгружались компанейские суда. Но, когда они приходили, всем здешним людям хватало суеты, толкотни и начальственной дурости.

Сысой, глядя вслед высаженным контрактникам, с которыми прибыл из Охотска, добром вспомнил Уруп, где спокойно строили и удачно промышляли, наверное, потому, что был ясный наказ и за спиной не стоял дурень, которым помыкали вышестоящие дураки, как представлялась промышленным людям компанейская иерархия. Глядя на знакомый берег за бортом шхуны, он подумал вдруг, что судьба все же милостива к нему. С тех пор, как Росс оставил Кусков, принимавший на себя всю эту дурь, Сысой жил в отдалении и теперь опять, как Герман на свой Еловый Валаам, возвращался на знакомые острова. Чана тоже пристально разглядывала сушу. Там была не чужая ей деревня со многими знакомыми людьми.

Кондаков поставил вахтенного возле якорного троса и кивком головы позвал Сысоя за собой. Они вошли в капитанскую каюту. Шкипер сел, вынул из шкапчика штоф рома, выставил на столик две чарки для долгого разговора. Бывший штурманский ученик сильно переменился, пообтесался в Питере, стал похож на других младших офицеров, присылаемых на Ситху, «как петушки из одного курятника» – насмешливо поглядывал на него Сысой, но приметил первые седины в кончиках усов.

Лешка сел, забросил ногу на ногу и поднял чарку:

– За встречу! Прежде было не до того.

– Во славу Божью! – Сысой в два глотка опрокинул ром в бороду.

Кондаков отхлебнул, как клюнул, отставил чарку в сторону и заговорил:

– Помнишь, как я пропадал в Счастливой горе? А потом – золото в верховьях Большой реки – Рио-Гранде.

Сысой кивнул и, восчувствовав первую волну хмеля, кинул в рот подсоленный сухарик из гималайского ячменя.

– Так вот, на Ситхе и в Петербурге пытали с пристрастием про то золото и ту пещеру, – креол презрительно усмехнулся и хмыкнул. – И я, дурак, думая, что золото добыть – государю послужить, все им рассказывал. Не знаю, верили мне или нет, но наказали настрого никому о том не говорить, даже взяли подписку будто я врал сдуру и отправили учиться… Понял? – Вскину пристальный черный взгляд. – Никому не нужно здешнее золото. Его боятся. И я понял, буду упорствовать – они бы меня убьют.

– Кто? – поднял брови Сысой.

– Директора! Бездельничают, а жалованье у них ого-го! Живут, сундуки золотом набиты. – Кондаков обидчиво посопел, опрокинул остатки рома в рот и раздраженно стукнул пустой чаркой по столу. – Зачем им новое государево дело?!

– На то и власть, – равнодушно пожал плечами Сысой.

Креол долго всматривался в его глаза, на что-то намекая, что-то выпытывая, потом, с усмешкой, процедил сквозь зубы:

– А мы кто? – и, помолчав, заговорил ровным голосом, принимая прежний облик офицера. – Располнел на нынешнем окладе. Наверное, не пролезу в ту щель, как тогда. Но если нанять пеонов и расширить вход – можно вынести столько золота, сколько душа пожелает.

– Для чего? – без любопытства спросил Сысой. – Шмидт, без тебя, тоже пытался мыть золото. Поставили в вину!

– Правильно мыслишь! – Язвительно усмехнулся креол и придвинулся лицом к его лицу. – В России и колониях ничего кроме каторги с него не получишь, но в Соединенных Штатах золото – богатство и власть. Там им законно владеют все граждане.

– Ну и пропади оно, такое богатство! – Тряхнул бородой Сысой.

Кондаков снова принялся буравить его испытующим взглядом, потом как-то остыл, расслабился, плеснул в чарки рому на четверть. Скрипнула дверь, в проем просунулась головка Чаны:

– Тятька, ты здесь? – пролепетала дочь.

– Да куда же я денусь от тебя, милая?! – ласково улыбнулся Сысой. – Ну! За помин души твоего отца Михайлы! – Влил в бороду ром. – Славный был стрелок. Слыхал, что помер. – Встал, потянувшись к дочери.

– Пятнадцать лет уже… Но на Ситхе еще двое Кондаковых, – раздраженно пробормотал вслед шкипер. – Не переводимся! – Тоже выпил ром одним глотком, встал и нахлобучил шляпу, показывая, что разговор закончен.

Шхуна простояла ночь на якоре, а ранним утром, при ветре с суши, вышла в море и, покачиваясь на волне, двинулась к югу. Ввиду берега с белыми обрывами и песчаным пляжем залива Дрейка, где лет за триста предводитель английских разбойников чистил днище корабля и приводил индейцев в подданство английской королеве, Сысой думал, чья она, эта ничейная земля Нового Альбиона? Пройдя мимо залива, судно повернуло к Ферлоновым камням. Передовщик поднялся на капитанский мостик к Кондакову, громко распоряжавшемуся сменой галсов. Шхуна схватила парусами устойчивый дневной бриз, и вскоре подошла к острову, на котором был стан партии байдарщиков.

Тамошние люди: передовщик и партовщики, без расспросов и обид загрузили на шхуну добытые меха, вяленых птиц, байдарки и байдару. Сысой обошел знакомый остров. Многое переменилось на нем. Не было прежнего многоголосья птиц, рева и запаха морских зверей, за два десятка лет промыслов острова стали пустынными.

– Ну, что? – весело обратился к дочери. – Припоминаешь здешнюю жизнь? Где была наша землянка?

Хотя многое переменилось в лагере, к удивлению Сысоя девочка указала место, где они жили втроем. Жилье перестроили до неузнаваемости, в нем приторно пахло перепревшей кожей и горелым сивучьим жиром, от запаха которого Сысой отвык. Судя по лицу дочери, ей это тоже не нравилось.

– Здесь будем жить или построим новый дом? – спросил.

– Построим! – бодро и весело ответила Чана, будто они собирались провести на островах всю свою жизнь.

– Тогда ставим палатку?!

И они зажили в палатке, сначала втроем с Емелей, затем передовщик, не спеша, стал складывать из камней стены новой полуземлянки и выпроводил креола. Емеля подлатал жилье прежнего передовщика и поселился один. Кадьяки устроились в землянках прежних отшельников и, не спеша, без того азарта, который захватывал их отцов, добывали и потрошили ар, шкурили сивучей и котов. Все имели жен, многие – детей. На их стане было шумно и суетно, хотя по сравнению с прошлыми промыслами дичи добывали мало и уходили за ней все дальше.

Зачастили зимние дожди. В Россе начинались пахота и сев, на островах запасались дождевой водой. Сысой, сложив стены, накрыл землянку той же самой палаткой, сделал чувал с трубой для отвода дыма, они с дочерью разожгли его припасенным плавником, стали сушить одежду и одеяла. Девочка, не смотря на возраст, оказалась хорошей хозяйкой, пекла и варила, так что вскоре обязанности по дому между ней и отцом распределились сами собой. Похолодало, Сысой стал шить ей алеутскую парку из отмятых шкурок птицы. Чана внимательно наблюдала за его работой, вскоре стала шить сама. Затем, в новой парке поверх платья вертелась среди полуобнаженных детей партовщиков, которые покрывались одеждой только в ненастье, по примеру родителей старались быть нечувствительными к холоду и сырости. Сысой видел, что дочери приятно красоваться новой одежкой и любовался ей.

Потом он увидел Чану рядом с Емелей. Оба сидели на камне и о чем-то увлеченно говорили. Дочь в парке болтала босыми ногами с черными пятками и часто хохотала, откидывая голову. Сысою всегда приятно было видеть её веселой, но в лице Емели что-то ему не понравилось. Потом оба соскочили с камня и по очереди стреляли из лука, который Емеля сделал из стланика. Сысой, наблюдая за ними, отмечал про себя, что дочь становится похожей на девушку. И его опять насторожило Емелино лицо, его взгляды.

На другой день, по сложившемуся порядку, передовщик с помощником отправили партовщиков на промысел, креол бросил в байдару лук и фузею, собираясь стрелять птиц. Сысой, пристально наблюдая за ним, подкинул на ладони засапожный нож и предложил:

– А ну, кто с десяти раз точней метнет, тому оставаться на стане!

В свободное время они частенько метали ножи и топоры, отец приохочивал к этому дочь, предполагая, что в её жизни все это может пригодиться. Азартный креол тоже вынул нож из-за голенища, также подкинул его на ладони. Вдвоем они поставили на попа топляк, стали метать засапожники. Между хождениями туда-сюда Сысой завел осторожный разговор:

– Верный глаз, ничего не скажу. Твой отец стрелял отменно… А что не женат до сих пор? С виду годов семнадцать. Поди, маешься безбабьем в твои-то годы? Индианок свободных нет или что?

– Подожду, когда Чанка вырастет! – с обычной колошской дерзостью, граничащей с наглостью, заявил креол и в очередной раз метнул нож.

– Удумал тоже?! – усмехнувшись, проворчал Сысой. – Чанке может только лет через десять придет пора. Ты за это время или усохнешь или истреплешься.

– Отчего через десять-то? – возмутился креол. – Пять много. Здешних девок раньше выдают.

– Ну, уж нет! – блеснул глазами Сысой. – Пока телом не созреет – портить не дам, она у меня одна. – И пригрозил. – Смотри Емеля! Обидишь дочку – убью, не посмотрю, что сын боевого друга.

– Пять, так пять! – лицо креола перекосило знакомой колошской злобой и надменностью. – Отец уже совсем седой был, как я его помню, а мать молодая. Вдруг не состарюсь, так, что стану ей противен. – И взорвался: – На кой хрен пять? С тринадцати лет отдают по закону российскому.

– Пусть отдают, кому своей кровинки не жалко. А я уж как-нибудь прокормлю, – скрипнул зубами Сысой и метнул нож. – Опять тебе промышлять! Но мечешь ты хорошо, ничего не скажу. Зятек?!

Емеля выдернул свой нож из плавника, сунул за голяшку, крикнул с приказным гонорком, что опять не понравилось Сысою:

– Чанка! Гуся пожарь на сковороде. Только не на сивучьем жиру, на птичьем! – Столкнул на воду байдару, прыгнул в нее и все с тем же перекошенным лицом и налег на весло.

Сысой, как передовщик, часто отлучался с острова по делам, бывало, пропадал на пару дней, посещая другие камни или выезжая за плавником, при этом старался брать с собой Емелю. Чана уже не цеплялась за отца, боясь потерять, с младенчества знакомая жизнь на острове успокоила ее. Она и спала уже отдельно под своим одеялом, лишь иногда забиралась к отцу под бок, жалуясь, что приснилось что-то страшное. Сысой прижимал к груди ее худенькое тельце и засыпал светлым, умиротворенным сном.

Как и обещал правитель, из Росса пришла шхуна за шкурами, мясом, жиром и птицей. Все тот же креол Кондаков привез паевую муку и другие продукты. Сысой на большой байдаре переправился на судно, принял в капитанской каюте чарку рома и стал выспрашивать шкипера о новостях. Креол был одет в военный мундир и с важностью поглядывал на старовояжного передовщика.

– Из хороших новостей та, что в Росс прислали царский указ селить в Кенаях, на Афогнаке, Карлуке и других удобных местах креолов и старых, увечных, многодетных промышленных, отслуживших в колониях не меньше пятнадцати лет.

– Наконец-то! – Перекрестился Сысой. – А в Калифорнии?

– Про здешние места в указе ничего не сказано.

– Ладно! – Не стал вдаваться в расспросы Сысой. – А из плохих что?

– Из плохих?! – Прищурил один глаз Кондаков. – Отношения с индейцами ухудшились. Мексика дала им волю бездельничать: не охотиться, а красть и убивать наш скот. Испанцы за воровство расстреливают, мы высылаем на Ситху в вечные каюры. Наверное, этого мало, чтобы напугать.

Сысой покряхтел, посопел, покачал головой, раздумывая, чем эта новость опасна для него на островах.

– Раньше тоже крали, но не убивали попусту. Наверное, неспроста это? – глядя на сединки в усах креола, спросил сам себя.

– Наш алеут зарубил индейцев: мужа и жену. Они мстят, хотя алеута при всех наказали и отправили в каюры… А с мексиканцами дружба, с калифорнийцами тоже. – Продолжал рассуждать Кондаков с важным видом. – Компания хочет сдать англичанам колониальное побережье за снабжение провизией, американцы очень недовольны, предлагают нам поделить земли Северной Калифорнии между собой.

– А наши что? – Вскинул заинтересованный взгляд Сысой.

– Не знаю! – признался Кондаков.

В другой раз шхуна из Росса пришла весной, при безоблачном небе и ясном солнце. Кадьяки и Емеля не бездельничали, старались оправдать жалованье, не голодали, но по сравнению с прежними промыслами добыча на островах была совсем мала. Сдавая шкуры, жир и вяленную птицу, на удивленный взгляд комиссионера Сысой смущенно развел руками:

– Все, что Бог дал!

В его большую байдару загрузили муку и паевые продукты. Со смутным чувством вины он стал выгребать к острову. Из каменной полуземлянки пахнуло свежим хлебом. Дочь пекла его из остатков муки прошлого завоза. Последние полмесяца, несмотря на Великий пост, они вынуждены были скверниться мясом, чтобы поститься хотя бы по средам и пятницам.

В другой раз, уже летом, против острова встал бриг «Уруп» под компанейским флагом, с него спустили шлюпку и в три пары весел стали подгребать к стану. Вблизи Сысой узнал правителя конторы Петра Степановича Костромитинова, подпоручика Алексея Кондакова. Между ними сидел морской офицер с бачками и усиками в мундире с эполетами старших чинов. По тому, с каким почтением Костромитинов и Кондаков разговаривали с ним, Сысой понял, что это большой начальник и не ошибся. На его остров прибыл главный правитель Российских колоний в Америке Фердинанд Петрович Врангель. Ни о чем не спрашивая сопровождавших его людей, он походил по острову, заглянул в жилища партовщиков и передовщика.

– А ты кто такая? – ласково спросил Чану.

– Тятькина дочка! – без смущения ответила та.

Кажется, только после этого главный правитель с любопытством взглянул на Сысоя и стал задавать ему вопросы.

– Откуда быть зверю? – хмуро отвечал передовщик, при настороженно молчавших и, как ему казалось, вытянувшихся в струнку, Костромитинове и Кондакове. – Тридцать лет били без счета и котов, и сивучей, и гусей.

Врангель с пониманием кивнул, снял шляпу, протер блестящую лысину шелковым платком, поговорил с Емелей и направился к ожидавшей его шлюпке. Сысой, улучив миг, тихо спросил Кондакова:

– Ты уже на бриге капитанишь?

– Сопровождаю в Сан-Франциско, – осторожно, но с важностью ответил подпоручик, метнув взгляд в спину главного правителя. – А после, сухим путем поедем к правительству Мексики. – Сказав так, он быстрыми шагами поспешил в шлюпку, которую гребцы-матросы удерживали на колышущейся волне прилива.

Бриг вернулся через неделю. Шлюпка снова подошла к острову, в ней, кроме гребцов, был только Костромитинов.

– Собирайте пожитки, грузите добычу и все вещи, – приказал, не высаживаясь на остров. – Фердинанд Петрович приказал закрыть промыслы до лучших времен.

С дочерью и партовщиками Сысой вернулся в Росс, в суету острожной жизни, от которой отвык. На причале, перед расставанием, его помощник креол как-то странно сопел с напряженным лицом, бестолково топтался, бросал на Чану и Сысоя туманные взгляды. Потом, решившись на что-то, подступился к передовщику, спросил сердитым и решительным голосом:

– Когда Чанка вырастет, отдашь за меня?

Вопрос рассмешил Сысоя. Он с улыбкой окинул взглядом дочь и не увидел в ее лице ни смущения, ни печали расставания с приятелем, с которым она на Камнях дольше всех общалась.

– Это уж, как она решит! – ответил, смеясь. – В таком деле я ей не приказчик.

На том они простились. Емеля с оскорбленным лицом ушел в посад, Сысой с дочкой – в крепость. За острогом бойко стучали топоры, рядом с часовней плотники строили церковь. Руководил ими и сам тесал брёвна Федор Свиньин. Рядом с ним работал дюжий поп с благообразной бородой и рассыпавшимися по плечам русыми волнистыми волосами.

– Федька! – окликнул его Сысой. – Не уж-то дозволили строить церковь? Или сам решился?

Церковный староста, надзиравший за часовней, воткнул топор в венец, приветливо взглянул на старого промышленного. Лицо его было покрыто крупными каплями пота и казалось нездорово серым.

– Отец Иван приказал! – Указал глазами на красивого попа в камилавке. Тот с любопытством взглянул на прибывшего промышленного, державшего за руку девочку-креолку, улыбнулся одними глазами, блеснувшими морской синью. – Будет и у нас святой храм во имя «Святой Троицы».

Сысой скинул шапку, поклонился новому попу, а Костромитинов пояснил:

– Большими трудами добились разрешения Главного правления, а отец Иван прибыл с Ситхи вместе с главным правителем.

– У нас будет служить?

– Перевели с Уналашки в Ново-Архангельский храм! Объезжает отделы Компании, служит литургии на антиминсе. Окрестил бы ты у него дочку по полному чину, а я выпишу на нее пай.

Сысой молча покивал, с любопытством разглядывая нового священника, спросил Чану:

– Хочешь по полному чину?

– Хочу! – уверенно ответила она и крепче сжала руку отца.

Новоархангельский священник, услышав их, обернулся, воткнул топор в колоду, ласково улыбнулся, сверкнув синими глазами, спросил:

– Ты чья, красавица?

– Тятькина! – ничуть не смутившись, ответила девочка.

– А зовут-то как?

– Чу-нгу-аа или Чана!

– Не крещеная, что ли?

– Сам крестил во младенчестве, – ответил за дочь Сысой, а она выпростала поверх ворота платья кедровый крестик. – Как положено, во имя Святой Троицы!

– А что имя такое? – беззвучно рассмеялся священник, не спуская глаз с девочки.

– На другое её мать не соглашалась!

– Послезавтра буду служить литургию, приходите на исповедь, окрещу по полному чину.

Ночью, в духоте, шуме и храпе общежития ворочаясь с боку на бок, Сысой всерьез задумался о крещении дочери и над словами Емели. Девчонке не за горами – тринадцать лет. В этом возрасте иных, созревших, и не совсем, отдают замуж по закону и венчают в церкви. «А Чана – кого там? – думал. – Едва наметились выпуклости на груди, хотя ростом выше сверстниц». Промучившись всю ночь с мыслями, утром спросил дочку:

– Не пойму, с чего вдруг Емеля стал свататься? Сговорились с ним, что ли? Замуж хочешь?

– Нет! – Помотала растрепанной головой дочка и улыбнулась. – Я от тебя ни к кому не пойду! Не знаю, чего это он.

– Вот те раз, – покашливая, стал ворчать Сысой. – «Ни к кому!» От Бога заведено, что девочки, вырастая, уходят к мужьям, рожают детей. На том мир держится.

– А ты как без меня? – спросила дочь, и в её глазах мелькнул тот давний забытый страх первых дней их совместной жизни.

– Я стану жить рядом, – продолжал ворчливо рассуждать Сысой. – Попадется муж добрый – буду радоваться за вас, станет обижать – убью! Ты у меня должна быть счастливой.

Дочь обвила руками его шею, прижалась лбом к груди и тихо рассеялась. На том разговор о замужестве был закончен.

На крещение собралось с десятой ребятишек эскимосов, индейцев, креолов. Все были приодеты по большей части в отцовские кожаные и бязевые рубахи с закатанными рукавами. За детьми в черед на крещение пристроились взрослые индейцы и индеанки, постоянные жители Росса. После литургии священник в ризах белого попа, посмеиваясь, повел всех к речке. Дети стали сбрасывать с себя одежду, он, все так же смешливо, остановил их, в черед окуная прямо в рубахах, и давал имена святых покровителей. Не советуясь с отцом, дал Чане имя Марфы. По лицу дочери Сысой понял, что имя ей понравилось.

В разгаре был сбор урожая. Не смотря на свободу, дарованную индейцам правительством Мексики, на жатву и обмолот в Росс были пригнаны сто шестьдесят работников. Правда, на этот раз, по указу главного правителя Врангеля, их два раза в неделю кормили мясом, после работ устроили общее застолье, всем работавшим выдали по нитке бисера, отличившихся наградили одеялами и рубахами. Судя по виду пеонов, они остались довольны и их отпустили с надеждой, что в другой раз придут сами.

Десятку служащих, надзиравших за работниками и занимавшихся уборочными работами, Костромитинов тоже устроил застолье, хвалил и с беспокойством предупреждал:

– Собрали урожай не хуже прошлогоднего, хотя по всей Калифорнии недороды. Но, этого мало! Промыслов нет, Росс убыточен. Мы запахиваем восемьдесят восемь десятин, иные поля в трех верстах от форта – это очень мало. Компания бросит нас, если не увеличим поля в трое, а то и в четверо. Фердинанд Петрович приказал основать не меньше трех новых селений в устье Русской реки и дальше к югу в других удобных местах.

– Как ни работай – всё в долгах, – пробубнил недовольный хмельной голос, посопев, добавил: – Контракт кончится – вдруг еще и не отпустят?!

Сысой, сидевший со служащими, рассерженно дернул плечами. Недовольный промышленный был прав: большинство из них, даже приказчики были в долгах, как и весь Росс, но душа старовояжного противилась мысли, что форт может быть брошен. Он сдержался и промолчал, вспоминая, что его семья под Тобольском запахивала и запускала под пар около десяти десятин, да еще были покосы. Восемьдесят восемь десятин на две сотни служащих и партовщиков – до смешного мало. Костромитинов вскочил из-за стола, стал укорять недовольных.

– Мой контракт закончился два года назад, продлять его я не хочу, но служу ради общего дела. И замену мне прислали, – кивнул на сидевшего рядом с ним камчатского гражданина Черных.

Егор Лаврентьевич Черных прибыл в колонии вместе с Врангелем. Здешним служащим было известно, что он получил образование агронома в Москве, собирал на Камчатке хорошие урожаи и был приглашен в Росс на перемену Костромитинову, давно просившему отставки. Егор прославился с первых дней службы тем, что сделал деревянную молотилку по образу железной. Теперь он предлагал купить у миссионеров мулов, которые заменили бы лошадей при молотьбе, поскольку они выносливей и сильней, запальчиво убеждал служащих, занимавшихся сельским хозяйством, пахать на быках, что удобней на горных склонах и сеять гималайский ячмень там, где плохо родится пшеница. Непоседливый и шумный, под стать Костромитинову, он быстро вошел в дела и несчастья Росса, но скоро понял, что должность правителя конторы ему не по плечу и стал всего лишь надежным помощником Костромитинова в делах возлюбленного им сельского хозяйства. А они в Россе становились главным делом.

В крепости было известно, что Врангель побывал в долине Русской реки Шабакай, задумал расширить селение и даже перенести Росс в глубь материка. Правитель учредил льготы служащим в частном землепользовании и скотоводстве, чему всеми силами противились директора Компании. Теперь россовцы получили возможность без вмешательства приказчиков держать скотину, возделывать свои огороды и сады, как это было при Шмидте, но уже указом главного правителя.

Сысой выспрашивал новости, прислушивался к разговорам и соображал, какой службы просить себе. Из всего возможного самой терпимой ему представлялось строительство новых селений-ранчо. Туда он и надумал проситься у Костромитинова. Правитель выслушал его, равнодушно покивал, дескать, учту, потом спросил мимоходом:

– Плотничать можешь? – И отправил строить баркас, заказанный калифорнийцами.

Работа Сысоя не тяготила, тяготили ночлеги в казарме. Он перекрыл и утеплил сарай, стоявший еще при бывшей верфи, сложил в нем печку из местного кирпича и поселился с дочерью, отгородившись от хранившегося инструмента, смолы и сушившихся досок. Работа и дом были рядом.

