Фаворит 6. Только вперёд!

Глава 1

Кто не собирается драться за самую дальнюю крепость, в конце концов сдаст собственную столицу.

Виктор Степанович Бирюков

Севернее Перекопа.

28 июня 1735 года

Визирь Хекимоглу Али-паша смотрел на собравшихся на Военный Совет своих военачальников. Смотрел, и не видел в них огня, желания сражаться. Почти ни у кого. Кто-то устал, другие потеряли стержень, ушли в депрессию. Да и сам визирь не горел пожаром войны.

Визирь и вовсе ранее был тем, кто этой войны не хотел. Мало того, стремление к мирному договору с Персией, да и с Россией, и сейчас, когда Хекимоглу во главе огромного войска стоит под Перекопом, играет не в пользу визиря. Приходят сообщения из Стамбула, что султан недоволен своим визирем. Того и гляди, что скоро сын венецианского врача, Хекимоглу, будет смещен [ в реальной истории был снят 12 июля 1735 года].

А тут еще неудачи… Русские встали на Перекопе и явно готовы от обороны долго сражаться. Между тем, армия визиря была оснащена неплохо. В чем-чем, а в снабжении визирь толк знает. Он хороший организатор. Но насколько же хватит припасов? Армия большая, еще степняки прибыли в уверенности, что османы должны их кормить. И не попишешь, кормят.

Но все было рассчитано ранее. Предполагалось, что удастся собрать провиант в Крыму, это же обещал и крымский хан Каплан Герай. Кроме того, в Очаков были завезены морем большое количество припасов. Но…

— В Очакове чума! — заявил визирь.

Настроение в шатре командующего еще сильнее поползло вниз. Всем было известно, об этом ранее говорил и сам Хекимоглу, что в планировании компании серьезный расчет был на склады в Очакове. Полгода туда возили все нужное для армии.

Кое-что было и в Гизляре… Но этот город в руках русских. Часть припасов можно было взять в Керчи. Немало чего припасено в Азове. Но оттуда перевозить и сложно и опасно, вдруг гарнизону понадобится. Да и обязан быть нанесен удар по этой крепости. Не логично же русские действуют. Без флота русские словно заперты в Крыму.

Знал бы визирь, что вся операция в Крыму стала неожиданностью для русских как бы не большей, чем для крымского хана. Первый успех повлек второй. И теперь… Крым почти покорен. Нет на полуострове силы, которая могла бы действовать против русских армий. Да и столица разграблена. Мало того… Нашлись предатели, которые собирают остатки политических сил, чтобы пойти под руку русской императрицы.

Но был на Совете единственный оптимист.

— С чего же переживать, великий визирь? Ну чума… Мы же никого из Очакова не принимаем. Не должно перекинуться на армию. И уныние мне не понятно. Русские заперты в Крыму. Флота у них нет, Азов наш и не выпустит Донскую русскую флотилию в море. У них скоро начнется голод, — единственным оптимистом оказался француз граф Клод Александр де Бонневаль.

Француз, предавший свою веру и принявший ислам, был верным соратником Хекимоглу. Именно де Бонневаль заведовал особым артиллерийским корпусом «Хумбараки». В основном это мощные орудия, между тем, не столь массивные для перевозки, как предыдущие образцы турецких пушек. Француз практически скопировал те пушки, которые есть на вооружении Франции. Ну или почти что. Настолько скопировал, насколько хватило умений и навыков у османских мастеров.

— Ещё не вся артиллерия выведена на ударные позиции! Я разрушу как минимум одну крепость! — де Бонневаль стремился заразить своим оптимизмом других, но это не получалось.

— Уже второй час на разрыв стволов работает большая часть артиллерии! — зло выкрикнул визирь. — Где проломы? Где замолчавшие русские пушки?

— Этот Миних… он накопал валов возле крепостных стен, и большинство ядер ударяются именно в них! — оправдывался француз. — Додумался же выставить линию обороны с траншеями и валами под прикрытием крепостных орудий.

Визирь встал с подушек, иные также поднялись. Хекимоглу всегда стремился подчёркивать, что он чтит традиции Османов. Поэтому там, где иные турки будут садиться на скамьи или на стулья, сын венецианского врача сидел исключительно на подушках и коврах. Чтобы показать, что он еще больший турок, чем непосредственно представители этого народа. Хотя… Мать же у нынешнего визиря — турчанка.

— Начинайте штурм! — резко сказал визирь. — Великий хан, ты теряешь своё государство! Бейся за него! Твои воины первые пойдут на приступ. Возьми выдвинутую русскую линию обороны хотя бы на одном участке возле главной крепости.

— Визирь, ты убьёшь остатки моих воинов! — оживился Каплан-Герай. — В степи лучших воинов, чем у меня не найти, но по стенам они не приучены лазить.

— Я слово своё сказал! — продолжал на повышенных тонах говорить Хекимоглу Али-паша. — Мы здесь для того, чтобы ты не лишиться своей страны. Докажи, что достоин быть ханом! А нет… Отрекайся в пользу моего султана.

— Не тебе решать, достоин ли я! Когда твой отец был рабом, мои славные предки Москву жгли! — зло прошипел великий хан.

Визирь понял, что сказал лишнее. Но он не мог прощать и того, что хан обозвал его сыном раба.

— Я не изменю своего решения и, если ты достойный, то возглавишь эту атаку. И ты назвал визиря великого падишаха сыном раба? Ты хочешь тем самым сказать, что султан назначил недостойного управлять великой империей? — визирь выкрутил ситуацию в свою пользу.

Каплан-Герай понимал, что сейчас он должен обнажить свою саблю и отрубить голову этому визирю. Хекимоглу же понимал, что он должен отрубить голову хану. Ведь тот, кто назовёт великого визиря османского султана сыном раба, наносит оскорбление самому падишаху.

— Я докажу, что мои воины умеют всё! И даже умирать с честью! — зло сказал Каплан-Герай и быстро вышел из шатра.

Установилось молчание, все смотрели на визиря, а он тяжело дышал. Мало кто знал, но у Хекимоглы бывали панические приступы. Могло случаться и так, что его тело покрывалось судорогами. Давно такого не было, но в период наивысшего волнения приступ может случиться.

— Идите и возьмите эту крепость! — через зубы, понимая, что уже сводит живот и ноги, сказал Хекимоглы. — Вон! На приступ!

Все военачальники визиря в один миг покинули шатёр. А визиря так скрутило, что он упал, и в глазах начали лопаться капилляры. Да и всё бы ничего, приступ пройдет, а кровавые глаза могут быть приняты за признак доблести. Вот только судороги сегодня были особенно болезненными.

Скоро уже повсеместно, в расположении турецких войск начали бить в огромные барабаны, призывно гремели медные, двухметровые трубы. А в это время, подражая пехоте, спешившись, татарские воины выстраивались в линии, чтобы начать атаку на правую крепость Перекопа. Глаза воинов были полны решимости. И все понимали, что эта атака скорее всего станет последней.

— Бах-бах-бах! — крепостные пушки ударили по выстраивающимся воинам Каплан-Герая.

Хан настолько сжал зубы, что они начали скрежетать. Он видел, что сейчас посылает на смерть своих верных воинов, тех, которые не разбежались после поражения от русских. Полторы тысячи бойцов и среди них уже случились потери от пушечных выстрелов русских.

— Вперёд! Во славу Аллаха! — прокричал хан и первый рванул в сторону русских земляных укреплений.

* * *

Я успел взойти на крепостную стену до начала штурма. Ещё мог бы и кофе выпить. Действительно, турки значительно усилили артиллерийский обстрел наших позиций. И всё предвещало, что вот-вот начнётся штурм. Но пушки гремели, сконцентрировавшись на одном участке, а пехота все не шла.

— Это же сколько у них ядер? — вопросительно сказал я, наблюдая за работой артиллеристов двух стран.

— Да! — многозначительно ответил мне Кашин.

— Что да? Подпоручик, пошлите вестового, чтобы ко мне прислали подпоручика Смитова, — усмехаясь сказал я. — Может он будет более многословным.

Что касается артиллерии, тут Кашин может только многозначительно соглашаться. А мне было интересно поговорить с человеком, который болеет артиллерией. Ведь пока «боги войны» выясняли, у кого божественный жезл прочнее.

Безнаказанно турки по нам не били точно. Хотя, даже без консультации специалиста, я мог бы сказать, что турецкие артиллеристы работали вполне слаженно. Вот только, когда усилился обстрел левой крепости, Миних приказал выкинуть на стол один из наших козырей. Дело в том, что за основным рвом и валом была устроена ещё одна линия нашей обороны.

На первой линии ещё ни разу не показывались пушки. Там были траншеи, мешки с песком, земляные и деревянные укрытия. И пару раз, когда подходила вражеская пехота, по ней открывали огонь из фузей. Отгоняли пехоту, затем вновь прятались по норам.

И ни разу не била артиллерия, которую туда всё-таки перетащили, спрятали и берегли до нужного момента. Очень опасное решение было у фельдмаршала Миниха. На передовой и пушки! Или даже не столько у него решение родилось, сколько я ему внушил?

А, возможно, и не я, но точно знаю, что в одной доверительной беседе я рассказывал Христофору Антоновичу, как один французский полковник выигрывал все свои сражения, но при этом рисковал, выдвигая артиллерию на передний план.

Конечно, я «забыл» имя этого полковника. А на резонный вопрос, почему полковник не стал генералом, просто промолчал и пожал плечами. Но тактику Наполеона Бонапарта я в некотором смысле Миниху поведал.

Может, эта информация повлияла на действия фельдмаршала, может, что-то иное, но сейчас русские пушки, стоящие на передовой, уже доставали до тех больших артиллерийских орудий, которые огромными ядрами били стены крепости.

— Бах-бах-бах-бах! — стреляли русские орудия.

На отдельном участке мы создали превосходство в артиллерии буквально в два раза. И это уже давало свой результат.

— Что скажете, господин подпоручик? — спросил я у Смитова, как только он подошёл ко мне.

— Я счастлив, что являюсь свидетелем такого замечательного использования нашей артиллерии! — пафосно заметил главный артиллерист моего отряда.

Я понял, что и от этого товарища я никакой конкретики пока что не добьюсь. Глаза Смитова горели огнём. Он даже не смотрел в мою сторону, боясь пропустить хотя бы один выстрел в поистине масштабной контрбатарейной войне.

Пушки били по другим пушкам! Я даже не представлял, что в это время подобное может случиться, но вижу своими глазами. Из тридцати шести осадных орудий, которыми располагал противник, семь уже были выведены из строя. И теперь у неприятеля нашёлся тот человек, который посчитал нужным всё-таки пушки откатить подальше. Так что наша артиллерия выиграла эту дуэль.

Теперь, если штурмы не последуют, то турки сначала будут пробовать выбивать нашу артиллерию издали, с первой линии обороны. Значит по крепости будет приходиться куда как меньше прилетов.

— Гу-у-у! — громко загудели огромного размера трубы.

Размер этих инструментов можно было определить только предположительно по тому, насколько громким был звук.

— Турка на приступ готовится идти! — закричали повсюду на стене.

Застучали наши барабаны, отбивая всеобщую тревогу. Но и без того офицеры уже отдавали приказы. Я же чувствовал себя неуютно. Дело в том, что командующий запретил нарезать участок обороны для моего отряда. И находится тут.

— Итак, гвардия лишилась почти трёхсот лучших воинов, хватит! Господин секунд-майор, пора дать и другим повоевать, — сказал мне ещё три дня назад командующий.

И теперь мой отряд числился аж во Втором резерве. Это не оперативный резерв — четыре полка, плюс мой отряд, которые стояли дальше всего от сражения.

Единственное, чего мне получилось выбить от командующего, так это то, что я с некоторыми офицерами могу наблюдать за полем боя. Но, если начинается приступ, приказ был один…

— Нарушу приказ! — прошептал сам себе под нос я.

И теперь у меня голова болела не о том, что происходит и как разворачивается сражение, а чем именно мне прикрыться, чтобы обосновать своё нахождение здесь. Ну же… Может кто подскажет?

— Бам! — прилетело немалого размера ядро.

Я посмотрел на место прилёта. Там лежали тела раненых и убитых русских солдат. Зло посмотрел на небо.

— Я не об этом просил! — зло сказал я, и побежал оказывать первую медицинскую помощь.

Будто бы проведение услышало меня, предоставив отговорку, почему я не покидаю стену, несмотря на приказ. Да, теперь я прикроюсь тем, что стал оказывать помощь раненым русским бойцам.

Но я не хотел иметь такой предлог.

Без медицинской сумочки я теперь никуда не ходил, тем более, когда вот такие прилёты были весьма возможны. Так что чистая материя в качестве бинтов, немного спирта, острый нож, пинцет, щипцы и какая-то чудодейственная мазь, — всё это было со мной, периодически отягощая плечо.

Если бы сумочку можно было бы перекинуть через шею, то груз не настолько ощущался бы, но в таком случае есть вероятность испытать не самые лучшие болезненные ощущения. Плечо хоть и заживало после извлечения дуэльной пули, но теребить рану я никак не решался.

Признаться, я несколько испугался, когда чуть не умер от воспаления. А ещё в бреду наговорил такого…

— А что такое интернет, фашисты, дрон? — вот такие вопросы задавал мне Кашин.

Так что я даже не знал, чего именно я боялся больше. Либо того, что во мне, когда я приду в чувства, увидят бесноватого, или того, что предположат или догадаются, в чем я, конечно, весьма сомневаюсь — я человек из будущего. Больше всего боялся, что в итоге умру от Антонова огня. Умирать совсем хотелось, не хотелось от слова «совсем»!

Отрадно было видеть, что и подпоручик Смитов, и другие мои офицеры, которых я взял на стену в этот раз, все они отвлеклись от созерцания начала грандиозной битвы, и помогали раненым.

— Бах-бах-бах! — следовали отлёты.

Теперь работала только наша артиллерия. Но у меня была иная задача…

— Господин секунд-майор, Александр Лукич… — взывал Кашин. — Не поможете ли вы ему.

Я пробовал делать массаж сердца. Видел глаза совсем ещё молоденького, лет пятнадцати от роду, подпоручика. Эти глаза смотрели на меня сперва умоляюще, а потом… они потухли. Я всем сердцем желал вернуть к жизни молодого офицера.

— Камень голову пробил. Никак не поможете, — с сожалением говорил Кашин.

Со вздохом огорчения я увидел ту рану, на затылке парня. С этим не живут. А все раненые уже получают помощь. Кучно ядро прилетело, ударило поверху, и множество камней разлетелись в стороны. Так что потери на участке уже были серьёзные.

— Кхе! Кхе! — закашлял я.

Пыль и каменная крошка затрудняли дыхание. Я, похоже, этой гадостью надышался изрядно.

Отошёл в сторону, попробовал выкинуть из головы глаза, по сути, ребёнка, пусть и в мундире подпоручика. Это война. Ничего не попишешь.

А потом со злой радостью стал наблюдать за тем, как татары пошли в отважную, но абсолютно бессмысленную атаку. Хотелось, чтобы они все в миг умерли.

— Кашин! Штуцер мне! — выкрикнул я, когда увидел, кто именно первым среди врагов устремился на русские позиции.

Не знаю, какой статус этот человек мог иметь в татарском обществе. Но я уже немного могу определить поистине богатые татарские одежды от простых халатов или доспехов.

— Дозволите разом! — попросил Иван, передавая мне штуцер.

Он понял, что я собираюсь сделать. И, видимо, позавидовал, захотел поучаствовать.

На любой выход на стену мы всегда брали с собой именно штуцеры. Бывало иногда, когда кто-нибудь из турок пробовал подходить чуть ближе, метров на восемьсот-девятьсот, мы тестировали новые пули.

Получилось немного отлить и изготовить конусообразных пуль с расширяющейся юбкой. В Перекопе, чему я неслыханно удивился, была небольшая оружейная мастерская, даже со сверлильным станком. Примитивно всё, у Нартова намного технологичнее, но, тем не менее, от безделья немного поработав руками, мы теперь имеем несколько десятков пуль и такого образца.

— Я первый! — предупредил я Кашина, уже выцеливая знатного татарина.

— Бах! — прогремел мой выстрел.

— Бах! — сразу же за мной выжал спусковой крючок Кашин.

— Есть! Господин секунд-майор, есть! Я подбил! — восклицал подпоручик.

Я с некоторой обидой посмотрел на Кашина. Действительно, скорее всего, именно его пуля и сразила того татарина.

Другие же продолжали набегать. Мало того, они словно остервенели. Создавалось впечатление, что эти люди не столько хотят взять с приступа первую линию нашей обороны на этом участке, сколько просто героически умереть.

— Бах-бах-бах! — стреляли русские орудия.

Это была картечь, тем более ближняя. Там много поражающих элементов. Татар массово уничтожали. И я не понимал своего врага. Понятно, что такими силами, максимум в полторы тысячи, взять с приступа даже первую линию нашей обороны будет невозможно.

— Какие лютые! — восхитился Кашин.

Что-то похожее сказал и Смитов. Здесь же был Смолин, который позволил себе даже бранные слова. Это была реакция на то, что татары, несмотря на чудовищные потери, продолжили бежать.

— Штуцеры перезаряжай! — потребовал я от Кашина.

Да, здесь на стене я многим не помогу. Но одного-двух врагов выбить из штуцеров мы в состоянии.

Не менее четырёх сотен из полутора тысяч первоначальных татар уже неистово сражались на земляных укреплениях первой линии. Даже залп из фузей их не обратил вспять.

— Готово! — сказал Кашин, протягивая мне штуцер.

— Как? Так быстро? — удивился Смолин, наблюдавший за манипуляциями подпоручика Кашина.

Ему не ответили. Но, видимо, секрет конусообразных пуль с расширяющейся юбкой мне придётся выдать. Конечно, только своим близким. Теперь уже не скрыть технологию.

Очень надеюсь, что в Петербурге заканчивают строить завод, и что ещё в этом году мы заложим другой завод, только лишь оружейный.

— Бах! — выстрелил я.

И попал. Расстояние было значительно меньше, да и стрелял я в ту сторону, где локально собралось не менее десяти татар.

Рубка на первой линии обороны была страшной. Наверное, её можно было бы сравнить с тем, как мы обороняли гуляй-поле. Но подкрепление не высылалось. Больше четырех тысяч русских бойцов и в десять раз меньше татарских воинов. Вряд ли у Миниха даже возникла мысль послать подкрепление.

А, между тем, выстраивались в линию уже турецкие пехотинцы. У них были деревянные щиты на колёсах, лестницы, фашины. Эти штурмовики явно были больше подготовлены.

Ну вот у меня вызывало сомнения, что их сила духа будет такой же, как у тех татар, которых прямо сейчас уже добивали русские солдаты первой линии обороны.

Штурм только начинался…

Глава 2

Воины-победители сперва побеждают и только потом вступают в битву; те же, что терпят поражение, сперва вступают в битву и только затем пытаются победить.

Сунь Цзы

Перекоп

28 июня 1735 года

Или мне кажется, или же наш враг в какой-то степени вялый. Наверное, на контрасте того, как шли в бой татарские воины, сдается мне, что турки сильно осторожничают. Хотя это может быть и уловкой.

Все же они двигались несколько неуверенно. Периодически турецкие командиры отдавали приказы остановиться, укрыться щитами. Однако далеко не всегда даже относительно массивные щиты на колёсах помогали избежать смерти от русской картечи. И, чем ближе приближались турки, тем чаще их щиты не выдерживали стремительных и железных шариков, пробивавших доски.

Враг нес потери. Сотня убитых, да уже намного больше. А они, словно под наркотиками, медленно, как бы не вальяжно, шли вперед. Словно в дружной компании один из друзей отбежал за угол… Пива перепил. И остальные товарищи идут вперед, но так… дают своему приятелю возможность догнать.

Вместе с тем штурм продолжался. Судя по всему противнику уже ничего не оставалось делать в сложившейся ситуации, как пытаться проломить нашу оборону. Это только на первый взгляд может показаться, что русская армия загнана в угол. Ведь у нас нет сообщения с Россией. Но у нас есть ресурсная база Крыма. Надо, так пропитание найдем. А боеприпасов, пороха хватает.

Но кто добыча, а кто охотник покажет осада Перекопа. И похоже первые «смотрины» начались прямо сейчас.

Я в очередной раз посмотрел на разворачивающееся сражение. Для меня происходящее, в том числе, еще и обучение. Очень интересно смотреть и за ходом сражения и за последовательностью принятия решений командующим. Плох тот солдат, кто не мечтает стать генералом. И вовсе дрянной тот секунд-майор, получивший столь высокий чин всего в двадцать лет, что не желает стать фельдмаршалом. Я? Желаю! Глупо было бы отрицать.

Так что смотрим и анализируем!

Выдвинутая вперёд Первая русская оборонительная линия заставила турок оттянуть свои осадные орудия подальше. Иначе наша артиллерия доставала турецкую. И контрбатарейная борьба была нашими пушкарями выиграна.

И теперь крупные калибры врага и вовсе молчали. Даже если неприятель захочет их использовать вновь, то это потребует немало времени. Отвести, развернуть орудия, оборудовать позиции, поднести порох и ядра… Да и пристреляться же нужно, чтобы хоть куда попадать. А тут уже свои наступают, янычары. И даже сложно просто отвести пушки, не говоря уже обо всем остальном.

— Первая рота стройся, вторая рота готовься к построению! — внизу стены, с нашей стороны, слышались приказы командиров.

События внутри крепости отвлекли меня от анализа действий османов.

В этот раз, как я вижу, командующий решил перестраховаться. Формировались в колонны русские пехотинцы. Возможно, это было сделано на случай, если врагу удастся закрепиться на Первой линии обороны. Или даже для контрудара.

— Бах-бах-бах-бах! — загремели крепостные пушки.

Они уже доставали своими ядрами и до скопления штурмовиков противника, не то, что до первой линии. Тут с километр, наверное, расстояние. Учитывая, что били со стен, высотой в метров шесть-семь, то ядра начинали лететь на турецкие головы все более кучно.

— Бах-ба-бах! — неожиданно ударили пушки рядом, которые ранее молчали.

Я запоздало открыл рот и закрыл уши руками. И теперь после этого грохота русских орудий немного зашумело в голове. Возможно, это также и последствия моего ранения. Всё равно я пока не чувствую себя полностью здоровым, полным сил. Да и не приступил к полноценным тренировкам.

Между тем, ядра со свистом рассекали воздух. Некоторые из них ударялись в землю, погружаясь в грунт. Другие ядра могли отскочить от земли, продолжить свой путь, собирая вдвойне возможную кровавую жатву.

Особый урон противнику наносили бомбы. Они далеко не сразу разрывались. Бомбы ударялись о землю или же об одного, порой, двух турок. А потом шипели, крутились и… далеко не все взрывались.

Несовершенное производство оружия. Там или фитили плохо промаслены, или порох подсыревший. А особо смелые могли бы даже подойти к такой бомбе и попробовать потушить фитиль. Правда, подобных смельчаков в рядах турок я что-то не замечаю. Но теоретически можно и так.

— Господин секунд-майор, по вашему приказанию прибыл и привёл с собой гренадёров, а так же штуцерников, — прервал мои размышления один из офицеров батальона.

— Господин поручик, — обратился я к Степану Владимировичу Шагину. — Мы с вами нынче же отправимся к командующему и будем просить соизволения помочь отбить штурм. Я буду просить. А вам следует проявить себя. Готовы?

— Не извольте сомневаться, господин секунд-майор! — лихо выкрикнул Шагин.

Степан Владимирович Шагин стал прапорщиком буквально вчера. Христофор Антонович Миних начал исполнять свои обещания. Тем более, что после потери более двухсот гвардейских солдат и офицеров наше подразделение требовало срочного преобразования.

Повезло ещё с тем, что фельдмаршал Миних числился полковником Измайловского полка. Так что чины до поручика Миних имел полное право даровать. Чем он и воспользовался. Или чем воспользовался я.

Шагин был из тех офицеров, кого я подал в первоочередных списках на возведение в следующий чин. Так что теперь он всеми своими силами старался оправдать возложенное доверие. Но случая пока не предоставлялось.

— Что вы здесь делаете? — не особо приветливо встретил меня командующий, когда я прибыл на его наблюдательно-командный пункт. — Господин Норов, немедленно отправляйтесь в расположение своего батальона.

— Прошу простить меня, господин командующий! Имею предложение, как помочь обороне наших позиций! — несмотря на гневный взгляд фельдмаршала, я всё же не спешил исполнять его приказ.

Нет, если прямо сейчас Миних начнёт настаивать, то я, насколько это только получится, проявлю сдержанность, продемонстрирую строевую подготовку и пойду к лестнице, ведущей к одной из башен крепости. Отправлюсь в наше расположение.

— Бах-бах-бах-бах! — прогремели наши пушки. Те, что были внизу, на Первой линии обороны.

Во врага полетела ближняя картечь. Это означало и то, что сейчас турки получают максимальный урон. Но также и свидетельствовало, что они подошли достаточно близко. И вот-вот должен состояться решительный рывок вражеских штурмовиков. А дальше остаётся лишь только залп первой, второй, вряд ли третьей линии наших стрелков и все — рукопашный бой.

— Подайте сигнал артиллерии, чтобы оттягивалась! — уже не замечая меня, отдавал приказы Миних. — Пушки в крепость!

Вид командующего был суровый и сдержанный. Ни один мускул не дёргался на лице этого, бесспорно одарённого человека. Да из чего бы мне ждать бурных эмоций от фельдмаршала, когда я знаю, как в иной реальности, даже в самых сложных своих жизненных моментах Христофор Антонович показывал пример выдержки.

Я под руку не лез. Но и не уходил, хотя присутствующий здесь же Степан Апраксин так и зыркал на меня недобрым взглядом. Да и другие недовольные моей настойчивостью были. Уверен, что, если Миних ещё хоть полслова скажет в мою сторону и тон фельдмаршала будет неодобрительным, Апраксин на меня накинется. Нет, вряд ли с кулаками. Но вот с упрёками и обвинениями, в том числе за несоблюдение субординации, наверняка.

Между тем солдаты, впрягшись в верёвки, прокручивая большие колёса лафетов, стали вытаскивать пушки с первой линии обороны. Опять немалый риск. Успеют ли они закатить пушки в крепость? Если даже успеют доделать, то не получится ли столпотворение у ворот и на мосту через глубокий ров? А эти же ворота должны ещё выпускать на помощь солдат первой линии обороны свежие пехотные полки.

Надеюсь, что фельдмаршал знает, что делает. Хотя считаю его задумку недоработанной.

— Вы ещё здесь? — вновь обратил внимание на меня командующий.

— Так точно, и готов предоставить своих штуцерников и гранатомётчиков для отражения атаки неприятеля! — быстро отчеканил я. — Дозвольте занять место в обороне!

— Вы проявляете неуважение! — вклинился в наш разговор с фельдмаршалом Степан Апраксин.

И чего только Степка на меня взъелся? И просьбу его я некогда выполнил, передал вещицу. И не так чтобы проявляю враждебность к Елизавете Петровне, в кружке любителей которой состоит Стёпа. Может, видит именно в этом во мне конкурента? Влюблён в златовласку? Или завидует? Я же из унтер-лейтенантов до гвардейских секунд-майоров дорос. А это очень быстро, чуть больше, чем за год.

— Господин секунд-майор, извольте объяснить, кто такие гранатомётчики и чем ваши штуцерники помогут бою? — не обращая внимания на Апраксина, чем вызывая явное недовольство последнего, спросил командующий.

Мне хватило полторы минуты, в ходе которых фельдмаршал наблюдал за действиями врага наших артиллеристов, чтобы объяснить, кто такие гранатомётчики и чем могут помочь штуцерники.

— Действуйте! — всё же проявив некоторые эмоции, чуть повышая голос, сказал Миних. — Справа от нас нужно усилить оборону. Турки накидали туда ядер, там немалые потери. Всенепременно вы остаётесь в крепости. Если ослушаетесь — прикажу вас арестовать и до конца войны продержу под арестом.

Понял, не дурак. Вот был бы дурак, так и не понял бы, что больше испытывать терпение командующего не следует. Хотя потом я обязательно спрошу у Христофора Антоновича, чем он руководствовался, когда запрещал мне непосредственно участвовать в бою. Беречь меня не надо.

Больше я ничего не спрашивал, как и ни секунды не собирался оставаться на позиции наблюдательного пункта.

Столько времени потрачено на разговоры и разрешения. Ситуация должна была резко смениться. И тогда даже часть моего отряда могла бы не вступить в бой. Но… противник почему-то остановился. И это было очень странно. Они сейчас находились под прямым огнём ближней картечи.

Хотя… русские пушки с первой линии обороны как раз-таки оттягивали. И картечи уже не предвиделось. А крепостные орудия посылали во врага только ядра, которые наносили урон, но не настолько существенный, как это могло бы быть, если бы применялась картечь, да тут и крепости стрелять картечью было сложнее.

Так что выходило, что турки накапливали силы для решающего штурма. Может быть, и поспешил командующий отдавать приказ затащить имеющиеся пушки на этом участке обороны в крепость.

Вот, когда был на наблюдательном пункте, готов был критиковать командующего за то, что раньше не отвёл артиллерию. А теперь, напротив, считаю, что он поспешил. И в истории часто случается так, что полководцев критикуют за то или иное решение. При этом «знатоки» могут апеллировать к последствиям и упущенным возможностям, даже не предполагая, как выглядела обстановка на момент принятия решения.

— Ну, с Божьей помощью! — провожал я два десятка гранатомётчиков и три десятка штуцерников на передовую.

Я, выполняя приказ командующего, в свалку не лез. И, признаться, даже было немного стыдно, что ли. Хотя по реакции моих бойцов не заметил и толики осуждения. Тем более, что я буду участвовать в этом сражении. Ведь можно новейшими пулями доставать до врага даже со стен крепости.

Так что, я быстро организовал штуцерников, обязательно Кашина. Заняли позиции на крепостной стене и приготовились внести свой вклад в общую победу. Ну победу же?

— Бах-бах-бах! — в какофонии взрывов и выстрелов, еле различимо, донеслись пушечные залпы версты за три-четыре левее.

И вот только в этот момент турки рванули-таки вперёд. Теперь стало понятно, почему они простояли под огнём крепостной артиллерии не менее пятнадцати минут, ничего не предпринимая.

Кто ставит в абсолют русскую расхлябанность — тот мало знаком с проявлением этого явления у турок. По крайней мере, в исторической ретроспективе. Наверняка, на бумаге турецкого командования план штурма выглядел идеальным.

Турки предполагали, что они отвлекут нас от крепости, проведя здесь штурмовые действия, но не в полном объёме. Вон, татар на верную смерть послали! Но заставили русское командование сконцентрировать свои усилия в одном направлении. А теперь, как видно, пошли в бой и на другом участке крепостных сооружений.

Но этот момент наш командующий учитывал. Глупо неприятелю, имея колоссальное преимущество в численности, бить только на каком-то одном узком участке оборонительной линии, протяженность которой более, чем восьмикилометровой линии обороны.

Занёс зрительную трубу в то место, где располагался Второй оперативный резерв, с удовлетворением отметил, что паники в рядах русских воинов нет, а, значит, всё идёт по плану.

— Работаем! — сказал я, обращаясь к двум десяткам штуцерников.

Точнее сказать, стрелять из двух десятков будут только семь человек. А вот остальные на перезарядке. Только лишь у нас с Кашиным на перезарядке будет стоять один боец. Ну такие перестрелки мы будем вести новыми пулями.

— Бах-бах! — почти синхронно с Кашиным мы произвели выстрелы.

Тут же другие снайперы послали свои пули навстречу ускоряющимся туркам.

Расстояние составляло чуть более четырёхсот метров. Для конусообразной пули с улучшенной обтюрацией рабочей является дистанция куда как большая. Да и для простых штуцеров с круглыми пулями четыреста метров — вполне себе убойное расстояние.

Вот только, если конусообразной пулей ещё есть смысл прицеливаться, то круглую нужно было пускать непосредственно «в ту степь». Однако вряд ли будет много промахов. На относительно небольшом участке, едва ли в шестьсот метров, турки сконцентрировали как бы не десять тысяч штурмовиков первой волны. И столько же готовились, когда у первой волны хоть что-то станет получаться.

Стреляли крепостные пушки. Причём, количество работающих орудий резко увеличивалось. В других направлениях подтянули пушки, а также были те, которые ранее не использовались. Точно не уверен, по каким причинам. Возможно, пушки считались ненадёжными или с малым ресурсом выстрелов.

Но теперь вслед наступающим туркам летело просто невообразимое количество ядер. Я же видел и другие возможности.

Да, штуцер — вещь громоздкая, сложная в зарядке и стреляет редко, когда один раз в полторы минуты. Это если заряжать по старинке и старыми пулями. Но, если бы здесь, на стенах, находился полк егерей, вооружённых штуцерами, то по такой мишени, которую сейчас представляла толпа стремящихся в бой янычар, было бы сильным поспорье с крепостных стен. Вот только всем солдатам и офицерам, которые стояли рядом с нами и завистливо смотрели, как мы хоть чем-то пытаемся помочь своим собратьям по оружию, было завидно. Я видел эти лица, которые зло смотрели в сторону врага и сжимали зубы от бессилия.

— Бах-бах-бах! — почти в упор выстрелили бойцы первой линии обороны.

Этот залп скосил немало турок, сотню, может, и две. Вот только следующие с ятаганами наперевес, используя лестницы и приспособления из досок с набитыми на них брусками, взбирались на русские укрепления. Начиналась жестокая рубка.

Но сейчас мы ещё только стояли на пути к этому. Русские солдаты ещё не отличались исключительным умением штыкового боя. Это потом, во время румянцевских и суворовских войны, русским равных не будет в штыковой атаке.

Так что было видно, как умирают русские солдаты. Умирают и турки, которым сложнее, ещё нужно взобраться на брустверы. И в этом есть некоторые преимущества для русских воинов, которые своими фузеями с примкнутыми штыками кололи врага сверху. Но повсеместно турки уже были наверху креплений, а некоторые и спрыгивали с них, хоть бы и на русские штыки.

Вялая атака противника превратилась в ожесточённый бой. Отступать никто не собирался. Да и когда ввязался в драку, когда уже на брустверах, или в русских траншеях, даже не за султана бьются, и не за религию. За жизни свои.

Ворота крепости распахнулись. Сразу под крепостными стенами ручейками разбегались солдаты, чтобы занять своё место в линиях. Было отрадно смотреть, что этот процесс происходит относительно слаженно и организованно. Недаром всё-таки командующий приказывал ещё ранее, когда и турки не подошли, проделывать этот манёвр.

И теперь каждый солдат знал своё место. Раньше таких выходов было организовано сотню или даже больше раз. И, видимо, не зря.

— Бах-бах! — мы продолжали стрелять.

Теперь, когда противник был уже на расстоянии двухсот метров, прицеливаться было куда как проще. И целились уже не только мы с Кашиным, но и другие мои штуцерники.

Я точно видел, что сразил не менее четырёх турецких командиров. Именно по ним мы чаще всего стреляли, либо же по флагоносцам. Когда роняется флаг подразделения, моральный дух тоже падает.

Застучали барабаны. Казалось, что уже невозможно, но ещё больше усилился огонь артиллерии. Сразу два русских полка отправились на помощь своим соплеменникам.

Там, вдали, все еще громыхали пушки, и уже отправились на усиление резервы. Но было очевидно, что турки не добились успехов. И всё-таки главный удар неприятеля был на этом направлении, у крепости.

Свежие силы русской армии не склонили перевес в нашу сторону. Но установилось равновесие. Турки не могли пройти дальше траншей и ретраншементов, брустверов. Но и мы пока не могли отбросить их.

— Всё! Больше нет! — сообщил мне мой перезаряжающий.

Все пули нового образца были мной использованы.

— По старинке круглыми пулями заряжай! — скомандовал я.

Теперь придётся стрелять намного реже. Но стоять без дела точно не буду.

— Готовься! Первый батальон Самарского полка на выход! — раздавались приказы внутри крепости.

А за ее пределами появлялись все новые и новые русские полки. Турки же не спешили посылать подкрепления. Они проигрывали уже в этом. Теперь перевес на нашей стороне.

— Ба-ба-ба-бах! — послышались множественные разрывы гранат.

Мои гранатаметчики работали.

И тут… Враг дрогнул. Перевес случился. Мы оказались даже не сильнее, не опытнее. Мы вовремя принимали решения. Мы были больше готовы к сражению.

А скоро еще и так усложним жизнь врагу, что бежать они будут к Дунаю, оставляя Крым, своих союзников ни с чем. Врочем, а Крым-то наш!

Глава 3

Случайностей не существует — все на этом свете либо испытания, либо наказания, либо награда, либо предвестия.

Ф. Вольтер

Петербург

3 июля 1735 года

Двое молодых людей вновь занялись этим… Словно по заранее согласованному на самом верху графику. Один раз соитие должно было произойти до обеда, один раз после. И если молодожены хотели спрятаться, заняться собственными делами, то их неизменно отыскивали и сопровождали к брачному ложе.

Анна Иоанновна, словно завтра собираясь умирать, требовала неукоснительных исполнений супружеских обязанностей от Анны Леопольдовны и Антона. И никакие слезы племянницы русскую императрицу не могли разжалобить.

Государыне нужен был наследник русского престола. Она хотела прекратить эту чехарду с императорами и императрицами. Мужчина должен быть на русском троне. Так считала женщина-самодержца.

Он и она сидели на разных краях большой кровати. Он тяжело дышал и смотрел на неё, а она смотрела в пустоту, лишь судорожно одёргивая ночную рубашку. Будто бы стараясь сделать ее длиннее. Ей было ужасно стыдно и до крайности неловко.

И была лишь одна эмоция, которая объединяла этих двух людей — боль. Нет, не физическая, хотя и без этого не обошлось — процесс зачатия ребёнка без желания и даже с отвращением вряд ли вызывает приятные физиологические ощущения. Больше всего их обоих мучила боль душевная.

Ему, Антону Ульриху Брауншвейскому, было больно осознавать, что он отвергаем. Что именно он — причина страданий любимой женщины. Новоиспечённый муж считал, что всем сердцем полюбил Анну Леопольдовну. Ради этой любви он даже был готов отказаться на какое-то время делить ложе с женой. Только бы ей, Анне, было спокойнее.

Но все вокруг давили на молодоженов. Только и разговоров, что о долге Антона и Анны перед Россией. Их принуждали быть вместе. Нет, точно не ходить, не разговаривать, не находить общие интересы. Спать… Как животные, почти как жеребец на конезаводе Бирона покрывает кобылу.

Да, невозможно заставить двух людей исполнять супружеский долг. Это же вопрос интимный, эмоциональный. Решение которого принимают только он и она. Но, когда за дверью слушают, когда могут сделать внушение, пригрозить, не выпускать из комнаты… Если вообще ничего не происходит, то срочно присылается медикус, порой, и не один.

И ладно, что осматривают его, Антона, делая акцент на интимных местах. Но они осматривают и Анну Леопольдовну. Что и причиняет бо́льшую боль Анне Леопольдовне, постоянные ли осмотры разных мужчин-докторов или близость с нелюбимым мужем, она не могла себе ответить. Она лишь хотела, чтобы всё это закончилось как можно скорее.

Да был бы хотя муж другой, а не этот худощавый, прыщавый, лопоухий, нескладный. Анна сама не понимала, почему питает к Антону столь глубокое отвращение. Ведь он не был груб, даже в какой-то мере жалел её, пусть и не решался что-то предпринять.

Просто молодая женщина видела в своём муже квинтэссенцию всех своих негативных эмоций. Кроме того, пусть сама того не осознавая, Анна обвиняла именно Антона во всём унижении, которому её подвергали. Ведь если бы не было Антона Брауншвейгского, не было бы ни унижения, ни боли.

Анна не могла и в сторону служанки взглянуть — казалось, что та насмехается над ней. Не говоря уже о том, чтобы гордо выйти из комнаты, которую молодым выделили для зачатия наследника Российского престола.

— Сударыня, я… — сделал попытку заговорить Антон.

— Молчи! — зло прошипела Анна Леопольдовна, поднимая руку в сторону мужа, но даже не оборачиваясь к нему. — Не смей со мной разговаривать!

— Но я же ни в чём не виноват! — почти со слезами выкрикнул Антон Ульрих. — Думаешь мне хорошо? Нет!

Анна вскочила с кровати, оказалась у канделябра из восьми свеч, резко развернулась к Антону. Она поняла, что в свете свечей её лёгкая ночная рубашка просвечивается, демонстрируя все очертания молодого женского тела. Анна сорвала с кровати одеяло и укуталась.

Да, у них была вынужденная близость. Но полностью Анна не раздевалась.

— Вы не понимаете, насколько мне противны! — процедила сквозь зубы она. — Вы… Вы…

Её рука потянулась к канделябру — и почти обезумевшая женщина чуть не схватила его, чтобы ударить мужа. Но остановилась… У нее скоро будет другой способ прекратить все это, избавить себя от ненавистного мужа.

Антон постарался держаться мужественно. Он тоже поднялся и посмотрел на супругу. Зря… Вид его худощавого обнажённого тела, подросткового и нескладного, ещё сильнее помутил разум Анны. Она смотрела на мужа с ненавистью. Но не отрывала взгляда, чтобы еще больше напитать себя негативом, чтобы решиться…

И вдруг Анна стала милой. Изменилась, даже одеяло откинула на кровать, чтобы муж мог слюной подавиться, рассматривая контуры тела любимой женщины.

— Ладно, как говорят в России: чему быть, того не миновать. Раз нам суждено зачать наследника престола, так тому и быть, — сказала Анна.

Впервые за несколько дней Антон улыбнулся. Он вдруг, в одно мгновенье стал абсолютно счастливым человеком. Ему показалось, что ещё можно наладить отношения. Он не учёл резкой перемены в настроении жены. Не понял, что в этом есть опасность.

— Вы можете выйти и сообщить, что на сегодня ваша служба в кровати окончена, — с ядом произнесла Анна.

И это несмотря на то, что она уже приняла решение. Решение, за которое знала — не простит себя до конца дней. Но убедила себя, что, если не сделает того, что намеревается, наложит на себя руки. Ибо иных вариантов больше Анна не видела.

Между тем, натянув лишь портки, Антон Ульрих в приподнятом настроении распахнул двери в комнату, увидел дежурного медикуса, гвардейцев.

— Господа, можете быть спокойны. Свой долг перед престолом мы на сегодня исполнили, — сказал Антон.

Он, поочередно закрыв две половинки двери, с надеждой посмотрел на жену. Ещё вчера или позавчера она могла с криком выгнать его. А теперь — не гонит. Более того, Анна попыталась изобразить улыбку. И Антон потянулся к ней, как утопающий к тростиночке, не понимая, что та лишь даст надежду и вместе утянет на дно.

Скажи ему, чтобы сейчас сделал хоть какую глупость, да хоть бы и выпрыгнул со второго этажа, Антон тотчас распахнул бы окно и сиганул.

Всю жизнь Антон Ульрих слышал, что он «не такой», что он не приспособлен к военному делу. Хотя трудно было представить подростка знатных кровей, кто бы столь усердно занимался теорией военного дела. Мальчика упрекали в телосложении, закармливали, заставляли больше спать. Но, все тщетно. Не получалось полнеть. И даже мушкет удержать Антону было трудно, когда его сверстники уже стреляли.

Маленькие германские княжества были воинственны, сыновей там растили для войны, иное искусство мало ценилось. Художеством могли заниматься только те принцы, что преуспевали и в воинских науках.

А последние пять лет своей жизни Антон, по характеру ответственный и исполнительный, слышал лишь одно, что он обязан стать русским принцем. И давление на мальчика только усилилось.

На не самого крепкого человека навалилась непосильная ответственность. С одной стороны — семья, которая учила его, как поступать, кого из родственников в первую очередь продвигать в России по службе. С другой — императрица и десятки ее приближённых. Они взывали к Антону, внушая важность «долга перед Отечеством». Хотя под Отечеством имелся в виду, конечно, не Брауншвейг.

В России Антон сразу же оказался в центре политических интриг. То люди Остермана подходили и напоминали о «благодарности», то сам герцог Бирон внушал, кому обязан Антон.

Да всё бы ничего… Другие ведь справлялись, можно было найти себе опору в ком-нибудь из русских вельмож. Но императрица Анна Иоанновна зациклилась на наследнике. Она чувствовала недомогания, знала о заговорах, спешила. Волынский ежедневно находил новые «факты». И даже имя Бирона порой всплывало. Но именно для своего фаворита она и спешила. Его поставить регентом при наследнике хотела.

— Ну, куда же вы? Муж мой? Останьтесь! Или… приходите в спальню через час. Надо же хоть поговорить, а не только это… — сказала Анна.

— Сударыня, могу ли я поинтересоваться, с чего вы сменили гнев на милость? — осторожно спросил Антон.

Он-то по уже выработанной привычке собирался уходить. Да, радостный, счастливый, но все равно уходить.

— В России говорят: стерпится — слюбится. Я хочу ускорить это «слюбится», — артистично солгала она.

— Я буду в вашей опочивальне через час, — не веря своему счастью отвечал Антон.

После осмотра медиками Анна вызвала подругу — Юлиану Норову. В предвкушении осуществления плана княжна даже не сопротивлялась унизительной процедуре.

— Юлиана… Ты же моя единственная отрада. Можешь представить, через что я прохожу? Как же я тебе завидую. У тебя нет этих унижений, и ты делишь ложе с лучшим из мужчин, — рыдая, жаловалась Анна. — Я уже должна быть в тягости, но еще месяц, или больше это терпеть. Я не могу и не хочу.

Она уже была уверена, что беременна. Слишком много «соитий» было с мужем, слишком регулярных, под надзором врачей. Те уверяли императрицу: «Анна Леопольдовна уже должна носить ребёнка». Анна Леопольдовна подслушала один из таких разговоров.

— Ты принесла? — прошептала Анна на ухо подруге.

— Анна, умоляю, может, не стоит? — взмолилась Юлиана.

— Не стоит? А разве ты не видишь выгоды? — зашипела Анна. — Во всем сплошная выгода. И тебе не жалко меня? А о своем будущем ты подумала?

Они не раз говорили о судьбе Анны. И не раз речь заходила и о Норове. Анна Леопольдовна в своих фантазиях нарисовала такой идеал Александра Лукича, что и сама уже не понимала, любит ли его как человека или влюблена в созданный ею же образ.

Но при принятии страшного решения, Анна придумала множество поводов, чтобы убедить себя в правоте.

— Ты же понимаешь, что при мне ты станешь самой уважаемой и богатой? Я приближу вас с мужем к трону еще более, чем тётушка приближает Бирона, — шептала Анна своей подруге.

— Но Антон… Он будто заблудшее дитя. Это великий грех, если мы убьём его, — ответила Юлиана. — Можно же увезти Антона в Сибирь. Я найду, кто нам поможет.

— Нет… Решено, — все же немного задумавшись, но после решительно, сказала Анна Леопольдовна. Давай яд!

Да, они задумали убить Антона. Вернее — Анна задумала, а Юлиана колебалась. Но и ей хотелось власти и почёта. Юлиана старалась убедить себя, что иначе останется ни с чем. Ведь её и Норова поженили лишь ради того, чтобы у Анны была возможность завести любовную связь с гвардейцем. Так что Юлиана без дружбы с Анной и вовсе может стать ненужной никому.

