Кристиан Бобен

Легкий аллюр

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Редактор: Марина Кокта

Корректоры: Марина Угальская, Ольга Улантикова

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Кирилл Свищёв

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Éditions Gallimard, Paris, 1995

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

⁂

У моего первого возлюбленного желтые зубы. Мне два года, два с половиной, и я смотрю на него во все глаза. Он пробирается сквозь зрачки прямо в сердце маленькой девочки и там устраивает себе нору, дом, логово. Мой первый возлюбленный и сейчас там, в эту самую минуту, пока я с вами тут разговариваю. Никто так и не сумел с ним сравниться. Никто не сумел проникнуть настолько глубоко. Я впервые влюбилась, когда мне было два года, – в самое благородное существо из всех возможных: после ни один не сможет с ним тягаться, никто и никогда не займет его места. Мой первый возлюбленный – волк. Настоящий волк, с мехом и запахом дикого зверя, с зубами, желтыми, как слоновая кость, с глазами, желтыми, как мимоза. Отблесками желтых звезд на горе, поросшей черной шерстью.

Мои родители с криком выскакивают из фургона, сейчас ночь, другие фургоны один за другим освещаются, выходят все: клоун, наездница, жонглер, женщины, другие дети, в ночных рубашках, в пижамах или полуголые, все зовут меня, опускаются на корточки и заглядывают под грузовики – посмотреть, а вдруг я там спряталась, заигравшись, да так и уснула, такое уже не раз случалось. Они расходятся по городской площади, снова зовут, уже даже не зовут, а кричат, в соседних домах начинают зажигать свет, люди злятся, возмущаются тем, что кто-то нарушает тишину, грозятся вызвать жандармов. Находит меня моя тетушка. Она подбегает то к одному, то к другому, умоляет всех замолчать, показывает жестами, чтобы бесшумно следовали за ней. И вот цирк в полном составе приближается к клетке: дверца приоткрыта, я лежу на соломе, позолоченной от мочи, глаза закрыты, детская головка покоится на брюхе волка. Я сплю. Сплю невинным безмятежным сном.

Волк был родом из польских лесов. Его выставляли напоказ, чтобы завлекать зрителей, пока идет установка шатра. Ни в одном номере он не участвовал. Волки дрессуре не поддаются. Люди приводили детей взглянуть на черного принца из волшебных сказок, на надменного зверя. Им не раскрывали правды о том, что волк этот безобиднее кролика, что наездница кормит его с руки и что в этой горе из меха и звезд нет ровным счетом ничего страшного – даже ворчливого волчьего рыка ни разу никто от него не слышал. Над клеткой повесили табличку, где красными буквами написали: волк из краковских лесов. Табличка пугала людей куда больше, чем само животное, спящее в глубине клетки. Но они были довольны – как и предполагалось, большего им не требовалось. Мы боимся названий. То, чему нет названия, – это для нас ерунда, этого вообще не существует.

Итак, сбежались все без исключения – и стоят полукругом перед картиной «Девочка и волк». Ладно, ничего ужасного не происходит, но все же существуют границы дозволенного, мой отец приближается, входит в клетку, и, когда наклоняется, чтобы подхватить меня на руки, волк поднимает голову – одну только голову, живот и лапы остаются неподвижны, как будто он боится меня разбудить, – и впервые в жизни вдруг рычит и оскаливает свои пожелтевшие зубы. Отец предпринимает еще одну попытку, волк рычит громче и отчетливее, скалится, теперь обнажая и десны. Отец отступает, возвращается к остальным. Они советуются, раздумывают. Укротитель говорит: это моя работа, давайте пойду я. Та же реакция – оскаленная пасть. Они решают подождать. В полной тишине проходит час, другой, третий. Толпа не расходится, все стоят перед клеткой, дрожа от холода, и ждут, когда волк уснет. Эта сцена длится до самого утра. Волк до рассвета стережет мой сон. А когда моей кожи нежно касаются первые лучи холодного света и я открываю глаза, потягиваюсь и начинаю подниматься на ноги, волк осторожно отстраняется и удаляется в другой конец клетки, чтобы предаться заслуженному отдыху. Я выхожу не сразу. Смотрю на остальных, стоящих за решеткой, разглядываю их бледные лица, смеюсь и напеваю, отдохнувшая и полная сил после безмятежного сна. Меня хватают, дважды шлепают по попе и на неделю запирают в фургоне.

С тех пор за мной присматривают. По десять раз на дню проверяют замок на клетке. Запретить мне часами сидеть перед клеткой они не могут. Стоит им ослабить бдительность, как я тут же просовываю между прутьев руки и позволяю волку их лизать. По вечерам перед сном отец непременно должен отнести меня, уже одетую в пижаму, к клетке, чтобы я могла несколько минут посмотреть в глаза цвета желтого солнца, горящие в чернильной ночи, податься вперед и раствориться в них.

Волк умер неподалеку от Арля. Мне было восемь лет. Мне сообщили о его смерти как могли осторожно – так, наверное, оповещают генерала о серьезном поражении его войск. Я ничего не сказала. Наш цирк остановился не доезжая до Арля, на свалке, расцвеченной маками. Мужчины достали лопаты, и я, возглавив шествие, выбрала самый окровавленный маками уголок, там вырыли яму, я повздорила с мамой, в конце концов она сдалась и мне уступили: в яму положили мою пижаму – завернули в нее волка.

Еще не видя ее лица, я уже ловлю запах. Еще не почувствовав запаха, слышу звук шагов по гравийной дорожке. Это шаги важной дамы: туфли на шпильках, походка решительная, нервная, цок-цок, цок-цок. А потом – тишина, аромат фиалок и белого табака, ее лицо, склонившееся над моим, и хриплый голос, в глубине которого угадывается улыбка: что ты тут делаешь, малышка?

Тут – это в восьми или пятнадцати километрах от Арля. Мой волк покоится чуть выше по реке. Или чуть ниже. Я шла несколько часов, но так и не отыскала свалку с маками. Вышла вечером, после представления. Маме сказала, что в эту ночь, первую после смерти волка, я хотела бы поспать в фургоне у наездницы. Из нашего фургона я вышла в пижаме – в новой пижаме, потому что старая была теперь под землей. Поцеловала родителей, спустилась по двум ступенькам, закрыла дверь осторожно, чтобы не разбудить близнецов. Сделала вид, будто иду к наезднице. Никто на меня не смотрел. Все были уже в постелях или перед телевизором. Я уселась за клеткой львов и стала ждать: час, два. До глубокой ночи. Когда я отправилась в путь, в пижаме и домашних тапочках, львы спали. Цирк расположился на окраине Арля, и через километр я уже оказалась в сельской местности. Дел у меня было всего-то на полчаса: попрощаться с волком и украсить его могилу ворохом цветов и фруктов.

Из-за того, что небо было угольно-черным, цветы я смогла насобирать только придорожные и не такие роскошные, какие себе представляла. Что же до фруктов, то их я воровала в садах, мимо которых проходила, и всякий раз это сопровождалось громким собачьим лаем.

Умершим предстоит долгий путь. Им необходима еда. Я не хотела, чтобы мой волк питался одними лишь маками. Я не сомневалась: все, что растет на моем пути, придаст ему сил.

Первыми устали руки. Мое подношение становилось все тяжелее и тяжелее. На входе в деревню одуванчики, персики и маргаритки оттягивали руки так, будто были отлиты из свинца. Я приняла решение передохнуть, перебралась через ограду и улеглась на каменной скамье, после того как окинула взглядом дом: ставни закрыты, собак нет, можно спокойно поспать здесь немножко. На этой скамье она меня и нашла.

Что ты тут делаешь, малышка? Прежде чем ответить, я внимательно вглядываюсь в ее лицо. Толстая дама. У толстушек всегда самые милые лица. Я смотрю в ее миндалевидные глаза, на ее фарфоровые щеки и отвечаю, не слыша собственного голоса: меня зовут Прюн. Прюн Армандон. Вы не могли бы мне подсказать, где я нахожусь? Наверное, случилось то же, что и той ночью: я хожу во сне, это часто со мной бывает, отец мне рассказывал, мы живем с ним вдвоем, будьте добры, сообщите ему завтра, сегодня его нет дома, отец работает, он сейчас в дороге. Она улыбается, бросает беглый взгляд на цветы и фрукты, кучей сваленные на скамье рядом с моей головой, как будто подушка. Пижама на мне подтверждает мою историю, и женщина верит. Она берет меня за руку и ведет в дом. Ты уверена, что с твоим отцом нельзя связаться прямо сейчас? Да, уверена. Мой отец – водитель грузовика. Он возит животных на бойню. Сегодня утром уехал в Испанию за быками. Сейчас он, скорее всего, в Бельгии. Завтра вернется. Мы живем на улице Четырех Роз, рядом с мэрией в Арле. Я, наверное, далеко забрела во сне, я очень устала, можно я переночую сегодня у вас?

Меня будит птица. По крайней мере, мне кажется, что это птица. А потом я замечаю: птица говорит по-немецки, очень странно. Птица – это Шуберт. Шуберт порхает по всему дому. Без остановки залетает в каждую комнату. Я выхожу из спальни, хозяйка дома ведет меня на кухню, готовит мне завтрак. Я позвонила в жандармерию, попросила, чтобы они предупредили твоего отца, они мне перезвонят. От нее пахнет одеколоном и все тем же белым табаком. Она говорит точно так же, как поет птица: без остановки. Я зачарованно слушаю не слушая. Я уже поняла: людей любишь либо сразу, либо никогда. Ее я полюбила сразу. Она медсестра. Она нашла меня в своем саду, когда возвращалась со смены. Она всем без разбору делает уколы днем, а в экстренных случаях и по ночам. Деньги за уколы обращаются в пластинки. Дом весь оборудован: Вагнера ставят в гостиной, и золото Рейна тут же заполняет спальни, кабинет и гостиную благодаря колонкам, которые спрятаны в каждой комнате. Так, объясняет она, я хожу, ем, сплю и живу под эту музыку. У других-то в доме есть кошки или мужья. А у меня – Вагнер, Равель и Шуберт. Вездесущие и проворные, как кошки. Впрочем, муж у меня тоже есть, настоящий, пойдем покажу. Она берет меня за руку и подводит к приоткрытой двери: там спальня с очень высокой кроватью, накрытой красным одеялом, а под одеялом – очертания тела. Она приглашает меня войти в комнату. Ты его не разбудишь, он принял успокоительные и раньше двух часов дня не поднимется. Я подхожу поближе, мне немного страшно. Я вижу лицо, вдавленное в подушку. Поспешно возвращаюсь в коридор. Медсестра смотрит на меня так, будто сделала мне самый прекрасный подарок на свете. Понимаешь, малышка, это он привил мне вкус ко всей этой музыке. Он – кондитер, сейчас на пенсии. Я встретила его во время обхода, он был одним из моих первых пациентов. У нас оказались похожие профессии: мы заботились о людях, он был рядом, когда они смеялись, я – когда они плакали. Он страдал меланхолией. Ты знаешь, что это такое – меланхолия? Ты видела солнечное затмение? Вот это меланхолия и есть: луна, которая заслоняет сердце, и сердце, которое больше не светит. Ночь среди белого дня. Меланхолия – это слабость и темнота. Он излечился наполовину: тьма ушла, но слабость осталась. Муж создавал великолепные торты, настоящие соборы из шоколада. Он до сих пор иногда печет их для меня. Если ты останешься у нас до вечера, я попрошу его испечь для нас слоеный торт. Знаешь, малышка, кондитерское дело и любовь очень похожи: для обоих важна свежесть и легкость, а еще – чтобы все ингредиенты, даже самые горькие, доставляли удовольствие.

Я понимаю не все, что она мне говорит. Точнее, я вообще ничего не понимаю, я слушаю ее голос, сквозь который пробиваются птицы, и вдруг хохочу. Она смотрит на меня не удивленно, а даже радостно.

Перезванивают из жандармерии. Никакого Армандона в адресной книге нет, нигде нет. Я молчу, хмурюсь. Мне так хотелось бы остаться тут еще на несколько часов, с этими немецкими птицами. Я впервые в жизни слышу такую музыку. Lieder[1]. В этом рокоте можно прямо разгуливать. В нем ты свободен, весел, и никакая там луна не заслонит твое сердце.

Родители наконец обнаружили мою пропажу. Один звонок в жандармерию – и вот у них уже есть адрес медсестры, и цирковая труппа, отправившаяся было в следующий город, поворачивает назад и въезжает на улицы деревни. Они звонят в дверь, входит мой отец, говорит в прихожей с медсестрой, раскрывает ей мое настоящее имя, молча берет меня на руки, благодарит медсестру и затем забрасывает меня в фургон, все так же молча. Мне не суждено попробовать слоеный торт от меланхоличного кондитера.

Я так с тех пор и не попала в окрестности Арля. Я знаю: мертвые не где-то там, где смерть, я знаю: мертвые – в том мире, который от нашего отделяет лишь тонкая завеса света, и иногда я вижу, как в щель сияющей портьеры просовывается волчья голова, я улыбаюсь и в этом золотистом свете заглядываю в желтые глаза.

Убегать я начала после смерти волка. Так, по крайней мере, утверждают мои родители. Я же думаю, что страсть к побегам у меня появилась гораздо раньше. Просто первое время ее никто не замечал. Часами любоваться тлеющим огнем волчьих глаз – все равно что бежать на край света. И сегодня, в этой маленькой комнате с белыми стенами, если мне хочется пуститься в дорогу, я подхожу к окну и долго смотрю в небо – как можно дольше, пока не распознаю в нем нечто, отдаленно напоминающее тепло и нежность волка. Я и в лица своих любовников всматривалась как в этот кусочек неба. И всякий раз искала в них одно и то же: только волк в человеке вселяет в меня спокойствие. Я знаю, что творилось в Польше в тысяча девятьсот сороковом – тысяча девятьсот сорок пятом. Мне рассказывала об этом бабушка: у каждого свои сказки на ночь, своя Синяя Борода. Я знаю, как они поступали с евреями, цыганами, гомосексуалами и остальными – это могли сделать только люди, ни один волк на такое не способен.

На земле живет три человеческих племени: племя кочевников, племя оседлых и дети. Я помню своих собратьев-детей и своих собратьев-волков, я по-прежнему одна из них по мечтам и по крови.

Итак, я начинаю рождаться к двум – двум с половиной годам, в колыбели у волка. Что происходит до этого – не знаю, не могу знать. До этого я выжидаю. Обо мне заботятся родители, дают мне сколько надо молока, хлеба и улыбок. Когда я говорю «родители», имею в виду не только отца и мать. Мой отец – разнорабочий в цирке. У него мускулистые плечи, сильные запястья и черные ногти: когда мне хочется вспомнить его, первым в воображении всплывает не лицо, а плечи, запястья и руки: все то, что нужно, чтобы носить меня – едва ли бо́льшую тяжесть, чем огромные разноцветные мячи, которые вращаются под лапами у медведя. Отец всегда потный, вечно копается в моторе, лежа под кабиной грузовика, или движется будто призрак под сложенной тканью шатра, постоянно таскает ящики, покрышки, доски. Я для него отдых. Устав поднимать бесчисленные тонны всякой всячины, он смеясь подхватывает меня, подбрасывает в воздух мое сердце весом несколько граммов, ловит уже у самой земли и оживляет поцелуями, сладостно горькими, пропитанными по́том. А вспоминая маму, я слышу ее смех. Ее смех перелетает от фургона к фургону. Чудо-птица. Да, это так: смех моей матери, откуда бы ни раздавался, наполняет собою весь мир – подобное под силу лишь птичьему пению, что разом оживляет целый лес: от земли, усыпанной коричневой листвой, до неба, перепачканного серо-голубым.

Мать моя безумна, так я думаю. И желаю всем детям на свете, чтобы у них были безумные матери, это – лучшие матери, они как никто понимают дикие детские сердца. К моей маме безумие пришло из Италии, ее первой страны. В Италии все, что внутри, выносят наружу. Белье ли надо посушить или душу облегчить – они всё вывешивают на веревку, натянутую между окон, и по нескольку раз на дню перетряхивают и перебирают на глазах у соседей, в бесконечной опере криков и смеха. Со стороны кажется, будто им весело, но это лишь со стороны. Итальянцы печальны, они так усердно имитируют жизнь, что не могут любить ее по-настоящему, от них пахнет смертью и театральностью – так говорит отец, когда хочет разозлить маму. Страна моего отца – ее названия я не знаю. Страна моего отца – молчание. Мой отец – воплощение всех мужчин, которые возвращаются вечером домой. Язык за зубами. Ни слова не вытянуть. Мой отец похож на волка: огонь, который бежит по его венам, до глаз добирается, но до губ – никогда.

Моя мать похожа на кошку, на воробья, на плющ, на соль, на снег, на цветочную пыльцу. Наездник влюблен в мою мать. Клоун влюблен в мою мать. Укротитель влюблен в мою мать. В этом таборе все влюблены в мою мать, и она не возражает, ведь нет лучшего способа удержать рядом с собой моего отца, чем сообщать ему об этих пожарах, что пылают повсюду. Любовь очерчивает круг, похожий на арену цирка: под ногами – опилки, по ним мягко ходить босиком и они поблескивают под красной парусиной, раздуваемой ветром. Круг предельно прост: чем больше вы любимы, тем больше вас будут любить. Весь фокус – в самом начале: влюбить в себя в первый раз. Очень важно об этом не думать, не добиваться и не хотеть этого. Быть безумной, довольствоваться своим безумием, смеяться сквозь слезы, плакать сквозь смех, и в конце концов мужчины придут, потянутся на просеку безумия, прельстятся той, которая вовсе не стремится никому понравиться. И как только дело в шляпе, вы кружитесь и танцуете в этом круге любви и, чтобы не потерять равновесие, опираетесь на мужа, пока тот внимательно обводит круг глазами, не говоря ни слова.

Эти двое, которых я вам описываю, – лишь часть моих родителей. Бедные семьи оседлого племени, я всегда находила вас жалкими, жалкими ну просто до слез. Один отец и одна мать – как же этого мало. Для того чтобы сопровождать ребенка в плавании по морю его детства, родителей должно быть не меньше десяти или даже двадцати. У меня именно так и было: когда собственные родители меня больше не устраивали, я стучалась в дверь к клоуну или к эквилибристке, на неделю или две выбирала себе других родителей. Я росла в тринадцати домах одновременно. Если кому-то хочется всерьез выяснить, когда я стала убегать, начать, пожалуй, следует с этого.

Я забыла назвать вам свое имя. Ну что ж, меня зовут Аврора, вот так, теперь вы знаете все. Да нет же, шучу, меня зовут Белладонна. А еще: Мари, Людмила, Анжель, Эмили, Астре, Барбара, Аманда, Катерина, Бланш. Шучу-шучу, не могу удержаться. Чем серьезнее разговор, тем больше хочется смеяться – в этом я вся в мать. Имена – это серьезно. Фамилия сваливается вам на голову еще при рождении, с каждым годом она становится все тяжелее, как дождь, который моросит и впитывается даже в самую плотную одежду. Я очень быстро научилась придумывать себе имена. Жандармам это создавало трудности в поисках моих родных, а мне позволяло выиграть время. Мне вечно не хватало времени на то, чтоб заниматься своим главным и единственным делом: бездельничать. Смотреть, смотреть, смотреть. Люди, которые воображают, будто знали меня, могут при встрече говорить обо мне часами и даже не сообразить, что все они рассказывают об одном и том же человеке: я каждому представлялась новым именем, подбирала его для каждого случая, словно платье или духи. И конечно, я никому не называла своего настоящего имени, да и что это вообще такое – настоящее имя? Мне всегда нравилась история о том, как Христос на своем пути обзаводился новыми друзьями, у каждого спрашивал имя и с невероятным нахальством говорил: теперь тебя будут звать так-то и так-то. Давать кому-то новое имя – это ведь все равно что вливать в человека другую кровь: акт любви, привилегия влюбленных. Для вас я выберу вот такое обобщающее имя, я только что примерила его перед зеркалом страницы и решила, что мне оно подходит: Фуга[2]. Это имя ближе всего моему сердцу и к тому же, между нами говоря, с ним можно составлять великолепные предложения. Вот например: «Малышка Фуга бросилась бежать по высокой траве».

Благодаря второй работе моего отца я частенько бывала на кладбищах. Кстати, именно там я и пристрастилась к литературе: могильные плиты очень похожи на книжные обложки. Та же прямоугольная форма. Та же сжатость указанной информации. А иногда – короткая фраза, как на красных рекламных лентах, которые надевают поверх обложки: ты в нашей памяти навсегда. Названием книги для умерших служит фамилия, она нужна, чтобы одним словом выразить их жизнь. Я хотела бы прожить такую жизнь, которую было бы невозможно выразить одним словом, жизнь, похожую на музыку, а не на мрамор или бумагу.

Но имя свое я вам все-таки, пожалуй, доверю. С именем проще, чем с фамилией, оно не так сковывает: Люси. Это имя происходит от слова «свет»[3]. А значит, мне всего-то и требовалось – никогда не сидеть на месте и следовать за неутомимыми перемещениями моего крестного – света.

Шесть утра, а я пишу. В гостинице тишина. Я здесь уже две недели. Искала такое место, где ничего не происходит. И нашла. Отель «Пчелы», рядом с Фонсин-ле-Ба, в департаменте Юра́. Мне нравятся пчелы. Я остановилась здесь, чтобы делать собственный мед из чернил, одиночества и молчания. Там, в Париже, меня наверняка повсюду разыскивают. Скорее всего, им позвонили из аэропорта и сообщили, что я исчезла. Съемки без меня невозможны – так они говорили. Просто поразительно, какую чушь мы способны нести ради того, чтобы удержать людей, – и поразительно, что люди верят в любую чушь, которую слышат. Моя дорогая, солнышко мое. Ты самая красивая, ты лучше всех на свете. Ты незаменима. И так далее, и тому подобное. Первый фильм очаровал критиков. У меня там была лишь роль второго плана, но все только обо мне и говорили. Второму фильму предрекали грандиозный успех. Съемки в Канаде. Но никакого второго фильма не будет. Я получила деньги за первый и подсчитала, что их должно хватить на три года в Юра. Может, даже на четыре. А там посмотрим. Я даже отсюда их слышу. Безответственная, инфантильная, капризная, невозможная девчонка. Правильное слово они подобрать не сумеют. Слово, которого нет в их словаре, потому что его нет в их жизни: свободная. С шести до семи часов утра я выбираюсь через окно чистого листа, ухожу и возвращаюсь после того, как обниму своего волка, после того, как воспользуюсь элементарным правом каждого человека, живущего на земле: исчезнуть, ни перед кем не отчитываясь о своем исчезновении. Писательство – одна из разновидностей этого права, слегка многословная, это правда, но зато какая удобная.