Все тот же компанейский бриг привез из Монтерея главного правителя с сопровождавшими его людьми, среди которых был подпоручик Кондаков. Креол чуть не лопался от важности и в другой раз Сысой, не подошел бы к нему, но очень уж не терпелось узнать, о чем главный правитель договорился с мексиканцами. Передовщик-плотник зазвал подпоручика в свой сарай и по старому знакомству стал угощать ромом.

– У них революция за революцией, – вещал Кондаков, задирая приплощеный нос. – Своего первого императора Августина назвали самозванцем и расстреляли. А калифорнийцы не считают себя мексиканцами и сеют смуту отделиться от Мексики. Военный губернатор Калифорнии ищет через нас признания и дружбы с Россией, желает добрососедства. В Мехико нам предлагали расширить колонии на север и восток от Росса на двадцать верст. Фердинанд Петрович написал о том царю и собирается в Петербург, чтобы говорить с ним.

– Значит, нас не сдадут? – настороженно глядя в черные глаза креола, спросил Сысой.

– А уж это как царь решит и Бог даст! Нынешний год еще поживем. – Испытующе побуравив Сысоя пристальным взглядом, Кондаков добавил: – Фердинанд Петрович дал добро дойти до верховий Русской реки, поискать волок в Сан-Хоакин и Рио-Гранде, узнать много ли там калифорнийских и американских ферм. Пойдешь помощником? – Прищурил глаз.

– На кого дочку оставлю? – Равнодушно пожал плечами Сысой и почувствовал, как подпоручик с облегчением вздохнул.

С двумя помощниками, среди которых опять оказался самозваный жених Емеля, Сысой продолжал строить бот и жил уединенно, не интересуясь сплетнями и пересудами, но они доходили до верфи через любопытных креолов. От них Сысой узнал, что Кондаков действительно набирает отряд для похода по Русской реке и вскоре Емеля стал прощаться. Он уходил с Кондаковым и, как это бывало на острове, дочь долго сидела с ним на берегу о чем-то разговаривая. Марфа болтала босыми ногами и часто хохотала.

«Надо купить ей башмаки» – подумал Сысой, прикидывая, сколько денег осталось от тех, что получил в Охотске. Он их давно не считал, а нового жалованья не получал. Здесь, в крепости, дочери старовояжного передовщика не пристало ходить в парке и босиком, как на острове. Приближалась сырая зима, вскоре дочери понадобится обувь, суконное или, хотя бы, новое байковое платье, платок. Креолы здоровьем послабей индейских сородичей, ходить в дожди полуобнаженными им зябко.

Кондаков, опасливо поглядывая на Сысоя, готовился к походу на Большую реку. Он взял в связчики только двух креолов. Они промазали жиром большую байдару, погрузили в нее продукты и ружья, на рассвете ушли из Росса к устью Русской реки, где на пологих берегах, покрытых кустарником, уже шло строительство нового селения, или ранчо, как их здесь называли по-испански.

Не задержался на верфи и сам Сысой. Вскоре к нему прибежал Костромитинов и стал выспрашивать, бывал ли он в ближних миссиях и в устьях рек, падающих в залив Сан-Франциско с севера. Узнав о прошлых походах старовояжного, приказал:

– Ради одного человека посылать бриг накладно, а ты мореход опытный, приготовь байдару, возьми нужных людей, повезешь отца Ивана по миссиям. Да возьми с собой дочку, чтобы толмачила с индейцами.

– Что это наш батюшка решил задружить с еретиками-папистами?

– Зачем-то понадобилось. Я ему не указчик. – Настороженно помолчав, правитель конторы добавил тише: – Побегов давно не было, но ты смотри за новокрестами, мало ли…

Сысой позвал четверых байдарщиков из тех партовщиков, с кем промышлял на Камнях. Они с радостью бросили поденные работы при крепости и стали готовить байдару к походу. Уже на другое утро еще при сумерках рассвета в дверь обустроенного под жилье сарая стал стучать новоархангельский священник.

– Ты чего это, батюшка, такую рань? – зевая и почесываясь, поднялся с постели Сысой. – Кадьяки и те встают позже.

– Путь дальний, времени у меня мало, – с недовольным видом проурчал поп сильным голосом. Марфа высунула растрепанную голову из-под одеяла, часто мигая, с удивлением уставилась на него.

– Поднимайся красавица, благословлю! – повеселел гость.

Одет он был по-дорожному в сапоги, суконные штаны и сатиновую рубаху, поверх которой висел наперстный крест, под рукой алеутская перовая парка, в другой – мешок с одеялом и припасом. Сысой трижды обмахнулся крестным знамением на образок, пошел к ручью умыться. Новокрещеная Марфа протерла глаза и стала раздувать огонь в выстывшей печке. Священник нахмурился, бросил мешок в угол и вернулся в крепость. Вскоре там одиноко застучал топор, затем послышался голос правителя конторы, который тоже поднимался до рассвета. Сысой вернулся в жилуху с мокрой бородой, проворчал, оправдываясь:

– Кадьяки в байдару не сядут пока не увидят восход и не напьются чаю, зря он поднял нас такую рань.

Стрельнул из-за гор первый солнечный луч, потом показался краешек солнца, заиграли в море его отблески: день обещал быть погожим. Поплескавшись в воде и напившись чаю, кадьяки сели за весла, поп Иван тоже потребовал весло. Байдара вышла из россовской губы и направилась вдоль каменистого берега с пенящимися накатами прибоя, священник приглушенно запел густым голосом в такт гребле. Марфа сидела на корме рядом с отцом, глядела на небо, буруны прибоя и улыбалась. Кадьяки, по обычаю, были немногословны, только изредка перебрасывались короткими фразами, прислушиваясь к пению. Священник обернулся к ним и сказал, вдруг, по-алеутски:

– Кадьяки, смелые касатки, не подналечь ли нам на весла, не догнать ли убегающую волну?

Гребцы повеселели, заулыбались, стали доверительней и громче переговариваться.

К вечеру байдара приткнулась к причалу фактории в Малом Бодего. Поп выскочил на сушу первым, потянулся до хруста в костях, положил на темнеющий восток три поклона, помог Марфе выбраться из лодки и на пару с ней быстрыми шагами отправился в деревню мивоков. Дочь обернулась, безбоязненно махнула отцу рукой и вприпрыжку последовала за священником.

Вернулись они затемно, когда кадьяки дремали под байдарой, а Сысой в бане. Марфа нырнула к отцу под одеяло, а поп тихо растворился во тьме. На другой день байдара ушла в Большой Бодего и пристала к берегу. Дальнейший путь к миссии Сан-Рафаэль предстоял по суше. Кадьяки вытянули и перевернули лодку, стали собирать плавник для костра. Передовщик, священник и Марфа налегке отправились в миссию. В прошлом она была разорена восставшими индейцами. По словам правителя конторы падре Хуан восстановил её и сам часто навещал Росс.

На этот раз Сан-Рафаэль не встречала гостей колокольным звоном. Снаружи миссия на косогоре выглядела почти такой же, как помнил ее Сысой, но теперь без былых глубоких поклонов старый пеон распахнул ворота. К россовцам вышел все такой же приветливый, но постаревший падре в обветшавшем балахоне. За много лет сношений с Россом он научился говорить по-русски. Внутри ограды не было прежнего многолюдья. Балаганы, тянувшиеся вдоль стен, были брошены, крыши их обвалились, просторная ранчерия казалась пустовавшей. На глаза Сысою попались несколько женщин с детьми, всюду виделось запустение.

Монах провел гостей в свои покои, усадил за стол, сам отдавал женщинам распоряжения по поводу обеда. На этот раз не было ни солдат, ни музыкантов. Хуан и Иван увлеченно говорили между собой, из их беседы Сысой понял, что после отделения Мексики от Испании, метрополия перестала помогать миссиям, а новое правительство даже ущемляет интересы францисканцев. При Сан-Рафаэль, державшей когда-то в повиновении двести пятьдесят индейцев, ютились, работали и молились только сорок мужчин, по большей части стариков и юнцов.

Две пожилых индеанки без былого внешнего почтения к падре, поставили перед гостями обед из рыбы, вареной пшеницы и красного вина. Падре стал крутить шарманку, увеселяя россовцев. Сиплая мелодия, подражавшая звукам органа, часто срывалась и шипела.

Монах предлагал гостям остаться на ночлег, но отец Иван спешил, а Сысой, помня наставления Костромитинова, не хотел надолго оставлять одних кадьяков-гребцов.

– Так-то! – заявил торжествующим голосом, возвращаясь к байдаре. – Раньше-то думали и спорили, отчего миссионера богатеют, а мы в долгах перед Компанией…

– Бедность – не порок! – думая о своем, возразил священник. – Зато остались истинно верующие и желающие научиться мастерству.

До темноты они успели протянуть байдару по речке до начала знакомого Сысою волока и там решили заночевать. После чая, который гребцы пили долго и в большом количестве, и ужина, отец Иван почитал молитвы на сон грядущий. Все помолились совместно с ним, улеглись под байдарой, а священник растворился во тьме для своих особых молений.

На рассвете он был уже бодр и весел. После молитв и завтрака, не дождавшись восхода, священник принудил отправиться в дальнейший путь. Дюжий поп взвалил на себя всю общую поклажу и весла, быстрыми шагами стал подниматься в гору. Кадьяки подхватили легкую байдару, неспешно зашагали следом за ним и стали отставать, Сысой положил на одно плечо два одеяла, на другое фузею, взял дочь за руку и пошел последним. На привале спросил, присаживаясь рядом со священником:

– Ты, отче, совсем не спишь?

– Мало-мало сплю, – ответил тот. – Мне хватает.

С горы открылся вид на северный рукав залива Сан-Франциско.

– Там пресидио! – указал рукой Сысой. – По гишпански – крепость. А дальше тоже Сан-Франциско, но миссия. Наши корабли часто ходят туда, офицеры гостят у монахов, хвалят их. Матросы сказывают – Сан-Франциско богатая миссия, но по сравнению с Монтереем, Санта-Кларой считается захудалой. При ней и сейчас круглый год живут четыреста пеонов. Отчего-то не разбегаются, хотя Мексика дала им свободу. Может быть, солдаты караулят и расстреливают как прежде, чтобы калифорнийским испанцам не помереть с голоду.

– Не всем нужна свобода бездельничать! – с сердитым лицом оборвал передовщика священник, поднялся и взвалил на себя поклажу.

Путники вышли к морю, помолившись, сели в байдару и стали выгребать к устью большой реки к миссии Сан-Габриэль, основанной незадолго до отделения испанских колоний от метрополии. Управлял ей один монах падре Хосе дэ Алтамира, он часто бывал в Россе с заказами лодок, плугов, выделанных кож. Среди индейцев и русских беглецов-выкрестов миссионеру приходилось выживать на плодородных землях северной Калифорнии без помощи Испании и Мексиканского правительства. В этой миссии не было насилия, а по виду монаха понятно было, что ему и самому приходится работать на земле.

Сысой бывал в этих местах до основания миссии, видел их первозданными, населенными кочевыми индейцами, приветливыми и любопытными, не знавшими голода и других несчастий севера, он был наслышан о Сан-Габриэль от вездесущего Хлебникова и матросов, но не думал, что она так бедна. Церковью здесь был обыкновенный сарай в котором вместо органа стоял старенький клавесин. Падре был священником, музыкантом, управляющим, и певчим, и чтецом.

При миссии стояла ранчерия в виде индейской полуземлянки, крытой корой, небольшой дом падре и два рубленных по-русски – беглецов-выкрестов. Они не пытались скрыться при виде русского попа с богатой русой бородой и старовояжного передовщика, вместе с монахом встретили гостей и хмуро толмачили для них. Женщины поспешно готовили ранний ужин. Отец Иван увлеченно беседовал с падре через русского выкреста, Сысой, сидя с дочерью на колоде возле пятистенка, разглядывал небольшое селение, сад и желтые сжатые поля. Кадьяки-гребцы остались возле привязанного ялика, несколько лет назад сделанного в Россе.

– Чего он пятится? – спросил отец Марфу, кивнув на высокого юнца-индейца в драных штанах, едва висевших на его бедрах. Молодец лет пятнадцати пристально и тупо смотрел на его дочь выпуклыми, немигающими змеиными глазами.

Марфа спросила парня по-мивокски. Он что-то понял, поморщился, но взгляда не отвел и продолжал стоять, раздражая передовщика.

– Эй! – окликнул он мужика русского вида с выстриженной бородой.

Тот обернулся.

– Скажи лупоглазому, нехорошо так долго таращиться на гостей!

Мужик что-то проворковал. Парень шумно выдохнул воздух и вразвалочку пошел к ялику с неубранными веслами.

– Что за гусь? – насмешливо кивнул ему вслед Сысой.

– Новокрест Солано! – ответил выкрест, слегка смутился и скрылся за дверью дома, не приглашая к себе.

Кадьяки, делая вид, что ничего не вызывает их любопытства, ночевали под байдарой, Сысоя с дочкой пригласили в дом. Спал ли отец Иван или всю ночь провел в беседах с падре, этого его спутник так и не понял. Утром попу понадобилась Марфа. Он разговаривал с индейцами через толмачку и что-то записывал в тетрадь. Юнец Солано опять тупо таращился на Марфу с разинутым ртом. После полудня священник распрощался с монахом, выкресты от разговора и прощания с ним уклонились.

– Теперь миссия Сан-Солано! – объявил отец Иван. – Бывал? – спросил Сысоя.

– Нет! – Мотнул он бородой. – Но слышал! Хлебников сказывал, что там – падре мексиканец с такой рожей неудовольствия ко всему, что глядя на него, хочется удавиться. – Прости Господи! – покаянно перекрестился.

– Раз так, идем на Сан-Франциско! – Поп указал на другую сторону залива, где едва виднелся холмистый полуостров с крепостью.

– Прямиком что ли? – С недоумением взглянул на него Сысой.

– А что? Боишься? Наше дело правое, Господь не оставит!

– Может и не оставит, – растягивая слова, пробормотал передовщик, бросил скользящий взгляд на дочь и жестко отрезал: – Напрямик не пойду! Только возле берега к устью залива, а там переправимся на другую сторону.

– Боишься?! – укорил его отец Иван. – Крепкой веры не имеешь. А здешние миссионеры предпринимают путешествия по реке на гребных судах, сделанных в Россе, дабы обращать кочевников в христианство. Молодцы, ничего не скажешь!

– Река не море! – хмуро отговорился Сысой и про себя подумал, что рисковать Марфушкой не будет ни за какие уговоры и уверения.

Синие глаза священника блеснули холодом, он строго взглянул на передовщика, потом на видневшийся полуостров и согласился идти вдоль берега в обратную сторону. С полчаса кадьяки с попом гребли молча, Сысой с дочкой сидел на корме и правил байдарой. Потом отец Иван тряхнул русой бородой, волнами свисавшей на его грудь и запел: « Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою…» Гребцы с интересом прислушивались к пению. Сысой молился мысленно и по молитвам на устье залива показался бриг «Уруп» под компанейским флагом, явно направлявшийся в Сан-Франциско.

Сысой стал подавать знаки. С борта узнали россовцев, сменили галс, приблизившись к шлюпке и сбросили часть парусов. Байдара подошла к бригу, приняла конец. Капитан узнал новоархангельского священника, взял его на борт. Сысой с гребцами некоторое время подождал, оставаясь в байдаре. Кадьяки уже не рвались на палубу плясать в честь встречи и ради угощения. Склонившись с фальшборта отец Иван махнул рукой и отпустил их в Росс. В миссию Сан-Франциско он оправился на бриге.

В Россе русские мастеровые и эскимосы торопливо достраивали церковь под началом Федора Свиньина. С виду церковный староста был совсем плох: тяжело дышал, быстро уставал, часто присаживался отдохнуть. Сысой положил обетное число поклонов на купол, над которым устанавливали крест, отчитался перед правителем конторы за вояж и вернулся в свой устроенный сарай при верфи.

Вскоре из Сан-Франциско вернулся бриг груженый пшеницей и солью, встал на рейде при неблагоприятном ветре, спустил с борта шлюпку. На ней вернулся в крепость новоархангельский священник.

– Не успели батюшка, – кланяясь и с извинениями кивая на церковь, оправдывался Свиньин. – С рассвета до темени работали. Недельку бы еще.

Прося благословения, высадившегося на сушу священника окружили служащие и партовщики

– Бриг ждать не будет! – густым голосом сказал поп и объявил: – Завтра освятим храм. Доделаете позже!

Бриг, поболтавшись на волнах, снялся с якоря и ушел в Малый Бодего. В Россе торопливо готовили для отправки на Ситху солонину, овощи и фрукты. Народ был занят неотложными делами оттого освящение сырой, нерасписанной церкви прошло без должного торжества. Немногим собравшимся, в том числе лютеранам-финнам, церковный староста раздал восковые свечи, которых было завезено с Ситхи три пуда и, облачившись, дьячил при отце Иване.

Сысой с дочерью стоял в первом ряду, думал, как трудно все дается на этой благодатной земле, как противилось правление Компании строительству церкви, даже часовня была срублена при Шелихове едва ли не самовольно. И все-таки россовцы добились своего. Через все препятствия, посылаемые Господом для испытания, вдруг еще оправдает Русская Калифорния надежды первых строителей. Сысой обвел взглядом собравшихся промышленных и креолов, надеясь увидеть кого-нибудь из стариков. Никого не было.

Бриг догрузили в Малом Бодего, затем на россовском рейде. На нем возвращались в Ново-Архангельск главный правитель колониальных владений и новоархангельский священник, объезжавший отдаленные отделы Компании. С ними ушли двое русских промышленных, выслуживших контракт. Один из них с тремя детьми, прижитыми от кадьячки, и с большим долгом перед Компанией. Сысой недорого купил у него избушку в русском посаде и продолжал с помощниками делать бот. Марфа с радостью и весельем хозяйки принялась наводить в жилье порядок.

Настала зима с частыми дождями. Возле крепости и в двух заложенных ранчо, названные именами Хлебникова и Костромитинова, строили дома и ранчерии, пахали поля, сеяли пшеницу и ячмень. Словно исполнив своё главное предназначение – строительство церкви, тихо предал Господу душу ее строитель церковный староста Федор Свиньин.

Прошло два месяца, Кондаков с креолами не возвращался, что вызывало беспокойство Костромитинова. Он два раза навещал Сысоя, спрашивал, что могло случиться с людьми, которых тот знал, в местах, где когда-то бывал. Правитель конторы уже подумывал о поисках пропавших надежными служащими под началом Сысоя, чего старовояжному очень не хотелось, но, скорей всего, пришлось бы исполнять. К счастью, в форт явился креол Емеля. Он был худ, бос и потрепан, от былой колошской заносчивости в его лице не было следа. Креол рассказал, что сплавился по реке на плоту, а до волока добирался пешком.

На расспросы главного правителя и приказчиков Емеля отвечал, устало, неохотно и без обычной дерзости, прикидываясь глупей, чем его знал Сысой, что они с Кондаковым дошли до Счастливой горы. А почему шли к ней, он того не понял: так приказывал подпоручик. По пути Кондаков нанял двух белых американцев и двух индейских пеонов, купил кирки и лопаты, чтобы копать в горе яму. Возле горы они устроили лагерь, Кондаков пошел на разведку и пропал. Ждали его с неделю. Американцы стали требовать с Емели и другого креола обещанные деньги. Денег у них не было, тогда рабочие отобрали ружья, кирки, лопаты, одеяла и уплыли по реке к капитану Суттеру, который строит крепость «Новая Гельвеция». Спутник Емели по походу, отправился с ними.

– Что об этом думаешь? – спросил Сысоя Костромитинов, когда был закончен сыск.

– Думаю, что Лешка сильно растолстел на офицерском жалованье, – старовояжный передовщик усмехнулся в седые усы и пояснил. – В прошлые годы Кондаков уже пропадал в тех местах. Потом явился и сказал, что нашел щель в горе, по которой полез внутрь. Говорил, будто видел там всякие страхи: золотые гробы с покойниками или золотыми истуканами. Если не врал, думаю, что нашел ту самую щель, опять полез и застрял. Раз неделю ждали, значит там и помер.

– Опять золото?! – с неприязнью просипел правитель. – Будь оно не ладно. В Главном правлении слышать о нем не хотят.

Петр Степанович Костромитинов давно уже устал от своей должности, но его несостоявшийся заместитель Егор Черных, которого привез с собой главный правитель Фердинанд Петрович Врангель, строил ранчо на равнине южней Малого Бодего и был так увлечен работой, что к другим делам оставался равнодушен.

Прошла калифорнийская зима, затем весна. Возле форта и на распаханных полях новых селений заколосился хороший урожай. Помня прошлогодние нововведения Врангеля, в Росс добровольно явились две сотни индейцев. Их заняли работами и наградили. Бриг из Ново-Архангельска привез весть о том, что в должности главного правителя, капитана первого ранга Врангеля сменил капитан первого ранга Купреянов. Корабль вернулся на Ситху с россовской пшеницей, фруктами, овощами, солониной и коровьим маслом, с черепицей из секвои и балластом из кирпичей местного производства.

На следующий год посевы были увеличены. По всей Калифорнии случился неурожай, но Росс отправил в Ново-Архангельск пшеницы и продуктов, как и в прошлом урожайном году. Следом за неурожайным годом по Калифорнии стала распространяться эпидемия оспы. Белые люди и креолы иногда заболевали, но не умирали, от этой заразы очень страдали индейские деревни. Сысой был привит еще во времена кадьякского поветрия, он переживал за дочь. На складе крепости была старая вакцина, присланная с Ситхи еще в 1828 году во время поветрия кровавых поносов, которыми переболели алеуты и креолы. Тогда за три недели в Россе умерли 29 человек. Русских служащих болезнь не коснулась, но на всякий случай многие из них были привиты от оспы. Сысой сам сделал прививку дочери старой вакциной. Обученные служащие стали прививать индейских работников.

Вскоре с Ситхи прислали новую вакцину. В крепости прививки делали всем поголовно. Марфа, дважды привитая, ходила по деревням и убеждала жителей довериться русским людям. С ней ходили индейские толмачи и бакеры, постоянно живущие при крепости. Сысой был с ними и вдруг заметил во время всех этих дел, что дочь стала вполне взрослой девушкой. Ее давний поклонник, возмужавший креол, оставался холостым, продолжал ухаживать за ней и оберегать её. Если прежде это настораживало Сысоя, то после походов по деревням он стал намекать дочери, что ей уже можно выйти замуж, а Емеля человек надежный и проверенный. Но Марфа только посмеивалась над рассуждениями и намеками отца.

Индейцы, как водится, виновными в эпидемии считали испанцев и «талакани». Но волна заразы прокатилась по Россу и ближним индейским деревням, жители которых были привиты, умертвив всего лишь одну кадьячку и одну индианку. По сравнению с дальними деревнями, где от оспы гибли до половины жителей, это было так мало, что индейцы стали добровольно приходить в Росс целыми семьями. С толпой испуганных сородичей пришел из миссии возмужавший, крещеный в католичество Солано и опять тупо таращил на Марфу свои немигающие глаза, да так неприлично, что Емеля, хоть и был на полголовы ниже ростом, рассерженно тряхнул пеона, тот смутился и в драку не полез.

Эпидемия ушла на север, продолжая пожинать страшные жертвы.

Наступило другое лето, новый урожай пшеницы обещал быть обильным, но его съела саранча. На сезонные работы к Россу добровольно пришли две с половиной сотни индейцев. Среди них были мужчины и женщины переболевшие оспой в легкой форме: видимо, помогла и старая вакцина. Работы для пеонов не было, но им устроили праздник с застольем и отпустили. Сысой с дочерью работал на Костромитиновском ранчо. После жатвы и молотьбы немногих колков спасенной пшеницы они вернулись на верфь, чтобы продолжить строительство нового бота. Отец и дочь слегка протопили свой домишко для жилого духа и сидели на крыльце, оглядывая окрестности.