Анна же видела пример тётки. У Анны Иоанновны муж умер через несколько недель после свадьбы, а она стала герцогиней Курляндской, затем императрицей. Почему бы племяннице не повторить путь тетки?

— Вот, — сказала Юлиана и вложила в руку подруги флакончик. — Двадцать капель убьет любого, но не сразу. Это то, что ты и хотела.

— Хорошо. Все, уходи! — спрятав флакон под матрас, Анна Леопольдовна прогоняла подругу.

Через час Анна встречала мужа в несвойственной ей манере. Она была в красивом платье с глубоким декольте, с озорной мушкой у рта, приветлива и жизнерадостна. Даже Кельнской водой облилась [духи].

— Муж мой, не выпьем ли шампанского? Я заранее велела открыть бутылку. Вот… Сама налила. Оно так пениться, немного разлила на стол, — кокетливо сказала Анна Леопольдовна.

Молодая женщина подала бокал. Ее руки тряслись, но Анна улыбалась. Антон же растерялся, действовал механически. Его рука потянулась к бокалу, он осушил его до дна, не почувствовав никаких посторонних вкусов. Да и всего во второй раз в свой жизни Антон Ульрих пил шампанское.

— Отчего же вы сами не пьёте? — дрожащим голосом спросил он.

Он терялся, не знал, как поступать в таких ситуациях, будучи наедине с любимой женщиной.

— Доктора говорят, что вино не всегда полезно женщинам в тягости. А я ведь, возможно, уже в тягости. Вы, мой милый друг, изрядно старались над этим, — Анна скривилась, не получилось до конца отыграть роль.

Но Антон был так очарован, что ничего не заметил.

Анна Леопольдовна наблюдала за ним, пытаясь уловить хоть какие-то изменения. Но яд должен был действовать медленно, в течение дня или двух. Достаточно было один раз выпить и все… И не вывести ничего.

— Выпей ещё, мой друг, — с улыбкой сказала она, вновь наливая шампанское.

Антону даже показалось, что они могут провести ночь вместе. Вот так, даже не по принуждению, по желанию. А после… У них все будет хорошо, точно. Полюбят еще друг друга.

И тут дверь распахнулась. В комнату ворвалась императрица. Створки дверей резко распахнулись, отпружинили о стены и вернулись, ударяя мощную женщину. Анна Иоанновна даже не обратила внимания на это. Скорее больно было дверям, они накренились, дали трещину.

— Неужто так и есть! Доложили, что голубь и голубка вечер проводят, да без слез и стенаний, сами… Я и не поверила! Вот решила взглянуть, так ли то, — громогласно произнесла Анна Ивановна, едва ворвалась в покои своей племянницы.

Анна Леопольдовна побледнела. Ей показалось — разоблачение близко.

— Шампанское? — императрица, не колеблясь, взяла бокал из рук Антона.

Прищурилась и… Не успела Анна Леопольдовна выкрикнуть, вскочить с кресла, как государыня уже одним махом выпила бокал.

— Ваше величество, не пейте! — в комнату ворвался Ушаков.

Но было поздно. Бокал был пуст.

— Что происходит, Андрей Иванович? — строго спрашивала императрица. — Отчего вы такой… Мертвеца будто бы увидал.

Ушаков стоял ни жив ни мёртв. Не мог ответить своей государыне. Впервые за долгое время он растерялся. Он не успел буквально чуть-чуть. И такая интрига сорвалась. Ведь все… все контролировалось, сам Ушаков был в соседней комнате.

Осталось только чуть подождать, а потом шантажировать Анну Леопольдовну, сделать ее полностью покорной. А что такое — покорная мать малолетнего государя? Это прямой путь к регентству. Ну или вовсе убрать ее и поставить Елизавету. Ушаков еще не решил. Но теперь он… Растерялся. Отравленное шампанское выпила императрица.

— Почему вы не отвечаете государыне? — спросил герцог Бирон.

Но Ушаков даже не понял, что говорит фаворит. Тут бы с русскими словами разобраться, не то что напрягать мозг и вспоминать немецкий.

Анна Леопольдовна сидела и продолжала трястись. Её выпученные глаза наливались влагой. Она хотела разрыдаться, но боялась пошевелиться.

«Что же будет? Что же теперь будет?» — задавала сама себе вопрос Анна Леопольдовна.

То же самое спрашивал и внутренний голос Андрея Ивановича Ушакова.

— Андрей Иванович, нешто ты побледнел? Утомился? Ты ступай, выспись. Завтра поутру жду от тебя с докладом по Волынскому. Интересно, что ещё напел наш соловей, — сказала Императрица, лукаво посмотрев в сторону своего фаворита.

Эрнст Иоганн Бирон от напора царственного взгляда поёжился и втянул голову в плечи. Недавно Волынский рассказывал, что почти все свои дела согласовывал с герцогом. От чего можно было бы заподозрить и Бирона.

— Могу ли я просить вас покинуть опочивальню моей жены? Простите, но нам есть с чем поговорить с Анной Леопольдовной, — словно под воздействием выпитого хмельного напитка, осмелев, громко сказал Антон Ульрих.

Но его слова проигнорировали все.

— Так чего, Андрей Иванович, мне не надо было пить шампанского? Думал, что не хватит молодым? Так если они нос воротить друг от друга не будут, я целый корабль шампанского из самого Парижа закажу. Пусть пьют, хоть упьются! — сказала императрица и громко рассмеялась.

А потом уже медленно, лично закрывая распахнутую дверь, стала удаляться. Лишь только лукаво усмехаясь. В отличие от сломанной двери, которая никак не хотела плавно закрываться, императрица поверила, что сломанные судьбы Антона и Анны поддаются ремонту.

И что уже скоро можно будет говорить, что русская принцесса и немецкий принц не сидят в заточении в крепости, и уж тем более не спят друг с другом по графику и принуждению. А все у них по любви. И это, на самом деле, был серьёзный, в том числе и политический, момент.

Антон Иванович Ушаков в это же время, когда государыня уходила, судорожно думал, что же теперь делать? Ведь его агенты, конечно же, слушали, о чём говорила Анна Леопольдовна со своей подругой. Есть и те, кто знает части интриги. Когда государыня умрет, то люди Ушакова смогут сложить два плюс два. И насколько тогда эти люди окажутся верными.

Андрей Иванович контролировал и тех медикусов, которые следили за самочувствием Анны Леопольдовны. Он обрадовался, когда косвенные признаки, что она беременна, появились. По крайней мере, кровь у будущей матери наследника российского престола должна была пойти два дня назад. И до этого сбоев у Анны не было никогда, а за этим следили.

Значит, по мнению Ушакова, Антон Ульрих выполнил свою миссию. Да, оставался определённый риск. И в том, беременна ли Анна Леопольдовна; и в том, родится ли мальчик; и в том, выносит ли она ребёнка и родит ли его здоровым. Андрей Иванович в последнее время сильно поверил в себя и в свою звезду. Видимо, он несколько ошибся.

На подкашивающихся ногах Ушаков покинул комнату. А после, со слезами на глазах, и Анна Леопольдовна попросила уйти своего мужа.

Глава 4

Бывают случаи в жизни, выпутаться из которых может помочь только глупость.

Ф. Ларошфуко

Петербург

3 июля 1735 года

В доме секунд-майора Норова было громко. Нет, не из-за того, что не дом это, а словно штаб. Но так было до отбытия Александра Лукича на войну. Сейчас, конечно, поспокойнее. Но дом все равно не был уютным. Впрочем, крайне редко в в последнее время Юлиана бывала дома. Все во дворце работала.

Не придумали еще такую должность, как была у Юлиана. Ей в плечо плакалась Анна Леопольдовна, а Норовой нужно было успокаивать великую княжну, объяснять, что так нужно, что пока не забеременеет, придется терпеть. Но быть во дворце сейчас Юлиана посчитала опасным. Да и не могла она наблюдать за тем, как умирает человек, Антон Ульрих, а Норова к этому причастна.

Но когда она пришла домой и узнала…

— Да как ты смеешь? Кто ты есть, чтобы так быть⁈ — кричала Юлиана Норова, теряясь в русских словах.

Рядом с ней стоял мужчина, который покорно и казалось невозмутимо принимал и оскорбления и даже рукоприкладство своей хозяйки. Жены Командира.

Начальник службы безопасности ресторанов, Степан… пока просто Степан… молчал и даже не ответил, когда Юлиана начала хлестать его по щекам. Хотя своей жёнке он бы уже давно зубы посчитал. Но уж точно не жене Командира.

Есть за что пострадать. Когда придёт время отчитываться перед Александром Лукичом, доклад от Степана должен быть таким, чтобы обещанное Норовым будущее непременно сбылось. Гвардеец уже не ассоциировал себя с армией. Понял, какие перспективы замаячили. Вот и отрабатывал.

Ведь уже сейчас за свою работу Степан получает сто рублей, а Норов обещал премию в пятьсот. Но это только на тот случай, если Степану удастся оказаться другом Юлиане и защищать ее от разных невзгод. Учитывая, что как минимум один раз телохранитель оступился, теперь он плотно взял под своё крыло Юлиану.

Конечно, Степан не мог смотреть на жену командира, как на женщину. Хотя она ему нравилась. И немало уже девок помял Степан, чтобы только не думать о Юлиане.

— Вам лучше успокоиться и подумать. Я могу все сделать, как вы и хотели. Но только с согласия Александра Лукича, — все же ответил Степан.

— Ты дал мне Кельнскую воду вместо яда… Ты лишил меня подруги… Ты лишил своего хозяина будущего, — продолжала Юлиана отчитывать верного и находчивого слугу своего мужа.

— Я еще раз говорю вам, что готов сделать все, о чем просите. Но только с разрешения секунд-майора Норова. Письмо ему я уже послал.

— Как? Да как ты сметь. Ты есть… плохой ты есть! — вновь стала кричать Юлина. — Я есть во дворец.

— По утру, госпожа, — сказал Степан.

Конечно, не ему указывать когда во дворец ехать. Но щеки горели у мужика так, что он даже несколько и забылся, кто есть такой. И что указывать жене Командира не может.

Александр Лукич что-то похожее предполагал и проконсультировал Степана раньше. То есть, не позволять Юлиане участвовать в интригах. Понятно, что это сложно. Но когда жена Командира обратилась именно к Степану за помощью в покупке яда, Степан проконсультировался с госпожой Мартой. И это она, Марта Фролова, посоветовала так сделать.

Тем более, что Степан подслушал, что именно задумала Юлиана. И так подставлять Командира ей не позволили. Ну а там… Да пусть Норов хоть бы и выпорет и Степана и Марту.

* * *

Остров Эдзо (Хоккайдо)

4 июля 1735 года

Пустынный берег каменистого острова удалялся все дальше. Ветер благоволил. Пакетбот «Святой Николай», лихо рассекая волны, держал курс на Японию. Хотя и этот остров можно было бы условно считать Японией. Тут, на острове Эдзо, промышлял японский клан Мацубаи.

— И вам его не жаль? — спрашивал Харитон Прокопьевич Лаптев у капитана Шпанберга.

Мартын Петрович Шпанберг с недовольством на лице посмотрел на своего заместителя. У капитана Шпанберга в принципе редко когда на лице появляется хоть что-то, кроме недовольства. Ну а по отношению к своему заместителю, лейтенанту Лаптеву, и подавно. Но все-таки капитан Шпанберг снизошел до Харитона Прокопьевича, ответил:

— Разве же мы руководствуясь жалостью разговаривать должны? Этот человек был когда-то бунтовщиком, и то, что он до сих пор жив, — недоразумение. Недоработка правосудия. По делом ему. И пусть искупает провинности.

— И вы приняли решение его убить таким изощренным образом? — не полез в карман за словом и Лаптев. — Он шел сколько месяцев сюда? Чтобы остаться одному у неизвестного народа? Может они его съедят?

— Могу принять такое решение. Вот и принимаю. Вы же не можете обсуждать приказы капитана. И не начинайте этого делать. Или об этом нужно напоминать особо? — начиная закипать, говорил Мартын Петрович.

Шпанберг демонстративно отвернулся и стал наблюдать, как работают его матросы, но точно не в сторону удаляющегося острова, или на своего старшего помощника.

Две недели пакетбот «Святой Николай» пробыл у северной части острова Эдзо. Это уже не первое посещение странного народа айну. И были причины думать, что вскоре на севере острова может появиться и русская постоянная фактория. Вначале следовало бы более подробно изучить политическую ситуацию в регионе.

Вот, одной из задач человека, которого оставляли на севере острова, и было узнать все, что только можно. Но всего-то одного человека? Без знаний языка?

И без того уже понятно, что на юге острова есть японцы, у них там фактория. Но насколько остров японский — это вопрос.

На острове Мартын Петрович решил оставить монаха Игнатия, в миру Ивана Петровича Козыревского. Наверное, для освобожденного по личной просьбе Александра Норова, монаха, такой поворот в жизни даже предпочтительнее. Ведь Козыревский ждал исполнения смертного приговора. А раньше был одним из исследователей Русского Востока, всей душой болел этим делом.

Теперь, принявший сан, бывший морской офицер, мог совмещать свои призвания. С одной стороны, он изведывает новые земли. Как делал бы, будучи офицером. С другой стороны, приводит к Христу язычников. Как монах.

— Должен сказать вам, господин капитан, что вы излишне жестокий человек, несмотря на суровые условия нашей службы, — тяжело дыша от негодования, высказывался лейтенант Лаптев.

— Так вы имеете все возможности прямо сейчас присоединиться к своему товарищу! — усмехнулся Шпанберг. — Там условия не такие суровые.

Лаптев же, сжав зубы, промолчал. Он дважды давал себе слово, чуть ли не клялся в том, что будет предельно сдержанным с Мартыном Петровичем Шпанбергом. Для общего дела так нужно. Иначе под вопросом будет экспедиция.

Всем было известно, что Шпанберг — человек крайне сложный, мстительный, жестокий. Первоначально предполагалось, что в тех суровых условиях службы на Камчатке именно такие характеры и нужны. Оказалось, что это не совсем так.

А еще Мартын Петрович интриговал, писал кляузы на Витуса Беринга, тот отвечал ему примерно тем же. И это противостояние мешало работать, в немалой степени замедляло подготовку к новым экспедициям.

И в этом человеке рядом с таким несомненным набором плохих качеств, было и другое. Шпанберг был отличным морским офицером. Его напор и характер позволяли выбивать все нужно для экспедиции из руководства Охотска и от главы Камчатской экспедиции Витуса Беринга.

— Думаете, я не знаю, почему вы, лейтенант Лаптев, представлены ко мне? — сказал Шпанберг. — И как это соотносится с вашими разумениями о чести?

Харитон Прокопьевич не ответил на этот выпад. Уже в который раз они со Шпанбергом цепляются языками и спорят. Но одно понятно — Мартын Петрович опасается Лаптева. Иначе, зная характер Шпанберга, он мог бы приказать даже высечь Харитона.

Тяжело дыша, силясь не вызвать на дуэль капитана, Харитон Прокопьевич смотрел, как удаляется остров Эдзо. А там, на этом острове, остаётся монах Игнат, Козыревский Иван Петрович.

Да, этот монах сам вызвался быть миссионером у народа айнов. Более того, даже за короткое пребывание русского корабля у северной части острова Эдзо уже появились несколько десятков христиан православного вероисповедания. Будет, конечно, на кого опираться у монаха Игната.

— Вы же понимаете, господин капитан, почему айны принимают православие? — решил сменить тему Лаптев.

Сложно постоянно ссориться, находясь на корабле. Тем более на таком небольшом пакетботе, каким являлся «Святой Николай». Поэтому вольно или невольно приходится быть по большей части лояльным и даже поступаться собственной честью.

Это ещё в армии могут принять дуэль. На флоте, во время похода, это невозможно. Тем более, когда капитан на корабле — царь и Бог.

— А вы не находите, господин лейтенант, что иного выхода у России нет, как не поднять айнов на бунт? Только нам нужны более серьёзные силы, чтобы помочь этому народу принять подданство российской короны, — Мартын Петрович тоже решил не лезть в бутылку, не усугублять натянутые отношения со своим лейтенантом.

У Шпанберга были мысли о том, что Харитон Лаптев — никто иной, как присланный от адмиралтейства «соглядатай». И такие мысли капитана было чем подпитывать.

Во-первых, и что самое главное, Лаптев привёз такие карты, о которых до его приезда и мечтать не стоило. И на картах тех указаны и Японские острова, и ряд таких территорий, которые, как считалось ранее, ещё даже не разведаны ни русскими мореплавателями, ни англичанами, ни голландцами.

Кто мог эти карты выдать, как не адмиралтейство? Откуда-то эти карты появились. Разве станут давать столь ценный груз какому-то простому лейтенанту? История там не совсем ясная, что произошло в Балтийском море. Весьма вероятно, что и раньше Харитон Прокопьевич занимался тайной ревизией на флоте.

Ведь одного капитана уволили со службы. Причём, обвинили его в сумасшествии. А Лаптев был с тем капитаном в ссоре. Шпанберг всерьез опасался, что и его могут обвинить в сумасшествии.

Во-вторых, оснащённость экспедиции, из которой вернулся Харитон Прокопьевич, была на высоком уровне. Кто ему выдал такие деньги? Шпанберг не мог даже и подумать о том, что как бы не треть всего нужного Лаптев закупал за собственные средства. За те деньги, которые добыл благодаря гвардейцу Норову под Данцигом.

Карты же произвели фурор в Охотске. Витус Беринг уже знал наверняка, что от Камчатки можно добраться до Америки. Причём, ходили слухи, что это уже было сделано ранее Семёном Дежнёвым. Но знать, быть уверенным — это еще не открыть. Нужно было флаг русский поставить на Американском континенте. Вот тогда и состоится открытие.

Настолько точно были прорисованы острова, берега Америки и ряда островов, названных на карте гавайскими, что это явно работа не одного десятилетия и не одного мореплавателя. Да за такие карты англичане или голландцы мать родную продадут. Впрочем, они бы продали своих матерей и за меньшую плату.

— Держим курс на Японию! — констатировал Шпанберг.

— Всё непременно, господин капитан! — согласился Харитон Лаптев.

Хотя он-то больше предпочёл бы отправиться в Америку. Вот только это направление лично для себя и своей команды взял Витус Беринг. И сейчас уже три пакетбота должны были отправиться из Охотска в сторону Аляски.

* * *

Перекоп

4 июля 1735 года

Военный совет при командующем длился уже второй час. Было видно, что фельдмаршал Миних остался недоволен ни этим сражением, ни предыдущем. Три дня враг совершал каждодневные штурмы на разных участках. Часть оборонительных сооружений Первой русской армии уже разрушены. И еще два, может, три штурма, и все… Проблем будет крайне много.

Поэтому, что называется, накручивал хвосты своим офицерам.

— Восемьсот пятнадцать убитых! Мы стоим в обороне — у нас только потери! — невзирая на то, что часть присутствующих офицеров плохо понимала немецкую речь, Миних говорил именно на ней.

Причём фельдмаршал проявлял эмоции. И, как мне кажется, делал это намеренно. Понимал, что от него привыкли видеть только сухое и выдержанное лицо. Нынче же, на контрасте, высший офицерский состав должен был проникнуться ситуацией.

Не сказать, что нам очень сложно оказалось отбиться уже от семи штурмов. Учитывая, конечно, те силы, что неприятель задействовал. Однако, во многом Миних был прав. По крайней мере, я видел, что можно было бы сделать дополнительно, чтобы перемолоть ещё большее количество янычар, которых удалось выгнать с наших передовых позиций только когда получилось нарастить двукратное преимущество.

И теперь нужно было

— Рогатки — это хорошо! Да, их у нас мало. Нужно больше поставить. Вскопать в землю так, чтобы было невозможно быстро выдернуть, — принимая одно из предложений по улучшению линии обороны, говорил Миних.

— Скрепить рогатки нужно таким образом, чтобы, если одну часть выдернуть из земли, их было невозможно оттащить, не выдёргивая другую, — вставил и я свои три копейки.

Удивительно, но это совещание резко отличалось от тех, которые раньше проводил фельдмаршал. Какой-то разгул демократии. С другой же стороны, уже поступали очень даже дельные предложения. Два Военных Совета прошло с момента первого серьезного штурма. И только на этом звучат предложения.

— Господин командующий, смею предложить выкопать ещё один небольшой ров, залить туда земляное масло и смолу, — ещё минут через пятнадцать споров и дебатов и я сделал новое предложение.

Я поймал на себе завистливые и злобные взгляды. Конечно, уже моё третье предложение рассматривается как возможное. Всё, что я предлагаю, разбирается практически сразу. Не о том разговор, принимали ли вовсе, а как реализовать, минуя стадии «а что нам это даст» и «где найти ресурсы».

— Это позволит нам отсечь часть пехоты неприятеля, когда они будут в следующий раз штурмовать… Тут же рогатки… Да, принимается. Вам сие и реализовывать, господин Норов, — сказал фельдмаршал, видимо посчитав необходимым разъяснить остальным.

И было удивительным наблюдать, как взгляды присутствующих офицеров сменились с завистливых на те, которые говорили: «сам напрашивался на работу». Ведь одно дело — предложить, получить похвалу от командующего. А другое дело — заниматься реализацией собственного предложения.

— Нужны заложенные фугасы! Пороха у нас много… — несмотря на то, что моя инициатива способна доставить мне немало хлопот, продолжал я сыпать рацпредложениями.

— Каждый раз бочку с порохом не поставишь. В ином случае отсыреет, — в этот раз от моего предложения отказались.

Но от него не отказался я. Нужно максимально использовать те ресурсы, которыми мы обладаем. Если пороха у нас, действительно, очень много, то его нужно использовать. Но насчёт того, что любая деревянная бочка с порохом под дождём так или иначе намокнет, — это факт.

Я, конечно же, вначале придумаю, а потом предложу вариант. Скорее всего, можно заранее оборудовать места для закладки фугасов, даже дощечками обложить. А потом, когда противник пойдёт в атаку, специально назначенные солдаты должны быстренько доставить туда бочонки.

— Князь Трубецкой, вы провели ревизию? Сколько у нас штуцеров? — явно нехотя обратился к главному интенданту Христофор Антонович Миних.

Он намеренно Трубецкого называл лишь только по титулу. Командующий тем самым показывал, что кроме титула, доставшегося Трубецкому по факту рождения, этот человек не заслуживает никакого иного обращения.

— Менее пяти сотен, — отвечал Трубецкой.

Миних зыркнул на главного интенданта. Все знали — командующий не любит приблизительных цифр. Всегда требует с точностью до единицы называть числа. Оно и правильно. Вряд ли найдётся такой интендант, что не будет округлять в свою пользу. Пусть даже штуцеры.

Правда, я даже представить себе не могу, как можно их продать. Но я и не интендант. А у них наверняка найдутся способы заработать хоть и на нарезном оружии. Вот… Может мне к Трубецкому обратиться после, да выкупить нарезные ружья? Да, это не законно. И мне претит подобным заниматься. Но для большого же дела.

— Господин секунд-майор Норов, приказываю вам взять на себя формирования отдельного полка стрелков из штуцеров. Сие будет временное подразделение, и на вас лежит ответственность подобрать лучших стрелков, которые смогли бы со стен оборонительной линии поражать противника на триста-четыреста шагов, — прозвучал приказ командующего.

И тут были противоречивые взгляды от остальных офицеров. С одной стороны, мне завидовали, так как сейчас я командовал мало того, что всеми гвардейцами и отрядом башкир, так теперь ещё давали и пятьсот стрелков.

Ох, чувствую я, что перессорюсь со всеми офицерами. Ведь этих пятьсот стрелков мне нужно будет отбирать среди имеющихся пехотных полков. И плохие солдаты мне не нужны.

Ну, а какой офицер захочет отдавать своего бойца, если тот тянет лямку как бы и не за целый плутонг? И солдаты, конечно, не будут гореть желанием, пусть даже и временно, но переходить в подчинение к другим офицерам. Но, если этот момент ещё поправим, кто этих солдат вообще будет спрашивать? То есть ещё один нюанс.

Это у меня в отряде налажено котловое питание. Я разбил «солдатские общества» — объединение групп солдат, которые занимались общим бытом. Здесь же мне придётся выдёргивать солдат из этих самых обществ.

Но, как говорится: «танки грязи не боятся».

— Так точно! Все ваши приказания будут выполнены! — мне оставалось только взять под козырёк.

Да и не сказать, что новое назначение от командующего мне не нравилось. Пять сотен, а если с учётом ещё моих стрелковых, так и значительно больше, штуцерников на стенах. Это больше семи сотен выстрелов в полторы минуты. Причём, таких выстрелов, когда поражение врага возможно бить только артиллерией. Если выбивать офицеров, то весьма существенная помощь будет оказываться пехоте.

Да здравствует первый полноценный егерский полк Российской империи!

Вернувшись в расположение, я сразу стал нарезать задачи для своих офицеров. Ну не мне же ходить по пехотным частям и отбирать будущих егерей!

Кроме того, дал задание от имени командующего проверить наличие в Перекопе всех смол и земляного масла. Одновременно отправил людей к маркитантам. Уверен, что если предложить достойную оплату, то земляное масло, скорее всего, я получу не со складов крепости, а от торгашей.

Единственное, кого я не дёргал, была группа Фролова, а также Кашина. Им предстояла своя миссия. И всё уже было готово к тому, чтобы начать уничтожать противника в том числе и подлыми тайными методами.

Кашин доложил, что нашлась в деревне неподалёку от Перекопа семья, где все были заражены оспой. Их дом хотели сжечь, чтобы зараза дальше не расползалась.

Вот только Ганс Шульц уже срезал немалое число оспенных нарывов у умерших и заражённых. И теперь эта субстанция наносилась на монеты и ткань. Буквально сегодня ночью телега со всем этим заражённым добром будет предоставлена врагу.

Кроме как внаглую подсунуть телегу, иных способов не было. Будем заниматься. Фролов так же за пять дней подготовил и согласовал со мной операцию. Будем бить супостата. По всем статьям, бить. Ну и по морде, конечно.

Глава 5

Порядочного человека можно легко узнать по тому, как неуклюже он делает подлости.

Михаил Михайлович Жванецкий

Петербург

4 июля 1735 года.

Целую ночь Анна Леопольдовна провела в рыданиях. Она настолько сильно была огорчена, что начало тянуть внизу живота. Мало того, её под утро тало изрядно тошнить. Что было странно, ведь она, по сути-то, ничего и не ела. Странно, если только не случилось неотвратимое, когда здоровые мужчина и женщина, да еще и под надзором медиков, «делают» ребенка. Впрочем, бывает, что и не бывает, не случается забеременеть.

Молодая жена тут же вызвала медикуса. Счастливый, не скрывавший своей улыбки, доктор отменил на сегодня любые соития Анны Леопольдовны и Антона Ульриха. Ещё раньше придворные медики договорились: если появятся первые устойчивые признаки беременности — необходимо тут же прекратить любые «случки», то есть соития.

От такой новости Анна Леопольдовна тут же забыла обо всех своих недомоганиях. Улетучились переживания по поводу того, что было сделано, что двое людей сейчас могут быть присмерти. И что в этом виновата она.

У Анны словно появились крылья за спиной, и она могла взлететь. Но ушли доктора, и будущая мать наследника престола вновь стала увлажнять и без того мокрую от слёз подушку. Вот теперь, когда страх, ненависть ко всему происходящему хотя бы ненадолго улетучились, она и осознала окончательно, что сделала… Ведь вот-вот должно было стать худо и государыне, и её мужу.

— Что же я наделала? Что же я наделала? Как же дальше жить с этим? — причитала, уткнувшись в подушку, молодая женщина.

В дверь постучали. Хотя в этом не было особого смысла, так как сейчас Анна Леопольдовна находилась в той самой спальне, куда вчера ворвалась императрица. До сих пор, чтобы не беспокоить великую княжну, дверь чинить не стали. Предполагалось, что её быстро заменят, как только Анна отправится на очередное соитие с мужем.

— Как ваше самочувствие? — спросил дежурный медик у Анны Леопольдовны.

— Сносно, благодарю вас, — стараясь быть приветливой, ответила великая княжна.

— Тогда я не против, — сказал медик, обращаясь к кому-то.

На пороге появился Андрей Иванович Ушаков. Он стоял и излучал целый сонм негативных эмоций. Не дожидаясь приглашения от Анны, он быстро и решительным шагом направился к молодой женщине.

В другой момент Ушакова должны были смутить обстоятельства, ведь молодая женщина оставалась в одной ночной рубахе. И, если бы императрица узнала о визите Ушакова к своей племяннице, когда та чуть ли не в неглиже, то явно рассердилась бы. Да и во дворе начались бы разные пересуды. Но Андрея Ивановича нагота Анны не волновала. Но не сейчас…

— Что вы натворили? Есть ли противоядие? — тихо, но со злобой, проявлял Ушаков возмущение.

Эти слова должны были прозвучать ещё вчера вечером. Однако тогда и сам Андрей Иванович пребывал в шоке от случившегося. Еще и государыня строго наказала своему вельможе в обязательном порядке отдохнуть. Даже отрядила гвардейцев для сопровождения. Ушаков же не решился сказать ни государыне тогда, ни после, когда пришел в себя.

Ближе к рассвету Ушаков намерился было войти в покои к Анне Леопольдовне, но даже ему, главе Тайкой канцелярии розыскных дел, строго-настрого было запрещено это делать. Будущая мать будущего наследника Российского престола находилась в недомогании. А это дело государственной важности.

— Вы о чём? Что я натворила? — дрожащими губами спросила Анна.

Ушаков подошёл к лежащей чуть ли не обнажённой великой княжне и зло прошептал ей на ухо:

— Я о том, что вы своей милостью, скорее глупостью, отравили не только своего мужа, но и государыню! Что прикажете делать?

Анна подобралась. Девичье смущение от того, что она в неподобающем виде рядом с мужчиной, помогло ей не растеряться окончательно. Молодая женщина зарылась в одеяло, вспомнила о том, что где-то под подушкой должен быть нож, и даже чуть было не схватила его.

— Так вы всё знали! — прошипела она. — И ничего не сделали?

Все её страхи и переживания трансформировались в одну, но очень сильную эмоцию — ненависть. Она хотела ненавидеть себя за те гнусные поступки, что совершила. Но нашёлся другой объект, на которого можно вылить злость.

Ушаков, наблюдая неожиданную для себя эмоцию со стороны Анны, привстал и даже чуть склонил голову. Он не ожидал, что Анна Леопольдовна так умеет.

— Это вы подсунули яд? Не отвечаете — я знаю, что вы… — сказала Анна.

— Не я! — Андрей Иванович начал приходить в себя. — Но вы вместе со своей подружкой Норовой это сделали.

Ушаков попробовал изобразить свой знаменитый тигриный взгляд, чтобы продавить Анну. Но на него смотрел другой зверь, на данный момент куда крупнее и злее любого тигра.

— В моём чреве уже есть наследник российского престола! Не смейте со мной говорить свысока! — продолжала сквозь зубы, не своим голосом говорить Анна.

— Противоядие! Вы же озаботились им? — несколько смягчив тон, спросил Ушаков.

— Нет, — с явным сожалением ответила Анна.

— Черт! Ну как же! — зло сказал Ушаков и ударил по конструкции с балдахином над кроватью.

Этот интриган прекрасно понял, что теперь сидит в одной лодке с Анной. Поддавшись эмоциям, он совершил ошибку, что пришёл в опочивальню великой княжны. Он с потрохами выдал себя.

И что теперь делать? Если обвинять Анну в отравлении своей тётушки и мужа, то одному Ушакову следствие вести никто не позволит. И теперь, даже если поднимать гвардию и платить гвардейцам хоть сто тысяч, это делу не поможет.

Начнётся следствие. Анна сразу же расскажет про Ушакова. Если бы она не была беременна… можно было бы в первый же день до смерти запытать эту девку. Но явно будет создана комиссия, и пытать Анну никто не станет. Её, если и казнят, то только после того, как она родит.

Да и казнят ли? Ведь заговоры караются жестко только в том случае, если они не удались. А если правителя по какой-то причине не станет, то кто станет выносить приговор о казни в отношении людей царских кровей. Да и по закону уже принималась присяга нерожденному младенцу, который может быть в животе Анны Леопольдовны. Так что все неоднозначно. И таких прецендентов Ушаков еще не знал.

Может скрыть сам факт вероятной беременности Анны Леопольдовны? Так медикусы уже должны были отправиться на доклад к императрице, а потом на весь дворец раструбят о событии, если уже не сделали этого. Практически каждый придворный готов заплатить немалую сумму, чтобы узнать такую тайну одним из первых.

— И всё равно… Я вас запытаю до смерти. Заставлю написать бумагу, где вы признаётесь в преступлениях, а потом выпить тот же яд, что и государыня выпила. Убью наследника внутри вас? Ставки столь велики, что пойду и на это, — сказал Ушаков, а потом попробовал сменить гнев на милость. — Но мы можем с вами договориться…

Жестокий, беспощадный зверь в глазах Анны неожиданно быстро уступил место надежде. Договориться? Анна Леопольдовна не понимала о чем. Не видела выходов из положения. Но верила, а вдруг, этот выход существует.

На пороге показался один из служащих тайной канцелярии. Ушаков приторно сладко заулыбался, показывая, будто бы разговор с княжной проходит в дружеской и приятной атмосфере.

— Что тебе? — спросил Ушаков. — Выпорю, негодника! Как смеешь ты врываться в покои великой княжны?

— На то воля ваша, — сказал мужчина. — Государыне дурно стало. Животом мается. Как медикусы сообщили, что великая княжна в тягости, так государыня встать попробовала, да её скрутило животом.

— Пошёл прочь! — зло выкрикнул Ушаков.

А потом он вновь посмотрел на Анну. Молодая женщина дрожала. Яд подействовал — так подумали Анна и Ушаков. Она натянула одеяло доверху, оставляя лишь глаза. Видимо, когда великая княжна явила Ушакову лютого зверя, она использовала почти все ресурсы характера и организма. Теперь же казалась забитым испуганным мышонком.

— Что вы предлагаете? — пробормотала Анна.

Ушаков не сразу ответил. Ему понадобилось некоторое время, чтобы тяжело подышав, хоть как-то привести мысли в порядок.

— Вы полностью подчиняетесь мне. Подчиняйте мне также Норова. Каким образом это произойдёт — на то ваши женские хитрости. Я пошлю письмо в Крым Миниху. Он не откажет, и Норов будет здесь…

— Как вы предполагаете его использовать? — спросила молодая женщина.

Почему-то в этот момент Анна вдруг забеспокоилась о своём возлюбленном. Вопрос прозвучал, но и сама женщина поняла, несмотря на дурман в голове, зачем Норов нужен Ушакову. Но прежде, чем она окончательно сформулировала мысль, сам Андрей Иванович озвучил очевидное:

— Бирона нужно убирать. Без гвардии сделать это будет сложно. У Норова есть превеликая значимость в гвардейских частях. Нужно ли далее объяснять? Густав Бирон в гвардии, Миних в гвардии. И без Норова тут не сладить.

— Я не буду вашей игрушкой! Не позволю играть с Александром Лукичом! — неуверенно выдавила из себя Анна.

Ушаков только ухмыльнулся. Да, сейчас умрёт Иоанновна, и тогда её племянница запоёт совершенно иначе. Без поддержки, которую может обеспечить Ушаков, она долго не протянет. Так он думал. Но рассчитывал всё-таки на то, что Анна слаба характером и непременно подчинится какой-либо угрозе.

— Да пустите же меня! — неожиданно для собеседников послышались крики за дверью.

— Юлиана! — с надеждой в голосе сказала Анна.

— А вот и преступница… Если вскроется история с ядом… — ухмыльнулся Ушаков, понимая, что может еще угрожать и Юлиане и через нее еще больше влиять на Анну.

— Если вскроется история с ядом, вы не получите Норова! Вы ничего не получите. Вместе на плаху пойдем, — чуть бодрее сказала Анна.

Присутствие рядом подруги, пусть ненадолго, но придало ей уверенности.

— Они ненавидят друг друга Юлиана и Александр. А я предложу Норову вас… А его вам. И будьте счастливы! — сказал Ушаков.

Он решил не добавлять к сказанному то, что собирается править Россией. Через Елизавету Петровну ли, именем Анны ли, но перспективы открывались такие, что к власти можно подойти разными дорогами.

— Пустите! Да как вы смеете притрагиваться ко мне, нахал! — слышались женские крики уже совсем рядом со слегка приоткрытой дверью. — Мой муж вызовет вас на дуэль.

И отчего-то Юлина даже не подумала, что говорит на немецком, а гвардеец слышит от нее только тарабарщину.

— Ведите себя благоразумно! — сказал Ушаков, направляясь к выходу.

Через десяток секунд госпожа Юлиана Норова ворвалась в покои своей подруги. Женщина открыла рот, но не стала ничего говорить в присутствии Ушакова.

— Сударь, прошу вас… нет, молю вас, дайте нам поговорить минуту наедине! — еле сдерживаясь, чтобы не закричать важнейшую информацию, сказала Юлиана.

— Господин Ушаков, прошу вас! — подала голос и Анна. — Я согласна с вашими условиями.

Ушаков только резко кивнул головой и тут же зашагал к покоям императрицы. Он должен быть в последние минуты государыни рядом с ней.

— В бутылочке не было яда… — прошептала Юлиана и отстранилась от подруги.

Норова, в девичестве Менгден, ожидала бурных негативных эмоций со стороны подруги. Юлиана была готова к тому, что рассорится с Анной настолько, что её отлучат от двора, пошлют в поместье. Что ее отхлестают по щекам, может и выпорят.

Успокаивая себя, Юлиана даже вспомнила письмо, где её батюшка описывал всё то хорошее, что увидел в поместье четы Норовых. Что ж, будет помещицей. И то неплохо: не тюрьма и не плахa. Выпоротой только не хотелось быть. Но что поделать…

— Да как же я рада! — с этими криками Анна, чуть запутавшись в одеяле, выпорхнула из кровати.

Она обняла свою подругу, целовала её так искренне и страстно, как никогда ранее. Даже не так, когда они, две девочки-подростки, учились целоваться и обниматься, играя в замужних женщин.

Юлиана не могла даже руки поднять, чтобы также приобнять свою подругу. Менгден-Норова так испереживалась, столько себе надумала. Ещё ночью стояла возле входа в Летний дворец, но все двери были закрыты, а дежуривший гвардеец даже слушать не хотел. Да и у самой госпожи Норовой хватило ума не кричать под окнами, что в том флакончике не было яда. И только дождавшись, пока откроется дворец, Юлиана вбежала внутрь — один из постов гвардии даже не успел среагировать на пролетавшую мимо фурию.

— Теперь всё будет иначе. Я так виновата перед тобой… — причитала Анна. — Я так виновата перед Антоном. Он же не заслужил смерти. Он не виноват, что всё это с нами происходит. А теперь будет иначе. Я не праздна: теперь я могу не делить ложе со своим мужем. Но стану для него другом… А Ушакова мы ещё проучим… Никому больше не говори ничего!

— Да кому я могу сказать о таком? — удивилась Юлиана.

Анна отстранилась от подруги и с лукавой ухмылкой, но всё ещё со слезами на лице, стала её осматривать.

— А ты хороша! Я бы обменялась с тобой кавалерами. Забирай Антона, а мне отдашь Александра. Для того же ты и выходила за него замуж, — сказала Анна и засмеялась так, что Юлиана ужаснулась.

Столько эмоций, столько тревог было в этом смехе. Это не здоровая радость, это уже на грани сумасшествия.

— Я не отдам его даже тебе! — прошептала Юлиана.

Но Анна продолжала смеяться. Она не слышала того вызова, который только что бросила ей подруга. А и услышала бы, то не обратила бы внимания. Сейчас даже Александр Лукич Норов отошёл на второй план в её голове и сердце. Такой груз спал. А еще она беременна, не нужно, словно собаки какие, спать с мужем.

* * *

Перекоп

5 июля 1735 года

— Бах-бах! — прогремели выстрелы.

Пули ударились рядом с грузом, разбивая деревянные доски повозки. Щепка отлетела в сторону и рассекла бровь подпоручику Кашину. Глаз заслезился, кровь заструилась. Но не этого испугался офицер. Он боялся заразиться.

Иван Кашин спрятался за телегу. Он направил сразу два своих пистолета в сторону турецкого разъезда, на который они нарвались. Хотели нарваться, вот и получилось. Причем далеко не сразу.

— Бах-бах! — разрядил Кашин оба пистолета.

Тут же грянули выстрелы и других бойцов. У каждого было по два пистолета, а ещё пятеро были с мартирками.

— Гранатами бей! — прокричал Кашин.

— Пух! Пух! — послышались вылеты небольших гранат.

А следом раздались и взрывы. Этими гранатами массово поразить противника сложно. Но турки концентрировались для конной атаки, и гранаты ударили прямо в скопление людей и лошадей. Часть коней испугалась, другие получили осколки или ожоги и понесли всадников по разным сторонам. Были и те лошади, которые уже заваливались, издыхая.

— Отход! — кричал Кашин. — Первый плутон — прикрывать!

В это время часть гвардейцев спешно перезаряжала свои пистолеты. Не все успели, но, по крайней мере, по одному стволу зарядили. Если турки устремятся в погоню, будет чем их встретить.

— Бах-бах-бах! — залпом ударил Первый плутонг по вырвавшимся вперёд туркам.

Вдали стреляли пять штуцеров. Они заряжались новыми пулями, отчего и скорострельность, и точность стрельбы превосходили все разумные пределы.

Группа штуцерников располагалась в трехстах метрах, и они смогли бы продолжать стрельбу даже, когда началась бы погоня. Тем более, что имели позиции на взгорках, куда конные турки не доберутся.

Кашин посмотрел вслед своим бойцам, лихо скачущим прочь, но своего коня придержал. Он счёл необходимым не возглавлять бегство, а замыкать запланированный отход.

— Бах! — подпоручик разрядил единственный заряженный пистолет.

Попал. Нет, не во всадника — попасть в него сложно. Он стрелял в лошадь. Турецкий офицер, вырвавшись вперёд, картинно полетел с лошади, которая споткнулась и кубарем отправилась прямо под копыта своим же соратникам.

А вот и последний боец! Всё. Теперь оставалось только ускориться, и шансы на отход были более чем велики.

Турки должны были заподозрить неладное. Например, если обратят внимание на лошадей, на которых скакали русские. Это были лучшие кони, какие только можно было найти в русской армии. Из личной конюшни крымского хана. И догнать всадников на таких скакунах крайне сложно.

— Бах-бах-бах! — практически залпом разрядили свои штуцеры стрелки.

Эти выстрелы окончательно охладили пыл турецких воинов.

Да у них сейчас иные эмоции должны возобладать. Кто-то обязательно заглянет в ту телегу, которую русские сперва защищали, а потом вынуждены были оставить. Так и произошло. И последние полверсты русским диверсантам уже не надо было загонять своих лошадей. Турецкий разъезд отстал.

Операция готовилась более пяти дней. Причём в полной секретности. Даже командующий русской армии не знал о том, что задумали Норов и его бойцы.

Были догадки, что турки и сами придумали нечто похожее. Русские взяли то ли маркитантов, то ли ещё кого-то, но рвущихся в лагерь людей, которые оказались специально заражены чумой. Потом они признались: их семьи взяли в оборот, и бедолагам ничего не оставалось, как идти на смерть. Ведь и так заражены были, из Очаков прибыли. Они были сожжены русскими военными, конечно, после того, как расстреляны.

Но туркам в «подарок» шла не только чума, но ещё и оспа. Оспенные корки были и на серебряных монетах, и в одежде, оставленных в телеге. Бедного заражённого человека держали до последнего в изоляции, чтобы оспины оставались свежими. Донор умер.

Даже если турки не будут массово умирать или среди них окажется много переболевших оспой, определённую панику в войске болезнь обязательно создаст. Но и были надежды, что сработает закладка с чумой.

Скорее всего, турки поймут, что это русские подставили их. Ведь несколько нелогично выглядело, что русский разъезд под самое утро пробовал прорваться через один из флангов турецких войск.

Впрочем, и подобное находило объяснение. Русское командование осталось без связи с Россией: нельзя послать реляции, письма домой, нельзя вызвать подкрепления. Так что был выбран самый оптимальный путь, где можно было бы проскочить мимо турецкого войска. Вот только попытка «пробиться из окружения» была сделана ровно в тот момент, когда должен был проходить турецкий разъезд.

Война — грязное дело. Если нужно пойти даже на подлость, но при этом сохранить жизнь своих бойцов и саму возможность одержать победу… каждый принимает решение за себя.

От автора:

✅ Новинка от Кирова. История о настоящей дружбе и братстве

✅ Мы вернулись из Чечни в 96-м — молодые пацаны, повидавшие всякое. Потом наши пути разошлись. Но я снова оказался в прошлом, и мне выпал шанс заново собрать наше боевое братство. Вместе мы выстоим

https://author.today/work/474133

Глава 6

Я исполнил свой долг и открыл, что Жизнь — Радость.

Пауло Коэльо

Петербург

5 июля 1735 года

Рассказчица эмоционально вела повествование, звучала очередная сказка, в этот раз из марийского фольклора. Но главный слушатель никак не могла сконцентрироваться и пропускала целые куски рассказа. И не только Анну Иоанновну отвлекал медикус, который заканчивал пускать кровь государыне. Нет, это вполне уже будничная процедура.

— Ты что на меня так глядишь? Покойницу увидел? — недовольно говорила императрица. — Андрей Иванович, меня беспокоит твой взгляд. Ты нешта сказать хочешь? Так скажи!

Андрей Иванович Ушаков спешно «спрятал в пол» глаза. Действительно, он рассматривал государыню, старался не отходить от неё ни на шаг, так и не замечая признаков того, что скоро Российская империя останется без императрицы.

— Прошу простить меня, ваше величество, — сказал Ушаков, кланяясь.

— Пошла прочь! После с начала расскажешь! — отмахнулась государыня, прогоняя рассказчицу.

Герцог Бирон подхватился, стал выталкивать не сразу сообразившую, что происходит, бабу. Она ждала рубль, а не дали и полтины. Так что Ушаков, обвиненный в недостаче, был награжден еще и взглядом пожилой бабы, мысленно проклинающей вельможу. Знала бы она, на кого так зыркает!

Увидел бы Ушаков такое пренебрежение в своей персоне! Но, нет. Государыня больше всего интересовала главу Тайной канцелярии розыскных дел. И опять он уставился на Анну Иоанновну.

— Нет, ну снова ты! Поведай лучше, что там Волынский? Али ты позабыл, Андрей Иванович, что я наказывала тебе доложить о следствии? — Анна Иоанновна почему-то раздражалась в присутствии Ушакова.

Он прибежал, нашел императрицу во второй ее спальне. Ушаков был нервозный. Смотрел постоянно, словно выискивал что-то в государыне. И пусть императрицу меньше, чем других женщин заботила собственная внешность, но и она стала посматривать на себя, а вдруг, платье где примялось или прыщ очередной выскочил. Но всё как обычно. И платье разглаженное, и все прыщи на месте… Всё так же плохо, как и всегда.

— Иди, медикус, будет тебе! Прознай, как там Аннушка, скоро приду к ней! — сказала государыня, подгоняя доктора, заканчивающего перевязку надреза.

Императрице утром действительно было нехорошо. И она даже пошатнулась, чуть не упала. Но государыня плохо спала этой ночью — живот болел. А под утро две назойливые мухи мешали уснуть. Потом же, когда слуги этих мух отловили и казнили, государыне уже было не до сна. Почувствовала ломоту во всем теле и крутило ноги, словно на погоду. Вот и кровь пустили, должно стать легче.