Я не одна. Со мной толстяк. Он говорит со мной, а я слушаю. Комната крошечная, но толстяку много места не требуется: ему хватает кассеты и магнитофона. Толстяк – это Бах. Иоганн Себастьян. Я вечно переименовываю тех, кто что-нибудь мне дает, а толстяк в мои лучшие годы дал мне очень многое. Вы видели портрет Баха? Живот такой круглый, что наводит на мысли о беременной кошке. Должно быть, душа его брала пример с тела. Душа была такой же огромной, как и его живот, который вместил бы тысячи котят, за свою жизнь толстяк произвел на свет тысячи нот. Потребность создавать – свойство души, точно так же, как потребность есть – свойство тела. Душа – это голод. Со временем я научилась различать два типа творцов – только два, других не бывает: творцы тонкие и творцы толстые. Те, которые идут путем сокращения, утоньшения, легких прикосновений: Джакометти, Паскаль, Сезанн. И те, чей выбор – наращивание, утолщение, неутолимый голод: Монтень, Пикассо. И вот еще он – Бах – толстый-толстый-нот-объелся. Если я и предпочитаю его музыку всей прочей, то лишь потому, что она освобождена от сантиментов. Никакой скорби, сожалений и меланхолии: лишь математика нот, точная, как тиканье часового механизма.

Как жизнь, которая мерно направляется к выходу.

Мама начинает превращаться. Сначала я ничего не замечаю, разве что ее щеки еще вчера были молочного цвета, как луна, а сегодня – розовые, словно персики. Потом меняется взгляд: мама весь день моргает, будто что-то попало в глаза, и в них мелькает непонятная искорка, жаркий уголек, вроде того, который появляется, когда ждешь Рождества или когда выпьешь на ярмарке игристого вина.

Моя комната в фургоне – это что-то вроде ниши над кабиной грузовика. По вечерам после обряда посещения волка я забираюсь в постель и через овальное окошко, совсем крошечное, вырезанное в крыше фургона, смотрю в летнее небо. Я знаю названия звезд. И сколько им лет – тоже знаю. Когда клоун рассказывал мне об их возрасте, я почти не удивилась: звезды такие веселые, какими бывают только очень старые дамы. Я подолгу смотрю на них, пока не отяжелеют веки. Чем дольше наблюдаю за ними, тем ярче они сверкают – ведут себя, как и подобает кокеткам. Поэтому и в прибывающей красоте звезды-мамы я не вижу ничего странного: когда ты так обожаема, остается только возвращать миру свет, который он тебе дарит.

Беспокоиться я начинаю чуть позже, когда мамина красота, отразившись сначала на лице, переходит на тело и преобразуется в медлительность. Вообще-то мама всегда была медлительной. Когда она сообщала нам, что скоро ужин, мы с отцом знали, что это значит: ни один овощ еще не очищен, ни одна картофелина еще не брошена в котелок с водой, и вода эта еще не закипела, а есть мы будем часа через два – и то, если все пойдет хорошо. Но настолько медлительной я ее еще не видела. И к тому же толстой: до того толстой, что она больше не может работать кассиром и продавать билеты, будка стала для нее чересчур тесна. Меня поражает именно сочетание этих двух метаморфоз: толстая и величественная. Тяжелая и восхитительная. В цирке есть три слона. Два больших и один маленький. Боюсь, как бы мама не сравнялась в размерах с самым большим из трех.

Я понимаю и не понимаю, что происходит. В три года я становлюсь похожа на дом с двумя комнатами: в первой – играю и думаю, а во вторую входить себе не позволяю. Не позволяю потому, что прекрасно знаю, что в ней находится, – еще бы мне не знать, ведь все, что там есть, я сама туда зашвырнула. Во вторую комнату, нижнюю, я сбрасываю то, что мне не нравится. Например, появление младшего брата.

Но, как говорится, беда никогда не приходит одна. Рождается младший брат, а следом за ним спустя несколько минут появляется еще один. Сразу две беды дрыгают руками и ногами, а их вопли, одному Богу известно почему, вызывают восхищение всего табора. Я называю их Плих и Плюх. Высочайшим указом я постановляю, что Плиху и Плюху дозволяется разместиться в моем королевстве – временно. Проходят месяцы. Я жду, наблюдаю. Я – жена волка и правительница Плиха и Плюха. Они изменили моих родителей, но в остальном почти все осталось прежним: нежность рук эквилибристки у меня на лбу, запах жимолости и вкус клубники, утонувшей в сливках, бормотание звезд и безмятежность моего волка, розовое очарование городков, в которые мы прибываем на рассвете, – нет, в самом деле, Плих и Плюх не так уж и сильно пошатнули мое королевство.

Мне семь лет, им – четыре года. Мне доверяют их на часок. Я созываю свою маленькую армию. Хосе, сына укротителя, и двух его кузин – Кларенс и Селию, дочек наездницы. Мы ведем Плиха и Плюха за церковь, к пруду для стирки. Мы решили, что пора бы их покрестить. Оба малыша шагают во главе колонны, гордые тем, что занимают самые почетные места. Дойдя до пруда, мы читаем первые строки молитвы «Отче наш» и бросаем близнецов в воду, зеленую и пенную. Вскоре появляется мой отец, волосатые до плеч руки ныряют в воду и вытаскивают два орущих свертка, ладони, словно колотушки, раздают шлепки направо и налево. Назавтра мы вынуждены предстать перед судом под куполом цирка. Взрослые сидят на зрительских трибунах. А нас ставят в центр арены и принимаются воспитывать. Звучит роковой вопрос: как вам вообще такое в голову могло прийти – «покрестить» их, так вы это называете? Ответ вырывается у всех одновременно: это все клоун. Это он рассказал нам о крещении Иисуса Христа в водах Иордана и о голубе, который спустился тому на голову, мы хотели увидеть, как близнецам на головы сядет Голубь-Свитайдух, мы ждали его появления после купания. Все оглядываются на бедолагу клоуна. Карьера блестящего педагога оборвалась в один миг.

В каждом местечке мы останавливались не дольше, чем на два-три дня, священника за такой короткий срок не раздобудешь и в школу тоже не запишешься, поэтому наше образование, как и все остальное, было обязанностью семьи. Священное Писание нам преподавал клоун: обучал всему, что было необходимо, чтобы однажды, когда настанет час, мы могли принять причастие в белом платье, как маленькие невесты Христа. Он собирал нас в своем фургоне на один час в неделю, вскоре после полудня, и открывал Библию. Иногда при этом он был в гриме и клоунском костюме. Я не видела в этом ничего странного, слишком привыкла видеть его таким, к тому же клоуны всегда внушали мне страх, или, если точнее, беспокойство. Да, я всегда волновалась за клоунов, всегда боялась, что они пропустят свой выход, что никто не засмеется их шуткам, мне казалось, что это куда страшнее, чем упасть с трапеции из-под самого купола. Клоунские номера жестоки, если присмотреться внимательнее – в них сплошная боль: упасть, подняться, снова упасть, зарыдать, изображать дурака, чтобы вызвать у всех невероятную злость, и, за секунду до того, как их злость тебя полностью раздавит, успеть превратить ее в смех. Мне казалось, его клоунский наряд прекрасно сочетается с историями из Евангелия. Он читал и иногда изображал прочитанное мимикой и жестами. Он так прекрасно показывал женщину с благовонным маслом: его руки становились гибкими, как ветви дерева, разноцветные рукава развевались, он показывал нам волосы этой женщины и как она склонялась перед Христом, как вытирала своими длинными-предлинными волосами ноги молодого человека.

После случая на пруду наша катехизация закончилась. В религиозном образовании мне предстояло остановиться на этом месте – на ослепительном триединстве: масло, босые ноги, волосы.

О чем мечтают девочки, лежа в постели: о волчьих глазах – глазах волшебного принца, о святых – уязвимых, как клоуны, и о длинных-предлинных волосах, которые они однажды отрастят.

Четверть шестого часа нового дня. Я просыпаюсь и собираюсь как на праздник. Наспех совершаю туалет: мокрой мочалкой протираю лицо, душ приму ближе к вечеру, чуточку духóв, просматриваю содержимое гардероба, не могу определиться, наконец выбираю голубое платье и бегу к чистым страницам, как бежала когда-то к воде, уверенная и веселая. Два-три предложения, чтобы пощупать температуру, вода хорошая – и вот я окунаюсь в белизну, которая обволакивает меня со всех сторон, на поверхности удерживается только голова, я отталкиваюсь от стула и от стола, гостиница становится лишь точкой на берегу, я плыву, укачиваемая шорохом ручки по бумаге и черными волнами чернил, которые то накатывают, то отступают.

Я встаю рано, ложусь поздно. Усыпляет меня толстяк, и он же будит меня по утрам. Часы сна, которых мне не хватило ночью, я наверстываю после обеда. Все равно в дневных часах я никогда не видела смысла. А вот утренние стали для меня другими. Я долгое время их избегала. Вставала с постели не раньше одиннадцати – к ужасу отца. Дочь вся в тебя, говорил он маме. Мать моя была невозможной соней. На рассвете поют птицы. Мой отец был из их числа. Теперь я задаюсь вопросом, не было ли это расхождение в часах подъема для моих родителей столь же серьезным, как и развод. Слушая толстяка, я поняла вот что: счастье не отдельная нота, а та радость, которая возникает у двух нот, когда они отражаются друг в друге. Несчастье – это когда звук при этом выходит фальшивый, потому что ваши ноты не гармонируют друг с другом. Самое страшное несовпадение между людьми – именно в этом, и больше ни в чем: в ритмах.

Я всегда инстинктивно узнавала тех, кто даже на отдыхе встает с первыми лучами солнца, и тех, кто может проваляться в постели целую вечность. Первых я боялась с раннего детства. И всегда опасалась тех, кто идет на штурм собственной жизни, как будто нет ничего важнее, чем выполнять дела – быстро и много. Моя мама была так любима, что ей не было надобности чем-то занимать все часы дня. Говорят, мир принадлежит тем, кто рано встает. И они всем своим видом показывают, что он – этот мир – принадлежит именно им, и страшно гордятся своей суетой. Но когда вы любимы, вам плевать на мир и нет надобности как-то участвовать в его жизни. Моя мать купалась в потоке любви. Родители носили ее на руках. Мужчины ею восхищались. Ей ничего не надо было доказывать, ничего не надо было воздвигать. Она запросто могла безрассудно долго оставаться в постели. Моя мать не верила в мир, и в этом я – ее истинная дочь. Она верила лишь в любовь, а если ты не веришь ни во что, кроме любви, утро создано не для тебя, и ты остаешься под одеялом, потому что любовь – именно там. Или потому, что ее нет.

Если я и встаю теперь раньше птиц, то делаю это исключительно ради наслаждения. Перемещаюсь от постели к чернилам – и то и другое для меня отдых. У толстяка тоже так было: сколько бы тысяч нот он ни написал, он никогда не перетруждался. Партиты, кантаты, сонаты, мессы, концерты – все похожи друг на друга и все восхитительно повторяются, он никогда не выходил за пределы своей натуры и не верил в то, о чем распевают все эти ранние пташки: надо себя заставлять, надо лезть из кожи вон – только тогда тебя заметят в мире. Толстяк беспрестанно спал, свернувшись калачиком, укрывшись нотами, обложившись мелодиями.

Смотришь на портреты Баха – и видишь не только толстого кота, но еще и кита.

Когда играет эта музыка, я словно погружаюсь в ванну с головой и вслушиваюсь в звуки, доносящиеся снаружи.

Люди, которые подолгу лежат в постели и в ванне, – одинаковые. Они впускают в свое сердце песню синих китов – величественную фугу убегающего времени.

Между восемью и десятью годами я сознательно оттачиваю мастерство побега. Цирк больше не снимается с места, пока не убедится в моем присутствии. Другим детям поручено за мной присматривать. Мне очень нравится эта игра. Она похожа на жизнь. Да она и есть жизнь: появляться, исчезать. Дети охотно врут, когда взрослые расспрашивают их о моих перемещениях. Я им объяснила. Сказала, что ухожу в подполье. Это слово я позаимствовала из исполненных героизма пьяных рассказов укротителя о войне в Испании. Я не знала, о какой именно войне шла речь, и почти ничего не понимала, мне было ясно лишь одно: каждая секунда может принести тебе смерть или истинный восторг оттого, что ты опять ее избежал, – и так до следующей секунды, когда все начинается заново. Я решила использовать каждую секунду именно так. «Использовать» не самое удачное слово: я решила перемещаться от одной секунды к другой так, как прыгают с камня на камень, чтобы перебраться через глубокую реку. Промокну с головы до ног, замерзну. Но не утону.

Я больше не рассказываю родителям о волке. Не говорю им ничего о немецких птицах и о моем желании прожить другие жизни, все жизни во всех домах. И они решают, что мои причуды остались в прошлом. Мои главные предатели – близнецы. Они полюбили меня и повсюду за мной таскаются. Отделаться от них – целая история. Я не хочу, чтобы они тоже участвовали в побегах. Я догадываюсь, что этому никто не обрадуется. Девчонка черт знает где – это еще ладно, уж такая она, все равно мы ее каждый раз находим. Но близнецы находятся в эпицентре всеобщего обожания, столкновение с которым было бы для меня по-настоящему опасно. Когда меня находят, отец, громко ругаясь, тащит меня к водопроводной трубе, сует головой под струю и долго так держит – чтобы научить уму-разуму, как он говорит. Я никогда не понимала, чему можно научить ребенка, если обрушить на него поток криков и ледяной воды. У меня такое чувство, что, если бы я втянула в свои авантюры близнецов, не было бы ни криков, ни холодного душа – а только мрачное молчание отца, только звериный взгляд, только сжатые губы – и нет ничего хуже этого.

Однажды клоун рассказал мне, что мама принимается хохотать всякий раз, когда ей говорят: ну ты смотри, опять малышка за старое – сбежала. Этот смех поддерживает меня, радует – до глубины души. Под зонтиком этого смеха я могу бежать долго-долго, прямо под палящим солнцем. Молчание отца для меня все равно что изгнание. Мамин смех – разрешение остаться.

Между восемью и десятью годами – полдюжины побегов. И столько же вымышленных имен. В Ле Гро-дю-Руа меня зовут Ирен Паскерон. Это имя мне так и не пригождается, потому что никто со мной не разговаривает. Я два дня и две ночи болтаюсь на пляже. Питаюсь перекусами, которые нахожу на дне сумок купальщиков. По утрам сплю в лодке у старого порта. Днем скучаю: быть отдыхающим – это целая наука, не такое уж и плевое дело. Наблюдаю за семьями и парочками. Одиночек очень мало. Возможно, одиночкам пляжный отдых не полагается. А может, им просто не от чего отдыхать. Наблюдаю за людьми, которые сбиваются в большие компании. Вижу, как методично наполняют они каждый час дня и ночи, как ставят цели столько-то раз искупаться, столько-то раз поспать, столько-то – пробежаться по магазинам, столько-то – побездельничать на террасах кафе. Я умираю от скуки до вечера второго дня, когда со мной заговаривают жандармы после того, как три раза прошли мимо. Я говорю им, что они ошибаются, я совсем не потерялась и мои родители и сестры, если вам интересно, вон там, впереди, в двух сотнях метров, просто я на них дуюсь, мы поссорились, – и я бегу в сторону своих временных родителей, нагло хватаю за руку женщину, которая смотрит на меня, вытаращив глаза: не волнуйтесь, мне нужна мама на две секунды и после этого я от вас отстану. Жандармы издали наблюдают благополучное завершение детского каприза, садятся в машину и уезжают. Я тоже собираюсь уйти, но женщина уже не выпускает моей руки, ее дочки смотрят на меня с опаской, а их отец спрашивает: девочка, где твои родители? Я указываю пальцем вверх – на звезды. Там наверху, месье, они наверху, и скоро я к ним присоединюсь. Они все задирают головы, я подношу руку женщины к губам и кусаю. Она вопит, я бегу по пляжу, к этому моменту уже опустевшему. Я дышу, я пою. Я купаюсь под звездами, голая, как и они. Из сине-черной воды скоро становится не видно берега, и я боюсь, как бы не поплыть не в ту сторону. Наверное, когда умираешь, чувствуешь примерно то же самое: как будто плывешь в темноте и никто тебя не зовет. Я не умираю, я подхватываю насморк и возвращаюсь в цирк с распухшими глазами и красным носом.

Цирк уже два дня в Лиможе. Я играю в классики рядом с клеткой льва. Оборачиваюсь на чье-то пение: это летний лагерь. Впереди трое взрослых, а за ними строй детей, которые нестройно поют. Потом я вижу, как прохожие стараются незаметно отойти подальше, и приглядываюсь внимательнее: психи. Это психов ведут на прогулку. Я прекрасно знаю, что нехорошо говорить «псих», а надо – человек с психическими отклонениями или как-то так. Но мне больше нравится слово «псих». Оно быстрое и похоже на слово «стих». Я их не боюсь. Я очень хорошо знаю, чего боюсь. Я боюсь, что меня больше не будут любить, – только этого одного. Ну, может, еще пауков. Насчет первого я спокойна. Не знаю почему, но спокойна – точь-в-точь как моя мать: всегда найдется кто-нибудь, кто будет меня любить. А если никого не найдется, у меня всегда будут воздух, песок, вода и свет. Я никогда не буду покинутой. Я подхожу к маленькому отряду. Понимаю, почему я приняла их за детей: потому что у них нет возраста. Взрослые тела с детскими лицами. Смешная путаница. Как будто время, которое вырезает морщины и делает взгляды пронзительнее, о них позабыло. Будто прошло без них, над ними, их не заметив. Я беру за руку последнего в строю, он сжимает ее, не выказывая удивления, я присоединяю к их песне свою – и вот мы уже удаляемся от фургонов и вскоре покидаем пределы города, входим в парк, тут, в глубине, – огромный дом. Строй рассыпается. Я следую за худой женщиной с детской большелобой головой. Она идет, постоянно воздевая руки к небу, как кукла в отчаянии. Она заходит в дом, пересекает столовую, где накрыто к обеду, поднимается по лестнице и входит в комнату с семью кроватями. Она ложится на одну из кроватей и поднимает руки все быстрее и быстрее. Я забираюсь на соседнюю кровать и делаю то же движение, но не руками, а ногами. Временами она посматривает на меня, но свою затею не оставляет. Сцена затягивается, женщина производит впечатление совершенно неутомимой, а я устаю от такого монотонного общения, выхожу из комнаты, спускаюсь на крыльцо. Краснолицый мальчик звонит в колокол – время ужина. Я ухожу вглубь парка, устраиваюсь под липой, наблюдаю. Всегда есть на что посмотреть, повсюду. Падает с дерева лист, карабкается муравей, облако распадается на части. Я засыпаю. А когда просыпаюсь, дом выкрашен в черный, а небо – в красный. Я проголодалась. Я пробираюсь по коридорам, нахожу кухню. Я такой еще никогда не видела: огромная, размером с два фургона. На краю цинковой раковины – банка варенья, такая большая, что можно подумать, там краска. Открыть ее невозможно. Я забираюсь на стул, роюсь в не слишком высоких шкафчиках, которые опоясывают комнату. Ничего. Становится немного грустно, грусть устраивается рядом с голодом, она возникает не в животе, а в глазах: грустно, когда одна кухня на стольких людей. То, что сделано для всех, – считай, не сделано ни для кого. Продолжаю искать. Открываю очередной шкафчик, на плиточный пол летят кастрюли, и я, пытаясь их удержать, падаю за ними следом, прибегают люди, вокруг меня стоят пятеро, и один из них, по всей видимости, – директор: когда он говорит, остальные умолкают. Он спрашивает меня, откуда я взялась. Я улыбаюсь, показываю жестами: хочу есть, хочу пить. Он отводит меня к себе в кабинет. Голод становится все сильнее и сильнее, я машу руками энергичнее, чтобы он меня понял. Он говорит: мы тебя накормим, не бойся, но, поскольку ты не разговариваешь, может, хотя бы напишешь свое имя и адрес на бумаге? Он подвигает ко мне белый лист, я пишу: Роза Ламиант, Лимож, авеню Леклер, 27. Адрес я даю без опаски: я заметила, что почти во всех городах обязательно есть авеню Леклер. Интересно, что он такого сделал, этот Леклер. Не знаю, хотела бы я, чтобы какую-нибудь улицу назвали моим именем. Разве что такую, которая уходит в поля, в пригород, туда, где дома открепляются друг от друга и растворяются в природе, как сахар в воде.

На этот раз обходится без жандармов: близнецы видели, как я уходила с психами, их показаний хватило. Мои родители приезжают сюда после двух других психиатрических учреждений региона. Директор смотрит на них неодобрительно.

Обратно – на машине, розовом «Кадиллаке» со звездами, нарисованными на капоте. Молчание отца. Молчание, которое вскоре прорывается, точно плотина. Гнев обрушивается на маму: твоя дочь такая, твоя дочь сякая. Когда отец на меня рассержен, я становлюсь только маминой дочерью. Это она одна ответственна за все и повинна во всех бедах на земле. Перед лицом подобных обвинений маме ничего не остается, кроме как заливаться смехом. В это мгновение, как и каждый раз, отец колеблется между двумя отчаянными желаниями: убить мою мать и поцеловать ее. Колебание длится не больше секунды. Мамино веселье чересчур заразно: к фургонам мы прибываем хохочущей компанией. Блудный ребенок вернулся.