– У нас самое красивое место, – весело стрекотала Марфа, – мы живем лучше всех! Никуда не хочу больше ехать.

– Намучилась, бедненькая! – крестясь, пробормотал Сысой. – И оставить тебя было не с кем, разве замуж отдать за Емелю, – опять с усмешкой намекнул на замужество.

– Я бы и не осталась! – насторожилась дочь. – А замуж не хочу. – И призналась, вдруг, взглянув на отца смущенно и ласково: – Больше всего на свете боюсь потерять тебя.

– Ну, так нельзя, – заворчал Сысой, по-хозяйски оглядывая жилье: хоть и оставили дом прибранным, в глаза бросалось много неотложных дел. – Ты уже большая, а я старый.

– Никакой ты не старый! – капризно вскрикнула Марфа. – Старый – когда ходит с палочкой.

Сысой несколько мгновений удивленно смотрел на дочь, потом понял, что она говорит про молодого Черных, ходившего с тростью и расхохотался, задрав бороду.

Рассмеялась и Марфа, взяла котел, вприпрыжку побежала за водой.

Два дня Сысоя никто не беспокоил. Он получил компанейский пай муки и масла, подмазал глиной осыпавшуюся местами печку, починил крышу, сделал навес над крыльцом. Марфа купила рыбы у партовщиков, подбивала кислое тесто и варила уху. Теплыми вечерами к ним приходил Емеля. Он рубил дубы в шести верстах от форта, где на быках, где на себе таскал их с партовщиками на лесопилку верфи. Теперь втроем они вполне счастливо сидели на крыльце, прислушиваясь к накатам волн на прибрежные скалы. Был субботний вечер, впереди воскресный день, кому для отдыха, кому для молитв. Емеля остался на ночлег, но утром правитель конторы прислал за Сысоем посыльного индейца-мивока. Увидев Марфу, он радостно залопотал с ней. Она, к неудовольствию Емели, весело отвечала на его языке, потом сообщила отцу, зачем тот прибыл.

– Я с тобой! – Завертелась и стала обмывать руки от налипшего теста.

– Ага! – ухмыльнулся Сысой. – Прокиснет квашня, каким хлебом будешь угощать ухажера? – Кивнул на креола. – Да и печка на подходе, зря топили, что ли?

– Никакой он не ухажер! – обиженно надула губы Марфа и метнула на засидевшегося Емелю рассерженный взгляд. Но теста ей было жаль, нагретую каменку тоже не хотелось бросать.

Сысой ушел в крепость с посыльным, оставив дочь с ее поклонником, а когда вернулся, увидел на крыльце все ту же мило беседовавшую парочку.

– Так и не женился до сих пор? – проворчал, пристально поглядывая на Емелю. – Все по Марфушке сохнешь?

Креол чуть покраснел и горделиво вскинул нос, скрывая смущение. Рядом с юной девицей он выглядел матерым мужчиной.

– Ой, смотри, егоза, – Сысой с кряхтением присел рядом с дочерью: – И Емелю оставишь бобылем, и сама в девках засидишься. Добрых женихов-то нет.

– Ага?! – Марфа кольнула отца настороженным взглядом. – Выдашь замуж и бросишь?! – Обхватила Сысоя за шею тонкими руками, прижалась щекой к его бороде, всхлипнула так, что у отца выступили слезы. Он часто замигал, обнял дочь:

– Да как же я тебя брошу, милая? Разве, когда увижу, что живешь счастливо и я тебе больше не нужен.

– Не может такого быть. Ты мне всегда нужен!

– Так уж Господь наш удумал, что отец должен отдать дочь хорошему человеку. Против Емели ничего плохого не скажу, пьяным никогда не видел. Да, ты, поди, совсем не пьешь рому? – Обернулся к напряженно молчавшему гостю, у которого по щекам попыхивали красные пятна.

– Не понимаю удовольствия! – пробурчал он. – Пробовал, как другие. Они веселятся, а я проглочу и валюсь с ног. Потом целый день ни есть, ни работать – все болит.

– Знать, не дал тебе Господь радости пития. Зато – работящий. Вдруг станешь хорошим хозяином.

– Ну, что, пойдешь? – смешливо потормошил дочку.

– А как? – отстраняясь от отца, серьезно спросила она.

– Про то и речь! – веселей заговорил Сысой. – Ситхинский Поп Иван прибыл на бриге «Ситха», тот, что был у нас три года назад, привез полную байдару свечей, образов, медных крестиков. Сегодня будет служить вечерю. К нему уже сбегаются с просьбами о крещении, венчании, отпевании. С Иваном прибыл дьяк-креол Яшка Нецветов. Я с его отцом, тобольским земляком Егоркой, прибыл в колонии на «Фениксе». Набожный был – куды девать! Постился как монах, всенощные с ними выстаивал… Говорят, помер прошлый год на Юконе. А Яшка – в него. «Ситха» как пришла, так и уйдет с попом и дьяком. А без них какое венчание? Придется жить в блуде перед Господом. Так что думай милая! И про свадьбу оба думайте: кого звать, чтобы не завидовали.

– Никого не надо звать! – Взволнованно подскочил Емеля, понимая, что дело идет к согласию. – У меня нет родни, да и друзей кроме тебя. Попьем чаю и ладно. Вместо свадьбы корову купим…

– Хозяин! – одобрительно кивнул Сысой. – А меня новый правитель грозится отправить на Шабакайское ранчо приказчиком. Там уже срубили просторный дом, ранчерию, а здесь кого? – мотнул бородой на дверь.

Емеля от прилива чувств запритопывал, закрутился возле крыльца как пес, не смея обнять невесту при отце, обхватил за плечи сидевшего Сысоя:

– Все сделаю, чтобы Марфушка была счастливой.

– А то, как же? Станешь забижать – поколочу, а то и убью. Дочь у меня одна. Смотри Емеля!

– Согласный-согласный! – Пританцовывал креол, смущенно поглядывая на юную невесту. – Ты-то согласна, а то мы тут с дядькой сговариваемся, а ты помалкиваешь.

– Если тятька говорит, что надо и не бросит… Я послушная!

– И то хорошо… Не думал с утра, что день обернется счастьем…

Одно за другим все сложилось само собой будто по воле Божьей. Прибывший в Росс дородный поп каждый день крестил и венчал по нескольку пар разом. Узнал повзрослевшую Марфу, вспомнил прошлый вояж по миссиям. Яшка-креол дьячил, его набожная жена-тлинкитка пела на клиросе. После венчания молодые недолго посидели в беседке против дома правителя. Костромитинов, расщедрившись, подарил Емеле с Марфой корову на выбор из Шабакайского ранчо. В Сысоевом доме Нецветовы с молодыми попили чаю и ушли, а Сысой, в одиночку, выпил полштофа рома, тихонько попел, прослезился, не зная чего ради, и уснул на лавке.

Проснулся он утром с больной головой и пересохшим горлом. На полатях возились и приглушенно смеялись молодожены. Сысой громко зевнул, поднялся, напился воды из бочки:

– Не забижал? – спросил громко.

– Нет! – смешливо ответила Марфа. – Тебе чай заварить?

– Милуйтесь на здоровье, сам заварю! – Сысой прокашлялся и вышел за дверь.

Из-за Берегового хребта, уже облитого багрянцем, прорывались первые лучи солнца. Старовояжный трижды перекрестился на восход и решил первым делом сходить на кладбище, проведать могилы Ульяны и Васьки.

К полудню к его дому опять прибежал посыльный индеец-мивок: правитель конторы звал для важного дела.

– Ты мужик бывалый! – встретил его в крепости. – Надо опять провезти по миссиям отца Ивана, – заговорил, едва увидел подходившего к нему старовояжного. – Хорошо бы с дочкой-толмачкой, да неприлично отрывать от мужа. Я дал им гульную неделю.

– Неприлично! – угрюмо согласился Сысой, торопливо соображая, как Марфа воспримет его отъезд.

– Кого другого послать нельзя?– спросил с недовольным видом.

– Некого! – устало оправдался правитель. – С алеутами без передовщика отпустить попа не могу, новоприборные служащие даже в Большом Бодего не бывали. Из старых кто не пьян, тот работает за двоих. А на ранчо сейчас спокойная пора. Отправь туда зятя для присмотра за сушкой зерна.

Марфа опечалилась, что отца посылают в вояж, порывалась плыть с ним, как три года назад.

– Ну, вот! Не успела замуж выйти, как хочешь убежать от меня! – пожурил ее Емеля с печальным лицом.

Вдвоем с зятем отцу удалось уговорить дочь помочь мужу перебраться на Шабокайское ранчо. Через неделю Сысой обещал вернуться.

Он выбрал гребцов из кадьяков, вернувшихся с очередных неудачных промыслов. Наказал всем ночевать на верфи, поскольку поп явится на рассвете. Но священник стал готовиться к плаванью с вечера и принес на пристань два тяжелых мешка. Не вспоминая прежнее путешествие, будто не помнил Сысоя, уточнил время выхода, при этом ласково говорил с гребцами на их языке, с передовщиком же был строг и сух.

Байдара вышла из россовской губы при поднявшемся солнце. Ситхинский поп греб наравне с кадьяками, учил их песне на их же языке, чему они были очень рады. Сысою был знаком распев, который подхватывали гребцы, а слова понимал не все.

– «Отче Наш», что ли? – спросил попа.

– Перевел для них! – ответил тот, смеясь. – Не «хлеб наш насущный даждь нам днесь», чего они не понимают, а рыбу каждый день!

– Они хлеба едят вчетверо меньше нас, да и то, в охотку. Рыбу любят, морского бобра больше, и все мажут китовым жиром! – разговорился Сысой. – Вместо хлеба у них и алеутов, наверное, жир. Мы все с хлебом, они все с жиром…

Гребцы закивали, заговорили по-русски:

– Рыба каждый день – тоже хорошо, лучше барана и быка!

Как и прошлый раз, гребцы остались возле байдары в Большом Бодего, священник взвалил на плечо тяжелый мешок, Сысой последовал за ним налегке.

Миссия Сан-Рафаэль обветшала пуще прежнего. На этот раз ворота открыл сам падре и едва не прослезился, радуясь встрече с православным священником. Когда отец Иван достал из мешка подарки: литые и бумажные лики, и вовсе был тронут, когда подарил монаху вал для шарманки, на котором была записана органная музыка, падре вскочил с места, созвал всех остававшихся в миссии индейцев, со слезами умиления стал крутить для них шарманку. Старые и молодые с восхищением слушали музыку. Монах и священник проговорили до утра. Сысой переночевал в сенях.

Утром, после кукурузных лепешек с молоком, двое вернулись к байдаре, знакомым волоком переправились в северный рукав залива Сан-Франциско, выгребли к миссии Сан-Габриэль. По виду здесь ничего не переменилось, только в одной из русских изб жили индейцы, а лицо заматеревшего рослого Солано было покрыто крапом оспинок. Он переболел поветрием в легкой форме. Падре Хосе встретил их радостно и гостеприимно. За обедом жаловался на американцев, которые делают вид, будто приняли католичество и селятся вблизи, заводят фермы, переманивают индейцев. Ушел к ним с семьей один из русских выкрестов, хороший работник.

На этот раз Сысой безбоязненно переправился через залив в миссию Сан-Франциско в десяти верстах от крепости Сан-Франциско. О ситхинском священнике здесь были наслышаны. Когда он извлек из мешков, орган, сделанный им самим, смонтировал и завел вал с духовными песнями, монахи пришли в такой восторг, что жали ему руку, не торгуясь, внесли плату и поставили орган в своей церкви. Ради встречи они накрыли стол с угощениями, оживленно беседовали с русским священником. Сысой тихонько вышел из ворот миссии и расположился среди своих гребцов, пивших чай в безмерном количестве. В их окружении ему было приятней и веселей, чем среди монахов и прислуживавших им пеонов.

Обернуться за неделю, как обещал дочери, он не успел, выслушал её укоры, вытер её слезы. Емеля конопатил просторный дом, заложенный правителем конторы, может быть, для своей семьи. Здесь была построена просторная ранчерия, где можно разместить до двух с половиной сотен временных рабочих, было все, что нужно пашенному человеку для спокойной и сытой жизни. Молодые занимали только горницу. Сысой высмотрел хозяйский угол за печкой, положил соломенный матрас и долго не мог уснуть на новом месте, все думал: дочь устроена, сам еще не такой старый, а будущая жизнь отчего-то кажется долгой и бестолковой. «Может, поискать индианку? – подумал. – Марфушка теперь не должна ревновать?! Или дослужить контракт и вернуться к родове? Как-то там прижился Петруха со своей индианкой и креольчатами?»

Марфа будто подслушала его ночные размышления, утром забралась к отцу под одеяло, как это бывало прежде, прижалась к нему:

– А ты правда, не уедешь?

– Не уеду, пока сама не отпустишь. Вот те крест, – Сысой перекрестил лоб, лежа на соломенном матрасе. – Тебе-то хорошо ли с Емелей?

– Хорошо! – тихонько рассмеялась дочь. – Он ласковый.

– Ну, и слава Богу, иди к нему, а я заварю чай.

– Сама заварю! – выскользнула из-под одеяла дочь, подхватила котел и вышла в сени.

Глава 8

В середине октября бриг «Ситха» ушел в Ново-Архангельск с солониной, фруктами и овощами, хлеба в Россе не было из-за нашествия саранчи. Миссии и калифорнийские ранчо тоже пострадали от насекомых, закупить у них пшеницу не удалось. Нашествие саранчи было предвестием новых бед и новой революции. Сержант Кастро, объявив себя генералом, с американскими трапперами, русскими беглецами и сотней солдат, не считавших себя мексиканцами, поднял флаг республики «Звезды и Медведя», выслал чиновников из Монтерея и Сан-Франциско. Калифорния отсоединилась от Мексики. На разных судах и посуху в форт Росс прибывали противники переворота, просили защиты, которую Костромитинов оказать им не мог. Вскоре сепаратистов разбили, кого-то расстреляли, сержант Кастро, по слухам, скрылся, а в Калифорнии установилась прежняя власть с новыми предводителями, доброжелательными к русскому присутствию.

На полях Росса заколосился новый невиданно богатый урожай. Силами россовцев он был сохранен, с помощью индейцев сжат и обмолочен. Сысой с Емелей устроили пеонам традиционный праздник и отпустили, частью пришедших добровольно, частью пригнанных насильно, поскольку россовцы не могли рисковать урожаем, а Ситха привычно голодала. Вскоре верхом на резвой лошадке на ранчо приехал правитель конторы, с усталым видом осмотрел хозяйство, сушившееся зерно, пасшийся скот, посидел рядом с Сысоем, разглядывая селение-ранчо, и заговорил, издалека намекая на новое дело:

– Половину партовщиков приказано вернуть на Кадьяк. Там свирепствует оспа, а местное население считает прививки очередной русской хитростью, отказывается от вакцинации. У нас из полусотни привитых кадьяков не пострадал никто. Пусть возвращаются и убеждают своих сородичей… – Помолчав, продолжил: – Мне надо отправить с урожаем надежного и грамотного служащего. Собрали девять с половиной тысяч пудов. – Вздохнул: – А ведь когда-то Ситхе хватало на год пяти. – И спросил, пристальней взглянув на Сысоя: – Хочешь навестить Ново-Архангельск?

– Что мне там?

– Понимаю! – Кивнул правитель. – Наш новый «главный» прислал указ и просьбу – директорам Компании надоело оправдываться в притеснениях индейцев, и они хотят объявить Росс убыточным. А нынешний главный правитель и Врангель, который уже в Питере, борются, чтобы Россу быть. Им нужен старый промышленный, хорошо знающий Калифорнию, чтобы поставить его перед ревизором. Из таких у нас только ты.

– Без дочки? – спросил Сысой, и оба рассмеялись. – Не тащить же за собой Емелю и все хозяйство?!

– Тогда, считаю, что договорились! – тверже объявил Костромитинов. – Получи жалованье и собирайся.

Трудно было убедить Марфу отпустить отца по делам Компании. Но теперь она была замужней женщиной и Сысой с Емелей не без труда, но уговорили её. До калифорнийских дождей, знакомым путем компанейский бриг отправился на север с трюмом, набитым россовской пшеницей. Многое переменилось здесь за последние годы. Больше всего Сысоя удивили неукротимые колоши, которые вели себя настороженно, но миролюбиво. Среди островов Ситхинского архипелага бриг ни разу не пытались пограбить, не было ни одного нападения.

Матросы говорили, что Врангель повысил закупочные цены на меха и продукты, строго следил, чтобы русские приказчики вели мену честно. Столкнувшись с англичанами при их монопольной торговле, сметливые до выгод тлинкиты быстро усвоили разницу между ними и русскими факториями. Постоянно воевавшие между собой племена стали просить главного правителя поставить русские редуты на границах родовых владений. К служащим все чаще обращались за непредвзятым судом в межродовых ссорах. Многими трудами компанейских людей удалось убедить аборигенов не убивать рабов при похоронах и закладке нового жилья, а отпускать их на волю. Все шло к долгожданному миру и добрым отношениям, но случилась эпидемия, в которой тлинкиты подозревали белых людей, будто они наслали ее умышленно.

На островах Ситхинского архипелага дымили бездействовавшие прежде вулканы, небо было черным, густые кроны деревьев и лица, подходивших на батах колошей, были в саже, тлинкиты выглядели напуганными и смирившимися. В дыму была и сырая Ситха. Где-то тряслась и колыхалась земля, при безветрии поднимались высокие волны. Шевелился и взрёвывал под землей Юша-змей, уставший терпеть людскую алчность.

Среди островов шквальный порыв ветра сорвал с мачты парус, ворвался в кубрик, смел с голов сидевших шапки, загасил лампаду под образом Нерукотворного Спаса и Сысой подумал, крестясь, что умер кто-то из очень близких людей. Его опасения вскоре подтвердились, до Ситхи дошла весть, что отошел к Господу благочестивый инок Герман. Промышленные, жившие на Афогнаке, передавали, что в день его кончины видели огненный столб над Еловым островом.

Матросы были увлечены рассказами и пересказами недавнего бегства троих служащих Компании: Никиты Караулова, Николая Иванова и креола Ипполиона Солтанова. Первые двое пытались бежать в британские владения еще прошлым летом, но были схвачены и возвращены нанятыми тлинкитами, наказаны розгами и оставлены для работ в порту. Сговорившись с креолом Солтановым, они решились на другой побег: украли лодку у колошей, живших по соседству с Ново-Аархангельском, прихватили двух ситхинских девок и бежали в проливы. Тлинкитам была обещана награда за их поимку, но беглецам удалось скрыться. Два месяца они плутали среди островов архипелага, поросших густым лесом, грабили и крали, убили двух колошей, вырезали две семьи, умертвив одиннадцать человек, увезли еще двух индеанок, вступили в перестрелку с погоней, убили вождя, многих ранили. Караулов был убит. Двое раненных подельников, спасаясь от погони, вернулись в Дионисьевский редут и сдались. К редуту прибыл отряд хайдинцев мстить за смерть вождя, но ситхинцы остановили их. Вскоре к редуту подошел компанейский бриг, начались переговоры о вире за убитых и раненых. Компания заплатила родственникам пострадавших товарами на 1237 рублей, а Иванова с Солтановым, после лечения, отправили в Охотск.

Бриг вошел в Ситхинскую бухту. Дождя не было. По небу неслись низкие облака, но видна была приметная вершина горы Святого Лазаря. Селение под ней заметно расширилось и вышло за стены крепости. Бриг встал на бочки, Сысой с первой шлюпкой высадился на берег и отправился к главному правителю в высокий дом на кекуре. Караульный послал подручного на второй этаж и вскоре пропустил прибывшего комиссионера. Сысой встал перед новым главным правителем колоний.

Иван Антонович Купреянов принял калифорнийца в мундире старшего морского офицера. Он был при богатых пышных усах, какие носили встарь военные чины, моложав, но с изрядной лысиной в обрамлении остатков бывших кудрей и, судя по всему, ничуть ее не стеснялся. Старовояжному передовщику правитель показался веселым, со смешливыми глазами, без надлежащей важности в лице. При нем находился гладко выбритый статский, дворянского вида и выговора, но почему-то с аккуратно подстриженными усиками. Что-то менялось там, на закате: военные зачастую брили усы, когда-то положенные им по реестру, гражданские их отпускали. По виду, компанейского чиновника с небольшим брюшком, выпиравшим из смешного сюртука с обрезанными спереди полами, Сысой принял его за ревизора. Правитель Купреянов стал с жаром расспрашивать комиссионера о Россе и его истории, чиновник внимательно слушал ответы. Будто спохватившись и что-то вспомнив, Купреянов позвонил в колокольчик, что-то приказал появившемуся служке. Тот вернулся с подносом, на котором стояли три серебряных стаканчика размером чуть больше наперстка. Сысой опрокинул один из них на защипавший язык, продолжил осторожный рассказ, вскоре понял, что Купреянов пытается защитить и оправдать Росс, почувствовав поддержку, заговорил откровенней и свободней.

– Я так и думал, – главный правитель стал напирать на невинно улыбавшегося чиновника: – еще в двадцатых годах обозначилась конкуренция частно-индивидуальной и компанейской форм собственности. При Шмидте частным хозяйствам удалось подняться, но в дальнейшем компанейская собственность стремилась поглотить или жестоко ограничить их.

– Частный работник может обеспечить едой себя и семью, не более того, – вежливо возразил чиновник. – А служащий обязан приносить доходы Компании: работать не только на себя… Помилуйте, Иван Антонович, за что же тогда платить жалованье?

Правитель и чиновник сдержано заспорили. Сысой водил глазами с одного на другого, не всегда понимая, о чем идет речь. Оба вдруг уставились на него с вопросом во взглядах. Он не сразу понял с каким. Поморщился, тряхнул бородой.

– Что там! Из полусотни россиян и креолов Росса, с десяток занимались пашней при Шелихове, а пашни было меньше девяноста десятин, сейчас больше полутора сотен, а работают на земле двенадцать служащих. Что они могут без индейцев? А плотники, кожевенники, часовщики, жестянщики, встанут спозаранку, выгонят скотину к вольно нанятому бакеру, вернутся с работ – вспашут землю в самых непригодных местах, бывает, и лопатами на горе, вырастят, сожнут, обмолотят: у них и скотина жирней, и пшеница с ячменем лучше… Их жены и дети работают на огородах.

– Отдай все частнику, – усмехнулся чиновник, – забудут, что служат Компании, а позже и о том, что россияне.

Правитель заерзал в кресле, желая возразить, но, видимо, не хотел делать этого пристаровояжном промышленном. Затевался заумный спор, и они отпустили Сысоя. Вставая с места, он попросил Купреянова:

– Отпусти на Кадьяк с партовщиками? Обратным рейсом вернусь.

– Разумеется! – ответил правитель. – Ты зерно и муку привез, тебе его развозить по отделам и факториям.

Побывав у начальства, исполнив главные поручения, Сысой направился к храму Михаила Архангела, стоявшему на том же месте, но расширенному и перестроенному. Вечерняя служба еще не началась, в храме пахло горелым воском и благовониями. Две креолки с убранными волосами, неспешно протирали иконы. Сысой поискал глазами первую, главную икону Архистратига с «Феникса», трижды поклонился и приложился к ней, затем тихо вышел.

Бриг уже наполовину разгрузили. Сысой пересчитал бочки и мешки с провизией, принял отписки от приказчиков. Капитан, оглядывая посадку судна, потребовал догрузить его камнями для остойчивости. Сысой опять пошел к правителю: по его соображениям легче было перенести бочки с провизией на шхуну, чем шлюпками возить камни с берега. Купреянов, снисходительно и весело посмеявшись, согласился с ним и послал своего приказчика на бриг, приказав, перегрузится на небольшую двухмачтовую шхуну «Святая Елена».