Идея фикс, которая довлела над императрицей последние месяцы, похоже, всё-таки реализовалась. Предполагаемая беременность Анны Леопольдовны словно камень скинула с толстой шеи русской государыни. Жаль, что болячки не все ушли. Но хотя бы голова теперь не болела.

— Доклад давай, Андрей Иванович! — громко сказала императрица.

По случайности в это время у дверей императорской опочивальни находился Андрей Иванович Остерман, со своим докладом по внешней политике. Так что статс-министр Остерман было дернулся к двери. Но камердинер, Федор Иванович Меменс, рассмеявшись, остановил одного Андрея Ивановича.

— Там находится иной Андрей Иванович, — сказал Маменс на шведском, своем родном языке, зная, что Остерман и этот язык освоил некогда.

— Каламбур выходит! — улыбнулся глава внешней политики Российской империи.

Между тем Андрею Ивановичу Ушакову пришлось оправдываться.

— Мне нужно подготовиться, ваше величество. Ничего нового Волынский не поведал. Виновен тать, как есть виновен, — поспешил сказать Ушаков.

И вновь непроизвольно Андрей Иванович посмотрел на государыню. Снова тем же изучающим взглядом.

— Пошёл прочь, негодник! Сколь можно пялиться на меня! — выкрикнула государыня.

А четыре гвардейца, дежурившие при ней, уже изучающе смотрели на Ушакова. И если он не уйдёт, то они готовы были провести до выхода главу тайной канцелярии розыскных дел.

Тяжело вдохнув и выдохнув, Ушаков поспешил всё-таки покинуть покои государыни. Он решил, что проще будет наблюдать за Антоном Ульрихом. Ведь он тоже отравлен. И тогда можно понять, чего ожидать и для императрицы. Антон к чёрту не пошлёт!

— По здорову ли, Андрей Иванович? — спросил у дверей своего тезку Остерман.

— По здорову, господин Остерман, — пробурчал Ушаков.

Остерман был уверен, что ответом будет игра слов на имени-отчестве. Но, видимо, настроение у главы Тайной канцелярии было не лучшем. Остерман решил после подумать над этим. Но пока он должен доложиться государыне. Есть что сказать.

— Ты на меня не смотри, Андрей Иванович! — встретила Остермана государыня.

Статс-министр ничего не понял, зачем прозвучала такая воля императрицы, но конечно же заверил:

— Ваше величество, ваша воля — суть есть закон!

— Ну давайте уже, господин Остерман, рассказывайте, с чем пожаловали! — сказала государыня.

— С чего позволите начать, ваше величество? С Персии, Римских кесарцев, али с Польши? — спросил Остерман.

— Начни со шведов! — потребовала императрица. — Разве же ничего там не происходит?

— Несомненно, в Швеции начались разговоры про войну с Россией. Удачное для них время, что большая часть нашей армии нынче в Крыму. Но… — Остерман усмехнулся. — Пока фельдмаршал Миних не проиграл войну, они не решаться.

— А ты не зубы мне показывай, Андрей Иванович, улыбается он… Чье имя в риксдаге они пользуют? — перебила государыня своего министра.

— Пустое. Они и ранее… Но политика иная. Если в Крыму будет победа, то войны со Шведами не случится, — сменив модель поведения на серьезный, говорил Остерман.

Да, в парламенте Швеции прозвучало имя, якобы истинной наследнице русского престола, Елизаветы Петровны. Но это пока можно считать блефом, блажью крайне малой группы депутатов. И Остерман прекрасно понимал, что если война с Османской империей будет затягиваться, то скорее всего шведы рискнут воевать. Но пока русская армия не потерпела ни одного крупного поражения, Швеция будет только прощупывать возможности.

— Отслеживайте, что там шведы говорить будут. А что мой венценосный брат, кесарь?

— Австрия готовит свои силы. Уверен, что они собирались посмотреть и только через год вступить в войну. Но сделают это уже скоро, если Миних отобьется от турецкого войска. О том всяческие намеки поступают из Вены, — Ушаков достал бумагу и показал ее государыне.

Анна Иоанновна отмахнулась, передавая документ Бирону.

— Хитрацы, — прокомментировал герцог, бегло прочитав текст на немецком языке.

— Хитрецы! — поправила своего фаворита государыня.

— Персы? — спросила императрица.

Остерман понял, что досужих разговоров не получится, как и обстоятельного доклада, так что стал говорить односложно. Персы? Да, начнут наступление на Эрзерум в ближайшее время. Но там немалые турецкие силы, так что результат не очевиден.

— Что Польша? — озвучила очередной односложный вопрос государыня, почти уже полностью потеряв интерес даже к внешней политике.

— По Данцингскому договору, выставляет двадцать пять тысяч войск. В основном это саксонцы. Просит серебра на прокорм армии, — отвечал Андрей Иванович Остерман.

— Всем серебра дай, никто не хочет воевать за свои! — посетовала государыня. — Хорошо, будет Августу серебро. Чтобы шведы увидели единения наше с поляками и не удумали воевать. А боле… Ступай, Андрей Иванович, и ты прочь. Расскажешь после герцогу, что и как.

Остерман поклонился, не стал спорить. Бирону рассказать? Ну, хорошо. Пусть министр и ненавидел фаворита, но никогда не покажет этого. Напротив, Остерман будет учтив и вежлив с Бироном. И с такой же учтивостью с удовольствием проводил бы герцога до палача.

В это время Ушаков, бегая по дворцу, словно какой приказчик, был в покоях принца Антона Ульриха. Не мог успокоится Андрей Иванович, пока не увидит, когда же начнет действовать яд.

— Я знаю, что вы угрожали моей жене! — ещё Ушаков не успел пройти в спальню к Антону Ульриху, как уже стал подвергаться нападкам принца.

Андрей Иванович опешил. Ну, никак не вязался тот образ Антона Ульриха, который уже выстроился в голове Ушакова, с тем, как вёл себя принц сейчас.

— Ваше высочество… — пробормотал Ушаков, с радостью для себя замечая в облике принца болезненность.

Радость была не оттого, что все-таки яд есть и что он начинает действовать. Андрей Иванович дал бы противоядие государыне, возможно и принцу, хотя последнему, мог и не дать. Рад был Ушаков, что хоть какая-то определенность появилась. И что он может действовать.

Тяжёлые мешки под глазами Антона Ульриха провисали так, что казалось, вот-вот сорвутся и с грохотом упадут на пол. Лицо было бледным, что краше в гроб ложатся. Глаза красные, выпученные еще больше, чем обычно.

Однако Ушаков ни разу ещё не видел принца поутру. А такое состояние и для Антона Ульриха вполне нормальные. Это потом он наносил где белила на лицо, где умывался молоком, отчего глаза приобретали чуть более бодрый взгляд. Но утром принц еще больше неприятен.

— Вы меня не услышали! — старался как можно более решительно сказать Антон, но голос его дал петуха.

— Как вы себя чувствуете? — не реагируя на слова Антона Ульриха, спросил Ушаков.

— Со мной всё хорошо. И я должен вам сообщить, что не боюсь вас. Отстаньте от моей жены! — подобравшись, сказал Антон Ульрих.

— Вы разобрались бы со своей женой. Словно и не знаете о её сердечных делах, — зло пробурчал Ушаков, покидая покои принца. — Честь имею!

Ещё больше пребывал в рассеянности Андрей Иванович. Вот только что обрадовался, и опять. Особых признаков, что яд действует, не было ни у государыни, ни у Антона Ульриха. Последний, правда, выглядел болезненно, но утверждал, что с ним всё хорошо.

Были яды, которые начинали действовать через некоторое время. Но Ушаков не знал такого зелья, что не проявляется в течении двенадцати часов. Тем более, что заявлялось, когда Юлиана рассказывала о яде, об одном дне — и всё, смерть. Долгодействующими ядами травить можно, но для этого необходимо неоднократно кормить отравой. А тут… Странно. Всё очень странно.

Ушаков поплелся прочь, в сад. Там недавно прошел дождь и можно было подышать свежестью. Может прогулка проветрит голову?

А в это время две подружки ликовали. Анна Леопольдовна только чуть пожурила Юлиану за то, что могло бы их рассорить в край. Но радость и от беременности, и от того, что разрешился вопрос с отравлением, перехлёстывала сейчас любые эмоции.

— Но сколь же умён наш Александр! — восхищалась Анна. — Предугадал и такое! Повелел своим людям присматривать за тобой. Каков кавалер!

«Наш Александр?» — подумала госпожа Норова.

Юлиана уже научилась сдерживаться от таких слов, не кривиться. Хотя она очень сильно сомневалась теперь, что сможет наблюдать, как её муж… Да хоть бы и с матерью наследника престола. Норова хотела под любым предлогом, как только муж вернется, отправиться в поместье, и там… Она… Покажет ему, что лучше и Елизаветы и Анны, всех лучше.

«Ничего, у меня есть почти год, чтобы Саша стал только моим!» — думала Юлиана, при этом подруге не перечила.

— Чем сегодня думаешь заняться? — спросила Юлиана подругу, чтобы как-то поддержать разговор, но только не об Александре.

— Буду лежать в кровати и никуда не ходить. Только поговорю с Антоном. Чувствую себя виноватой перед ним, — Анна лихо оттолкнулась от кровати и плюхнулась на спину, утопая в перинах. — Хорошо же как! Я не была так счастлива… никогда ранее. Даже с Морицем. С ним мне было даже больно… А тебе было больно в первый раз, как вел себя Александр был ли внимателен?

«Первый раз? У меня тоже был с Морицем» — подумала Юлиана.

— Нет, он был груб со мной, — ответила Норова, явно многого не договаривая.

— О! Варвар! Берет сам, как и положено мужчине! — восхищалась Анна.

А Юлиана уверилась, чтобы она не сказала, Александр все равно будет оставаться для Анны лучшим. Так что единственный выход — это всячески избегать тем, связанных с Норовым.

В дверь постучали. Подружки подобрались. Юлиана ринулась надевать платье. Поняла, что не успеет и сиганула в кровать, укрывшись одеялом. Ранее Анна настояла, чтобы подруга разделась для разговоров как раньше, когда обе были девочками и когда впервые увидели Морица Линара. Казалось, что когда девочки обнаженные, обнажены и их мысли, можно говорить откровенно.

Вот она судьба! Впервые обе девочки влюбились в одного мужчину. И вторая любовь, судя по всему, также адресована одному. Ревность, внезапно появившаяся в сердце Юлианы Норовой, ещё больше разжигала в ней страсть. Какая пошлость — к собственному мужу! Как это не по-европейски!

— Кто смеет меня… нас беспокоить? — выкрикнула Анна.

Юлиана уже заметила, что Анна Леопольдовна резко стала меняться. Появилось ещё больше властных ноток в голосе великой княжны. И, судя по всему, теперь Анна будет с лихвой пользоваться тем, что с неё пылинки сдувать станут.

— Ваше высочество, — послышался голос за дверью. — Её величество вас собираются навестить. Ваше самочувствие позволяет?

«Боится тётушка, что я заблюю её платье?» — подумала Анна.

Однако ума женщине хватило ответить иначе:

— Для тётушки, безусловно, я всегда свободна, — сказала Анна.

— Пойду я, Аннетта, — сказала Юлиана, выбираясь из постели.

Госпожа Норова встала, её ночная рубаха просветилась в солнечном свете. Анна Леопольдовна с подозрением посмотрела на подругу.

— Ты изменилась… налилась там, где жене положено, — выражение лица Анны стало предельно серьёзным. — Смотри, Юля, Александр мой. Помни это. И присмотрись к Антону. Ему нужна будет женщина. Почему не ты? И тогда всё будет справедливо.

Злость стала обуревать Юлиану. Но она сдержалась. Вера в то, что сможет завоевать Александра, позволила ей не спешить и не высказать всё, что хотелось в эмоциональном порыве.

Юлиана ушла, так и не одевшись, лишь прикрывшись платьем. Без помощи служанок сложно было барыне Норовой одеться. Впрочем, это не столько барские замашки. Дорогое современное платье — это сложная конструкция и, если раздеться самостоятельно ещё можно, тем более Анна помогла, то одеться никак.

Так что Юлиана ещё и стыд испытала, когда поспешила оставить Анну Леопольдовну одну. Выйдя из спальни великой княжны, Норова встретила на себе мужские взгляды. Тут были и гвардейцы, и медики, некоторые придворные. А ещё сразу четыре карлика.

Одна карлица с таким презрением посмотрела на Юлиану, что госпожа Норова поёжилась. Авдотья Буженинова давно невзлюбила Юлиану. А теперь, карлица считала, что жена Норова позорит своего мужа. Была бы Авдотья на пару аршин выше…

— Как ты, дитя? — спрашивала государыня, осторожно входя в покои Анны.

Такой тон тётушки говорил уже о многом. Анна Леопольдовна почувствовала даже что-то похожее на власть над всесильной императрицей. Ведь можно манипулировать своим состоянием. И эти эмоции ей очень понравились.

— Спасибо, ваше величество, всё хорошо. Дурно было поутру, но нынче сносно, — сказала Анна Леопольдовна.

— Коли чего захочется, то ты скажи камердинеру Федору Ивановичу Меменсу. Его я приставляю подле тебя. Всё исполнит, — сказала Анна Иоанновна, показывая пальцем на согнутого в поклоне мужчину.

— Благодарю, ваше величество! — сказала Анна Леопольдовна.

Императрица махнула своей пудовой рукой в сторону, выгоняя камердинера.

— А ты, Эрнест, чего остался? — государыня посмотрела на своего фаворита, единственного мужчину, оставшегося в комнате. — Ступай, охальник, токмо муж её, Антон, смотреть будет. Не видешь, что в рубахе одной жена? Да и поговорить нам потребно по-бабьи.

— Ну где ж ты баба, матушькья? Ты перкраса!

— Прекрасна! Неуч! — государыня рассмеялась. — Ступай, Эрнестушка, я следом, скоро.

Герцог ухмыльнулся, однако спешно, поклонившись государыне и… даже подарив поклон великой княжне, удалился. Анна Леопольдовна была рада такой смене отношения к фавориту императрицы. Раньше он чаще пренебрегал великой княжной, словно и не замечая ее. Чем сильно обижал. И в душе Анна Леопольдовна не любила Бирона.

Двери закрылись. Две женщины остались в комнате.

— Ну? Пережила позор? — спросила государыня, но племянница не спешила отвечать. — Да знаю я, что не сладко тебе было. Что? Не жена я разве? Но нынче береги дитя и себя. В ином разе всё повторится. Отечеству наследник нужен. А то к власти придут отпрыски прачки Катьки.

— Буду беречься, ваше величество, — полная уверенности сказала Анна Леопольдовна.

Ещё бы! Да чтобы больше не повторились те пытки, молодая женщина готова вовсе не вылезать из постели все девять месяцев.

— Ты всё ещё томишься по гвардейцу Норову? — государыня решила продолжить доверительную беседу.

— Да, тётушка, — нехотя призналась Анна Леопольдовна.

— Он геройский. В Крыму воюет, как сущий лев. Награжу его чином, деньгами, ещё чем, — государыня усмехнулась. — Токмо мне сообщают, что Алексашка Норов обчистил дворец ханский. Серебром его не удивить.

Анна Леопольдовна радовалась, словно её муж вызывает восхищение у государыни. Ещё больше она сама себе подкидывала дров в костёр любви. И впервые Анна Леопольдовна пожалела, что беременна. Ведь не сможет быть с Норовым как женщина. Но ведь потом… не упустит.

— Я сниму его с гвардии. Поставлю… я ещё подумаю, кем, чтобы было повышением, а не понижением в чине, — сказала государыня, поцеловала племянницу в лоб и вышла из комнаты.

— Но и ты веди себя благоразумно, — играла на чувствах племянницы государыня.

А где-то в парке при дворце, уже маясь головной болью, бродил от одного дерева к другому Ушаков. Впервые в жизни он был в такой растерянности.

Рекомандация к чтению:

Его не убили демоны и наёмные убийцы… Интересно справятся ли с этим студенты академки? Темная боярка… https://author.today/work/472148

Глава 7

Не прилагай столько усилий, все самое лучшее случается неожиданно.

Габриэль Гарсия Маркес

Перекоп

7 июля 1735 года

Ну вот как так получается? Только я, наконец, решился выйти на охоту, как началось такое буйство природы, что подобного в этих краях я не встречал ни в этой жизни, ни в прошлой. Дождь и ветер буйствовали. В такую мерзопакостную погоду добрый хозяин и собаку во двор не выпустит.

И потом, когда всё это ненастье часов через пять улеглось, лежать в холодной луже — не самое приятное, что со мной случалось. Но ничего не попишешь, решил, что могу быть снайпером, вот и лежу замаскированный и практически без движения. Такова работа.

Выдавать врагу месторасположение такой отличной лёжки без какого-либо результата было бы и слабостью, и ошибкой. Как только противник поймёт, что мы начали настолько нагло действовать, что даже забрели на их территорию, все кусты и овраги будут ими взяты под плотный контроль. А наша с Кашиным лёжка просто идеальна. Это одновременно и кусты, и ложбина между холмами. Отдаление от ближайших укреплений противника небольшое, меньше ста метров. Но и этого хватает, чтобы здесь не шастали. А еще это граница того места, куда дотягивается наша артиллерия.

Так что сюда враг не суётся без особой нужды. Но с этого места мы имеем возможность отработать из штуцеров, заряженных конусными пулями, по-любому и солдат, и офицеров противника. Вот только нам любой не нужен. Который день мы ломаем голову над тем, как поймать большого турецкого военачальника. Нет, самого большого военачальника.

Сам визирь с немалой свитой разъезжает вдоль всей линии обороны и что-то там себе выдумывает. Надеется, наверное, дать ещё один, решительный, штурм. А этого нам не нужно.

Каждый день визирь посещал какой-нибудь из участков нашей обороны. Причём логику в действиях турецкого командования можно было проследить, не особо напрягая мозги. Начиная с востока Перекопской линии, визирь каждый день осматривал по две версты, двигаясь в западную крайнюю часть перекопской оборонительной полосы. Так что мы ждали высокого гостя не наобум, а, следуя логике.

Ночью, часа за два до рассвета, мы с Кашиным выдвинулись на заранее присмотренную позицию. И вот здесь мы и пережидали всю ту непогоду. И если бы где-то к часам к десяти утра ненастье не прекратилось, нужно было сворачиваться и уходить. Я уже и предполагал так поступить.

Но не стрелять же нам даже по какому-то полковнику. Это мало повлияет на ход противостояния. Тут хотя бы минимум генерала, османского пашу ликвидировать.

— Зрительной трубой не отсвечивай! — сделал я замечание подпоручику Кашину.

Еще не хватало, чтобы неприятель заметил блики от оптики. Наверняка тогда заинтересуется. Тем более, если на этом участке все же планируется высокая комиссия, то могут обратить внимание и на меньшее.

— Зашевелились! — с явной радостью голосе сообщил Иван Кашин, проигнорировав моё замечание.

Его наблюдение в подзорную трубу оправдывается, если появились признаки прибытия высокой комиссии. Всегда начинается суета перед приездом начальства, ну или командования. Все вдруг начинают делать вид, что работают или столь рьяно несут службу, что сложно представить иных более ответственных служак.

Вот и сейчас турки выставляли орудия, просыпались, убирали следы своих «пикников». Лошадей отводили в сторону, чистили мундиры. Так что не было сомнения — мы смогли просчитать действия визиря, и все сделали правильно. Оставалось дело за малым — произвести тот самый выстрел.

Еще минут через сорок показались всадники. Те же, что мы уже наблюдали вчера. Значит, и визирь тут.

— Вижу цель! — сказал Кашин.

Но как? Как он видит цель, когда я могу это сделать только в подзорную трубу? Орлиный глаз. А я еще соревнуюсь с Иваном, чтобы не хуже него стрелять на дальние дистанции. Просто я не вижу того, что видит он. Вот и секрет.

— Вижу! — теперь и я подтвердил.

Не так, чтобы видел, на самом деле. Но направление понятно. И теперь я вел цель, которая немного приближалась. Визирь ехал впереди всей своей свиты.

Вдох-выдох. Расстояние пятисот метров. Цель вижу до сих пор лишь приблизительно. Безусловно, выстрел очень сложный. Но есть надежда на то, что, либо я, либо Кашин всё-таки достанем визиря.

— Держу! — сообщил я напарнику.

— Держу! — откликнулся Иван.

— Работаем! — приказал я.

— Бах! Бах! — почти дуплетом прозвучали выстрелы.

Светло-серое облачко от сгоревшего пороха не позволило рассмотреть результат.

— Уходим! — сказал я.

Когда нужен хоть какой-то ветер — его нет, когда же он совсем не к месту, то его слишком много. Дожидаться же, пока развеется дым, нельзя.

Резко поднявшись, пригнувшись, мы стали уходить. Путь отхода, даже два, были оговорены заранее. Я — направляющий, и мне выбирать, как уходить.

Пройдя вдоль ложбины, я что было мочи рванул в сторону позиции русских войск. Это был самый короткий путь домой, вместе с тем опасный. Менее чем в ста метрах в стороне располагались турецкие траншеи. Как правило, там находится крайне мало солдат противников, прежде всего, наблюдатели и минёры, но враг в траншеях был.

Сто метров пробежали. Ни одного выстрела в нашу сторону не последовало. Расчёт на то, что противник будет ошеломлён, действовал. А также на то, что не сразу и понятно будет, что вообще произошло. И кто это бежит в темно-зеленых лохмотьях. И все же…

— Бах! Бах! Бах! — последовало не менее десяти выстрелов в нашу сторону, когда до родных, до русских, укреплений оставалось шагов триста.

— Ай! — не выдержал я, вскрикнул, когда вражеская пуля обожгла мне левую щёку.

Увидел, как Кашин заваливается, заплетаясь в собственных ногах. Через секунду понял, что он ранен. А ещё через пару секунд осознал, что по моей щеке хлещет кровь. Не просто пуля обожгла и пролетая мимо, случилось и попадание. Косвенное, но неприятное.

Ну и разве же время мне теперь думать, что до конца жизни оставаться со шрамом? Но, даже когда я подхватывал Кашина под руки, не мог отделаться от мысли, что уже вряд ли буду считаться красавчиком. Кто-то магнитики с Крыма везет, пусть и в будущем. А я вот… свой «сувенир» — шрам.

— Бах! Бах! Бах! — наконец, начал отрабатывать прапорщик Смитов.

Русская артиллерия открыла огонь. Нашёл возможность обернуться назад. В нашу сторону устремилось не менее, чем две сотни конных турок. Возможно, татар — тщательно рассмотреть времени не было.

— Бах! Бах! Бах! — начали отрабатывать штуцерники.

Мои стрелки били с русских позиций. Значит, враг приблизился к ним не менее, чем на пятьсот метров. Значит, наше расстояние от врага примерно метров сто пятьдесят. Соотношение цифр благоволило, если бы только мы бежали.

— Да брось ты меня, командир! — канючил Кашин, не переставая.

Вот доберёмся до наших позиций, всё ему выскажу. А пока нельзя сбивать дыхание частыми разговорами. Подхватив товарища, как только мог быстро, я приближался к первой русской оборонительной линии.

— Бах! Бах! Бах! — вновь ударили наши пушки.

— Иван, смотри назад! — приказывал я.

Сам смотреть назад я уже не мог, так как оказалось быстрее передвигаться, когда я Кашина волочу на спине.

— Есть! Есть, командир! — закричал Кашин.

Если сам не помрёт — убью гада! Мне что, переспрашивать, что именно «есть»? И так дыхание сбил.

— Смитов прямо по кавалерии, в скопление, ударил! Как бы не половину турок посекло в раз! — наконец, объяснил Кашин, чему он так радуется.

— Бах! Бах! Бах! — а это уже должна была отработать третья группа моих штуцерников.

Замечаю, как из русских укреплений выскакивают сразу десяток моих бойцов. С собой у них кусок материи, такой, как мы используем при доставке своих раненых.

— Бах! Бах! — звучат выстрелы в нашу сторону.

Скорее всего, это кто-то из уцелевших конных турок разрядил свои пистолеты. Пули пролетают мимо. Слава тебе, Господи! Хватило сложностей. Да ещё этот шрам… Не разлюбят ли мои женщины такого уродца?

Да, теперь об этом уже можно подумать. Бойцы догнали нас, перехватили Кашина, быстро понесли его в сторону русских оборонительных позиций. Другие остались прикрывать и открыли огонь из пистолетов по оставшимся еще в строю туркам.

Я же, как только сбросил груз, не побежал, а словно бы полетел. Опережая всех. Наверное, шёл на рекорд. Жаль, что никто время не засекал.

— Командир! — встречал меня на позициях капитан Саватеев.

Он смотрел на меня странными глазами. Был бы капитан барышней, сказал бы — влюблёнными. А ещё он впервые меня назвал командиром. Так меня называли между собой солдаты, иногда младший офицерский состав. А вот белая кость не называла. Признание?

— Ну, чего молчите, капитан? — спросил я, извлекая платок, пытаясь протереть кровь.

Правда, эти манипуляции были бесполезными. Лишь только размазывал.

— Вы попали в визиря. А ещё в того француза-артиллериста, который нам жизни не давал и прицельно обстреливал крепость! — высказался, наконец, Саватеев.

Кровь льётся по щеке, уже и по груди. Усталый, холодный и голодный… А я улыбаюсь. Получилось!

— Господин секунд-майор Норов! — моё умиление прервал неизвестный мне капитан. — Его сиятельство, высокопревосходительство фельдмаршал Миних требует вас к себе!

— Капитан, а вы не замечаете, что секунд-майор ранен? — вступился за меня Саватеев.

— Нынче же отправлюсь к фельдмаршалу. Господин Саватеев, прошу вас прислать ко мне медикуса Шульца. Скажите ему, что щёку мне нужно шить, — сказал я и отправился к командующему.

Я был готов даже к тому, что буду арестован. Да, я действовал без согласия фельдмаршала. Мало того, это не единственная операция, которую я провожу без согласия командующего. Просто предполагаю, что этого согласия мне было бы не добиться.

Я усмехнулся…

— Господин секунд-майор, позвольте дать вам небольшой совет… Его высокопревосходительство не в духе. Если вы столь радостно к нему придёте, то может случиться и худое, — сказал сопровождавший меня капитан.

А я всё равно усмехнулся. Ещё не последние сюрпризы, которые должны ожидать турок, а также и командующего русской армией.

— Как смеете вы приходить ко мне в таком виде? — как только я зашёл в кабинет фельдмаршала, тут же получил отповедь. — Немедленно отправляйтесь в лазарет и пускай вам остановят кровь! Мундир вам менять не велю. Ибо разговор наш не потерпит иных отлагательств.

Ещё полчаса мне пришлось ожидать прибытия Ганса Шульца. Да и не одного его. А потом… Я стал подопытным. По собственное воле, но все же.

— Смотриесть, господиа, здесь как правильно зашивать раны, — нравоучительно повествовал Ганс Шульц.

Оказывается, этот пройдоха, ну или профессионально озабоченный человек, собрал в лазарете нашего отряда немалую часть медикусов армии. Для передачи опыта.

И раньше говорили, планировали, что, когда будет некоторое затишье, стоит не просто поделиться опытом, а провести целую серию семинаров и практических занятий, чтобы показать, как может работать военно-полевая медицина.

Уверен, что этот вопрос в нашем отряде проработан лучше, чем где-то в других местах. Однако не сомневался, что некоторым медикам также будет что-то рассказать из своего опыта. И тогда можно будет выстраивать общую систему военной медицины, очень надеюсь, что лучшую в мире.

— Четыре шов… подложить кожа… — продолжал на мне показывать свои хирургические навыки Ганс Шульц.

Сперва мне хотелось выгнать всех, так как не совсем было приятно, что практику доктора отрабатывают на моей щеке. Но потом я передумал. Шульц настолько аккуратно и скрупулёзно подходил к делу, что стоило бы пригласить ещё кого-нибудь, перед кем он бы так выделывался, но быстро и качественно зашил бы меня. Шрам всё равно останется. Но одно дело, когда это всего лишь полоска, иное же — если полщеки искорёжено.

— Смотреть каждый! — командовал Густав.

Девять докторов подходили ко мне, рассматривали, а кое-кто, будто перед ним не человек и не офицер, а какая-то кукла, ощупывали швы.

— Господия, нынче идить со я. Огнестрел в нога, — тоном мудрого преподавателя сказал Шульц.

Наверное, отправились к Ивану Кашину. Зря они не сделали этого раньше. Впрочем, и на том участке должен был быть свой медикус.

А в целом я уже почти убеждён, что России нужно как минимум два университета медицинской направленности. Но пусть один будет не университетом называться, а академией. Медицинская академия просто необходима, как и необходим классический университет.

Я рассчитываю на то, что тех денег, которые собраны в Бахчисарае, будет достаточно для того, чтобы хотя бы начать строительство университета. Пусть это будет в Москве, но также нужно в скором времени и в Питере строить университет.

И вот один преподаватель медицинской академии у нас уже есть. А теорию немножко подгоним. Главное, что Шульц уже настолько заматерел в различных операциях, что может эту науку и нести в массы военных докторов.

Ещё минут через десять, уже зашитый, я стоял в кабинете командующего русскими войсками, фельдмаршала Христофора Антоновича Миниха.

Кабинет командующего был аскетичным, но по высшей мере практичным. На стене висели карты, которые постоянно пополнялись. На огромном столе моделировались русские укрепления, а также холмы и овраги, которые зафиксировала русская разведка. Никакой роскоши. Может быть, только выделялась в соседней комнате большая кровать. Дверь была приоткрыта — я смог оценить.

Христофор Антонович Миних смотрел на меня, оказалось, что даже не моргая. И в этом взгляде было многое: удивление, негодование, интерес. Наверное, именно так может смотреть матёрый волк, когда к нему сзади подкрался воинственный заяц и пнул хищника. Смотрит на меня так, размышляет: то ли простить наглого зайца, то ли съесть его, чтоб другим зайцам неповадно было. Ну и пусть я заяц! Но такой — саблезубый, хищный.

— Вам не место в моей армии, вам не место в гвардии! — после долгой паузы сказал командующий.

Вот так поворот! Ещё не хватало, чтобы Миних всерьёз стал действовать против меня и даже пытался выгнать из армии. Может, у него это и не получится, но сам факт, что такие попытки будут происходить, — точно мне не на пользу. Да и не хочу я ссориться с Христофором Антоновичем.

— Позволено ли мне будет просить вас объяснить, что вы имели в виду? — не скрывая своего волнения, спросил я.

Миних сразу не ответил. Хмурил брови и буравил меня взглядом. Я видел некоторое несоответствие тому, как смотрит командующий, и тому, что он говорит. Некая хитринка прослеживалась во взгляде Христофора Антоновича. Или же я принимаю желаемое за действительное?

Пауза длилась долго. И когда я уже было дело подумал, что командующий говорит именно то, что и означают его слова, Миних сказал:

— Получилось доставить письмо из Петербурга. В столице ждут от нас победы. Ещё кое-какие новости сообщали, но это не столь важно… — командующий задумчиво посмотрел на меня, а потом, сделав вид, как будто что-то вспомнил, продолжил: — впрочем, вас это касается… Великая княжна Анна Леопольдовна венчалась с принцем Антоном Ульрихом Брауншвейгским. Но ничего. Весь двор ожидает, когда будет зачат наследник российского престола.

Сказав это, Христофор Антонович некоторое время изучал мою реакцию. Видимо, я его разочаровал. То, о чём он мне рассказал, было логичным и предсказуемым. Однако я не могу не прослеживать некоторые изменения не только во внешней политике Российской империи, но также и то, какие придворные дела существенным образом меняются.

В реальности Анна вышла замуж несколько позже, чем это произошло сейчас. Насколько мне известно, приступы Анны Иоанновны также сильно участились. Одно вытекает из другого. Императрица чувствует недомогание, поэтому хочет оставить своё государство в руках родственника, пусть и младенца. Уже второй вопрос, почему государыне всё хуже и хуже. Не от той ли еды, что она сейчас обильно в себя впихивает.

Пристрастилась к фастфуду из будущего. А ведь доказано, что много такой еды есть-то нельзя. Иди поспорь с женщиной, страдающей чревоугодием!

— Ваше превосходительство, вы же хотите что-то сказать, что адресовано непосредственно мне? — подталкивал я Миниха.

Его скупое выражение эмоций было на лицо, и хоть что-то показывало бы, то я мог бы подумать, что он наслаждается моментом и томит меня в ожидании. Может, так оно и есть.

— По моему ходатайству и по воле государыни вам надлежит отправиться в Петербург при первой же оказии. В Петербурге же сформировать отдельный усиленный полк по своему усмотрению и после показать возможности полка комиссии… — командующий всё же усмехнулся. — Господин бригадир Норов.

Я не знал, как мне реагировать. Наверное, стоило бы порадоваться. Но это было настолько неожиданно, что я, конечно же, растерялся.

— Такие метаморфозы… — задумчиво сказал я.

— Вы чем-то недовольны?

— Я не знаю, как относиться к этому.

— Вот я, со своей стороны, рад. Причём и тому, что вы, наконец, покидаете расположение моей армии, и я смогу навести должный порядок. И тому, что и сам считаю, что вам стоило бы дать некую волю, чтобы проявить себя, — сказал командующий.

— Ба-ба-бах! — пусть и далеко, но звук мощного взрыва резанул по ушам.

— Что? Что это могло быть? — строго спрашивал командующий, пристально смотря на меня.

Я не сразу ответил. Улыбался. Фролов сработал.

— Ба-бах! — ещё один выстрел, но уже чуть тише.

А потом ещё раз дала серия взрывов, как я определил — вторичная детонация.

Диверсионная группа моего отряда взрывает вражеские склады. Был расчёт на то, что Фролову удастся использовать замешательство в турецком войске или же даже полную анархию. Она неизменно наступает после смерти визиря и большей части его свиты из генералитета.

— Ваше высокопревосходительство, докладываю: моим отрядом уничтожены два оружейных склада неприятеля, а также склад с фуражом и провиантом, — подобравшись, тут же доложил я.

В кабинет командующего ворвались. Фельдмаршал негодующие посмотрел на вбежавшего Степана Апраксина.

— Как смеете вы? — взревел фельдмаршал.

— Визиря убили… а ещё не менее шести турецких генералов, — выпалил Апраксин.

— Ваше высокопревосходительство, докладываю: моим отрядом…

Рекомендация почитать:

Тяжело в ученье, легко в бою? В бою Громов побывал. Настало время учёбы. Главное, чтобы лучшая гимназия Петербурга в процессе не рухнула https://author.today/reader/484550

Глава 8

После тяжёлого, длительного, изнурительного плавания Крым и Севастополь возвращаются в родную гавань, к родным берегам, в порт постоянной приписки — в Россию!

В. В. Путин

Петербург

8 июля 1735 года

— Принц, а вы, оказывается, небезнадёжный рассказчик, — сказала Анна Леопольдовна и улыбнулась Антону Ульриху.

Казалось бы, что гендерные роли поменялись. Анна делает комплименты, Антон же — словно та девица краснеет и принимает похвалу. Вот только при этом разговоре, по крайней мере, Анна, и даже не думает о гендерах. Ей так проще воспринимать своего мужа, как друга, а не как мужчину.

Если бы ни чувство вины, которое испытывала Анна Леопольдовна, что собиралась отравить Антона, то и таких эмоций и чувств у неё не обнаружилось бы. Еще Антон Ульрих удобен для Анны, как собеседник. Перед ним не нужно прихорашиваться, что в последнее время все чаще лениться делать великая княжна.

— Я слышала, мой друг, что вы который день ругаетесь с Ушаковым? — спросила Анна Леопольдовна.

— Всего лишь третий день, — тоном хвастливого мальчишки отвечал Антон. — Такое впечатление, что Ушаков сходит с ума. Несколько дней назад и вовсе смотрел на меня, осматривал, как и медикусы не делали перед тем, как допустить к вам.

— Прошу вас более этого не делать, — жестко сказала Анна. — И не напоминать мне о тех унижениях, и не ссориться с Ушаковым.

Антон Ульрих с непониманием посмотрел на свою жену. А внутри него начинала зарождаться обида. Ведь всё, на что только решается этот человек не самого сильного характера, всё это ради неё, ради Анны Леопольдовны. Он дает отпор Ушакову, грубит Бирону, решается смотреть прямо в глаза государыне. А она, Анна, — вот так. Он все, она… А она прекрасна.

— Вижу, что сердитесь. Ну разве стоит нам ссориться хоть с каким-нибудь вельможей? А все замечают, что Андрей Иванович Ушаков в последнее время набрал весомый политический вес, — разъясняла своему мужу обстановку Анна.

«Нам! Она сказала нам!» — возликовал Антон.

Со стороны, человеку, который прожил уже некоторое время на белом свете и может считаться мудрым, показалось бы, что сейчас происходит не разговор двух взрослых людей. Скорее, это похоже на то, что девочка захотела поиграть с мальчиком в дочки-матери, при этом Анна Леопольдовна — мама, в то время как Антон Ульрих — не муж, а несмышлёное дитя, сын.

Но даже такое общение, практически подчинённое, Антону нравилось. И он уже понемногу начинал доверять своей жене, хотя они всего лишь второй раз беседуют вот так непринуждённо, по-дружески. Но по мере того, как Антон Ульрих осваивался в компании Анны, он начинал проявлять себя. Пока робко… Но все же.

— Я не смею на вас обижаться. Между тем, сударыня, я бы хотел сам выбирать, как и когда защищать ваше доброе имя, — сказал Антон и испугался своих слов.

Анна Леопольдовна с удивлением посмотрела на своего мужа, хмыкнула, привстала с кресла. Мотнула копной плохо расчёсанных волос. Антон Ульрих прямо умилился, завидев, насколько по-свойски, как даже во многих королевских семьях себя не ведут, выглядела Анна Леопольдовна.

Ему бы понять, неопытному парню, что, если девушка в твоём присутствии читает позволительным вести себя таким образом, когда она не расчёсана, когда у неё не уложено платье, когда она позволяет себе не самые лучшие манеры — вот тогда стоит задуматься, что это. И когда придет понимание… Антону это может не понравиться.

Скорее всего, Антон Ульрих просто перешёл в разряд «подружка». Такой, своего рода, отстойник для мужчин, в которых женщина, собственно, мужчину и не видит. Одни могут попасть в «отстойник» как просто удобные, в чём-либо помогающие женщине. Другие там оказываются по причине того, что женщина не может решительно отказать, ну или вынуждена терпеть. Как мужа, с которым так или иначе придётся совместно проживать.

А ещё Анна Леопольдовна чувствовала перед Антоном… Всё же женщина решилась его убить и сделала для этого всё. Главное — она решилась на такой гнусный поступок.

— Как вы находите Юлиану? — спрашивала Анна Леопольдовна уже в котороый раз.

— Боюсь, её героический муж, о котором слагают множество сплетен, будет огорчён, если я начну оценивать госпожу Норову. Меня вызовут на дуэль, а, как человек чести, я не откажусь, — Антон Ульрих даже в какой-то мере подобрался, являя собой хвастливого мальчонку.

Анна Леопольдовна решила дальше эту тему не развивать. Но только сегодня. А вот после… Понемногу, по чуть-чуть, будет говорить про Юлиану, чтобы Антон Ульрих со временем смирился, понял, что быть ему, как с женщиной, только с Юлианой. И чтобы Анна, как женщина, была с Александром Норовым.

— Могу ли я остаться сегодня на ночь в вашей спальне? — Антон сделал робкую попытку ещё больше сблизиться со своей супругой.

— Нет же! Конечно же, нельзя! А если вы во сне ударите меня сильно по животу? — Анна Леопольдовна активно запротестовала.

Хилый, щуплый Антон и не понял. Это шутка какая? Он? И ударит сильно?

В дверь спальни Анны постучали, но никто не вошёл.

— Императрица идёт! — с нотками испуга сказала Анна Леопольдовна.

Был такой уговор, который, впрочем, почти ничего и не стоил лакеям и медикам, которые всё так же продолжали дежурить у покоев великой княжны. Если становится известно, что государыня намеревается посетить свою племянницу, тогда в дверь спальни обязательно постучат, и никто не войдёт. Анна Леопольдовна думала, что это она так влияет на свое окружение. Но это окружение делает все, чтобы создать вокруг беременной зону спокойствия.

Антон Ульрих наблюдал за тем, как судорожно, самостоятельно, даже не вызвав служанку, прихорашивается его супруга. Гребень в руках Анны Леопольдовны отрабатывал не хуже, чем бритва у лучшего придворного цирюльника. Тут же и платье было разглажено, пусть и руками. Поверх был накинут шёлковый платок с притороченными к нему кружевами.

Последний элемент одежды выглядел хоть и безвкусно, на что обязательно попеняет императрица, но явно богато. В любом случае Антон Ульрих позавидовал и во многом заревновал свою жену к тётке. Явно Анна Леопольдовна никогда подобным образом не прихорашивалась перед приходом своего мужа.

Государыня ворвалась в спальню к своей племяннице, как сквозняк, раскидывая створки дверей, обдувая присутствующих холодом.

— Антон, поди прочь! — грозно сказала императрица. — Все прочь, окромя Анны!

Напряглась не только Анна Леопольдовна, но и все придворные. Наибольшее недоумение вызвало следующее требование государыни:

— Остерман, останься только ты!

Андрей Иванович Остерман поклонился. Не преминул торжествующим взглядом исподлобья посмотреть на Бирона. Однако министр быстро взял себя в руки и тут же перестал тешить своё самолюбие и являть превосходство. Он понял, для чего именно его оставляют в спальне Анны Леопольдовны.

Больше всего негодовал Ушаков. Он, человек, который ещё недавно считал, что властен и даже способен победить при необходимости Бирона, недоумевал. Непонятным было для Андрея Ивановича Ушакова и то, почему за последние несколько дней к нему охладела государыня. Нет, она его не гонит, но и практически не обращает внимания, не спрашивает совета, не прислушивается, когда он говорит.

Несомненно, умный Ушаков, все же не смог понять, что его странное поведение в последние дни вызывало недоумение не только у государыни. Он нередко говорил невпопад. Вид имел такой болезненный и усталый, что государыня терялась: относиться ли к Ушакову по-прежнему, как к мудрецу и государственному деятелю, или причислить его к армии своих уродцев.

Это так болезненно далось Андрею Ивановичу — та растерянность, которая случилась из-за мнимого, ошибочного «отравления» принца и государыни. Оказалось, что здоровье уже далеко не молодого человека не железное. И не знал он, что многие болезни, если не все, — от нервов.

Из спальни Анны Леопольдовны вышли все, кроме государыни и Остермана. Строгий вид императрицы неожиданно сменился другим — с признаками усталой и больной женщины. А ведь Анна Иоанновна ещё явно не была старухой по годам.

— То, что нынче проговорим, знать не должен пока никто! Али тот будет знать, кому я поведаю сие, но не вы, — императрица говорила слова, которые должны звучать строго, но она будто бы просила об услуге, а не повелевала.

Анна Леопольдовна напряглась, понимая, что то, что сейчас она услышит, — дело государственной важности. Но будущую мать будущего наследника Российского престола именно в этот момент абсолютно не волновали дела державные.

Её больше волновало, чтобы дежурный медикус окно не закрывал, когда Анна Леопольдовна изволит днём спать. Ну и чтобы ужин был обильный, а не такой, что есть в полночь захочется.

— Читай, Андрей Иванович. Знаешь же, при племяннице своей говорю тебе… — Анна Иоанновна посмотрела на Остермана и вовсе умоляющими глазами. — Уповаю на тебя, как и больше пяти лет назад. Тогда ты мне поддержкой стал. Будет впредь и мне и племяннице моей.

Андрей Иванович Остерман кивнул головой.

— Не извольте сомневаться, ваше императорское величество!

Конечно же, он пообещает поддерживать любое решение государыни. И, дескать, да, не забыл он, как посылал своих людей в Курляндию, как вёл тайные переговоры с Анной Иоанновной, как обыгрывал Тайный совет в сложнейшей интриге. Наверное, в самой яркой своей интриге. Хотя… Ранее была другая интрига, с Петром Вторым.

Вот только Андрей Иванович Остерман не был уверен, что та девушка, пусть молодая и уже даже беременная женщина, справится с бременем быть матерью наследника престола. Но, пока жива нынешняя императрица, он будет верен всем её решениям. Пока…

Повинуясь знаку государыни, Остерман стал читать извлечённую из-под камзола бумагу:

— Божией волей мы, самодержица Всероссийская, повелеваем…

Если о мнимых болезнях императрицы, выдуманных, знал весь Петербург и даже большая часть страны, то о недомогании императрицы этой ночью только избранные. Вернее, лишь один избранный, если не считать медикусов, — Андрей Иванович Остерман.

Государыня не хотела, чтобы в таком виде её лицезрел герцог Бирон. Уж больно этот вид был нелицеприятным. Ночью, когда герцог отправился спать к своей жене, у государыни пошли камни. Да, она хотела звать фаворита, но…

Это было так больно, а еще и грязно, что императрица решила, что вот-вот преставится. И тогда она послала к Остерману, благодаря которому, по сути, и зашла на престол с полными правами самодержицы. Перед страхом смерти Анна Иоанновна решила прежде всего выполнить долг государственный.

Впрочем, этот долг вплотную связан и с любовным. Бирона нужно было пристраивать таким образом, чтобы он и после смерти государыни на плаху не взошел. И в завещании об этом было подробно изложено.

— Будь кто родится: девка али муж, царствовать оному повелеваю. А при нём наставником быть герцогу Курляндскому Эрнсту Иоганну Бирону. Оный может… — продолжал зачитывать волю государыни министр.

Вскоре Остерман закончил читать. Сделал вид, что является предметом мебели.

— Уразумела ли ты, племянница, что сим посланием сказать я желала? — спросила Императрица у Анны Леопольдовны.

Наполнившись важностью момента, племянница смогла лишь кивнуть в сторону своей тётки. Беременная молодая женщина хотела сейчас, чтобы ее не беспокоили. Так что и не прониклась моментом, что жизнь ее решается в этом документе.

— Нынче вопрошаю к тебе, Аннушка, — мягким, наполненным любви тоном говорила государыня. — Кто еще станет рядом с тобой и защитит волю мою? Рядом с Катькой был Меньшиков. Рядом со мной… Вон, Андрей Иванович. А с тобой?

У Анны Иоанновны даже не возникло мысли, что её племянница будет каким-то образом противиться решению своей тётушки. И государыня предполагала, какое имя должно прозвучать для роли охранителя. Нет, не порядка. За этим, императрица была уверена, уследит Бирон. А вот кто охранит саму Анну Леопольдовну?

— Я не знаю, тётушка, — растерянно сказала Аннушка.

— Я вызвала с войны Александра Норова. Как и говорила, готова дать ему в командование усиленный полк. Хочу, чтобы он защитил тебя, будь что неладное твориться станет, — императрица подошла к Анне Леопольдовне.

Молодая женщина стояла возле своего кресла. Взгляд Аннушки был опущен. Государыня протянула свою огромную руку к подбородку племянницы, неожиданно нежно приподняла голову Анны Леопольдовны.

— Норов будет тем, кто, если понадобится, встанет за тебя? Или иного офицера искать? — глядя прямо в глаза Анне Леопольдовне, спрашивала государыня. — Окромя Биронов должны быть охранители. В гвардии не всегда решают полковники, коих серед солдат и не бывает. Зачастую решения капитана хватит, дабы гвардия встала.