С детьми много говорят. Говорят днем и ночью. Говорят об их благополучии, об их жизни и об их смерти. О смерти – больше всего. Ребенок – это тот, кому день и ночь предрекают скорый, неизбежный и желанный конец, говорят: взрослей! Скорее взрослей. Исчезни и оставь нас в покое. Детство подобно сердцу, которое пугает слишком частыми ударами. Прилагаются все усилия, чтобы это сердце угомонить. Чудо, что оно вообще остается живым. Чудо, что никто может сказать: ну вот, дождались, наконец настал тот возраст, тот момент, когда ребенка больше нет, нет никакого Моцарта, нет Рембо́, есть только взрослый. Не все дети – Моцарты, но Моцарт – всё детство: умение танцевать на воде, способность спать на краю. Не все дети – Рембо, но Рембо – всё детство: невинная тяга к хитрым уловкам, страсть к ритурнелям и к сверкающим камешкам.

Моцарта и Рембо я встречаю в десять лет, на лестнице многоквартирного дома в Кретее. Моцарта зовут Жюльен, ему одиннадцать, он черный, как мой волк, его родители приехали с Мартиники, у отца только одна рука, вторую он оставил в какой-то машине на заводе, он получает пенсию по инвалидности, их семеро, и эта его потерянная рука кормит всех. Рембо двенадцать, его зовут Момо, он ни белый, ни черный, золотистый, как песок, его отец из Кабула, а мать – бретонка, они держат местную бакалейную лавку, которая служит заодно обувной мастерской, хозяйственным магазином, булочной и много чем еще – и все это в помещении размером с почтовую марку.

После Лиможа я больше не убегаю. В этих краях бежать особо некуда. Здесь пронырливые жандармы меня быстро схватят. Я жду. Отдыхаю от прошлых вылазок. Конец сезона, всюду осенние краски, цирк скоро погрузится в спячку, но еще остается немного летнего тепла, совсем чуть-чуть. Мы прибываем в пригород Парижа, Кретей. Мне достаточно одного взгляда на полосу многоквартирных домов, чтобы понять: они обречены на исчезновение. Их даже построили исключительно для этого. Столько лиц – но их никто не увидит. Столько детей – но никто о них не позаботится. Идеальное место для побега.

Цирковой шатер кроваво-красного цвета выманивает из многоэтажек малышню. Мы тут на три дня, будет два представления. Дети приходят вдохнуть запахи животных, пощупать золото на костюмах, поразглядывать смесь блеска и нищеты, присущую любому цирку. Они смелеют, слоняются вокруг фургонов, забираются в те, которые хозяева не подумали запереть на ключ, сбиваются в кучки и смотрят, как мы едим и стираем.

Моцарта-Жюльена я замечаю сразу. Он почти не разговаривает, он свистит. Или, скорее, напевает, щебечет, воркует. Он умеет подражать голосом десяткам птиц, хотя ни одной из них в глаза не видел. В младенчестве он засыпал под кассету «Песни птиц Европы». Один из братьев «нашел» ее у кого-то в машине. Родители включали кассету Жюльену вместо колыбельной. С тех пор он стал королем подражания. У него в арсенале полный ассортимент трелей, чтобы выразить всё – от птичьего гнева до брачных призывов.

А вот Рембо-Момо разговаривает. Даже слишком хорошо и много. Слова он находит в газетах и старых книгах, которые выбрасывают на помойку. Сейчас он читает биографию Мэрилин Монро – блондинки, которая покончила с собой, потому что ее не любили – или любили слишком сильно, уточняет он нравоучительно, явно воспользовавшись словами какого-то журналиста. Он сражен наповал, когда я называю ему свое имя: Мэрилин.

Эти двое никогда не расстаются. Если я вижу одного, то обязательно слышу и второго. Ничего удивительного, ведь Рембо и Моцарт – это одно семейство, одна группа крови, один дух жизни, протекающей без цели, одна радость без конца и без края.

Я рассказываю Жюльену о своих побегах. Они интересуют его меньше, чем цирковая жизнь, которая, на мой взгляд, скучна и банальна: львы и огни прожекторов, клоунская труба и запах конского навоза для меня так же привычны, как для него – кошки, голубоватый свет телеэкрана и затхлый дух цветной капусты на лестничной площадке. Момо слушает меня внимательнее. Слушают – когда любят. История моих побегов, но еще больше мое имя, магия моего имени – внушают Момо любовь ко мне. Накануне отъезда цирка я прошу их помочь мне. Все просто: в Кретее есть дома для тех, у кого своих домов нет. Есть подземные парковки, но там слишком темно и опасно. Лучше – подвалы, мы заняли один из них, ходим туда после школы и летом с утра пораньше, никто не знает, кому он принадлежит, так что он наш, уже год, это наше укрытие, там есть два стула, стол, радио, тюфяк для сна, свечи, полный комфорт, живи – не хочу.

На следующий день я уезжаю с цирком – и для начала все убедились в том, что я на месте, сплю у стенки в своей кровати в фургоне. Мама – в кабине грузовика, рядом с отцом. Спать я легла одетой, собрала сумку и на первом красном сигнале светофора выпрыгиваю и бегом возвращаюсь к многоэтажкам, меня приветствует птичья песня, и пять минут спустя я уже у себя дома – под тоннами бетона.

В подвал я спускаюсь только для ночлега. Около десяти вечера Жюльен и Момо идут меня провожать, у каждого в руке по фонарику, потому что свет в этих домах капризный, своенравный. По крайней мере, мне так это видится. Большинство жильцов этого дома – безработные, а я пока не знаю, что у бедняков всё отнимают – даже самое необходимое, особенно самое необходимое: хлеб, а еще – воду и свет. Будь такое возможно, их заставили бы оплачивать еще и воздух, которым они дышат. Сейчас я – королева, которой служат два рыцаря. Они стащили из своих квартир одеяла, простыни и безделушки. Устроили мне настоящий дом мечты. Когда тебя любят, тебе дарят дом на этом свете. Для дома нужны не камни, для дома нужна любовь. Даже подвал может быть восхитителен. В нем я сплю тем же сном, что дарил мне волк в те времена, когда нам с ним удавалось поболтать, – сном-водой, сном-лианой. Чтобы кормить меня, Момо подворовывает в лавке родителей, а Жюльен иногда приглашает к себе – там никто не спрашивает, откуда я взялась и где живу: где хватает еды на семерых, хватит и на восьмерых.

Весь день и часть вечера я гуляю на улице, как и все, кто здесь живет. Бью по мячу, бегаю по пустырю – я невидима, я знаю, что невидима: распознать одного ребенка среди десятков других так же невозможно, как выделить одну волну среди всех прочих. В детстве все различия тонут в едином рокоте, бескрайнем и неукротимом, как океан.

Я так счастлива, что перестаю считать дни – но тут происходит катастрофа. У катастрофы три имени: дождь, школа, любовь. Дождь гонит детей из городских скверов. Днем меня приглашают в гости то в один дом, то в другой, но все равно приходится больше времени проводить в подвале. Я читаю журналы, которые мне приносит Момо. Истории о королевах и спортсменах. Школа производит эффект такой же разрушительный, как дождь: разгоняет птиц моего возраста, в установленный час начисто опустошает землю. И наконец, любовь: Момо хочет на мне жениться. Он заговаривает со мной об этом однажды грозовой ночью. В два часа, нежно коснувшись левого виска, меня будит его рука. Жюльен стоит у него за спиной. Оба мальчика одеты как на праздник. Я должен тебе кое-что сказать, Мэрилин, Жюльен скажет за меня. И Жюльен начинает получасовой концерт, в котором я узнаю песни малиновки и жаворонка, перемешанные с щебетанием других птиц, которых я никогда не слышала. Мне воздают хвалу все пернатые Европы. Наконец Жюльен уходит, Момо опускается на стул, я по-прежнему лежу в одеяле, и Момо делает то же, что и персонажи его фотокомиксов: говорит. Говорит о будущем, которое для нас настанет, об именах наших детей, о драконах, которых мы сумеем одолеть, – драконах денег и драконах привычки. Время от времени он прерывает свою речь, чтобы склониться надо мной и поцеловать в шею, там, где очень приятно. Я ничего не говорю. Не двигаюсь. Я ощущаю жар, будто бы мне все это снится. Улыбаюсь совсем чуть-чуть, чтобы не разбудить себя саму. Тут в дверном проеме возникает дракон, которого никто не ожидал: мать Момо в домашнем халате в сопровождении консьержа и полицейского. Знакомство с будущей свекровью проходит довольно холодно.

Отыскивают родителей Мэрилин. Приехав в комиссариат, они находят там нас – меня и Момо, мы спим на стульях, моя голова лежит у него на правом плече. Меня ранит не гнев отца. Его гнев я предвидела, к нему я всегда готова. Самое страшное – даже не мамины красные глаза. Самое страшное – это лицо Момо, когда он узнаёт, что Мэрилин зовут не Мэрилин. Я отчетливо вижу в его взгляде, как из королевы я перехожу в ранг посудомойки.

В центре города есть магазин канцелярских товаров, в пятистах метрах от гостиницы. Совсем крошечный. В витрине – четыре ручки, две религиозные картинки и три запылившихся книжки. Я могла бы пойти в большой книжный магазин напротив, но нет, я выбираю этот: там, где меньше, я всегда нахожу больше. Недавно вместе с пачкой белой бумаги купила репродукцию картины Тернера. В большом книжном я ее точно не заметила бы. Пейзаж, берег моря. Смешение отсветов, одни – в грязи, другие – на небе. Это изображение безупречно. Я поставила картину на стол, прислонила к стене. Она служит мне зеркалом.

Свет, настоящий, тот самый, который художники отчаянно пытаются поймать, проникает по утрам в щели между ставнями и принимается вычерчивать полоски над моей головой, пока я лежу в кровати. Открывай, говорит он мне, открывай скорее, тут для тебя сюрприз. Сюрприз – это еще один день, непохожий на все остальные. У меня заточен глаз на детали, я умею видеть маленькие особенности, я вообще не умею видеть ничего, кроме них. Например, вот эти цветы: сегодня я не писала, я ходила гулять по лесу и нашла там эти красные цветы. Я сорвала их, потому что их цвет напомнил мне о ленте такого же оттенка, которую носила в волосах эквилибристка. Я не могу долго находиться в комнате, в которой нет свежих цветов. Растения в горшках – это другое. От комнатного растения слишком навязчиво веет супружеским бытом, и мне от этого как-то тягостно.

Такого события, как появление этих цветов, мне хватит на целый день. Возможно, вы сочтете подобное заявление печальным, ну что ж, в таком случае мне вас жаль. Потому что цветы разговаривают и поют. Они оживляют мою комнату так же здорово, как это делает Бах. Впрочем, тягаться с ним нетрудно: толстяк сейчас выдыхается. Надо бы заменить в магнитофоне батарейки. Успеется. Я всегда наплевательски относилась ко всему, что выходит из строя. Могла по несколько недель тянуть, прежде чем повесить полку, заменить лампочку или написать письмо о разрыве отношений. Толстяк подождет. Я не слишком скучаю без его разговоров, вместо него со мной говорят цветы – юные цыганки в красных платьях болтают, окунув голые ноги в воду.

Я пишу не чернилами. Я пишу своей легкостью. Не знаю, достаточно ли понятно выражаюсь: чернила я покупаю. Но легкость – ее в магазине не купишь. Она либо приходит, либо не приходит, как повезет. И даже когда она не приходит, она все равно тут. Понимаете? Легкость повсюду: в беззастенчивой прохладе летних дождей; на крыльях забытой в изножье кровати книги; в гуле монастырских колоколов в час службы – гуле взволнованном и детском; в имени, произнесенном шепотом сто тысяч раз – как без конца жуют травинку; в магическом свете на очередном повороте серпантинов здешних гор; в робкой простоте шубертовских сонат; в церемонии неспешного вечернего закрывания ставен; в нежном оттенке голубого, бледно-голубого, фиолетово-голубого на веках новорожденного; в удовольствии, с каким открываешь долгожданное письмо, на секунду оттягивая мгновение, когда начнешь его читать; в треске каштанов, раскалывающихся о землю; и в неуклюжести собаки, скользящей по замерзшему пруду; здесь я остановлюсь, легкость – вы сами видите – доступна всюду. И если при этом легкость все равно кажется большой редкостью, редкостью невиданной, то это лишь потому, что в нас слабо развито умение получать – всего лишь получать то, что нам доступно всюду.

Если он только приступил к работе, я вижу его издалека и бегу к нему, размахивая над головой книжечкой, в которой проставлены мои отметки с подписями каждого учителя. Цифры и слова, которые говорят ему о собственной дочери как о звезде, рожденной для более высокого предназначения, как о комете в сером небе познания. Иногда я его не нахожу. Возвращаюсь в дом – спросить у мамы, там ли он, и, если она отвечает да, иду обратно и шагаю медленнее – пока не обнаружу его, проглоченного могилой, которую он роет своими могучими руками, раз в десять секунд зашвыривая в небо очередную лопату земли. Увидев меня, он прерывается, втыкает лопату в блестящую землю, зажигает сигарету и говорит: я тебя слушаю, дочка, – и я объявляю оценки, полученные за этот триместр по латыни, английскому и французскому. Все оценки сплошь блестящие, как драгоценные камни, пятнадцать баллов из двадцати, шестнадцать, семнадцать. Комментарии учителей – восторженные. Два слабых места, две легкие тени: математика и естественные науки. Только на эти две отметки он обращает внимание, только по поводу этих двух делает мне замечание. А потом, без малейшей улыбки, хватается за лопату и копает, копает и швыряет, швыряет и копает. Именно так действуют на меня его безжалостные слова: вонзаются лопатой мне в душу и каждый раз, в конце каждого триместра выгребают оттуда еще немного плодородной земли, еще немного радости. И яма эта, похоже, бездонна.

Он не видит слез, которыми наполняются мои глаза, я не оказываю ему этой чести, я проглатываю их и даю им волю уже на кухне, где меня дожидается мама. Она обхватывает меня руками, прижимает к груди, как маленькую девочку, хотя я уже давно перестала ею быть. Мне больше нравилось, как мама утешала меня раньше, когда еще носила длинные волосы: тогда она меня обнимала и волосы ее струились по моему лицу нежными ручейками.

Я потом узна́ю – а впрочем, и сейчас мне это ясно: отец сражен тяжелой болезнью. В жизни бывает множество болезней. Например, у мамы такая болезнь, при которой ничего не принимаешь всерьез. Она как доброкачественная опухоль, не затрагивает ни одной из жизненно важных функций. А вот отцовский недуг неизлечим: он болен перфекционизмом. Все должно быть сделано наилучшим образом, и, как бы ты ни старался, всегда будет не то, не то. Эта болезнь мучительна для окружающих. В конце года я это поняла и больше не бегу к нему, а просто оставляю школьный табель на буфете и не слушаю отцовских комментариев, невыносимо слушать то, что знаешь заранее. Я присоединяюсь к лагерю матери: перед лицом подобной слепоты заливаюсь хохотом.

Так мало времени – и так много перемен: мамины волосы, скользнувшие из-под ножниц парикмахера, новость об интернате, прогремевшая точно гром среди ясного неба над моей головой, исчезающий вдали цирк, и все это – за два дня.

Мои родители стоят в фургоне хозяина цирка. Я сижу за ними в плетеном кресле. В кои-то веки это они – мои родители – выглядят так, будто что-то натворили: держат руки за спиной, переминаются с ноги на ногу, говорят неуверенными голосами. Хозяин по происхождению поляк. На французском языке он не разговаривает, он им давится. Ему трудно согласовывать времена и спрягать глаголы, поэтому он решил обходиться в этом невозможном французском одними инфинитивами. Он достает из бара четыре стакана. Для меня – апельсиновый сок, а для них – настойка на травах. Хотеть лед? Нет, никто не хотеть лед. И он, никого не щадя, переходит сразу к делу: во-первых, осень, скоро зима, значит, надо меньше люди. Во-вторых, девочка всегда уходить, всегда жандармы, невозможно продолжаться, плохо влиять образ цирк. В-третьих, деньги, меньше денег в касса, надо укротитель, надо эквилибристка, надо клоун, вы надо меньше, так что увольнение, меня не винить.

Ну что ж, никто и не винит: спустя два часа после этой беседы отец видит в газете объявление. В городе, куда направляется цирк, требуется могильщик. Хороший оклад, служебная квартира прямо рядом с кладбищем. На следующий день мои родители переходят из сферы праздника в сферу скорби. Цирковые помогают нам перенести вещи в дом, заросший диким виноградом. Большой сад, печь, винтовая лестница, которая ведет из гостиной в спальни, вид на лес за могилами, короче говоря, счастье – несмотря на то, что моя судьба пока не определена: в интернате меня, скорее всего, смогли бы излечить от страсти к побегам, но в течение некоторого времени нам придется жить только на папину зарплату, а учеба в интернате стоит дорого. Родители наводят справки, мэрия назначает им пособие, и в начале октября я сяду в автобус, который отвезет меня в коллéж Сент-Аньес в тридцати километрах отсюда. Отец объясняет: меня берут на испытательный срок, на год. Домой я буду возвращаться только в конце триместра. По субботам и воскресеньям буду жить на полном пансионе у одной дамы – в интернате таких дам называют крестными: они подрабатывают тем, что на выходных принимают у себя воспитанниц, чьи семьи живут слишком далеко. Тридцать километров – я не знала, что это тоже слишком далеко. Родители смотрят на меня. Они ждут протеста, огорчения или по меньшей мере удивления. Но не получают ничего, кроме улыбки.

Я поняла кое-что, кое-что чрезвычайно важное, это стало для меня откровением, если хотите. Я поняла, что никто и никогда не сможет меня ни к чему принудить. Никто. Никогда. Ни к чему. Интернат… поживем – увидим. Я нашла свой подход. Он очень прост. И к интернату он применим точно так же, как потом будет применим к замужеству, к профессии, ко всему. Вот он – мой подход: поживем – увидим.

В коллеж я приезжаю под проливным дождем. Водитель автобуса указал мне направление: отсюда триста метров, если побежать, есть надежда не слишком вымокнуть. Я не бегу. Я иду очень медленно, смотрю на ворота, аллею, высокие деревья, заглядываю в лужи, напеваю незатейливую песенку. Небесная вода дарит мне радость, а радость, откуда бы она ни приходила, я впитываю всю без остатка. Волосы, одежда и мысли – не остается ровным счетом ничего сухого. Коллеж – бывшая фермерская постройка, здание восемнадцатого века. Светлые камни, опоясанные зеленой растительностью. В левом крыле – спальни. В правом – комнаты монахинь. Посередине – классы, а в центре двора – крошечная часовня, больше похожая на будку часового. Там под стеклянным куполом покоится покровительница пансиона. Ей сто два года. Святая Аньес (сестра Пузырь, как называют ее девочки) умерла в Габоне[4] семьдесят лет назад. Ей было тридцать два. Что могла делать монахиня в Габоне, для меня загадка. По официальной версии, она творила там благо. Но с этой версией все становится лишь еще загадочнее. Я не знаю, что это значит – «творить благо». Со мной часто проводили беседы «ради моего же блага», и во время этих разговоров я всякий раз глохла, но тут явно речь о чем-то другом. Если, конечно, это не означает просто-напросто «не творить ничего плохого» – а это уже совсем немало. У сестры-настоятельницы, которая меня встречает, детское лицо. Она призывает меня поклониться молодой святой. Она рассказывает мне о ней так, как представляют тяжело больного: понизив голос, аккуратно подбирая слова, лишь одну деталь она выделяет – и тут голос ее становится громким и исполненным гордости: отсутствие тления, в котором я могу убедиться своими глазами, – одно из бесспорных подтверждений святости. Когда монахиню достали из могилы спустя восемь лет после смерти, черты ее предстали гладкими, не тронутыми гниением, да еще и улыбка появилась у нее на губах – улыбка, которой раньше не было, о чем свидетельствует портрет, написанный непосредственно перед положением в гроб. Ладно, допустим. Мне нечем ответить на такое преклонение, тем более что сама я представляю собой просто катастрофическое зрелище: промокшая с головы до ног, волосы свисают с головы, словно пакля, и пахнет от меня старой мокрой псиной – едва ли я вправе ставить под сомнение чью бы то ни было святость. Но вообще-то в этот момент я думаю об отце и о том, что он рассказывал мне о своей работе. Однажды я увидела его на дальнем конце кладбища с каким-то посетителем. Подошла поближе: посетитель оказался молодым человеком лет тридцати, которого вынули из собственного гроба для того, чтобы переместить в общую могилу, поскольку его семья вовремя не продлила договор с кладбищем. Довольно красивый парень, с бородой и очками, целый и невредимый, сухой, как деревяшка. На минутку, чтобы выкурить сигарету, отец поставил его на ноги, надежно прислонив к кресту. И объяснил мне, что это не такая уж редкость – встретить тело, сохранившееся так хорошо, – тут все зависит от свойств почвы. Но, бывает, заденешь такого легонько лопатой – и он тотчас же рассыплется прахом. Может, потому сестру Пузырь и поместили под стекло? Святость – дело хрупкое.

Девочек в этот коллеж отправляют родители, которые больше не в силах с ними справляться. И сестры присланы сюда на покаяние: монастырь, в котором они жили, предпочел устранить самых печальных монахинь и определить их сюда заниматься воспитанницами. Так что в этом маленьком мире царит понимание, ведь одинокие души всегда между собой договорятся.

В каждой спальне по пятнадцать девочек: мою кровать до двух часов ночи окружают четырнадцать человек, желающих послушать истории о трупах, преимущественно выдуманные. Рассказы о побегах и воскресших умерших нас изматывают, и с восьми до десяти утра учителя видят перед собой образцы послушания. После десяти нас возвращает к жизни пронизанный солнцем голос учителя французского. Расин, Лафонтен, Паскаль, Монтень и остальные выбираются из погребов великой литературы и проникают в наши подростковые сердца.