Пока провизию перегружали с борта на борт Сысой ходил по Ново-Архангельску, рассматривал новые строения, вглядывался в лица пожилых служащих – не встретится ли кто из знакомых. На верфи он столкнулся с Банземаном и едва узнал его. Прусак передвигался с помощью костылей, гулко притопывая по настилу деревянными ногами. По виду и одежде он был здесь начальным человеком.

– Христофорушко?! – Раскинул руки Сысой, с удивлением разглядывая бывшего морехода, спутника по давним походам. – Что так переменился? Я думал, ты вернулся в Американские Штаты.

– Отморозил ноги в походе! – Всем телом обернулся к нему Банземан, пристально глядя на старовояжного. – Сысой, что ли? Постарел!

– Как не постареть, столько лет прошло…

– А я на верфи теперь: зачем Штатам безногий. – Банземан взглянул на тусклый медяк солнца, едва просвечивающий сквозь тёмные облака. – После полудня не грех опрокинуть по чарочке. Пойдем ко мне, что ли?! – Громыхая деревяшками и костылями по настилу из плах, направился к пакгаузу. – Как там моя бывшая? Жива еще?

– Дочку от нее замуж выдал, Слава Богу! А живет твоя бывшая с якутом. Родила ему двух сыновей.

– Дети – это хорошо! – ворчливо пробубнил Банземан. – У меня жена – креолка, а детей Бог не дает. – Бывший компанейский мореход, гражданин Соединенных Штатов, в отличие от давних лет, говорил по-русски почти чисто, всего лишь с легкой шепелявинкой.

Они зашли в выгороженную в пакгаузе комнатушку в полторы квадратных сажени, служившую Банземану рабочим кабинетом. Узкие нары на одного были застелены меховым одеялом, возле небольшого стола – два китовых позвонка, заменявших табуретки, над лежаком – образок Николы зимнего в митре.

– Садись! – По-хозяйски пригласил бывший прусак и достал из шкапчика ополовиненный штоф. – Попиваю! – Признался со вздохом. – Что уж теперь?! Здесь и помру, если не прогонят… А ты где? Все там же, в Россе?

– Там! – Кивнул Сысой.

Старики выпили по чарке, поговорили не больше часа и разошлись. Сысой вернулся к храму до начала службы. Певчие еще только раскладывали книги на клиросе и зажигали жировики для освещения. Народу было мало. Сысой поставил свечи. На клиросе запели. За окнами темнело, в храме становилось уютней. После морского похода душа просила исповеди и причастия. Распахнулись ворота алтаря, вышел и поклонился молившимся знакомый поп Иван. Сысой вместе со всеми поклонился ему, думая, что узнан священником. Была субботняя служба. Дождавшись очереди, он подошел к аналою, опустил голову.

– Уф! – фыркнул и сморщился поп, учуяв запах рома. – Почитай-ка молитвы покаянные, завтра придешь на исповедь.

– Так одна чарка, по встрече с другом, в голове ничуть, – стал было оправдываться Сысой.

– Завтра утром! – строже отрезал поп, не показывая, что они знакомы по Калифорнии.

Сысой заказал сорокоусты по скитнику Герману, Александру Баранову, Прохору, Ульяне и по Василию, тихо вышел, не дождавшись конца службы.

К утру провизия была перегружена с брига на шхуну. Зазвонил церковный колокол, призывая в храм свободных от работ людей. Подавив досаду в душе, Сысой с экипажем шхуны отправился в церковь. День был воскресный, народу много. Иван чувственно служил литургию, дьячил знакомый причт Нецветов, бывавший в Россе. Окуривая стены кадилом, кивнул Сысою, как старому знакомому. На исповедь выстроились с десяток матросов, певчие тлинкитки и креолки. Сысой встал последним. Дородный поп внимательно выслушал его, повздыхал в задумчивости и перекрестил, допуская к причастию.

Знакомый по службе в Калифорнии начальник порта отпустил «Елену» на Кадьяк и в фактории его отдела: Кенаи и Афогнак, где были селения стариков, дождавшихся царского указа, дозволяющего оставаться в колониях. Погода и ветры вынудили шхуну пройти мимо Елового острова, накрытого тяжелыми облаками и дымом, войти в залив и разгрузиться в Никольском редуте. Затем часть груза была оставлена на Афогнаке и шхуна взяла курс на Павловскую бухту Кадьяка. Сысой смотрел на горы, очертания берега, все было знакомым, но не радовалась, не волновалась душа, хотя здесь прошли самые яркие годы молодости. Зато вернувшиеся на родину партовщики, при виде Кадьяка, радостно плясали. Среди их жен было несколько калифорнийских индеанок с детьми, решившихся последовать за мужьями.

К шхуне не бросились байдарки местных жителей, как это бывало прежде, на причале не было толпы встречавших, крепость казалась обезлюдевшей. Поветрие оспы не тронуло русских служащих и креолов, но на четверть выкосило местных жителей. Россияне и креолы вели себя осторожно, опасаясь мести туземцев, которые считали их виновными в гибели сородичей. Прибывшие из Калифорнии партовщики должны были убедить родственников, что вины косяков тут нет.

Среди встречавших шхуну Сысой узнал Тимофея Тараканова, служившего здесь приказчиком. Вглядываясь в лицо друга, заметил, что он самый старый среди не многих окружавших его людей. А из тех, с кем довелось встретиться на Ситхе и факториях Кадьякского отдела, не было ни одного, прибывшего сюда на «Фениксе» или раньше, до компанейской монополии.

Шхуна пришвартовалась. Сысой обнял друга, удивленно прошептав ему на ухо:

– Талакани! Неужели мы с тобой самые старые?

– Есть еще! – смешливо и беспечально ответил друг. – Но мало!

На его щеках и подбородке была белая щетина, волосы побелели, но оставались густыми, глубже врезались в кожу морщины, но все так же моложаво поблескивали круглые кошачьи глаза.

Сысой показал ему груз, затем описи. Прибывшие партовщики и русские служащие стали разгружать судно. Сысой остановился на ночлег у Тимофея в добротном посадскомдоме, где хозяйничала его жена-ка дьячка. Старший сын учился в школе, младший родился после возвращения Тимофея на Кадьяк. Крестясь на образа в красном углу, Сысой с удовлетворением подумал: «Знать, дождалась муженька некогда молодая его зазноба». Венчанная кадьячка уже не выглядела молодой, свободно говорила по-русски. Шипела сковорода, хозяйка жарила рыбу, кидала на гостя приветливые взгляды и поигрывала крепким телом.

– Как все переменилось?! – Со вздохом присел за стол Сысой. – Вспомнишь, что было на этом самом месте – не верится.

Тимофей, посмеиваясь, выставлял чарки, разливал, завезенный американцами ром. Говорил он с шепелявинкой и когда улыбался, обнажая десны, видно было, что половины зубов у него нет.

– Как сам-то? Здоров еще? – спросил.

– Слепну, глохну, хромею, а так ничего! – насмешливо отвечал Сысой. – А старики, которых помним, были другими: сединами, может быть старше, а душами моложе. Отчего так?

– Другими! – согласился Тимофей. – Счастливей! Верили в Русский рай, но не дошли, а мы дошли и увидели.

– Места-то благодатные, даже здесь, чего не жить?! Но жизни праведной отчего-то не получилось.

– И правят той страной двенадцать старцев, – С усмешкой вспомнил сказы стариков Тимофей. – Все они так святы, что ходят в рубищах, босиком по снегу, богатства не копят – сыты и слава Богу… Не наши директоры и правители. – Насмешливо хмыкнул. – И народ тамошний живет по старине, которой мы не знали и не видели: ни зависти, ни злобы, ни властолюбия… – Вскинул на Сысоя глаза в паутинке морщин. – Да был ли такой народ на Руси?

– Разве у нас мало святых? – неуверенно возразил Сысой и перекрестился, вспомнив Германа. – Только они не у власти… – Помолчав, вздохнул: – И что же так тошно жить-то стало? От старости, что ли? Раньше голодали, воевали, от ран и скорбута мучились, а было веселей.

– Так я же говорю, потому, что довелось увидеть руины. Хотя, не голодаем, хороший дом, жена. – Бросил взгляд на кадьячку и поторопил ее. – Скоро закусь приготовишь? Ладно, давайте выпьем по-мерикански, без закуси, – подвинул чарку жене, суетившейся возле печки.

Поигрывая телом, она весело смахнула её со стола, отпила, облизнулась, вернулась к шипящей сковороде и обернулась со смехом:

– Если не женат – бери за себя кадьячку! Нынче, после поветрия, много вдов.

– Кругом все дымит, трясется, дикие вымирают деревнями, поди, конец света на пороге… Мы-то свое прожили, молодежь жалко, – кивнул на малолетнего сына Тимофея.

– Федьку, не встретил, где-то на дальних службах, – пожаловался и подумал: «Может и хорошо, что не встретил!»

Жена Тимофея, наконец-то управилась со сковородой и выставила ее на середину стола.

На другой день, ранним утром, Сысой взял в крепости компанейского коня под седлом и отправился за гору в бывшее Сапожниковское хозяйство. Дом был все тем же, каким он видел его в последний раз. Хозяйствовали те же креолы, они узнали старовояжного промышленного, пригласили войти. Сысой привязал коня, подал новым хозяевам узелок с китайским чаем и отправился к могилам. К прежним крестам прибавилось еще два – умерших младенцев. Крестясь и кланяясь, он обошел могилы Филиппа и Феклы, опустился между ними на колени.

– Ну, вот, снова свиделись! – заговорил. – Думал, навсегда покидаю, ан, нет, покойный Герман знал, что вернусь. Спаси его Господи за добрые советы, а то таскался бы с костями по свету! – обратился к жене. – А теперь буду не так далеко. С оказией, вдруг, и другой раз наведаюсь…

Он посидел, подумал, повспоминал, со вздохом встал, поклонился крестам и, не оборачиваясь, пошел к дому. Напившись там чаю с молоком, подкрепившись ухой, сел на коня и в тот же день вернулся к Тимофею.

Груз был принят. Шхуна приготовлена к плаванью. На Ситху отправлялись одни отписки. «Вот ведь, – думал Сысой, в очередной раз прощаясь с Павловской бухтой, оглядывая знакомые склоны гор, – Кадьяк был, есть, и сдавать его никто не собирается. Из Росса же в нынешнем году вывезли больше девяти тысяч пудов хлеба, а он – все ненужный и убыточный».

«Елена» простояла неделю возле Ново-Архангельска. Сысой даже не пытался выяснить, вернулся ли со служб Федька. Если вернулся, должен был знать, что отец здесь. Захотел бы повидаться – нашел. За это время судно до блеска отдраили, один из кубриков перестроили в просторную каюту. Матросов и Сысоя поселили в другой тесный кубрик и шхуна выбрала якорь. За кормой оставались черные тучи, вулканический пепел, разговоры об оспе и страхи конца света.

На борту судна был важный чиновник с семьей, тот самый, который на пару с правителем пытал Сысоя о Россе. Фамилия его была Ротчев. Даже на судне он был в белой рубашке под фраком, сильно смешившим Сысоя, голова покрыта высокой шляпой, похожей на кучерскую, чисто выбритые щеки слегка подрагивали студенистым подкожным жирком. При нем была жена, свой повар и пара крепостных девок дворовой прислуги. Барыня плохо переносила качку и со страдальческим лицом редко показывалась на верхней палубе. Между собой супруги переговаривались гнусаво, не по-русски.

Капитанскую каюту занял главный правитель колоний Иван Антонович Купреянов, а капитан шхуны подселился к штурману-помощнику. Купрянов не вмешивался в их дела по управлению судном и проводил много времени в беседах со статским чиновником. Только возле Тринидада они стали выспрашивать Сысоя про первые вояжи в Калифорнию. От них промышленный узнал, что Александр Гаврилович Ротчев отправился в Росс не столько для ревизии, сколько для того, чтобы сменить правителя конторы Костромитинова, давно просившего замены.

– Значит, будешь править нами? – с удивлением переспросил Сысой. – В таких шляпах и драных кафтанах, – кивнул на фрак, казавшийся ему сюртуком с полами, оборванными спереди до самого пупка, – правителей еще не присылали.

Ротчев искренне расхохотался и объявил вдруг:

– Долго не задержусь! Отправлен, чтобы продать ваш Росс.

– Как продать? Зачем продавать? – с беспокойством стал расспрашивать Сысой.

Чиновник ничуть не рассердился на грубые вопросы старого промышленного и со снисходительной улыбкой пояснил:

– Не мной решено! Там! – Ткнул пальцем в небо. – Тиранами и диктаторами. А мне поручено всего лишь сторговаться.

– Как это? – недоумевал Сысой. – Мы строили, а кто-то продает?

– Жалованье получал? – Терпеливо посмеивался Ротчев.

– А как же? Получал!

– Строил тот, кто платил, а вы работали за вознаграждение. Теперь тот, кто вам платил продает свою собственность. Обычное дело!

Все правильно толковал чиновник, спорить было не о чем, только душа старого промышленного вставала на дыбы и протестовала против его насмешливых слов. Почувствовав это, Ротчев добавил в утешение:

– Но шанс сохранить Росс за Компанией есть.

– Есть, – весело подтвердил подошедший к ним главный правитель Купреянов, – и хороший шанс! Расширим поля, превратим Росс в житницу всех колониальных владений, станем возить пшеницу на Камчатку, и тогда никому в голову не придет продавать наш Калифорнийский анклав.

Шхуна подошла к знакомому рейду против Росса. Сырой туман висел над морем, лениво шевелился над сушей, то открывая унылые острожные стены и крыши домов, то скрывая их. С бака салютовали компанейскому флагу, неподвижно висящему на стеньге крепостного флагштока. С западного бастиона взметнулись в небо пороховые грибки ответного залпа. Сысой взглянул на вымпел шхуны, шевельнувшийся на гроте, и зябко передернул плечами:

– Юго-западник! – Указал капитану. – Если усилится, может выбросить на камни.

Правитель Купреянов в шляпе и плаще поверх парадного мундира, стоял на мостике с подзорной трубой, сквозь туман разглядывал крепость над скальным обрывом. Ротчев, тоже в плаще и в высокой шляпе уныло поглядывал на прибрежные камни, о которые разбивалась сонная волна прилива. Капитан шхуны взглянул на Сысоя, потом на Купреянова, неуверенно спросил:

– Дождаться, когда рассеется туман?! – потом обратился к Сысою, не стесняясь своего неведения: – Может быть, встать на два якоря? – и снова метнул взгляд на Купреянова.

Правитель понял его замешательство, окинул насмешливым взглядом собравшихся на мостике, спросил старовояжного передовщика:

– Предлагаешь идти в Малый Бодего?

– На этой шхуне можно войти и в россовскую бухту, если осторожно... – Сысой шмыгнул серым носом, торчавшим из бороды, указал глазами на вымпел. – Ветер пособный, прилив на высоте, фарватер я знаю.

Капитан опять вопросительно взглянул на правителя, бывавшего в калифорнийских портах на военно-морском фрегате «Крейсер». Тот снял шляпу, обнажив обширную лысину, поправил казанком указательного пальца пышные усы и перекрестился. Ни слова не сказав, можно было понять, что благословил некоторый риск и доверился первопоселенцу этих мест. Капитан кашлянул, рыкнул, прочищая горло, и трубно прокричал:

– По местам стоять!

Матросы затопали башмаками по палубе. Ротчев, в плаще поверх фрака, пугливо заводил глазами по сторонам. Туман неспешно рассеивался, усиливался ветерок с моря. Капитан приказал зарифить паруса. Сысой пошел на бак, встал в виду мостика, ухватившись одной рукой за фал, другой указывал курс. Шхуна медленно вошла в залив, сбросила зарифленные паруса и, слегка покачиваясь на волне прилива, загрохотала цепью брошенного якоря.

– Молодец-удалец, мужик! – весело похвалил Сысоя Купреянов, а Ротчев, надувая щеки, с облегчением выдохнул, улыбнулся и что-то проворковал жене, поднявшейся на палубу.

Возле верфи собиралась толпа любопытных. По дороге к пристани торопливо бежал правитель конторы Петр Степанович Костромитинов. Сысой рассмеялся в бороду, представив, как он засуетится, узнав, кто прибыл из Ново-Архангельска. Правитель конторы разглядел своего комиссионера с берега, махнул ему рукой. Остатки тумана зазолотились в первых лучах солнца. Правитель колониальных владений скинул плащ на руки матроса, расправил грудь, блеснули эполеты и ордена. Ротчев, упираясь тростью в палубу, тоже освободился от плаща, поправил цилиндр, спустился на шкафут, взял под руку жену, с утомленным лицом глядевшую на причал. Две крепостные девки в пышных дворянских платьях, в белых перчатках и шляпах с поддельными цветами радостно стрекотали, утешая хозяйку концом мучений очередного плаванья.

Костромитинов понял, что прибыли гости высоких чинов, быстрей забегал по причалу, поторапливая нерадивых работников. Вскоре оттуда отошел новый баркас, достроенный без Сысоя. На баке взволнованно топтался правитель конторы Росса и метал на старовояжного пытливые взгляды.

Едва баркас приткнулся к шхуне, Костромитинов перескочил с него на палубу, сорвал шляпу с головы, откланялся женщинам и высоким гостям, обернулся к Сысою. Тот представил ему нового правителя колониальных владений и Ротчева, как чиновника особых поручений Компании, умолчав, что он прибыл на перемену правителю конторы. Костромитинов учтиво, но не подобострастно еще раз откланялся прибывшим, и пригласил пассажиров на баркас. На шхуне остались только капитан с командой.

Матросы с шумом и окликами поднимали из трюма сундуки, узлы, складывали их на палубе. Костромитинов наказал молодому приказчику вывезти багаж вторым рейсом и повел гостей в дом правителя. Сысой за своей ненадобностью, потоптался у ворот с узелком подарков для дочери, как только Костромитинов отвлекся от гостей, спросил:

– Ну, все! Исполнил, что велел! Теперь позволь уйти?!

– Возьми коня! – отмахнулся правитель конторы. – Понадобишься, позову!

Сысой отправился на ранчо. С горы было хорошо слышно, как ругаются, кряхтят и чертыхаются матросы, выгружая тяжелую и неудобную мебель, сундуки княгини, рояль и бильярд Ротчева. Как он и ожидал, были дочерние слезы и упреки, что задержался сверх обещанного. Всхлипывая, она висела на шее отца, её горячее влажное дыхание грело ему грудь под распахнутым воротом. Марфа и прежде частенько ласкалась к отцу, но тут он почувствовал что-то новое, незнакомое в прильнувшей дочери. Отстранился, окинул ее удивленным взглядом, хохотнул и погладил некогда впалый живот, наполняющийся новой жизнью.

– Понесла? – весело взглянул на Емелю и поцеловал дочь в щеку, а на уме мелькнула мысль, что свои дети остудят привязчивость дочери и пройдет её детский страх потерять отца.

Она, слегка смутившись, поняла, о чем без слов спрашивает отец, понял замешательство тестя Емеля, с колошской важностью объявил:

– Зимой ждем пополнения!

Сысой еще раз поцеловал дочь в солоноватую, не просохшую от слез щеку и сел за стол:

– Корми давай!

С неделю он спокойно прожил на ранчо, помогая зятю по хозяйству, ждал, что позовут, дождался посыльного, оседлал кобылку и отправился в Росс верхом. На верфи стучали топоры и звенели пилы. Шхуна была вытащена на сушу, матросы скребли её черное днище, облепленное ракушками. Купреянов, Костромитинов и ревизор с веселыми лицами сидели в беседке, пили чай и кофе. Из дома правителя Росса в шесть окон, доносились нестройные звуки музыки, две девки в простых домашних платьях, развешивали на просушку белье и одежду из сундуков княгини.

– Что без охранницы? – смешливо спросил Костромитинов. – У нас и к ней дело.

– Отдал замуж! – с хмурым непониманием взглянул на него Сысой, а правитель конторы, вспомнив, шлепнул себя по лбу и торопливо пояснил:

– Господа намерены побывать на всех наших ранчах и у мивоков. Твоя дочка толмачит лучше бакеров, ты умело правишь судном. Свези нас на баркасе на Шабакаю, потом к Егору Лаврентьевичу. – Усмехнулся, тряхнув головой: – Мы тут рассудили, что тебя надо восстановить в жалованье приказчика.

Сысой хотел спросить, что за приказная работа? Повышение жалованья было не лишним.

– Приказчика по особым поручениям! – улыбаясь и подрагивая лоснившимися щеками, пояснил Ротчев. Не увидев в лице служащего ни радости, ни удивления, пригласил к столу. – Садись, испей чаю! – предложил и окликнул одну из девок-прислужниц.

– И какие будут поручения? – присаживаясь, настороженно спросил Сысой. – Прежде такой должности не было.

– Первое то, что сказали, – чему-то посмеиваясь, ответил Ротчев.

– Ты ведь бывал в пресидио Сан-Франциско? – спросил Купреянов.

– Приходилось!

– Возможно, потребуется навестить тамошнего коменданта.

– Навестим! – Сысой бросил в рот кусочек колотого сахару и шумно втянул сквозь усы горячий чай.

Не так он представлял себе инспекторскую поездку на баркасе и был немало удивлен, когда кроме Купреянова, Костромитинова и Ротчева на суденышко ввели под руки княгиню с двумя девками-прислужницами и жену Костромитинова, красивую женщину, которую он впервые видел вблизи. Все они были одеты в пышные платья, покрыты широкими шляпами, руки – в перчатках. Повар Ротчева с тяжелыми кофрами в руках взобрался на борт, сел в стороне, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Четыре матроса-креола, выбранных Сысоем, затащили на судно два сундука с нарядами, несколько корзин с едой, из крепости принесли кресла и застелили выделанными шкурами.

Баркас вышел из бухты на веслах, миновал прибрежные камни, поднял прямой парус и пошел вдоль утесистого берега. Княгиня, забыв перенесенные трудности путешествия на шхуне, хлопала в ладоши, что-то гнусаво и восторженно щебетала, муж, подергивая коротко стрижеными усиками, почтительно отвечал ей, правитель колоний в офицерском мундире время от времени вставлял такое же гнусавое словцо. Между собой мужчины говорили по-русски, из их разговора Сысой окончательно убедился, что Ротчев, прибыл не только с проверкой Росса, но на перемену Костромитинова, чему прежний правитель конторы был безмерно рад. Прежде спорившие о целесообразности сохранения Калифорнийских поселений, Ротчев и Купреянов рассуждали теперь о необходимости сохранить Росс.

– С двух ранчей сняли богатейший урожай, – похвалялся Костромитинов, – распашем и засеем третье, – завалим Ситху дешевой пшеницей и ячменем! – Что могут понимать в здешних делах там, в Питере, на конце другого континента?

– Мы, всего лишь служащие Компании, – осторожно говорил Ротчев, – не можем знать, что движет Главным правлением: политика или экономика. Закрытость – характерный признак любой бюрократической организации в любую эпоху…

Старовояжный промышленный стоял на корме за румпелем, бриз с моря трепал его бороду, шевелил черный мех котовой шапки. Он слушал разговор начальных людей в полуха и, поймав на себе взгляды говоривших, понял их по-своему.

– Дело говорите! – откликнулся. – А то удумали глупость – продать самое лучшее селение.

Он подвел баркас к устью Русской-Шабакай. Прилив был на подъеме, нос судна ткнулся в берег замытой песком реки, несколькими рукавами падавшей в море, под килем захрустели песок и окатыш. Матросы спустили с борта сходни. В сопровождении Сысоя правители отправились на ранчо, давшее летом хороший урожай пшеницы.

– Верстах в тридцати выше по реке строится американец Купер, – на ходу пояснял Костромитинов, – на мысу Дрейка – испано-калифорнийцы. Новых миссий больше не заводят, но упраздняют одну за другой…

С разговорами о делах Росса, правители и Сысой подошли к просторному дому. Постреливая черными глазами на тестя, навстречу вышел Емеля с непроницаемым лицом и важным видом, с крыльца легко соскочила еще по-девичьи стройная Марфа, не обращая внимания на гостей, бросилась к отцу.