Аннушка растерялась. И не столько от прозвучавшего вопроса, сколько от всей обстановки, сложившейся по прибытии императрицы. Конечно же, Анна Леопольдовна верила, что Александр Лукич грудью встанет за неё. Что сразит всех врагов, как это делает сейчас в Крыму. Но зачем об этом говорить сейчас, когда хочется спать и есть?

— Господин Норов не оставит меня, — подобравшись, с уверенностью отвечала Анна Леопольдовна.

При упоминании имени своего возлюбленного великая княжна волшебным образом наполнилась уверенностью и теперь уже не выглядела боязливым, затравленным мышонком.

— Вижу! Чай, ещё не ослепла. Любишь его. Тому и быть! — императрица выпрямилась и вновь излучала величие. — За ради тебя ещё возвышу Норова. Ты же повинна ему сказать, что будет он в чинах, пока твоим охранителем останется. Твоим и герцога! Клянись на том, что Бирона во всём слушать и почитать станешь!

— Клянусь, ваше Императорское Величество! — не сразу ответила Анна Леопольдовна.

Императрица вмиг повеселела, будто бы только что завершила огромную работу и крайне удовлетворена результатом. Как может быть доволен корабел, который больше года строил лучший в мире линейный корабль и теперь наблюдал, как его детище рассекает волны под полными парусами.

— Вот и ладно… пойду я, постреляю, да прилягу! — сказала государыня усталым тоном.

* * *

Бахчисарай

10 июля 1735 года

Исмаил-бей сидел во главе большого стола и не менее, чем на голову, возвышался над всеми теми татарскими беями, которые собрались на меджлис. Недвусмысленно Исмаил показывал, кто должен быть первым среди равных. Хотя у него были амбиции стать еще более значимым человеком в Крыму.

Единственный, кто мог чувствовать себя таким же, если не большим, хозяином положения, был русский фельдмаршал Пётр Петрович Ласси. Он сидел в шикарном европейском кресле, в углу. Русский военачальник был словно декор, элемент мебели: сидел и, казалось, не проявлял никаких эмоций.

Однако, если пойдёт что-нибудь не так, если хоть какие-то договорённости, которые ранее были согласованы с Исмаилом-беем, будут нарушены, то «мебели» достаточно будет дать знак рукой — и русские гренадёры быстро наведут порядок на собрании татарских беев.

Рядом с русским фельдмаршалом находились сразу два переводчика, от чего он прекрасно знал, о чём идёт речь на собрании.

— Исмаил-бей, а ты понимаешь, что это конец ханству? Под русскими у нас будущего не будет, — высказывался Аслан-бей.

Этот уважаемый многими бей и раньше был в числе недругов Исмаила. И это несмотря на то, что Аслан во многом разделял позицию своего визави. Скорее, это было противостояние за лидерство в стане противников власти Гереев. Только еще и религиозные разногласия были. Оба были мусульмане, но относились к неверным по-разному. Аслан — только лишь, как к рабам.

Те беи, которые ранее являлись опорой для хана, по большей части уничтожены. Одни погибли во время сражений с русскими армиями. Других нашли и убили люди Исмаил-бея. И только небольшая горстка бывшей крымско-татарской аристократии начала вести партизанскую войну. Потому присутствовали одни из самых знатных людей ханства. И от них, действительно, что-то зависело.

— Не ты ли, достопочтенный Аслан, строил козни против хана Каплана Герая? — задал вопрос своему оппоненту Исмаил-бей. — Предлагал убить его.

— Так и было, достопочтенный Исмаил, но в своих планах я никогда не опирался на русских. Я даже не якшался с другими гяурами. Это у тебя что ни друг, так грек или армянин. В моём окружении только правоверные, — встав со своего места, грозно и решительно посмотрев на Исмаил-бея, говорил Аслан-бей. — Не бывать, чтобы мою землю топтали гяуры, чтобы они были господами. Мой род не подчинится власти рабов.

Аслан-бей входил в кураж. Он украдкой посмотрел на русского фельдмаршала, ожидая, что тот уже махнёт рукой — и крикуна тут же повяжут. Однако Пётр Петрович Ласси с интересом, будто бы в театре, взирал на всё происходящее. Игра актеров пока ему нравилась.

И нет, это не была слабость — ни русского фельдмаршала, ни Исмаил-бея, ни его оппонента Аслан-бея. Ласси понимал, что часть присутствующих здесь глав татарских родов прибыли на меджлис не для того, чтобы принять какое-то решение, а, чтобы сохранить пока свои жизни, найти соратников, чтобы продолжать борьбу против России.

И вот таких людей необходимо было срочно выявить. Сколько угодно могут беи разговаривать о своём будущем и крымских земель. Но всё уже решено. И от меджлиса необходимо лишь одно — заявление, что Крымское ханство добровольно входит в состав Российской империи.

— Лучше спасти хоть что-то и попросить у русской государыни сохранить меджлис и автономию Крыма, чем лишиться всего и сразу. Кто встанет на защиту наших детей, наших сёл? Где славные воины? Нет их. И в этом поколении не будет. Не будет и кому учить новых воинов, — Исмаил-бей уже почти кричал, явно провоцируя своего оппонента на резкие высказывания в сторону России.

— Мы можем быть дружны с русскими. Но жить по своим правилам и законам, самостоятельно управлять своей землёй, — прокричал Аслан-бей.

Ещё двое беев поднялись со своих мест, явно выражая исключительную поддержку своему лидеру. И лидер этот — никак не Исмаил.

Дед русского гвардейского офицера, Исмаил-бей, заставлял себя не смотреть в сторону русского фельдмаршала. Но именно сейчас был тот момент, когда всех потенциально бунташных беев нужно было схватить. И было видно, что Пётр Петрович Ласси уже проявлял острый интерес к происходящему.

— Я призываю всех обратиться к русской императрице, чтобы она заключила с нами, как с представителями Крымского ханства, мирный договор, — говорил Аслан-бей, буравя взглядом русского фельдмаршала. — Мы готовы на территориальные уступки, готовы признать часть Дикого Поля русским. Но в Крыму управляться будем так, как сами того пожелаем. Я считаю, что этот договор и так станет подарком для России. И все… пусть русские уходят!

И тут волевая рука русского фельдмаршала резко указала в сторону Аслан-бея. Сразу два десятка русских гренадёр рванули к взорвавшемуся бею.

Аслан и ещё двое его соратников обнажили кинжалы. Они не были готовы склониться перед Россией. Они считали, что Османская империя всё равно не оставит Крым без поддержки, и что можно будет лавировать между Россией и Портой, и тем самым заполучить такой суверенитет, о котором раньше стоило только мечтать.

Увы, но для этих людей мечты далеко не всегда воплощаются в жизнь.

— Бах! Бах! — прежде, чем русские гренадёры добрались до Аслан-бея и его соратников, люди Исмаил-бея стали расстреливать и резать своих оппонентов.

Через минуту в тронном зале ханского дворца Бахчисарая установилась мёртвая тишина. Старик Исмаил-бей сущим зверем смотрел на тех представителей татарской знати, в которых оставался не уверен, но которым хватило ума промолчать и не встать на сторону Аслана.

— Через покорность мы сможем добиться того, чтобы наши мечети не разрушались. Через соглашательство мы сможем добиться, чтобы наш народ не превратили в рабов. Но это всё будет, как и мясо на наших столах, если мы станем оплотом для России, докажем, что мы полезны, — грозно глядя на всех, говорил Исмаил-бей.

А в это время русский фельдмаршал уже дал приказ гренадёрам, чтобы те опять стали «предметом мебели» и не вмешивались в происходящее. Впрочем, своим присутствием на меджлисе командующий второй русской армией более, чем конкретно вмешивался в события.

А ещё через час подписали воззвание к русской императрице о желании крымско-татарского народа войти в состав империи, стать верноподданными русской короны. Крым уже скоро, как только решит русская государыня, станет частью Российской империи. Осталось только Миниху продержаться у Перекопа.

Глава 9

Нормальный человек должен жить один… На расстоянии и родственники хорошие, и жена хорошая и муж. Но если вместе в одну квартиру — дурдом.

Владимир Вольфович Жириновский

Дикое Поле

19 июля 1735 года

Турки не уходили. Мы, видимо, перестарались — теперь у них, просто, некому принимать решение. Ну, а пока информация о бедственном положении османской армии дойдет до Стамбула, пока там придумают, что делать… Времени пройти может изрядно: и месяц, и даже больше.

И да, время играло на нас. Эпидемиологическая ситуация в османском войске была катастрофичной. Приходили сведения и о том, что у них и чума и оспа, и кишечные заболевания. Господствовали антисанитария, недостаток провианта и фуража. Впрочем, фуража нужно все меньше, так как османы начали резать лошадей.

Поступали сведения и о массовом дезертирстве из турецкой армии. Бежали, прежде всего, племенные отряды. Те же татары Буждацкой Орды покинули османов. Под каким-то предлогом, но все же. Между тем, рано подкидывать шапки вверх и кричать о победе. Но все идет именно к этому.

Мне же вряд ли придется выпить на позициях русской Первой армии за победу в продолжительном «Перекопском сражении», или «стоянии».

— Да! Стояние! — сказал я вслух.

— Простите, господин секунд-майор, не понял! — сказал приставленный ко мне для согласования действий майор.

— Нет, ничего… Продолжайте! — сказал я, улыбнувшись.

Признаться, я уже и сам утомился от совещаний, советов. Мыслями я прогрессорствовал. Изобретал новое оружие, запускал массовое производство нарезных винтовок и конусных пуль к ним. Как там пушка с конусной каморой, та, что в иной реальности называлась «Единорог» и стала залогом превосходства русской артиллерии во многих конфликтов?

Чертежи орудия были переданы Нартову. Завод должен строится… Конечно, и здесь я не прохлаждаюсь. Но хочется… Да, нужно себе признаться, что и я могу уставать и хочу в Петербург к жене, к Анне, да и Елизавета в нынешнем моем состоянии явно бы пригодилась.

— Когда вы высадитесь на острове после первой ночи движения, со всех крепостных стен и по всей линии, мы начнем бить артиллерией. После пехотные полки станут выходить и выстраиваться в линии. Тем самым мы отвлечем неприятеля и… — продолжал говорить майор.

В целом и, в общем, он лишь резюмировал все то, о чем шла речь уже который день. Без помощи всей армии, которая должна отвлечь внимание противника, выбраться из ловушки моему полку будет сложно. И так, чтобы вырваться, да еще и со всем имуществом… Это вновь из разряда авантюр.

Легко сказать: иди, дескать, Норов прочь, да хоть и в Санкт-Петербург! А как это сделать? Нет, чтобы пройти даже с боем моему полку сил хватит. Вот оно — моему полку! Я, признаться, не совсем понимаю, что происходит. Тот полк стрелков, который приказал мне создать командующий, я забираю с собой. Правда, старейшина Алкалин отправляется домой.

И вот с полноценным полком мы бы пробились через турок. Но к ним сейчас подбираться опасно. Нет, не потому что могут навязать бой и разгромить нас. Там столько болезней, что нам не стоит контактировать ни с какими-либо турками. Более того, мы даже не перестали брать языков, чтобы не принести болезни.

Ну я был бы не я, если бы не придумал, как нам пробиться. Две недели мы готовились к выходу. Было сооружено множество больших плотов. На них предполагалось переправить коней с телегами. А вот бойцы пойдут раздетыми и рядом с плотами, подталкивая их.

Озеро Сиваш во многих местах было настолько мелким, что его глубина редко превышала два метра. А после тщательной разведки удалось проложить маршрут, где глубина и вовсе составляла чуть больше метра. Так что бойцы могут идти в полный рост, но все плоты необходимо скрепить верёвками.

— Вперед! — скомандовал я уже на следующий день после крайнего совещания.

Огромная масса людей, коней, привязанных на плотах и огороженных немудренными конструкциями, все ждали отмашки. Для этого больше тысячи человек работали, строгали, клепали, связывали. Веревок в Перекопе было вдоволь. Было… Нынче почти и не осталось — все выгребли мы своими плотами.

Но, как был расчет, все эти конструкции вернутся в Первую русскую армию. И, может быть, еще пригодятся. Если турки в ближайший месяц вовсе не станут смердеть одним массовым трупом, придется их бить. И самый неожиданный удар может оказаться по воде. Как в иной реальности Красная Армия взяла Крым у барона Врангеля, перебравшись через Сиваш в обход Перекопской линии.

И вот сейчас я, показываю пример своим бойцам, находясь по пояс в воде, и толкая передовой плот вперёд. Мог бы, конечно, хоть бы и трон себе соорудить на одном из плотов. И под навесом, возлегать, пока иные проталкивали плот вперед. Но… Зря так и не поступил. Вот сейчас жалею.

Звёзды и яркая луна помогали нам хоть как-то ориентироваться по направлению. Ну, да, ещё и компасы. Заблудиться не должны. А за ночь должны были пройти такое расстояние, чтобы не быть замеченными противником даже в подзорные трубы.

Так что, как только стемнело, огромный караван из плотов и лодок отправился петлять по извилистому озеру со множеством островков. Мы двигались всю ночь, чтобы с рассветом прибыть к одному из небольших островков. От ближайших позиций противника нас отделяло расстояние в не менее, чем двенадцать вёрст. Так что можно было быть практически уверенными, что враг нас не видит.

— Может, разведём костры? Продрогли жа многие — уже который раз задавали мне один тот же вопрос.

— Нет! — был я неизменно категоричен.

Понимаю, что простудных заболеваний будет немало. Вода хоть и теплая была, но не скажу, что ночи прям жаркие. И ветерок поднялся неприятный. Нет, он очень даже хорош был бы, если не вылезать из воды.

Успех всей этой операции зависел лишь от того, насколько мы можем скрытно выйти на берег. И, пусть у противника уже не так много кавалерии, да и в целом нет мобильных сил, чтобы можно было противопоставить моему большому отряду. Но лучше пройти в этот раз без особых приключений. На кону еще и немалое богатство — разграбленный ханский дворец. Эти средства нужно бы довезти.

Мокрые, злые, уставшие мы выбирались-таки на землю. Но я был доволен. Ведь наша операция войдет в эти… в анналы. В учебники по тактике и стратегии. И такой учебник я хотел бы создать. Правда, как же мало времени у меня. И насколько же тяжело писать перьями.

Нужен хотя бы карандаш. И он у меня есть, наихудшего качества. Совсем не то, что я ожидал увидеть, когда купил. Графит был с чем-то смешан, может с клеем. Но, ничего, прибуду в Петербург, сразу закажу доставку сотни пудов графита из Англии. Пока он явно еще дешевый [ графит резко подорожает после распространения карандашей к концу XVIII века].

— Вперед! — командовал своим воинам Алкалин.

Да… Башкиры нам были, как кость в горле. Из-за них пришлось делать просто очень много плотов, я и не знаю, сколько их было. На седьмом десятке перестал считать.

Башкиры были и впереди, и по сторонам также растекались. Пять тысяч степных союзных воинов пока что были с нами. И командовал ими, получается, что я. Так как старшина Алкалин признал мое первенство. Это башкиры после, как подойдем к Бахмуту, отправятся домой с богатой добычей. А пока еще Дикое Поле. И мало ли…

Теперь мы двигались, не скрываясь. Все тем же построением, где телеги внутри, а по бокам что-то вроде нестройного каре. Ну и дальняя разведка от башкир. Взять нас можно было, чай не бессмертные. Но вряд ли получилось бы силами сопоставимыми. Тут преимущество один к трем нужно.

Выбравшись на берег к обеду, мы до вечера преодолели чуть больше десяти верст. И это было очень даже неплохо. Да, не обошлось без столкновений. Башкиры разгромили несколько турецко-татарских разъездов. Ну, а больше проблем и не было.

Я не ожидал особых действий от турок и остатков татар в османском войске. Во-первых, сейчас их занимают театральным представлением, что как будто бы готовится вылазка. Громыхает русская артиллерия, выстраиваются для атаки, но не атакуют, русские линии.

Во-вторых, это еще собрать нужно большой отряд, чтобы отправиться за нами в погоню. Но нас-то больше шести тысяч с башкирами! Нет, не реально… Да и мы уже рядом с русскими землями.

— Александр Лукич, вы не таите обиды? — поравнявшись со мной, спрашивал капитан Саватеев.

— На вас? — спросил я, пытаясь припомнить, есть ли на что обижаться в отношении капитана.

— На командование. Виктория русского оружия неизбежна. А мы… Мы словно бежим, — сказал Саватеев.

Я посмотрел на своего заместителя, одного из заместителей. Такое ощущение, что он провокатор. Да, нет, вон какое серьезное лицо.

— А вы вспомните, ЧТО и СКОЛЬКО мы сделали. И подумайте, может ли кто подобным похвастать, — сказал я и ускорился, оставляя капитана с его мыслями.

Обидно? Да, мне обидно. Но не потому, что не увижу бегущих турок. А из-за того, что люди мало ценят вот такие операции, что мы прямо сейчас проводим. Ну, кто ж с плотами и с телегами на этих плотах еще сподобится уходить? Да это же полноценная десантная операция, которую можно было бы брать в пример. А потом еще снискали мы славу и в Бахчисарае, и в Гизляре. Да, мы таких дел наворотили!

Мы сделали так, что летняя компания этого года не провалилась, как в иной реальности. Напротив, русские войска взяли Крым. Ну не весь, еще оставались крепости поменьше и Керчь. И все же… Как государственного объединения, Крымского ханства нынче, считай, и нет.

Мы не проиграли, сохранили большую часть армии. Скорее всего, и османская армия разгромлена. Просто еще не понятно до конца, какая смертность у османов от болезней. Но и без того во время штурмов противник потерял немало.

И вот именно потому мне и нужно было начинать свою журналистскую и писательскую деятельность. Вернее, продолжить ее. Стихи, некоторые из тех, что я помнил, уже имеются. Не изданы — вот это большой минус. Но по приезду начну этим заниматься. Или…

Может Юля справится? Было бы неплохо. Написать стихи, вернее списать их со своей памяти — это не сложно. Думаю, что при нынешней журналистике, вернее, при ее отсутствии, Петербуржские ведомости могут в моем лице получить неплохой источник статей. Или свой журнал выпускать?

Вспомнил о жене, заволновался организм. И почему я не позволил себе близость? С той рабыней, которую дед мне подсунул, но на которой собирается жениться наш доктор Ганс Шульц? Были и другие возможности. Из ханского дворца с нами ушли некоторые девицы, которые могли бы скрасить боевые будни. Нет… Сдерживался, не отвлекался на такие дела.

А теперь, когда с каждой пройденной верстой все более спадает опасение, напряжение от ожидания атаки противника, приходят мысли и другой направленности. Например, прямо сейчас из всех своих женщин, я бы выбрал Елизавету. Вот, с кем можно относительно быстро и без проблем решить свои мужские нужды.

С Юлей? Там сложнее. И еще эти разборки: «ненавижу, варвар» и все такое. С Анной Леопольдовной? Так и тут странные отношения. Мы еще не были близки, но при этом я причисляю ее к своим женщинам.

— Отряд! Впереди отряд! — сообщил вестовой из авангарда.

— Бах-бах! — послышались издали выстрелы.

— Вперед! — скомандовал я и хлестнул коня.

Были предположения, что за выстрелы звучали. И я оказался прав.

— Прекратить огонь! — кричал я, устремляясь в сторону поваленных телег.

— А ты кто есть, мил человек? — прозвучал вопрос из-за укреплений.

— Свои… — сказал я.

— Свои сидят дома, цыцкой дите кормят! — сказал кто-то из казаков и все заржали.

— А ты бы и сам не прочь к цыцке присосаться? — отвечал я, вызывая еще больше смеха.

Да, казачки. Бахмут рядом, тут же и первые казачьи станицы. И они не могли не реагировать на войну. Вот только у меня еще раньше было немало вопросов, почему не особо активно используют казаков в Крымской компании. И вообще, словно несколько ими пренебрегают. А ведь, дай задание казакам, так они и Азов могли бы взять хотя бы в осаду.

Через час я уже бражничал с казацкими старшинами. Ну и не только я. И другие офицеры. И с каждой чаркой хлебного вина, я все больше понимал… Дома. Я дома!

* * *

Невьянск

20 июля 1735 года

— Ба-бах! — картечь с увеличенным зарядом пороха полетела в сторону мишени.

Не успел ещё Акинфий Никитич убрать ладони с ушей, как железные шарики размолотили щиты из не самых тонких досок. Мишень располагалась на расстоянии трехсот пятидесяти шагов. И было очевидно, что новая пушка может поражать ближней картечью неприятеля и на большем расстоянии.

— Господин Демидов, усиленного заряда пороха не нужно, — качая головой, сказал Иван Карлович Йонсон. — И без того бьет добро.

Акинфий Никитич посмотрел на одного из своих лучших мастеров по отливу пушек и с ухмылкой спросил:

— А что, Карлович, в Швеции таких пушек, поди, и нет?

Пожилой швед развёл руками. Обычно он говорил, что в Швеции всё есть, и лучше русского. Сейчас же оставалось только развести руками, признавая, что подобных орудий в Швеции не льют. Как не преувеличивай шведскую металлургию и пушкарское дело, но русские пушки нового образца — это новое слово в артиллерии.

Но Карлович не оставлял попытки идеализировать свою прошлую родину.

— Вот только, Акинфий Никитич, я столь давно не был в Швеции, что уже не могу с точностью сказать, что там льют, а чего не делают, — развёл руками русский швед.

Иван Карлович уже и сам не знал, кто он больше: швед или русский. Двадцать шесть лет назад он бы ответил однозначно, что швед. Но после того, как уже столько лет прожил на Урале, Йоханссон не знал, да уже и не хотел другой жизни для себя.

Здесь и семья. Вполне сытная, благополучная жизнь. А ещё интересная работа и уважение работников Уральских заводов. Демидов по-простецки разговаривает со своим мастером, не забывает баловать своего мастера. Но все то ладно: Акинфию Демидову на Урале позволено если не всё, то очень многое. Но хозяин позволяет и Йоханссону разговаривать с собой, не чинясь. И вот это, может и более остального, нравилось Карловичу.

— Так всё же задумка с той угловатой каморой в пушке добрая? — спросил Демидов, при этом уже прекрасно зная ответ.

— Зело добрая, — с некой завистью в голосе отвечал Иван Карлович. — Были бы такие пушки у нас под Полтавой…

— Ты говори, да не заговаривайся, черт ты шведский! — делано рассердился Акинфий Никитич. — С пушками, али без них, но царь Петр Аляксеевич гнал бы вас.

— Может оно и так, — поняв, что сказал лишку, согласился Карлович.

— Вот, Йоханссон, знай наших! — сказал довольный Демидов, поднимая наставительно указательный палец кверху.

— А разве не вы говорили, что у того, кто предложил подобную конструкцию, корни шведские? У Норова? — с лукавством, отмечая отличное настроение своего работодателя, спросил Йоханссон.

— Тебя послушать, так Швеция — первейшая держава во всём свете, — усмехнулся Демидов.

— Смотрю я на эту пушку, вспоминаю те машины, что на Озёрном заводе нынче собирают… — с сожалением говорил Йоханссон. — И вижу, что коли всем этим распорядиться по уму, так не токмо лучше шведского будет. Тут и голланды умоются, французы заплачут.

Демидов серьёзным взглядом посмотрел на своего мастера. Знал, что тот врать или преувеличивать не станет. И пусть у Ивана Карловича уже давно прошла шведская спесь, когда он только лишь критиковал всё русское, Демидов знал, что мастеру всё равно не так легко признавать превосходство русского оружия.

Когда-то Ивана Карловича среди немалого количества шведских пленных ещё отобрал ныне покойный отец Акинфия Никитича. И так же, как и сейчас продолжатель династии Демидовых, Никита Демидов немало доверял пленному шведу, нынче ставшему русским человеком.

Иван Карлович и православие принял, и женился на русской девице. Сыновей-подростков имеет, которые также прилежно перенимают науку отца. Школу при заводе закончили. А говорит на русском языке Иван Карлович так лихо, что иные русские не умеют.

— Готово! — сообщили пушкари. — Батюшка Акинфий Никитич, зарядили, да щиты выставили

— Бей! — махнул рукой Демидов.

В этот раз вновь была заряжена ближняя картечь. Но мишени были выставлены уже на четыреста шагов. И пороху чуть меньше положили.

— Ба-бах!

— Да-а, — протяжно сказал Демидов, почесывая свой бритый подбородок. — Сие превеликое преимущество.

Вновь разворотило мишени. И стало понятно, что можно эти щиты отодвинуть ещё дальше. Иные пушки с такого расстояния редко пробьют щит.

За счёт лучшей обтюрации в конусной каморе заряды новой пушки конструкции Норова летели и дальше, и точнее. И не только это было новаторским в новом орудии. Усовершенствованный лафет сделал пушку более манёвренной, поистине незаменимым полевым орудием. Четыре лошади, пускай и далеко не самые худые, могли орудие перевозить достаточно быстро.

Когда там, в Петербурге, Демидов общался с Норовым, Нартовым, с Шуваловым, Акинфий Никитич всё больше склонялся к тому, что это прожектёры. То есть такие, что будут много говорить, но, между тем, мало делать. За свою жизнь Демидов встречал таких фантазёров огромное множество.

Оказалось же, что пушка, с которой не сводил глаз Акинфий Демидов, — доказательство тому, что собрались не сочинители сказок. Как бы не вышло так, что эта группа людей сможет сделать очень многое.

— Прокопий! — кликнул Демидов одного из своих приказчиков.

Относительно молодой, но не уступающий умом и разумом старикам приказчик-распорядитель тут же оказался рядом со своим хозяином. Мало того, с дощечкой на руке, с листом бумаге на ней и готовый записывать хоть бы и на весу.

— Чего изволите? — спросил Прокопий Макарович.

— Экий ты ловки! Вот пошлю тебя в Европы в университету научаться, — сказал Демидов, смотря, как Прокопий макнул перо в чернила.

— За что, батюшка? Не гневись. Куда мне такое наказание? В Европы те ехать? — взмолился приказчик.

— Об том после еще поговорим. А ты отошли в Петербург, на нынче строящийся Ахтынский завод, ещё две тысячи рублей, — повелел Демидов.

— Завтра же поутру и отправлюсь. Али прикажете кого иного отправить? — спрашивал распорядитель.

— Нет, сам и поезжай. Да всё посмотри там. Прознай где нынче Александр Лукич Норов. Я ему письма напишу. Да возьми с собой кого, кабы послать мне весточки, — приказывал Демидов.

Акинфий Никитич подумал, что имеет возможность большими средствами вложиться в новое производство. Он уже знал, что пушки, как и сверлильные станки, и станки для нарезов ружей — это далеко не всё, что может и будет изготавливаться на новом заводе в Петербурге.

Создав пушку нового образца, уже оценив её преимущество над всеми остальными полевыми орудиями, Демидов посчитал необходимым не просто увеличить свою долю в новом заводе. Он решил и вовсе прибрать его к рукам.

Нет, душить инициативу Норова или Нартова, других изобретателей, которые собраны под этим проектом, Демидов не хотел ни в коем разе. Но он желал быть над всеми ими. Словно бы отец над своими чадами. Такой отец, у которого много денег, и по этому показателю с ним конкурировать никто не сможет из числа всех соучредителей завода.

А что касается Норова, так тут ещё открылась и другая история с этим человеком. Оказывается, Александр Лукич Норов умудрился начать чуть ли не войну с Василием Татищевым. С тем человеком, с которым уже давно враждует и сам Демидов.

И что было удивительно для Акинфия Никитича, Норов не то что не проиграл Татищеву, а как бы и не выиграл. И сейчас Татищев находится под следствием.

— А ты ещё, Прокопий, три новых пушки возьми с собой. Позволяю добрых лошадей прихватить, кабы пушки не сильно отягощали в дороге, — подумав, Демидов уточнял свой приказ.

Кроме всего прочего, Демидов чувствовал, что Норов может сыграть определённую роль даже в делах государственных. Акинфий Никитич, несмотря на то, что находится далеко от Петербурга, за столичными новостями следил с особым прилежанием.

Были у него свои прикормленные люди во дворце, регулярно сообщающие расклады. Ну, насколько это было возможно, учитывая большое расстояние до Невьянска. И в последнее время фамилия Норова стала звучать всё чаще. И это несмотря на то, что вроде бы как Александр Лукич всё больше воюет, чем занимается придворными интригами.

Так что Демидов, имея собственные разумения, решил Норова купить. Если не прямо сейчас, то, пока гвардеец стоит ещё не настолько дорого, как это может стать со временем.

* * *

Поместье под Каширой

7 августа 1735 года

Я — злостный преступник. Использовал собственные полномочия для того, чтобы решить личные вопросы. Понимаю, что это не совсем правильно. И даже нельзя прикрыться тем, что подобным образом ведут себя абсолютное большинство.

Выбирая дорогу, по которой мой полк должен был прийти в Петербург, я решил всенепременно пройти по землям своего поместья. Несколько опрометчиво я решил так поступить. Наличие огромного количества военных, как и сотен повозок обоза, можно было бы сравнить с Батыевым нашествием.

Пришлось даже в какой-то за свой счёт три дня покормить целый полк. Это было проявлением некоторого гостеприимства. Тем более, что и огурчики подоспели, и бычки со свиньями были готовы, чтобы стать сытным яством. А ещё, как мне кажется, я только укрепил веру своих солдат в то, что ими управляет щедрый и заботливый командир.

У простого солдата, из крестьян, наверное уже в код ДНК записано особое отношение к барину-помещику. И если барин, то есть я, так привечает, балует, то и хороший. И уезжали мои офицеры с уверенностью, что я правильно делаю. Им так же перепало.

Тем более, что была договоренность о складировании части богатств в моем поместье. Не нужно мозолить глаза в Москве и Петербурге своей прибылью от войны в Крыму. Люди завистливые, да на язык многие лихие. Ну и чтобы распорядиться, складировать все, нужно время.

И вот я отдыхаю. В своём поместье, с таким обслуживанием, что куда там даже самым дорогим отелям из будущего. И водички подадут, и штаны натянуть помогут. Хотя этой услугой я не пользуюсь. Кормят, словно полноценный шведский стол организовывается только лишь для меня.

— Управляющего! — потребовал я, когда проснулся на третий день пребывания в поместье.

Уже ушёл полк в Москву, уже я выспался и объелся, отмылся и спокойно поработал за письменным столом. Так что пора заканчивать затворничество. Рассчитывал, что жена приедет… Жаль, что нет. А по времени могла бы.

— Нынче же позову, барин! — отвечала румяная девица.

У меня и вовсе складывалось впечатление, если судить по соотношению мужчин и женщин в усадьбе, что идёт великая война. Иначе, почему так получается, что мне в основном попадаются на глаза только женщины, даже девицы? А вот мужиков в усадьбе — раз, два и обчёлся.

Ясно, конечно же, я понял, что меня так или иначе пытаются «умаслить». Кормят, будто бы на убой, девицы сплошь румяные и ладные попадаются. Но, несмотря на то, что я действительно соскучился по женским ласкам, подобные виды решения сексуальных проблем я отвергаю.

Из истории знаю (здесь, правда, ещё не встречался с подобным явлением), но помещики часто организовывали гаремы в своих поместьях. Серальками это называлось. Я такие гаремы иметь не желаю. И не считаю себя похотливым животным, которое живёт и действует только в угоду низменным инстинктам. Будет еще где проявить эти самые инстинкты.

— Что изволите, господин Норов? — буквально сразу, будто бы стоял за дверью, в спальне материализовался управляющий.

Этот немец достался мне в наследство от тестя. За три недели до моего приезда и отец, и тесть наконец-таки покинули поместье. Вспомнили, что у них есть собственные земли, на которых также нужно присутствовать во время сбора урожая. Но вот — наследство оставили. Может быть и даже хорошее. И не только немца, но и некоторые построенные промышленные объекты. Вон, мельницы две тесть наладил.

А я пока не определился, что мне делать с немцем-управляющим. Да ещё и не смотрел своё поместье как хозяин. Всё отсыпался.

— Есть ли какие-то сведения из Петербурга от моей жены? — спросил я.

— Нет, господин Норов, — с явным сожалением отвечал управляющий.

— Готовьте выезд! — потребовал я. — Сегодня я намерен посмотреть поместье. И начать должен с производственных мастерских.

— Всё готово, господин Норов, — отвечал управляющий.

— Благодарю! Но только за эту готовность. Прошу вас впредь не посылать ко мне лёгких на поведение девиц! — сказал я, указывая на очередную молодку, что так призывно половыми признаками крутила перед моим взором с самого утра.

Юлиане я отправил письмо вместе с реляцией, адресованной моему непосредственному командиру Густаву Бирону. Да, я действительно хотел видеть свою супругу рядом с собой в поместье.

И еще с Бахмута одвуконь, с деньгами для смены коней на всех почтовых станциях, были отправлены люди. При таком способе передвижения можно было добраться до Петербурга за восемь-десять дней. Ну и оттуда дней десять-двенадцать времени, чтобы Юля приехала в поместье. Это с учетом не сильно спешного перемещения.

Я желал быть с женой и не только для того, чтобы наконец-то исполнить супружеский долг. Оставались у меня предположения, что Юлиана продолжит артачиться и только создаст лишние сложности. Нам нужно было упорядочить свои отношения. Договориться. Так как в Петербурге делать это под пристальным вниманием общества, нельзя.

Я хотел начать выстраивать образ идеальной семьи. Пусть эта семья и не будет идеальной, но общество должно думать именно так. Хотелось бы поменьше быть героем анекдотов и слухов, скабрёзных шуток. С одной стороны не стоило бы дискредитировать Анну Леопольдовну. Или Елизавету Петровну, если она окончательно ко мне не остыла. С другой стороны, я искренне рассчитывал на то, что получится наладить отношения с Юлианой.

Умывшись, плотно позавтракав явно вредной едой — из толстых блинов и свиной зажарки, я поехал смотреть свои угодья.

Первым делом увидел, что открытая карета, которая мне подалась, не выдерживает никакой критики: на вид как будто вот-вот развалится. Я продемонстрировал своё недовольство управляющему, но сел в карету.

— Едуть! Барыня едуть! — закричали повсеместно, когда я поправлял подушку под свое седалище.

— Так что, сведений о моей супруге не приходило? — строго спросил я управляющего.

Я тут же спрыгнул, так и остался ждать возле пошарпанной кареты. Два часа ждал — и не предполагал, что владею такими обширными землями, когда на границе земель встречают карету, а она не может доехать до усадьбы больше двух часов.

А потом приехала добротная, пусть и запыленная карета и вышла она…

От автора:

Новинка. Дмитрий Ромов

ВТОРОГОДКА, вышел 2 том

Опер из 90х оказался в теле старшеклассника в нашем времени. За его плечами опасные дела и смертельные схватки. Так что тем, кто предал и убил его тридцать лет назад придётся несладко. А заодно достанется мажорам и малолетним преступникам.

Он заставит их свободу любить! Скидка на 1 том 45%

https://author.today/work/485700

Глава 10

Твое обнаженное тело должно принадлежать тому, кто полюбит твою обнаженную душу.

Чарли Чаплин.

Поместье под Каширой

7 августа 1735 года

Наверное, я сейчас выглядел по-идиотски. Смотрел на Юлиану и улыбался. Со стороны вряд ли можно оценить качество моей улыбки, но что-то мне подсказывало, что она не излучала мудрость столетнего мужчины, а скорее похотливые намерения подростка пубертатного периода.

Но никакого желания брать себя в руки, концентрироваться, начинать отчаянно думать, как себя вести, не было. Я смотрел на Юлю и не видел в ней не то что врага, но даже человека, которому мне пришлось бы что-либо доказывать. Если я и ошибаюсь, и жена приехала капризничать, ссориться, то все равно не собираюсь напрягаться. Ну отправлю, как говориться, «в зад», да и дело с концом. «Зад», «конец»…

Нет! Все же не скандалить прибыла Юля. Стесняется, устремила свой взор в землю, стояла и мяла дорожное платье, как та девочка-первоклассница, которая волнуется, рассказывая стишок. И это было так мило… А еще и так завлекательно.

Вот тут нужно быть сдержаннее. Накинусь же вот прямо тут. Как же мой организм критично активно реагирует на Юлю. Еще утром не думал, что это возможно.

— Я рад, что вы, Юлиана, приехали. Нам есть о чём с вами поговорить. Выражаю надежду, что мы меньше будем ссориться в этот раз, — сказал я.

А хотелось подскочить к Юльке, схватить её, закружить, а потом целовать, целовать. И вот так вот сразу увезти на свою огромную кровать, которая была удобная для сна, но явно не хватало соседки под боком.

— Я не намерена, сударь, заводить с вами излишние ссоры. Не для того я здесь. И не потому преодолела столь нелегкий вояж, — так же, как и я секунду назад, явно сдерживаясь, говорила Юлиана.

Вот как так получается, что умом я-то всё понимаю. Мы оба, скорее всего, ощущаем одну и ту же неловкость, так как расставались явно не друзьями и не преданными любовниками. Но вот что мешает быть искренне? Почему люди чаще всего играют в эти игры недосказанности?

Сейчас бы взять да признаться друг другу. По крайней мере в том, что мы оба не против встречи и рады увидеться. Так нет же! Постоянное ожидание, страх, что твои эмоции не поддержат, что ты скажешь зазря слово «люблю». Уверен, что этот страх немало судеб покалечил.

Вот сейчас мы рискуем после такой внешне холодной встречи дойти до момента, когда и ссориться начнём. Ну а если я всё это понимаю? Так, может, стоит пересилить эмоции молодого организма остатками мудрости столетнего мужика? Или, напротив, поддаться организму, и «сделать по тише» разум?

Резко, решительно я подошёл к Юле. Не обращая внимания на её, с одной стороны, испуганный взгляд, с другой — наполненный надеждой, жадно впился губами в чуть приоткрытый ротик моей супруги.

Секунда, другая. Молния по голове меня не шандарахнула, ладонь жены мою щёку на прочность не проверила. А через секунд пять руки Юлианы взвились на моей шее. Но не для того, чтобы придушить: она обняла меня и стала жарко откликаться на поцелуй. Настолько жарко, что пришло время и мне слегка смутиться. Это было неловко, не умело, но с желанием и страстью.

Наверняка подобные сцены невозможно было бы себе представить в Петербурге под взорами чужих глаз. Но сейчас вся наша дворня смотрит на господ, и даже не знаю, что думают. А нам все равно. Пусть думают, что их барин с барыней — эталон семейных отношений.

Может, та девица с выдающимися молочными железами сейчас молчит, думает, что барыня не чета ей — такой пышной и мягкой. Или управляющий уже в своей голове меняет планы на сегодняшний день, полагая, что и сегодня я вряд ли поеду осматривать поместье. А вон тот мужик, который вывел двух лошадей на прогулку, быстрее закончит со своими обязанностями, и побежит к жене, да заделает для меня еще одного крепостного.

А между тем мои руки рвутся получить свободу от разума. Уже приходится концентрироваться, чтобы не начать задирать платье жены.

Насилу, борясь с собственными желаниями, я отлепился от сладких губ Юлианы. Такого поцелуя у нас с ней не было, не думал, что когда-нибудь могут быть. То, что было интимного между мной и Юлей, кроме того, чтобы назвать это «детовоспроизводственный процесс», не получалось.

И то, что не вышло зачать ребёнка, лишний раз доказывает, что Господь даёт дитя тогда, когда оба будущих родителя этого желают. Пусть в один момент, пусть не осознают этого, и даже впоследствии будут не рады беременности. Ну это потом. А в момент близости можно даже не подозревать, что именно к этому и лежит твоя душа. Ну и не только душа.

Юлиана стояла, покрасневшая, стыдилась, будто мы только что совершили страшнейший грех. Я же самодовольно улыбался. Приятно ощущать, что ты не принуждаешь к близости женщину, которую хочешь, что ты лишь подталкиваешь её признаться в своих желаниях.

— Пойдём? — сказал я, протягивая руку Юлиане.

— Я очень виновата перед тобой, — дрожащими губами, чуть ли не плача, сказала Юля.

— Ты изменила мне? — спросил я, невольно поддавшись назад.

— Нет, нет! — поспешила заверить меня жена в своей честности.

— Тогда иное — после. Пошли. Я соскучился, — решительно сказал я.

Не дожидаясь, когда молодая женщина вложит свою ладошку в мою лапищу, сам взял её за руку и направился в дом. Сперва медленно, желая понять, по собственной ли воле сейчас идёт Юля, или же я вновь её принуждаю. Но она покорно семенила следом.

Уже скоро мы поднялись в мою… Надеюсь, что в нашу спальню. Юлиана уже не смотрела в пол, молчала, разглядывала меня.

— Что? Нынче могу быть приписан к отряду уродцев при государыне? — спросил я, проводя по шраму на левой щеке рукой.

Юля молчала, не сводила свой взгляд с моего уродства. А шрам сейчас действительно выглядел очень нелицеприятно. Вокруг была краснота, щека припухшая. Особого дискомфорта мне это не доставляло, если только не считать того, что шрам сильно чесался. Но вид, скорее всего, у меня был не самый товарный.

Пауза затягивалась. Невольно я даже одёрнул руку Юлианы.

— Н-н-нет, нет! — сказала жена и стала в отрицании махать руками. — Ты не стал уродцем. Я молчала, потому как переживала, что ты мог погибнуть, что так близко летели от тебя пули. Нет, не я буду той, которая скажет о твоём уродстве. По мне, так и вовсе… сие знак мужества и доблести.

— А твой русский язык стал намного лучше, — сказал я, начиная любоваться своей женой.

Медленно, стараясь смотреть в глаза молодой женщине, я стал расстёгивать пуговицы, завязки, которые были на дорожном платье жены. Даже не представляю, как она в таком плотном одеянии выдерживала установившуюся в последнее время жару.

— Где нужно помыться? — наверняка прекрасно понимая, к чему всё идёт, даже с некоторым испугом сообщила мне Юля.

— А потом вместе и помоемся, — сказал я, не намереваясь откладывать то, что должно случиться, ещё хоть на какое время.

Прошло ещё с полминуты. Я уже было дело чуть не запутался в её одеждах. А потом Юля, будто бы откинув все свои страхи, разрушая преграды, стала наполняться страстью. Она раздевала себя, помогала раздеться мне. Мы касались друг друга уже не украдкой, а смело, решительно.

А потом — словно небытие. Поток страсти накрыл нас с головой, и никто уже не сдерживался. В стремлении доставить удовольствие друг другу мы вели себя сумбурно. Короткие поцелуи сыпались обоюдно на наши тела. Они были короткими: желание расцеловать всё тело, коснуться везде, было столь острым, что от наших копошений уже скоро и одеяло, и простыня слетели с кровати.

Наверняка слуги сейчас собрались под открытыми окнами нашего дома. Слушают, фантазируют. Еще не хватает криков с советами.

Теперь девицы будут желать себе такого же мужа, чтобы так же сладострастно с ним заниматься любовью. В крестьянских семьях с этим намного прагматичнее и свободнее. Там жена погибшего сына отходит к главе семьи, со всеми обстоятельствами.

Сколько времени прошло — не знаю и знать не желаю. Когда с женщиной поистине хорошо, никакую статистику не ведёшь, а просто любишь. Люблю ли я свою жену? А чёрт его знает! Наверное, стоит меньше задавать себе такие вопросы, чтобы оставалось больше времени на эмоции и чувства.

И когда кто-нибудь из мудрецов наконец придёт к пониманию, что есть такое любовь, дадут четкое понятие, откроют не только какие-то там феромоны, которые выделяются человеческим телом, но и раскроют алгоритмы души человеческой и сердца. Вот тогда я и буду говорить: люблю — не люблю.

— А поехали на озеро купаться! — сказал я, привстав в кровати на локтях и рассматривая прекрасное женское тело.

Да, прекрасное! В одних местах Юлиана слегка округлилась, в других чуть-чуть схуднула. Если бы меня спросили, чьё тело мне больше всего нравится — исключительно теперь на первом месте Юлиана. Впрочем, думать в её присутствии о других женщинах не получалось, да и не хотелось.

— Купаться в озере? — недоумённо спросила Юля. — Но это же как-то по… мужицки. А ещё если меня увидят нагую, и ты увидишь нагой.

— Так я и сейчас смотрю! Любуюсь и восхищаюсь. До чего вы хороша, госпожа Норова!

— Я должна тебе сказать, что виновата, — засмущалась, попробовала нащупать простыню или одеяло, чтобы прикрыться, но вся постель валялась скомканной на полу.

— Говори! — со вздохом разочарования сказал я.

Ну не хотелось проблем, той самой ложки дегтя в такой бассейн с медом. Я чуть посерьезнел, при этом неизменно поглаживал очаровательные упругие выпуклости своей жены. Вот уж от какого занятия отрываться не желаю.

Юлиана, насупившись, стала рассказывать. Появилась цель, задача: чтобы не прозвучало, продолжать поглаживать прекрасное женское тело, не останавливаясь.

А потом другая задача появилась. Хотелось сейчас крикнуть в окно, чтобы принесли плеть, чтобы отшлёпать эту доморощенную интриганку. Признаться, остановило лишь одно: я всегда был против явных извращений в постельных играх. А если начну воспитывать жену плетью, да в постели, да еще и голышом, то это уже явно извращением попахивает.

И настолько не хотелось потерять эту идиллию, что я был готов простить всё. И глупость с покушением на жизнь Антона Ульриха, и то, что две девчонки могли отравить русскую государыню. Я даже простил то, что Юлиана встречалась с Линаром.

Хотя последнее было сложно. Поверил, что между ними ничего не было. Я даже примерно догадываюсь, что определённую роль в этом сыграла рыжая Марта. Желание оставаться наедине с женщиной и повторить ту страсть, которая только что нас обуревала, казалось всепрощающим.

А еще, если у меня нет доказательств обратного, я верю. До поры, пока не проверю. Если я вижу раскаяние, то и ладно. Даже на пользу пойдет Анне Леопольдовне такой урок. Анна… нет, сегодня не о ней.

— А теперь накинь халат! И мы тотчас отправляемся на озеро купаться! — сказал я тоном, не терпящим возражения.

— Управляющий! — выйдя во двор, прикрывая своей спиной смущающуюся жену, обратился я к немцу. — Предупредите подпоручика Кашина, чтобы никого не допускал на версту к Белому озеру! Оцепить все. И дать дам в дорогу еды и вина!

Да, я находился в поместье не один. Со мной были три плутонга стрелков и Кашин. Я даже не знал, чем они занимаются последние дни. Одного лишь потребовал, чтобы никакого насилия над девками не было. Ну а если какая девица забеременеет от бравого русского гвардейца — так ничего, воспитаем ребеночка.

Так или иначе, я намеревался в поместье создавать целую систему образования, где было бы место и детскому саду. Так что детишки от гвардейского грехопадения могут получить судьбу намного лучшую, чем в какой-нибудь захудалой крестьянской семье.

Впрочем, были у меня мысли о том, как сделать своих крестьян чуть более счастливыми. Мои финансы позволяют это. Пусть впервые золото и серебро крымского хана послужит не для того, чтобы угнетать русских крестьян, брать их в рабство.

Пусть оно сделает жизнь чуть более сытой. Не все, конечно, но частью, пару тысяч полновесных серебряных монет, я готов вложить в улучшение качества жизни крестьян. Крышу там подлатать, баню справить хотя бы одну на несколько семей. Где корову дать, где коней хозяйственных закупить.