Проходят недели, месяцы, годы. Я примерная ученица по всем предметам, кроме естествознания и математики. Язык ученых и финансистов меня мало привлекает. Я предпочитаю нежный разговор ангелов, шелест александрийского стиха и шероховатое звучание латыни. Я больше не бродяжничаю, я открываю книги. Я не придумываю себе имен и соврала лишь в одном: притворилась еврейкой, чтобы не посещать уроки религии. Это не совсем ложь. Ведь еврей – одно из волчьих имен.

За время моего отсутствия проделки близнецов вышли на новый уровень: они меняются одеждой и именами и дурят торговцев. Мама входит в магазины так же, как и в любое другое место, – едва поспевая за своим смехом. Она объясняет: мои дети, а у меня их трое, никогда не умели сидеть на месте. Старшая убегала куда глаза глядят, а близнецы меняются именами, что поделаешь, такова моя судьба, я привела на этот свет блуждающие души. Она смеется над удачной формулировкой, не понимая, что это кажется забавным лишь ей одной. Что до моего отца, то он мрачнеет. Я прекрасно это вижу. Я знаю, что мертвецы тут ни при чем. С ними он обращается так же ловко, как вчера управлялся с сундуками, веревками и шатром шапито. Что его беспокоит, так это живые, и в особенности – один из них, тот, который захаживает в дом, пожалуй, слишком часто. Все просто: моя мама нашла работу у продавца цветов. А продавец цветов нашел мою маму. В цирке был десяток тех, кто увивался за мамой. А теперь он такой один. Я наблюдаю, издалека. С промежутками по три месяца. В книгах, которые я читаю, полно таких историй. Недавно я нашла свою мать в стихотворении Поля Элюара – если не ее, то по меньшей мере ее отражение. Это очень красивое стихотворение. Мне семнадцать лет, и я очень хотела бы, чтобы однажды мужчина написал для меня нечто подобное:

А правда в том, что я любила.

И правда в том, что я люблю.

Любовь всегда меня сражает первой,

Я не жалею и не помню ни о чем

И с места не сойду[5].

Между десятью и семнадцатью годами в сердце у меня настоящий сквозняк: люди входят и выходят. Я веду в блокноте список этих посещений.

Элизабет Гранвиль. Одна из немногих девочек, которые не уезжают домой в конце недели. У нас общая крестная. Элизабет Гранвиль – маленькое чудо: чем больше она получает плохих оценок, тем больше ей улыбаются учителя. Она из тех девочек, о которых заботятся, она – ласточка, случайно влетевшая в класс: уселась на стул, сложила крылья и ждет весны, ждет, когда настежь распахнутся окна. Я пишу за нее сочинения, помогаю на экзаменах. Она за это всегда со мной – в спальне, в столовой, в классе, везде. С этой девочкой мне достаточно просто быть рядом – и я уже счастлива и немного пьяна. Мне нравятся ее белая кожа, зеленые глаза, длинные черные волосы, ее страсть всегда и везде говорить правду – даже ту, которая ей самой неудобна. Мы – девочки-подростки, живущие почти в таком же затворничестве, как святая Аньес в своем пузыре, буквально сходим с ума от разговоров о любви. Мы много говорим о мальчиках. Элизабет Гранвиль – единственная, кто видел их очень близко, так близко, что «могла бы стать матерью», как сама она говорит. Это признание поражает нас до глубины души: так, значит, у нас в коллеже имеется не только святая, но и ведьма.

Сестра Адриенна. О ней шепотом рассказывают одну из тех розово-черных историй, которые жизнь нет-нет да позволит себе сочинить. Возлюбленный, которого она долго ждала, о котором долго мечтала, лишился в автокатастрофе головы – в тот самый день, когда собирался признаться ей в любви. В течение недели сестра Адриенна на рассвете приходила к тому месту, где произошла авария, и пристально рассматривала там все до малейшей травинки. В конце недели она обнаружила в канаве обручальное кольцо – украшение из белого золота в футляре из зеленой крапивы. Вечером она вошла в деревенскую церковь и надела кольцо на палец гипсовой деве. А месяц спустя постучалась в двери монастыря. Мне ужасно нравится эта история. Она напоминает мне те, которые я читала в глазах моего волка. Сестра Адриенна – самый добрый человек на свете и никогда не повышает голос. Когда ей случается поймать нас за ночной болтовней, она нас не упрекает, а просто смотрит с улыбкой, принимает конфету, бутерброд с паштетом или стакан сидра (мы часто устраиваем пикники, потому что девочки привозят с собой из дома еду, когда возвращаются в коллеж в понедельник). А потом сестра Адриенна уходит, так же незаметно, как пришла: мы никогда не слышим ее шагов, можно подумать, она не ходит, а скользит в нескольких миллиметрах от земли и под серым хлопковым платьем у нее спрятаны два маленьких трепещущих крыла.

Мариз Ноншалон. Это наша крестная. С вечера пятницы до утра понедельника мы с Элизабет живем у нее. Она еще молода – точнее, для наших девичьих глаз старовата, но не слишком, ей лет сорок. Она была одной из первых воспитанниц коллежа Сент-Аньес, но с тех пор вышла замуж, развелась и теперь живет тем, что дает уроки пения. Она предоставляет нам полную свободу и непреклонна лишь в том, чтобы мы были вовремя к столу и непременно мыли руки, едва переступив порог ее дома. Сама она по несколько раз в день принимает душ, нас это ужасно смешит: мадам Ноншалон, вы столько моетесь, что скоро смоетесь на нет, как кусок мыла. Она тоже смеется. Мало кто умеет смеяться над собственным безумием. За исключением помешательства на гигиене, Мариз Ноншалон совершенно непредсказуема. Она рассказывает нам, что к разводу ее подтолкнула всего-навсего интонация: мой брак продлился три года – лишь до того дня, когда в голосе у мужа появились фальшивые нотки. Даже не ложь, нет. Гораздо хуже: прохладность, которая стала проявляться в том, как он со мной разговаривает. Все решилось из-за сущей ерунды: он был раздражен тем, как долго я одевалась (мы собирались на ужин к друзьям). Я сразу поняла, что все кончено. Я сказала себе, что жизнь коротка и нет смысла проводить ее рядом с таким посредственным певцом. Мне толком не в чем было его упрекнуть – кроме голоса, из которого ушла вся нежность и осталась лишь рассеянная непринужденность. В общем-то, мелочь, но любовь именно на мелочах и держится – на мелочах и больше ни на чем. Вы, девочки мои, молоденькие и хорошенькие. Скоро вы покинете лес обучения и окажетесь на поляне жизни. Там вы и натанцуетесь, и наплачетесь. Всего лишитесь, всё получите – возможно, даже одновременно. В этой жизни можно отдать все (ведь отдавать – это самый приятный способ все потерять) – все, кроме одного. То, что я вам говорю, мне сказала моя бабушка за несколько часов до смерти. Она была простой деревенской женщиной, единственной коммунисткой в деревне, беды на нее всю жизнь так и сыпались: один ребенок родился инвалидом, другой умер в концлагере, болезни и несчастья ее буквально преследовали, и вот однажды, когда мне было двенадцать или тринадцать, я спросила у нее: бабушка, что в жизни самое главное? Я до сих пор помню ее ответ: в жизни имеет значение лишь одно, деточка моя, – веселье. Никогда не позволяй никому отобрать его у тебя. Именно так она и сказала: веселье. Думаю, верующие сказали бы: радость. Но моя бабушка с ними не зналась. Вот за это слово я потом всю жизнь и держалась. Пожалуй, муж мой так никогда и не понял истинной причины нашего разрыва. А все было просто. Когда я выходила замуж, у меня в сердце жило веселье. А на развод подала лишь потому, что еще немного – и оно бы меня покинуло.

Бастьенна Ормен. Кузина Элизабет. Именно ради нее мы устраиваем пиры среди ночи. Это вообще чуть ли не единственная возможность увидеть, как она что-нибудь жует. Бастьенна страдает отсутствием аппетита, она питается святым духом: ничем, пустотой. Родители ее – фермеры. Дома у них не разговаривают, а едят. Что не сказано, то проглочено. Мать ее по полдня проводит на кухне: режет куриц, потрошит кроликов, помешивает винные соусы, печет пироги с луком-пореем и рисовые пудинги. Они приглашают меня в гости, и я ухожу оттуда едва живая. Мама не приучила меня к таким пиршествам: это не обед, а буквально убийство: по три, по четыре часа за столом, и мать Бастьенны – идеальная исполнительница роли убийцы, невыносимо любезная, творящая зло из самых благих побуждений: ешьте, ну ешьте же, как будто я не знаю – в вашем возрасте всегда хочется есть, накладывайте себе еще.

Это – первые четыре имени в моем списке. В нем есть и другие. Моим родителям ни одно из них не известно. Теперь, когда я регулярно от них уезжаю, я понимаю, что такое семья: источник и стоячая вода. Наступает момент, когда ребенок больше не может в ней оставаться: там его уже не услышат, потому что слишком хорошо его знают и потому что уже не знают его совсем. Что известно родителям о моем семнадцатилетнем сердце? Почти ничего. Мне пришлось бы рассказывать им обо всех этих лицах, пришедших извне, которые озаряют мне путь совсем как семья. Но это, ясное дело, невозможно.

Отец говорит, мне нужно скорее определяться с профессией. Мама отвечает ему, что у меня еще есть время, а продавец цветов – он присутствует за всеми нашими обедами, как привой, дикий черенок, который принялся, – поддерживает маму. Я не слушаю их, я на них смотрю. Отец, мать, флорист. Тот, что злится, та, что танцует, и тот, что надеется. Я не могу смотреть и слушать одновременно. Слова говорят одно, поведение – совсем другое. Да, в самом деле, пора уходить, пора отправляться в огромный мир, мир горящий, цветущий.

Я забыла Романа из моего списка. Романа Кервока. Точнее, не совсем забыла. Это имя парня, с которым я впервые переспала – в кровати с балдахином у Мариз Ноншалон, когда ее три дня не было дома. Он ее племянник двадцати двух лет, учится на юридическом факультете. Мне нечего о нем сказать смешного, трогательного или хотя бы злого. Роман – милый мальчик, прилежный в постели. Элизабет говорит, что мне повезло и что первый раз из-за неумелости всегда дается тяжело и оставляет неприятный осадок. Ну да, мне повезло: Роман не грубиян. И все-таки я не понимаю, почему эти невнятные колебания тел занимают столько умов. Физическая любовь – совсем небольшой секретик, было бы из чего делать такую тайну.

И все же я не останавливаюсь. Теперь я знаю: можно делать что-то, не понимая, зачем ты это делаешь, – Роман ничего не значит в моей жизни, почти ничего. И все же именно с ним я решаю отправиться в огромный мир, мир горящий и цветущий. В конце июня он везет меня к своим родителям, и там мы проведем часть каникул. В начале августа мы поедем в Париж. Ах, Париж.

Вот перед вами взрослый молодой человек, потерянный, будто только что родился, двадцать два года сдержанности и благоразумия тают перед моею плотью, розовой и голой, его отец нотариус, мать – золотое сердце, адвокат, специализирующийся на защите неплатежеспособных клиентов, с раннего детства он приучен к хорошим манерам: за столом сидят вот так, а о себе никогда не говорят больше, чем позволяют приличия, учеба – чтобы стать нотариусом, как папа и дедушка, двадцать два года послушания и рассудительности разлетаются в щепки от прикосновения ко мне, учебники по юриспруденции покрываются пылью, щеки зарастают дерзкой ежовой щетиной, бедные родители Кервоки, вот и жертвуй собой ради детей, в самом деле – оно того не стоило.

Мариз Ноншалон с восторгом поощряет выход из-под контроля. Едва племянник вымоет руки, переступив порог, он может ни в чем себе не отказывать и разоряться на подарки для меня: шейные платки из зеленого шелка и тонны шоколада, я обожаю шелк, зеленый цвет и темный шоколад. По крайней мере, говорит она, Роман в кои-то веки ведет себя сообразно своему возрасту. Я знаю Кервоков, и поверьте мне, моя милая: расти в этой семье так же странно, как провести все свое детство в музее.

Целую стену кабинета занимают рыбы. Отец Романа показывает их мне, как только мы приезжаем. Гигантский аквариум, стена из воды и стекла, внутри которой скользят разноцветные рыбы, некоторые размером с ноготь: они действуют успокаивающе на клиентов. Видите вон того сине-зеленого малыша с головой в форме молотка? Он поселился тут первым. У меня ушло десять лет на то, чтобы привезти остальных, я находил их, когда путешествовал по Мексике, Индии, по всему свету. Каждая рыба связана с подписанием важного контракта.

У каждого дома свой запах. В цирке пахло влажными опилками и шерстью диких зверей. В доме Кервоков пахнет пчелиным воском и сухим самшитом. Меня принимают здесь с распростертыми объятиями – по крайней мере, так мне кажется. Проходит несколько дней, и я понимаю, что в таких семьях гостей не принимают – за ними наблюдают. Кервоки гордятся своим генеалогическим древом. Знают свой род до шестнадцатого века. Понадобилось не одно столетие, чтобы вырастить ствол, ветви, листья и маленький плод по имени Роман. Я появляюсь на этой картине, как сомнительный воробей. Они внимательно изучают то, как я ем, как говорю, как умолкаю, как смеюсь, как одеваюсь. Разочарованные взгляды сначала обращаются на Романа, на его пробивающуюся бороду, измятую одежду, на эту его манию бесконечно обнимать меня за талию. Сквозь улыбку на лице отца я читаю: ничего, пройдет, для будущего нотариуса не так уж и плохо в начале пути якшаться со всяким сбродом. Мать – святая, еще одна, но эта соорудила себе стеклянный пузырь при жизни. Каждый восторгается ее смирением, блестящей карьерой, от которой она отказалась ради того, чтобы помогать неимущим, – карьерой, которая, безусловно, была ей обеспечена: для Кервоков успех – дело неизбежное. Она смотрит на меня с высоты своего совершенства, добытого столь высокой ценой, и я отчетливо читаю в ее глазах: маленькая потаскушка окрутила мальчика, но до конца лета ей не продержаться, надо просто переждать грозу.

Но гроза не проходит. Роман влюбляется в меня все сильнее и сильнее. Тут как будто действует какой-то закон – что-то вроде закона земного притяжения: чем я холоднее, тем жарче его пожар. Мною движет любопытство. И остаюсь я тоже из любопытства. Неужели все это из-за меня? Ради меня – все эти клятвы, эти письма на двадцати страницах, которые Роман пишет мне каждую ночь и вручает, едва я проснусь, вместе с кофе и апельсиновым соком? По правде говоря, эти письма меня слегка утомляют, я бросаю их после пятой страницы. Зато Роман не устает их читать. Ему они кажутся настолько прекрасными, что он даже решает сделать из них книгу.

Стоит один из последних вечеров июля. Мы ужинаем с отцом и матерью Романа под липами у них перед домом. За десертом Роман объявляет о своем решении: смена курса, он займется литературой, ведь не всем же в их семье быть юристами. Я роняю взгляд на пирог с мирабелью. Родители умолкают. Я чувствую устремленные на меня свинцовые взгляды. Отец с достоинством, спокойно поднимается, берет сына за плечи и поворачивается ко мне: вы позволите, мадемуазель, я хотел бы сказать Роману пару слов. Они уходят в кабинет с рыбами. Я погружаюсь в созерцание своей тарелки. Пересчитываю мирабели, одну за другой. Мать прочищает горло, закашливается, хватается за графин с водой, встает и бежит в кухню. Я остаюсь одна под тучей насекомых, привлеченных светом фонарей. Кабинет недалеко, я прислушиваюсь: сначала слышен низкий голос отца, потом – чуть более дрожащий – сына, внезапно раздается грохот и за ним – шорох, какой бывает у пруда, когда там дует легкий ветерок: Роман, послушный Роман, милый Роман, исчерпав аргументы, схватил хрустальную пепельницу и швырнул ее в аквариум. Стекло разбилось вдребезги, вода хлынула в комнату, рыбы дрыгаются на ковре, сине-зеленый малыш в предсмертных судорогах корчится на папке с документами о наследстве.

И вот мы все вчетвером – Роман, его родители и я – стоим по щиколотку в воде и молча смотрим друг на друга.

Я разражаюсь хохотом, обнимаю Романа и долго-долго его целую. На этот раз любопытство уступает место любви: ну как не влюбиться в того, кто затопил веками хранимые серьезность и хороший вкус?

Доченька, тебе еще рано замуж. Твой отец и я, мы, конечно, с радостью дадим тебе согласие, но будь осторожна: тюрьма, даже прекрасная и удобная, остается тюрьмой. Войти туда ничего не стоит, но вот выбраться из нее потом – очень тяжело. Я не говорю, что Роман станет для тебя тюремщиком, он у тебя совершенно очаровательный, но я имею в виду кое-что похуже: за решеткой окажетесь вы оба. В этой тюрьме нет стражи, нет дверей, замков и решеток на окнах – и все же это тюрьма. Я уговорила твоего отца подписать бумаги. Отправляю тебе родительское согласие по почте. Я всегда умела убедить твоего отца, это не трудно, он, как и многие мужчины, путает власть и ярость: сначала раскричался, когда я сообщила ему о твоей помолвке, а час спустя уже спрашивал о том, какой костюм надеть в день церемонии. Вместе с документами я положила в конверт немного денег: свадьба обходится дорого во всех смыслах, моя милая, даже если вы решили обойтись без церкви, хоть я и спрашиваю себя – интересно почему, вот я поступила бы наоборот, хотя это и невозможно, я предпочла бы обвенчаться с твоим отцом лишь перед лицом ангелов, они, по-моему, куда более надежные свидетели, чем работники мэрии, а впрочем, не слушай меня, в жизни есть неизбежные вещи, или мы просто считаем их неизбежными, и все в итоге сводится к одному, так что расписывайтесь в мэрии, а я тебя все-таки предупредила, семнадцать лет – это ведь так мало, но я счастлива, что ты меня не слушаешь, мне это нравится, это добрый знак, мы хорошо тебя воспитали, моя девочка, мы научили тебя слушать свое сердце – и больше никого. Я надеюсь, что ошибаюсь, я знаю, что не ошибаюсь, но все это неважно, верный путь для детей никогда не повторяет путь родителей, никогда, так что я прекращаю давать советы, они бесполезны, в день свадьбы тебя ждет сюрприз, увидишь, а сейчас я кладу трубку, а то отец скажет, что я целыми днями вишу на телефоне, а самое смешное, что продавец цветов упрекает меня в том же, немного нежнее, немного мягче, ну ладно, все, целую, близнецы тоже тебя целуют, тут все тебя целуют, до встречи в субботу на празднике.

Разговор длился два часа. Хотя не знаю, можно ли назвать это разговором: я молчала, говорила только мама, как всегда едва не переходя на пение или смех. Ее голос действует на меня благотворно. Я осознаю, что мама где-то там, живет в ночном далеком городке и разговаривает со мной, только что обосновавшейся в ночном Париже, что ее волшебный голос звучит спустя час после того, как в нашей квартире рядом с Бастилией установили телефон, – и этого довольно для моей радости, это – живая вода, лекарство от смерти. Смерть, нищету и безумие я увидела сразу, как только мы въехали в Париж через Порт-д'Орлеан. Три гаргульи, присматривающие за великим городом. Смерть, нищета и безумие. Со временем я забыла увиденное, стала парижанкой: вечно в спешке, в заботах, в радости, в растратах, в долгах. Стала жить посреди улья, где царят страдания и деньги. Всегда можно как-то устроиться. То, чего не хватает здесь, найдется там. Однажды, как тогда с друзьями из коллежа, я решила и здесь подвести итоги и записала места, которые мне особенно нравятся в Париже: Люксембургский сад, деревья у музея Родена, маленькие скверы и так далее. А потом посмотрела на все это вместе и улыбнулась: больше всего в Париже мне нравятся места, непохожие на город. Мой самый любимый уголок – кладбище Пер-Лашез. Там я снова нахожу пятнышки света, как в детстве, будто радость протянулась от моего цирка до этих старых могил. Застигнутое врасплох движение листвы среди крестов, дрожание солнца на гравии дорожек – и мамина опера: ведь наш сад примыкал к кладбищу. Летом мама сушила там выстиранное белье. Расстилала свежие белые простыни на зеленой траве, распевая при этом итальянские мелодии. Мертвецы занимали первые ложи – вот они, должно быть, наслаждались. Моя мама вечная. Я точно знаю, что однажды смерть захватит ее тело, но душа, спасаясь от нехватки воздуха, рванет наружу и продолжит валять дурака где-нибудь еще, как-нибудь по-другому. Я знаю это, но в ожидании того самого дня, которого, конечно, ждать не стоит, испытываю неистовое наслаждение, когда слышу ее голос, слышать – это не слушать, слова не существенны, ну что такого мы можем сказать друг другу в жизни, кроме здравствуй, прощай, я тебя люблю, я все еще здесь, какое-то время поживу с тобой на одной планете. Делится ли мама со мной своими представлениями о замужестве или рассказывает, как приготовить кролика в соусе из красной смородины, – разницы нет. Слова меняются, но голос остается, голос, который делает все самое важное – приветствует, повторяет, настаивает: я здесь, а значит, и ты тоже здесь, такая же живая, как и я, – и зачем изобретать что-нибудь еще, когда для разговора вполне достаточно и этого.