– А вот и наша толмачка! – представил её Костромитинов Купреянову и Ротчеву.

Из ранчерии выходили любопытные индеанки с детьми.

– Приют? – насмешливо спросил Емелю Купреянов, кивнув на женщин.

– Будут зимовать у меня! – ответил он. – Мужья строят скотный двор.

Правители обошли строения, посмотрели убранные поля. Емеля понял, что они довольны его делами, разговорился, вывел их на поляну, окруженную кустарником. Два индейца неумело ходили за быком, впряженным в соху с железным сошником, бороздили дерн.

– Молодец! – похвалил Емелю Ротчев.

А Костромитинов сказал, улыбаясь:

– Нам нужна твоя жена толмачить с мивоками!

– Мне она тоже нужна! – с важностью ответил креол и, мотнув головой, резко заявил: – Не отпущу!

– А если мы дадим ей жалованье толмача? – игриво поглядывая на Емелю, продолжал Костромитинов.

Креол на миг задумался с напряженным лицом и снова заявил:

– Все равно не пущу!

Гости снисходительно рассмеялись и повернули в обратную сторону, к дому и ранчерии. Сысой с Марфой сидели на крыльце, тихо переговаривались. Молодая женщина узнала от отца, что её хотят взять в факторию Бодего, чтобы толмачить и загорелась желанием побывать в родовой деревне. Сысой впервые увидел, как между ней и мужем назревает ссора. Но Емеля, не снисходя до перепалки при людях объявил все с тем же важным видом:

– Тогда брошу хозяйство, пусть пеоны бездельничают. Поедем вместе! Ты – на старой кобыле, чтобы не растрясла.

– Верхами они быстрей нас попадут в Бодего! – поддержал зятя Сысой. – А мне баркас вести надо, – оправдался перед дочерью, что не может сопровождать ее сам.

– Верхами так верхами! – согласился отставной правитель конторы Росса и предложил: не заночевать ли нам здесь? При нынешнем слабом ветре в факторию доберемся затемно.

Они вышли из Росса поздно, и солнце уже клонилось к черте горизонта, соединяющего океан с небом. Главный правитель остался на ранчо. Емеля запряг коня в телегу и, погромыхивая колесами на ухабах, поехал к устью. Сысой с Ротчевым и скрытно позевывавшим Костромитиновым, вернулись к баркасу пешком.

Женщины все так же гуляли по берегу, щебетали и восхищаясь окрестными видами. Баркас обсох при отливе, волны доставали только его корму. Сысой основательней закрепил швартов, посадил возле него матроса и, пока Ротчев с Костромитиновым распоряжались какие вещи грузить на телегу, кому что нести на ранчо, старовояжный передовщик ходил по намытой насыпи, надеясь отыскать след кострища, возле которого обсуждалось будущее калифорнийское селение. С тех пор прошло больше четверти века, не сохранилось даже старых угольков, не осталось людей, надеявшихся обрести здесь родину, да и сами места переменились с виду.

Сысой остался ночевать на баркасе с одним из матросов. На другой день около полудня послышался грохот телеги. Емеля вез к баркасу перины и пожитки, понадобившиеся женщинам для ночлега. Вцепившись руками за тележную жердь, семенил ногами и отдувался тучный повар. Гости возвращались пешком, правители переговаривались и рассуждали, что остановить продвижение на север калифорнийских ранчо и американских ферм можно только строительством своих хозяйств.

– А деньги считать они умеют! – сквозь зубы процедил главный правитель, остановившись возле трапа.

– Мы тоже не лыком шиты, азартно заспорил Костромитинов и кивнул Сысою: – Пойдем к хозяйству Егора Лаврентьевича. Хотя… Сперва надо навестить факторию в Малом Бодего.

Правители помогли женщинам взойти на баркас, матросы отпорниками и веслами столкнули его на глубину, развернули, подняли парус и пошли к заливу Бодего. Все тамошние постройки были целы, при них находились русский промышленный и трое индейцев-мивоков, служивших за прокорм. К русской фактории жалось селение тойона Валенилы, в котором когда-то было до двухсот мужчин, а к нынешнему времени оставались не больше сорока. Здесь уже бродили, выщипывая траву, расседланные кони: молодой мерин и кобыла с вислым животом. Емеля со скучающим видом сидел на причале, Марфа с непокрытой головой и по-индейски распущенными по плечам волосами беседовала с женщинами-мивочками. У многих из них висели на шее струганные крестики.

– Похвально! – заулыбался в пышные усы главный правитель, спускаясь на берег по сходням.

Но служащий фактории, встречавший высоких гостей, разочаровал его.

– Кресты носят, чтобы гишпанцы думали, будто они российские подданные.

– Разве это не так? – Купреянов обернулся к Костромитинову.

Тот смущенно потупился и признался, что по указу прежних правителей, «индейцы не есть русские подданные, а потому их не должно брать в свою опеку» Теперь они свободные граждане Мексики.

Главный правитель хмыкнул с недовольным видом, шевельнул пышными усами, но от подробных расспросов воздержался.

Женщины с помощью Ротчева и матросов спустились по сходням. Марфа уже весело лопотала с индейцами деревни, в которой давно не бывала. Правитель задавал через нее вопросы, выслушивал настороженные ответы стариков. Разговор продолжился, когда вернулся с рыбалки тойон Валенила. Босой, но в штанах и русской рубахе, с медалью «Союзные России», он глядел на правителей дерзко, отвечал неприязненно и уже мало походил на самого себя времен Гагемейстера, когда военный моряк вешал ему на шею эту самую медаль.

– Обманули нас «талакани», – перевела его ответ Марфа. – Обещали защищать от врагов, а сами выдают испанцам.

– Не совсем так! – заспорил с Марфой Костромитинов и достал из кармана блокнот. Он составлял словари наречий мивоков и южных помо. Полистал странички: – «Иногда выдают…» Тойон имел в виду крещеных в католичество, а не всех мивоков. Хотя, – с печальным лицом закрыл блокнот. – На них, – кивнул на стариков, – все трудней надеяться, как на союзников. Восстание индейцев в миссии Сан-Рафаэль произвело на всех большое впечатление. Даже наши, постоянно живущие при крепости, поговаривают: дескать, если испанцы не могли противостоять повстанцам, то россияне тем более не смогут, они добрей, следовательно, слабей.

– А их в Россе больше семидесяти мужчин, – пробормотал Ротчев и слегка передернул плечами: – Большинство!

Осмотрев постройки фактории, переговорив со служащим, правители стали совещаться, стоит ли продолжать путь или заночевать здесь. Решили ночевать. С помощью матросов и индейцев они устраивали ночлег для женщин, которые долго переговаривались и веселились на берегу. Повар в белом колпаке готовил ужин и весело перекликался с крепостными девками.

На другой день Костромитинов и Сысой с матросами бездельничали, ждали, когда проснутся женщины, Ротчев и Купреянов. Привычный к ночным вахтам, капитан первого ранга засыпал и поднимался поздно. Костромитинов с помощью Марфы разговаривал с индейцами и что-то записывал. Потом Емеля с молодой женой за своей ненадобностью, оседлали лошадей и пустили их шагом в обратную сторону.

Только после полудня баркас вышел из залива и ввиду берега направился к югу. В десяти верстах от Малого Бодего, на равнине, была ферма Черных. Егор Лаврентьевич, двадцатипятилетний уроженец Камчатки со знаками камчадальской крови в лице, выбежал навстречу баркасу в американском комбинезоне и широкополой шляпе. Увидев гостей, он растерялся, но не мундир и ордена главного правителя колониальных владений смутили агронома, а женщины в белых пышных платьях. Одна из них, крепостная княгини Екатерина, которую он принял за особу высокого происхождения, потрясла Егора своей красотой. Ее он пожирал восхищенными глазами и даже слегка опешил, когда она ступила на брошенные сходни и протянула ему руку, чтобы придержал.

Он кинулся к девке со счастливым лицом. Имея статский чин 14 класса, но не имея благородного воспитания и манер, только наслышанный о них, Черных скинул шляпу, схватил ее руку, свел на берег, и звонко поцеловал запястье. Девица покраснела и шутливо шлепнула его веером по носу. С баркаса послышались смешки княгини и жены Костромитинова. Черных смутился больше прежнего, покрывшись красными пятнами, и вопрошающе взглянул на правителя конторы.

– Я – прислуга княгини! – представилась ему девушка с глазами, синими, как небо над океаном в безоблачный день.

– Что с того, что прислуга, – тут же оправился агроном. – Красавица – в любом чине красавица.

Лицо девушки зарозовело от приятных слов и восхищенного взгляда молодого мужчины. Отвечая на него таким же ласковым взглядом, она чуть слышно пролепетала:

– Крепостная я! Сибиряки этого не понимают.

Энергичный и непоседливый под стать Костромитинову, представленный высоким служащим, Черных с достоинством поклонился Купреянову и Ротчеву, затем их женам, все еще посмеивающимся над конфузом коллежского регистратора в потрепанном американском комбинезоне.

– Прошу на ферму! – Черных накрылся шляпой и указал на строившуюся избу, ранчерию или казарму из шести комнат. Возле них был заложен фруктовый сад и виноградник.

– У него все по-американски! – посмеиваясь, пояснил Костромитинов. – Тридцать десятин пашни. А покажи-ка Егор Лаврентьевич свои поля?!

– Поля так поля! – агроном весело оглянулся на крепостную красавицу и провел начальство мимо избы и скотного двора. – На ходу он громко и увлеченно говорил: – В позапрошлом, когда по всей Калифорнии был неурожай, а возле Росса земли истощены, мы все же обеспечили себя, – указал глазами на Сысоя. С увеличением запашки у нас появилась возможность пускать поля под пар.

– Для одной только Ситхи надо уже посылать не меньше десяти тысяч пудов! – оглядывая убранные поля, со вздохом сказал главный правитель, – хотя, говорят, еще недавно хватало пяти.

– Бывало, и без этой фермы обеспечивали Ситху! – с достоинством ответил Черных. – Скоро Русская Калифорния станет хлебницей северных владений.

Главный правитель с торжествующим видом обернулся к Ротчеву:

– Что я вам говорил?!

– Давайте посчитаем прибыль, – неуверенно оговорился тот. – Пуд пшеницы, как мне известно, присылаемой из Охотска, – два с половиной рубля ассигнациями. Следовательно, в лучшие годы цена отправляемой из Калифорнии пшеницы чуть меньше двадцати пяти тысяч рублей ассигнациями, а нынешнее содержание Росса обходится Компании в сорок-сорок пять тысяч, – развел руками.

– Сколько не работай, долги все растут, и у Росса, и у промышленных с партовщиками, – проворчал Сысой. – Отчего так?

– В прошлом году обеспечили пшеницей только себя, а жалованье получили, как обычно! – тут же ответил Костромитинов.

– Увеличим запашки. Зимой высажу кукурузу и бобы, в здешнем краю они вызревают надежней, – продолжал Черных, не желая спорить о прибылях. – Что с того, что наши русские промышленные не охочи до кукурузных лепешек: поменяем на пшеницу у калифорнийцев.

Три пеона, налегая на плуги, угрюмо бороздили степь на быках. Из-под лемеха прибрежной волной выворачивалась черная земля.

– Поднять бы и разборонить до дождей десятин десять целины, – указал на них агроном. – Народу не хватает, а это не работники! – с сожалением кивнул на пахарей. – Ко всему, надо еще строить, скот караулить.

– Крадут? – коротко спросил главный правитель.

– По-моему, в надежде на наш скот индейцы перестали охотиться на диких зверей.

– Держим бакеров, своих людей отправляем на выпасы, – уточнил Костромитинов. – Но, бывает, до ста голов теряем от угона.

– Наказывать надо! – строго приказал Купреянов, – чтобы не потакать и потом не переходить к большой крови.

– Наказываем! – поддержал главного правителя Костромитинов. – Испанцы за это расстреливают. Мы выслали из Росса на Ситху семерых арестованных воров в вечные каюры и пустили слух, что воры у нас исчезают. Не знаю, поможет ли.

– Плуги у меня американские! – агроном увлеченно продолжал знакомить гостей со своим хозяйством. – Прежде пахали, кто чем и каждый на свой лад, иные – сохами, а на сохах вместо сошника – кусок железа. Надо у бостонцев учиться, у них – машины. – Широко шагая, он знакомил гостей со своим хозяйством. – Там, где плохо родилась пшеница, в следующем году буду сеять гималайский ячмень…

– Сезонных рабочих насильно пригоняете? – настороженно спросил главный правитель.

– Вынуждены! – ничуть не смутившись, ответил Черных. – Добровольцев мало, машин нет. Жнейки нужны, паровые молотилки. И все же, у меня не так, как в Россе: не надо на руках таскать снопы с гор, вывозим на лошадях и мулах. А появятся машины, нужда в пеонах отпадет.

– Похвально! – в два голоса одобрили агронома главный правитель и, еще не вступивший в права Ротчев.

Женщины без удобств, но приятней чем в фактории, остановились в избе агронома. Прислуга княгини обустраивала ночлег. Матросы-креолы набивали соломой матрасы для правителей, которых Черных определил в ранчерию. Сысой устраивался на ночевал на баркасе. Агроном, так и не переодевшийся ради высоких гостей, носился по двору, распоряжался, помогал устраиваться, часто оказывался возле Екатерины и жадно вглядывался в ее глубокие синие глаза.

– Приказчик сказал, что вы собираетесь в пресидио?! – смущенно спросил главного правителя. – Может быть, оставите женщин у меня для отдыха?

– Они нужны нам именно там! – отказал в просьбе Купреянов. – Иначе оставили бы в Россе.

Знакомым путем, Сысой повел баркас в бухту при крепости Сан-Франциско. Парус вздувался попутным ветром, бездельничавших матросов убаюкивало клокотание воды за бортом, они сладко подрёмывали, черноглазая княгиня в окружении трех щебетавших женщин сидела в кресле на носу судна. Сысой был бодр и прислушивался к оживленной беседе правителей, сидевших на корме, хотя не все понимал в их разговоре.

– Скорей всего в политике есть причина настоятельного желания Главного правления избавиться от Росса, – рассуждал Костромитинов. – Губернатор Верхней Калифорнии генерал Хосе Фигера искал дружбы и признания с Санкт-Петербургом через Фердинанда Петровича Врангеля. – Врангель был в Мехико, говорил нам и писал Правлению компании, что за признание республики можно расширить колонии на север и восток от Росса.

– Но Россия не пошла на переговоры. Наше ретроградствующее правительство не соизволило решиться на такой шаг, – язвительно усмехнулся Ротчев, – и теперь Росс в затруднительном положении, – метнул на Сысоя настороженный взгляд.– Да еще эта история с Рылеевым и Завалишиным, – пролепетал почти шепотом.

Главный правитель колониальных владений молчал, внимательно слушая обоих, переводя пристальный взгляд с одного говорившего на другого. Лучи нежаркого солнца поблескивали на его орденах и эполетах.

– Но есть мнение, – продолжал Ротчев приглушенным голосом. – Впрочем, это открытое высказывание адмирал-генерала великого князя Константина: Россия вложит в Калифорнию большие деньги, пришлет людей для земледелия, а они, разбогатев, сделают то, что происходит на всем континенте – отрекутся от России.

По правому борту баркаса показалась крепость на холмах. Сысой указал на нее и спросил правителей:

– Большим судам заход в южный рукав запрещен, но у нас – малое. Почему бы не подойти к пристани?

Главный правитель скинул шляпу, обнажив блестящую лысину, размашисто, по-мужицки, перекрестился и велел дать салют из фальконета. С батареи крепости прозвучал ответный залп судну под компанейским флагом. Купреянов покрылся шляпой и приказал:

– Правь к пристани!

Сысой подвел баркас к берегу и крикнул матросам, чтобы спустили парус. Судно легонько ткнулось бортом в причал. Компанейских гостей встречали офицер с двумя испанскими солдатами и приветливо улыбавшийся мужик с русским выбритым лицом.

– Йоська, опять ты, что ли? – окликнул его Сысой.

– Бывал и Йоськой, – весело ответил толмач, – а нынче – дон Хосе Антонио на службе у коменданта пресидио.

– Беглец и выкрест?! – презрительно взглянул на него Купреянов.

Йоська Волков не повел взглядом в сторону главного правителя, только улыбка, предназначенная Сысою, слегка покривилась на выбритом лице. Ротчев что-то прогнусавил Купреянову приглушенным голосом. Главные люди российских колониальных владений сошли на сушу и свели женщин. Четверка сытых лошадей приволокла к причалу рыдван, подскакивавший и грохочущий колесами по камням. Испанский офицер учтиво открыл дверь, усадил Ротчева и Костромитинова с женами, последним вошел в карету главный правитель Купреянов в мундире морского офицера. Едва рыдван тронулся, матросы, крепившие баркас с хмурым видом, повеселели, стали шутить и перекидываться словечками с прислугой княгини.

Вскоре к баркасу подошли двое русских беглецов, живших при крепости. Им хотелось поговорить с земляками. Сысой сошел на причал, охраняемый двумя испанскими солдатами, сел рядом с беглыми и завел неторопливый разговор. Они были из тех пяти, что бежали из Росса при Шмидте, с выкрестившимися алеутами промышляли бобров в южном рукаве залива, уважались испанскими калифорнийцами. Сысой спросил про Полканова и узнал, что тот теперь служит в Монтерее при губернаторе.

К вечеру правители с женами не вернулись, но прислали посыльного за девками княгини и поваром. Матросам и шкиперу было приказано ждать, переданы от коменданта молоко, масло, пшеничные и кукурузные лепешки. Служащие Росса бездельничали вместе со скучавшими испанскими солдатами. Прошел день и другой, ожидание стало томить, матросы ловили рыбу, пекли на костерке у воды, по нескольку раз в день пили чай.

Правителей с женщинами все не было, по слухам они уехали в Монтерей к губернатору. За это время возле баркаса побывали едва ли не все русские и алеутские жители Сан-Франциско. Новостей из России, интересовавших беглецов, Сысой не знал, но к их радости и одобрению пересказывал о царском указе, дающем право промышленным, прослужившим не меньше двух контрактов, селиться в колониях.

Через неделю, правители, их жены и прислуга вернулись на баркас веселыми и уставшими от путешествия. Матросы оттолкнули судно от причала, подняли парус, Сысой взял курс на устье залива. Был погожий летний денек. Женщины сидели на баке и разговаривали, мужчины устроились на корме, неподалеку от Сысоя, правившего баркасом, оживленно обсуждали итоги поездки.

– Ситуация коренным образом меняется, – Костромитинов ерзал на месте и доверительно клонился к Купреянову. – Обе Калифорнии, Восточная и Южная, похоже, ускользают от Мексики. Политические деятели Соединенных Штатов предлагают нам поделить здешние земли, и Калифорния за своё признание готова уступить России часть территории...

–Деспотия, господа, она и есть деспотия! – качал головой Ротчев, его аккуратные усики возбужденно подрагивали.

Ночевали они в фактории Малого Бодего. Здешний русский служащий натопил баню, приготовил ночлег высоким гостям, улучив подходящий время, смущенно обратился к Костромитинову:

– Отпустил бы ты меня на Ситху, контракт я выслужил, хочу вернуться на родину.

– Подумаем, посчитаем, что задолжал Компании, – уклончиво ответил правитель конторы Росса. А то ведь, промышленный Василий Пермитин при жалованье 350 рублей, не пил, даже не курил, покупал только необходимое, а потратил за этот год 728 рублей.

– У Васьки жена и пятеро детей, а меня только двое индюшат от невенчанной женки. С собой их не возьму. Табак и чай брал в долг.

– Посчитаем, если нет долгов, пришлю замену.

30 августа Костромитинов сдал Ротчеву крепость и все прилегающие к ней хозяйства. Подремонтированная шхуна была спущена на воду. На борт поднялись главный правитель Купреянов и бывший правитель конторы Росса Костромитинов с женой-красавицей и четырьмя детьми. Приказом главного правителя колоний из Росса вывозились все партовщики по причине оскудения промыслов морского зверя. Кадьяки и алеуты с нескрываемой радостью взобрались на борт судна и плясали, мешая матросам и служащим, поднимавшим на шхуну пожитки семьи Костромитинова и тяжелый рояль, особо умучивший грузчиков.

«Елена» ушла к северу, селение партовщиков пустовало, самым многочисленным был индейский посад из восьми десятков жителей, не считая детей. Россияне с креолами остались в меньшинстве, собственно природных русских служащих набиралось десятка полтора вместе с правителем, который, гнусаво, картаво, но говорил по-русски лучше якутов, финнов, шведов и других российских граждан.

Был полдень. Новый правитель конторы Росса в белой рубахе и фраке, из-под которого слегка выпирал барский живот, пил кофе с женой-княгиней. Девки прислужницы весело носилась с подносами из дома к беседке, где расположились супруги и их гость. Сысой шел к правителю конторы просить разрешение вернуться на ранчо к дочери с зятем и был слегка удивлен, застав за столом агронома в праздничном костюме. К коновязи был привязан его резвый жеребец. Приказчик хотел уже повернуть назад, не желая мешать позднему завтраку, но правитель заметил его и поманил к себе. Сысой поприветствовал сидящих и девок-прислужниц, смущенно помялся, но так как правитель вопросительно смотрел на него, сказал, с чем пришел.

– Хотел оставить тебя при себе, но пока в том нет нужды. Ты – из крестьян, служба на ранчо как раз по тебе?! И твой зять – хороший работник.

– Хорошая служба и дочь рядом, – согласился Сысой. – Только диких пригонять на поля – не по мне: старый уже, – поморщился, все еще раздумывая, стоит ли соглашаться на должность приказчика.

– Пошлем помощников помоложе, – снисходительно согласился правитель. – Твое дело проследить, чтобы индейцев не обижали. Впрочем, жатва не скоро, с остальными делами твой зять один справится.

– Справится! – согласился Сысой, настороженно соображая, к чему клонит правитель.

– Бостонцы с Рио-Гранде заказали бот. Договорились за полторы тысячи пиастров. За зиму управишься?

Сысой хмыкнул, мотнув бородой.

– Так бы и сказал: сперва бот, потом на ранчу!

Жена Ротчева, внимательно слушавшая разговор мужа со служащим, что-то проворковала, указав глазами на Сысоя. Правитель с улыбкой предложил:

– Твоя дочь понравилась княгине, она хочет подарить ей платье.

– Зачем дарить? – неприязненно передернул плечами Сысой. – Выдай жалованье, сам куплю.

Супруги поворковали между собой, Ротчев поманил одну из девок. Она подошла к столу, чуть присела, лицо агронома, с изумлением глядящего на нее, напряглось и побагровело.

– Принеси-ка, милая, розовое платье княгини! – приказал Ротчев.

Девица опять присела и побежала в дом. Черных, глядя ей вслед, глубоко вздохнул и супруги, глядя на него, с пониманием рассмеялись. Девка выбежала из дома со свертком, сунула его Сысою так, что он не мог не принять его, иначе как бросив на землю. Смущенно помялся, поблагодарил:

– Ну, я пойду?! Пока приволокут дубы да распустят на доски – побуду на ранчо, потом приду.

– Иди! – кивнул правитель.

Со свертком в руке и непонятной самому себе злостью в душе, Сысой побывал на ранчо и вернулся в Росс. В своем доме он жить не стал, ночевал при верфи. После Крещения Марфа родила сына. Емеля прискакал на жеребце с резвой кобылкой в поводу. Сысой отпросился у правителя на гульную неделю и вернулся после Маслены.