Не выветрился во мне всё-таки окончательно большевик-коммунист. Всё ещё хочу благоденствия крестьянам. Правда вот не уверен, что фабрики готов передавать рабочим. Да и земля — моя. Так что получается? Я уже и не большевик вовсе?

— Иди сюда! — сказал я Юле, как только мы тронулись в сторону полюбившегося мне озерца.

В карете, которая реагировала на каждую маломальскую кочку, любой камешек, конечно же, было неудобно заниматься любовью. Если бы Юля была в платье, то я бы её здесь не раздел.

Но она была в халате, распахнув который, мне явились великолепнейшие виды.

— Тут? — не осуждающе, только лишь удивлённо спросила Юля.

Я не ответил словами. Я отвечал действиями. Настоящий квест, на самом деле. Но мы справились. И когда подъезжали к озеру, наконец разлепились друг от друга.

— И не думала, что так…

Юля не договорила. Она тяжело дышала и при этом улыбалась. Но я додумал, что именно хотела сказать супруга.

— Будь через четыре часа! — приказал я кучеру Юли.

На её карете приехали. Впрочем, почему «её кучеру»? Судя по всему, у нас есть шанс стать нормальной семьёй. А у супругов всё общее. И мне не жалко. Ничего для жены. Если только вот такие же будут отношения.

Карета умчалась. Мы остались на берегу небольшого, но уютного донельзя озера. Тут были я, Юля, лебеди, утки, большая корзина с едой и вином, а ещё небольшая коробочка, которую я прихватил в самый последний момент. Ну и карасики были. Говорят, что пиявки еще… Но мало, и я решил о них даже не упоминать. А то супруга моя никак в воду не пойдет.

— Это тебе! — сказал я, открывая коробочку.

— Ох! Это же… Как красиво! — восхищалась жена.

Вскоре впилась в меня губами и стала такой активной, что невольно закрались глупые мысли: «А где такой опыт получила?» В этот раз я почти ничего и не делал. Лежал на траве, любовался прекрасной женщиной, которая искренне желала сделать мне приятно. Ну я такой… позволял ей это.

Ожерелье с огромным прозрачным бриллиантом в оправе из червонного золота, с золотой же цепью — это выглядело очень дорого. Ну и оплата оказалась достойной.

А потом мы купались. Конечно же Юлиана плавать не умела. Но это даже шло на пользу нашему времяпровождению. Она так боялась воды, что даже входила в озеро, вцепившись в меня и прижавшись телом. Учитывая, что тела наши были обнажёнными… хорошее времяпровождение.

Если сперва Юля ещё смотрела по сторонам — не подглядывает ли кто-нибудь за ней, — то скоро успокоилась. И было видно, что женщина поистине радостна, счастлива. Я не думал, что она умеет так улыбаться, настолько задорно и искренне смеяться.

В какой-то момент мне вдруг захотелось, чтобы кто-то увидел нас, пускай голышом, но порадовался за то, что мы — счастливые.

Скоро, уставшие, но неизменно счастливые, мы просто лежали на траве. Держались за руки и любовались фигурными облаками.

— А что будет дальше? — спросила Юлиана, разрушая идилию.

— И нужно тебе портить такой прекрасный день⁈ — вопросом на вопрос ответил я.

— Не хочу, но знать, что будет дальше желаю! — Юлиана присела и серьёзными глазами посмотрела на меня. — Ты же вот так, как и сейчас со мной, будешь с Анной? А если царевна Елизавета позовёт, так и с ней будешь?

Неудобные, конечно, вопросы задаёт жена. И что ей ответить? То, что здесь и сейчас я счастлив, а будущее на то оно и будущее, чтобы его не знал никто. Ну если только, кроме меня, — и то явно не своё будущее я знаю. А еще история меняется, я ее изменил.

— Благодаря тому, что в меня влюбилась Анна, мы с тобой здесь и сейчас. Ты не готова меня делить? — все же я ответил.

— Не знаю, — отвечала Юля, и глаза её взмокли — и явно не от озёрной воды.

— А я вот точно знаю, что тебя делить ни с кем не намерен, — сказал я. — Что же до того, что я могу быть с другими женщинами, то лгать тебе не стану — это может случиться.

— Любишь её? — продолжала сквозь непроизвольные сложные разговоры Юлиана.

— Я не хочу говорить о любви. Я счастлив с тобой. Но есть другие обстоятельства, пренебречь которыми я не могу. Если ты не хочешь ссоры, чтобы наша сказка ещё немного продолжалась, то давай этот разговор прервём, — сказал я, прислушался к своему организму, понял, что могу. — Иди ко мне!

Не раньше чем через четыре часа мы возвращались домой. Еда, которую по-быстрому нам собрали с собой, была съедена. Не только я, но и Юлиана демонстрировала пример отличного аппетита. Может, таким образом мы восполняли потраченную энергию. Или почти что первозданная природа влияла на желание побольше съесть. Но возвращались домой голодные.

— Никитична, мечи на стол всё лучшее! — с задором сказал я, как только вошли в дом и я увидел стряпуху.

И всё-таки, при всём уважении к местной поварихе, нужно будет обязательно отрядить в поместье какого-нибудь повара из петербургских ресторанов. Но это если получится почаще бывать тут. Или взять с собой каких девиц, чтобы подучить их готовить. Сейчас бы я и картошечки навернул. Даже в любом виде.

Хотелось бы чаще все же бывать тут. У каждого человека должно быть место силы, куда бы он возвращался и чувствовал себя неизменно хорошо. Теперь я точно знаю, что такое место силы у меня есть — моё поместье.

— Что делать дальше будем? — уминая куриный бульон с хлебом, спросила Юлиана.

Она молодец, у неё получилось взять себя в руки, абстрагироваться от тревог и переживаний, и лишь наслаждаться моментом. В моём понимании это показывает силу характера. И такая вся… своя, родная.

— Завтра поедем смотреть наше поместье. Если хочешь, то ты можешь остаться дома. Я хотел бы предложить тебе важную для меня и для нашей семьи работу.

Жуя душистый хлеб, даже не заботясь о том, что делает это вопреки нормам этикета, Юля посмотрела на меня вопрошающе.

— У меня есть стихи и рассказы о Крымской войне, что и по ныне идет. Хочу их напечатать. Вот и спрашиваю тебя: поможешь ли в этом? — сказал я.

— Стихи? Я непременно хочу их почитать, — подхватилась Юлиана.

— Господин секунд-майор, позволите? — в столовую зашёл Иван Кашин.

Вот чего у меня нет, так хороших лакеев. Предупреждать же нужно, что кто-то пришел. Пусть это даже Иван Кашин.

— Садись, Иван, преломи с нами хлеб! — сказал я, указывая Кашину на стул.

Юлиана сперва скривилась такой вот компании, но скоро слушала нас с вниманием, забыла и как есть.

Мы ещё больше часа ели и разговаривали, вспоминали боевые подвиги. От чего-то всё сложное, кровавое, что с нами случилось, уходило на второй план. И теперь с наших с Кашиным рассказов могло показаться, что мы не воевали вовсе. Такие получались рассказы — сплошные приключения, не без юмора.

— Любовь моя, мне нужно на тренировку, нельзя пропускать. Почитай стихи, — сказал я и отправился во двор усадьбы.

Я не спрашивал, я предупреждал. И был удивлен. Никаких возражений. Не идеальная ли жена у меня? А, нет… Вон государыню чуть было не отравила.

А потренироваться нужно. Так и жиром обрастем. Кашин уже два дня оборудовал здесь площадку для тренировок. И груши висели для отработки ударов. Смастерили щиты с мишенями, насыпали песок, чтобы можно было отрабатывать броски.

Золотая истина, которую я почерпнул ещё из будущего: если хочешь быть в хорошей форме и дальше развиваться, то никогда не ленись и не ищи отговорок для того, чтобы не выйти на тренировку. Даже если в постели тебя ожидает знойная красотка, готовая показать, что такое любить.

И уже скоро мы звенели металлом. Я могу считать себя вполне сносным фехтовальщиком. По крайней мере, когда в последний раз я стоял в паре с Даниловым, с признанным мастером клинка, то неизменно выигрывал у него все поединки.

Между тем обязательно, когда буду в Петербурге, найму одного или двух учителей фехтования. Мне кажется, что уровень Кашина и любого гвардейского офицера из моего батальона я уже перерос.

— Александр Лукич, вот кто бы мне сказал, что вы так скоро освоите науку боя на шпагах, так и не поверил бы, — отвешивал мне комплименты Кашин, когда раз за разом оказывался лежащим на песке.

Сегодня я отрабатывал приёмы, чтобы завалить противника.

— Ты тоже вырос в искусстве фехтования. Вот только нужно больше внимания уделять тренировкам, — сказал я, подавая руку товарищу.

Возвращался в дом я с чувством победителя. Словно бы одолел злого монстра Кашина в сложнейшем поединке. А всё потому, что жёнушка моя наблюдала за тем, как её муженёк развлекался со шпагой в руках. Ну и я, конечно, расстарался…

Было уже достаточно поздно. День прошел необычайно хорошо. Но когда зашло солнце, я вновь оказался в объятиях своей жены. Теперь уже она выступала инициатором наших игр. И мне это, чёрт возьми, нравится!

И не хотелось ложиться спать. Хотелось еще и наговориться.

От автора:

✅ Новинка!

✅ Вышел шестой том!

✅ Матёрый опер из прошлого попадает в наше время — в тело молодого штабного лейтенанта, которого в отделе никто не воспринимает всерьёз. Но он умеет работать по старой школе. Он вернулся, чтобы снова стать опером и найти своего убийцу… который теперь превратился в местного олигарха.

✅ На 1-й том скидка: https://author.today/reader/450849

Глава 11

Пять вещей составляют совершенную добродетель: серьезность, щедрость души, искренность, усердие и доброта.

Конфуций

Поместье под Каширой

8 августа 1735 года

До сих пор пребываю в эйфории от того, как и что могут чувствовать молодые люди. От того, что я лично могу чувствовать. Нам ли, бывшим столетним мужикам, не знать, как грустно без ярких эмоций, связанных с женщинами, в старости!

А ещё я почувствовал, осознал, что окончательно отпустил свою первую и единственную любовь из прошлой жизни — Нину. Я помнил о ней. Но я уже не примерял образ Нины ко всем девушкам и женщинам, которые попадались мне на жизненном пути.

И эта свобода ещё больше окрыляла. Попутно даже приходили мысли, что некое провидение отправило меня в это время не столько для того, чтобы я что-то менял, сколько для избавления от груза, связанного с потерей любимой женщины и с невозможностью полюбить вновь.

Так что даже мне, человеку, прожившему более ста лет, было сложно понять свои чувства и эмоции. Ведь приходится же заново учиться любить. Но уже другую женщину. Или других женщин. В этом, оказывается, разобраться тоже нелегко. Но когда здесь и сейчас я вижу счастливую Юлиану, когда и я счастлив, думать о том, что я её не люблю или люблю другую, не хочется.

Вечером я все-таки решил еще немного поработать. Уже сейчас понятно, что нужно корректировать план развития поместья. И я вносил правки. Незначительные, но все же. Уверен, что завтра, когда я наконец осмотрю все свои владения, придется править план еще раз.

— Те вирши… они неизменно за душу берут, — со слезами на глазах говорила Юлиана.

Зайдя в нашу спальню, я застал жену за чтением. Уверен, что, прежде всего, моя жена должна была сказать о той орфографии, что я использовал. Но Юля как будто бы даже не заметила, что читала стихи без ятей и еров. Да и слог такой, что сейчас не используют. И слова…

— Если надо, я и самой государыне пойду дам прочитать. Только всё это нужно печатать. Непременно, печатать. Ничего лучше не слышала, — говорила Юлиана.

При этом она смотрела на меня такими глазами… Да я сам был готов писать стихи, а не то что плагиатить у великих поэтов будущего.

Я с благодарностью обнял жену, поцеловал её в лоб. Понятно, что почти все стихи, что из школьной программы, или те, что я некогда учил для себя, дабы не быть белой вороной в любом обществе книгочеев, — все они прошли свои этапы признания. Пушкин, Есенин, Фет… другие — как же можно их не издать? Вернее мои стихи.

Да и сегодня так никто не пишет. Литература лишь зарождается. Делает пока еще робкие шаги. И если взять стихи Симеона Полоцкого, так там уровень талантливого, но ученика школы. Если взять стихи Тредиаковского, то это подготовительные курсы к поступлению в университет.

Ну, а если взять стихи Пушкина — то это академик Академии наук. Так что этими стихами я предвосхищаю развитие литературы в России.

Чтобы не считать себя вором, злостным плагиатчиком, кроме всего прочего успокаиваюсь тем, что смогу вдохновить новых, склонных к литературе людей. Они будут искать свои формы, неизменно ориентируясь на то, что уже будет написано мной.

Кому-то будет удаваться, кому-то, безусловно, нет. Но когда есть эталон, звезда, к которой стоит стремиться, обязательно должны появиться новые путешественники. Люди, которые отправятся в долгий путь по русской литературе. И верю, что ещё при своей жизни я услышу произведения, которые будут достойны того, чтобы ученики школ будущего, пусть и со слезами и с нервами, но будут учить.

— А ты не сильно утомился? — с лукавой ухмылкой спросила Юля.

Я прислушался к своему молодому организму. Посмотрел с интересом на молодую и готовую к очередному раунду любви женщину.

— А ты проверь! — с озорством сказал я.

Сперва нерешительно, а после всё больше разгорячаясь, Юлиана стала проверять. И, конечно же, была за это вознаграждена.

А утро нас встречало прохладой. После знойной жары пасмурное небо и моросящий дождик казались Божьей благодатью.

Я аккуратно извлёк свою руку из-под головы улыбающейся во сне и посапывающей жены. Натянул свободные шаровары, в которых предпочитал тренироваться. И тихо, чтобы не разбудить жену, отправился во двор.

Оказалось, что я первый, кто пришёл на тренировку. Промелькнула мысль сделать серьёзное внушение Кашину и тем бойцам, которые остались в поместье. Но почему-то в голове всплыли минуты ночной страсти, более чем приятное времяпровождение с женой на берегу озера. И пропало всякое желание кого-либо наказывать. Неужели женщина может меня размягчить? Не пора ли подумать об этом и выйти из облака грез? Но там, в облаках так хорошо!

Через минут десять бойцы стали подходить.

— Господин Норов, будут ли какие указания? Пожелания? — ещё раньше бойцов словно из ниоткуда материализовался управляющий.

Он был во всеоружии. Одет в приличный, но не вызывающий богатством, тёмно-синий камзол. В руках была папка с бумагами.

— Если и дальше вы будете подобным образом служить, то могу сказать, что вы на верном пути, чтобы мы с вами не расстались, — сказал я управляющему.

Было видно, что немец того и ожидал: моего одобрения. Посмотрим, как обстоят дела в поместье. И всё ли соответствует написанному на бумагах. Если так, то управляющего не вижу смысла менять.

Тренировка прошла буднично. Побегали по кругу, размялись. Потом разделились: кто подтягивался и отжимался, другие отрабатывали удары на грушах. Третья группа отрабатывала штыковой бой с чучелами, четвёртая занималась растяжкой. И вот так чередовались. Вечером планируется рукопашный бой, вот там придется поработать больше.

— Я с тобой! — когда я вернулся домой, безапелляционно сказала Юля.

— Ты можешь заскучать, — сказал я.

Но явно не собирался настаивать на том, чтобы жена оставалась дома. Может, Юля и будет немного меня отвлекать. Но то, что я собираюсь сделать, — это, скорее, обзорная экскурсия, чем полноценная работа.

Плотно позавтракав варёными яйцами, овощами и овсяной кашей, запив всё это ужасно сваренным кофе, но с кусочком тростникового сахара, я пешком отправился в мастерские. К тому кузнецу, о котором мне все уши прожужжал управляющий. Или оружейнику? Или мастеру любых дел, связанных с металлом? Что-то много баек уже ходит о мастере Фоме.

Юля, как истинная женщина, не успела в срок собраться. Хотя, что там собираться? Я и вовсе был бы не против, если бы она поехала лишь только в одном халате, под которым ничего бы не было. Ну, кроме красивого женского тела, лицезреть которое мне никак не надоедает.

Но мы договорились, что встретимся уже после того, как я проведу инспекцию мастерских, ну или позже, уже когда посещу мельницу.

И я пошел в мастерские с предвкушением увидеть мастера-самородка.

— Бах! Бах! — прозвучали выстрелы буквально в ста метрах.

Стреляли за околицей, где располагались щиты и куда и я собирался отправиться на ближайшей, завтрашней, тренировке. Более-менее оборудованный тир, получается. И уже было понятным, что здесь, возле мастерской, стреляют, скорее всего, из нового, только что изготовленного оружия.

Сама мастерская была ветхая. Бревенчатое, чуть покосившееся здание — основа мастерской. Большой дом, площадью метров в сто квадратных. Но явно не достаточный, чтобы назваться «цехом». Рядом были навесы со множеством заготовок, труб, которые наверное могли стать ружейными стволами. Куски металла, телеги, взятые на починку.

Вот это меня заинтересовало особо. Насчет того, чтобы производить кареты я уже думал. Рессоры — вот то новшество, которое позволит заработать на производстве карет.

А еще тут были две избы. Эти строения, видимо, только недавно построены. Добротные, правда, также с сеном на крыше. Да черепица-то здесь только у меня в доме. Те избы, скорее всего, использовались, как кузни.

Я направился в большой дом. Там меня и ждали.

— Значит, ты и есть тот самый Фома? — спросил я у мужика в фартуке, входя в просторное помещение.

— Как есть, я, барин! — отвечал кузнец и посмотрел мне прямо в глаза.

И этот факт заставлял задуматься. Как будто бы с вызовом смотрел мастер, словно я определил ему цену, а он с ней категорически не согласен. Ну ладно, поговорим, посмотрим.

— А это, стало быть, сыны твои? — поинтересовался я, указывая на трёх парней, стоящих за могучей спиной кузнеца.

— Не токмо, дочери у меня ещё есть на выданье. Тут двое зятьев… будут зятьями, — отвечал мастер Фома.

Управляющий мне столько лестного напел про этого мастера. И что он покладистый, и что умелец, которых не найти до самой Тулы, да и дальше. А вот, гляди-ка, спесивый какой! Сразу принимает меня в штыки.

— Ну показывай, мастер, что тут у тебя и как устроено! — сказал я

Фома замялся. Видимо, его решительности не хватает для того, чтобы начать какой-то не совсем приятный разговор.

— Говори! — потребовал я. — Ты на моей земле! А надо, так и проучу и тебя и твоих… зятьев… будущих.

— В Петербургу не поеду! — выдавил из себя Фома и мигом растерял большую часть уверенности.

Я молчал, изучал реакцию мастера, думал, с чего бы он решил, что я его собираюсь в Петербург забирать. Нет, мысли такие у меня появлялись. Найти хороших рабочих на строящийся в столице завод — нетривиальная задача. За хорошего мастера может идти нешуточная борьба. Знаю я, что в Туле проживают люди Акинфия Демидова. Соблазняют многих хорошими деньгами, обещаниями жилья, почёта и уважения.

И батюшка в письме, которое он оставил мне в поместье, указывал, что ни в коем разе нельзя Фому отпускать. И что за него уже просили с Тульского оружейного завода. Но на сколько возможно тут, в поместье, организовывать крупное производство? Или можно?

— Ты же вольный? Али крепостной? — уточнял я.

— Вольный, барин. Случилось оказия выкупится, — горделиво отвечал Фома.

— Ну так, рассчитайся со всеми долгами со мной, да иди на все четыре стороны. Ищи ветра в поле! — решительно сказал я.

Чего мне кого-то принуждать? Знаю, что из-под палки люди работают из рук вон плохо. Вот только, как уйти этому мастеру? Он, может, и вольный, но его дом и мастерская на моей земле, значит, мои. Инструменты опять же.

Фома, насупившись, молчал. Потому, как с надеждой смотрели на него ученики, я понял, что подобного расклада они не хотят. Значит, что-то себе придумали, другого желают? Выбрали не ту стратегию. Ну ладно. Может действительно мне попался самородок. Не буду уничтожать ни Фому, ни его зятьев, путь и будущих.

Выдержав изрядную паузу, предоставив время для переживаний, я задал вопрос, который, скорее всего, от меня и ждали:

— Итак, чего же ты хочешь?

Лицо мастера просияло. Он оглянулся за спину, своим видом показывая ученикам, мол, смотрите, батька ваш умеет договариваться, что уже и сам барин о пожеланиях вопрошает.

— Малый завод ставить хотим. И, потом, я говорил двум баринам, что тут были до тебя. Они молвили, что токмо ты, барин, на то и можешь сподобиться. А в Петербургу мне такого почёта не будет. Ведаю, что там у тебя… вас, барин, завод, — озвучил свои желания Фома.

Я ухмыльнулся. Здоровые амбиции — это всегда хорошо. Вопрос только состоит в том, насколько эти амбиции у кузнеца здоровые.

— Ну, показывай что умеешь и что есть! — требовательно сказал я. — А там и погляжу, что с тобой делать! Прямо скажу, как ты со мной разговариваешь, мне не по нраву. Говорить так может токмо тот, кто делом докажет право своё. Да и то… Никто не может!

— Прими в дар, барин! — пожевав желваками, сказал Фома и подал знак своим ученикам.

Я увидел и обомлел. Нет, виду не показал, но внутри побежали мурашки. Мне демонстрировали, точнее дарили, на вид так и автомат.

— Сие ружьё сладил я по рассказу Никиты Демидова. Он деду моему рассказывал, а дед мне. Бывали в православной державе нашей такие ружья, — с явным чувством превосходства, говорил Фома.

Я покрутил ружьё с револьверным барабаном, отложил в сторонку. Очень похоже… Не помню, как выглядело пятизарядное ружье мастера Первуши Исаева, исполненное им в начале прошлого века, сразу после Смуты. Вот видел же в музеи артиллерии в будущем, но помню только общие черты.

В любом случае, барабанные ружья пробовали делать многие. И русский мастер Вяткин тут отметился, и голландцы с немцами. Но… что касается барабанных ружей… Можно конечно сову на глобус натягивать. Более того, скорее всего сове пора уже прятаться от меня, ибо я собираюсь купить глобус и несдобровать бедной птице. Но пока не будет изобретен унитарный патрон…

А не пора ли найти химика и изобрести Гремучую ртуть и Бертолетовую соль для капсюля? Только уже не Бертолетовую, а названную иначе. Что помню? Калий и как-то через него пропускают хлор. Как? А черт его знает. Как-то. Хватит ли таких «великих» знаний, чтобы сделать открытие? Кто его знает. Не попробуешь, не поймешь. Химика бы… Нужно пробовать. Нет, только не химика пробовать, а с ним работать.

— Сложная конструкция. С десяток сладить можно. В остальном дорого и затратно, — сделал я свой вывод. — Докажи иное, озолочу.

На самом деле, вопрос денег и стоимости подобного изделия для меня сейчас стоял не в первую очередь. Если подобное оружие будет эффективным, то я не поскуплюсь, обязательно закажу. И не десять, а как бы не две сотни.

Даже представил, насколько было бы эффективно использовать револьверное ружьё в том жестоком бою, когда мы оборонялись в Гуляй-поле. Быстрых последовательных шесть выстрелов — это колоссальное превосходство в бою.

И можно же сделать картонный патрон. Был же такой изобретен еще и до капсюля. Вот чем, как пока кажется, можно заняться. Изоб

— Нарезы? — очередная порция удивления посетила меня.

Нарезное ружье с барабаном! Сильно. И то, что дальше мне были продемонстрированы вполне добротные ружья, не хуже французских. И что пистолеты ладные — это не так удивляло. Да вообще не удивляло. Барабанное ружье, да еще с нарезами, не оставляло в покое [ в начале XVII века шестизарядное ружье Первуши Исаева тоже было нарезным].

— Ну а теперь говори! Заслужил, — сказал я, но решил добавить и жестким тоном: — Еще раз будешь мне перечить, али грубить, то и выпорю и пешком на Урал отправлю к другу моему, Акинфию Демидову. Сие уразумел?

— Прости, барин, — покаялся Фома. — Бес попутал. Работу такую сладил, что и в Туле умельцев не найти. Вот разум и в тумане, гордыня обуяла.

— Гордость за свое дело — это хорошо и правильно. Но не со мной! Если не захочу, ты никуда не уйдешь. А уйдешь, то… — не стал я договаривать, но напрашивалось словно «не дойдешь».

Через пятнадцать минут я был уже на стрельбище рядом с мастерскими.

— Бах! — выстрел.

— Хрст! — прокрутил я барабан.

— Бах! — новый выстрел.

В минуту все шесть выстрелов, сколько есть зарядов в ружье, все выстрелил. Летело вполне кучно. Вот только барабан прокручивался крайне сложно. Нужно было применить усилие, чтобы получилось.

— Вот что, мастер Фома, а сможешь ли ты сладить мне за месяц шесть десятков ладных штуцеров? — спросил я. — Что до этого ружья, то тут доработать нужно. Первое, это крутить круг сложно. Стираться и заедать будет. Второе, это нужно съемный круг делать, дабы менять его в бою. Ну а что скажешь о штуцерах?

— Столь много? Не осилю, — чуть растерянно говорил оружейник.

Хотя он, скорее, кузнец, который всё-таки решил переквалифицироваться в оружейника. И, как я посмотрю, в очень даже неплохого мастера этого ремесла.

Вот только мне отдельно взятый ремесленник не нужен. Если этим делом заниматься, а я так или иначе собирался заниматься изготовлением оружия, то нужна мануфактура, а ещё лучше завод. Потянет ли?

— А мне, мастер Фома, нужно сто нарезных ружей в месяц! — сказал я.

— Никак не можно, барин, — то ли огорченно, то ли возмущенном отвечал Фома.

— Если хочешь дальше со мной работать, то слово «не можно» забыть! В Петербурге есть «макины», кои дозволяют нарезать стволы по два десятка и более за день. Освоишь их, и тогда совсем иное дело будет… — начал я описывать необходимые мероприятия, чтобы прийти к пониманию не одного ремесленника, а целого завода.

Месторасположение для оружейного завода в моем поместье — очень даже удачное. Тут можно вполне удачно сотрудничать с тульскими оружейными предприятиями. Рядом, в Кашире, какая-никакая, но металлургия. И с металлом особых проблем не должно возникнуть.

И пусть я первоначально думал, что основное производство буду концентрировать возле Петербурга, так как там просто-напросто ближе будет ко мне. Но если нашёлся такой мастер с амбициями и с зачатками руководителя, то так тому и быть.

— Серебра оставлю тебе вдоволь. Рядом нужно построить цех, там, где вы будете работать. Втрое больше, чем нынешний. Из камня, — продолжал я описывать то минимальное и необходимое, что нужно будет сделать, чтобы заводу быть. — Нанять людей потребно. На работу, которая сложна, привлекать мастеров из Тулы. Переманивать их…

Я накидывал и накидывал множество проблем и того, без чего завод появиться не может. Само собой разумеется, что частью заниматься обустройством завода будет управляющий. Строительство, быт, даже договорённости на поставки металла — всё повешу на Густова Зейца.

Но я накидывал задачи Фоме ещё и потому, чтобы понять, насколько он решителен. Вообще понимает ли, что даже не завод, а его большая мастерская не так уж и легко управляется?

— Двух лучших своих учеников, тех, что посмышлёнее, отправишь вместе со мной в Петербург. Там я и дам тебе сразу три «макины», — заканчивал я «стращать» мастера Фому. — Справишься ли?

Мастер молчал. Думал. И это, в некотором роде, заставляло предполагать, что он точно не лишён рассудка. Иной бы схватился за идею и стал заверять, что всё и быстро сделает, не задумываясь, насколько это сложно, либо, наоборот, сразу отмахнул бы подобную идею как нереализуемую.

Я давал время на размышление Фоме, прохаживался по мастерской, крутил в руках заготовки.

— А ежели не справлюсь? — спросил мастер.

— Оставлю без всего! Буду искать того, кто справится. А ты отправишься, гол как сокол, на Урал, — жёстко отвечал я.

Понадобилось ещё немного времени, чтобы мастер всё-таки дал своё согласие. И я и он сомневались, что получится. Но тут, опять же, не попробуешь, не поймешь. И я склоняюсь к тому, чтобы экспериментировать и работать. А не сидеть сиднем и не убеждать себя, что невозможно.

Уже через минут десять в карете, в компании с управляющим поместьем, мы направлялись к мельницам. Еще многое нужно посмотреть, многое обсудить. Хозяин ли я на своих землях, ли же гость? И люди, из того, что я увидел, живут просто ужасно. Нет… Будем это, и не только, менять.

Глава 12

Стремление к величию выдаёт с головой: кто обладает величием, тот стремится к доброте.

Фридрих Ницше

Поместье у Каширы

7 августа 1735 года

— Читать по-русски умеешь? — спросил я на немецком языке Зейца.

— Плохо, но я учусь — также на немецком ответил управляющий.

Действительно, это было плохо. Дело в том, что я и на войне находил время не только, чтобы записывать стихи или тренироваться. Как только получил в приданое за Юлиану большое поместье, постоянно планировал, как и что здесь устроить. Это было даже занимательно. Словно настольная или компьютерная игра-стратегия.

Писал по-русски. И заниматься переводами сейчас — это потратить время. Дня два, наверное, не меньше. Это же целый бизнес-план, там даже графики какие-то чертил с пояснением.

Само собой разумеется, что сельское хозяйство поместья нужно развивать. Но всё равно основной упор на заработок я собирался сделать, создавая промышленность.

Скоро в Европе начнется промышленный переворот. Случится окончательный переход от аграрных европейских цивилизаций к индустриальным. Именно европейские державы окончательно застолбят за собой лидерство в мире благодаря этому переходу.

И я собирался совершить промышленный переворот в отдельно взятом поместье. То есть создать сельское хозяйство, которое будет способно прокормить малым количеством работников, всех тех, кто непосредственно на земле работать не будет. Ну и сделать из большинства крестьян рабочих. Квалифицированных при чем.

Этот опыт можно будет переносить и на большие масштабы. Например, в отдельно взятой губернии провернуть подобное. Получится? Так и в генерал-губернаторствах сделать, потом во всей России. И не важно, что генерал-губернаторств еще нет в том понимании, как они появились в иной реальности после реформы Екатерины Великой.

Ускорим преобразования и в области государственного устройства. Надеюсь, что получится убедить власть имущих. А еще было бы хорошо скорее стать самому наделенным властью.

— Ладно, расскажу на словах, после переведу и доработаю тот план развития, который у меня готов, — сказал я. Карета подскочила: то ли наехав на камень, то ли на большую кочку. — И чтобы дороги были выровнены в самое ближайшее время!

Управляющий понурил голову. Не оправдывается, что он всего-то пару месяцев тут работает. Это мне нравится. Тот, кто работать не хочет, или тот, у кого не получается работать, обязательно пинал бы предшественников, оправдывая свои неудачи.

А после я стал рассказывать управляющему, каким хотел бы видеть своё поместье. Прежде всего, мне неприятно наблюдать за тем, как живут мои крестьяне. Но тут же не только дело в том, чтобы дать крестьянам. Тут большой комплекс работ.

— В Кашире есть кирпичный завод. Ты должен заключить с ними договор о поставках хорошего кирпича, а также черепицы. На то оставлю тебе полторы тысячи рублей. Эти деньги используешь на первое время, а после будешь заниматься строительством из части полученной прибыли, — говорил я.

Управляющий смотрел в мою сторону явно недопонимающим взглядом. Рассказывать о своём проекте развития поместья я начал с того, что хочу просто влить деньги в никуда. По крайней мере, именно так может показаться, когда речь идёт о том, чтобы строить добротное жилище для крестьян за мой собственный счёт.

И могу сказать: частично Густав прав. Даже полторы тысячи — это огромные деньги. Их можно было пустить на очень многое, что приносило бы доход. А крестьянский дом с хорошей печью и с добротной крышей доход приносить не может.

Безусловно, я могу прикрываться в своем социально справедливом порыве тем, что крестьяне будут лучше работать, что у них будет мотивация сделать больше и лучше. Или что они будут рожать больше детей, тем самым у меня будет больше работников. Но я бы покривил душой перед самим собой. Я просто хочу, чтобы те люди, которые со мной связаны, жили, если не хорошо, то нормально. Чтобы зимой в их домах было тепло, а крыша не протекала.

Ну и чтобы другие помещики смотрели на это и задумывались. А потом я выпишу вольную крестьянам. Но тем, кто заплатит. То есть дам людям заработать, после дам волю. Но, конечно же, привяжу этих, уже вольных, экономически. Им выгодно будет продолжить сотрудничать. Бороться с крепостничеством нужно с себя!

Дальше я стал рассказывать и вовсе небылицы. Из-за чего управляющий посматривал на меня как на сумасшедшего.

Я рассказывал ему о детском дошкольном учреждении. Я собирался организовывать детский сад. Вероятно, что и не один. Зачем? А вот в этом как раз-таки оправданий я могу найти больше, чем при строительстве новых крестьянских домов.

Во-первых, не может крестьянин нормально работать, если у него полный дом детворы. Тут или детей некому досматривать, что, скорее всего, либо работать некогда. Огромная детская смертность в том числе и потому, что дети предоставлены сами себе. Несчастные случаи, плохая одежда и еда, грязь — все это ведет к смертности.

Во-вторых, обучая детей с самого юного возраста, я могу уже через лет десять-пятнадцать создать для себя такую базу квалифицированных рабочих, что и англичане обзавидуются. К сожалению, путь этот неблизкий, сложный, затратный. Но не вижу никаких причин, чтобы этим не заниматься.

Вот и получится, что у меня в поместье дети будут присмотрены, накормлены, здоровые, умные. Ещё они должны быть настолько благодарны мне, что сложно представить, до чего подобная благодарность может дойти. Особенно при правильной разъяснительной работе.

Это, если бы повсеместно были те социальные новшества, которые я хочу привнести в своё поместье, вот тогда вряд ли бы мои поступки были оценены. Только я сомневаюсь, что найдётся ещё с десяток помещиков, которые бы стали поступать подобным образом.

Да и я наверняка свернул бы свои социальные программы, если бы не рассчитывал на то, что поместье будет приносить огромную прибыль. Уж точно обойдусь без пятнадцати–двадцати процентов этой прибыли, чтобы направить её на улучшение жизни людей.

Выплаты на организацию похорон, по рождению детей, подъемные при венчании, награды за успехи в труде — то немногое, что я хочу сделать для людей и для себя.

— Мне нравится ваша забота о людях, господин Норов. Но сколько много это денег! — сокрушался управляющий.

— Только не говори мне, что ты не попробовал узнать, сколько всего в тех телегах, что заполнили все наши амбары и склады? — усмехнулся я. — Что? Не знаешь, что у меня есть чем расплатиться?

— Да как же это сделать? Солдаты же стоят и не пускают! — сокрушался Зейц.

Я усмехнулся. Значит, всё-таки проныра пробовал узнать, что же я такого привёз. И что тщательно охраняют мои солдаты. Надеюсь, это чисто любопытство, а не какая-то шпионская деятельность в пользу моего тестя, или еще кого.

Вновь карета подпрыгнула, и я зло посмотрел на управляющего.

— Завтра же пошлю мужиков ровнять дороги! — тут же среагировал Густав.

— И продумать нужно… Там, где при разливе нет воды, будем делать торцевые дороги.

— Господин Норов, простите, не понял о чем вы, — признался Зейц.

Сперва я хотел негодующе отреагировать. Как же так, неужели управляющий не знает про торцевые дороги. Но быстро вспомнил, что в России такие стали делать только в начале следующего века. Хотя и в Древней Руси могли быть подобные.

Вот и стал рассказывать. Суть таких дорог, чтобы мостить из спилами с деревьев. Обмазывать их писком и глиной и будет получаться вполне плотная и аккуратная дорога. Не дорогая, что немало важно. Только лишь нужно одно условие.

— Механическую лесопилку сладить можете? — спросил я.

— На водном колесе это не сложно, — отреагировал Густав Зейц.

— Вот и действуй!

Такие дороги делали в России вплоть до начала двадцатого века. Да, в городах, но не вижу противоречий, чтобы и в поместье такие появились. Мало того… Нет, об этом после. Все и сразу нельзя. И для того, чтобы перейти к следующему этапу строительства инфраструктуры, нужно наладить товарное производство. Это я про рельсы. И нет, не металлические, деревянные. Но и с ними может быть куда как лучше передвигать необходимое.

Мельницы были хороши. Наверное. Вот в чём не разбираюсь, так это в помоле муки. Вернее, как происходит этот процесс. Та же мука, которую мне демонстрировали, была отличного качества. Никаких отрубей или грубого помола мне показано не было. Причем при мне и смололи небольшой мешочек с зерном.

Водный привод, который приводил в движение жернова — сразу три на одной мельнице, — выглядел добротным строением.

— А зимой? — спросил я, просевая муку сквозь пальцы.

— До того, как лёд станет, должны успевать перемолоть всё зерно, — отчеканил мне немец.

Я в отрицании покачал головой. Это не дело. Район города Каширы — это не Крым. Тут реки могут с начала ноября замёрзнуть, а лет тронется только к середине апреля. XVIII век и вовсе считается одним из самых холодных веков новой и новейшей истории.

Так что получалось, что мельницы будут простаивать как бы не более, чем полгода. Да, можно разбивать лёд или же даже жечь на нём костры, растапливая. Но если на дворе будет стоять погода −20°, то всё это будет мартышкиным трудом.

— Я отправлю кого-нибудь из Петербурга с решением, как лучше устроить мельницы, — поразмышляв, сказал я.

Нужно будет обратиться к конструкторам. К Нартову ли, или к кому-то другому, но уверен, что с этим вопросом я разберусь. Хотелось бы и вовсе запустить паровую машину. Тогда не нужно зависеть от водного привода. Если конструкция машины будет надёжная, можно говорить о высокой производительности и мельницы, либо какого-либо другого предприятия.

Что я помню о паровых машинах? Ну то, что давали в школе, в советской, на модели и плакате, да еще и отличным педагогом-учителем физики. Или что видел в иной жизни. Создать такую не сложно, как мне кажется, если знать конечно где поршень, золотник… шток золотника… шатун…

Нет, не так уж это и легко в деталях. Но нарисовать паровую машину я могу, это точно. А дальше… Ну есть же у меня инженеры? Тот же Нартов и его команда. Это их работа — задумки в металле и других материалах в жизнь водворять.

Однако в целом тем, что я увидел, я остался доволен. По крайней мере, уже начинается сбор урожая, а мельницы готовы перерабатывать зерно. Зернохранилище при мельницах было поправлено, защищено от дождей, котов развели, может и мышей меньше бегать будет. Еще бы и отеплять это, сушку построить. Но и так немало.

Ну, а больше мне показать было и нечего. Из масштабного, из того, чем можно было бы похвалиться.

А я бы хотел видеть в своём поместье ещё как минимум одну большую текстильную фабрику, серьёзные свиноводческие и молочные фермы, развитое пчеловодство, а вместе с этим и свечной завод.

— Много мёда собирается? — спрашивал я управляющего, когда мы уже выходили из мельницы.

— Так сделали мы две сотни ульев, мастер Фома соорудил четыре медогонки… — отвечал неуверенно управляющий.

— И в чём проблема? — спрашивал я, догадываясь, что эта отрасль явно не на подъёме.

— Семьи пчелиные не получается загнать. Мы и сладости оставляем… Только тридцать семь семей и есть у нас, — сокрушался Густав.

А вот мне показалось, что для начала, за одно лето, результат не такой уж и плохой. Тем более, что ещё впереди большая часть августа, возможно, часть сентября. И за это время ещё можно что-то предпринять.

Более того, на следующий год можно из этих тридцати семи выделить ещё с десяток, если не больше. Так что нужно просто работать. Причём делать пасеки как минимум в четырёх местах по окраинам моего поместья.

— Борти пчелиные все заменили на ульи? — спрашивал я.

Оказалось, что не все. И это была первая серьёзная оплошность управляющего.

— Крестьяне бунтуют? Борти не отдают? Хотят, как по старинке? — сделал я догадку.

— Так и есть, — нехотя признался управляющий.

Ну, это как раз мне более, чем понятно. Сколько в истории крестьяне протестовали, сопротивлялись практически любым новшествам. И вот оно — зачем улучшение жизни селян? Благодарные крестьяне, с гарантией от меня, что голодать не будут, чтобы я не заставлял выращивать — залог успешности. Мне нужно подкупить своих же крепостных. Ну а когда мне станут доверять, верить, то дело пойдет, я еще удивляться стану, как лихо.

— На собрании старост, я поговорю. За то более не волнуйтесь. Сколь много денег кладу на крестьян! Будут делать то, что скажем, с радостью, — сказал я.

Увеличение добычи мёда, как и иных пчелиных продуктов — очень важный момент. Свечи стоят нынче очень дорого. Ладно, крестьяне не могут их купить, но даже и горожанам не по карману. И я хотел бы на этом хорошенько заработать.

Ведь высокая цена на свечи потому, как всё ещё бортничество — основной источник мёда и воска. А начнётся повсеместное распространение ульев, пчеловодства… Так парафин нужно изобрести. И будет нам счастье!

— Куда дальше, господин Зейц? — спросил я.

Управляющий тяжело вздохнул:

— Потат смотреть, как растёт.

— Картошку посадил? Молодец. Вот как есть доволен я! — словно дитё, в предвкушении встречи с любимой игрушкой, радовался я.

— Не всё там хорошо, — смущаясь, сказал управляющий.

— А всё хорошо и не может быть! Ведите, господин Зейц, показывайте! — сказал я, стараясь не расплескать зародившуюся надежду на лучшее.

Что тут смотреть? Две грядки? Не окученные при этом?

— Капай! — приказал я.

Сам управляющий с немалым трудом все-таки подковырнул густой куст картошки. Она уже отцвела, увидеть клубни должны были. Но…

— Горох! — прокомментировал я увиденное.

Отчего так? Оттого, что не окучена картошка, или удобрений на нее пожалели? Вовсе, а обогащали ли почву навозом? Может быть и потому никакой урожай, что земля не взрыхленная, не пашенная. Садили в лунку. И не пропалывали. Короче, целый комплекс причин может быть.

— Копай! — явно нервничая, сказал я.

И тут Господь наградил меня целой приличной картофелиной. С целого куста одна картофелина! Но она была. Хоть бы уже можно съесть.

— Сдашь мне экзамен по выращиванию картошки и не только ее! — в сердцах бросил я.

Постарался успокоится. Скоро уже собрание с крестьянским активом. И там нельзя быть гневным, или еще как проявлять свои эмоции. Хотелось быть для своих крепостных крестьян если не добрым, но справедливым барином.

— Поедим! — сказал я, решив, что некоторая нервозность связана и с тем, что я уже изрядно проголодался.

— В охотничьем доме все готово, — сказал управляющий.

— У нас же есть копченое сало, колбаса, хлеб. Вот поедим. А то, что готово в охотничьем доме, то угостишь селян.

Приехать на встречу, где уже должны быть крестьяне и отложить разговор, потому как есть собираюсь? Или отложить еду, и тогда чувствовать голод, может и злиться больше позволительного? Наверное, я в корне не правильный помещик. Но мне не наплевать, что обо мне будут думать всего-то мои крепостные.

Есть таблетки, чтобы вывести во мне большевика-коммуниста? Старого человека, который верил в социальную справедливость? Или любой нормальный человек из будущего не может принять такое положение сословного общества, что есть в современной мне России? Все облагодетельствовать хочу всех.

Поел с удовольствием. Сало… Это не сало, это… шедевр. Вот насколько спорно готовит Никитична, моя стряпуха в усадьбе. И как же ей удаются колбасы и сало! Тает во рту, необычайно насыщенное копчение, с какими-то травками. Точно с укропом, но что-то еще добавлено. Произведение искусства. Может потому я и хочу есть «собойчики», что они вкуснее, чем домашние блюда.

— Никитичну и кто так сало коптит, я заберу с собой! — сказал я, уминая уже какой кусок сала, забывая даже прикусывать хлеб.

А еще через час, когда солнце уже прошло свой пик, часа три по полудни, я принимал делегацию от крестьян. Со всех деревень были собраны по три представителя. Этим занимался управляющий. Сам… Не важно владея русским языком.

Густав Зейц, конечно, молодец, не отнять, старается. Но ему нужны помощники. Причем по направлениям деятельности и заместитель. И я уже приказал ему найти троих-четверых человек и готовить их.

Он, может быть, уже и это сделал бы. Но сам находился в подвешенном состоянии. И пусть не признается, что сильно волновался, но явно же переживал, что могу дать ему отставку. Не дам. От таких людей отказываются только в случае предательства.

* * *

Хива

10 августа 1735 года

Александр Матвеевич Норов не понимал что происходит. Когда он был рассекречен, когда к нему пришли в дом люди Ильбарс-хана II, правителя Хивы, Норов ждал смерти. Ведь рабом ученый и влюбленный человек не желал быть ни при каких обстоятельствах. Убился бы, но еще прихватил жизнь хоть бы кого из хивинцев.

Он прибыл в Хиву, так как судя по всему именно сюда привезли его любимую. Прибыл не один, с пятью башкирами из разгромленного кунгратами башкирского рода. Они решили выкупить всех, кого только можно из родственников, ну а Норов прибыл только лишь за своей любимой.

Тут, в Хиве, был самый крупный в Средней Азии невольничий рынок. И где, как не в Хиве продавать башкирку необычайной красоты? Норов нанял, благо золота было более чем достаточно, сразу трех человек, чтобы те отслеживали продажи башкирских девушек.

И вот когда пришли сведения от выкупленных родственников башкир, где и когда могут выставить на продажу Гильназ, любимую Норова, он готовился участвовать в торгах. Были выменяны золотые самородки на монеты, и все шансы выкупить девушку были.

И вот, приходят стражники и тащат куда-то.

— Батур Искандер, приветствуй правителя! На колени! — прорычал командир стражников.

Нехотя, но Александр Матвеевич покорился. Не во дворце хана показывать строптивость. Да и сам факт, что его не убили, не посадили в яму, а привели к правителю… Что-то непонятное происходит. И почему он Батур? Так называли его брата… Точно, спутали, видимо. Имя одно, фамилия одна, отчества наверняка хивинцы в расчет не брали.

Ильбарс-хан, правитель Хивы, вышел в просторное помещение и занял большой стул, стоящий посредине комнаты.

Пространство вокруг мало походило на дворец. Скорее комната была военачальника, гоношившегося своими военными успехами. Мечи, щиты, стяги, были развешены на окрашенных в зеленый цвет стены. Мебели не было, только подушки вдоль стен, ну и стул, на котором восседал уже немолодой, но сильный и на вид мужественный человек.

— До меня дошли сведения, что ты уже прославился в войне с Крымским ханством. По степям только об этом и говорят. И не могу понять, зачем ты тут, — через переводчика сказал правитель Хивы.

Александр Норов окончательно осознал, что его спутали с братом. Промелькнула мысль, что он гордится успехами своего кузена-гвардейца. Что же такого сделал Александр Лукич Норов, что в Хиве знают? Но тут же страх стал обуревать ученого. А что, если ошибка раскроется? Нет, нужно сыграть так, чтобы не раскрылась.

— Я тут по своим делам, хан. Не хотел бы тревожить тебя, — сказал Норов.

— Тревожить меня? — Ильбарс рассмеялся.