Итак, после потопа – хоть свадьба. Аквариумную воду вытерли, рыбки отправились в мусорный бак, отец Романа подсчитал стоимость убытков. Получилось несколько миллионов. Расклад простой, говорит он. Либо Роман возвращается к учебе, и мы забываем о случившемся. Либо продолжает строить из себя литератора – и в таком случае берет обязательство возместить ущерб. Роман, бледный, подходит к родителям, целует их, обнимает меня за талию, и мы уходим. На пороге он оглядывается, обращается к матери: учебу я бросаю, наша свадьба в сентябре. О свадьбе я от него слышу впервые. Я ничего не говорю. А мне и нечего сказать: признание он сделал своей матери, а не мне. Почему бы и нет? Я снова полагаюсь на свой компас, инстинкт, на свою чудодейственную формулу: поживем – увидим. И вот мы садимся в машину, выезжаем за ворота, покидаем городок и направляемся к трассе. В машине – тишина, и вот – вопрос, сокрушенный чересчур быстрым ответом: ты не упрекнешь меня однажды в этом, Роман? – Конечно, нет, с чего мне тебя в этом упрекать? И снова тишина. Роман, безусловно, прав: с чего ему меня в этом упрекать? Машина мчится, небо огромно, я немного замерзла, так странно мерзнуть в жаркий летний день.

Свадьба в мэрии, а не в церкви – это все равно что кремация вместо зарывания в землю: тайная церемония, насквозь пронизанная неловкостью. Недостаточно атмосферно, не слишком реально. Ну и ладно. Это Роман настоял. Никаких органистов, алтарей и белых платьев. Но он не учел характера моей мамы: она оповестила всех цирковых, и вот они здесь, в зале бракосочетаний, причем пришли в своем: клоун – в наряде клоуна, эквилибристка – в костюме эквилибристки, укротитель – в одежде укротителя, и даже обезьянка сидит на плече у клоуна. Что же до продавца цветов, то он разорил свою лавку – выгреб из нее все белые цветы: жасмин, лилии, розы, тюльпаны, сирень.

За неимением ангела я беру в свидетели клоуна. Три секунды на подписи – и дело сделано: меня зовут мадам Кервок. Смешная фамилия. Но, по-моему, мне идет: она похожа на те, которые я придумывала себе, когда убегала.

Я не выхожу из гостиницы уже три дня. Ужасный грипп. Нет, прекрасный грипп. Немного жа́ра, много сновидений. Хозяин подает мне завтрак прямо в номер. Круассаны, кофе, мед: пчелы, которые его сделали, спят в улье в двух километрах отсюда.

Я не пишу и перестала слушать музыку. Толстяка я по-прежнему люблю, я от природы преданная, настолько, что иногда мне требуется отдохнуть от этой своей природы, уехать куда-нибудь, похлопать крыльями, усевшись на соседнее дерево. Толстяку я на этот раз, пожалуй, изменю с другим – а то и сразу с четырьмя, а? – очень хочется послушать «Битлз». Из дома я больше не выхожу, а попросить хозяина гостиницы купить мне кассету не решилась.

Я трясусь над своим гриппом, точно он мне родной. По ночам открываю окно в еловую сырость. В детстве я обожала вот так болеть. Благодаря болезни мне доставалось больше внимания и неожиданные игрушки. Когда в дело вмешивался жар, происходили всякие приятные вещи: душа летала в нескольких сантиметрах над пылающим телом, слабость властительницей растекалась по всему телу, но это была такая неприятность, которая ничуть не досаждала. Выходит, мир может быть настолько прост: квадратик неба в окне над кроватью. Грипп, ветрянка и корь – три повелительницы школьного двора: другие дети идут обратно в класс, а ты продолжаешь играть, у тебя есть на это право, добрый доктор выдал тебе справку: освобождена от мира и собственной жизни как минимум на три дня.

Я думаю о Романе. Но есть вероятность, что это вообще невозможно – думать о ком-нибудь, кроме себя. А может, это из-за гриппа в моих размышлениях о Романе – одна сплошная я. Мне интересно, кем я стала – после стольких лет – в глазах этого мальчика. Возможно, теперь в его глазах я – то же, что и он в моих: призрак. Я слишком плохо его узнала. Мы узнаём друг друга лишь в любви, а я Романа любила недостаточно. Сам он, бедняга, ни в чем не виноват. Да я и сама почти ни при чем. Повсюду, где бы мы ни оказались, в воздухе, которым мы дышим, витают частицы блуждающей любви. Порой частицы эти сгущаются и проливаются нам на головы дождем. А порой – нет. И это так же не подвластно нашей воле, как майский ливень. Единственное, что мы можем сделать, это как можно реже укрываться под крышей. Наверное, тут-то брак и начинает хромать – когда он становится зонтиком.

Вчера вечером я спустилась на первый этаж в халате. Было поздно. В общей гостиной обнаружился лишь продавец спиртных напитков – он спал перед телевизором. Шла передача о книгах, дурацкая, как и все остальные. Продавец выпивки храпел, от подбородка до живота его укрывала спортивная газета, как слюнявчик, который подвязали огромному младенцу. Я села в кресло, полистала рекламные брошюры про Юра, разложенные здесь специально для туристов. «Легенды», «История», «Экономика». Обожаю такое скучное чтиво. Гастрономические путеводители, бумажки, которые достаешь из коробок с таблетками, этикетки на консервных банках, технические руководства: я читаю медленно и забываю каждое предложение прежде, чем успеваю дойти до точки. Точно так же я чувствовала себя в школе на уроках географии и естествознания или когда стояла перед отцом, который начинал меня воспитывать. Всякий раз, когда кто-то делает вид, будто учит меня уму-разуму, я погружаюсь в состояние безграничного послушания и тупости: снаружи – покорная, изнутри – отсутствующая. Был, наверное, час ночи. Я читала заметку о производстве игрушек из дерева, как вдруг по телевизору стали показывать что-то дельное. Несколько человек говорили о СПИДе, одни были врачами, другие – больными. Никто не давил на жалость и ничего не пытался продать. Лица, освещенные спокойным разговором. Казалось, все эти люди располагают бесконечным количеством времени. Каждый слушал другого, не перебивая и не засыпая вопросами или, того хуже, ответами. Как будто близость смерти дарила им возможность наконец побыть живыми, всем вместе. Красота этих лиц подействовала на меня утешительно, как прохладная вода. Я поднялась к себе в номер и сразу же уснула.

Жизнь вдвоем, как я обнаруживаю через две недели, страшно выматывает. Двух недель вполне достаточно, чтобы увидеть, – более чем достаточно. Первый опыт всегда выматывает. Сначала по ночам мне не удается сомкнуть глаз из-за того, что со мной рядом Роман. Летом, когда мы гостили у его родителей, у нас были раздельные спальни. Любовью мы занимались тайком. У нее был вкус украденного плода. Сон же оставался делом личным, каждый спал сам по себе, укутавшись в белоснежное белье, на дне полночной лодки. Сон, словно детство, невозможно разделить ни с кем, кроме волка. Мне потребовалось две недели, чтобы найти подходящую позу для супружеской постели. Я засыпаю на животе, повернувшись лицом к стене, отрешенная, с ощущением легкости. Роман упрощает мне задачу тем, что присоединяется ко мне очень поздно, после того как до глубокой ночи просидит над своими сочинениями. Это все еще любовные письма. Но он больше не пишет их от руки. Печатает на машинке. Стук клавиш не мешает мне спать, наоборот, он как дождь, колотящий по металлической черепице, как успокаивающая песня. Книга Романа уже несколько раз меняла название. Сначала она называлась «Почтовые марки», потом – «Вернуть отправителю». Теперь – «Катастрофы». Этот вариант Роману подсказала я. По-моему, отличное название для сборника любовных писем.

Я нашла себе место продавщицы в парфюмерном магазине. Денег, которые я зарабатываю, хватает на продукты, аренду квартиры и ленту для пишущей машинки. Это вполне соответствует моим представлениям о положении замужней женщины: все ради тебя, дорогой. Оставайся дома, ни о чем не тревожься, только пиши, а я тебя прокормлю. По-моему, роль служанки художника мне к лицу. Я очень нравлюсь себе в этом образе.

И любовника я завела. Сразу же, едва вошла в пустую квартиру. Не такого, каких заводят себе посетительницы парфюмерного магазина. Эта работа меня веселит, как детская игра: давай ты будешь клиентка, а я – продавщица. Брак тоже похож на игру: давай ты как будто муж, а я как будто жена. В магазине я быстро узнала обо всех изменах нашего района. Я не только торгую духами, а еще и присматриваю за женщинами, которые приходят удалять лишние волосы в маленькой комнате в глубине магазина. Они болтают друг с другом, а я слушаю. Я завела себе любовника, но не так, как эти женщины, – не второго мужа, мужа на полставки. Мой любовник у меня под окнами в любое время дня и ночи. Роман не ревнует. И напрасно. Я думаю о своем любовнике и утром, и вечером, он наполняет мой взгляд сиянием, а сердце мое неустанно поет хвалу ему – клену. Клен прямо посреди района Бастилии, тут у нас, во внутреннем дворе многоквартирного дома. Именно из-за него я выбрала эту квартиру. Надо сказать, что во время нашей первой встречи он предстал передо мной в своей наилучшей форме. Он только-только стал облачаться в осеннее одеяние и сиять пурпурным огнем – ну как устоять перед таким обольщением?

Книга Романа разрастается. Это уже не книга, а признак болезни: четыреста с лишним страниц, исписанных мелким шрифтом. Он пишет по ночам, днем спит, а под вечер отправляется в кафе. Иногда я его сопровождаю. Это кафе он подбирал с таким же усердием, с каким доводит до совершенства красивую фразу. Прежде чем прийти в то место, где ему было уютно и где нашлась подходящая компания, пришлось перебрать семь других. В компании их четверо, они всегда сидят за одним и тем же столиком: Роман, Ален, Люк и Этьен. Четыре апостола. Только их Христос – искусство. Этьен – единственный, у кого есть работа, в банке. В перерывах между финансовыми отчетами он пишет музыку. Ален – художник, по крайней мере прикид у него соответствующий: и трубка, и волосы, падающие на глаза, и сиреневый шелковый платок на шее, и черные штаны из вельвета в крупный рубчик. Люк, как и Роман, – последователь Флобера. Мы беседуем, пьем. Переделываем мир. По крайней мере, эти четверо переделывают, а я за ними наблюдаю. Думаю, именно в ходе этих вечеров я начинаю меньше любить Романа. Меньше любить – это значит перестать любить совсем. Я отлично знаю, что мир не в порядке и что надо бы добавить в него порядка (или беспорядка), чтобы волки, евреи и дети из Кретея могли перемещаться по нему без опаски. Я все отлично понимаю, но среди этих четверых непризнанных гениев литературы, музыки и живописи не вижу ни волка, ни еврея, ничего похожего на лица из Кретея. А вижу я здесь лишь жалкие амбиции, четыре ума – серьезные, тяжелые, тяжелые, тяжелые. Тут не переделать мир хотят, а всего лишь обустроить его так, чтобы обеспечить в нем место для себя, по возможности самое большое – талант обязывает.

А вот издатели талант Романа, похоже, не видят. Свою книгу он дописал. Разослал ее примерно в пятнадцать издательств. Прошло два месяца, и в наш почтовый ящик хлынули письма с отказами. Кругом одни идиоты, рычит Роман, Рембо вынужден был печататься за свой счет – так чего от них вообще ждать, от этих убогих?!

Таким образом я узнаю́, что каждую ночь сплю рядом с Рембо, и, по-моему, это ужасно странно: ведь Рембо-то, кажется, предпочитал парней, да? Сказать того же о Романе я не могу. В постели он уже не тот: подрастерял свои манеры. Лень, захватив его сердце одновременно с моим, проникает к нему в кровь. Достигнув кончиков пальцев, она оборачивается грубостью. Я не возражаю. Мальчик из хорошей семьи исчез, на его месте появился недовольный творец. Однако в его грубости, как и в его галантности, чего-то не хватает. Чего-то или кого-то. Уютно провалившись головой в подушку, набитую гусиным пером, я позволяю Рембо набрасываться на меня, а сама издали наблюдаю за своим восхитительным любовником – кленом, чьи листья содрогаются при малейшем дуновении ветерка: ему повезло больше, чем мне.

Я ушла из парфюмерного магазина в книжный. Подвальчик рядом с Ле-Аль[6], букинистическая лавка. Читатели приходят сюда, чтобы разгрузить свои домашние библиотеки. Я сортирую книги. Дешевые оборачиваю прозрачной пленкой, а редкости – пергаментом. Роман взялся за вторую рукопись. Первая окончила свои дни у нас во дворе, разорванная на отдельные страницы. Стояла январская ночь, без снега. Рано утром консьерж и соседи обнаружили десятки любовных писем, рассыпанных под кленом, – непредвиденный снег, почти такой же наивный и чистый, как настоящий.

Свадьба возвращалась из церкви. Когда кортеж проезжал мимо гостиницы, на него обрушились тонны воды и мрака. С самого утра гроза рыскала тут и там, точно пес. Крики шаферов ее, должно быть, раззадорили. Компания поспешила в гостиницу, чтобы укрыться от дождя. Хозяин предложил им горячего вина с корицей. Я была одна, сидела в глубине гостиной и читала газету. Они пригласили меня присоединиться к ним. Не знаю, почему мне всегда кажется таким трогательным образ молодой невесты. Эта была очень юна, совсем девчонка, платье, загубленное дождем, напоминало половую тряпку, венок из флердоранжа разорвался. Жених, хотя и старше невесты, был совершенно растерян. Он обхватил ее детское личико двумя крупными ладонями и нежно гладил, пытаясь согреть, как ручное животное. При этом он не сводил глаз с меня. Я определенно была в его вкусе, и его ничуть не смущало, что, утешая одну, он заглядывается на другую. Гроза умчалась поохотиться где-нибудь еще. Гости со свадьбы повставали, шумно отодвигая стулья, они хотели заплатить за горячее вино, но хозяин рассердился – в такой день, да как можно, молодожены вышли первыми, жених в последний раз на меня оглянулся. Было в этом взгляде что-то тягостное, сальная смесь вожделения и грусти: я очень хотел бы с тобой переспать, но ты же понимаешь, я тут застрял, с этой. Я уже не в первый раз замечала на лице у мужчин нечто подобное. Такой же влажный блеск появлялся в глазах Романа, когда я приглашала к нам одну из продавщиц, которая работала со мной в книжном. Надо впредь быть внимательнее. Надо остерегаться мысли, которая иногда меня настигает. Мысль горькая, огорчающая. Мысль о том, что все наши связи фальшивы и, что еще хуже, комичны. Да, иногда мне кажется, что все чувства, пусть даже самые глубокие, содержат неистребимую долю комизма. И часто глубина этих чувств связана вовсе не с любовью, а исключительно с эгоизмом. Мы плачем только по себе и любим тоже лишь себя. Эта мысль не такая уж и нелепая. Она стала бы таковой, если бы за ней тянулся шлейф из грусти. Я не знаю, в чем на самом деле истина. Грусть – да, я знаю: она бывает от вранья и только от него. Этому меня научила мама. И еще – толстяк. И даже Роман, за последние месяцы. Он читал какого-то поэта. Я тоже его прочла. Жизнь в браке бездонна, огромна. В чем-то одном она может пойти наперекосяк, а в чем-то другом – протекать как ни в чем не бывало. Жизнь в браке – большое упирающееся животное, смертельно медлительное. Арто. Антонен Арто – вот как звали поэта, которого читал Роман. Я читала сразу после него: фразы, которые он подчеркнул. Я помню вот это, в письме, написанном в Родезе, кажется, в конце тысяча девятьсот сорок пятого года: «состояние души заставляет забыть о душе». Лично я сказала бы это так: состояние души не дает душе явиться. И еще добавила бы: что такое душа? У меня, ясное дело, ответа нет. У меня таких вопросов – тысячи. Я приехала сюда из Парижа для того, чтобы проветрить свои вопросы – и посмотреть. Посмотреть – значит подумать. Прежде чем уснуть в книгах, мысль странствует по миру, формируется из образов, которые мы из него добываем. На лице жениха было то, чего не встретишь ни в одной книге о браке. Я многое забываю. Но сцены вроде этой – никогда. Моя первая жизнь – жизнь кочевая – дала мне бесконечно много для понимания мира. У цыган, у циркачей все города – одинаковые: какая-то окраина, слегка плешивая, немного грязная. Красивые районы не для клоунов. И дело не в том, что существует два мира: один – для богачей, другой – для бедных. Дело куда серьезнее: есть лишь один мир, тот, который для богачей, а где-то рядом или позади – безобразная куча его отбросов. Я помню, как однажды отец отвел меня на красивый проспект в Ницце. Он искал подарок маме на день рождения. Я вошла вместе с ним в ювелирный магазин. Лицо у меня было грязным, я все утро валялась в пыли вместе с другими детьми. Отец не побрился, штаны были в пятнах машинного масла, будто небо в звездах. Я никогда не забуду, каким взглядом продавщица его удостоила. Опыт унижения, как и опыт любви, не забывается. Я не знаю, что такое душа. Но безошибочно укажу конкретное место на теле человека, где душа испаряется, исчезает полностью: это крошечная темная точка в зрачке – презрение. Но еще хуже была искра, вернувшаяся во взгляд продавщицы, и ее разгладившееся лицо при виде пачки купюр, которую отец достал из кармана. Человеческие глаза гораздо более переменчивы, чем глаза волков. То, что можно увидеть в глазах человека, – куда страшнее.

Мои Романовы годы подходят к концу. Я не сразу это осознаю́. Чтобы завершилось одно, нужно, чтобы началось другое, но увидеть начало невозможно. Мы вместе уже семь лет. Я пристрастилась к этой пресноватой жизни. С браком от меня удалилось что-то живое, и это отдаление дарит мне покой. По-видимому, то, что называют жизнью в браке, на самом деле – конец детства. И по-видимому, этот конец неизбежен. Побеги прекратились. Это мама заметила и мне сказала. Но вообще-то она немного ошибается, мамочка моя. Несколько раз за эти семь лет я все-таки срывалась с места. Если ты не слишком уродлива, нетрудно подойти к мужчине в Люксембургском саду и будто между прочим сказать ему: увезите меня. Увезите в Мон-Сен-Мишель, или в Везле, или в Гранд-Шартрёз. Там мы будем гулять, если можно – молча. Вечером я приглашу вас в хороший ресторан, мы отведаем устриц, или говядину по-бургундски, или гратен дофинуа. Тему для беседы за ужином выберете вы, а я буду вас слушать – это одна из тех вещей, которые удаются мне лучше всего. Ночь мы проведем в отеле, я пока не знаю, снимем мы одну комнату или две, это будет зависеть от вас, от того, сколько удовольствия доставят мне ваши слова. Уезжаем сейчас же, прямо отсюда, без раздумий, никого не поставив в известность. Вернемся завтра, вечером. За семь лет я делала это предложение раз двадцать, но ответили мне всего четверо. Большинство мужчин начинают паниковать, многие огорчаются и объясняют мне с видом побитой собаки, что не могут исчезнуть, пока не предупредят об этом целую толпу народа, которая, ясное дело, никуда их не отпустит, – от жены до Бога Отца. Некоторых удивляет мой выбор мест, почти всегда – монастырь. Им я отвечаю, что совершаю паломничество, что меня охватило внезапное стремление к старым камням и песнопениям и всему тому, что влечет под сень монастырей. Что же до Романа, то по возвращении из первого путешествия я объясняю ему: я соскучилась по своему цирку, я провела с ними два дня и буду время от времени так делать. Я вру ему лишь наполовину, потому что рассказываю о заливе Мон-Сен-Мишель и об Откомбском аббатстве: именно там я и была, хотя то, чем я занималась вечером, к цирку имело мало отношения. Я не горжусь этими своими вылазками. Но и не стыжусь их. Это не настоящие побеги. Я долго размышляла над тем, что сказала мама: раз я больше не исчезаю, значит, мне больше нет надобности исчезать. Для женщины брак – это еще и наилучший способ стать невидимой.

Роман все пишет. Чтобы не умереть от холода в ожидании ответа издателей, он с успехом прошел конкурс и устроился на место секретаря в мэрии. Папочка-нотариус и мамочка-адвокат, разочарованные и снова обнадеженные, восстановили отношения со своим мальчиком. Сунули в конверт свадебный подарок: незаполненный чек на покупку квартиры-студии. Двойная зарплата, отсутствие аренды – теперь мы богаты или почти богаты. А значит, я могу разоряться на платья и книги, чтобы порадовать и тело, и душу.

Под дверью появляется листок бумаги: нас приглашают на собрание собственников дома. Цель собрания – принять решение относительно клена, который слишком разросся: ветви стучат в окна и превращают двор в темный колодец, что огорчает жильцов трех нижних этажей. Собрание назначено на вечер. Уточню: на вечер вторника в конце апреля, когда повсюду разливается дыхание весны, небо – настойчиво голубое, цветы готовы в любую секунду раскрыться и в воздухе блуждают ароматы. Роман со мной не идет: таких собраний у меня в конторе каждый день по двадцать штук, иди одна. Тридцать человек сидят вокруг стола. Я знаю из них только нескольких. Все как один – сливки общества. Психоаналитик, который принимает пациентов в квартире на нашем этаже. Кондитерша, судебный пристав, отставной военный. Про остальных ничего не знаю. Я прихожу с опозданием. Догадываюсь, что они уже приняли решение срубить клен. Едва усевшись, я поднимаюсь со стула, обзываю их убийцами и идиотами. Кондитерша призывает меня выбирать выражения. Вслед за мной встает какой-то мужчина, великан, я его никогда не видела, наверное, он живет в противоположном крыле и попадает в дом через другой вход, он говорит: мадемуазель права – я вздрагиваю, услышав, что меня назвали мадемуазель, я думала, что этого больше никогда не случится, – мадемуазель права, и мне кажется, что она еще мягко выражается. Конечно, дерево поглощает солнечный свет, но кто из нас не хотел бы того же, оно необходимо мне для работы, мне нужно каждый день смотреть на его листву, этот клен – один из первых жильцов дома, дерево почтенного возраста, а я уверен, что мы с вами не станем рубить ноги старикам под предлогом того, что они заслоняют от нас солнце, я предупреждаю вас: первый, кто тронет хоть один листок на его кроне, будет иметь дело со мной, я не шучу, я, как и мадемуазель, считаю, что есть вещи, на которые ни в коем случае нельзя реагировать спокойно. Великан медленно обходит стол, он огромен, как сказочные людоеды, он останавливается перед жильцами трех нижних этажей. Я прошу провести голосование, чтобы это бессмысленное собрание наконец закончилось. В итоге никто не придет рубить клен. Решено просто вернуться к этому вопросу в следующем году.