Прошла дождливая зима с редким снегом, который не держался на земле дольше дня. Сысой сдал баркас и вернулся на ранчо. Ротчев прислал ему двух креолов для работ. Под надзором Сысоя мужчины засеяли поля пшеницей, ячменем и кукурузой, как наказал агроном. Емеля с Марфой засадили овощами свой огород. Зять стал часто ездить вверх по реке в соседнее, Купперовское ранчо, а весной привел оттуда корову, выменяв невесть за что. Другая, подаренная Ротчевым, отелилась. Хозяйство молодых разрасталось. Черных постоянно ездил верхом со своей фермы в Росс, останавливался в доме Сысоя, смотрел поля, давал советы, но не оставался на ночлег и всегда торопился.

Год выдался неурожайным по всей Калифорнии и как ни старались Сысой с зятем сохранить урожай, собрали его своими силами и с помощью двух десятков индейцев, добровольно пришедших на ранчо. Егор Черных приехал в большом и непонятном расстройстве, обычно непоседливый и въедливый в делах, был рассеян, равнодушно выслушал, сколько зерна намолотили, затем встрепенулся, шлепнув себя ладонью по лбу:

– Тебя правитель зовет! – Вскочил на жеребца и пустил его с места в галоп.

– Что ему? – крикнул вслед Сысой, но агроном не услышал его.

Приказчик оставил ранчо на зятя, сел на крепкого коня и в два часа добрался до крепости. В губе покачивала мачтами знакомая шхуна «Елена». Правитель с женой спали, повар и две индеанки что-то готовили на кухне. К Сысою вышла синеглазая Катерина. Лицо ее было перекошенным с пятнами на щеках.

– Спят, так спят! – проворчал он с недовольным видом. – А Костромитинов, прежний правитель где? Говорят, прибыл на «Елене».

– Этот убежал ни свет ни заря!

– Все такой же! – буркнул Сысой и отправился к своему дому, который не продавал, привязал коня и нашел дверь не запертой. В избе лежали чьи-то вещи. Красть было нечего, хозяин поудивлялся незваным жильцам и пошел на кладбище, навестить покойников. Там, между могилами Ульяны и Васьки стоял на коленях какой-то чиновник в гороховом сюртуке.

Сысой подошел ближе, он обернулся, смахнув слезы.

– Федька, что ли? – спросил, удивленно вглядываясь в лицо креола.

Сын встал с колен, отряхнул штаны и негромко пробасил:

– Здорово живешь, батя!

– Слава Богу, а как ты здесь оказался?

– Прибыл на «Елене» в должности суперкарго. Обратным курсом пойду на Ситху.

– Как Хлебников, пшеницу возишь?

– Хлебников помер в Петербурге. Кто отсюда уезжает, там долго не живут. А я давно хотел побывать, – указал глазами на могилы. – Да и Богдашка просил поклониться отцу с матерью.

– Служит?

– Закончил навигационную школу в Иркутске. Водит суда: Охотск – Камчатка, Уналашка. Бывает на Ситхе.

Сысой пристально вглядывался в лицо сына: черноглазый, усы густые, почти как у русича, коренаст, с короткими кривоватыми ногами эскимоса. Его можно было узнать после долгой разлуки, но в лице и повадках уже не примечалось ничего знакомого и Сысой стал складывать в уме, сколько ему лет. «После войны с Ситхой, через год спутался с его матерью. Вернулся с Гавайи – Федьке было года полтора. Лет уж под тридцать, матерый мужик» – подумал.

– Это твои сумки в моем доме? – спросил. – Ну, тогда, пойдем, помянем, – кивнул на могилы. – Да расскажешь, как живешь… – Встрепенулся: – Чуть не забыл, башка дырявая! Мне же к правителю надо.

– Сходи! А я посижу здесь.

«Вот ведь, – шагая к крепостным воротам, думал Сысой со скрытой завистью, – не к отцу первым делом, а к Ульке. – Спохватился, покаянно перекрестившись: – Так она же ему подлинная мать, а не та, что родила. И я сбоку припека. Что уж тут!»

Правитель с женой пили кофе в доме.

– Подожду! – бросил Сысой выбежавшей на крыльцо девке, и сел на лавку. Вскоре вышла все та же, с лицом в пятнах, в белом фартучке поверх платья.

– Зовут!

Сысой, скинув шапку, трижды перекрестился на икону в прихожей и вошел в светлую комнату. Ротчев в высоких сапогах, белых рейтузах и во фраке со смешившими Сысоя полами вроде птичьего хвоста, встал с кресла. Его жена в пышном платье тоже поднялась и молча вышла.

– Чего звал? – окинул Сысой красиво убранную комнату.

– Дело есть! Напоить тебя чаем?

– Не надо! Сына встретил – прибыл с компанейским бригом. Мне бы с ним посидеть и дел на ранче много. Пшеницу и ячмень сжали, слава Богу. Кукурузу с бобами собрать надо.

– Понимаю! – равнодушно кивнул Ротчев, будто урожай его не интересовал. – Петр Степанович на твоё ранчо отправился. Встретил?

– Видать, разминулись!

– А ты мне нужен в Сан-Франциско. Пойдем туда на «Елене».

– И на кой я тебе в пресидио? Урожай совсем плох, сохранить бы, что Бог дал?!

– Есть дела поважней, – отмахнулся правитель конторы. – Одет ты прилично для мужика, – внимательно оглядел Сысоя. – Душегрею сними, вместо нее наденешь казакин поверх рубахи. Бороду причешешь, сделаешь умную физию, будешь стоять, сидеть со мной и Костромитиновым. Ты старик смышленый, а нам надо важности прибавить, будто при нас представитель народа, первостроитель Росса. Если понадобится, буду спрашивать при людях, а ты достойно отвечай, дескать, сам строил и с двенадцатого года служу в крепости. А еще – поговори с нашими беглыми выкрестами, узнай, что калифорнийцы думают про нас, россиян, про англичан и американцев. К тебе они доверительней, а со мной и Петром Степановичем разговаривать не станут.

– Я думал, работников прибавишь на ранчу, – разочарованно поморщился Сысой и вскинул на правителя плутоватый взгляд: – Только с какого рожна я – старик?

– В зеркало давно на себя смотрел?

– Никогда не смотрю, примета плохая.

– А зря! – хохотнул Ротчев, взял Сысоя под руку и подвел к большому настенному зеркалу. Седая борода и седые волосы были ему не в диковинку, но из-за стекла на старовояжного пристально и удивленно смотрел если не старик, то пожилой мужик с лицом иссеченным морщинами, с набухшими мешками под глазами.

– В самый раз! – Будто любуясь его отражением, одобрил правитель. – Не дряхлый, крепкий старик в полном уме.

Сысой смутился, он представлял себя с виду моложе.

– Ну, и рожа! – пробормотал удивленно. – В гроб кладут краше.

– Варнацкий вид! Хоть портрет пиши. Мне такой и нужен.

– Ну, если так, – пожал плечами, все еще недоумевая странному равнодушию правителя к главным делам Росса. – Повидаюсь с беглецами, поговорю. Вдруг и узнаю что. А отправимся так же, к полудню? – уточнил. – А то мне надо навестить ранчу, сказать дочке, чтобы не ждала.

– Постараюсь встать пораньше, – неуверенно ответил Ротчев, дескать, что поделаешь, мое утро начинается позже, впрочем, как и ночь.

– Нынче ром не дают в долг, ты напиши мангазейщику, чтобы дал полуштоф, из жалованья вычтешь. Надо с сыном посидеть, давно не виделись, – смущаясь, попросил Сысой.

– Тебе дозволю. Ты на пьянку не падок. Но, чтобы утром был трезв и бодр.

– Буду! – пообещал приказчик. – Кого там пить? По две чарки на бороду.

Он получил записку и пошел искать приказчика, а когда вернулся в дом, застал сына сидящим на крыльце с печальным лицом. Сысой выставил на стол полуштоф, достал из седельной сумки хлеб, юколу, зелень и заметил, что Федор уже навеселе: видно принес выпивку с собой. Не показывая недовольства, что сын загулял один, Сысой ополоснул две запылившиеся чарки, наполнил ромом, перекрестил свою чарку, потом бороду:

– За встречу, что ли!

Выпили за встречу, потом за помин Ульяны с Василием. Федор быстро опьянел, из печального от детских воспоминаний, сделался злым, уставился на Сысоя приужеными, чужими глазами, остро поблескивавшими из-под пухлых век.

– Ты кто такой? – спросил неприязненно.

Стеклянная бутылка была опорожнена. Сысой поставил её на пол, прибирал на столе, лег на лавку, закинул руки за голову, смешливо и удивленно окинул взглядом сына:

– Известное дело кто? – ответил без раздражения и упрека. – Старовояжный, заслуженный передовщик. Прибыл в колонии еще на пропавшем «Фениксе». Может быть, уже последний, из тех, кто начал службу до Монополии.

Федор, явно разочарованный ответом, вскрикнул с надрывом:

– Тогда кто я? Чей сын?

– Это ты спроси у своей матери. Мне сказала – мой. Что скажет тебе – не знаю.

– Мамки Ульки я сын, а она померла, – уронил голову на руки Федор, потом достал из своей сумки березовую фляжку, перехваченную медными обручами, наполнил чарку. – Будешь? – мирно спросил Сысоя. Тот понял, что предстоит беспокойная ночь, от выпивки отказался и стал собираться на ночлег в казарму.

– Надо отпустить в табун коня! – пояснил и добавил: – Настоящая мать, конечно, не та, что родила, а та, что вырастила, да и отец тоже. – Развернулся и вышел с грустинкой на душе.

Родственных чувств он не ждал и сам не чувствовал близкого родства, но скрытый упрек задел за живое. Федька рос, как большинство детей промышленных, а добился большего, чем другие: был при хорошей должности и жалованье. Повезло ли ему с семьей – его суд. У некоторых служащих, женатых на эскимосках и индеанках складывались дружные семьи. Правда, чаще у тех, кто не пропадал годами на промыслах.

Спутанный конь щипал траву возле прясел, которыми были обнесены русские и креольские избы, приткнувшиеся к крепости. Сысой распутал его, сводил к ручью на водопой и отпустил в компанейский табун. Сам с седлом на плече пошел ночевать в казарму. Вернулся он поздно утром, чтобы собрать вещи. Федька с припухшими глазами полоскал голову в бочке с дождевой водой и выглядел бодрым. Потряс мокрыми волосами, вытер лицо и пожаловался:

– Чуть рассвело, вломился Костромитинов, тебя спрашивал.

Сысой кивнул, дескать, знаю.

– Грузимся на шхуну. Ты идешь с нами?!

– Иду! Как же без меня?! – похмельно рассмеялся Федька. – Только сначала попьем чаю. Без этого никак нельзя.

До полудня было далеко. Сысой не спеша раздул, обложенный камнями очажок возле дома, повесил над огнем котел с водой и обернулся на топот копыт. На резвой кобылке к избе подъезжала Марфа. Голова ее была не покрыта на индейский манер, распущенные по плечам и перехваченные ободком волосы развевались за спиной черным флагом. По-девичьи стройная даже после родов, она сидела в седле по мужски, выставив голые коленки из-под задравшейся рубахи. Сарафана поверх неё не было. Дочь остановила кобылку, соскользнула с седла, кинулась отцу на шею.

– Я ждала тебя вечером, а прежний правитель сказал, что посылают далеко!

Еще мгновение назад угрюмое лицо Сысоя подобрело, разгладились морщины.

– Правитель задержал, милая. Плыву с ним в Сан-Франциско. Мимо ранчи никак бы не прошел, предупредил… – стал оправдываться. – Не бойся, не сбежит твой старик. Что удумала? – заворчал с укором. – Ты ведь уже большая, при муже, дите малое оставила.

Из дома вышел Федор одетый и причесанный. Марфа удивленно взглянула на него, потом на отца:

– Брат твой! – представил его Сысой. – Служит на бриге надсмотрщиком за грузом. – Как это по-аглицки? – обернулся к сыну.

– Суперкарго! – подсказал Федор, с любопытством разглядывая молодую женщину индейского вида. – Экая дикарочка!

Марфа бросила на него резкий взгляд с блеснувшей ревностью, принужденно улыбнулась и выпростала из-под ворота рубахи деревянный крестик.

– Однако, настрогал родни, – то ли с осуждением, то ли с похвалой усмехнулся Федор. – А я все еще холостой.

– Тебе же надо собраться в дорогу! – не поддержав разговор с братом, озаботилась Марфа.

– Да что же мне собираться? Одет по красному, к правителю же ехал. Харч казенный, новый сюртук дают. Мой-то поношен. Ты бы поймала в табуне нашего конька, забрала в казарме седло с потником, да угнала на ранчу. У нас трава сочней.

Успокоившаяся дочь ткнулась лицом в отцовскую грудь, легко вскочила на кобылку, шаловливо перебиравшую копытами, рысцой ускакала к воротам крепости.

– Красавица! – горделиво пробормотал в след Сысой.

– Всем отцам дочки кажутся красавицами! – съязвил Федька и откашлялся. Его рассердило невнимание сестры.

Шхуна стояла на якоре, против верфи, посередине залива, на пристани никого не было. Сысой взглянул на судно сверху и отправился в крепость. У южных ворот были привязаны оседланная кобылка Марфы и конь, на котором он приехал. Дочь вышла из казармы, сгибаясь под тяжестью седла и потника. Сысой перехватил седло, позвякивая стременами, вышел к лошадям. Со свернутым потником едва ли не вприпрыжку его обогнала Марфа, она будто порхала: все еще стройная и легкая на ноги.

– Красавица! – опять самодовольно пробормотал Сысой. – «Дитё еще! – подумал, со скрытым раскаяньем: – Может зря отдал замуж так рано?!» – Оседлал коня, подал конец поводка вскочившей на затанцевавшую кобылку дочери. – Не беспокойся, милая, я скоро вернусь!

Она, ни слова не спросив о брате, зарысила на юг, к реке, черные волосы трепетали на скаку и океанском ветерке. Сысой, глядя ей вслед, вздохнул. Он тоже не напомнил дочери о сыне и смутно чувствовал какую-то вину.

Правитель был на ногах, одет в дорожный статский мундир, шляпу и сапоги. Возле него суетилась прислуга. Двое молодых служащих со скучающим видом стояли у сундука, обитого жестью, ждали распоряжений. Ротчев оценивающе взглянул на Сысоя:

– Катька, – обернулся к девке, – принеси старый казакин.

Прислужница с признаками беременности в лице и с девичьей косой, переброшенной через плечо, слегка переваливаясь с боку на бок, засеменила к крыльцу. Заметив пристальный взгляд старовояжного, правитель проворчал:

– Агроном соблазнил ко греху. Большая любовь и страсть, видишь ли!

– Красавица, – кивнул ей вслед Сысой и равнодушно спросил: – Что теперь? Женитьба?

– Как можно? – раздраженно ругнулся Ротчев. – Хорошую прислугу и там найти трудно. – Кивнул на закат, в сторону океана. – Княгиня ей вольную не даст, да и сама уйти не захочет: сыта, одета, не урабатывается. А агроном имеет личное дворянство, брат – протоиерей в Петропавловске, в крепостные ради страсти не пойдет. Хорошо, что у нас нет попа, кроме агронома скандалить некому.

Девка вынесла казакин, на ходу расправляя и отряхивая. Сысой накинул его на плечи, крякнул с довольным видом, хотя одежка слегка жала.

– Маловат, но ничего, – отступив на шаг, внимательно осмотрел его Ротчев. – Для мужика сойдет… Двинемся, что ли, с Богом! – перекрестился на деревянный купол пустовавшей церкви.

С крыльца дома осторожно спустилась княгиня, по виду её можно было понять, что она тоже собралась в путешествие. Молодые служащие с двух сторон подняли сундук за кованые ручки, сгибаясь от его тяжести, засеменили следом за правителем конторы и его женой. За ними, с узлом на локте, семенила другая девка княгини, беременную оставили при доме, и повар с кофрами в руках. Последним, налегке, в котовой шапке, рубахе и душегрее, с перекинутым через руку казакином, неспешно шагал Сысой.

Федор со скучающим видом сидел в шлюпке, по лицу видно было, что успел опохмелиться. Костромитинов с пристани бранил его. Ротчев бросил на комиссионера строгий взгляд, но промолчал: суперкарго с «Елены» был не в его власти. Подошел незнакомый приказчик, принес дорожную провизию. Русские служащие, отдуваясь, спустили сундук в шлюпку, затем принесли три кресла. Ротчев усадил жену, сел сам. Прислуга примостилась в стороне так, чтобы быть на глазах княгини. Матросы со шхуны и два россовских креола, подвели лодку к борту шхуны, начальные люди и прислуга перебрались на судно. С него спустили байдару и стали выбирать якорь.

Ветер мешал выходу из бухты. Буксиром, байдарой и шлюпкой, шхуну вывели в море и подняли лодки на палубу. «Елена» схватила ветер парусами, пошла к югу в виду берега. Правитель с женой и Костромитиновым сидели на баке в креслах, смотрели на буруны прибоя, пенившиеся среди камней, прислушивались к веселому журчанию воды за бортом. Только тут у Сысоя появилась возможность поговорить с бывшим правителем конторы.

– Был у тебя на ранчо, – приветливо кивнул ему Костромитинов. – Зять хорошо ведет дела.

– Хозяин! – согласился Сысой, удивившись про себя, что не сказано ни слова о плохом урожае. – А ты какого ляда вернулся? Снова правителем Росса?

Костромитинов терпеливо усмехнулся:

– У меня должность в Ново-Архангельске. Здесь я – представитель главного правителя колониальных владений.

– Купреянова?

– Купреянова сменил Этолин. Он теперь главный.

– Тот самый финн-мореход? – удивился Сысой. – Он же был в малом чине, я ходил с ним на Уруп.

– Выслужил чин капитана второго ранга, поручил мне продать твой Росс.

– Вот ведь, что удумал нерусь?! – возмутился Сысой. – Когда-то был хорошим моряком, а тут на тебе…

– Не его вина, – поморщился Костромитинов. – Ему приказали директора, а они три года упрашивали государя освободить их от калифорнийских владений.

– Для такого дела нерусь в самый раз, – проворчал Сысой. – Кабы приказали продать Финляндию, заартачился бы. А тут кого? Не жалко.

Костромитинов задумчиво выслушал старовояжного, помолчал, развел руками:

– Промыслов нет, хлеб не каждый год родится, а затраты о-го-го. За тридцать восьмой год – семьдесят тысяч.

– Когда тебя переменили был хороший урожай.

– Теперь компания Гудзонова Залива обещает снабжать дешевле и надежней, чем калифорнийский анклав.

Пока Сысой разговаривал с Костромитиновым, Ротчев и его жена любовались скалами берега.

– И все наши владения теперь зависят от англичан. А они, знаете ли, себе в убыток ничего не делают, – обернувшись, язвительно заметил Ротчев, а княгиня с восхищением взглянула на мужа.

– Я-то знаю, и все понимаю, – заёрзал в кресле Костромитинов. – Закрепить за Россией калифорнийские владения очень просто и даже расширить их для кого-то ничего не стоит, – указал перстом в небо. – Да только нам это не по силам.

– Желающие поселиться здесь с наделом земли в собственность всегда найдутся. И урожаи будут собирать побольше наших, но потом, укрепившись за Российские деньги, не пошлет ли Российский анклав Россию ко всем чертям, как Америка испанцев и англичан? Я понимаю великого князя Константина. – Подергивая аккуратными усиками, Ротчев с женой обменялись понимающими взглядами.

В залив Малый Бодего «Елена» вошла в густых сумерках. Федор, правитель с женой, прислугой и Костромитинов разошлись по каютам, Сысой спустился в кубрик. На рассвете по палубе затопали матросы, заскрежетал шпиль, шхуна выбрала якорь. Сысой поднялся на шканцы. Выходом из залива командовал помощник капитана, штурман-пруссак, рядом с ним стоял Егор Черных.

– А ты как здесь оказался? – удивился Сысой.

– Ждал вас, думал княгиня возьмет с собой Катьку. Есть и другие важные дела.

– Да куда Катьке с пузом-то в море? Дома оставили, пожалели!

– Думал, не пожалеют! – процедил сквозь зубы Егор и отошел в сторону, не желая разговаривать.

Шхуна осторожно вышла из залива. Весь путь до Сан-Франциско Сысой бездельничал и думал над услышанным от правителей. «Елена» под компанейским флагом салютовала флагу крепости Сан-Франциско и бросила якорь. С борта спустили шлюпку. В нее сели матросы и Сысой с сыном, последними с палубы сошли Ротчев с Костромитиновым. Княгиня, глядя на них с борта, перекрестила мужа и помахала ему рукой. Гребцы оттолкнулись от борта, налегли на весла. У причала их ждал почетный караул. Ротчев переговорил с офицером, один из солдат вышел из строя, пригнал к причалу знакомый по прошлым встречам рыдван. Правители Росса в сопровождении суперкарго, Сысоя и молодого россовского приказчика сели в карету.

Высадились они возле знакомого дома коменданта крепости, покрашенного и подновленного. Сопровождавший их офицер провел посольство мимо караула в зал, тоже подновленный, там их встретил префект Верхней Калифорнии в статской одежде, мало чем отличавшейся от одеяния Ротчева. Правители обменялись приветствиями с помощью толмача, затем их разговор пошел на латинской тарабарщине. Сысой догадался, что они прекрасно понимают друг друга, не понимал их сам, но, как было наказано, хмурился и с важным видом поглядывал на говоривших.

Ротчев кивнул на него, что-то прорычал, затем спросил по-русски:

– Из каких соображений выбрали именно то место для Росса?

– Чего-чего? – удивленно шевельнул бровями Сысой.

– О чем думали, когда искали место для крепости? – с легким раздражением в голосе повторил правитель конторы.

Сысой и на этот раз не сразу понял вопрос: разве мог рассказать, какие чувства нахлынули на него на месте нынешнего форта, когда впервые увидел покрытую лесом террасу. Качнул головой, пошевелил усами, поморщился и понял, что нужно Ротчеву.

– Думали о безопасности! – ответил сипло. – Место выбирали, как на Ситхе.

– А была ли в ней надобность? – снова спросил правитель и тут же пояснил: – Пригодился острог? Нападения были?

– Не пригодился! Не было! Может быть, потому и не нападали, что острог и пушки…

Но правитель конторы ответил на вопрос испанца коротко, видимо только о том, что никакой надобности в крепости не было. Вскоре Костромитинов с Ротчевым отпустили Сысоя, у которого от напряжения висели капли пота на бровях. Он выскочил из комендантского дома, скинул шапку, вытер лоб рукавом казакина и распахнул полы. Сентябрьский день был теплым, с моря приятно веял ветерок с запахами прелых трав. Караул не задерживал и не сопровождал Сысоя, он быстрыми шагами направился к причалу, где на сглаженной волне прилива покачивалась шлюпка.

– Что, дед, примчался, как кит от касаток? – зазубоскалили, дремавшие в ней матросы. – Мало налили?

– То и примчался, чтобы не садиться с папистами за один стол, – проворчал Сысой и только тут заметил пьяного чужака с русским лицом. – Ты кто? – спросил, переводя дыхание.

Пьяный с вызовом и куражом назвался. Сысой не помнил ни имени, ни лица бежавшего во времена правления Шмидта.

– Ну и что, нашел счастье? – спросил насмешливо.

– А то? – пробубнил изрядно пьяный выкрест. – Сыт, пьян… С табаком хуже. Не дашь закурить?

– Расскажи, кто и как из ваших беглых устроился?

– Хорошо все устроились! – клюнул носом беглец. Его развозило на солнце.

– А где Йоська Волков? Живой?

– Живой. Толмачит уже при губернаторе вместо Полканова, – беглец стал моститься ко сну на шлюпке. – Старик Кальянов бросил ранчо, тоже толмачит. Мы все здесь нужные!

Матросы со смехом вывели выкреста на причал и положили на настил.

– Если накрыть и увести тайком от караула, – переговаривались между собой. – Дадут награду или вздрючат?