А потом правитель подал сигнал одному из своих людей, которые вышли следом за ханом в комнату.

— До нас дошли сведения, что ты вхож к русской правительнице. Готов ли ты послужить и ей службу и хану? — прозвучал вопрос.

Не будь дураком, Норов понял многое. Конечно же он согласился. Правда не сразу. Нужно было для вида покочевряжиться. Но недолго, не дай Бог, испытывать терпение хана. Ведь понятно же, что будет альтернативной тому, если Норов не даст согласия. И собственная смерть его мало заботила. Но Гильназ так и останется в рабстве.

Нет… Лукавил все же Норов. Ему очень хотелось признания. Он сделал такие записки по увиденному на пути к Хиве. Записывал дороги, нравы, обычаи, вооружение… Все, что видел и о чем додумывал сам. Ведь в России почти ничего и не знают, как и чем живут люди сильно южнее Сибири. И с этими записями ученых хотел издать книгу. Как ту, Афанасия Никитина, про путешествие за три моря.

— Насколько Россия дружна с Ираном? — когда Александр дал свое согласие служить, спросил какой-то вельможа хана.

Норов уже знал, что назревает конфликт между персами и хивинцами. Это закономерно. Сейчас, когда персидская держава занята войной с Османской империей, персидский шах не обращает внимания на соседей. Но как война закончится, а она, учитывая действия России, должна быть победоносной, Хива станет объектом для персидской экспансии.

— Может ли быть дружба между странами? Только выгода, — изрек мудрость Норов.

— Ты не только великий воин, ты еще и мудрец! — сказал Ильбарс-хан. — Но ты не ответил мне, почему ты тут. Россия хочет попробовать второй раз нас покорить? [хан имеет ввиду поход русского военачальника Бековича-Черкасского. В целом успешного, но убитого обманом ханом Шергази].

— Нет, уверен, что Россия не собирается посылать войска, — соглгал Норов.

Он не был в этом уверен.

Хан переглянулся со своими приближенными. Кивнул им.

— Нам нужна поддержка. Мы не хотим проиграть войну персам. Нужны ваши пушки и ружья. Мы готовы это купить… Тайно, — сказал вельможа.

Норов задумался. Ситуация политическая, ничего не скажешь. И это шанс… Большой шанс вырваться и даже кем-то стать в Петербурге.

— Я передам послание, — сказал Норов. — Но могу ли я просить.

— Выкупить из рабства твою женщину? Ради которой ты пересек Степь и преодолел такое расстояние? Ради которой пришел сюда не со своими славными воинами, а почти что один? — к ужасу Норова говорил вельможа.

— Да, выкупите ее, я сам выкуплю. И тогда все сделаю, — раскрыл себя Александр Матвеевич.

Чувства и эмоции — скверные предатели во время переговоров. Впрочем, наверняка люди хана уже и так просчитали Норова. Норова… Да не того. И это главный их просчет.

— Она уже выкуплена. И тут, в ханском дворце, — сказал вельможа, сделал жест стражнику.

Не прошло и минуты, как в помещение вошла…

— Гильназ! — сказал Норов и рванул к любимой.

Его никто не останавливал, не препятствовал. Александр обнял любимую.

— Они спутали меня с братом, говори, что я гвардейский офицер, — на башкирском языке, путаясь, частью и с русскими словам целовал и шептал Норов. — Если поняла, поцелуй мне руку.

Девушка поцеловала.

Норов отстранился. Он любовался Гильназ. Она была в красном наряде, закрывающим все, даже лицо. Бесформенный наряд, но это не мешало Александру видеть за одеждами свою любимую.

— Когда будет ответ от твоей правительницы, Гильназ уедет с тобой, или с кем другим от твоего имени. Ее, как женщину, не брали. Не портили товар. И тут, во дворце, не тронут. Но тебе полгода, не больше. Потом она станет наложницей… Всех стражников, — сказал вельможа, передал бумаги Норову.

— Не беспокойся за свою женщину. Беспокойся за то, чтобы твоя правительница решила с нами торговать вашим оружием, которым вы османов бьете малым числом, — сказал хан, усмехнулся. — Женщины… Они зло, они делают великих воинов слабыми.

Норова вывели из дворца, но не оставили без сопровождения. Лишь только предупредить друзей-башкиров осталось. И бежать стремглав в Петербург. Падать в ноги Анне Иоанновне, просить. Или же просить своего брата. Он поможет… Он же не такой, как другие, он верит в людей. А потом… Александр Матвеевич готов быть хоть бы и рабом, но только у своего брата.

Глава 13

Инновации в сельском хозяйстве могут изменить мир, но они требуют смелости и решимости.

Норман Борлауг

Поместье неподалеку от Каширы.

10 августа 1735 года

Я смотрел на них, они не смели смотреть на меня. Мужики в руках мяли шапки, неизменно пялились в пол. Смущались. Так, только украдкой, словно исподтишка, когда уж никак было невозможно совладать с любопытством, поглядывали, рассматривали скудное убранство небольшого охотничьего домика на окраине моих земель.

Домик этот был хоть и скуден своим убранством, сравнительно аскетичный, но для поистине нищих крестьян наверняка мог показаться роскошным. Пусть смотрят. А то, если они увидят убранство, пусть и лишь некоторых, комнат в больном усадебном доме, так вовсе обомлеют. Не рассматривали эти люди комнаты вельмож российских. Вот где…

А касается охотничьего домика, так он мне вовсе не нужен? Нет, охоту я люблю. Любил в прошлой жизни. Но для того, чтобы полюбить это занятие вновь, мне необходимо побольше свободного времени. Мне вовсе кажется, что охотой в этом времени могут заниматься только сибариты. Люди, которые прожигают свою жизнь.

Если уж когда придётся свободного времени вдоволь заполучить, так лучше уж построить какую добротную, но небольшую заимку. А эти строения использовать более рационально. Тут же мало того, что дом на семь комнат, так и добротные пристройки к нему.

Есть тут склад. Выполненный из кирпича! Тут же конюшня, из которой недолго сделать добротную кузницу. Так что я всерьёз рассматривал вариант, чтобы мастера Фому и его домочадцев переселить в охотничий домик. Как минимум, это сэкономит мне деньги на строительстве новых зданий и сооружений под завод. Максимум — нужно будет построить ещё один цех.

— Ну, мужики, как живётся? — спросил я, наблюдая, что, кроме меня, разговор начать некому.

Тишина была мне ответом. Активисты от селянского сообщества оказались не такими уж и активистами. Насколько же это разнилось с тем, как резко со мной разговаривал кузнец. Я видел в мужиках хозяев. Наверняка в своих коллективах они даже грозные, кажутся могучими.

— Не молчать! Барин спрашивать вы, — попробовал мужиков сподвигнуть на диалог управляющий.

— Так с Божьей помощью и живём. На Господа и на тебя, барин, уповаем, — сказал один из мужиков.

Он и выглядел, и был одет чуть получше остальных. Уже то, что имел начищенные сапоги и не самый худой картуз, выдавало в мужике зажиточного крестьянина или ремесленника.

Сразу, как я увидел эту крепостную «элиту», то ужаснулся предположить, как же будут выглядеть те, кого следовало бы отнести к селянской бедноте. Эти-то были одеты в безразмерную одежду. Вместо поясов подпоясывались верёвками. Рубахи имели хоть бы и без пятен, но словно грязные, серые. Штаны также казались безразмерными, или размеров так на пять больше нужного. И ни одного мужика не было с пухлыми щеками.

— Вот я нынче подумаю, что всё у вас хорошо, да с такой уверенностью и поеду в свой барский дом. И ничего доброго для вас не сделаю, — начиная раздражаться отсутствием диалога, говорил я. — А разве же не вижу, что живёте вы в худых домах. Разве не замечаю, что дети ваши босые и голые бегают. И даже девки, которым уже скоро под венец идти, и те одёжи доброй не имеют.

— Извечно так было ж. Токмо старики и бают, что ещё при их дедах жилось лучше. А мы привыкшие, — говорил всё тот же мужик в сапогах и в картузе. — Если барин, подсобишь с зерном, как бы дети с голоду не помирали по весне. Да кабы до первой травы дожить, и молиться за тебя будем пуще прежнего.

Мда… Борец за социальную справедливость внутри меня взвыл. Хотелось прямо сейчас отдавать указания, чтобы открылись два хлебных амбара, оба наполовину полные. И чтобы раздать всё то, что имеется в моей усадьбе.

Но эти дурные мысли я из головы выкинул. История и элементарные примеры человеческой жизни говорили о том, что за просто так давать ничего нельзя. Что вместо рыбы надо всегда давать удочку. Хотя сперва нужно накормить рыбака, чтобы он имел силы до рыбного места добраться. И вот этих убогих кормить и кормить.

— Управляющий говорит, что виды на урожай добрые. И будет на то моё указание, как бы зерно сохранить до весны. Голода не допущу! — говорил я, строго смотря на Густава Зейца. — Но я от вас, крестьяне, многое возьму.

Начались вздохи разочарования и шевеление среди прибывших мужиков. Подумали, наверное, что барин их и позвал для того, чтобы назначить новые повинности и подати. Не верят наши люди в доброе. А верить нужно. Иначе жизнь серой покажется. Без добра-то никак!

— Не стану я обирать вас, более того, денег положу на всех, как бы начать строительство хат крепких. Но повинны вы мне будете дать свою верность, веру в то, что я буду говорить вам и что вы повинны будете делать.

— Так ты, барин, скажи нам, что повинны делать. Мы же завсегда… — неожиданно произнёс один из мужиков с заднего ряда.

Было видно, что его начали одёргивать за рубаху соседи. И этот факт дал мне возможность несколько иначе посмотреть на собрание людей. Я понял, что тот мужик в сапогах то ли запугал остальных крестьян, то ли посчитал, что он главный среди крепостных. При этом не уточнив у меня, так ли это. И мужики будут молчать, предоставляя слово лишь только одному.

Да и ладно, если тут только нет запугивания и прямого насилия со стороны единственного говорящего селянина.

Кроме того, могли же и договориться, кого выставлять. Этот, например, мог считать знатоком этикета. Или казаться крестьянам златоустом, способным уговорить меня на что-то. Но, как видно, нашелся тот, кто пошел против системы.

— Выйди сюда! — сказал я и махнул рукой в сторону молодого крестьянина, посмевшего нарушить договорённости собравшихся.

Виновато посмотрев на мужиков вокруг себя, пожав плечами, мол, не хотел, но получилось, парень вышел.

Да, скорее, это был не молодой мужчина, а парень. Хотя в этом времени шестнадцать лет — это уже возраст совершеннолетия. А парню было как бы не под двадцать. Но он был щуплым, сильно молодо выглядел, невысокого роста даже по сравнению с низкорослыми мужиками.

— Кто таков? — спросил я.

— Афанасий, Ивана сын, — сказал парень, будто бы только что признался в злостном преступлении.

— Скажи, Афанасий, о какой жизни ты бы мечтал? — спросил я.

Парень задумался. Обернулся на своих товарищей. Те не осуждали. Может даже сочувствовали парню, что полез в огонь. Это я, словно бы горящая головешка. Иначе чего меня так опасаться.

Если честно, то мне было безразлично, о чём именно мечтает молодой крестьянин. Мне было важно, в чём состоит предел ожиданий крепостных. Понять, что я могу такого сделать, чтобы крестьяне удивились и были по гроб жизни обязанными.

— Дом добрый с печью каменной… — набравшись духа, стал говорить парень. — Забор кабы был. Но не тын, а с досок. Корову… Да, корову — то по-первой…

И не было в его мечтах ничего неосязаемого. Всё материально. Дом, печь, о корове мечтал, о хорошей сохе, даже не о плуге. Посчитал, что плуг — это уже не реально. О лошади тихо, чтобы не спугнуть и чтобы не высмеяли фантазера.

— Кабы еще косу добрую да два топора. Ну и жену справную, работящую, и такую… — мне показалось, или парень только что намеревался показать, какие именно груди должны быть у его жены. — Всё, а более ничего и не надо.

Я усмехнулся. Насколько же приземиста и насколько минимальна мечта у молодого мужчины. Что же говорить за тех, которые уже прожили жизнь? У них и мечтаний, наверное, нет. Они смирились.

— Рассчитай, сколько будет стоить всё то, что перечислил этот мужик, — обратился я к управляющему на немецком языке.

Немец деловито кивнул.

Но я сам представил примерную сумму, во сколько обойдётся реализация мечты Афанасия, Ивана сына. На одну семью выходило и не сильно много. Примерно до пятидесяти рублей. Без коня только. Тут может быть по-разному. Однако, если посчитать, сколько семей у меня в крепостных, то сумма выйдет очень существенная, это если облагодетельствовать всех за раз.

После нехитрых подсчётов, учитывая то, что у меня чуть больше четырех сотен семей в крепости, выходит очень приличная сумма. Двадцать тысяч рублей вложить в своё поместье я пока даже морально не готов. Максимум, что я могу сейчас вложить в улучшение условий жизни крестьян — это четыре тысячи.

— Рассчитывать будем: одна корова — на два двора. У кого корова есть — тому достанется две свиньи. Один пахотный конь — не менее, чем на три семьи… — стал я перечислять те минимальные нормы, которые я собрался установить в ближайшее время в своём поместье.

Понятно, что это будет сделать нелегко, даже, если я отсыплю щедрой рукой серебра. Пока даже не представляю, где можно будет одномоментно купить порядка ста коров, пятидесяти пахотных коней, и далее по списку.

Об этом уже должна не моя голова болеть, а управляющего. И пусть берёт себе в помощники хоть кого, но работа должна делаться быстро и качественно. Пока быстро скупить то, что можно по округе. А после послать и куда подальше людей, чтобы покупали.

Буду у отца тоже спрошу, что да как. Может и он сподобится чем помочь. Десяток коров, да дюжина хозяйственных коней — уже помощь. Мне нужно быстрее. Нельзя на зиму оставлять ситуацию такой, какая она есть.

— Всех мужиков, кто в строительстве силен, отправлять до управляющего. Кирпич будет на днях. С ним приедут всего пять печных дел мастеров. Где подправят, где новые печи сложат. Но им нужны помощники и ученики. Так же и со строителями. Из Тулы артель прибудет, и… — я посмотрел на управляющего.

— Сьерпурхав! — чуть-на-чуть выговорил немец.

Я улыбнулся. И Бог с ним, что русский еще не в совершенстве знает. Но то, что сам додумался и выписал из Серпухова строителей — молодец. Не за мои деньги это делал, а за средства тестя… Вдвойне молодец. Пусть даже шлет барону Мангдену слезные письма. Я же не против чуточку потормошить тестя.

Но помощники… Нужно Зейцу брать себе целый штат помощников. Пять, не меньше. Толковых, или даже я готов оплатить учителей для смышлёных, но не грамотных. И через год мне нужна тут кузница кадров управленцев. Мало ли… Еще и учебное заведение открою, зарабатывать стану на том, что будем учить управляющих с других поместий.

— Далее, вот о чём поговорить с вами хотел, мужики, — сделал я паузу, будто бы перевернул страницу, и продолжил разговор с общественностью: — Среди вас есть те, кто сапоги ладит али шить добре умеет? Вы али бабы ваши…

В своём небольшом государстве, в своём поместье, я намеревался всячески поддерживать мелкий и средний бизнес. Не всё же должно исходить от меня. Но субсидировать почти что любую инициативу готов. Нередко бывает так, что мужик будет искусным резчиком по дереву, но некуда талант применить, кроме как свое жилище украшать.

А ведь и тут думать можно и нужно. Какие-то игрушки придумать… Матрешки! Или Ваньку-встаньку. Да в лет уходить будут! А там и яйца деревянные на Пасху, еще что-то. И найти кто все это будет разукрашивать. Бизнес же. Уверен, что прибыльный. Нужно, так и в Петербурге продавать станем через сеть ресторанов.

Но не только эти новшества ожидают моих крестьян. Я рассчитывал на то, что в сентябре, или в начале октября, аккурат до завершения навигации, прибудет один, а может, и два корабля из Голландии.

Я заказывал семена. Не менее тридцати пудов картофеля, кукурузы, обязательно подсолнечника, фасоли, томатов. Ещё, когда я просил Петра Ивановича Шувалова сделать подобный заказ голландским торговым компаниям, настаивал и на доставке самой сладкой свёклы, которую только найдут в Голландии.

Надеюсь, что европейцы не задумаются, зачем мне свёкла. Пускай считают, что это блажь. Ну, а я рассчитывал, что, если не крестьяне, которые самую сладкую свёклу предоставят мне из отцовской вотчины, так голландцы привезут. А и додумаются, так пока они в системе торговли сахаром, задумываться об ином способе его производства не будут.

Производить свекличный сахар — тот проект, который неизменно должен был принести баснословные прибыли. Сейчас весь сахар, который поступает в Россию, имеет настолько высокую цену, что любое его производство не из сахарного тростника должно приносить деньги. Но если получится создать толковую технологию, то будем продавать сахар ещё и полякам, и шведам.

Как крестьяне отнесутся к революционным новшествам в сельском хозяйстве, предположить было сложно. Однозначно, если бы они не получали от меня существенные подарки в виде вложений в их благосостояние, так не избежать бунтов. Иная история знает примеры картофельных восстаний крестьян.

Последние годы своей жизни я неизменно ковырялся в земле. А картофель для Брянщины — это чуть ли не главный овощ. Потому я знал и как правильно выращивать картошку, и зачем её нужно окучивать. И для меня это очень больная тема. Ну люблю я этот овощ! Не могу больше похлёбки есть без картошки. Супа картофельного хочу!

Может быть, имея чёткое понимание технологии выращивания, ситуация не будет критичной и крестьяне распробуют овощ? Нужно просвещение, пусть даже семинары проводить, как правильно выращивать и делиться опытом. Потом проконтролировать этот процесс, приготовить ряд блюд и угостить крестьян на каком-нибудь картофельном празднике…

Вот… если картошка будет ассоциироваться с халявой и с весельем, на этот овощ русский человек уже злиться не будет. Ведь нельзя злиться на того, с кем или за кого выпивал.

Так и будет этот картофель распространён. Ещё и соревнования можно устроить — кто с десятины картофельного поля сможет предоставить больший урожай. Итоги подводить на празднике картошки с хорошими призами. Рублей пятьдесят за первое место положить, так как миленькие сеять будут.

Что же касается кукурузы, то я не уверен, что нынешние её сорта, как и подсолнечника, смогут расти даже на относительном юге, в Кашире. Стоит надеяться, что недалёк тот день, когда я смогу в том числе заниматься и земледелием где-нибудь чуть севернее Перекопа. Или даже в самом Крыму. Но лучше бы, чтобы подсолнечники и кукуруза, как и помидоры, — всё это выращивалось здесь, в поместье.

По крайней мере, есть замечательный способ, который позволяет южным сельскохозяйственным культурам расти чуть севернее. Можно проращивать рассаду в домах, или даже сделать для этого теплицы. Теплицы нужны. Правда я бы тепличным хозяйством занялся бы рядом с Петербургом.

— Я всё вам сказал, мужики, — заканчивал я встречу. — Теперь все вопросы будете задавать управляющему или его помощникам. Слушайтесь их и следуйте моим заветам, и больше ни один ребёнок не умрёт с голоду.

Предупредил я крестьян ещё и о том, что в скором времени намерен прислать в поместье двух-трёх докторов. Чтобы один из них остался после и организовал медицинское обслуживание и для крестьян, и для ремесленников. Ну, а сперва нужно было быстро и качественно проверить всех моих подучётных людей на болезни и постараться сразу и резко сократить детскую смертность.

Тут вопрос даже не столько в лечении. Тут просвещать нужно. Мылом пользоваться заставлять. Рассказывать, как правильно за младенцами ухаживать. Ведь детям с первого дня в тряпице, и не обязательно чистой, сало. Это такая народная «соска». Сало! Тяжелую пищу. И хлебом кормят. Это еще не говоря о том, что кормящие мамы точно не соблюдают никаких правил и диеты.

Правда еще докторам нужно обо всем этом рассказать. Я про роды не помню. Но про то, как жена вскармливала грудью, и как ухаживала за дочкой, знаю. А потом и от дочери многое услышал.

— Детей своих в школы кабы отпускали! На том твердо стоять буду. Чьи дети учиться не будут, тот помощи от меня не жди! — решительно говорил я мужикам.

Как именно организовывать школы — ещё посмотрим. Думаю, что их нужно сразу две — с разделением по возрасту. И тогда необходимо организовывать подвоз детей, питание в школах. Ещё бы найти и учителей, которые бы согласились приехать сюда, пусть и за немалые деньги, которые я готов положить.

Со временем же, когда станет понятно, насколько эффективно будет работать моя система образования, я бы хотел организовать ещё две школы. Ну или назвать эти учреждения училищами.

Одна школа будет с неизменно ремесленным уклоном — прежде всего с упором на механику. Мне нужны специалисты. Пусть не инженеры, но такие, чтобы гайки с умом крутили. Да и насчет инженеров… Вырастим новых Кулибиных. Не своих, так смышленых крепостных у кого возьмем. Выкуплю.

Другую школу хотел сделать военной — своего рода суворовское училище.

Так или иначе, но рекрутскую повинность, в том числе и с моего поместья, никто не отменял. И в армию от меня будут приходить уже готовые унтер-офицеры. Конечно, нужно постараться, чтобы их по выслуге из рядовых уже через полгода или год принимали в унтер-офицеры.

Или же сразу они поступали таковыми в войска. Ну это будет зависеть от того, какой политический вес и влияние в целом на формирование русской армии я в ближайшее время заполучу.

Причём надеюсь, что тот опыт, который я буду применять в своём поместье, распространится и дальше. Обязательно буду писать в газете об этом. Популяризировать.

И тогда появится шанс, что не только мои заводы, но и в целом русская промышленность начнёт потихоньку, но неуклонно получать квалифицированных и грамотных рабочих. Крепостная система комплектования заводов пока еще кажется нормальной.

Но я-то знаю, что уже скоро такая система станет сильно проигрывать иной, основанной на наемном труде. И в России долгое время не будет альтернатив. Нет… Будет. Я постараюсь.

Армия же станет ещё более профессиональной. Ведь сейчас, когда в армию прибывают убогие и худые рекруты, необходимо ещё время, чтобы их хоть как-то откормить, чтобы сил хватало держать фузею в руках. Мало того, не знают где «лево» и «право». Темные.

Вот и получается, что если русская армия в какой-то войне будет иметь серьёзные потери, то она неизменно снижает свою боеспособность. Чтобы выучить более-менее рекрута воевать, нужно потратить на него не менее года интенсивной подготовки. А если подготовка будет та, которую сейчас применяют в армии, — так как бы не все два года придётся ждать, чтобы худой стал полноценным солдатом.

Мало того, у меня были мысли по военной реформе. Хотел создавать пласт сильных и неглупых собственников из бывших солдат и унтер-офицеров. Но об этом пока думать рано. Политического веса поднабрать нужно.

Возвращался домой в смешанных чувствах. Если мне самому казалось, что всё прозвучавшее на собрании с крестьянским активом, — сложно исполнимо. То как же должны думать сами крестьяне? У них, наверное головы сейчас болят и с мыслями бардак.

Ну на то у меня же управляющий. Пусть разъясняет. А у меня нет возможности повторять одно и то же по десять раз, чтобы дошло. Свое слово я сказал.

И работы действительно настолько много, что если немецкий приказчик с ней справится, то ходить мы будем в шелках и в золоте. Нужно только это обязательно под корку головного мозга внушить Густаву. Мотивация к работе в его деле играет как бы не первостепенную роль.

Ну а там меня встречала любимая жена. Уж не знаю, насколько она любимая и насколько она жена в том понятии, которое я вкладываю в это слово. Но здесь и сейчас мне с ней хорошо и удобно.

— А пошли в баню! — игриво сказала Юлиана, когда я, весь в пыли и изрядно вспотевший, нашёл её в гостиной, что-то пишущей за столом.

— Немка предлагает мне, русскому, пойти в баню?

— И такой уж ты и русский. И вообще не русский. Ну так не только же мыться! — усмехнулась Юля.

— Будь ты хоть с немецкой фамилией, но душою можешь быть самым настоящим русским. Это же состояние души! — просвещал я жену.

Подошёл к столу и взял наполовину исписанный лист бумаги. Писала Юля на немецком языке. Но было понятно, что она распределяет мои стихотворения, как, по её видению, они должны быть напечатаны в сборнике.

Правильной работой занимается моя жёнушка. Оправданно она не присоединилась ко мне во время дневного объезда лишь только части моего поместья.

— Я хочу от тебя сына! — несколько смущаясь, сказала супруга.

— Да уж… Работёнки ты мне подкинула… Что ж, мой плуг готов, чтобы пахать твоё поле.

— Охальник! — рассмеялась Юля.

А потом она решительно взяла меня за руку и повела из дома в сторону чуть покосившейся бани. Нужно срочно строить новую. Баню я люблю. Особенно в сопровождении такой прекрасной женщины.

Глава 14

Без риска победив, без славы торжествуешь

Пьер Корнель

Северо-Западнее Перекопа.

16 августа 1735 года

Бить подранка — самое то! А когда еще есть приказ не брать пленных, так вообще отлично. Можно же теперь раздевать врага до гола, снимать и красивые, по меркам степняков, так и очень, одежды. И сапоги пойдут вход. А карманы и сумки! Да это же пещеры с сокровищами! Золото очень редко, конечно, но попадалось и оно. А что-то серебряное или полезное, дорогие камни, были у многих даже рядовых янычар.

Не для всех. Но для оставшихся в войсках фельдмаршала Миниха башкир, части калмыков, точно наступили лучшее времена. Чуть иначе действовали немногочисленные казачьи сотни, Они были осмотрительнее. Оставались только лишь некоторые казаки, которые долго, по причине своей малочисленности, и запасались трофеями. Ну и вовсе не отвлекались на разграбление вражеских обозов уланы и драгуны.

Может быть и драгунам можно было это делать. Но после этого находится в лагере турок, выступавшем в роли карантинного места. Такая перспектива для них не улыбалась и не казалась благом. Не настолько у регулярных частей была обострена жажда наживы, чтобы подвергать себя опасности заболеть, ну или даже находится две недели после на карантине.

Турки болели. Чумных было не много. С этой напастью худо-бедно, но даже плохо организованные, после гибели командования, турецкие войска справились. По слухам и в Очакове чума пошла на спад.

Но вот массовое заражение оспой стало проблемой. Хотя и это не выкосило большинство войска, как могли надеяться те, кто устраивал диверсию с «оспинной телегой». Немало воинов-турок уже когда-то переболели этой болезнью. Если кто и заражался повторно, то плоть до того, что переносил болезнь на ногах.

Однако, все в купе: уничтожение командования, как и действия русских, все чаще выходящих на вылазки из крепости, уронило боевой дух турецко-татарского войска. Тут еще, убоявшись зараз, окончательно покинули войско своих сюзеренов татары Буджацкой Орды. Они ушли, прихватив с собой болезни. А вот взять сколь-нибудь провианта, фуража, татарам турки не позволили. Можно было предположить, что буджацкие заимеют немало санитарных потерь.

Христофор Антонович Миних принимал реляции сидя на коне, объезжая турецкие позиции. Фельдмаршал был горд собой и за свою свою армию. Пребывал в предвкушении того, что же могут дать ему за такую победу. Конечно, война еще и близко не закончилась. И у турок хватает сил, чтобы продолжать воевать. Но… хребет Османской империи, как считал фельдмаршал, надломился.

Рассеять, или уничтожить почти что сто тысяч турецких воинов, да еще и тысячи вспомогательных отрядов — это очень серьезный удар по Османской империи. Тем более, что турки не побеждают на Востоке, теснимые персами.

— Ваше высокопревосходительство! — даже с неким подобострастием обращался к Миниху его адъютант Степан Апраксин. — К вам австрийские союзники.

— Кто? Что им тут делать? — удивился Миних.

Хотел фельдмаршал сказать, чтобы знали из в шею. Но был человеком выдержанным. И если кого и посылал по матушке, но мысленно.

Он знал, что из Австрии прислали военных наблюдателей. И был благодарен австрийцам, что те не рискнули прорваться через турецкие заслоны, чтобы оказаться в Перекопе. Австрийцы предпочти обождать, находились все это время, пока шли бои, на границе с Диким Полем. А тут…

Ну конечно же теперь Австрия спешно будет вступать в войну с Османской империей. Ведь ясно, как Божий день, что уже в следующем году русская военная компания должна иметь целью ударить на Балканы. С чем же черт не шутит, на сам Константинополь!

— И что сказать господам-австрийцам? — удивился реакции командующего Апраксин.

Фельдмаршал задумался…

— Что я уже вот-вот отправлюсь в путь, — сказал Миних. — Не досуг мне. Ну а что хотят посмотреть, так не пускать южнее Перекопа. Бог с ними, пусть осматривают наши и турецкие линии.

Ему, этническому саксонцу не хотелось общаться с земляками. Это если учитывать, что и Австрия и Саксония — все Священная Римская империя. Когда нужна была их помощь, когда граф Миних слал письма и в Петербург и напрямую в Вену, так даже ответом не удосужились порадовать союзники. А сейчас, когда победа России очевидна, как и дальнейшие планы войны, налетят. Воронье…

— Они хотят украсть у нас с вами победу, — сказал фельдмаршал.

Степан Федорович надулся, как та испанская курица [индюк]. Как же… «наша» победа. И даже не важно, что порой фельдмаршал посылал Апраксина с поручениями больше для того, чтобы тот не болтался под ногами. Словно бы Степан Федорович этого и не замечал.

А вот Миних говорил сейчас не о той победе, которая случилась. Он о будущих славных победах русского оружия. Понятно же, что Австрия будет всячески препятствовать России на Балканах.

Как вообще австрийский император может позволить взять русским Валахию, или земли, заселенные болгарами? Это же выход на сербские земли. И тогда Австрия будет отсечена от Балкан. Нет, тут скорее разразится война между Австрией и Россией.

— Так вы уже отправляетесь в Петербург? Не дождетесь прибытия фельдмаршала Ласси? — уточнял Апраксин.

— Так и есть. Но прошу вас, не питать иллюзий встать во главе Первой Крымской армии. Вы отправляетесь со мной. А вот Ласси предстоит осадить и Керчь и Очаков. И кому доверить осады он найдет, — отвечал Миних.

Степан Федорович Апраксин по протекции Миниха стал дежурным генералом, хотя генеральского чина и не имел. Христофор Антонович все норовил угодить отчиму Апраксина Андрею Ивановичу Ушакову. Судя по слухам, которые даже турецкую блокаду способны преодолеть, Ушаков изрядно набрал политического веса при дворе в последнее время.

Апраксин выражал некоторое неудовольствие. И это переходило черту дозволенного Степану Федоровичу.

— Доложитесь о результатах… э… боя! — потребовал Миних.

Он назвал это избиение «боем», хотя такая победа была не очень то и весомой в понимании Миниха. Однако, это лишь внутренние переживания и вопросы офицерской чести. Для императрицы и всего столичного общества победа на Перекопе должна стать величайшей, сродни Полтавского сражения.

Фельдмаршал ждал. Апраксин молчал и делал вид, что не услышал приказа. Миних знал, что вот-вот Степан Федорович найдет повод уйти, чтобы не показывать своей некомпетентности. Как Апраксин будет владеть информацией, если она к нему не поступает, а сам он и не обязал даже никого, чтобы докладывали?

— Позвольте проинспектировать интендантские службы! — сказал Апраксин.

— Ступайте, инспектируйте! — внутренне усмехаясь, сказал Миних.

Фельдмаршалу уже докладывал генерал-майор Фермор. И общая картина ясна.

Турок разбили. В бой пошли лавы иррегулярной кавалерии. Это оставшиеся башкиры, калмыки, что удивительно, но даже тысяча крымских татар, приведенных беем Исмаилом. Это так местные выслуживаются, чтобы не сильно притесняли и грабили их. Было немного конных казаков.

И вот это воинство удивительно быстро прорвало турецкую оборону на участке рядом с озером Сиваш. Тут же, на плотах и лодках, оставшихся после исхода отряда Норова, стали переправляться русские пехотинцы. Даже полевые пушки перевозили, те из них, что были самыми малыми.

Пехота вышла на берег, сделал залп, зайдя противнику во фланг. И началось повальное бегство турецкого войска, как и малочисленных их татарских союзников. Так что полная и сокрушительная победа. И противник, которого все равно оставалось численно больше, чем русской армии, бежит, бросая все имущество. И некому бегство остановить. Высшее командование в большей степени убито в ходе той засады Норова.

Кстати, имущества у турок оказалось немало. И пушки весьма неплохи, частью французские. А порох, так и отличный. Сколько взято коней до сих пор не понятно. И большинство животных окажутся у тех, кто сейчас гоняется за турецкими солдатами. Но и в русскую армию прибудет не менее десяти тысяч в большей степени неплохих коней.

— Казна! — в кабинет к фельдмаршалу ворвался генерал-майор Виллим Виллимович Фермор. — Нашли казну!

— Слава Иисусу! — сказал Миних, забыв о том, что уже подобрал слова и наказание за такое вопиющее нарушение дисциплины.

— Кто взял? — спросил фельдмаршал.

— Капитан Норин, — отрапортовал Фермор.

— Норин… Норов… Сколько в нашей армии… — фельдмаршал не озвучил свою мысль про «норы».

Но Фермор понял, что имеет ввиду командующий. Пусть генерал-майор и был на дивизии, но выполнял все чаще функции адъютанта Миниха. А что делать, если Апраксин не справляется? А Фермор был не очень хорошим командиром, но отличным адъютантом. Вот только политика… Иначе командующий погнал бы от себя подальше Апраксина.

— Проследите, Виллим Виллимович, как идет подготовка к моему отбытию! — сказал фельдмаршал.

* * *

Петербург

25 августа 1735 года

Что самое ужасное в отпуске? То, что он скоро заканчивается. Нельзя сказать, что, находясь в поместье, я прямо-таки был в отпуске и отдыхал. Но сравнительно с тем, как приходилось работать на войне, и благодаря Юлиане я расслабился. И вовсе открыл для себя абсолютную жизнь Без забот, в неге, сытости и счастье.

Понимаю, что только лишь краткосрочно подобное возможно. И не собираюсь все бросить и поехать в поместье наслаждаться жизнью. Уже скоро приесться и захочу работы. Но то, что по возможности я повторю, вместе с Юлианой, конечно, отдых, в том дал себе зарок.

Мы возвращались в Петербург в не самом лучшем настроении. Жена вбила себе в голову: то, что с нами случилось в поместье, — это идеал, пик наших отношений, к которому уже никогда не вернуться.

Не скажу, что я сильно переубеждал её. Ощущение, что это именно так, не покидало и меня. Однако, отсутствие у меня задорного и беззаботного настроения было связано еще и с предвкушением безжалостной, прежде всего к себе, работы.

Под шум колес, под словно издали доносящиеся разговоры гвардейцев, восседающих на конях, под сопение спящей жены, я рассуждал. Настраивался на работу.

Мало того, что мне предстоит создать абсолютно новое воинское подразделение. И к этому процессу я должен подойти со всем тщанием, фантазией и прилежанием. Необходимо ускорить процесс создания промышленности. Пусть пока не в масштабах государства, и даже не в масштабах столицы Российской империи, но если не начинать с малого — не получишь большое.

Конусные пули с расширяющимися юбками — это то, что мне необходимо за осень и зиму в обязательном порядке сделать во множестве.

Уже весной моё подразделение должно показывать качественную боевую работу. И я даже не представляю, как это сделать, если мне не отдадут для формирования усиленного полка всех моих солдат и офицеров из Третьего Петербургского батальона Измайловского полка.

А ещё было бы неплохо, чтобы и некоторая часть преображенцев с семёновцами, и всех, с которыми я воевал в Крыму, также перешли ко мне.

Если бы мной формировался четвёртый гвардейский полк, то с переходами было бы проще. Ну а если это общевойсковое подразделение… соответственно, сложнее. Даже с повышением в чине офицеры неохотно уходят из гвардии.

Однако пока в этом направлении у меня лишь только догадки и домыслы. Конкретно я не знаю, зачем понадобилось новое войсковое подразделение. Не совсем понятно, чем мотивировалась государыня или её приближённые, когда решали наделить меня немалыми полномочиями и свободой действия при формировании нового усиленного полка.

Перед моим прорывом из Крыма Христофор Антонович Миних конкретно указывал на то, что полк должен быть усиленным. И для меня осталось загадкой, что именно это означает.

Понятно, что усиленный полк может быть чем-то вроде недоукомплектованной дивизии. Вопрос в том: а насколько недоукомплектованной? Вместо условных десяти тысяч солдат и офицеров может быть и восемь. И это, если при грамотном подходе к формированию подразделения, — силища. Отдельная полноценная армия. А если усилить полк сотней? Ни о чем.

Дозволят ли мне, чтобы в этой армии были кавалерийские соединения? Своя артиллерия? Разного рода пехотные части? Ведь все мысли именно о подобном универсальном усиленном полке.

Мы подъезжали к Калуге. Точнее, к имению моих родителей. Лишь на один день, ну максимум на два, я решил, что мы обязательно заедем к ним. Ещё вчера я выслал вперёд весть, чтобы предупредить родителей.

Пятая точка изрядно побаливала. Уже не спасали и подушки. Ухабы и многочисленные рытвины на дорогах никак не создавали впечатление комфортного путешествия.

Возможно, и это тоже влияло на не самое лучшее настроение.

— В самое ближайшее время сделаю такую карету, чтобы ехала плавно, — сказал я, нарушая тишину внутри деревянной коробки, обитой потёртым бархатом.

Ну как тишину? Карета скрипела, издавала нескончаемый треск, будто бы собиралась вот-вот развалиться на составные части. Однако мы уже который час молчали. Юлиана наблюдала в чуть запотевшее оконце, я наблюдал за ней.

— Немного ли ты строишь прожектов? — жена подарила мне счастье вновь услышать её голосок.

— Желай невозможного, чтобы добиться необходимого! — изрёк я мудрость.

И вновь молчание.

— Да что с тобой происходит? После почтовой станции за Москвой будто бы подменили мою жену, — сказал я.

— А скоро тебе жену и подменят, — пробурчала Юлиана.

— Так вот в чём дело! Не верьте ревности глухой, она змея с зелёными глазами, — процитировал я выражение из творчества Шекспира.

— Ревность? Да ты даже ни разу не сказал, что я не права! Разве же это нормально, когда мне придётся делить тебя с другими женщинами? — взъелась Юля.

Я задумался. И тут прозрение наступило. Недомогание с самого утра, токсикозы, которые я списывал на дорогу… Но, похоже, ошибся в первопричинах.

— Ты в тягости! — обрадованно сказал я.

— Ах да, господин «всё умею и всё знаю». Как же вы удостоили меня вниманием спрашивать о причинах дурного нрава, если уверены, от чего я не в духе? — видимо, имея чёткие намерения спровоцировать ссору, говорила Юлиана.

Что ж… Плавали — знаем! Нужно набраться терпения и принять то, что жена моя будет в ближайшее время капризничать по делу и без оного.

Я расплылся в улыбке. Этот выпад Юли окончательно убедил меня, что она беременна. Ну да мы и не старались не допустить такого. Более того, я хочу детей.

— Любимая, да чтобы ни происходило — ты моя жена! А всё остальное… прими это как неизбежное зло. Я же твой муж.

— Любишь Анну? — не унималась Юля.

— Она мне небезразлична. Но близости не было. И кто знает, может быть, её привязанность ко мне — это лишь девичья блажь, — откровенно признался я.

Может быть, это неправильно — говорить женщине то, что она больше всего не хотела бы услышать. Но и лгать Юле я не хотел. После той идиллии, которая была у нас в поместье, ложь я воспринимаю как предательство.

С другой стороны, хотелось объяснить Юлиане, что ей не стоит капризничать уже потому, что это раздражает меня. Со временем может сформироваться отношение к жене как к сварливой ходячей проблеме. Терпимо нужно относиться друг к другу и с пониманием к тому, что и как происходит.

Мне тоже было не совсем приятно, что я словно бы тот фаворит, который приобретает чины и власть через постель. Не совсем приятные ассоциации возникают. И другим не объяснить, что никто меня ни к чему не принуждает.

Но негативное восприятие имеет место до того момента, как я думаю о фаворитизме как явлении в самых темных тонах лжи и притворства. Ну так уж получилось, и что тут со мной сделать: казнить или помиловать? Нравится мне Анна. По крайней мере, тот образ, который сохранился в памяти.

В прошлой жизни тоже было так. Потеряв на войне свою единственную любовь, Нину, иногда, но я изменял своей жене. Верил, что делаю это не в угоду похоти. Я словно бы искал ту… Не находил, но поиски не прекращал.

И при этом мы жили долго с женой, я ни в чём её не обижал. Хотя сейчас думаю, что она всё-таки знала о моих похождениях. Нечастых, к слову. Но бывало.

А сейчас и вовсе ситуация такова, что во многом лишь благодаря симпатии ко мне со стороны Анны я и возвышаюсь. Нет, конечно же, ещё и потому, что обладаю рядом качеств, которые позволяют мне, возвышаясь, быть деятельным и результативным.

И что произойдёт, если ко мне вдруг начнёт испытывать негативные эмоции Анна Леопольдовна? Если и государыня решит в угоду чувствам и желаниям своей племянницы наказать меня? То-то! Отправят куда-нибудь в Сибирь или офицером в Самару или Астрахань. Причём таким офицером, которому повышения в чине не видать. Мало ли, ещё и поместье заберут.

А готова ли Юлиана быть женой-декабристкой? Хотелось бы думать, что да. Но отнюдь нет желания это проверять.

— Глупышка! У нас будет ребёнок! Это же счастье! — воскликнул я.

Юля шмыгнула носом, утёрла слезинки, сползающие по симпатичным щёчкам. Улыбнулась.

— Ты правда рад, что я в тягости?

— Не сомневайся! — сказал я, сожалея, что уже до отцовского имения никаких почтовых станций не предвидится.

Хотелось бы залезть в один волшебный сундук. И взять в этом сундуке одну вещицу, достойную головы императрицы. Но, на мой взгляд, не менее достойную головы моей жены. Украшение из ханской коллекции.

— Давай у нас будет с тобой тайна! — взяв Юлю за руки, с какой-то детской наивностью сказал я.

Она кивнула, вновь шмыгнув носом.

— Знай, что люблю я только тебя! И всё, что бы я ни сделал, всё только лишь для нашей семьи!

— И даже те плоские утехи, которые ты будешь совершать с Анной? — прозвучал жёсткий и прямой вопрос.

— И даже они! — нехотя ответил я.

Ну можно же немножечко обходить краеугольные камни и не называть вещи своими именами. Вот в такой интерпретации я чувствую себя проститутом, или как там мужчины называются, которые получают удовольствие, а за это еще и деньги. Хотя они, наверное, и не испытывают эмоций с теми, с кем спят. А мне Анна Леопольдовна нравится. И до приезда Юлианы я был уверен, что среди всех возможных моих женщин именно великая княжна на первом месте.

А сейчас я и сам в растерянности. А можно ли одинаково любить двух женщин? Вот уже больше ста лет живу, а однозначно на этот вопрос ответить не могу.

Через три часа, когда мы успели ещё раз поссориться и дважды помириться. Один раз примирение вышло даже столь бурным, что мы раскачали карету своими телодвижениями и чуть не завалились на первом же ухабе. Так вот, через три часа мы въезжали в отцовское имение.

Я платком протёр изрядно запотевшее стекло, чтобы хоть как-то смотреть и анализировать, что же нового на землях отца появилось. Всё же мы с ним очень долго и упорно разговаривали и о сельском хозяйстве, и какие новшества я ему присоветовал. И всё это было уже чуть ли не год назад.

Так что мне было очень интересно, что можно успеть сделать за один год. Да и какой-то азарт появлялся. По прикидкам моё поместье под Каширой за год должно преобразиться более чем значительно.

Когда мы остановились в одной деревушке на землях моего отца, так, чтобы выйти подышать воздухом и размять ноги, я стал пристально рассматривать, как живут крестьяне. И был несколько огорчён прежде всего тем, что отцовские крепостные жили лучше. А ведь считается, что крепостным чем южнее, тем сытнее.

Пришлось чувство зависти усилием воли заткнуть подальше. А вот чувство радости за успехи отца, напротив, разжечь.

Даже у крестьян были ульи. На окраине небольшого огорода одной из хат я увидел пасеку из дюжины или даже больше ульев.

Серьёзный недостаток в наличии, как и во многих делах внешне очень даже полезных. Уже было видно, что один из солдат моего сопровождения схватился за щёку. Его ужалила пчела. И наверняка крестьяне ходят покусанными. Ну а больше недостатков деле пчеловодства я в не видел.

Солнце клонилось к закату. В деревню привели с пастбища коров. Всего я насчитал чуть более двадцати подворий. А коров привели семнадцать. Это тоже уже о многом говорило. Иметь в одной крестьянской семье корову — как минимум с голоду дети помирать не должны.

И это даже с учётом того, что местные коровы никак не те, что я видел в будущем. Местные коровки дают за дойку в лучшем случае пять литров. То есть в день, если корова даёт десять литров, неполное ведро, то это отличная корова. А десять литров молока в день — это сытая семья из пяти-шести человек. Даже с учётом того, что нет куриц, свиней, иной живности.

Так что хорошо живут отцовские крепостные. А вот батюшка мой явно не хапуга. С таких крестьян иной помещик мог бы тянуть куда как больше податей и не только барщиной.

— Справный помещик наш батюшка! — для Юлианы не прошла незамеченной разница между тем, как живут наши крестьяне под Каширой, и отцовские.

Когда первый раз приезжал, также видел, что крепостные не бедствуют. Ну тогда подумал, что это лишь ближайшая к усадьбе деревушка так живёт. А тут окраина как бы не лучше обустроилась.

А что меня поразило в словах жены — что она сказала «наш батюшка». Всё-таки мне удалось сделать то, что из строптивой девицы рождается замужняя женщина. Та, которая за мужем. Ещё бы смирилась с некоторыми нюансами нашей семейной жизни.

А разве же бывает в жизни все очевидно и понятно? Порой и в менее значимых делах сложно разобраться, не то что в чувствах и в отношениях.

От автора:

Новинка от Ника Перумова и Валерия Гурова! Архимаг в теле вора, Петербург охвачен заговорами, князья делят власть, а безликие убийцы вышли на охоту.

https://author.today/reader/482616

Глава 15

Самый желанный подарок не бриллианты, и не розы, и не шоколад. Главное — внимание.

Рик Уоррен

Петербург

1 сентября 1735 года.

Случилась встреча высоких гостей. Отец и мать вышли из дома ещё до того, как мы с Юлианой въехали на подворье усадьбы. Разоделись родители по-богатому. В таких нарядах не стыдно было бы появиться и на императорском балу.

Мать держала икону в позолоченном, а может и в золотом окладе. Отец с некоторым напряжением сил удерживал в руках исполинский каравай. Не доверил даже слугам такое дело. Лица родителей сияли радостью. Мое сердце наполнялось теплотой.

— Дети мои! — сказала мама и чуть в голос не разрыдалась.

А ведь они ещё не такие пожилые люди, чтобы полностью уходить во власть эмоций и остро чувствовать одиночество. Я-то знаю, как это бывает. Сколько маме? Малолетка! Сорока, наверное, нет. Красотка, на самом деле.