Великан приглашает меня к себе отпраздновать победу, его квартира – я не могу описать, на что она похожа, дверь не успевает закрыться за нами, как он обнимает меня, отрывает от пола и целует так, что я едва не задыхаюсь, я только мельком вижу комнату с зелеными шторами, еще одну – совершенно пустую, в глубине – кровать, а потом, отчетливее всего прочего – его зубы, восхитительные, зубы курильщика, собрание собственников, бедный Роман, продлится целых три часа, один час любви, два часа сна в объятиях великана с желтыми зубами, мы не сказали друг другу ни слова, я влюблена, я понимаю, что это значит – влюбиться, мне этого никогда не объясняли, семилетнее замужество и двухдневные приключения не могли меня этому научить, я впервые в жизни занимаюсь любовью, все прежнее – ничто, все, что было до этого, не существовало вовсе, можно переспать хоть со всей планетой, но это ничего не изменит, пока кто-то не тронул твоего сердца, тело остается девственным, я не замужем, мне не двадцать четыре года, я в том вечном возрасте, когда ты впервые влюблен.

Проснувшись, я смотрю в темноте на своего любовника с его венком из звезд: на того, другого любовника – смотрю на клен, который мы сегодня спасли. Сквозь его ветви я узнаю свою квартиру, и через открытое окно вижу у противоположной стены тень Романа, склонившегося над рукописью. От одной квартиры до другой – десять метров. Самые маленькие расстояния – самые непреодолимые.

Толстяк в отличной форме. Я заменила для него батарейки. По ночам он за красивые глаза играет для меня сонату для скрипки номер 3 до мажор, BWV[7] 1005. Так написано на кассете. BWV 1005 – по-моему, это похоже на номерной знак автомобиля. И толстяк за рулем мчится на полной скорости, затылок напряжен, лицо непроницаемо, важный, как папа римский. Сейчас есть три вещи, от которых у меня становится спокойно на душе. Писательство. Вино Арбуа. И соната номер три. Первые две вещи – жидкие: чернила и вино. Третья – воздушная: крылья и радость. Я слушаю ее по ночам – как будто зависаю над уравнением с несколькими неизвестными. Эта музыка охватывает всю бессмысленную жизнь с ее ожиданиями, тяготами, скукой, она нисколько не пытается забыть эту материю обычных дней – напротив, превращает ее в свою основу, пищу, взлетную площадку: сначала наметки, лепет, беспощадный скрежет смычка по струнам, и вдруг все сосредотачивается и разом взлетает – фугой свежего воздуха.

Прошлой ночью в мою дверь постучался хозяин гостиницы – попросил сделать звук потише. Постояльцы накануне жаловались. Поскольку музыка была и в самом деле громкой, я его не услышала, он вошел сам и застал меня за разговором с толстяком. В первую секунду он испугался. Я объяснила ему, что приехала для того, чтобы написать здесь книгу, и что музыка меня вдохновляет. И сделала потише. Хозяин остался удовлетворен. Он получил ответ на вопрос, который не решался задать мне с самого моего приезда: что такая хорошенькая женщина делает в этой Богом забытой дыре, какая печаль ее гложет? Писательница – такое объяснение ему понравилось. На следующий день он пригласил меня к ним с женой на обед. За десертом сказал мне: вы знаете, я понимаю, вдохновение – это святое, сейчас мертвый сезон, постояльцев не так уж много, а новым я буду сразу объяснять, откуда берется шум, так что вы можете слушать музыку как вам угодно, и все, тема закрыта.

Только что, во время очередной прогулки, я снова почувствовала себя десятилетней, ощутила жар побега и любопытства. Я проходила мимо дома престарелых – и вошла внутрь. В коридорах – множество старых женщин в домашних халатах. Я не стала там задерживаться. Никому не нравится долго смотреть на стариков. Даже старикам это не нравится. Я поговорила с одной дамой, которая смотрела телевизор в общей гостиной и сосала ментоловые леденцы. Ей, наверное, лет восемьдесят или восемьдесят пять. И она сказала мне: какой кошмар, в этом доме одни сплошные старики. Я рассмеялась. Я прекрасно понимаю, о чем она. Главным происшествием дня для этой женщины стала собака. Светло-рыжая собака, которая два часа гуляла по коридору. Никто не знал, откуда она взялась. Животные здесь запрещены. Животные и мужчины. Из животных терпят только неизбежных: белок, птиц и кошек из парка. Мужчины заперты в доме напротив – в здании-близнеце. Между корпусами возникают романы, интриги, ссоры: в домах престарелых глупость и благодать кружатся в общем танце, как и во всех прочих местах. Мудрость, вопреки расхожему мнению, приходит не с возрастом, это свойство сердца, а сердце неподвластно времени. Я пообещала старой даме, что еще приду ее проведать. Она немного напомнила мне мою крестную из коллежа.

Три года с великаном, только видимость трех лет, на самом деле – три века, я ничего не могу рассказать об этой любви, я могу о ней только петь, может быть, я исписывала все предыдущие страницы лишь для того, чтобы добраться до этих, возможно, я задумала все другие предложения лишь для того, чтобы произвести на свет одно вот это – предложение длиной в три года, в котором сплошь одни запятые и нет точки, а если и есть, то как можно дальше, предложение, как любовь длиной в три года и три века, предложение, в котором можно сказать все, что я сказать не смогла бы, чтобы выразить радость, которая накрывает, бушует и лишает всего, которая возвращает меня к моему «я» и открывает мне, насколько это самое «я» мелко, насколько жалко и по сути несущественно, до этой любви я не рождалась, с этой любовью я умерла, перешла из одного небытия в другое, прежнее было грустным и тяжелым, новое – сияющее, резкое и живое, как музыкальная атака, как вибрация смычка, как пируэт Иоганна Себастьяна Баха, и первое, что я узнаю о великане, его настоящее имя – Альбан, но я зову его великан, я предпочитаю называть его так, ему так больше идет, в его сердце я – как на ночном празднике леса, и первое, что я узнаю о нем, – что его тянет к Баху, он помешан на Бахе, день и ночь великан слушает Баха, день и ночь великан-холостяк слушает свою мамашу Баха, стена из пластинок рядом с кроватью, полное собрание сочинений толстяка, не упущено ни одного записанного исполнения, сначала я смотрю и ничего не слышу, сначала Бах выходит из комнаты, едва я в нее вхожу, мы сталкиваемся на пороге, великан, пока я у него, не ставит пластинки, я кичусь этим, вижу в этом свое могущество, я так же великолепна, как кантата Баха, мое присутствие – так же текуче и хрустально, как присутствие хоров, скрипок, флейт и прочего, я клянусь вам, что так думаю, если бы мы говорили по-честному, всегда и везде, все, что звучит у нас в голове, жизнь была бы более смешной и, пожалуй, более мучительной, но уж точно более живой, именно так, по-честному, я поступаю с Романом в первый же вечер, рассказываю ему все – о спасении клена и о катастрофе в объятиях великана, это мое последнее проявление любви к Роману, мой последний шанс не щадить его, не делать из жалкого мужа жалкого больного, жалкого ребенка, жалкого калеку, ты любишь меня, Роман, ты говоришь, что любишь меня, тогда вот тебе то, чем гремит мое сердце, вот свежий ожог, вот из чего я создана и чем разрушена, я люблю великана, я ничего о нем не знаю и, заключенная в его объятиях, чувствую себя восхитительно свободной, восхитительно дышащей, настолько свободной и дышащей, что я буду туда возвращаться, но в то же время я остаюсь здесь, с тобой, как-нибудь справься с этим, Роман, справься с этим вместе со мной, мое сердце – точно снежинка, красивый образ, но тебе так не кажется, ну что ж, это никакой и не образ, это именно то, что есть, и понимать тут нечего, снежинка не говорит ничего содержательного, снежинка только и знает что танцевать всю свою короткую жизнь, моя кожа тает под руками великана, и кожа, и сердце тают танцуя и тая танцуют, я могу сказать тебе об этом по-другому, если хочешь, я сегодня богачка, я богачка и я ничего у тебя не украла, кто-то сделал мне подарок, ну что с того, что это был не ты, никто не в состоянии дать всего, никого никому не достаточно, никто не Бог, Роман, кто-то сделал так, что я стала легче, я стала петь, и, поскольку ты меня любишь, это не может тебя огорчать, иначе ты пойдешь по пути обманутого мужа, по топким тропинкам, тысячи раз исхоженным, помнишь того покупателя из книжной лавки, как он меня рассмешил, человечек с оскорбленной честью, я не удержалась, когда он доверительно сказал мне замогильным голосом: «мой брак» разваливается, скажи мне, Роман, ведь ты не войдешь в эти воды, я рассмеялась ему прямо в лицо, я до смерти его разозлила, этого маленького печального человечка, нет, правда, тáк говорить о «своем браке», будто об имении в Швейцарии или о хронической болезни, я тысячу раз тебе изменяла, Роман, если уж совершенно необходимо использовать это слово, которое меня так смешит, я четыре раза уезжала с разными мужчинами, каждый раз я говорила тебе, что была в цирке, ну так вот на самом деле это были поездки ради измены, вся наша жизнь – это адюльтер, Роман, все, что мы проживаем, на самом деле секретно, скрыто и украдено: мы гуляем под мелким дождем и радуемся от стука каблуков по мостовой, вынимаем из книги фразу и на мгновение прикладываем ее к своему сердцу, едим фрукты, глядя в окно, ведь это тоже, согласись, это тоже измена, ведь мы извне получаем неподдельное наслаждение, которое не имеет никакого, абсолютно никакого отношения к мужу, а ты, что еще ты делаешь, когда пишешь, пока я сплю, вот что я говорила Роману в течение целого часа, да что там, в течение трех лет, не совсем это, но обо всем этом, в первый вечер он плакал, потом он смеялся, да, он смеялся, но не так уж велика разница, смех – это слезы, которые утешают сами себя, а потом он сказал мне: я подумаю, Роману потребовалось три года, чтобы подумать, три года, чтобы понять, что он не выносит того, что, как он полагал, он выносит, за эти три года что-то изменилось, для всех что-то изменилось, даже для Баха, Бах понемногу стал оставаться, когда я приходила к великану, я занималась любовью в кантатах и под благословение хоров, сегодня эта музыка – все, что осталось мне от любви, и мне кажется, это прекрасный остаток, лето, окно было настежь открыто, клен прикрывал меня своей листвой, впрочем, прикрывал недостаточно – иногда Роман замечал меня голой в просветах между листьями, он никогда не писал столько, сколько в эти годы, его тексты менялись, то есть они больше не были загромождены им одним, он поставил крест на себе самом, он, продолжая писать, все больше внимания уделял шумным сборищам людей, или, возможно, он работал, просто чтобы не сойти с ума, одну его книгу опубликовали, для меня это ничего не меняло, мне все равно нужно было видеться с великаном каждый вечер, я никогда не думала о том, чтобы перебраться к нему, я же не могу выходить замуж за все, что доставляет мне наслаждение, я в этом навечно погрязла бы, но мне нужно было, чтобы великан меня раздевал, брал меня и зашвыривал мою душу в беспробудный сон, я забыла упомянуть работу великана, ту, другую его работу, которой он занимается, когда не обжигает и не усыпляет меня, его работу при свете дня: великан – первая виолончель в Гранопера, первая или вторая виолончель, что-то такое, у него две квартиры, одна огромная и одна крошечная, в крошечную я так и не попала, он всегда отказывался показать мне ее, крошечная лишь для них с виолончелью, комната под самой крышей рядом с Ле-Аль, а в большую квартиру, ту, где мы встречаемся, он виолончель никогда не приносит, говорит, что готовится на ней играть, думает о том, как будет играть, глядя на листья клена, и уже знает каждый из них наизусть, говорит мне, что это так же важно, как и сама игра, мне нравится эта странная мысль, мысль о том, что нужно сначала ничего не делать, чтобы потом сделать что-то хорошо, в этом мне видится то, что я проживаю с ним, предвестник конца задолго до конца, и мне от этого не грустно, ведь великан учит меня, что нужно не играть на виолончели для того, чтобы лучше сыграть потом, он учит меня быть любимой для того, чтобы потом больше в этом не нуждаться и чтобы наконец отправиться еще дальше, прочь, за границы чувств, туда, где чувства заканчиваются, чтобы отправиться – во что? возможно, в любовь, как сегодня в эту гостиницу, где я живая, одинокая, влюбленная в любовь, которую повсюду раздают и получают, и нет болезненной привязанности к кому-то одному, влюбленная в любовь, и больше мне не нужен ни отец, ни муж, ни любовник, любовь – это крошечная комнатка, в которую я войду спустя три года, все эти три года я лишь готовлюсь любить, все три года я живу лишь в ожидании чего-то другого, а значит, не живу, а лишь горю, и те, другие двое, горят вместе со мной.

Уже несколько дней у меня проблема со словами: они наводят на меня тоску. Мне больше не хочется говорить и еще меньше хочется, чтобы говорили со мной. С хозяином гостиницы мы обмениваемся улыбками, такого разговора с меня вполне довольно. С продавцами в Шампаньоле – то же самое. Шампаньоль – большой город этого региона, я там закупаюсь сигаретами, шоколадом и газетами. Табак и сладости – потому что я их люблю. А газеты – просто никогда не могу пройти мимо, хотя, вообще-то, они мне не нравятся. Каждое утро я надеюсь найти что-то умное, изложенное черным по белому, но только напрасно мараю пальцы о бумагу, жирную от типографской краски. Что меня поражает, так это скорость, с которой эти люди по любому поводу придумывают, что можно написать. В обычной жизни, обыкновенно растерянной, обыкновенно самой себе не слишком понятной, происходит очень мало всего, и, чтобы все это верно изложить, часто требуются долгие годы. А тут слова приходят одновременно с событиями – и в итоге получается один лишь шум. Я полагаю, все дело в деньгах: нужно любой ценой каждый день заполнять столько-то страниц. В деньгах, а еще – в тревоге: от тишины бывает так же тревожно, как от любви. И мы всю жизнь стараемся их избегать. На днях я ходила в дом престарелых. Та старая дама опять была одна перед телевизором. Она тут же набросилась на ментоловые леденцы, которые я ей принесла. Я села с ней рядом и стала смотреть передачу: ведущий, преисполненный радости оттого, что он здесь, такой молодой, такой надушенный, такой красивый и с такой хорошей зарплатой, брал интервью у актрисы. Он задал ей вопрос: вы оказались на необитаемом острове с одним-единственным спутником, кого вы выберете: мужчину, который бесконечно будет заниматься с вами любовью, но ни разу не скажет вам ни слова, или мужчину, который к вам пальцем не притронется, но сможет говорить с вами обо всем? Она дала ответ, которого ведущий не ожидал: того, который говорит. Изумленный и явно слегка разочарованный, ведущий попросил актрису объяснить свой выбор. Она сказала: секс – это не навсегда, а вот словами уж точно придется пользоваться до самой смерти, без этого никак. «Придется» – именно от этого слова мне хотелось бы освободиться. Я предпочла бы умолкнуть и оставаться живой. Тишина – это то, что по-настоящему дорого моему сердцу. Только не гнетущее молчание моего отца и не та тишина, которая царит в домах престарелых. А такая, которая живет в лесах Юра или внизу чистой страницы. Старая дама задремала. В комнате с телевизором было пусто, воскресенье, а впрочем, в таких заведениях каждый день воскресенье. Я обвела взглядом стены, окно с грязными стеклами, пустые кресла, линолеум. Убожество было не в этой комнате, а на экране, где продолжал красоваться молодой человек. Убожество – это вездесущий фоновый шум, помеха для любви и тишины.

Прежде чем вернуться в гостиницу, я выпила кофе в Шампаньоле. Девушка, которая меня обслуживала, была похожа на Элизабет Гранвиль. Я никогда не узна́ю, что с ней стало, с моей дорогой дикаркой. У меня не осталось ее адреса, и времени прошло слишком много. С мертвыми понятно, куда они уходят, – а где искать живых? Их отсутствие таинственнее, чем отсутствие мертвых. Я просидела так на террасе кафе два часа. Какой покой. В Париже – среди его улиц, красок и звуков – я под конец не чувствовала больше ничего, кроме неврастении денег: тех, к которым стремишься и которые теряешь. Работа в кино в самом деле ничего не меняла. Фильм – это мыльный пузырь, который несколько минут кружится в луче света. Чтобы его создать, нужно два-три-четыре года искать необходимые миллионы. Питание, разъезды, телефоны. Потом – собрать в кучу двести человек, кормить их, расселять, платить им гонорары и затем накинуть еще один год – недешевый получается мыльный пузырь.

Хозяин гостиницы одалживает мне машину – я езжу на озера. Иногда он составляет мне компанию. В дороге мы едва перекидываемся парой слов. Господи, какой покой. Это слова нас вечно связывают и запутывают. Слова создают семьи. Я росла в цирке и избежала закрытой семьи, замкнутой на себе самой, которую придумало не столько общество, сколько некий бог-игрок, раз и навсегда распределивший роли: ты будешь здесь, а ты – вот тут, и вы не сдвинетесь с места, но, поскольку движение неизбежно, вы станете причинять страдания друг другу. Нет, о том, чтобы снова обрести семью в гостинице, не может быть и речи. Мне больше не нужны отец, мать, муж. Все это у меня уже было, всего этого мне вполне хватило. Мне нужно лишь одно – чувствовать, как в шею дует свежий ветер, ощущать его в зазоре между кожей и рубашкой, касаться взглядом зелени елок, зелени глубокой, насыщенной. Я чувствую себя тем, кого только что мельком увидела над лугом, – жаворонком. Он тянулся от земли до неба, от себя самого до себя самого в трепете перьев и песни.

Я была волком, я спала, запертая в клетке. Теперь я жаворонок, я лечу в прозрачном воздухе и дрожу от спокойного и тихого восторга.

Вчера – клетка, сегодня – небо.

Я делаю успехи.

Титати-титати, татати-татати. Вот что рвется из моего сердца и слетает с губ, когда я спускаюсь по лестнице с чемоданом в каждой руке. Это первые ноты мелодии толстяка: «Иисус, да будет радость»[8]. Титати-титати, татати-татати. У меня радость будет, даже если Иисус не приложит к этому руку. У меня радость будет, даже когда захлопнутся двери и закроются лица. Спустя три года Роман наконец принял решение. Сегодня вечером, как и почти каждый вечер, я покидаю объятия великана, и внезапно сегодня все иначе: дверь нашей квартиры заперта, Роман свалил в кучу на лестничной площадке три чемодана и две сумки, я открываю их, внутри мое белье и все мои книги, самое необходимое, аккуратно уложенное, – по-моему, довольно галантный жест. Мог просто вытряхнуть все вперемешку на лестницу. Три года – это много. Сомневаюсь, что мне на его месте хватило бы терпения.

Три чемодана, две сумки, а у меня только две руки. Приходится звать великана, он идет на цыпочках, я разговариваю с ним шепотом, кто знает, не стоит будить лихо: галантность и даже самообладание имеют свои пределы, а мне не хотелось бы, чтобы Роман выскочил на лестницу и набросился на моего виолончелиста. Чуть позже, сидя на подоконнике спиной к клену, я молча слушаю «Страсти по Иоанну». Великан пьет и курит, такой же безмолвный, как и я. В конце пластинки я разгоняю его тревогу: я останусь у него всего на неделю, максимум на две, пока не найду себе жилище. Один брак – это уже больше, чем требуется человеку для жизни. А два – совсем чересчур. Чем больше я говорю, тем сильнее великан меняется в лице. Он хмурит лоб, когда я говорю ему, что заберу с собой толстяка. Я уточняю: не пластинки, конечно. Я заберу с собой радость, которую мне дарила эта музыка. Я могу ее слушать даже в отсутствие пластинок, мне достаточно закрыть глаза и замедлить дыхание, дышать очень-очень тихо – и все вернется волнами, прибоем, приливом: титати-титати, татати-татати.

Это смешно. Это совсем не смешно: я даже мысли не допускала, что могу вернуться к Роману, постучаться в его дверь. Возможно, это во мне какая-то слабость, а может, благодарность, но уж как есть: все, что мне дают, я принимаю. А того, что забирают, больше не хочу. В самом деле, бросить меня очень просто. Я все спрашиваю себя, а если бы я была мальчиком и влюбилась бы в девочку, чье сердце было бы таким же, как сказать… сухим. Сухое сердце? Нет, пожалуй, я так не сказала бы. Легкое сердце. Уже лучше. Сердце у меня легкое. Это все еще не слишком точное определение, но уже близко: у меня сердце титати-титати.