– Надо правителя спросить, – сердито обронил Сысой. – Времена нынче сильно непонятные.

Первым, пешим и трезвым, из посольства вернулся Федька-суперкарго, брезгливо взглянул на пьяного, храпевшего на причале, сел рядом с отцом.

– Придется идти в Мексику. Здешние ничего не решают, и хлеба на мену у них нет, тоже неурожай, а ситхинское ремесло в цене: зеркала, табакерки, шкатулки от наших мастеров. Последний раз, пожалуй, покупаем пшеницу.

– Отчего последний? – удивился Сысой. – Надеются на наши урожаи?

– Никому не нужен ваш Росс! – приглушенно выругался Федька. – Предлагали купить англичанам за тридцать тысяч долларов – отказались. Предложили калифорнийцам: крепость, поля, три ранчо за тридцать тысяч пиастров: по рожам вижу – думают, зачем покупать, если мы все равно крепость бросим, им достанется даром! – сплюнул на воду. – Через год закончится двадцатилетняя монополия Российско-американской компании, директорам во что бы то ни стало надо сбыть Росс. Из-за него всякие неурядицы, в которых правительство обвиняет Компанию. – Федька замолчал с таким видом, будто случайно сказал лишнее. Матросы тихо переговаривались между собой, новости от суперкарго их не интересовали. Он раздраженно посопел и тише, только для отца, повторил: – Никому не нужны ваши поля и ранчо!

– И я, со своей глупой жизнью не нужен! – пробормотал Сысой, печально глядя на сына. – Добыл мехов на сотни тысяч, вырастил двух сыновей… Пусть не сам, но на мой же пай, – поправился. – А теперь помирай дед поскорей, чтобы ни жалованья, ни пенсион не платить!

– Марфушке твоей нужен! – завистливо просипел Федька. – Ишь, как висла на шее. Наглядеться на старого не могла.

– Марфушке нужен! – с потеплевшим лицом согласился Сысой и спросил: – А чего ты такой злой? На кого, не пойму?

– Не на тебя, – смутился Федор. – С чего мне быть злым на тебя? Что мне Калифорния? Я – кадьяк, хоть и креол, да еще грамотный. Компания, как пришла, так и уйдет, а Кадьяк и Ситха останутся. И я найду себе дело, даже без Компании.

– У тебя есть родина! Это хорошо. Петруха-сын понял это раньше меня. И все равно, уж лучше как я, чем так, как этот, – указал глазами на храпевшего пьяного выкреста.

Посольство вернулось. Шхуне позволили подойти к крепости, с неё стали сгружать товар северных колоний, в трюмы грузили ячмень, пшеницу и соль. Все это промелькнуло перед глазами старого промышленного, как полусон, затем он слегка удивился, что вместо курса на закат капитан направил судно на север, на другую сторону залива и при попутном ветре вошел в знакомое Сысою устье Большой реки. Он подумал, что Ротчев с Костромитиновым решили побывать в миссии или в хозяйствах американцев и русских выкрестов. Легкая шхуна с приливом легко поднималась против замершего течения спокойной, равнинной реки. Начался отлив и капитан приказал встать на якорь. На другой день два матроса на носу судна бросали лот, промеривая глубины, и громко кричали капитану на мостике, а «Елена» уходила все выше против течения.

Сысой поднялся на мостик к капитану, с озабоченным лицом и настороженными глазами мечущемуся от борта к борту.

– Я по этой реке ходил на байдаре, но возле берега, – сказал. – А тут шхуна! Не боишься сесть на мель?

– Боюсь! – не отрываясь от наблюдений, отрывисто бросил капитан. – Но господам нужно подняться к притоку, говорят, там царит и богатеет беглый швейцарский капитан, который в большом почете у калифорнийского губернатора.

К вечеру ветер сменился и «Елена» простояла на якоре до утра. Сысой уже плохо помнил эти места. Переменился вид берегов, меньше стало кочующих индейцев, но он был единственным человеком, бывавшим в верховьях Большой реки – Рио-Гранде. На другой день после полудня, на совете с капитаном и его помощником-пруссаком решили пустить вперед байдару по фарватеру и промеривать глубины. Сысой с четырьмя гребцами пошел на ней впереди судна, бросал лот и подавал знаки капитану.

«Елена» стала продвигаться еще медленней. Княгине наскучило смотреть на берега реки с борта, захотелось новых впечатлений, и она стала требовать у мужа, чтобы её свозили в индейскую деревеньку. Отказать в чем-то жене Ротчев не мог, приказал спустить на воду корабельную шлюпку. Её долго грузили провизией, подушками и одеялами, с удобствами уселись Ротчев с женой, поваром и прислугой, Черных и Костромитинов. За весла посадили четырех матросов и двух россовских креолов здешней индейской крови. Отдавая для развлечения начальствующих своих людей, капитан скрежетал зубами: путь по неизвестной реке был не безопасен для судна, рук на борту не хватало, но у Костромитинова с Ротчевым были большие полномочия, оспаривать их приказы капитан не мог. Шлюпка вскоре пристала к берегу и он, глядя на нее в подзорную трубу, тихо выругался:

– Возжелали устроить пикник!

На другой день, около полудня, байдара Сысоя вышла на глубины реки, опасные для судна. По его соображениям до притока, на котором пропавший Кондаков мыл золото, было не далеко. Он подал знак, чтобы «Елена» бросила якорь, и стал выгребать к берегу, на котором виднелись высокие крыши домов, похожих на русские строения. Почти уверенный, что это деревня русских беглецов, Сысой высадился на сушу и, к великому своему удивлению, попал в селение гавайцев и немцев, радостно встретивших гостей, но по-русски никто не говорил.

– Везите прусака-штурмана! – приказал он матросам и остался в деревне.

Капитан, не рискуя судном, приказал спустить все паруса и стоял на якоре. Новость о нерусской деревне обрадовала его, и он отпустил помощника. Прусак-штурман легко разговорился с немцами, обосновавшимися на Большой реке. По их словам гражданин Мексики швейцарского происхождения капитан Суттер арендовал у правительства Калифорнии здешние земли, устроил шесть деревень и достраивал крепость в двух миляхот Бо льшой реки, в миле от правого притока, который они называли Рио-Американо.

Немцы наперебой расхваливали капитана, который со своей гвардией из гавайцев отличился перед правительством Мексики во время мятежа сепаратистов сержанта Кастро. К нему со всех сторон света стекались толпы переселенцев: американцы, немцы, ирландцы, испанцы, мормоны, пуритане. Местные индейцы работали на его полях за два реала в день и пропитание. Суттер завел лесопильные заводы, построил паровую мельницу, владел двенадцатью тысячами баранов, табунами лошадей и стадами скота по полторы тысячи голов и всем этим руководил из своей крепости.

Сысой слушал штурмана и удивлялся способностям человека, сумевшего так быстро создать свою страну на недавно еще дикой, никому не известной земле. С гребцами и штурманом он остался на ночлег в гостеприимном селении. А ночью, гавайцы, одетые в зеленые мундиры охранников, привели к нему креола, сопровождавшего Ротчева и Костромитинова в их развлекательном путешествии.

Сысой показал знаками, что это его человек.

– Пленили всех воровские индейцы! – вскрикнул креол, едва охранники освободили его. – И держат возле озер.

– Кого пленили? – не понял Сысой, подумав о шхуне.

– Агронома, начальников с женой, матросов… Солано, который приходил в Росс, у них за главного. Он хочет взять за себя жену правителя, а других убить. Я слышал его разговор, все понял, зарезал охранника и сбежал. Выручать надо!

Сысой чуть не присвистнул от удивления. Не верить креолу не было причин. Со штурманом-пруссаком они разбудили хозяев дома, рассказали о случившемся. Им дали оседланных лошадей. В сопровождении охранника они отправились к Суттеру и на рассвете были у ворот крепости, поставленной квадратом, с двухъярусными бастионами, угловыми башнями при полевых и тяжелых орудиях. На стенах стояли гавайцы в зеленых мундирах.

Сопровождавший гостей охранник прокричал на своем языке, каких людей он привез. Сысоя с прусаком пропустили через калитку, обыскали поверх одежды и велели подождать. Капитан принял их в своих покоях и пригласил к завтраку. Он был одет в полувоенный мундир, на плечи которого свисали длинные, расчесанные на пробор волосы. Прусак объяснил, что за беда привела в крепость русских служащих.

– Солано, опять разбойник Солано! – выругался Суттер и отдал распоряжение собрать отряд.

Через полчаса полсотни гавайцев и испанцев были на лошадях, Сысоя с пруссаком Суттер задержал при себе. Его отряд подобрал в деревне россовского креола, с его помощью вышел на лагерь разбойных индейцев, окружил их, пострелял и вынудил освободить захваченных людей. Уже вечером того же дня они были приняты в крепости швейцарца, а Сысой с помощником капитана шхуны вернулись на «Елену».

– Пообедали на лужайке, – проворчал капитан, которому штурман рассказал о своих приключениях на суше.

Пару дней «Елена» простояла на якоре посередине реки, ожидая возвращения начальствующих людей. Потом в ее верховьях показалась малая флотилия из лодок во главе с баркасом, украшенным зелеными ветками. Сысой, разглядывая его, с трудом узнал свою последнюю работу на верфи. Веселые и беспечные с него поднялись на шхуну Ротчев с княгиней, дворовой прислужницей и поваром, Костромитинов, капитан Суттер, за ними взошли на борт агроном, матросы и креолы, побывавшие в плену. Еще день команда отдыхала, начальствующие и гости веселились, затем Суттер со своими людьми пересел на баркас, шхуна выбрала якорь и пошла к заливу, в который впадала Большая река.

Сысой с агрономом и россовскими креолами высадился в Малом Бодего. Команда «Елены» законопатила течь в трюме и ушла на юг. Сысой со своими людьми, налегке и без подарков, отправился на Шабакайское ранчо, которое Ротчев называл Костромитиновским, Черных – на свою ферму.

– Тятька! Что так долго пропадал? – Со слезами бросилась к нему Марфа.

– Я говорил ей – куда ты денешься? Ушел на компанейской шхуне, с гишпанцами мир, – проворчал Емеля, стряхивая стружки с одежды.

Из дубовой колоды зять тесал какую-то посудину с острым дном. Спрашивать, что это и зачем Сысой не стал – работает, значит надо, но увидев в огороженном пряслами дворе двух молодых кобылок, обернулся к нему с вопросом во взгляде. Тот понял и горделиво ответил:

– Наши, не компанейские. Купил у соседей-американцев.

– Жалованье, вроде, не давали?! – разглядывая, боязливо косившихся на него лошадей, буркнул Сысой.

– Сорок пиастров в год, – Емеля презрительно скривил реденькие усы под носом. – Проку от такого жалованья?! Без него проживем. Пропавший Кондаков кое-чему научил: мою золотишко выше озера, – провернул в руках дубовый короб и снова стал отряхивать стружки с одежды.

– Хозяин! – любуясь лошадьми, похвалил зятя Сысой и со вздохом тряхнул бородой. – Только пойдет ли впрок богатство? Наши правители рядятся продать Росс, говорят, предлагали англичанам, те отказались, при мне сулили калифорнийцам – и они не купили… Чую печенкой, на «Елене» рядились с капитаном Суттером с Большой реки. Продадут с потрохами!

– Нас не продадут! – самоуверенно возразил зять. Похоже, его ничуть не удивила новость. – Выкупим ранчо, заживем не хуже калифорнийцев и американцев.

– Без компанейского жалованья?

– На кой оно? Твоего едва хватало, чтобы содержать себя и дочь, мое в три раза меньше и ничего, живем! Земля даёт больше, чем Компания: только работай.

– Дай-то Бог! – одобрительно кивнул Сысой и подумал, что с мужем для дочери он не прогадал. – Хозяин! – похвалил еще раз. – Накормишь? – обернулся к дочери и подумал: «Окружен заботой и любовью. Что еще нужно в старости?»

«Елена» вернулась в конце теплого калифорнийского сентября, встала на рейде против Росса. Шлюпка вывезла со шхуны правителя конторы с женой, прислугой и ушла обратно. Вскоре из бухты к судну зачелночил баркас, груженый солониной, овощами и фруктами. Сысой издалека наблюдал за погрузкой, в крепость не спешил, дожидался возвращения зятя с верховий реки, где тот мыл золото. Когда он вернулся, а «Святая Елена» выбрала якорь, подняла паруса и ушла на север, оседлал спокойного мерина и поехал в крепость, узнать тревожившие его новости.

Как ему показалось на этот раз, Росс пребывал в лености и покое: на верфи никого не было, из кузницы не доносились звуки молота, у причала стоял знакомый баркас под белым флагом с крючком и звездочками. «Что за гости?» – удивленно пробормотал приказчик и выехал на гору, к форту. Ворота крепости были распахнуты, возле них никого не было, только из индейской слободы доносились звуки бубна и песни. В беседке возле дома правителя сидели агроном Черных и крепостная девка Екатерина с большим животом. Женщина с виноватым видом что-то объясняла агроному, а у того лицо было черней дождевой тучи. Он сорвался и, перебив её, с жаром заговорил:

– У Варрона сказано, древние римляне звали землю Матерью или Цецерой, считали жизнь земледельцев самой праведной и полезной, а их самих – единственными потомками царя Сатурна…

– Мало ли что каркают вороны?! – слезливо визгнула Екатерина, дернувшись всем телом. – Посмотри на мои ручки, протянула Егору ладони, – как я буду ковырять землю.

– Не ворон, а Варрон, древнеримский философ! – Подскочил и схватился за шляпу агроном.

– У нас пашенные тоже зовут землю Матушкой, а себя считают главными людьми! – невольно подслушав разговор, заявил о себе Сысой.

– Александра Гавриловича и Елены Павловны нет, – резко переменившись в лице, сказала Екатерина. – Уехали с мексиканцем смотреть поля.

– Что за мексиканец? – присаживаясь, спросил Сысой.

– Приплыл с Большой реки, там у него имение, – шмыгнула носом Екатерина, смахивая слёзы.

– Наш знакомый, длинноволосый капитан! – хмуро пояснил Черных, поглядывая на своего оседланного жеребца, нетерпеливо перебиравшего копытами. – Богатый швейцарец мексиканского гражданства. – Язвительно фыркнул и добавил: – Еще там, возле его деревни, на «Елене», Костромитинов, оказывается, подписал с ним договор. Нас с тобой высадили, а сами ходили в Сан-Франциско, заключали сделку с ручательством мексиканского правительства в исправлении платежа… Прежде они умоляли наших послов не продавать Росс англичанам, уж лучше американцам. Вот и сыскался свой. – Черных помолчал, сминая в руках шляпу и поскрипывая зубами, вскинул на Сысоя затравленные глаза: – На кого работали? Как глупо все, однако…

– Суттер, что ли, – удивленно спросил Сысой. – Хозяин, не чета нашим! За каких-то десять лет построил целую страну… И за сколько продали?

– За тридцать тысяч пиастров… Всего-то.

– Это сколько на ассигнации?

– Сто пятьдесят тысяч.

– Можно купить два хороших корабля…

– И уплыть куда-нибудь к едреней фене, хоть бы на Гавайи, что ли?! Говорят, ты там был, – криво усмехаясь, Егор пристальней взглянул на Сысоя, потом на Екатерину, продолжая прерванный с ней разговор одними глазами.

Женщина передернула плечиками и задрала капризный носик.

– Пойду я, – поднялся Сысой. – Меня не звали. – Подумал, вдруг какие новости… – Ты мимо не проезжай, – кивнул агроному. – Ночуй у нас.

– Мне пора! – Отвязал повод от коновязи Егор. Его лицо то вспыхивало румянцем, то покрывалось землянистой бледностью. Он вскочил на затанцевавшего жеребца, не прощаясь, накинул шляпу.

Екатерина что-то хотела сказать ему, но умолкла на полуслове. Не обернувшись, Егор пустил жеребца с места в галоп и пулей вылетел из ворот крепости.

– С княгиней, Еленой Павловной, говорить надо! – слезливо пробормотала вслед Екатерина с раздосадованным лицом.

Сысой вставил ногу в стремя, степенно, с кряхтением, уселся в седле, легонько поддал пятками в бока и направил мерина шагом следом за агрономом. Черных быстро удалялся, поднимая ленту пыли из-под копыт, она редела и стелилась ветром по огородам в сторону Берегового хребта. Мерин Сысоя, глядя на них, тоже попытался перейти на тряскую рысь, но седок придержал его, заставив идти шагом, и неспешно продолжал путь к дому. Возле речки агроном дал круг и повернул жеребца в обратную сторону. Сысой подумал – к Катьке, но Егор подвел гнедого стремя в стремя к сысоеву мерину и, придерживая жеребца, скалившего зубы и мотавшего головой, двинулся рядом с приказчиком.

– Ты же тобольский, тоже не понимаешь, что за порядки там у них, в России? – заговорил горячо и зло. Похоже, ему не терпелось высказаться. – У нас бери любую девку: чернявую, раскосую, плоскомордую, крести и женись. А там… На белой, синеглазой, русской не могу жениться, потому что крепостная.

– Каюрку тоже не дадут, пока долги за нее не выплатишь, – осторожно возразил Сысой.

– Дикость! – взорвался агроном. – Холопство отменили больше ста лет назад… Княгиня не желает дать вольную Катьке, боится остаться без прислуги, Катька не хочет воли – вольной работать надо больше, чем у княгини. Родит моего ребенка, а он в собственности Ротчевых. И что мне делать?

Хотелось Сысою сказать старческую глупость: сперва, дескать, надо думать, потом женихаться. Да много ли сам думал в прошлом?! Кабы жить старческой мудростью, а не юношескими соблазнами, сам имел бы большую семью, многочисленную родню, с важностью и достоинством ждал божьего дозволения приложиться к усопшим родичам в землю, до пуповины пропахшую их потом.

– Что же делать? Что делать? – сосредоточенно повторял агроном, не ожидая ответа от старого промышленного.

– Ты – хозяин! – осторожно посоветовал Сысой. – Вон какую ранчу построил.

– Ферму! – поправил его Черных.

– Пусть ферму на мериканский лад. Тебе работящая хозяйка нужна, а не ленивая прислуга.

– Да ты понимаешь, дед, что я ее люблю!

– Как не понимать?! Всяких жен имел, знаю: попадется добрая – все равно полюбишь, попадется стерва – возненавидишь. Хотя мне больше попадались добрые. Да, что об этом. Продадут Росс – что будешь делать? Останешься или бросишь свою ранчу?

– Я учился не за компанейский счет, ни от кого независим. Если бы Катерина осталась, арендовал бы ферму у того, кто её купит. Доходов, какие получаю от Компании, на земле не заработать, зато дело по душе. Со временем выкупил бы землю или начал все на новом месте – что, наверное, проще и дешевле.

Так, за разговором, двое всадников переправились через Русскую реку по намытому галечнику. Иные протоки лошади переходили по брюхо в воде, и приходилось задирать ноги, чтобы не намочить сапоги.

– Ночуй! – предложил Сысой, кивая на дорогу к своему хозяйству.

– Поеду! – сверкнул глазами агроном и пустил жеребца в галоп.

«Горячая голова, – подумал Сысой, глядя ему вслед. – Пожалуй, еще и поглупей меня молодого!»

В ноябре, когда небо временами начинало хмуриться и просекаться короткими дождями, Суттер с Ротчевым посетили Шабокайское ранчо. Судя по виду правителя конторы, он на чужом языке расхваливал здешние места. Гость был с сопровождавшими его гавайцами грозного вида, настороженно зыркал по сторонам, осматривал строения, стучал по ним тростью. Хозяйство ему нравилось. Никак не показывая, что помнит Сысоя, или уже забыв о встрече, спросил его через Ротчева, согласится ли поработать после продажи крепости? Сысой обернулся к зятю, который подавал ему знаки соглашаться. Ответить не успел.

– Это наш старый приказчик, служит с основания форта. Мы найдем ему более подходящее место службы! – Протараторил Ротчев на латинянской тарабарщине, но Сысой его понял. Ему же правитель сказал по-русски: – Пока клиент не расплатится, надо присматривать за фортом. Думаю, за прежний оклад ты с этим справишься лучше других.

– Могу и присмотреть! – Пожал плечами Сысой с равнодушным видом. Он не думал о будущем.

Компанейские суда редко приходили в Росс дождливыми зимами, но на этот раз в декабре встал на рейде бриг «Святой Константин», некогда вывезший стариков в Охотск. Русские служащие и креолы возбужденно обсуждали, что между Суттером и Компанией в лице Костромитинова еще в сентябре был подписан договор о купле продаже форта с рассрочкой на четыре года и теперь все они должны оставить Росс.

Вскоре слухи оправдались. В крепости стали поспешно резать скот, грузить на бриг солонину, пушки, движимое компанейское имущество. В конце декабря возле флагштока в лучших одеждах выстроились сорок пять россиян, тридцать креолов, трое дворян и чиновных служащих, россовские индейцы. Против них встал мексиканец Суттер с полутора десятками гавайцев и немцев в зеленых мундирах. Небо было затянуто тучами, моросил дождь. При пушечной пальбе молодому русскому приказчику доверили спустить трехцветный флаг Российско-американской компании с двуглавым орлом и лентой в лапах. Сысой от такой чести наотрез отказался и стоял в общем строю, задрав седую бороду.

Мокрый флаг Компании пошел вниз, но на четверти мачты порыв ветра захлестнул полотно вокруг древка, будто вцепился в него. Приказчик долго подергивал фал, боясь оборвать его. Но флаг вскоре обвис и покорно спустился в руки почетного караула. А Сысой вдруг вспомнил, что много раз видел все это в хворях и недомоганиях. На душе стало легче от мысли, что его судьба сложилась не по собственной дурости и бесовским посулам, а была предопределена от рождения, значит винить себя не в чем.

К фалу прикрепили другой флаг. То, что казалось на нем Сысою крючком, было изображением епископского посоха, а над ним – звезды. Он не спрашивал, что это значит, ему это было не любопытно. В крепости накрыли столы. Служащие загуляли. Большинству из них перемена места службы была в радость. Сысой потолкался среди чужих ему людей, от кого-то услышал, что дворовая девка Ротчевых разродилась здоровым младенцем. Бывший приказчик подумал, что с агрономом мог бы выпить, но тот от присутствия на спуске флага уклонился, так и не договорившись с княгиней и своей возлюбленной, откладывая их решение до возвращения в Ново-Архангельск, где были настоящий, действующий храм и всеми уважаемый поп. Ротчев разгневался на него и послал на ранчо посыльного. Тот вернулся на другой день и сообщил, что агроном умер. По уверениям пеонов, он не накладывал на себя рук, но представился от страсти, тоски и безысходности.

На другой день на бриг взошли полторы сотни бывших россовцев. На север добровольно отправились семнадцать семей калифорнийских индейцев, что удивило Сысоя. Крепость опустела. Суттер с частью своих людей ушел на баркасе в свою Новую Гельвецию-Швейцарию. По слухам от капитана и штурмана «Елены» его крепость была за Береговым хребтом в сорока пяти милях от Росса.

Побывав по наказу правителя на спуске компанейского флага и проводив транспорт, Сысой вернулся на ранчо. Над кирпичной трубой дома курился дымок, пахло свежим хлебом. Во всем виделся достаток. Зятя не было. Чем хуже были дела Росса, тем веселей он выглядел и чаще отлучался.

– Вот же колошская морда! – с недовольным видом ругнулся Сысой: – Опять оставил тебя одну? – указал глазами на вновь вздувшийся живот дочери, и стал раздеваться. По пути его накрыл ливень, одежда была сырой.

– У него важные дела с фермерами. – Да и не одна я.

На ранчо жили три индейские семьи из Росса, зять зазвал их на свои корма. Под его началом они вспахали и засеяли поля, пасли скот, делали все медленно, лениво, но и денег не просили, работали за прокорм.