Нужно с отцом поговорить и как-то намекнуть. Пусть разнообразит серые семейные будни. Впрочем, в этом времени такие советы не дают.

Улыбнулся искренне, честно. Вспомнил, как сам готовился к встрече с детьми. Как всё досконально планировал. Разрабатывал меню, придумывал развлечения. А потом все планы рушились, и я превращался в бурчащего старика.

Ну и придётся почувствовать те эмоции, которые были у моих детей. Уже сейчас мне кажется поведение родителей избыточным. Но зачем все эти церемониалы! И все равно приятно.

— Переломите хлеб, дети! — посмотрев на мать, которая попала под власть эмоций и не могла сказать ни слова, отец взял ситуацию в свои руки.

Конечно же, мы и хлеб преломили. Я даже с великим удовольствием съел изрядный кусок каравая. Помниться, что по традиции, кто больший кусок откусит, тому и быть главой семьи? Хорошо, что Юля укусила каравай, словно воробышек клюнул. Наверное, этикет соблюдала. Ну а я так укусил, что чуть рот не разорвался.

Отец был рад подобному стечению обстоятельств. Мол, вот она, наша, норовская порода! Так и есть и эта порода будет только крепнуть и становиться сильнее. Я постараюсь. Украдкой бросил похотливый взгляд на жену.

— Окстись, не взирай на меня так! Родители поймут, — прошептала мне на ухо Юля.

Детский сад, штаны на лямках. Взрослые люди, беременные, в конце концов, и такая жеманность.

А потом был настоящий пир. В отцовской усадьбе готовили с одной стороны по-простому. Но я был крайне удивлён, когда между кашами и мясом затесались чебуреки, баранина. Наверное, это блюдо можно было назвать бешбармак. Влияние татарского происхождения матери не прошло мимо.

Уплетали за обе щеки. Причём Юлиана как бы не опережала меня. Отец с матерью посмотрели на меня вопрошающе и требовательно, когда Юлиана стала есть солёный огурец и прикусывать мёдом. А потом она скривилась, но сдержалась, даже стол не покинула.

Я улыбнулся.

— Скажем родителям? — спросил я Юлиану.

Она мне не ответила. Всё своим видом продемонстрировала, что у неё начались рвотные позывы. А потом, раскрасневшись, наверное прежде всего от стыда, все же выбежала из-за стола и направилась на двор.

— Да неужто! — воскликнула мама, провожая невестку взглядом.

— Так и есть, матушка. Скорее всего, Юлиана в тягости, — отвечал я.

Отец подхватился из-за своего стола, опрокидывая стул. Резко, в четыре шага, приблизился ко мне и обнял так, что в пору было подумать, будто я попал в тиски. Сильный у меня родитель, хоть бы и с виду не скажешь.

— Счастье-то какое! — расплакалась мама.

Насилу вырвавшись из объятий отца, я успешно направился вслед за женой.

— Уйди! Не желаю, как бы ты меня видел столь неподобающе! — говорила побледневшая Юля.

— Нет уж, будешь видеть меня и в горе, и в радости! — решительно сказал я.

Через некоторое время, умывшись, Юля заявила:

— Есть хочу, аж спасу нет!

Да уж…

Мы изрядно пресытились за простым, но богатым столом. Но все равно, я предоставил отцу на пробу копчёности, которые привёз из своей усадьбы. А потом ещё достаточно долго ждал, когда батюшка, наконец, пресытится лакомством и перестанет заверять меня, что более вкусного никогда не ел.

Матушка забрала невестку с собой, оставив меня с отцом наедине. Я думал поговорить в родственной обстановке, обсудить хозяйство…

— Ты убил дядьку своего и моего брата? — не в глаз, а в бровь спросил родитель.

Признаться, я изрядно растерялся. Обстановка была семейная, наполненная благополучием. Естественно, я расслабился и не ожидал подвоха.

— Почему молчишь?

— От чего ты, батюшка, так решил? — задал я встречный вопрос.

— От того, что прибыл тут один человек… Не один даже. Тебя искал. Да и всё бы добре… токмо снасильничать удумал. Вот мужики и помяли его. На моих землях живут мужики суровые. А то тут вышло, когда я с ним разговаривать стал. Знает он о неком Кондратии Лапе…

Я уже взял себя в руки и стал невозмутимым.

Отец изучил мою реакцию и уж не знаю, чего больше было в следующей новости от него. Наверное, все же хорошего.

— С тем человеком золото твое прибыло, — Лука Иванович Норов посмотрел на меня пуще прежнего строго. — Ничего поведать мне не желаешь?

— Давай так, батюшка… Ты хворым лежал, побитым братом своим. Матушку брат твой снасильничать хотел. Я Бога молить встану: кабы, если кто-то и сделал и убил негодного твоего брата, чтобы счастье ему было, — уклончиво ответил я.

Родитель ещё немного постращал меня взглядом, но отступился от своей идеи расколоть сына-убийцу. Ну я почти уверен, что Лука Иванович Норов прекрасно понял, что его сын, то есть я, замешан в убийстве Матвея Норова.

Пусть так думает, главное, что доказательств нет. А случись мне принять решение о ликвидации своего дяди, если он бы вывернулся таким скользким образом, то я бы всё повторил заново.

— Если это и ты сделал, али по твоему наущению, то я не осуждаю. И добре! Забыли о том, — раздосадовано сказал отец, хлопнул себя по коленям и встал.

— А золото? — спросил родитель.

Я частью рассказал. Но так, что случайно золото найдено. Поверил ли отец? Наверное. Ну не будет же он думать о том, что я знал, предугадал золотоносные места.

— Понял я, что ранее прознал у кого, да и поспел… Золота много привезли тебе. Заберешь его. Но смотри! — отец показал кулак.

После он подошёл к небольшому шкафу, открыл его, внутри шкафа стоял мешок.

— Ну? Поможешь отцу старому? — ухмыляясь, спросил родитель.

— Старому? Да вы мне ещё одну сестрёнку или братишку родите! — усмехнулся я.

Отец стал доставать… Свеклу.

— Я подписал каждую свёклу свои номером. Это из того, что мне на суд принесли крестьяне. Твоя очередь пробовать, — усмехнулся отец. — В жизнь столь свеклы не ел.

Хотелось бы пробурчать, что подобную дегустацию было бы неплохо делать до обеда. Желудок был сейчас переполнен едой, есть вообще не хотелось. Да я уверен, что рецепторы мои изрядно притупились.

Но всё-таки я же когда-то объявил конкурс на самую сладкую сахарную свёклу? И как вижу, немало крестьян решили поучаствовать в этом деле. И что я там пообещал? Сто рублей за первое место? Вроде бы ещё за второе и третье посулил какие-то выплаты.

И я стал пробовать. Нехотя, слишком уж сытым был. Но если есть шанс начать великое дело производства сахара, но напрягусь. Когда-то мне приходилось бывать на сахарных заводах. И в голове всплыла память о той сладости, которой обладала свёкла.

— Вот эту и эти две! — только через минут сорок я смог вынести свой вердикт.

Нет, не скажу, что было очень сложно выбрать из малосладкой свёклы ту, которая будет чуть более слаще. Но почему-то я захотел облагодетельствовать всех крестьян, которые действительно уже провели какую-то селекционную работу.

— Второго и третьего места не будет — и всем трём даю по сто рублей. Но они должны вырастить такую же сладкую свёклу следующим урожаем.

— В стекле растили. Любопытно, а получилось ли, — сказал отец.

Лука Иванович посмотрел на номера, сверил со своим списком. Ухмыльнулся. Действительно, среди трёх победителей была та свёкла, которая выращена в небольшой стеклянной теплице. Это уже свёкла второго урожая. Если так дальше пойдёт, то можно будет ещё отобрать сладкие семена и уже в третий раз провести селекцию и вырастить сахарную свёклу. С теплицей, тем более отапливаемой, — это не так-то и сложно.

Мы около часа разговаривали с отцом о сельском хозяйстве. Отметил, что у него получается развивать пчеловодство намного быстрее, чем это происходит на моих землях.

— Не пора ли, батюшка, свечной заводик ставить на твоих землях? — спросил я.

— А, пожалуй, что и следует сие обдумать, — сказал отец.

Конечно, почти все четыре сотни ульев, которые уже есть на отцовских землях, не способны обеспечить в должной мере сырьём свечной завод.

— Пособирай по станицам в округе воск. Я отпишусь к своему управляющему, чтобы присылал воск и с моих земель. Так что можно думать о свечном заводе, и причём быстро, чтобы обработать воск ещё этого года, — заключил я.

Когда мы пошли спать, я впервые ощутил себя даже не молодым мужчиной, а каким-то подростком. Мне жутко не хотелось, чтобы родители услышали, как мы с Юлианой предаёмся любви. Прям до смеха веселили меня эти эмоции.

Ну кто хочет, а тот всегда найдёт, как. Мы с женой управились с задачей. Не нашумели, но эмоций хватило. Вот только нужно будет по приезду сразу же обратиться с Юлианой к врачам.

Если в военной хирургии и в целом по военно-полевой медицине я что-то минимальное понимаю, но всё же, то что касается их гинекологии и акушерства — тут я пас. Ну или почти что. Знаю ровным счётом то, что и большинство мужчин из будущего. То есть почти ничего.

У родителей я пробыл два дня. А потом успешно направились в Москву, чтобы там собрать всё своё воинство и двинуть на Петербург. Словно бы захватывать столицу Российской империи собрался.

А вот интересно, получилось ли бы у меня сделать революцию? Я исключительно в плане военных действий и других революционных мероприятий, пропаганды. В периоды, когда Юлиана умудрялась спать в карете, я о том даже подумал. Ответ однозначно — да! При этом поднять флаг кому-нибудь из претендентов на престол, то, безусловно, у меня бы получилось.

Может, возвести Елизавету Петровну на престол? Ведь не сказать, что в иной реальности она правила плохо. Скорее всего, за неё всё-таки правили другие люди, часть из которых уже отправилась на тот свет. И всё же…

Очень жаль стало Анну Леопольдовну. Ведь точно же с ней надо было что-то сделать в таком случае. Убивать? Когда об этом подумал, внутри даже содрогнулся. Но и никакого заточения, как было в иной реальности, я великой княжне не желал…

Петербург нас встречал дождём. На подъезде к столице Российской империи мы словно попали в другой климатический пояс. Вёрст за двадцать до первого поста у Петербурга палило солнце, но потом — сплошные дожди.

Конечно же, я намеревался отправиться в свой дом. Привести себя в порядок. На следующий день сходить в полк, узнать, как дела обстоят у измайловцев. Наверняка там раздобыл бы какую-то информацию о своём будущем. Однако…

— Господин бригадир, вам надлежит немедленно отправиться в Летний дворец на аудиенцию к государыне! — капитан-преображенец говорил тоном, не подразумевающим отказ.

— По какому чину вы ко мне обратились, господин капитан? — переспросил я.

— Господин… — офицер замялся, развернул какую-то бумагу, нахмурил брови и прочитал её. — Всё так, господин бригадир. Вы же Александр Лукич Норов?

Конечно, я Александр Лукич Норов. Как и то бесспорно, что за время проверки у поста на въезде в Петербург уже подошло более двухсот моих бойцов, а остальные заполоняли дорогу — вёрсты на три, не меньше. Воины проходили, направлялись по квартирам, гулять по Петербургу, а меня все удерживали.

— И долго проверять станете? — раздражаясь спросил я.

— Прошу прощения, господин Норов, но обязан лично проводить вас, если будете проезжать через мою заставу, во дворец! — несколько смущённо сказал капитан.

— Действуйте, капитан. Не хотел бы я в дорожном платье предстать перед государыней, но, видимо, придётся! Илипредоставьте мне место и время облачиться.

Признаюсь, я несколько лукавил. Был у меня вычищенный мундир, который висел на вешалке внутри кареты. И он не мог никак запылиться, тем более, что был завернут в чехол.

Так что я единственное попросил — времени, чтобы прямо здесь, на заставе, переодеться подобающим образом, умыться, в целом привести себя в порядок.

Я подошёл попрощаться с женой, которая отправлялась к нам домой.

— И что, я теперь бригадирша? — улыбалась Юля.

Кажется, она за меня искренне радуется. И в какой-то степени, соответственно, радуется за себя. Ведь быть женой молодого бригадира, которому явно суждено получить чин генерала, — это не то же, что быть женой майора.

Да и я необычайно был рад. Ведь если поразмышлять, то меня повысили. Это даже с учётом того, что гвардейский чин можно было принимать за более высокий, нежели такой же в пехотных частях.

Разные мысли возникали, когда я ехал во дворец. Верхом скакал. Капитан сопровождения, конечно же, предложил мне взять лошадь. Но куда там! Ведь с собой в Петербург я взял сразу три десятка великолепнейших лошадей из конюшен крымского хана.

Так что выбрать какую-нибудь лошадку из своих, чтобы на ней прибыть ко двору, я мог. Я выбрал того жеребца — с чуть удлинённым телом, уникального. Мне обещали, что, если какой-то любитель лошадей увидит этого скакуна, то будет готов душу дьяволу продать, лишь бы только завладеть животным.

Очень жалко мне, конечно, будет, когда подарю такого коня герцогу Бирону. Но рассчитываю, что жеребец, цены которому просто не существует, окупит мои потери.

Вот это эмоции! Встречал томные взгляды молодых особ женского пола, как и уже изрядных матрон. Тут же завистливые и злобные глаза их мужей и других сопровождающих мужчин. Наверное, низкие эмоции и я испытывал. Гордыня — это нехорошо. Но я же ненадолго, и ничто человеческое мне не чуждо. Капитан то и дело оглядывался на меня, а я не спешил. Наслаждался.

— Бригадир Норов в сопровождении капитана второго Петербургского Преображенского полка Засса, — заявил сопровождающий на въезде в Летний дворец.

Странно, фамилия у этого капитана немецкая, но я в нём усмотрел русского человека. И говорит чисто.

Гвардейский офицер на въезде на территорию парка Летнего дворца сверился со списками и отдал приказ своим солдатам поднять шлагбаум.

Когда я отдал поводья своего коня подбежавшему слуге, тот не заметил меня, лакей рассматривал животное. А потом медленно, чинно повёл жеребца в сторону.

— Стой! — из дворца выбежал другой лакей.

Он, спотыкаясь, показывая недюжинные способности бегуна на малые дистанции, догнал лакея с моим конём и остановил его. Мы стояли у Летнего дворца. Но никто не провожал нас внутрь. Лакеи занимались конем.

Ещё минут через пять дворцовые двери распахнулись, спешно вышел герцог Бирон. Его глаза были словно глаза маньяка. Проходя мимо нас с капитаном, он только кивнул головой. И уже этот кивок был не по чину. Всё-таки Эрнст Иоганн — герцог, он в моем присутствии не должен глазом повести, не то что кланяться.

Императорский фаворит подошёл к коню и стал гладить его. Наверное, если императрица сейчас смотрит в окно и наблюдает, как ведёт себя её любимый, то уже начинает нервничать, ревновать.

— Чей конь? — не отвлекаясь от созерцания идеального животного, спросил Бирон.

— Ваш, ваша светлость! — ответил я.

Герцог не сразу понял смысл моих слов. А потом он, нехотя отдалившись от коня, подошёл…

— Спаси Бог! — сказал герцог и троекратно расцеловал меня. — То есть великий подарок!

Сказав, вновь направился к жеребцу, грубо оттолкнул лакея, сам взял за уздцы животное и повёл в конюшню.

Угодил, видимо, я герцогу. Даст Бог, и он мне добро сделает. Вообще ходили слухи, что Бирон не такая уж и скотина. И что те, кто к нему обращается при этом с добром, уважительно, те непременно получают то, что хотят. Но это и был расчёт у меня.

За такого коня я хотел бы как минимум роту кирасир, причём, с добрыми конями и полностью оснащённые, в том числе, конечно, и кирасами. Да ещё можно было бы что-то прибавить. Посмотрим по обстоятельствам.

Капитан Засс тактично удалился. Я некоторое время стоял в одиночестве. А после и герцог ушел, и лакей меня повел на аудиенцию к государыне.

— Да… Говорили, что лицо нашего пригожуна турки попортили… Но тебе будто бы и добре так, — говорила государыня, проведя пальцем по моей щеке со шрамом.

— Подлецу, Ваше Величество, всё к лицу! — лихо и придурковато ответил я.

Анна Иоанновна разразилась смехом.

— Ну как есть, бравый вояка! — сказала женщина.

Потом лицо императрицы резко стало грозным и серьёзным.

— Ведаешь ли ты, что племянница моя, Аннушка, в тягости? — нахмурив брови, спрашивала государыня.

— Так точно, Ваше Императорское Величество, — отвечал я.

— А коли ведаешь, то… — императрица замялась. — Будет тянуть тебя в кровать к себе, то сперва до медикусов зайди. Позволят — я супротив не стану. А нет… и волю мою нарушишь… уды твои срамные прикажу отрезать.

К горлу подкатил ком. Вот чего не хотелось бы, так это оказаться без мужского достоинства. И я не был склонен думать, что императрица сказала мне это лишь для красного словца.

— Сколь за коня того хочешь? Герцог как увидел его, так все дела оставил, чуть было из окна не выпрыгнул. Насилу уговорила по лестницам пройти, — усмехалась императрица.

Она уже сидела на большом стуле, я стоял напротив неё в нескольких метрах. Комната была обеденная, хотя стола не было. Он скрылся под полом, и сейчас внизу должны кухонные работники заставлять стол яствами, а после, как только императрица стукнет каблучком или ещё чем, они поднимут обеденный стол.

— То подарок герцогу, Ваше Величество, — сказал я, и ждал совсем другой реакции.

— Не будет такого, что герцог должен тебе останется. Уж не ведаю, что там за жеребца ты привёл. Но за доброго коня герцог жизнь свою отдать может, — государыня грозно на меня посмотрела. — Цену назови!

Признаться, я несколько растерялся. Просто продавать коня я не думал. По крайней мере, не за деньги.

— Могу ли я подумать, Ваше Величество? — спросил я. — Пока и не ведаю, что мне нужно. Серебра вдоволь, жена в тягости также есть…

— Думай! Но не шибко долго! А Юлиана в тягости? — спрашивала императрица.

Не получилось всё-таки перебить тему разговора. Так или иначе, но хотелось, чтобы герцог сам что-то предложил за коня. Наверняка императрица даже не может представить, что за животное я привёл. И какое у этого животного может быть потомство. Отдельная великая порода может получиться.

Императрица встала, ничего мне не говоря, отвернулась к окну. Ну конечно, ей более любопытно видеть, как сейчас радуется и забавляется с подаренным жеребцом её фаворит.

Ко мне подошёл лакей и рукой указал на выход. Я поклонился могучей спине могучей императрицы. Вышел.

Признаться, даже и не понял, зачем меня вызывали во дворец, если ничего конкретного сказано не было. Даже ни на грамм не обсудили о том, что я должен буду сделать, и почему я так одарён милостью императорской и чином повышенным.

А потом всё стало на свои места…

Что почитать:

Его не убили демоны и наёмные убийцы… Интересно справятся ли с этим студенты академки? Темная боярка… https://author.today/work/472148

Глава 16

Только любовный треугольник с близняшками может быть равнобедренным.

Неизвестно

Петербург

1 сентября 1735 год

— Александр Лукич! Когда меня предупредили, что вы уже в Петербурге, и не поверила. Александр… я вас люблю… — выпалила Анна Леопольдовна, вбежав в комнату, куда привёл меня лакей.

Ну что, Норов? За что боролся — на то и напоролся! И как теперь будешь разбираться со своими бабами, а также и со своими чувствами? Хватит хоть на всех?

— А вы? Вы любите меня? — ошарашила меня вопросом будущая мать будущего наследника российского престола.

Анна Леопольдовна целовала меня, обнимала, отстранялась, смотрела на меня, снова целовала. Под ахи и слёзы больше всего поцелуями был награждён мой шрам на щеке.

— Ну как же так! Вы подвергались опасности! Вас могли убить, — причитала Анна, гладя меня по щеке со шрамом.

Нездоровая страсть поглотила Анну Леопольдовну. А я не мог ей ответить даже половиной тех эмоций, которые наверняка девушка сейчас испытывает. Девушка ли…

Я, женатый человек, целуюсь и обнимаюсь с замужней женщиной. Да к тому же ещё и беременной. Если смотреть на ситуацию с такой точки зрения — я аморальный тип. Но сколько же в этом во всём было нюансов! И как же остро на всё реагировал мой организм.

Галантный век — он такой! И что важно для любого мужчины, ведь никого я сейчас не обманываю. Одна женщина, которая сейчас осыпает меня поцелуями, знает о существовании моей жены. Юлиана знает, что она моя жена лишь из-за того, что сейчас великая княжна так страстно прижимается ко мне. Знают, может окончательно еще не приняли ситуацию, но хотя бы лжи нет.

Только минут через пять, словно бы пробежав в быстром темпе вокруг стадиона, запыхавшись, Анна отстранилась от меня на пару шагов.

— Как же мне не хватало твоей поддержки, когда я… когда меня… — Анна Леопольдовна расплакалась.

Я подошёл и нежно обнял, по сути, ещё девочку, пусть и физиологически ставшую женщиной. Далеко не всегда сознание меняется одновременно с обрядом венчания.

— Я хочу быть с тобой, как с мужем со своим, — сказала Анна и зарделась.

— Я слово государыне дал, что не возлягу с тобой, пока медики не проверят, можно ли это делать.

— Ты о таком говорил с императрицей? — если и удивилась, то немного, Анна Леопольдовна.

Я улыбнулся, развёл руками.

— Не я говорил, но со мной говорили. Государыня печется о вашем здоровье.

— О наследнике престола она…

— Не нужно, — одернул я Анну.

Наверняка нас слушают. А у меня во врагах тот, кто имеет возможность знать о прослушках. Да и слушают наверняка люди из Тайной канцелярии розыскных дел.

Анна поджала нижние губки, нахмурила бровки, начала что-то думать.

— Нет… сегодня не разрешит медик! — выпалила она уже итог своих мыслей.

Был бы не готов услышать подобный ответ, точно бы поперхнулся. Но я же вижу эту наивную простоту. Анна Леопольдовна прямолинейная. По крайней мере, со мной. И рассматривала так недвусмысленно.

— Тогда в следующий раз! — серьёзным тоном, стараясь не засмеяться, сказал я.

— Целуй меня и трогай! — томно сказала Анна Леопольдовна.

Не то, что я хотел бы сделать с Анной, но… Ещё не менее получаса мы целовались и трогались. Немного, видимо, тронулись и умом.

Лишь стук в двери прекратил наши шалости. И он был, наверное, спасительным для нас обоих. Ещё немного — и я точно сорвался бы.

Ох уж этот галантный век! С его прелюбодеяниями, откровенностью в любви и множественностью этой самой любви.

Скоро я вновь стоял перед императрицей. Рядом с государыней находился её фаворит Эрнст Иоганн Бирон. Он был счастлив, что тот влюбленный мужчина, или даже подросток в пубертатный период, побывавший на удачном свидании.

Отстранённая и глуповатая улыбка, туманные глаза, отсутствие понимания, что вообще происходит — складывалось впечатление, что это всё про герцога. И не знал бы я, что виной всему — уникальное животное, мог бы заподозрить неладное. Что государыне её любовник изменяет.

Наверное, так радоваться подарку в виде отличного коня может только человек, больше любящий животных. Ну или Бирон.

— Бригадир Норов, это же ты коня того подарил своей государыне⁈ А то мы с герцогом не можем разобрать, чей сие подарок, — лукаво спрашивала императрица.

Да, сейчас важнее всех государственных дел — этот конь. И я попал в ловушку.

— Конечно, сие подарок ваш, Ваше Величество, — ответил я императрице.

Но тут она победно повернулась к своему фавориту, который продолжал смотреть на меня глазами обидчивого ребёнка. И мне удалось, чтобы государыня не видела, пожать плечами. Мол, не виноват я. Кто же откажет государыне?

В любом случае, моя ставка на такой подарок сработала. Я уверен, что этот конь будет в более заботливых руках, если эти руки будут руками Бирона. Он к лошадям относился, пожалуй, лучше, чем к людям. Пусть занимается размножением такого породистого скакуна. От него можно вывести породу.

Кто знает, может быть почти на пятьдесят лет раньше в России появится порода, которая была названа в иной реальности «Орловской». Ведь основателем этой породы был как раз-таки жеребец с удлинённым туловищем. Вероятно, что мне достался дедушка или прадедушка того самого коня. Не думаю, что подобных коней много в мире.

— Вот тут герцог просит за тебя. Говорит, что один лишь полк, пусть даже и усиленный, или два полка — сие мало. Говорит, что справишься ты с целой дивизией, — через некоторое время стала говорить государыня.

И что я говорил? Сработал конь! Нужно срочно какого-то специалиста нанять, чтобы посмотрел, насколько хороши другие кони, что были взяты мной из ханской конюшни. Может быть, ещё какой фортель провернуть получится?

— Чин повышать тебе пока не буду. И без того взлетаешь, что тот орёл. Можно и крылья обжечь, — вполне мудро и логично говорила Анна Иоанновна.

На каждое слово государыни я неизменно кланялся. И, наверное, не было ещё ни одного раза, чтобы делал я это настолько искренне. Ведь, действительно, одаривали меня более чем достойно. Понятно, что при этом и государыня, и скорее всего, Бирон, преследовали свои цели. И все равно.

— А… вот ещё что… — сказала и щёлкнула своими тяжёлыми пальцами.

Звук оказался весьма звонким и громким. Ну, наверное, не настолько, чтобы быть отчётливо слышным за дверью. Между тем, в комнату вошёл лакей. В руках у него была обшитая фиолетовым бархатом коробочка.

Я не сразу понял, что это может быть. Но когда из-за могучей спины императрицы показался в полный рост герцог и у него на груди я заметил сразу два ордена, то всё встало на свои места. Эрнст Иоганн Бирон был с орденом Александра Невского и…

А вот тут я и не понял, что это такое.

Императрица поднесла коробочку, открыла её, и я уже смог рассмотреть: похоже на тот орден, что висел и на груди герцога. Он был бело-красным. Красная звезда, семиконечная, вокруг была усыпана бриллиантами. И всю эту красоту перекрещивали два меча в золотом исполнении. Орден был немаленький — не меньше, чем с ладонь. Наверняка стоил очень дорого.

— Орденом Святого крестителя Владимира удостаивается бригадир особливой Петербургской дивизии Александр Лукич Норов. За подвиги ратные и за освобождение православных из крымского рабства, — словно читала текст с бумаги, сказала императрица.

— Служу престолу и отечеству! — выпалил я.

И не понять, откуда стали поступать слёзы. Даже не знаю, почему у меня случилась подобная оказия. Как-то расклеился, чуть сдерживался.

— Вижу, что рад! — удовлетворённо говорила императрица. — И уж не знаю чему больше: тому ль, что только что мял женские телеса моей племянницы, али потому, что по награде в радости пребываешь.

Вот, никак она не может без колкостей. Однако я даже и улыбнулся. Хороший такой троллинг получается от государыни. Правда, может быть, для других и обидный. Однако мне даже забавно было слышать это от императрицы. Ну и прав я — нас с Анной слушали. Наверное, и смотреть могли.

— Когда сможешь ты показать, как должна дивизия выглядеть? — спросил герцог.

— Два дня, ваша светлость! — называл я сроки с некоторым запасом.

— Скор ты. К тому делу совсем с тщанием подходить потребно, — выказала сомнение императрица.

Конечно же, я согласился с железной логикой стальной императрицы. Ну и не стал ей говорить о том, что уже вовсю прорабатываю создание не только универсальной дивизии, но целого корпуса, пусть такого воинского подразделения ещё в Российской империи не существует.

— Через три дня во дворце будет приём. Вы, господин бригадир, на нём обязаны быть со своей супругой. И не приведи Господь хоть в чём-то расстроить Анну Леопольдовну, — сказала государыня.

Необычайно опекают будущую мать будущего наследника российского престола. И никаких тебе переживаний, и секс под строгим присмотром врачей. А если ещё хотя бы половина из того, что мне рассказала Анна Леопольдовна, правда, то она, конечно, пострадала. Хотя, признаться, никогда не думал, что женщины этого времени в замужестве сильно привередничают в постели с мужьями. Браки-то часто неравноправные, когда жениху сильно больше лет, чем невесте. И ничего, жили же, живут.

Я вышел из покоев государыни. Но не особо спешил уходить из дворца. Ведь по-любому герцог понял, что тот великолепный конь — мой подарок, за который императрица, видимо, решила требовать для себя каких-то любовных преференций и дополнительных наслаждений. Ну, ничего, пускай отработает.

А жеребец, подаренный ему, последует примеру своего нового хозяина, Эрнста Бирона, и станет покрывать всех кобыл, которых ему предоставят. О множестве кобылок, в смысле, женщин, Бирона я не знаю, но Лиза рассказывала, что герцог еще тот ходок. Видимо, очень не глупый он человек, что до императрицы не доходят свидетельства амурных адюльтеров.

Или же Анна Иоанновна все знает и ее это вполне устравивает? Ох уж этот галантный век!

— Господин Норов, — как я и предполагал, герцог меня догнал, правда, уже у самого выхода из дворца. — Где взяли такого жеребца? Полагаю, что в ханских конюшнях? Хан Каплан-Герай был известным почитателем добрых лошадей. Ходили всякие слухи про то, какие у него лошади. Я хочу видеть тех коней, что из ханской конюшни!

Удивительный собеседник герцог. Сам задаст вопрос, сам на него и отвечает. А потом еще и стребует, не услышав моего ответа. Остаётся лишь стоять и приветливо улыбаться.

— Есть ли ещё у вас подобные кони? Признавайтесь немедленно! — строго спросил Бирон.

— Подобного этому сыскать коня невозможно, — с уверенностью ответил я.

Хотя, на самом деле, я бы ещё с удовольствием прибыл с инспекцией в конюшни османского султана, иранского падишаха или уж, на худой конец, к хану Хивинского ханства. Уверен, что там так же будет немало очень интересных экземпляров.

— Это да! Этот конь — император среди коней! А что, если вы пригласите меня к себе отобедать? Завтра, например? — спросил герцог Бирон.

Удивительная вещь — сам герцог напрашивается быть гостем в моём доме! Льстить себе не стоит, конечно. Понятны мотивы Бирона. Вместе с тем, уверен, что найдется немало людей, которые будут готовы что угодно отдать, лишь бы герцог побывал у них на обеде.

— Буду счастлив видеть вас, ваша светлость! Если вам любопытно, то завтра на обеде будут восточные кушанья, как в Крыму, но не только, — сказал я. — Или у вас иные пожелания будут?

— Если предложите мне конину, ее едят на Востоке, то оскорбите, — тоном обиженного мальчика сказал герцог.

— Ни в коем разе! Ну не варвары же мы! — поспешил я заверить императорского фаворита.

Тысячу раз правы те, кто говорит, что Бирон больше любит лошадей, чем людей.

Прибыв домой, у меня состоялся не самый лёгкий разговор с женой. В свете наших непростых и запутанных семейных отношений я взял за правило рассказывать жене всю правду. Так что Юля узнала о поцелуях Анны. Понимаю, что порой лучше не знать, так легче сохранить семью. Вот только у нас очень щекотливая ситуация.

По крайней мере, я смогу понять, насколько Юля противится обстоятельствам. Не хотелось бы довести жену до такого состояния, чтобы начинался психоз.

Она сдержалась… Ну или почти. Та реакция Юли вполне даже здоровая. Хуже было бы, если промолчала, все впитала в себе.

— Пусть я буду соперницей с самой великой княжной, но сделаю так, что ты будешь возвращаться всегда домой, — зло сказала Юлиана.

С таким выражением лица, с таким металлом в голосе, люди порой решаются на убийство. Слава Богу, что моя жена не стала убийцей. Она решилась на другое…

Судорожно Юля стала раздевать меня. Сама супруга была в халате и после ванны. Так что тут достаточно было развязать тесемки, чтобы оставить жену без одежды. И это сделал не я. Юлиана в миг предъявила мне свои несомненные прелести. Несколько ошарашенный от напора, я не сразу стал помогать жене и снимать с себя мундир.

Промелькнула в голове мысль, что нужно срочно отправиться к датчанину-портному. Я обещал ему предложить какой-то бизнес, который сделает этого талантливого умельца очень богатым человеком. Видимо, пришло то время. Как минимум пара прядильных станков должны быть готовы.

Вот… Путь забирает и начинает бизнес. Не выйдет у этого датчанина, найдем другого. И не обязательно немца. Как бы поспрашивать среди старообрядцев. В иной истории они себя, пусть и несколько позже, но проявляли, как дельные купцы и промышленники. Хотя… тут нужно бы чуть уменьшить атаки на них.

Юлиана с силой ударила меня в грудь. Болезненные ощущения мало уступали тому, как если бы меня сейчас лупасил боксёр. Если бы удар последовал от мужика, то я бы дал сдачи. Но когда такие прелестные ручки, между тем наполненные силой и злостью, ударяют — я не без удовольствия падаю на кровать.

А потом… мне доказывали, кто на самом деле лучшая женщина. Доказательства были приняты с превеликим удовольствием. Но… ох уж эти «но».

— Доказала? — запыхавшись, спрашивала Юлиана.

И что там в данном случае отвечать женщине? Вариантов не много. По сути, так и вовсе единственный.

— Доказала. И была очень убедительной, — сказал я, но тут же стал серьёзным. — Юля, тебе придётся делить меня с другими женщинами.

— Знаю, — сказала Юлиана, тут же слезла с меня, быстро накинула халат, скрывая от взгляда свои несравненно изящные прелести.

Ну, по крайней мере, стадии отрицания нет. Случится и стадия принятия. А там посмотрим. Чего загадывать так сильно наперёд. Очевидно одно — Юлю я не оставлю. И не только потому, что она будущая мать моего ребёнка. Да и потому, что в России запрещены разводы. Самого такого понятия не существует.

Настала пора и мне умыться. В моём питерском доме, к сожалению, не было бани или нормального душа, о котором я тоскую из своей прошлой жизни. А чтобы набрать ванную и приготовить её — нужно время. Так что обмывался я через обливание, причём прохладной водой.

К ужину Юлиана вышла уже весёлой, задорной. Я, конечно, разглядел лёгкую грустинку в её глазах. Но не подал вида. Не сказать, что радовалась моя жена сильно наигранно.

— Я тут связалась с господином Байером…

— С кем? — удивился я.

— С академиком Зигфридом Готлибом Байером. Если ты не против, то он прибудет к нам на обед на неделе, — сообщала мне супруга.

А молодец. Когда только успела. Хотя я знал, что она посылала одного из моих гвардейцев, когда мы еще были в двух днях пути от Петербурга.

Байер… Признаться, так и не помню об этом русском академике-немце. Вот про Шумахера, да. Тут мне был в помощь фильм про Ломоносова. Значит, познакомимся. Ну и посмотрим, поможет ли. Мне нужна определенная протекция в Академии наук, чтобы издаваться. Ведь есть исторические труды, географические по европейской части России. Стихи, наконец, которые издать так же можно с помощью Академии.

— В Петербурге должен находиться один юноша… Ломоносов Михаил Васильевич. Приглашу и его на тот обед, — принял решение я.

Глава 17

Среди беспорядка найдите простоту; среди раздора найдите гармонию; в трудности найдите возможность…

Альберт Эйнштейн

Петербург

2 сентября 1735 года

Плов был необычайно вкусным. Это тот случай, когда в кулинарии мне больше нечего дать нового. Если повар из ресторана умеет готовить такой шикарный плов, да ещё с бараниной, то мне остаётся лишь наслаждаться вкусом. Да, не было тут куркумы, но зира была! Так что я остался довольным.

И не только мне понравилось кушание. Его светлость герцог Бирон также забыл о манерах, наслаждаясь вкусом необычного, но очень ароматного блюда. Правда, когда я сказал ему, что плов и вовсе едят руками и чтобы жир стекал по рукавам халата, герцог вспомнил о манерах.

— Никогда не думал, что в Крыму так вкусно едят, — сказал герцог, насилу отвлекаясь от тарелки с пловом.

— Смею заметить, ваша светлость, что мы вкушаем, скорее, плов хивинский. У крымских татар таких специй не бывает, — сказал я.

На самом деле, не знал, может и в Крыму есть куркума, зира, и другие обязательные специи для плова.

— Пусть так, господин Норов, — тон герцога стал серьёзным. — Вы догадываетесь, что я предпочёл бы самым вкусным блюдам мира?

Ещё бы я не понимал. Герцог у меня дома, прежде всего, потому, что рассчитывает, что ещё будут и другие кони, не сильно хуже того, что я подарил. И, безусловно, я готовился к тому, чтобы презентовать двадцать две лошади.

Всего-то у меня тридцать один конь. Вот только я хотел оставить при себе некоторых скакунов, чтобы иметь возможность ещё кому-то подарить. Ну и для себя, наконец. Весьма полезно иметь десяток-другой добрых коней. У меня же до сих пор нет даже хорошего выезда.

Подмигнув супруге, я встал из-за стола и пригласил герцога на прогулку. Конюшни располагались за домом в конце небольшого сада. Предполагалось, что там будут стоять кони моего батальона. Теперь же я даже не знаю, где мне располагаться. Коней привели столько, что даже с теми, что оставлены в моем поместье, нам девать некуда животных.

— Непорядок, господин Норов! — сразу же дал свою нелестную характеристику нашим конюшням герцог. — Нельзя так с конями. Хворать будут, да и вовсе, как же обихажевать их?

Да, из-за того, что коней было очень много, частью их пришлось ставить в спешно сбитые вольеры и укрывать лишь только навесом. Причём работы ещё в этом направлении шли. И только на сегодняшний вечер я отозвал строительную артель. Потому герцог увидел и доски и недостроенные конструкции.

Очень много строить придётся. Я даже не знаю, с чего начать: то ли строить всё, что нужно для дивизии, то ли обустраивать собственное жильё.

Конечно, я бы выбрал строительство военное. Но тут были надежды, что государство мне поможет или вовсе возьмёт на себя эту функцию. Нисколько не прельщало возводить казармы, конюшни, плац и учебные площадки за свой счёт. А дом, что я выкупил у государства, бывший Долгоруких, придется ремонтировать и обустраивать за свой счет. Мебели нужно купить, аж жуть сколько. А она очень дорога.

И тут герцог зашёл в самую устроенную, кирпичную конюшню. Там и расположились все благородные животные, которых я намеревался показывать.

Мне оставалось только стоять и наблюдать за тем, как фаворит с широко раскрытыми глазами общается с лошадьми. Лишь иногда я делал пару шагов в сторону, чтобы проследовать за Бироном, который переходил из одного вольера в другой. Словно бы коту предоставили сразу двадцать две симпатичных кошечки и котяра растерялся. Наверное, нехорошо так думать о фаворите, но выкинуть образ из головы оказалось сложным.

— Не скажу, что эти лошади лучше того, что вы мне подарили, но они весьма добрые. Не хуже моих лучших скакунов, — Бирон остановился и посмотрел на меня сверкающими глазами. — Сколько вы хотите за всех?

Вопрос был предсказуемым. Я даже на досуге обдумывал, какую бы сумму хотел выручить за коней. Самая максимальная, что я мог бы попросить у Бирона, — это тридцать тысяч рублей. Сумма, конечно, очень большая. Вот только она не решает всех моих задач. И даже их часть.

Кроме того, я отнюдь не бедный человек. Только рестораны принесли мне доходов полторы тысячи рублей. Ещё и из поместья скоро должны прийти деньги, как будет собран и распродан урожай. И это даже с учётом того, что половину от средств с поместья я буду оставлять на нужды крестьян.

Это я не говорю уже о том, что в ханском дворце мне удалось взять казну. Конечно, большую её часть пришлось раздать тем воинам, которые были под моим командованием. Но в целом получалось, что у меня больше четырех сот тысяч рублей. И разве же тридцать тысяч, которые я могу выручить за лошадей, сыграют тут какую-то видную роль?

— Прежде всего, ваша светлость, мне нужна ваша дружба, — произнёс я.

— И что же, как ваш друг, я могу сделать? — задал вопрос Бирон. — Не думайте сделать меня вашим должником!

— О, нет. Вы можете многое для меня сделать. Боюсь, что это я скоро стану вашим должником. Да я и без того благодарен. А нужно мне ускоренное строительство месторасположения дивизии. По моему проекту, как я вижу. А также я хотел попросить вас, ваша светлость, поспособствовать открытию завода, — сказал я.

— Да… А что такое строите вы? Я только давеча и узнал. Нартова привлекли, Демидова… А мне так и рассказали. Зная вашу прозорливость… Признавайтесь, — говорил фаворит.

— Есть русская поговорка: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Если у вашей светлости будет время, я с превеликим удовольствием все покажу и расскажу, — сказал я.

Не стоит просить у людей, кто имеет больше возможностей, чем я, многого. Тот дом, что у меня есть от Долгоруких, более чем подойдёт для жилья, хотя там до сих пор идут ремонты. Этот дом, где мы сейчас живём с Юлианой, я собирался оставлять под фабрику.

Сколько я уже проездил в плохих каретах с просто ужасной амортизацией, что просто обязан создать фабрику по производству карет с рессорами.

— У вас всё будет! — немного подумав, сказал герцог. — Что ещё?

— Хочу просить вас, ваша светлость, дать возможность мне прославить ваше имя ещё больше.

— Вот как? Спрашиваете разрешение прославить меня? — герцог рассмеялся. — И в чём же?

— На ниве просвещения, ваша светлость, — всё ещё уклончиво говорил я.

Было видно, что Бирон не удовлетворился моим ответом. И, конечно же, я поспешил уточнить, чего же хотел бы добиться, используя имя герцога.

Ни много ни мало, но я уже в самое ближайшее время хотел заняться в том числе и вопросом открытия первого в России университета. Не представляю себе, почему его до сих пор нет. В реальности он должен был появиться лишь только через примерно лет двадцать.

Нам нужно как можно больше системно образованных людей. И не только университетом заканчиваются мои желания работать в этом направлении.

— А ещё открыть первый в Европе медицинский университет, — говорил я.

— А с чего медицинский будет университетом? — явно растерявшись моим напором и масштабом предлагаемого, спросил Бирон.

— А чтобы там учили не только медицине. Чтобы классические науки преподавались. Отчего же медикусу не знать о правоведении али языки иноземные, — сказал я, а Бирон проявил недоумение.

Это он ещё не знает, что в ближайшее время я собираюсь санкционировать начало исследований вакцинации. Правда, это не быстрый процесс. Я не собираюсь бегать за всем и каждым, чтобы только уговаривать сделать прививку.

Поэтому сперва доскональные исследования, потом явление ведущим медикам Российской империи хотя бы придворным, а уже после думать о практических прививках.

Так что получается, что я беру множество направлений. Потяну ли? Хватит ли у меня сил и энергии, чтобы всё это воплотить в жизнь? Конечно, время покажет. Безусловно, мне нужна помощь. Например, того же Бирона. Если прикрываться его именем, то можно многие двери чуть ли не с ноги открывать.

— Интересный вы человек, Александр Лукич. И только где такое образование получили. В чем не возьми, везде разбираетесь. Впрочем… В лошадях нет. Вас нельзя подпускать к этим благородным животным, — герцог задумался. — Да нет же! И тут преуспели. Подарили же мне способ быстрого размножения коней. Скоро он даст свои плоды.

Мы еще немного выпили с Бироном. Пили шампанское. Я узнал, что этот напиток с недавних пор стал популярным при дворе. Шетарди прибыл раньше, чем это было в иной истории. Привез напиток. У некоторых маркитантов купить шампанское можно, но очень, баснословно, дорого.

Вот только, оно того стоит. Обед с Бироном удался. Обещаний я получил даже больше, чем рассчитывал.

Мы лежали с Юлианой, обнявшись. Бирон уже уехал. Пообещал сделать всё возможное, что от него только зависит, чтобы поддержать любые мои начинания. Ну и я подарил ему часть коней, а часть он и купил. Обещал завтра прислать людей с серебром.

— Может, мне построить фрегат? — на полном серьёзе спрашивал я у Юлианы.

— Зачем это тебе? — голосом, полным безразличия, спросила жена.

— А чтоб был! — усмехнувшись, отвечал я.

Мы лежали в постели, оба смотрели в потолок. Лишь только за руки держались. Нет, мы не устали от исполнения супружеского долга. Да и вовсе лежали одетыми. Так, минутка апатии и рефлексии.

Но было приятно, что даже такое настроение моя жена поддерживала. Говорят, что с по-настоящему близкими людьми можно не только говорить, с ними приятно и молчать.

— Знаешь, а ведь мне тогда, когда ты сопротивлялась, весьма даже понравилось, — неожиданно даже для себя сказал я.

— Руки свои поганые убери от меня! — вдруг выкрикнула Юлиана.

— Ты как с мужем разговариваешь, змеюка подколодная! — поддержал я игру.

Игра удалась, хотя таким опытом лучше не увлекаться. Оскорбляли друг друга, как портовые грузчики. И как уснули, не помню, будто бы в один миг.

— Кукареку! — орал где-то неподалёку суповой набор.

Я открыл глаза и нехотя даже не встал, а скатился с кровати. Хочешь не хочешь, но за правило нужно взять: зарядка — святое дело.

Стал выполнять упражнения, уже через некоторое время почувствовал прилив бодрости. Посмотрел на мирно сопящую жену, лишь только частью укрытую одеялом, а другой частью демонстрирующую мне свои несравненные прелести. Задумался. Не будь Юля беременна, то даже бы и не задумывался — ураганом бы налетел на красотку. Однако нужно пожалеть жену. Если она спит, то пусть так и будет.

Накинул халат и пошёл в ванную комнату.

— Не хватает нам слуг, — констатировал я, глядя на пустую деревянную ванну.

Из всех слуг у нас на двоих с Юлей были две женщины, оставшиеся в наследство от опальных князей Долгоруких. Ну и два хозяйственных рабочих, задача которых, прежде всего, состоит в том, чтобы в доме было всегда тепло. Даже кухонных работников на сегодня нет. А выписывать их опять из ресторана — не вариант. Если только не на постоянную основу брать на работу.

Подумал. А чем не физические нагрузки, чтобы самому себе, а потом ещё и жене наносить воды, чтобы умыться хотя бы, уже не говоря о том, чтобы принять ванну.

Вот так, практически полуголым, в простецких широких штанах, с вёдрами я вышел во двор. Колодец был рядом. Буквально в пятидесяти шагах от парадной дома.

— Эй ты! — прокричали со стороны. — Да ты, халдей!

— Вы мне? — недоумённо спросил я.

Как-то уже вообще не верится, что ко мне хоть кто-то может таким образом обращаться. Опешил. Не сразу понял, как именно выгляжу. Впрочем, как бы и не выглядел.

— Тебе говорю! Господа твои проснулись? Али всё ещё нежатся в постелях? — продолжал говорить офицер.

— А тебя, подпоручик, по морде давно провожали? — спросил я, ставя пустые вёдра на землю.

Измайловец прищурился, рассматривая меня. А потом побледнел.

— Господин секунд-майор… э… господин бригадир, прощения просим, не признали, — повинился подпоручик.

— Бывает, — сказал я, думая, неужели я похож на слугу?

Разве же бывают слуги с таким поджарым и мускулистым телом? Впрочем, кто же смотрит на тела слуг своих? А в остальном мой вид явно не говорит о том, что перед гвардейцем почти что генерал.