Эту легкость я снова обретаю в великане. Я решила больше с ним не видеться, я не говорю ему этого, но он догадывается. Я ходила к одному лишь для того, чтобы избегать другого, и наоборот. Раз исчез один, будет справедливо, если пропадет и другой. По правде говоря, я вздохнула с облегчением. В течение этих трех лет все происходило совсем не так мило, как я описываю. Таился гнев, страдание. Мужчины проявили чудеса интеллекта, чтобы ни разу не столкнуться лицом к лицу. Мы умеем делать то, что с нами происходит, еще мучительнее, чем оно есть на самом деле. Под конец я уже начала желать, чтобы их встреча состоялась и можно было больше не терзать себя, пытаясь ее вообразить. Зачем еще что-то об этом говорить. Газеты и книги полны похожих историй, которые всем давно надоели. Я не верю в Бога и думаю, что все, происходящее с нами, дает нам Бог, в которого я не верю, я думаю и так, и эдак, возможно, в этом-то и суть – в том, чтобы думать, жизнь сталкивает нас друг с другом, я думаю, что великое искусство – это искусство соблюдать дистанцию, слишком близко – обожжешься, слишком далеко – охладеешь, надо учиться находить идеальную точку и ее держаться, этому, как и всему другому, невозможно научиться иначе, кроме как на собственном горьком опыте, за познание приходится платить, это первый усвоенный мною в детстве урок, я именно так научилась определять по часам время, мне было три года, три с половиной, в течение месяца каждый день мама по два часа где-то пропадала, я никогда не знала, куда она ушла, и отец никогда не отвечал мне на этот вопрос, у него в такие дни было странное лицо, и я боялась, ничего не понимала, и, если мама все никак не приходила, отец показывал мне на часы и говорил: смотри, когда маленькая стрелка будет вот здесь, а большая – вот тут, будет столько-то времени и мама придет, смеясь, как и всегда, вот так я научилась определять по часам время и всему остальному тоже научилась – с тоской и болью внутри, я не люблю боль и никогда ее не полюблю, но я должна признать, что она – хорошая учительница, мы проживаем эту жизнь, убивая тех, к кому приближаемся, и сами, в свою очередь, от них погибаем, ловкость в том, чтобы преодолеть все смерти и сохранить при этом разум, веселье и доброту, ловкость – в том, чтобы, даже будучи мертвым, оставаться живым, как сгоревший лес, в котором поет птица пересмешник, мой Бог, тот, которого нет на свете, дай мне песню мою насущную на сей день, мой Бог, тот, который клоун, я приветствую тебя, я никогда не думаю о тебе, но думаю обо всем остальном, а это уже немало труда, аминь.

Через неделю я нахожу очаровательную квартирку, размещаю в ней свои чемоданы и сумки, провожу там один вечер, замечаю, что квартирка не пустая, она полна Романа, великана и меня, картины приходят, одни – светлые, другие – раздирающие сердце, так что невозможно войти в пустую комнату, душа вечно меня опережает, я снова беру чемоданы, звоню маме, буду месяц отдыхать, спать в своей детской, пусть даже с видом на могилы, мне это пойдет на пользу. Я покидаю столицу. Поезд проезжает сквозь пепел пригородов, разрывает тонкое полотно полей. В конце пути – маленький вокзал. За ним – дом. Он тоже не пустой. Я знаю, что́ меня там ожидает: немного спокойствия, немного простой радости, незатейливый мотив: титати- титати, татати- татати.

«Ребекка, сними свое платье, ты больше не невеста». Это цитата не то из Библии, не то из Талмуда. Я помню, что видела ее в качестве эпиграфа в какой-то умной книге. О чем была книга, я забыла, запомнила только одно это предложение. Сегодня оно вдруг залетает в голову, как воробей, провожает меня до двери родительского дома. «Ребекка, сними свое платье, ты больше не невеста». В прихожей мне навстречу выходит продавец цветов, с губкой в руках. Я застала его за мытьем посуды. Он дома один. Мама уехала в суд, вернется вечером: близнецы продолжают вести свою зеркальную жизнь, один недавно сдал на водительские права (которые у него уже были), предъявив паспорт брата, – тому никак не давалась параллельная парковка. Мошенничество обнаружили, серьезное наказание им не грозит, максимум – крупный штраф. А отец? Твой отец – в могилах, говорит продавец цветов, где же еще ему быть? Я бегу в детскую, бросаю сумки на кровать, спускаюсь в кухню, накидываюсь на ветчину, паштет и сардины, но я все еще голодна, ставлю греть воду для макарон, мама научила меня варить их al dente: нужно время от времени окунать в кастрюлю вилку, цеплять макаронину и швырять ее в стену – и, если прилипнет, немедленно выключать огонь. Отец толкает дверь и вовремя отступает, едва не получив в лицо пучок спагетти. Похоже, у него сегодня плохой день. Ну вот, мы вернулись на десять лет назад: я получила плохие отметки в школе брака, учитель Роман мною недоволен, ну то есть совершенно недоволен, он думает, что я могла бы прилагать больше усилий, но лично я в этом не уверена, ведь в других областях я делаю успехи – в смехе, в мечтах, во сне, и вот только в браке – нет, невозможно быть талантливой во всем. Мой отец, как всегда, на стороне учителей. Кстати, между этими тремя фигурами – отца, учителя и мужа – пожалуй, есть что-то общее. Мой Бог, защити нас от экзаменов и от тех, кто заставляет их сдавать. Я говорю отцу, что расскажу ему все в подробностях вечером, когда вернется мама. Они с продавцом цветов переглядываются в недоумении. Один возвращается к своим цветам, другой – к своим мертвецам. Остаток дня я провожу в доме одна. Сколько же времени я не могла насладиться этой радостью – побыть одной? Я просто лежу, вытянувшись на кровати, – сладкие часы, какие бывают в начале любви. Вечером, в присутствии смеющейся мамы и брюзжащего отца, я объявляю об окончании своего замужества. О великане не говорю ни слова, это их не касается: хватит с них продавца цветов. Ребекка снимает свадебное платье, Ребекка выпивает три бокала прохладного белого вина, Ребекка рассчитывает отдохнуть несколько недель: замужество, а потом развод – столько трудов, очень утомительно.

Роман заявляется на следующий день. Я с мамой на рынке. Он ищет меня среди могил, находит моего отца, заводит с ним разговор о ветрености женщин. Неприятный тип, этот парень, признается мне чуть позже отец. Пока дожидался тебя, выкурил целую пачку сигарет и окурки швырял в яму, которую я копал, вывел меня из себя бесцеремонностью: даже если ты страдаешь от несчастной любви, это еще не повод так себя вести. Тем временем на рыночной площади мама, обрадованная моим возвращением, представляла меня своим подругам. Мама, по-моему, всегда радуется перемещениям своих детей, неважно – приезжают они или уезжают, отправляются под суд или идут под венец. В том, что мы не ангелы, у нее уже были все возможности убедиться. Но этот секрет она держит при себе. Ни при каких обстоятельствах никому – даже ее мужу – не позволено высказывать ни малейших сомнений относительно нашего поведения. Критиковать нас имеет право лишь она одна. Это ее материнская привилегия – и материнская милость никогда этой привилегией не пользоваться. Кто знает, возможно, только эта любовь имеет значение. Вообще тема любви для меня – темный лес и абракадабра: сплошные вопросы и ни одного ответа. Кстати, Абракадабра – отличное вышло бы имя для любовницы. Но сейчас перед Романом стоит не его любовница. И не мадам Кервок. А Ребекка, которая больше не носит свадебного платья, она вернулась к плиссированным юбкам из детства и теперь ни слова не понимает из того, что он ей твердит, да там, конечно, и понимать нечего, в этой мешанине жалоб и угроз. Мои родители внизу, они нас наверняка слышат. Я привела Романа к себе в комнату, окно открыто, и мертвецы наверняка тоже нас слышат.

Час, два часа слушать один и тот же мотив – не Баха, а скорее «Кармен» Бизе: может, ты меня не любишь, но я тебя люблю, а раз уж я тебя люблю, то берегись. Это если коротко о том, что Роман-писатель говорит Облаку-изменнице. Облако – так он звал меня в первые месяцы, и это единственное, по чему я скучаю: никто больше не будет меня так называть. Довод Романа, его утверждение, объяснение, вывод: «Облако, я без тебя пропаду». Облако, мадам Кервок и Ребекка в ту же секунду соглашаются, а соглашаться в их случае значит покатиться со смеху: «Но Роман, славный мой Роман, милый мой Роман, какое отношение это имеет к любви? Мы же не обязаны оставаться с кем-то лишь потому, что иначе этот человек пропадет, – если, конечно, речь не идет о ребенке, который пропадет без матери. Я тебе не мать, Роман, а женой твоей я больше быть не хочу. Я счастлива тем, что мы прожили вместе, хотя у меня и есть сомнения относительно этого слова: "вместе". Я счастлива и ухожу. Посмотри на них – я указываю ему на могилы, – вот они уже прекратили поиски. Они нашли. А я еще не нашла, Роман, и нет ничего и никого, без кого или без чего я пропаду».

Он спускается по лестнице, проходит мимо моих родителей, не видя их, выходит на улицу, садится в машину. Я на пороге дома, но не дожидаюсь, когда машина тронется, и возвращаюсь в гостиную. Это одна из истин, подаренных мне волком: те, на кого мы смотрим, удаляются в направлении собственной смерти, а значит, они уходят от нас, даже когда нам кажется, что они движутся в нашу сторону, все уходит, уходит с самого начала. В этой мысли нет отчаяния. Она совсем простая. Она не означает, что нельзя любить, наоборот. Сейчас мне от этой мысли даже хочется петь!

Ну, доченька, говорит мне мама, нет в тебе нежности. Я смотрю на нее с улыбкой: ну, мамочка, а кто меня такой воспитал? И отправляюсь принимать ванну. С горой пены.

Умерла. Я умерла на целых два дня. Встала рано, приняла душ, побрызгалась духами и выбрала летнее платье – несмотря на то, что стояла зима. Не так уж было и холодно. И к тому же вот так мне захотелось – надеть что-нибудь разноцветное, из легкой ткани. Нет ничего печальнее, чем всегда одеваться «как положено». Нет ничего скучнее, чем люди, которые никогда не говорят и не делают ничего «неуместного». Родители Романа были такими – хорошими учениками, отвечающими у доски свою жизнь, без единой ошибки, как урок, выученный наизусть. Я не знаю, что хуже: не приспособиться ни к чему в этом мире или приспособиться ко всему; безумцы или так называемые порядочные люди, люди пристойные. Я знаю точно, что безумцев я меньше боюсь, я считаю, что они куда менее опасны. В общем, в этот зимний четверг я оделась как в летнее воскресенье. Нужно было купить кое-что. Батарейки для толстяка, газеты и фрукты. Мне часто хочется есть среди ночи, и я не решаюсь воспользоваться гостиничной кухней. Решила купить себе бананов. Бананы хороши не столько своим вкусом, он немного пресный, сколько тем, как легко снять с них кожуру. Я больше люблю апельсины, но ленюсь их чистить: брать нож, делать надрезы на кожуре и отдирать ее четвертями, – после этого руки все липкие, и под ногти набиваются кусочки белой оболочки – изнанки апельсиновой корки. С бананами куда меньше мучений. Эта история с апельсинами – просто пример, небольшая деталь: многое входит в мою жизнь или остается на ее пороге лишь по этой причине – из-за лени. Я еще хуже, чем мама. Фрукты, батарейки, газеты и подарки – через два дня день рождения близнецов: у меня были веские причины выйти из гостиницы, и платье в довесок к причинам. Я сделала несколько шагов по красному ковру коридора, бегом вернулась к себе в номер, заперла дверь на ключ, легла на кровать и не вставала целых два дня. Вот что я называю умереть, иногда на меня такое находит. Не видеть, не говорить, не делать вообще ничего. Два дня – это не много. Я запросто могла бы все свое время в гостинице провести вот так. Писательство, без сомнения, не дало мне впасть в полное оцепенение, сдержало его в разумных пределах.

После смерти я проснулась помолодевшей. Подхватила нить времени в том самом месте, где ее упустила. Сходила за покупками и опять заглянула в дом престарелых – проведала «свою» бабушку. В большом зале устроили праздник, отмечали чей-то день рождения. Грохочущая музыка, пластмассовые стаканчики, наполненные игристым вином. Несколько женщин танцевали друг с другом. Большинство сидели и просто на них смотрели. Той, у кого был день рождения, исполнилось девяносто пять лет. Окружавшие ее медсестры говорили очень громко. Она обмакнула в стакан печенье и, пока несла его ко рту, половину уронила себе на цветистую фиолетовую юбку. Я боюсь стареть. Интересно, знаком ли этот страх мужчинам. Мужчины всегда под защитой: их оберегают женщины, сначала матери, потом – жены. Моей старой дамы в зале не было. Одна из медсестер назвала мне номер ее комнаты и спросила, вы ее родственница, я ответила да, ну тогда вам следует знать, что дела ее не очень, она теряет разум, через неделю-другую мы вас уведомим, но, боюсь, так или иначе придется отправить ее в специализированное учреждение.

Я постучала в дверь несколько раз. Никто не отзывался. Я вошла, она сидела в кресле у окна, закрыв лицо мокрыми ладонями: плакала. Плакала беззвучно. Слезы друг за другом медленно катились из глаз в ладони. Я опустилась перед ней на колени, накрыла ее ладони своими. Она меня узнала. Я не стала спрашивать о причине ее слез. Причин не было – или их было слишком много. Я снова увидела лицо Романа в момент нашего расставания. Здесь, в стариковской комнате, узкой, как комната студенческого общежития, это было совсем другое дело. Соль и вода совсем другого рода. Роман рыдал, как ребенок над сломанной куклой. В его слезах была требовательность. Старая дама ни о чем не просила, ее слезы не имели ничего общего с криком. Они вообще не были ни на что похожи – как не похожи ни на что роса и кровь. Я ошиблась: она меня не узнавала. Я была ей знакома, но видела она не меня. Она называла меня Жереми: ты вернулся, Жереми, наконец-то ты оставил где-то высоко в небе свои палочки, ты не очень-то милый ангел, Жереми, это же надо столько колотить в свой барабан, у меня уши не выдерживают, и к тому же тебе следовало бы получше обо мне заботиться, почаще вспоминать обо мне, а впрочем, я рада – мой ангел-хранитель снова со мной, вчера я видела тебя по телевизору, ты играл в классики на Красной площади перед Кремлем и взлетел на желтый-прежелтый купол, расскажи мне о Москве, Жереми, расскажи об этой стране, там, кажется, очень красиво.

И я рассказала ей о России, в которой никогда не была. О деревьях, улицах, домах, лицах, о небе и опять о деревьях.

В гостиницу я вернулась едва не пританцовывая, едва не взлетая: впервые в жизни у меня появился проект. Смешной, незатейливый, простой в воплощении: дело на одну-две недели, ровно столько времени мне понадобится, чтобы покончить с писательством, распрощаться со своими призраками.

Мне двадцать семь лет, а родители спорят из-за меня так, будто мне семь. Снизу, из сада, доносится голос отца. Он читает маме нотации. Напоминает ей о том, что жизнь жестока и они не могут продолжать кормить двадцатисемилетнюю идиотку, которая целыми днями сидит в комнате и читает романы. Когда отец говорит вот так, а мама молчит, это признак того, что у нее внутри назревает взрыв хохота. И вот, пожалуйста: смеховая бомба разрывается прямо посреди отцовских рассуждений о важности труда. Я уже полгода живу у родителей, и все полгода подобные сцены повторяются с периодичностью раз в неделю. Чаще всего – по субботам. Иногда споры очень затягиваются. Мне хорошо под маминым крылом. Мне здесь тепло. Она чудесно справляется со своей задачей. Задача мам – защищать детей от мрачного настроения отцов. А как же отцы? Их задача, по-моему, из той же оперы: они здесь для того, чтобы защищать детей от слишком пылкого безумия матерей. В моей жизни это правило сработало лишь наполовину – только с маминой стороны. Почему, не знаю. Возможно, в семейной паре всегда есть только один цельный человек, а не два: второй лишь идет следом, ворча или улыбаясь, но вечно следом за первым, будто лишившись части собственных сил. Семейная пара – штука сложная, как и все невозможное. А впрочем, в сущности, разве так уж важно, как все должно было сложиться? Мне для радости вполне довольно того, как все получилось на самом деле. У меня есть секрет: меня очень любит жизнь. Она всегда выходит мне навстречу, когда я вот-вот о ней забуду. Так чего же мне беспокоиться?

Я глотаю одну за другой книги, которые выбираю по толщине – не меньше семисот или восьмисот страниц. Время, проведенное за чтением, это не совсем время. Перемещаясь со страницы на страницу, я перехожу границы, вхожу в спящие дома, это читает моя бродяжья душа, и ни один жандарм ее не отыщет, пока она не доберется до последнего предложения и не переведет взгляд на небо, которое в начале первой главы было голубым, а теперь – черное. Мне двадцать семь лет, но у читателей нет возраста. Перед раскрытой книгой все мы – дети, которым разрешили еще поиграть на улице, хотя уже давно пробило десять.

Три дня и три ночи я провожу с Анной. Анна Каренина, девятьсот девять страниц. Вот она танцует с молодым Вронским на глазах у влюбленной в него Кити – та впервые видит их вместе, а я смотрю на них троих – на любовников, не осознающих своей страсти, и на ту, которую эта картина погубит. Через приоткрытое окно в доме Никитиных звучит, сливаясь с гулом оркестра, голос моей мамы, которая спрашивает, что я хочу на ужин – морковный салат или гратен из эндивия. Я могла бы всю жизнь провести вот так – в этой комнате, покачиваясь на волнах реальности, перемешавшейся с фантазией. Я так люблю призраков из книг. Никому не вырвать меня из их объятий.

Никому, кроме других призраков – их около дюжины, они приходят на кладбище, направляются к моему отцу, протягивают ему бумагу из мэрии, разрешение на съемки детективного фильма, сцена с похоронами, двадцать секунд экранного времени, три дня работы. Я впервые знакомлюсь с кинематографом, и это знакомство приводит меня в восторг: потратить так много времени на такую ерунду. Отец сначала удивлен, потом доволен и наконец рассержен. Режиссер его долго обо всем расспрашивает, а потом просит одного из актеров сыграть могильщика вместо отца. Мне везет больше, чем ему. Я получаю роль статистки. Буду одной из тех, кто подходит к краю ямы и бросает вниз желтую розу. Продавец цветов за два часа получает недельную выручку. О чем история, я не знаю. Нас просят оплакивать какую-то женщину, которую в городке очень любили. Сцену переснимают четыре раза подряд, четыре раза сердце мое разбивается и глаза наполняются слезами. В первый раз я говорю себе, что это Роман лежит в гробу, во второй – что это мой отец. В оставшиеся два дубля я плачу по Анне и ее молодому офицеру.

Между дублями я брожу туда-сюда. К режиссеру подойти не решаюсь. Маленький толстячок записывает мои имя и адрес – договорились, он обязательно вспомнит обо мне, если опять понадобятся статисты.

Через три месяца – телеграмма, я должна присоединиться к труппе недалеко от Марселя, историческая картина, у меня, возможно, будет реплика, я спрашиваю, какая: «Не забудьте шляпу, месье». Я повторяю эту фразу день и ночь, собираю чемоданы, я счастлива, время совершило петлю: кино очень похоже на цирк, та же радость переодевания, та же серьезность игры.

Мне очень повезло – так говорят другие статисты. Все и в самом деле происходит очень быстро. Марсель, Руан, Париж, предложения о съемках сыпятся одно за другим, скоро мне уже не приходится спрашивать – говорят, такое в этой сфере случается нечасто. Я не понимаю, о чем они, и, возможно, это и называется везением: когда обладаешь чем-то, не осознавая этого и даже не представляя, что оно у тебя есть.

Я не считаю себя актрисой. Я статистка – так указано в моих платежных ведомостях. Актеры – внутри истории. А массовка – снаружи. Статисты проходят по краешку событий, никогда не погружаясь в них. Я становлюсь тем, кем меня просят быть: англичанкой на отдыхе, секретаршей адвоката, посетительницей магазина. Это не трудно, кто угодно сумеет: двигаешься в свете прожектора, все смотрят, как ты приближаешься, но это приближаешься не ты, а кто-то другой в твоем теле. Отдых, а не работа. Благодать, да и только.

У меня на дне сумки потертая записная книжка из черной кожи. В ней – адреса нескольких знаменитых людей и многих других, неизвестных. И все они – мои друзья. Я теперь часть «большой кинематографической семьи». На групповом фото я – брюнеточка, которую едва можно разглядеть на заднем плане, лицо наполовину закрыто тем, кто стоит впереди. Меня почти не видно, но это неважно: я – тут. Меня признали, приняли.

Те, кто нас любит, намного опаснее тех, кто нас ненавидит. Противостоять им во сто крат тяжелее, и я не знаю, кто еще, как не друзья, способен заставить нас делать не то, что мы хотим, а прямо противоположное. Милая, надо бы тебе согласиться на эту роль, душа моя, во что бы то ни стало пойди на эту встречу, от подобных предложений не отказываются.

До сих пор я прислушивалась только к своему инстинкту. Точнее, сама-то я не называю это «своим инстинктом», наедине с собой я говорю: «спрошу у ангела». Мой ангел оторван от мира, он ребенок-волк. Именно по его вине я иногда немею, убегаю и дичаю – это он так за мной присматривает. Именно он сопровождал меня во всех побегах, он читал у меня из-за плеча. Это он вытащил меня из объятий Романа, а потом – из объятий великана. И вот теперь я его потеряла. Я все гадаю, где же он, и начинаю творить невесть что. Милая моя, мое сокровище, нельзя ни от чего отказываться, надо хвататься за перекладины лестницы – одна, другая, третья, вот как окажешься на самом верху, тогда сможешь оттолкнуть лестницу ногой, а пока карабкайся, ступенька за ступенькой, и не привередничай, ладно? О нет, я не привередничаю, я глотаю все без разбору. Глотаю контракты, обещания и лесть. Я карабкаюсь по перекладинам, время идет, и все хорошо, за одним исключением: меня во всем этом нет. Что-то во мне притупляется – то ли в сердце, то ли в голове. Наверное, это успех на меня так действует – похоже на эффект от алкоголя в сочетании с успокоительным. Но напомню: успех совсем небольшой. Я едва-едва пересекла черту, отделяющую статисток от актрис. Прошло уже четыре года, а моя самая большая роль длится три минуты двадцать семь секунд. Но успех не бывает «небольшим». Я помню славу Романа после выхода его первой книги, изданной за счет автора и не продающейся в книжных магазинах: родился новый великий писатель. Мы ишаки, которые радуются клочку соломы. Мы призраки, которых уносит даже легким ветерком.