– А я при прошлой поездке в Росс заходила к матери! – Марфа как-то настороженно взглянула на отца. – Голова её была не покрыта как у русской женщины, две черных косы неубранными висели по плечам.

– Хорошо, что не забываешь! – одобрил ее Сысой.

– Её мужа увезли, но она за ним не пошла и детей не отдала.

– И правильно. На Ситхе нет ничего хорошего: колоши злые, круглый год наша сырая зима.

– А если она с детьми поживет у нас?.. Хотя бы до лета. Ты не будешь сердиться?

– Да пусть живет сколько хочет, лишь бы Емеля согласился.

Марфа повеселела, с благодарностью обняла отца. Он осторожно потрогал ее живот.

– Ого! Скоро уже.

– Не скоро, – весело защебетала дочь, становясь похожей на прежнюю, беззаботную девочку. – Два месяца еще.

– Мать будет рядом – мне спокойней. – И признался: – Боюсь я! Моя богоданная отошла к Господу при вторых родах. – Подумав, поправился. – Правда, не при самих родах, но тоже с большим животом.

– Ты ничего не говорил о ней, – как в детстве стала ластиться дочь.

– Не говорил… Вспоминать тяжко. – Обнял за плечи присевшую рядом Марфу.

– Что в Россе?

– Сторговались. Флаг спустили, а денег, говорят, не получили. Продали или не продали – не понятно, но собрали в кучу, все, что можно увезти, загрузились и беспечально бросили. Мне наказали сторожить крепость, пока Суттер не отдаст долгов и не пришлет своих людей. А что там сторожить? Разве индейцы растащат острожины на бараборы? Так зачем им? Они живут в своем посаде.

– Если сторожить – надо там жить? – отстранилась и пытливо взглянула на отца Марфа.

– Так тут рядом. Кого там, пятнадцать верст, а то и меньше. Можно каждый день видеться.

Дочь нахмурила лобик, задумалась, встала, загремела горшками у печки.

Промышленный, ставший сторожем, вернулся в Росс, обошел крепость, прикрыл двери, запер дом правителя, выбрал себе для житья будку воротника, стал утеплять ее и класть печку из битого кирпича, которого много осталось возле кирпичного заводика. Из индейской слободы доносились звуки бубна и песни. Пока хватало еды, тамошние жители не задумывались о будущем.

Весной дочь родила сына, что очень обрадовало Емелю, а вскоре из Ново-Архангельска опять пришел «Святой Константин». Ветер дул с западной стороны, сносивший его на прибрежные камни. Нерешительно поболтав мачтами на волнах, бриг отправился в Малый Бодего, высадившиеся компанейские служащие погнали туда скот. Полсотни индейцев, живших в посаде, вяло и неохотно помогали им перетаскивать грузы на факторию. Зато Емеля, зять Сысоя, бойко крутился возле начальствующих, помогая в сборах и выискивая свою выгоду.

– Остатки скота забираю до следующего транспорта, – весело сообщил тестю. – Без платы деньгами. Но, скот компанейский, а приплод мой, – подмигнул.

Среди индейцев, все еще живших при Россе, зять Сысоя уже высмотрел надежных бакеров, пересчитал скот и велел пасти его на незасеянных полях, а тестя просил следить за ними и обо всем докладывать.

Суттер так и не прислал своих людей для работ. Возле Росса поля не засевали, и они зарастали диким овсом. Емелю это радовало: не надо было, как раньше, далеко отгонять скот, он пасся на виду жителей Росса. Из индейской слободы все реже доносились песни, тамошних жителей становилось меньше, некоторые, оставшись без работы, возвращались в свои деревни. Бакеры и те, что находили пропитание возле крепости, сбросили рубахи, которые их вынуждали носить, но женщины теперь добровольно укрывали грудь лоскутами, а бедра – короткими ситцевыми и кожаными юбками. Мужчины носили штаны. Все они ловили рыбу, копали корни, по-русски засаживали огороды, иные даже пытались выращивать ячмень. Русская жизнь как волна прибоя нахлынула в место, называвшееся прежде Мэд-жы-ны, и ушла, оставив после себя много новшеств и смешанного потомства северной крови.

Поля трех ранчо были засеяны, под началом приказчиков Суттера, но к лету стало ясно, что урожай будет плох. Вины людей в том не было, по всей Калифорнии год выдался неурожайным. Здешние жители, искавшие прежде защиты у Российско-американской компании, уже не могли жить как в старые времена, питаясь от природы. Им нужна была кое-какая одежда, другая еда и кое-какие удобства, которых не знали предки, а для этого нужны были деньги. Все это лучше всех понимал проворный креол Емеля, умело пользовался нуждами помо и мивоков, собирал возле себя работников по родству и языку. На ранчо жили два с половиной десятка помощников-пеонов, которые работали теперь на него и благодарили за приют. Среди них были граждане Мексики, дети русских и эскимосских беглецов. А Сысой все больше отстранялся от хозяйства зятя, уединяясь в крепости.

Изредка приходили суда, чтобы забрать из хозяйств Росса пшеницу, которая шла в счет долга Суттера. Матросы и приказчики, прибывавшие с транспортами, жаловались, что англичане плоховато снабжают северные колонии. От них Сысой узнавал противоречивые слухи о новом хозяине здешних мест. Одни говорили, что Суттер еще в Сан-Франциско отдал половину долга, другую передал доверенному Компании Стюкарту, но тот скрылся с деньгами. Другие утверждали, что Компания не получила с капитана ни реала. Поскольку Сысою все еще платили жалованье, понятно было, что Росс продолжает оставаться собственностью Компании.

Служба не тяготила старого приказчика. Время от времени приходили компанейские суда, предлагали взять жалованье товаром, поскольку русские деньги здесь не имели цены. Сысой особо и не нуждался в них, сам хлеб не пек, ездил за ним на ранчо. Мяса и рыбы было в достатке. Зять богател. Еды хватало. Суттер время от времени присылал своих людей и все никак не мог взяться за хозяйство Росса. На его беду в Калифорнии год за годом случались неурожаи, и непонятно было, кому принадлежит крепость.

Сысой встречал и провожал компанейских посыльных, снова уединялся. С индейцами, прижившимися возле крепости, общался не часто и привык к ним так, что не замечал, часто навещал могилы близких, или садился на крутом берегу, за бывшей эскимосской слободой и смотрел в море. Вспоминать прошлого не хотелось, воспоминания были даже неприятны: то, что когда-то казалось геройством и удалью теперь мучило глупостью и пошлостью. «Оставил Святый Дух!» – думал и мысленно докапывался до причин своей греховной забубенной тоски.

Сыто, спокойно и неторопливо прошли четыре года. Марфа за это время родила еще одного сына, Емеля с колошской дерзостью купил калифорнийское ранчо, основанное выше по течению реки, населил его своими работниками, теперь вся река Шебокай была Русской, а Росс непонятно чей.

Теплой сухой весной при пособном ветре на рейде против Росса бросила якорь компанейская шхуна. Возле бывшей кузницы в малой бухте высадился постаревший, но все такой же беспокойный Петр Костромитинов. Сысой ждал его около ворот форта. Но тот сперва обшарил брошенные строения в бухте, только после этого рысцой поднялся к крепости.

– Здорово живешь! – весело поприветствовал сторожа. – Живой еще?!

– Слава Богу! – сдержанно ответил Сысой, не радуясь и не волнуясь.

Костромитинов обежал все внутренние постройки, судя по лицу, остался доволен их сохранностью.

– Где поговорим? – спросил, чему-то плутовато улыбаясь.

Сысой провел его в сторожку, усадил за стол, хотел заварить чай, но бывший правитель конторы нетерпеливо остановил его.

– Суттер так и не расплатился, меня послали перепродать Росс американцам. Их в Калифорнии все больше и больше, переселяются толпами, бесчинствуют. Мексиканские власти уже не могут остановить их.

– По мне, что испанцы, что американцы… – Зевнул Сысой.

– Хорошо тут, – с недовольным видом подскочил Костромитинов. – Спокойно. А не скучно? – Пристальней взглянул на сторожа.

Не дождавшись ответа, убежал. Шхуна отправилась к югу, а через месяц прошла на север, не заходя в Росс.

В начале лета Сысоя навестил зять. Как всегда, без вина веселый и азартный, крикнул, соскакивая с коня:

– Все, батя! Мы уже не Мексика, а Американский штат.

– Продали американцам Росс? – спокойно переспросил Сысой.

– Всю Калифорнию продали за пятнадцать тысяч долларов. Свежий чай есть? Наливай!

Зять вломился в сторожку, по-свойски упал на полати, похохатывая, стал рассказывать: Американские переселенцы вновь взбунтовались и подняли над Калифорнией знамя республики «Звезды и Медведя», среди них было много русских. Американские войска поддержали их и заняли всю Калифорнию, Северную и Южную. Так что мы теперь – Америка!

– А Росс? – спросил Сысой. – Был Костромитинов, говорил, что Суттер так и не отдал долга, хотел продать крепость американцам.

– На кой им покупать Росс, если это американская земля?

– Что в том хорошего? – насупился Сысой, не понимая зятя.

– У них все ясно и понятно! Намыл золото, хочешь, продай за доллары или пиастры, хочешь – спрячь под матрас. Плати налог и богатей! И все, то ли компанейское, то ли суттеровское – теперь наше…

– Баранов говорил, Царствие Небесное, – перекрестился Сысой, – цветных людей даже в северных штатах продают едва ли не на крыльце Сената. Иных побелей тебя!

– То черных, не индейцев! – нахмурился и помрачнел Емеля. – Узнавал! Нам в Северные Штаты не надо, а в Калифорнии нас больше половины и всем объявлена свобода, – последние слова он выговаривал уже без прежней уверенности.

Прошли еще три года, про Росс будто забыли и Суттер и Компания. Сысой подолгу задерживался на ранчо, возле дочери, забавлялся с внуками, к которым не чувствовал кровной привязанности. Но вот, против Росса опять показался компанейский бриг. Сторож сел на коня и зарысил к бывшей крепости. На этот раз поседевший компанейский чиновник Костромитинов встретил сторожа у калитки.

– Давненько не виделись! – поприветствовал, никак не выказывая недовольства, что его не оказалось на месте. – А на землях Суттера нынче моют золото и очень успешно, – уставился на сторожа, высматривая, какое впечатление произвело сообщение. – Понятно, что порядка нет, власти Штатов послали на прииски отряд солдат во главе с прокурором. Так они вместо службы побросали ружья и моют золото.

Сысой равнодушно шевельнул плечами:

– Еще при Кускове привозили золото, но директора велели помалкивать о нём…

– Теперь все о нем знают, можно и не помалкивать, – нетерпеливо перебил его Костромитинов. – Сам государь император соизволил предложить Компании поучаствовать в добыче по примеру других частных лиц, – многозначительно ткнул перстом в низкий закопченный потолок сторожки.

Сысой захохотал, оскалив щербатые зубы в бороде:

– Узнаю! Не хотели брать своё, теперь рады втереться в черед с другими?!

Костромитинов слегка смутился, продолжая вопросительно смотреть на него:

– Что поделаешь, таковы наши законы! Дай совет, как это сделать!

– Я в воду не полезу хоть бы и за золотом! А спрашивать надо моего зятя, проворен и сметлив, колошская кровь пошла ему впрок. Бывает на Рио-Гранде, Сан-Хоакине, знаком с тамошними фермерами, учился мыть золото у Кондакова, ходил с ним к горе Счастья… Может быть, что-то и скажет, а с меня какой спрос?!

– Коня у тебя нет? – подскочил Кондаков, будто его осенила какая-то догадка.

– Один, – сторож кивнул на привязанного к коновязи. Двоих не повезет, слаб и стар. Остальной скот у зятя.

– Тогда пойдем к нему, с тобой на пару разговор получится душевней. Помню креола, сметлив был.

На ранчо Сысой и Костромитинов ехали поочередно меняя друг друга в седле. Емеля был дома. Марфа с радостью встретила гостя. Костромитинов, как всегда, спешил, застолье и хозяйское угощение раздражали его. Едва усевшись за стол, стал говорить о деле. Лицо Емели напряглось, глаза заметались на тестя, выпытывая, что тот мог сказать про его дела. Вскоре он понял, что Костромитинову ничего не известно и с колошскими дерзостью и азартом стал торговаться.

– Будто не знаешь, что американцы силой захватили Калифорнию? – насмешливо спросил, выслушав рассуждения о золоте и пользе в том Отечеству.

Лицо бывшего правителя помрачнело, он насупился и метнул на Емелю подозрительный взгляд, а тот продолжал насмехаться:

– Они скандалов не боятся, когда дело доходит до прибылей… И как ты думаешь мыть золото на земле Суттера? Отряд туда не пустят. И ваши служащие не дураки, чтобы отдавать Компании намытое за одно жалованье, когда можно сдать американцам за доллары или мексиканцам за пиастры?

– Побеги с приисков – обычное дело! – вздохнул Костромитинов, теряя бойкий вид. – И что делать?

– Можно поискать в других местах, поближе, – стал торговаться Емеля. – Только я за жалованье работать не буду!

– Что хочешь? – вперился в него Костромитинов прожигающим взглядом, понимая, что креол уже не во власти Компании.

– Ранчо! Числилось компанейским, станет моим. Остатки компанейского скота – тоже!

Костромитинов поперхнулся от наглости креола.

– Тебе повышенное жалованье или медаль, директорам – прибыли, мне – ранчо, которое Компании уже не принадлежит, а я вам золотишко?! – напористей и злей повторил Емеля.

Сысой покряхтел, посопел и вышел: ему неловко было слышать этот торг, хотя понимал, что зять, по-своему, прав. Это в Ирии все делится поровну, а тут: у кого двести рублей в год, а у кого и двести тысяч. «Дери с них, зятек, семь шкур! – подумал, со злорадством. – У меня не получалось, да и не за богатством рвался в Калифорнию».

Он думал, что зять заломил непомерную цену и уступит половину, но к его удивлению они с Костромитиновым сторговались. Емеля уступил только компанейский скот, который предполагалось увезти на Ситху.

Сысой с гостем вернулись в крепость на двух лошадях. Костромитинов отправился на бриг шлюпкой. На другой день с «Ситхи» высадили полтора десятка новоприборных служащих Компании с наказом Сысою, проводить их на ранчо.

«Ситха» выбрала якоря, подняла паруса и ушла на юг, в Малый Бодего или Сан-Франциско, Сысой об этом не спрашивал, сам верхом, с груженой лошадкой в поводу, привел промышленных на ранчо под начало зятя. Служашие контрактники не думали, что отданы в подчинение креолу и, оказавшись в селении среди индейцев и нескольких стариков, удивленно водили глазами, будто попали в плен.

– Где же ты наберешь столько золота? – обеспокоенно спросил зятя Сысой, едва они остались с глазу на глаз.

– Знаю где! – самоуверенно заявил Емеля. – Не самому же в воду лезть. Намоем, хотя в этом уже мало выгоды. На приисках цены на мясо и пшеницу выросли втрое. Платят за них золотом. Вот чем надо сейчас заниматься, да положиться не на кого, чтобы перегнать скот через горы, – вопросительно взглянул на тестя.

– Я старый! – помялся тот и подумал: «зачем ему столько денег? И так богат!»

«Ситха» вернулась осенью до дождей, забрала промышленных, работавших все лето и четыре пуда золотого песка. Всю зиму зять гонял скот на прииски, рассказывал, как развернулся на золоте и разбогател выкрест Хосе Волков, как богатеют другие беглецы, основавшие хозяйства на плодородных землях в низовьях Сан-Хоакина и Рио-Гранде. А Суттер, на чьих землях найдено было первое золото, разорен. Емеля опасался, что Компания сговорится с американцами и вернет себе Росс. Такой конкурент по соседству ему был не нужен.

Компанейский бриг пришел и на другой год, высадив два десятка промышленных для добычи золота. С работниками прибыл Ротчев, последний правитель конторы Росса. На этот раз он был одет как обычный ситхинский приказчик. Матросы и служащие большими трудами переправили с судна на сушу тяжелую машину для добычи золота. Емеля, посмеиваясь, ходил вокруг нее, удивлялся хитроумию мастеров-изобретателей. На этот раз его не звали мыть золото, а он на работу не напрашивался.

Ротчеву нужны были деньги на достойное содержание княгини. В надежде на скорое богатство, на свой страх и риск, он купил в долг драгу и решил сам руководить добычей. На прежние места, выше озера тяжелую машину провести не смогли. Стали мыть в низовьях Русской реки, ниже озера, выход золотого песка был мал, Ротчев распорядился перевезти машину к речке Гуалале и Россу, но и там его ждала неудача. Затем промышленные равнодушно лопатили песок и окатыш в лагуне речек северней Росса. Часть работников мыла песок вручную на прежнем месте, в верховьях Русской реки. Но за лето и осень Ротчевым было добыто чуть больше полутора пудов золотого песка по оценке компанейских приказчиков на шестнадцать тысяч рублей.

При подсчете на затраты плаванья, содержание и жалованье работникам, Росс опять обманул надежды и нанес убытки. Костромитинов приуныл, Ротчев был в отчаянье, погрузил драгу на бриг и отправился в северную Мексику, надеясь на тамошние связи и знакомства. Емеля был занят своими делами, а их было много. Сысой, по-стариковски бродил в окрестностях ранчо или Росса, донимал зятя занудными воспоминаниями молодости, рассказывал внукам, как бросил дом, чтобы найти справедливую Ирию, а такой страны, похоже, и нет на этом свете.

Емеля, в пол-уха слушал тестя, не отрываясь от работы, насмехался и язвил:

– Старатели тоже ищут ключи от рая, только не за морем, а под ногами. Так надежней!

– Разве купишь за золото место в раю? – с печалью в голосе возражал Сысой. – Сказано, богатому туда, как верблюду в игольное ушко…

– Много, что сказано, – ухмылялся Емеля. – Бостонцы тоже во Христа веруют, но по-своему: раз беден – Бог тебя не любит, богат – Богу угоден!

И на всякие размышления и суждения тестя у него были свои простые и ясные ответы. Сысой сердился, в бессилии доказать то ли ему, то ли себе самому что-то смутное, что чувствовал душой, но не мог сказать, уезжал в Росс, пожив там в одиночку и хорошо подумав, решил отвезти свое стареющее тело в Сибирь. В том, что вскоре продадут и северные владения Компании он уже не сомневался. Предстояло самое трудное убедить дочь отпустить его. И он отправился на ранчо.

Все тамошние жители и работники были чем-то заняты, была занята и дочь. Увидев подъехавшего отца, как всегда обрадовалась, повела его кормить. С её детьми сидела постаревшая мать: бывшая женка Сысоя, братья-якуты работали у Емели. Еды в доме готовили много. В печи напревал котел с кашей. Марфа наложила отцу полную миску, обильно приправила коровьим маслом, села за стол против него, подперев подбородок руками. Он пожевал немного и в задумчивости глубоко вздохнул.

– Я ведь никого не любил так, как тебя! – вкрадчиво заговорил, любуясь дочерью, которая из стройной быстроногой барышни превратилась в степенную женщину. – И вспоминать приятно только то, как жил с тобой. Все остальное забыть бы…

– Я тоже тебя люблю, – всхлипнула Марфа, глядя на отца, глаза её увлажнились. – Жил бы со мной. Что там один?

– Помру, душа всегда будет с тобой, – с новыми вздохами продолжал жалиться Сысой.

– Чего удумал? – рассердилась дочь. – Поживи еще.

– Душе-то что сделается? А тело не жаль: состарилось, и выбросить бы его как старую одежку.

– Не хочу видеть тебя мертвым, – насторожившись, боязливо всхлипнула Марфа.

– О том и хотел поговорить, – отец вскинул на нее прояснявшиеся глаза. – Чего тебе со мной покойным возиться? Да и мне не охота ложиться в эту землю. Она для тебя своя, а мне так и не стала родной. Богоданная жена, Васька, Улька, Прошка… Их Бог прибрал раньше, они не видели того, что видел я. Может быть, с того света понимают больше, чем я, грешный… – Отпустила бы ты меня? – попросил жалостливо. – Может, хоть с краюшку Сибирь примет. А вдруг и доберусь до отчины. Петруха-сын похоронит. Ему легче, чем тебе, – тихо рассуждал Сысой, будто разговаривал сам с собой.

Марфа плакала, уронив голову на руки, но по ее мокрому лицу Сысой понимал, что смог убедить.

Начиналась сырая калифорнийская зима. Ночью шел дождь. Перед рассветом ветер разогнал тучи, небо вызвездилось и поблекло. На востоке завиднелись знакомые горы, покрытые свежим снегом. Заалела заря-зарница, красная девица. Первый солнечный луч алконостовой стрелой полетел за закат дня. Стараясь не упустить ночной ветер с запахом зимы, «Ситха» выбрала якоря, подняла паруса и, кренясь на борт, пошла в бакштаг к северу. Костромитинов, поднявший дневную вахту, а может быть, и вовсе не спавший, носился между мостиком и баком, упреждая морехода, где какие глубины и скрытые камни.

– Обманула Русская река! – Накинулся на Сысоя, подявшегося из кубрика на палубу. – Или твой зятек объегорил. Отчего так мало намыли этим летом? На другой год нет смысла возвращаться.

– И не надо возвращаться! – согласился Сысой, любуясь вершинами Берегового хребта, пылавшими пожаром чудной птицы Феникс, сжигающей себя в пламени самой же ей разложенного костра. Бриг удалялся от несбывшегося Русского рая, в который многие верили, в землю которого легли костьми. Последний из строителей добровольно покидал его. Многолетняя тоска Сысоя развеялась при виде пылавшего хребта и появилась надежда, что из креолов, беглецов, их детей, из обрусевших индейцев в этом пепелище, остается зародыш новой птицы.

На Ситхе он отказался от статуса колониального гражданина с поселением на Еловом острове или Афогнаке, следовательно, лишался пожизненной пенсии и, получив пособие, за компанейский счет мог вернуться на родину. Ожидая транспорт на Охотск, Сысой всю зиму хворал, лежа в сырой казарме, молил Бога, чтобы дожить хотя бы до Охотска, по молитвам дождался лета, сел на бриг, с которым отправляли меха. В пути на закат дня судно попало в шторма, старику стало совсем плохо. Лёжа на раскачивавшейся койке, то и дело впадая в забытьё, он бормотал: «Раю, ты мой раюшко, притулиться бы хоть с краюшку». Ветра вынесли транспорт к Урупу и 23 августа, в виду острова, Сысой с облегчением предал душу Господу в самом конце Успения Пресвятой Богородицы, на его отдание, на самом краю Российской земли, и был похоронен неподалеку от тамошнего первопоселенца Василия Звездочетова.

Всё так же пускала по небу лучи-стрелы птица заревая, рассветная с чудным именем Алконост, тропила путь красному солнцу. Из-за курящихся гор Аляски к вулканам Камчатки, а от них к Чухонским болотам неслись златогривые дни-кони. По морям и рекам волоклись компанейские суда, по тундре и тайге олени с лошадьми тянули груз дорогих мехов, отчеты, прошения и жалобы служащих. Обратно, встреч солнца, управленцы Российско-американской компании слали хлебный пай, не всегда доходивший до места, указы и законы, писанные людьми, почти не знавшими жизни за океаном. До продажи колониальных владений России в Америке оставалось семнадцать лет. Последние десятилетия доживали, изжившие себя во времени, смешанные частно-государственные компании, Российско-американская и Компания Гудзонова Залива. На Аляске и Камчатке тряслась земля, извергались вулканы: шевелился под землей разбуженный Юша-змей. Вернувшиеся из-за океана старики, чудно баяли по кабакам и трактирам, что вся земля пройдена, нет на ней справедливой Ирии и надо строить её на своей земле. От той людской безысходности мучился Юша-змей, кусал свой хвост, пожирал сам себя. А до кровавого ХХ века оставалось всего пятьдесят лет.

Content

Олег Васильевич Слободчиков
Русский Рай

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8