Мир – плоский, как экран, я – часть театра теней, вокруг меня – одни призраки. Актеры – это люди, которые много друг друга обнимают и еще больше друг друга ненавидят. Актеры – бедные люди, как вы и я. Вечно ищут зеркало, чтобы пристать к нему все с тем же вопросом: свет мой зеркальце, скажи, да всю правду доложи, но учти, что я не перенесу твоей искренности, – меня достаточно любят, меня еще не разлюбили? Актеры – это большие хрупкие цветы, которые раскрываются под солнцем камер и увядают за чтением газет. Журналисты – вот кто в этом мире истинные короли. Всегда в дыму, в чаду, и что-то вечно не готово. Короли этого мира живут как рабы. Журналисты – люди, как вы и я, забывчивые и болтливые. Годы бегут, зеркала выполняют свою работу, деньги приходят следом. Из этого отрезка времени я помню лишь две истории. Я бережно храню их у себя внутри, я всегда берегу то, что заставляет меня одновременно улыбнуться и задуматься. А что я делаю со всем прочим, я и сама не знаю. Наверное, выбрасываю. Ностальгия мне не свойственна.

Первая история начинается на радиостудии, куда меня пригласили одновременно с режиссером. Журналист – маленький человечек с большими круглыми глазами, который подпрыгивает на стуле, чтобы подчеркнуть каждое свое утверждение. Ну прямо лягушка. Он с усмешкой описывает в двух словах фильм режиссера и принимается методично его уничтожать. Но месье, милый мой месье, как же можно быть настолько плоским и демонстрировать так мало таланта, ваш фильм до того отвратителен, что это в нем даже восхищает, прямо образцовый пример – и вот он подпрыгивает на стуле, брызжет эрудицией, приводит длинные цитаты великих теоретиков кино. А режиссеру, сидящему напротив, только и остается, что хохотать. После передачи журналист, внезапно очень дружелюбный, приглашает нас на обед. Режиссер секунду сомневается, но все же принимает приглашение. Прежде чем выйти из студии, журналист обходит стол, очевидно пустой, четыре раза – я считала – похлопывая по столешнице ладонью и бесконечно повторяя себе под нос шепотом: так, ключи не забыл, ничего не оставил, так, так, так, хорошо, хорошо, ага. А после обеда в ресторане повторяется тот же цирк, те же прыжки вокруг стола, заставленного грязной посудой, и рука, украдкой приподнимающая каждую тарелку, на случай, если он вдруг что-нибудь забыл под ней, и тот же беспрестанный бубнеж, похожий на молитву: так-так, я ничего не забыл, ну-ка посмотрим, да, ключи в кармане, все на месте, хорошо, хорошо, ага, ага. В тот день я поняла, откуда берется самодовольство некоторых мужчин и какая беспомощность за этим самодовольством скрывается, какая паника – не дай бог потерять где-нибудь в мире что-нибудь свое. Позже, встречая похожих на него фанфаронов, я мысленно называла их хранителями ключей. Их слова, какими бы блестящими они ни были, оставляли меня равнодушной. Я знала, что́ у этих мужчин внутри, и знала, что их слова стоят не больше, чем воздух, которым надувают щеки трусливые лягушки.

Вторая история происходит в кабинете у одного продюсера. Молодой кинорежиссер с воплями рвет газеты. Его фильм только-только вышел на экраны, о нем никто не говорит, и он убежден, что это заговор, и у него, между прочим, есть доказательства. Продюсер с улыбкой открывает шкаф, достает бутылку виски и два стакана. Он не вмешивается, ждет, пока газеты не превратятся в мелкие клочки, в пудру, в конфетти: но, дорогой мой, вы ошибаетесь, никто вам не желает зла, ведь, чтобы кто-то пожелал вам зла, сначала надо, чтобы вас заметили, а в этом мире – и я говорю не только о сфере кино, нет, я говорю о мире в целом – вы слышите, мой дорогой, во всем нашем мире никто никого не замечает, и вы не стали объектом травли, кончайте с этим бредом, гораздо вероятнее, что все дело в безразличии и лени, чем во враждебности, всем плевать на ваш фильм, что правда, то правда, но я вас умоляю, не принимайте это на свой счет, повторяю, никакого коварного плана тут и в помине нет, а есть всего лишь безразличие – естественное, всеобщее, дремучее. И лень – естественная, всеобщая, дремучая. Если вы пали их жертвой – ну так что ж, все мы их жертвы, но в то же время мы же – и виновные. Поберегите нервы, мой дорогой, и к следующему своему фильму перестаньте беспокоиться из-за прессы, публики и даже продюсеров, у вас никогда не будет других врагов, кроме этих двух, они у всех нас одни и те же, а такие сильные они потому, что мы им вечно помогаем: безразличие – естественное, всеобщее, дремучее. Лень – естественная, всеобщая, дремучая.

Мне следовало бы догадаться: мой ангел возвращается – и где же еще ему было вернуться, как не в аэропорту? Мне наконец-то предлагают настоящую роль, я преодолею одним махом несколько перекладин лестницы, съемки будут проходить в Канаде, и перед самой посадкой меня придавливает к месту невыносимая мигрень. Это мой ангел шаркает ногами у меня в голове, возвращается на место, на свое законное место – туда, где удобно шептать мне на ухо: нет. Нет, нет и еще раз нет. Никакой Канады, никаких фильмов и больше никаких призраков. Ты бросаешь багаж и едешь в Юра, почему в Юра, не обсуждается, говорит мне мой ангел, даже не думай рассуждать, ты бежишь в Юра, там находишь гостиницу и пишешь мне все с самого начала: цирк, коллеж, кладбище, все это излагаешь черным по белому. А потом? Что значит «потом»? Ты что, забыла свою формулу, свой пароль, свое волшебное слово?

Нет, я не забыла: поживем – увидим.

Я спустилась на кухню и попросила хозяина приготовить мне завтрак. Он рассмеялся: вы знаете, что скоро время ужина? Я взглянула на часы. Восемнадцать часов, я проспала восемнадцать часов и даже этого не заметила.

Если бы мне пришлось нарисовать моего ангела, я сделала бы ему рыжие волосы, белые крылья, немного потрепанные, и главное – он делал бы то, чем занимается чаще всего: он зевал бы. Работа моего ангела заключается в том, чтобы отрывать меня от мира (и от меня самой), внушая мне непреодолимое желание спать. Новая жизнь всегда приходит ко мне через сон: нечто новое появляется на горизонте, и приближение этого нового начинается с того, что я чувствую себя ужасно вымотанной. Я как солдат, который выходит на поле боя прежде, чем действительно на него выйти, солдат, которого бой изматывает, еще даже не состоявшись. Потом, хорошенько отдохнув, я обнаруживаю, что все просто. И бой, когда он происходит на самом деле, – всего лишь детская игра.

Усталость, медлительность, сон всегда были мне друзьями. Даже самое незначительное действие в этой жизни всегда требовало от меня неимоверных, безумных усилий, как будто бы для того, чтобы его выполнить, мне приходилось каждый раз переворачивать землю, заново рождаться. Я очень хорошо понимаю, почему грудные младенцы все время спят. Ведь они выполняют исключительно изнурительную работу: всасывают каплю реальности, всего лишь каплю, всасывают всем своим измятым розовым тельцем, поглощают круглыми глазенками, слизывают кошачьим язычком, лишь каплю реальности, пустяк, догадку, слезинку реальности, которая падает на их чистую душу, как масло в огонь, – и вот они уже изнурены, подавлены и вынуждены все остановить, поставить на паузу, отключиться на долгие часы сна. Грудные младенцы растут во сне. Понемногу, едва уловимо, прибавляют в росте, весе и силе, их уши становятся больше, губы меньше дрожат, и глаза меньше мечутся из стороны в сторону, смотрят вокруг все более степенно. Мой ангел был прав: я выросла, когда приехала в Юра, чтобы ничего не делать. Писательство было частью этого сна.

Я смотрю на рукопись, лежащую на столе, и думаю, что работала над ней для того, чтобы дать себе время на принятие решения, чтобы позволить решению самому принять себя во мне. Возможно, все наши действия совершаются не ради них самих, а для того, чтобы дать нам время перейти от одного действия к следующему, и вот только оно, то самое следующее действие будет на нас похоже. То, что я собираюсь сделать, очень на меня похоже. Да, мой ангел все правильно разглядел: я стала большой девочкой, в Юра я очень повзрослела. Прежде это, по-видимому, было невозможно. Прежде у меня всегда кто-то был – родители, муж, друзья. Нельзя повзрослеть с другими. Нельзя повзрослеть, если не избегать любви, которую они нам вручают и которой, как они полагают, достаточно, чтобы нас знать. Нельзя повзрослеть, если не делать чего-то такого, о чем не поставишь их в известность, а впрочем, даже если поставишь, они этого не поймут, ведь ты это делал той частью себя, которая остается невидимой и неуловимой, не укрытой плащом любви, который они набрасывают тебе на плечи. Эта часть – часть ангела, или часть волка. Я не уверена, что верю в ангелов. Волки существуют. Они существуют даже дважды: во-первых – в лесу, а во-вторых – в легендах, похожих на лес из слов. Насчет ангелов – не знаю. Я видела их в альбомах с картинами. Там они похожи на маленьких мальчиков в ночных рубашках. Я знаю, что в историях из Библии их предостаточно. Если предположить, что они существуют на самом деле, живопись и Библия должны быть для них чем-то вроде летнего загородного дома. Вот «моя» бабушка – та ни на секунду не сомневается в их существовании: каждый раз, когда я толкаю дверь ее комнаты, она видит ангела. Ах, Жереми, ты снова пришел, ты приходишь теперь каждый день, это хорошо.

Медсестра сообщила мне, что старую даму на прошлой неделе положили в психиатрическую клинику: я знаю, это очень тяжело, но мы больше не могли держать ее здесь, днем она плачет, ночью кричит, все соседки на нее жалуются. Я ничего не сказала. Только подумала, что «положили» – чудно́е слово, одинаковое для людей и для денег на счетах в банке. А еще я подумала о том, что со мной моя старая дама уже почти не плакала, наоборот, стала часто смеяться, она находила забавными истории о волке, великане и клоуне, которые рассказывал ей ангел: последние несколько дней я брала с собой в дом престарелых рукопись и читала ей вслух. Слова медсестры меня не встревожили: я уже приняла решение и начала улаживать кое-какие дела. Для начала мне нужны были деньги. Зашла в банк в Сен-Клод. Проверила содержимое своего счета и все с него сняла. Сотрудник пригласил директора, и тот попытался убедить меня не переводить все накопления в наличность: это в ваших же интересах, мадемуазель, следует сохранить что-нибудь в акциях, у нас как раз есть новые, очень-очень выгодные. Мадемуазель сказала нет-нет-нет. Месье настаивал. Я напомнила ему начало басни Лафонтена, где говорится, что муравей в долг не дает, и это – еще наименьший из его недостатков: муравьям читать такое, наверное, ужасно неприятно, вы так не думаете, месье банкир? А я как была стрекозой, так стрекозой и останусь. Он рассмеялся. Вымученно. Теперь нужна была машина. Дело улажено за пять минут. Продавец рассказывал мне о технических характеристиках, мощности и комфорте. Я почти сразу его перебила: мне нужна просто самая лучшая кассетная магнитола с колесами по бокам.

За весь день старая дама ни разу не сказала ничего бредового. Иногда она меня узнаёт. Например, вчера даже не называла меня Жереми. Опять плакала, огорченная тем, что попала сюда, тем, что она – это она, и я подумала про себя, что безумие, возможно, приходит вместо тех слез, которых нам никак не выплакать. Я поделилась с ней своими планами: через два дня я приду к ней – и мы уедем на машине, никого об этом не предупредив. Она выберет, куда ехать. А я займусь всем остальным: буду бронировать отели, листать путеводители, находить достопримечательности, которые стоит посетить. Она посмотрела на меня с изумлением, немного помолчала, я подумала, что сейчас она откажется, и тут она спросила, сопя, точно маленькая девочка: а можно в Италию? Да, в Италию можно. А в Голландию? Да, туда тоже можно. Она перечисляла другие страны. Всё можно.

На следующий день я за ней заехала. Начнем с Италии. Нет, лучше с Голландии, крикнула она мне, когда я уже выходила из комнаты. Крикнула – и расхохоталась, это был легкий смех, прозрачный. Этот смех я довезла за собой до гостиницы. Я наконец поняла, зачем приехала в этот уголок Юра. Иногда приходится что-нибудь сделать для того, чтобы потом – и только потом – понять, для чего ты это сделал.

Она спит, уронив голову мне на правое плечо. Я веду машину медленно, шестьдесят-семьдесят километров в час, чтобы не упустить ничего вокруг. За окном ни тюльпанов, ни мельниц. Только торговый центр недалеко от Лиможа. Неважно: красота тихо спит повсюду, не только в бутонах тюльпанов и на крыльях мельниц. Красота опирается о мое правое плечо, она – в улыбке, дрожащей на пергаментном лице. Улыбка эта не покидает лица старой дамы с того утра, когда я приехала, чтобы увезти ее, когда она увидела, что изменение программы меня вполне устраивает: ах, Жереми, Жереми, я всю ночь глаз не сомкнула, так меня взволновало предстоящее путешествие, послушай, я передумала, Голландия может подождать, страна – это не то, что люди, она так вдруг не исчезнет, не испарится, так что туда мы поедем позже, в общем, послушай, я скажу тебе, чего хочу больше всего, Жереми, я не привыкла об этом говорить, я привыкла скорее слушаться, я тебе потом расскажу, но с тобой все по-другому, с ангелом – это все равно что наедине с собой, ты вроде бы с ним и в то же время одна, ну так вот, послушай, как я себе это представляю, Жереми, мой мальчик, Голландия, Италия и все остальные подождут, не развалятся, а мы останемся во Франции, я все думала о твоей истории, и мне захотелось, чтобы ты отвез меня в свой цирк, я хотела бы увидеть эквилибристку, укротителя, клоуна и львов, я не знаю, сколько времени мне осталось жить, я не такая, как эти местные старушки, которые трещат без умолку о прежних временах, чтобы ничего не слышать о смерти, я, едва открою утром глаза, готова ко всему – и к хорошей погоде, и к смерти, понимаешь, Жереми, к чему угодно, я знаю, знаю, что ты давно не слышал новостей из цирка, но ты его запросто отыщешь, и потом, ты наверняка по-прежнему пользуешься там уважением, тебя там послушают, я хотела бы, чтобы ты попросил их найти для меня местечко, я могу спать в самом укромном уголке и прокормить меня нетрудно, мне больше хочется посмотреть на слонов, чем на тюльпаны, я хотела бы окончить свои дни в доме на колесах со львами в соседней комнате, скажи мне, мой ангел, это ведь не слишком трудно, то, о чем я прошу, это не луна с неба?

Нет, это не было луной с неба. Это было почти луной с неба: я позвонила маме, поискала в профессиональных справочниках – никаких следов нашего цирка. Я помнила круговой маршрут, по которому они следовали из города в город, каждый раз одни и те же места, в одном и том же порядке, всегда по часовой стрелке: полдень – это Париж, половина первого – Марсель, без четверти час – Бретань и так далее. Поэтому я вела машину, следуя за тоненькой стрелкой, минутной. В каждом городе, через который мы проезжали, наводила справки. И наконец нашла: они в Лиможе, когда старая дама откроет глаза, она увидит свой новый дом.

Вдали показывается шатер шапито. Я снижаю скорость. Старая дама еще не проснулась.

Сзади было тесновато, так что им не помешает слегка размять ноги. Я сейчас посмотрела на них в зеркало заднего вида, очаровательное трио получилось, веселая компания: волк с желтыми зубами, ангел с рыжими волосами и толстяк, невозмутимый, стиснутый между двумя другими и насвистывающий одну из мелодий «Искусства фуги». Нет, я ошиблась: это скорее какая-то из сонат. В общем, что-то примерно такое:

Тихий голос, преображающий мир

Кристиан Бобен родился в 1951 году в промышленном бургундском городке Ле-Крезо, в скромной семье. Он рано начал читать, а затем сочинять собственные истории. Занимаясь творчеством в уединении, Бобен держался в стороне от литературных кругов. Только в 1990-х годах его тексты стали приобретать широкую известность. Он писал короткие произведения, больше похожие на стихи, каждое слово подбирал как цветок в прекрасный букет. Скромный, но плодовитый автор, лауреат нескольких литературных наград, в том числе премии Французской академии, которой он удостоился в 2016 году, Кристиан Бобен опубликовал более шестидесяти произведений. Роман «Шепот» (Le Murmure), дописанный на смертном одре, знаменует окончание его творческого пути, завершившегося в 2022 году.

Сегодня Бобен занимает особое место в истории французской литературы. В стороне от модных веяний и идейных споров он шел своей, отдельной дорогой, озаренной светом творчества, одновременно простого и глубокого. Он не пытался вызвать восхищение, а лишь хотел в словах запечатлеть то, что всегда ускользает от торопливого взгляда: хрупкую красоту вещей, тишину, дыхание незримого присутствия. Перенося быстротечную жизнь на страницы книг, Бобен делал ее вечной.

В его текстах все начинается и заканчивается шепотом. Случайный образ, воспоминание из детства, легкий жест – и вот мир уже кажется не тем, что прежде. Его манера говорить не объясняя, показывать не настаивая уже покорила читателей более чем в двадцати странах. Открыть его книгу – все равно что открыть окно на рассвете и впустить в свою жизнь что-то очень простое, но способное преобразить весь мир и нас самих.

По своей природе Бобен был человеком серьезным, но в то же время мечтательным. Он с равным уважением относился и к трудолюбивым жителям своего городка, и к перелетным птицам, и к хрупким маргариткам. У него был дар очаровываться всем – особенно природой, которой он себя окружил, воспевая наслаждение жизнью. Внимание к незаметным мелочам проходит сквозь все его тексты, куда без догм, но словно незримое дыхание проникает одухотворенность.

Писатель находил вдохновение повсюду: в природе, в музыке, в живописи. И нередко – в стихах. В том числе в русской поэзии. Он был горячим поклонником Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой. В их произведениях ему были близки точность и глубина образов, богатство языка, способного выразить боль, не застывая в ней. Бобен любил Россию прежде всего за ее душу – одновременно широкую, терпеливую и страстную. Он считал, что «красота не кричит. Она открывается нам в тишине или на свету. Она ждет»[9]. Может быть, оттого он и чувствовал свое родство с этими русскими поэтами, чьи слова так полны смысла и бесконечной жизни.

Самого Бобена можно назвать гением языка – не только французского, но языка в широком смысле. Из-под его пера, балансируя между сдержанностью и игривостью, выходит музыка, благодаря которой мы можем расслышать душу вещей и распознать отзвуки нас самих в мире вокруг. Строчка за строчкой он отточил свой изящный стиль, избавившись от всего лишнего, чтобы донести только самое важное. Переведенные на множество языков, его тексты вызывают схожие чувства у самых разных читателей. Его слова задевают за живое, отзываются в сердце каждого.

Среди произведений писателя «Легкий аллюр» выделяется своей силой и одновременно изяществом. Это история пылкой и неуловимой девушки Люси, вся жизнь которой превращается в побег: она ищет собственный путь вдалеке от проторенных дорог. Мы следуем за ней по миру, где все меняется: детство переходит в юность, порыв превращается в задумчивость, взгляд – в воспоминание о нем. Взросление героини – словно танец под музыку Баха, чье «Искусство фуги» (а ведь fuga на латыни означает именно «побег») постоянно звучит из ее магнитофона. Эта книга символически исполняет обряд посвящения во взрослую жизнь, который с каждым шагом приближает к свободе. Сам стиль письма отражает душевные искания героини. Со страниц доносится музыка ветра, тишина спальни, смех потерянной (в) любви.

В этой книге мы находим и близкие Бобену русские мотивы: русские имена, «Анну Каренину», тихую тоску, ощущение быстротечности жизни. Этот роман не о России, но однозначно обращен к ее снежной душе и говорит о том, что знакомо каждому, – о ностальгии, о тяге к красоте, о необходимости побега для перерождения. Бобен пишет: «Душа – это голод». По свету, истине, утешению. Роман утоляет этот голод, но не избавляет от него полностью, открывая дверь для творчества. Вместо вещей и фактов он воспевает саму жизнь, которую можно уловить и в степенности почтенного клена, и во взрыве смеха, усмиряющем гнев.

Первый перевод произведения Кристиана Бобена на русский язык дарит надежду. Читатель не только откроет для себя нового автора, он станет иначе смотреть на мир. Прочувствует созидательную медлительность, раскроет тайну простых вещей. Писатель не просто рассказывает историю, он предлагает нам жить по-другому. Любить не обладая, взрослеть не предавая себя, удивляться не имея на то особых причин. Сам Бобен считал, что читать следует только с трепетом. Это трепет пробужденного сердца, трепет голоса, который приглашает присоединиться к нему. «Легкий аллюр» – это роман, который мягким светом проникает в душу и остается там навсегда.

Марион Симонен,

кандидат филологических наук

Notes

1

Песни, романсы (нем.) – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Fuga (лат.) – бег, от глагола fugere – бежать, убегать. В музыке фуга – это композиционная техника, при которой главная мелодия полифонического произведения «перебегает» из одного голоса в другой.

3

От лат. lux, lucis.

4

Государство в Центральной Африке, французская колония.

5

Поль Элюар «Непрерывная поэзия», из одноименного сборника.

6

Les Halles (фр.) – торговый павильон в центре Парижа.

7

BWV – от немецкого Bach-Werke-Verzeichnis – «Каталог работ Баха», система нумерации, принятая для сочинений И. С. Баха.

8

Хорал «Jesu bleibet meine Freude» – десятая часть кантаты Иоганна Себастьяна Баха «Herz und Mund und Tat und Leben» (нем. «Сердцем и словом и делом и жизнью»).

9

Кристиан Бобен «Чистое присутствие» (La Présence Pure).

Content

Кристиан Бобен
Легкий аллюр

Тихий голос, преображающий мир

Notes