Не нравится мне чин бригадира. Это уже и не полковник, что-то выше его, но одновременно ещё не генерал-майор. Какое-то такое порубежное состояние, когда и одним чужой, и среди других не стал ещё своим.

— Господин Александр Лукич Норов, вам предписание срочно явиться во дворец, — взяв себя в руки, чётко отрапортовал подпоручик.

Это меня насторожило. Лишь только некоторые вельможи в Российской империи, на пальцах посчитать, могли бы похвастаться тем, что они бывают каждый день в императорских дворцах.

Все планы коту под хвост.

И все равно я умылся. Кельнской водой протрусь. Но одеколон, если пот воняет, не поможет. А после нужно было и одется. Хотя… Интересно сколько говорили бы обо мне, если пришел бы в одних шароварах во дворец.

— А ты куда собрался? — спросила Юлиана.

Она приоткрыла один глаз, увидела, насколько я суетливый и, возможно, даже взбудораженный.

— Куда бы ты ни собирался, я с тобой! — выпалила моя жена, резко становясь серьёзной и решительной.

— Отдыхай! Меня вызвали во дворец, — сообщил я, уже завершая облачаться в свой мундир.

Пока ещё мундир гвардейский. Только сегодня собирался менять его. Вернее — шить другой, бригадирский. Правда, ничего не понятно с тем, какой именно мундир нужно будет пошить. Пехотный, наверное. Но цвет его… Это же целая дивизия, тут должны быть свои цвета. Ну хотя бы с бригадирскими знаками отличия.

— Как во дворец? — голос Юли стал тревожным. — Ты же только позавчера был на аудиенции у государыни.

Я не стал отвечать. Понятно, что случилось что-то неординарное, раз меня вызывают. Тем более, что уже завтра я собирался предоставить, прежде всего, герцогу Бирону проект создания дивизии нового образца. Нельзя было подождать до завтра?

Взял себя в руки, стал менее суетиться. А ещё улыбался Юле, стараясь показать, что ничего страшного не произошло. Убеждал жену, что вызывают меня по хорошему поводу. Может еще одну награду вручат, или подарить чего забыли. Бирон же был вчера в гостях, мог и подговорить государыню. Хотя сам думал все же о недобрых причинах вызова.

Уже через час я был во дворце. Подпоручик довёл меня только до ворот. А дальше я спешился и через сад пошёл по месту назначения. И никто меня не встречал, не объяснял, зачем же я здесь понадобился. В первой же комнате, возле лестницы на второй этаж я и остался в одиночестве.

— Вот гляжу я на тебя, никак не уразумею, — раздался знакомый звонкий голосок. Из-за большого кресла вышла карлица Авдотья Буженинова. — Казалось, что лик твой испорченный. Но шрам тебя ещё более привлекает.

— И я рад видеть тебя, красавица, — сказал я. — Слышал я, что невеста ты знатная. А ещё что замуж скоро пойдёшь.

— Имеющий уши, да услышит! На войне тебе уши не отрезали? — спросила девушка и смешно стала подпрыгивать вверх, будто бы стараясь рассмотреть целостность моих ушей. — Нет, на месте. Значит слушать можешь.

Приятная она особа. А ещё было видно, что очень умная и хитрая. Все знали, что Авдотья может нашептать государыне так, что порой может в этом деле и дать фору самому ночному императорскому соколу — герцогу Бирону.

— Небось, гадаешь, с чего вызвали тебя? — спросила Авдотья.

Конечно же, она знала. Может и не все, но догадывалась. Не начинала бы этот разговор. По всему видно, что Авдотья — особа, не лишенная самолюбия. Ей нравиться быть всезнайкой.

— Уваж, красавица, поведай! С чего меня призвали? — попросил я.

Авдотья усмехнулась.

— Не ведаешь ты, пригажун, сколь многие дружбу со мной свести желают. А только не выходит у них ничего. А вот ты мне как приглянулся, так и всё готова рассказать, — сказала Авдотья.

Я ждал рассказа. Девушка тянула паузу. Потом усмехнулась и решила всё же мне поведать новости.

Она говорила, а я понимал, что упустил момент. Мне нужно было досконально знать, где находятся мои враги. Как-то я успокоился. А ведь есть такой товарищ — Василий Никитич Татищев.

— Выкупился Васька. Аж пятьдесят тысяч рублей дал и выкупился. И всё бы ничего. Только вчера был он у государыни. И поведал такое о тебе… — говорила карлица.

А вот это может стать для меня проблемой. Василий Татищев добился аудиенции у государыни и лично ей рассказал о несметных сокровищах, которые я скрываю от императрицы и державы. И это могло быть главной причиной почему я тут. Очень ревниво императрица относится к возможным добычам драгоценных металлов. Знаю я сколько уже раз проверяли Демидова на этот счет.

И как этот паразит, Татищев, прознал, что в Миассе найдено золото, и что сейчас там уже идёт его добыча? Видимо, я несколько недооценил Татищева. Скорее всего, в общине Кондратия Лапы течёт. Кто-то сообщил мою тайну.

— Полагаешь, что это всё? — усмехнулась Авдотья. — Тут же, как прознали, что ты в Петербурге, нашлись те, которые рассказали о твоей дуэли с родственником государыни. Ну зачем тебе сдался тот Салтыков? Ну промолчал бы, коли он дурнем повёл себя.

Чинно, будто бы являлся графом, подошёл лакей. Он вполне приветливо посмотрел в сторону карлицы. Но снова нацепил невозмутимость и даже какую-то надменность, когда взгляд слуги остановился на мне.

— Проследуйте со мной, господин Норов, — сказал лакей.

Собравшись с мыслями, я пошёл. Поводов меня даже казнить было более чем предостаточно.

Глава 18

На меня повесили всех убитых, за исключением жертв мировой войны.

Аль Капоне

Петербург

2 сентября 1735 года

В комнате, куда меня привели, сидел потрёпанный, будто бы только что проснулся, Бирон. Тут же был и Андрей Иванович Ушаков. Не сказать, что этот выглядел намного свежее. Шальной взгляд и словно смотрит на меня, а как-будто и мимо.

— Бах! — у окна прозвучал выстрел.

Ушаков вздрогнул, Бирон чуть сдержал зевок. Облачко сгоревшего пороха ворвалось в комнату.

— Попала! — радостно сообщила императрица, отставляя в сторону ружьё.

Подумалось, что это очень хорошо, что она не промахнулась. Всем известно, что любой свой промах императрица очень бурно переживает. И не стоит попадаться под горячую руку.

— Пришёл? Негодник! — сказала государыня, между тем не таким уж и злобным голосом.

Было видно, что она хотела быть строгой, но настроение у матушки было замечательным. Может быть, здесь дело не столько в удачном выстреле? Что-то герцог приуныл. Он уставший и погрустневший, государыня счастливая и словно бы все болезни из неё выветрились. Стоило догадаться, в связи с чем у женщины такая радость.

Между тем Бирон смотрел на меня с укоризной. Да неужто он ночью отрабатывал, чтобы к утру гнев государыни в отношении меня прошёл? Если это так, то продажа и подарок немалого количества добрых коней герцогу выглядят как очень удачное вложение. Такие подвиги совершает фаворит, изматывается, бедненький! Попробуй угоди такой большой женщине, да еще и привередливой саможержце.

— Ведаешь ли ты, Александр Лукич, что сокрытие руды золотой — великое преступление в нашей державе? — строго спросила государыня.

Вот так… Это серьезнее, чем дуэль с Салтыковым.

— Ведаю, Ваше Величество, — нарочито спокойно отвечал я.

— Так отчего же скрыл? Держава наша ведёт войну с великим ворогом, на флот не хватает серебра, кабы изнова его построить, ибо флот Петра захирел. А ты золото скрываешь? — начинала накручивать себя государыня.

Очень хотелось ответить, что если бы при дворе меньше кутили и гуляли, то хватало бы на всё. И если бы Бирон меньше денег тратил на коней, так хватало бы ещё на большее.

Хотя герцога я бы в этом особо не упрекал. У него уже три конезаводческих завода. Того и гляди, скоро в русскую армию начнут поступать добрые кони и в превеликом количестве. По крайней мере, фаворит об этом говорит, как о своей цели.

— Я ничего не скрывал, Ваше Величество. Предположения о том, что в Миассе может быть золото, у меня были. Там за подаренные вами деньги я и купил землю. Только расстояние велико, как бы знать, что там происходит. Ждал по осени вестей, — спокойно отвечал я.

— А я о чём тебе, матушка, говорил? — неуклюже заступился за меня Бирон. — Ну с чего же господину Норову скрывать. Все же знают, сколь ты щедра.

— Что в случаях таких происходит, ведаешь? — спросила императрица, грозно посмотрев на Бирона, показывая тому, что не стоит вмешиваться.

— Земли державными становятся, — уверенно ответил я.

Конечно же, этот вопрос я прорабатывал.

Ну где же моё золото? Если об этом стало известно уже императрице, то хоть сколько-то должны были намыть. Нет, немного мне досталось. Чуть больше двадцати килограммов один из общинников привёз в усадьбу к отцу.

Немного? А не обнаглел ли я? Уже двадцать килограммов золота для меня — не деньги! А это на самом деле очень немало. Но ждал-то я намного большего. Миллиона для себя ждал.

— Я поручила то дело министру Черкасскому. Сегодня же поедешь к нему и всё уладите, — сказала императрица и продолжила буравить меня взглядом. — Золотые прииски отходят державе. А людишек много ль там?

— Одна великая община, — отвечал я, внутренне выдыхая.

— Почто Салтыковых трогаешь? Аль не ведаешь, что они под моей защитой и родственники мои? — одна угроза вроде бы прошла стороной, но тут же нашлась иная.

И претензии насчёт моих отношений с Салтыковыми показались мне более грозными.

— Защита чести и достоинства, Ваше Величество. И это он меня вызвал на дуэль. Он меня и сильно подранил. А я не мог убить родственника вашего, ибо предан всей душой престолу и отечеству. Оттого и сам мог преставиться, ибо нарочито стрелял не убивая, — отвечал я.

— И всё это ты переворачиваешь! — сказала императрица. — Да знаю я, герцог в том разобрался, что дурень Ванька. Я полагала, что службу служить будет, а он в Крыму пьёт да достойных офицеров кроет. Так что не думай ты, что я не за справедливость. Но будет так, что с Салтыковыми вновь столкнёшься… В Сибирь отправлю! Слово скажешь супротив их…

Да глаза б мои не видели никого из этого рода-племени. Это не со мной надо было бы говорить, чтобы встречи избегались, это нужно делать внушение. Но понял, принял, промолчу. Или почти что промолчу.

— Я зело недовольна, что у тебя разума не хватило, как бы не связываться с моим родственником, — словно бы забивала гвозди в крышку гроба, говорила государыня.

— Матушка-государыня, — сделал неловкую попытку повлиять на мнение императрицы герцог.

Но он настолько чётко из-за акцента обратился к Анне Иоанновне, что она и забыть забыла о гневе своём.

— Эрнестушка, да неужтоль ты по-русски заговорил? –казалось, что государыня сейчас прослезится.

Ай да герцог, ай да сукин сын! Если это его заготовка — то он ещё тот хитрый жук. Ну а если даже сказал без умысла, чтобы резко сменить информационную повестку, то тоже ему спасибо. Ведь попытался же.

Не зря я так обхаживал герцога, чтобы сейчас несколько сгладить возможное наказание от государыни.

— Ежели и остальные русские слова так чётко будешь говорить, то порадуешь меня. Будет тебе уже оставаться немцем! Русским становись! — государыня полностью, может быть временно, переместила своё внимание на фаворита.

В это время я подумал: отчего так резко и почему так решительно государыня взялась за меня. Ведь вроде бы был в фаворе. И только одно имя приходило мне на ум, кто может против меня решительно играть. Золото? Дуэль с Салтыковым?

Да, это все казалось важным, но только до того момента, как я сегодня предстал перед государыней. Мне все больше кажется, что все предлог, не так и волнует государыню. Может только золото, но я же отдаю державе свои земли. И не прокопаешься, что только что узнал. Если только золото не найдут у меня.

Ушаков… Ну некому более было напеть государыне на уши, что я такой-сякой и что не люблю её, а также смею замахиваться на жизнь и здоровье её родственников. И тут дело даже не в том, что я подранил Салтыкова. Дело в том, что все знают: Салтыковы — родственники императрицы. Получается, кто с ними спорит, уж тем более подвергает их жизнь опасности, те действуют против государыни.

Подумал ещё о том, что мне надо было самому признаться позавчера, что такое случилось. Но ведь был почти уверен, что императрице всё донесли.

Наверное, я всё-таки смотрю на этот мир и на людей, населяющих его, через очки, полные негатива. Я знал точно, что Миних отправлял как минимум две реляции в Петербург во время стояния и сражений на Перекопе.

Вот и был уверен, что в своих письмах фельдмаршал не преминул указать на случившийся инцидент. По крайней мере, мне в глаза он говорил, что намерен это сделать. Но не сделал!

Как и откуда узнал Ушаков о случившемся — это ещё вопрос. Причём не столько мой, сколько еще и командующего русской армией. Впрочем, рядом с Минихом находится Стёпка Апраксин. Вот и источник информации для Андрея Ивановича Ушакова. Глава Тайной канцелярии, видимо, придержал подобный козырь при себе. Но решил начать артобстрел по мне.

Тоже нужно будет обязательно подумать об ответке. И у меня козыри есть. Правда, такие, что зацепят многих людей, в том числе и тех, которые мне нужны.

Что будет, если я предоставлю доказательства сношений Апраксина со шведами? Точно полетят головы. И ладно, что будет очень много вопросов, почему я не раскрыл эту сеть приближённых к Елизавете Петровне раньше. Тут как-то я бы ещё мог оправдаться.

Но я никак не хочу терять из зарождающейся своей команды помощников и исполнителей Петра Ивановича Шувалова. Да и по отношению к Лизе будет как-то нечестно. Всё-таки мы в ответе за тех, кого… С кем… Короче, в ответе.

— Всё в силе останется. Токмо видеть тебя после приёма я не желаю. Отправишься формировать свою дивизию… — государыня посмотрела на своего фаворита.

Герцог пожал плечами, но было видно, что какое-то решение у него есть. Так, делает вид, что сомневается.

— Опущай едет в Гатчино, — предложил герцог, вновь несколько коверкая русские слова.

— Учи русский язык, Эрнестушка! — сказала государыня, а потом погрузилась в свои мысли. — Но как же с Куракиным, мыза Гатчинская же его.

— Места там хватит. Александра Куракина возьму на себя, — сказал Бирон.

— Разбирайся. Ну, говори и ты, Андрей Иванович, — государыня махнула в сторону Ушакова. — Нынче же стращай Норова.

Сама она взяла второе ружьё и подошла к окну, высматривая, какого нового зверя подвели под опочивальню императрицы. Я видел, когда подходил ко дворцу, что егеря тянули и оленя и кабана. Потом их привязывали, ну и давали царице «охотиться».

Ушаков выглядел, как на мой взгляд, неважно. Красные глаза, какой-то слегка шальной взгляд. Я бы мог предположить, что этот товарищ переживает серьёзный стресс. Если не больше, связанный уже с психиатрией. И опять же… Этот пустой взгляд.

Юлиана уже рассказала, что они с Анной Леопольдовной держали в неведении Ушакова, когда вроде бы как был отравлен Антон Ульрих и государыня. Я всё ещё не мог поговорить со Степаном, с тем начальником службы безопасности, который предотвратил такое гнусное действие, но картина произошедшего ясна.

Конечно, Степан многое на себя взял, когда обманул великую княжну и мою жену. И за это ему выволочку сделаю. Было бы достаточно просто не дать яд, а потом проследить за тем, чтобы моя жёнушка ни у кого яд-то не нашла. Впрочем, он поступил не глупо. Наверное, даже ресурсов бы не хватило, чтобы следить за Юлианой и за теми людьми, которых бы она могла подкупить для поисков яда. Ведь нужно было еще и рестораны охранять, криминал гонять, который так и норовит появится в местах, где отдыхают люди с деньгами.

Но даже не зная всех обстоятельств, не получив доклад от Степана, я могу уже в некотором смысле давить на Ушакова. Ведь все эти обстоятельства можно было бы представить, как проведённые против заговорщика Андрея Ивановича Ушакова.

Да, под горячую руку попадётся Анна Леопольдовна и даже моя жена. Хотя вот как раз-таки Юлиану я бы попробовал выгородить полностью. Свою племянницу императрица пальцем не тронет. Анна Иоанновна наследника российского престола, что в чреве великой княжны, страстно желает. Да и были у меня мысли, как скорее выставить великую княжну жертвой, которую злой и хитрый Ушаков хотел использовать и сыграть в тёмную.

— Матушка-государыня, — старчески проскрипел Ушаков. — Дозволишь ли обстоятельно поговорить с господином Норовым не в твоей опочивальне, а там, где место для дознания?

Императрица посмотрела на Ушакова, перебросила взгляд на меня, заострила глаза на Бироне. Я увидел, как герцог заметно в отрицании покачал головой.

— А после заберёшь его. Ну как бы не на целый день. Сегодня же приём, и Александр Лукич приглашён туда, — сказала императрица.

Что ж, Ушаков не будет пытать меня точно. Ну, а если у нас состоится разговор, то мне найдётся чем прижать этого товарища. Да — он мастодонт. Один из пяти наиболее влиятельных людей в России. Но что-то сильно сдаёт Андрей Иванович.

— Приведите Александра Норова!— повелела государыня, махнув рукой в сторону двери.

Я не понял. Государыня шампанского что ли только что незаметно для меня отпила? Я же тут…

Через некоторое время я смотрел в глаза своему брату. Рад был? Даже не знаю. Настолько я сейчас напряжен, что и не могу понять. Тем более, что подозрения сразу же заполонили мои мысли. А не он ли для меня предал, рассказал о золоте?

— Ну, говори! — потребовал почему-то Ушаков от моего брата Александра Матвеевича.

— Так что же говорить? Я уже всё рассказал. Молю лишь Ваше Величество и всех ясновельможных помочь мне в том, — говорил мой брат.

Он не стушевался. Говорил уверенно, может, даже немного излишне. И чувствовалось в его голосе какая-то опустошённость, горе. Я бы даже проникся и пожалел, может быть, даже чем-то помог… Но логика подсказывала, что сведения о золоте на моих землях на юго-востоке Урала, скорее всего, пришли от братца.

— Со своим братом и оговорите всё. Александр Лукич у нас по тайным делам, выходит так, что мастер. А я даю на то своё тайное дозволение. Оговорите после, — сказала сегодня словоохотливая императрица. — Сие столь же важно, как и создание новой дивизии.

Государыня махнула рукой, показывая этим жестом, что мы все её достали и видеть нас больше не желает. Даже герцог Бирон подался к двери. Но это, наверное, с какой-то надеждой уйти.

— Герцог, а ты останься. Выискался защитник негодяя Алексашки Норова! — как-то даже игриво сказала государыня.

Наверное, фавориту придётся сейчас изрядно попотеть. Ну так он сам свою участь выбрал. Ну, а за то, что всё-таки он встал на мою защиту, ведь ситуация могла бы быть куда как более плачевней для меня, спасибо. Уверен, что мне найдётся, чем отблагодарить Бирона.

Или не найдётся. Не за горами те времена, когда нужно будет принимать очень жёсткие решения по отношению ко многим людям, даже к тем, которые, казалось, были со мной в приятелях. И здесь без жёсткости и цинизма не обойдёшься.

Но ещё посмотрим. У меня были сведения, что государыня чувствует себя намного хуже, чем сейчас я увидел. Понятно, что её болезни не настолько ещё воспалились, чтобы императрица постоянно лежала в постели. Но всё же… И Юлиана говорила, что государыня болеет намного чаще, чем ещё полгода назад.

Оказалось, что это всё. Закончилась сцена. Будто бы зная настроение государыни, в комнату вошли два лакея. В это же время герцог яростно жестикулировал мне на выход.

Вот так вот? Без окончательного решения? Мне ничего не оставалось, как отправиться домой и там ждать решение государыни. Хотя я был полностью уверен, что это решение уже принято, а передо мной был разыгран некоторый спектакль. Но меня отдают на откуп Ушакову?

Вряд ли два актёра — императрица и герцог — заранее репетировали. Но я уверен, что подобные сцены с инакомыслием и недомолвками они разыгрывают часто. Так что могут вытянуть спектакль даже на импровизации. Забавляются, наверное.

*. *. *

Русская самодержица провела глазами вслед уходящего бригадира Норова. Как только двери закрылись за молодым и красивым человеком, лишь только немного обезображенным, или даже украшенным, шрамом на щеке, государыня словно бы рухнула в кресло. А ведь до этого она там же и сидела. Только что спину держала прямо, а сейчас и вовсе осунулась, расклылать по большому креслу.

— Сильно плохо, звезда моя? — участливо спрашивал Эрнст Иоганн Бирон.

— Тяжко. Уже как бы выдержать и час времени стойко, зело много сил уходит, — словно бы старуха прокряхтела государыня.

Ведь на самом деле ей и сорока трех лет нет. Но умудрилась запустить себя так, что у иных восьмидесятилетних старух столько болезней за раз не появляется. И всё никак не успокоится — много ест жирной еды, сладостей.

И сейчас императрица потянулась к конфетам [в то время конфетами корее называли небольшие пирожные]

— Медикусы говорили…

— Вот только начни меня научать, Берон! — тут же взъярилась Анна Иоанновна.

Старался, он пытался ей внушить, что нужно хотя бы отказаться от сладкого. Казалось, что целый пуд государыня съедает за день всяких пирожных, а порой просто ложками ест сахар. По поводу вредной жирной еды Бирон ничего не знал и не мог сказать, что именно она и влияет на зрение императрицы. Так что никто не прогонял поваров, которые всё чаще готовили еду во фритюре.

— Эрнестушка, а ты что войну начал с Ушаковым? — чуть отдышавшись, развалившись на кресле, спрашивала государыня.

— Матушка, так мы с ним и не прекращали воевать. Дозволь Андрея Ивановича по рукам ударить! — сказал Бирон.

Герцог подумал, что сейчас самый удачный момент спросить разрешения активно действовать против Ушакова. Кое-что Бирон знал, о другом догадывался. Хотя я понимал, что у Андрея Ивановича на него тоже найдётся что-нибудь. Но теперь появился и Норов…

— Ты от чего, герцог, посоветовал мне Норова удалить? Нет, спорить не буду, что сие есть здравая мысль. И Аннушка ничего не начудит. Медикус и говорили, что ей сильные переживания ни к чему, а ещё… — даже быстрая на пошлости и откровенная Анна Иоанновна и замялась.

Ходили слухи, что если у Норова окажется слишком большое мужское достоинство, с Анной Леопольдовной может быть весьма опасным для ребёнка. Если бы Норова не отправили, то Анна Иоанновна пошла бы и на то, чтобы проверить… Не самой, конечно, а медикам — насколько может навредить ребёнку утеха с Норовым.

Так что всё очень даже хорошо сложилось, пусть об этом не совсем догадывается и сам Норов. С одной стороны, его и брали из Петербурга потому, как весьма возможно покушение на Александра Лукича.

Тут же находится Василий Фёдорович Татищев, который уже в открытую на трактирах говорит о том, что Норова убить надо.

— Совсем уже ум потерял этот Татищев… — сказала государыня, жадно посматривая на стоящие рядом с ней пирожные.

Вот только пару минут назад, когда ей было действительно не очень хорошо, есть никак не хотелось. Тут полегчало — и тяга к сладкому побеждает разум.

— Матушка… — ещё раз, но уже робко пробует уразуметь государыню герцог.

Но она его уже не слушает. Очередное пирожное закинуто в рот.

— Ушакова я сама приструню. А тебе поручаю разобраться с Татищевым. Он же был под стражей? Почему вышел? — доедая уже вторую конфету, говорила государыня.

— Исполню волю твою, — сказал Берон.

— Ну как же он будет дивизию формировать и в то же время ладить поставки оружия хивинцам? — забеспокоилась государыня.

— Так что ему сделается? Мы закупаем новые фузеи у Голландии, а самые старые отдадим. Тоже и с пушками. Миних пишет, что много у него артиллерии, а теперь так столько, что и не нужно. Вот ту турецкую и отдать хивинцам, — говорил Бирон.

— Мне не нравится, Эрнестушка, что подставляем Норова. Ведь случись что, прознают персы, что Хиву вооружаем, так придется сослаться на Норова, что то его дело, а не наше, не державное. Как бы шах не потребовал казни. А мне Норов нужен, — сказала государыня и вовсе потеряла интерес к происходящему.

Лишь еще одно пирожное было закинуто в рот. Даже стрелять расхотелось.

Глава 19

И все вдруг засмеялись, но так любовно, как будто блудного сына обрели

Салтыков-Щедрин М. Е.

Петербург

2 сентября 1735 год

— Господин Норов, проследуйте за мной! — сказал незаметный человек.

Вот есть такие люди, средние во всем. Средний рост, средняя внешность, средняя одежда. Все среднее, чтобы быть незаметным. Так что я даже не сомневался, в какой именно организации служит усредненный мужик. Таким дорога в тайные службы

— Вас ожидают в карете, — усредненный старался быть вежливым, но в его тоне читалось нетерпение.

— А кто меня ждет? Не хотел бы сей господин сам приветствовать меня и пригласить? А я подумал бы, — явно издевался я.

Интересный все-таки передо мной экземпляр. Я словно чувствую в нем силу, ум, решительность. А еще и сдержанность. Человек нацепил маску безразличия и продолжал настаивать.

— И все же… Я вас настоятельно прошу…

— А то что? — мне прям стало интересным.

А что же предпримет этот человек Ушакова, когда я категорически откажусь? Силовой вариант со мной не пройдет. Во-первых, меня еще попробуй скрутить, когда шпага при мне и здоровье в норме. Во-вторых, скорее на мою сторону встанут те измайловцы, что сегодня на караулах во дворце.

— Я прошу вас…

— Норов? Вы заставляете меня ждать! — выкрикнул из кареты Ушаков.

— Прошу простить меня, но что-то я нынче не расположен к общению, — сказал я и демонстративно пошел в сторону.

— Стойте. Иначе… — закричал Ушаков.

— Иначе что? — сказал я и все же пошел к карете главы Тайной канцелярии розыскных дел.

Испытывать терпение не стоит. Вместе с тем, можно и нужно показывать зубы. И даже такой организации, как Тайная канцелярия. Но и слишком усердствовать никак нельзя. Все хорошо, когда в меру. А ее, меру, нужно узнать эмпирическим способом. Вот, сейчас и пойму, настолько ли я далеко дошел, чтобы из глаз Ушакова летели молнии, а изо рта извергался огонь.

Я был зол на Ушакова. Раньше с ним играл. В политике старался вовсе пробежаться под дождем не поймав ни капли на голову. Ни к кому не примыкал. Но пора принимать сторону. Мало того, строить свою партию.

С высокоподнятым подбородком, нарочито гонорливо, я приблизился к карете. Сам ее открыл, сам ступил на подножку. Проявлял столько самостоятельности, сколь можно было. Уже внутри я взял подушку, подложил ее и присел. Посмотрел прямо в глаза Андрею Ивановичу Ушакову.

— Я бы калёным железом прошёлся по вам, господин бригадир, — зло сказал Ушаков, как только карета выехала за пределы парка Летнего дворца.

— А с чего вы такой не выспавшийся, Андрей Иванович? — взял я фривольную форму обращения. — Аль призворали?

Ушаков взбеленился. Было видно, насколько он болезненно воспринял такое, по сути, грубое обращение к себе по имени-отчеству. Это если бы он не разрешил мне так обращаться. Ну и вообще я играл. Можно было бы сказать, что с огнем. Вот только не было пожара. Ушаков выглядел, словно тот костер, что потушен «по-пионерски». Люди из СССР меня бы поняли.

— Ты что придумал себе, Норов? — прошипел Ушаков.

Карета выехала на мостовую. Колёса ужасно громко загремели, ударяясь о булыжники. Но даже в этом шуме шипение Ушакова показалось громким.

— У тебя был шанс стать рядом со мной. А теперь ты, словно бы с жеребёнком, заигрываешь с Бироном. Сегодня он тебя спас, завтра не сможет, — удивлял меня Ушаков.

Всё-таки уже у изрядно пожившего и почти что старика Андрея Ивановича сдали нервы.

Да и было от чего, на самом деле. Наверняка этот плут действовал и сильно переживал, когда государыня вдруг решила поиграть с обществом и объявила о своих предсмертных муках. Я не знаю досконально, что именно мог в этот момент делать Ушаков, но точно не бездействовал и переживал.

А потом история с отравлением. И у меня прямо всплыл в голове образ, как Андрей Иванович Ушаков мечется и всё высматривает, когда уже начнёт помирать Анна Иоанновна. Так что нервы могли сдать очень сильно. Он же не молодой человек. Поберегся бы. Нет… Пусть не бережется.

— И даже после того, как вы сейчас оскорбляете меня своим обращением, я не хотел бы быть для вас врагом, — сказал я.

— А ты мне и не враг. Врагом может быть ровня, — выпалил Андрей Иванович.

Я ещё буквально за несколько секунд прокрутил в голове слова и решился:

— Вы знали, что государыня может быть отравлена. Знали, но молчали. Я могу доказать это.

— И тогда твою жену и Анну Леопольдовну на плаху поведут! — выкрикнул Ушаков так, что мне показалось, будто об этом сейчас может узнать весь Петербург.

— То была моя тайная задумка — как выявить самого злого крамольника и заговорщика. Вас выявить! — чуть тише, но с металлом в голосе сказал я.

— Ты? Как посмел? — прорычал Ушаков и закашлялся.

— Советовал бы вам отойти от дел. Но не последуете мудрому совету. В поместье бы съездили, отдохнули бы.

Ушаков ударил кулаком по карете. Экипаж остановился.

— Пошёл вон! — сказал он, указывая рукой на дверь.

Очень хотелось ударить этого старика. Однако нужно было держать лицо, не опускаться до мужицких замашек. Я усмехнулся, открыл дверцу и лихо спрыгнул на мостовую.

— Ну после такого… Забудьте мой совет. Убивайтесь! — сказал я.

Весь этот разговор перечёркивал мои мысли о том, что Ушаков важная фигура и что его нужно будет сохранять при любых раскладах в будущем противостоянии за престол. Теперь он мой явный враг.

Как бы я ни хотел обходить стороной какие-либо группировки, оставаясь над всеми политическими играми, видимо, время пришло более активно действовать.

И всё-таки придётся мне держаться герцога.

Выйдя из кареты, оглянулся. Мой экипаж показался скоро.

— Домой! — приказал я, подкладывая подушку под седалище.

Скоро, очень скоро, начну-таки производить кареты с рессорами. Ну не возможно же!

— Ты? Здесь? — удивился я, увидев своего кузена у себя дома.

— Я, брат, — сказал Александр Матвеевич Норов, вставая со стула.

Он поклонился мне.

— Там, у государыни сказать такое не мог. Нынче… Прости за всё, что между нами было, — сказал двоюродный брат, так и оставшись согнутым в поклоне.

Некоторое время я был в замешательстве. Во-первых, братец успел настолько насолить мне, что тут стоило бы думать о его убийстве. Во-вторых, он нарушил мою волю.

Ведь я, ведомый милосердием, здравым смыслом и, может, немного собственной алчностью, повелел ему находиться в Миассе. Можно было бы, конечно, выслушать причины, почему он каким-то образом связался с хивинцами, а теперь и вовсе прибыл в Петербург от имени хивинского хана, но всё это лишь оправдания. По факту он не там, где должен быть.

Логично было бы разозлиться на брата, обвинить его в предательстве данного слова. Но всегда ли мы поступаем логично? И всегда ли наша логика единственно верная?

Я сделал пару шагов в сторону брата и обнял его. Лукавит ли Александр Матвеевич или искренен? Ответ на этот вопрос давали слёзы, которые скатывались по бритой щеке кузена.

— Тебе нужно было побриться ещё за пару дней до приезда в Петербург, — усмехнувшись, сказал я.

Александр Матвеевич отстранился, погладил ладонью свою щёку.

— Только когда увидел в цирюльне лик свой и понял, что ты прав, — засмеялся он.

Улыбнулась и сидящая рядом Юлиана: одновременно и рыдала, и смеялась.

Александр Матвеевич выглядел очень загорелым человеком. Словно бы араб или тот же хивинец. Однако там, где у него ещё недавно была борода, кожа осталась бледной, и это очень сильно диссонировало.

— Ну и чего ты мою жену до слёз довёл? — без злобы, догадываясь о причинах рыданий жены, спросил я.

— Рассказал историю своей любви, — с явной грустью отвечал Александр Матвеевич.

Говорят, что люди не меняются. Они могут приспособиться к каким-либо условиям жизни, при этом лукавить, хитрить. Я, человек, проживший уже больше ста лет, и в прошлой жизни долгое время думал, что это правда.

Однако из каждого правила всегда случаются исключения. Я не уверен, но отчего-то очень сильно хочется, чтобы мой брат изменился в лучшую сторону. Раньше я чувствовал в нем червоточинку. Нынче же, почему-то нет. Это ощущение, не логика. Но своей чуйке я нередко доверяю больше, чем и глазам.

Надеюсь, что суровые условия пребывания в Миассе, долгие дни, может, и недели пребывания практически в одиночестве в поисках золотых жил, а потом и такая чистая и искренняя любовь — что всё это изменило Александра Матвеевича. Хотелось бы этого. Ведь он, как бы то ни было, родственник. Талантливый при этом.

Если все сложится хорошо, то фамилия Норов еще зазвучит и благодаря брату.

— Предлагаю забыть всё то плохое, что между нами было. Начнём писать нашу историю с чистого листа, — сказал я, протягивая руку для рукопожатия брату.

Может быть, я ещё чувствовал вину, что убил его отца. Да пускай, что пощадил некогда Александра Матвеевича во многом из-за того, что увидел в нём зачатки истинного учёного. Ни капли злости на Александра Матвеевича не ощущал.

Хотя и это парадокс, если в семье есть какой-то негодяй, пиявка, присосавшаяся к семейному организму, то эту тёмную овцу в стаде белоснежных овечек, как правило, любят больше всего. Все ждут изменений, все помогают. Наверное в этом суть притчи «О блудном сыне».

Надеюсь, что Александр Матвеевич Норов окончательно сменил амплуа чёрного барана. И блудный сын вернулся.

— Я переживала за тебя, — подхватилась Юля, в нетерпении выждав наше приветствие и примирение с братом.

Жена без стеснения от присутствия кузена обвила меня своими очаровательными, но, как я уже успел убедиться, сильными руками. Наверное, всю свою тактичность, светское воспитание, внутреннюю сдержанность она потратила на то, чтобы дать нам с братом примириться. Да и правильно. Нельзя же столько сдерживаться!

— Всё хорошо, за исключением, возможно, для тебя не самой радостной новости, — сказал я и сделал паузу.

Но быстро подхватился, вспомнил, что моя жена беременна, и ей не стоит переживать даже по мелочам. Продолжил:

— Нам придётся уехать из Петербурга в Гатчину, — сказал я, ожидая от жены негативной реакции.

Всё-таки она светская дама и во многом самостоятельная. Эта самостоятельность основывается на общении с великой княжной Анной Леопольдовной. Получается, что подружки не так часто смогут перемывать мне кости, если супруга отправится следом за мной.

Впрочем, я выбора ей не предоставляю. Если бы она ещё не была беременна, то оставил Юлиану в Петербурге по её желанию. Но в свете сложившихся обстоятельств моя беременная жена будет рядом со мной.

Императрица тщательным образом оберегает беременность своей племянницы. Учитывая, что император или императрица — это как бы пример для подражания, последую этому примеру. Даже не придумаю, в чём ещё я мог подражать, что перенять для себя от русской самодержицы. Любить Бирона? Тьфу! Мерзость.

— Нам предстоит уехать из Петербурга? Так, а чего же эта новость для меня плоха? — наполненным радостью, или даже счастьем, голосом воскликнула Юлиана.

И только тут до меня дошло… Я же в таком случае буду вдали от Анны Леопольдовны! Только что ещё думал, что первой причиной отправки меня из столицы была возможная секретность создания новой дивизии, чтобы о ней не знали ни иностранцы, ни даже русские вельможи. Ведь понятно, что меня хотят сделать своего рода охранителем, защитником того государственного строя, который предполагает оставить после себя нынешняя императрица. Или же таким образом, ссылая из Петербурга, одновременно меня наказывают за провинности и защищают от политических интриг.

А тут оказывается, что в данном решении государыни есть ещё один пласт: не дать нам с Анной Леопольдовной натворить откровенных глупостей. Вполне же нормальным в нравственной системе координат государыни должно быть то, чтобы с одной стороны потакать своей племяннице, разрешать ей грешить со мной, ну а с другой — этого же и не допускать.

Недооценили всё-таки историки Анну Иоанновну. Больше обращали внимание на все те игрища и развлечения, что устраивала нынешняя императрица. А дела её несколько померкли. Она не глупа. Груба, некрасива, но не дура.

А я уверен, что теперь-то, когда Крым становится русским, Анну вполне могут назвать Великой. Да и не в малой степени этому способствую я.

Сейчас всё готовится к тому, чтобы начать мощную, в рамках нынешнего времени конечно, индустриализацию страны, чтобы усилить просвещение. И как жаль, что у России нет хотя бы молодого, юного, но прямого наследника. Бывший в утробе матери малыш, или малышка, — это настолько несерьезно, что умрет государыня в ближайшее время, обязательно будут волнения. И я должен буду поддержать наследие Анны Иоанновны. Посмотрим…

Обед прошёл в необычайно дружеской атмосфере. Вот есть общества, в том числе даже и родственников, где нужно сдерживать себя, оставаться жеманным. Тут же — нет.

Лишь только в одном была определённая недосказанность. Я пока не хотел, чтобы Юлиана знала о золоте. Даже не потому, что не доверял жене. Она не глупая женщина и прекрасно поняла бы, что с золотыми приисками Миасса я словно играл со смертью. Закон Российской империи суров, но, как говорили древние римляне: «Закон суров, но он закон».

Вроде как наши отношения существенно наладились, чтобы посвящать Юлю в некоторые свои дела, но пусть меньше нервничает.

Так что, помимо вопросов золотодобычи, мы смеялись, немного погоревали. Братец был настолько красноречив и прекрасным рассказчиком, что заслушивалась и Юля, не отрываясь, слушал и я.

А в голове рождалась мысль, что не совсем до конца я этого человека направил на путь истинный. Если просто всё то, что он сейчас рассказывал, взять и положить на бумагу, даже теми же словами, что прозвучали, то выйдет такой необычайно красочный роман, что как бы в России не родился первый великий писатель. Ну это если разделять поэзию и прозу. А так-то я себя считаю первым великим поэтом. При всём уважении к Симеону Полоцкому и к господину Тредиаковскому. Им до Пушкина, Лермонтова, Тютчева и других поэтов ещё очень и очень далеко.

Но как бы ни было интересно, а мы общались без умолку явно больше пяти часов, все были уставшими. Но мне с братом необходимо было поговорить наедине. Так что, когда Юлиана насилу сдержалась, чтобы не зевать, я сыграл заботливого супруга. Направил жену спать. Собственно, особых актёрских талантов в этом деле мне прикладывать не пришлось.

— Удивлю тебя, брат, но сразу спрошу не о золоте, — когда нехотя, но всё же ушла отдыхать Юля, начал я разговор. — Какие за тобой тянутся трудности и долги?

Только что бывший весёлым и радостным Александр Матвеевич поник головой.

— Я слушаю тебя! — требовал я разговора. — Со мной связывались бандиты и требовали за тебя. Сейчас такая сумма не существенная, но тогда была большой. Сколь должен нынче?

— Тысячу сто двадцать рублей должен, — поспешил сказать мне брат.

Я с недоумением посмотрел на него. Да у него что ли золотишка нет? Да и более того, учитывая, что мой кузен поневоле стал посланником хивинского хана, восточный правитель никогда бы не отправил своего представителя, даже если он и неверный, без средств. Это же какой урон чести! Слова хана нищим ртом не произносят.

— И у тебя что, золота нет? — смекнулся я.

— Если жизнь начинать, как ты говоришь, брат, с чистого листа, то не стоит её начинать со лжи. Находил я богатые золотые жилы, о которых не слыхивал никогда и ни от кого, столь много там золота. Собирал я по верхам самородки. Но это же всё твоё! А я и без того изрядно потратился, — признался Александр Матвеевич.

Такое признание даже несколько выбило меня из душевного равновесия. Даже испугало. Понятно, что нужно быть человеком, родственников не обманывать, но как-то подобное уже перебор. Относительно кузена и его поступков в прошлом.

— Ну, если ты так говоришь, то я же жалование тебе не положил?

— Ты жизнь мне даровал, — отвечал кузен. — Я должен отплатить. Нынче я могу стать человеком. И тем паче, что без твоей помощи, я не вызволю свою любимую.

Мой мозг тут же начал работать в том направлении, как же может отплатить мне Александр Матвеевич. Нет, деньги как раз пускай себе забирает. Из-за меня они с братом Сергеем лишились изрядной доли земли. Так что золото может стать компенсацией за потерянное. И этот подарок в золоте для успокоения моей совести прежде всего.

А вот отплатить за спасение жизни…

— Правильно ли я понял, что ты стал служить Василию Никитичу Татищеву? — задумчиво спросил я. — Тогда, как обокрал меня и когда убил человека Татищева?

Явно стесняясь этого эпизода из своего прошлого, Александр кивнул.

— И Татищев же не знает, что это ты убил его человека и там, под Уфой, пытался сбежать?

— Мне некому было о том рассказывать. Только если ты или твои люди рассказали, — отвечал брат.

В себе-то я был уверен. Однако, следовал логике, что кроме себя и доверять-то некому в серьёзных делах. Так что не стал заверять кузена, что никто из моих людей не способен на предательство. Хотя в тот момент, когда был обнаружен умирающий, а ныне сидящий напротив меня Александр Матвеевич Норов, в моём отряде были проверенные люди.

— Расплатись со всеми бандитами по долгам. Трать деньги в кабаках и ресторанах, говоря о том, что обокрал меня, что ненавидишь и обвиняешь в смерти отца своего…

— А не ты ли?

— Нет, не я убил твоего отца, — частично солгал я. — Ну разве же упоминал бы такое?

Не я же, но по моему приказу убили. И было за что. Но пусть сын помнит отца не преступником.

— Так я должен тогда вызвать тебя на дуэль. Иначе пустослов какой-то. Только что по кабакам и кричать могу, — резонно заметил брат.0

Я подумал…

— Обо мне идёт слава как о сильном дуэлянте. Так что ты можешь говорить, что я, мол, такой злодей, что убить меня непременно хочешь. А вот на дуэли получится как раз, что я тебя убью, и тогда и вовсе месть не осуществится, — продолжал создавать я легенду для брата своего.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? — явно Александр не до конца, а, возможно, и вовсе не понял моей задумки.

— Я хочу, чтобы на тебя вышли люди Василия Татищева. И чтобы они предложили тебе убить меня, — буквально в два предложения я вместил, как мне сейчас кажется, хитроумный грандиозный план.

Глава 20

Если не можешь решить проблему — начни ею руководить.

Робберт Шуллер

Петербург

2 сентября 1735 года

Александр Матвеевич сидел, и было видно, что тщательно думает над моим предложением. Было чего. Этот человек живет только лишь авантюрами. И было видно, что он устал. Да и цель — спасти девушку. Благородная, ради которой стоило бы себя поберечь. А тут…

Только минут через пять он начал говорить:

— Я слышал, что Василий Никитич Татищев был арестован, но дал мзду, говорят, аж сорок пять тысяч рублей, и его выпустили. А то, что он захочет тебя убить — тут ты, брат, прав. Я желал предложить тебе объединить наши усилия… Ну или, откровенно говоря, хотел просить у тебя защиты. Никак не умирать пока нельзя…

— Пока твоя ненаглядная Гильназ в плену у хивинского хана, — продолжил я мысль кузена.

— Я готов сослужить тебе службу, но пока не понимаю всего замысла, — сказал Александр Матвеевич Норов.

Я задумался, мысль пришла, однако ее нужно было еще и обработать. Через некоторое время молчания и мыслительных процессов, взял лист бумаги и другие принадлежности. Благо, что почти в каждой комнате для письма все было. Нужно «изобретать» хотя бы непроливайку. Так и не привык писать гусиными перьями с вечно проливающейся чернильницей.

Через некоторое время, наверное прошло полчаса, я был готов выдать план операции. Сложный, рассчитанный на авантюризм брата. Ну и опасный для него. Хотя вероятность негативного исхода конкретно для брата я свел к нулю. Он любой момент мог выйти из дела.

— Во-первых, и в том ты меня, братец, извини, но никак иначе нельзя, из моего дома ты должен выйти побитым. За домом присматривают. Так что еще и во дворе поругаемся, и проклянем друг-друга у ворот. Я уверен, что о нашей ссоре быстро станет известно тем, кому она интересна. Ну, а дальше… — я позвонил в колокольчик.

На пороге показалась одна из служанок жены. Ей за дополнительную плату я поручил быть чем-то вроде моего домашнего секретаря.

А вообще жена обещала заняться вопросом прислуги всерьёз. Дом у нас немаленький: как минимум нужно набирать штат из дюжины прислуги. Юля обещала уже на днях нанять достаточно прислуги. А я подумал, что можно еще обратиться и к Рыжей Марте. В ресторане налажена работа по обучению персонала. Найдется и для меня кто-то толковый.

— Принеси карандаш и краски, — повелел я.

Ну не буду же я калечить своего брата. Так, может носом кровь пущу. А синяк под глазом и нарисовать можно.

— А дальше мы с тобой сейчас продумаем весь план. Потом я приглашу своего начальника безопасности. Степан толковый, ещё мало в чём разбирается, но уже словно чует правильное решение. Вот пусть тоже думает… — я встал, подошёл и обнял брата за плечи. — Мы все должны выжить. А тебя ещё выдвину в Академию наук. И журнал будешь мой издавать, ну или писать свои рассказы в нём.

Обсуждение не заняло много времени. Наверное столько, чтобы служанка успела позвать Степана. Я уже догадываюсь, что он крутит лямуры с этой нимфеткой. Ну да на здоровье, главное, чтобы делу не мешало и проблем не принесло.

— Сможешь обеспечить присмотр? И если что, то под видом бандитов, всех отправить на Суд Божий? — спросил я Степана.

Прямо спросил, решительно. Так, какой и ожидал от него ответ.

Молодец, не стал сразу же сыпать обещаниями. Подумал.

— Людей не хватит у меня. Только же десяток и в ресторанах по два должны находится. И тут, в доме, — отвечал Степан.

Была у меня идея привлечь Ивана Кашина. Этот смог не только помочь, но и во-многом заменить Степана. Вот только пусть Иван намилуется с женой своей. Да и займется покупкой дома. А то и пристанища не имеет, да и по бабам ходок еще тот. Почти уверен, что не одна девка в моем поместье понесла от бравого гвардейца. Воспитаем. И Кашина, и его потомство, пусть и не признанное.

Так что Кашина привлекать не буду. А вот Фрола с его диверсантами — самое то. Нечего Фролову с Рыжей миловаться на зависть каждому второму мужику в Петербурге. И там уже такие волкодавы, что в пору и в городе поработать.

— Все сделаю, Командир, — в итоге пообещал мне Степан.

— Но дом не оставлять без охраны! — потребовал я.

Примерно через час Александр Матвеевич Норов был взашей выброшен из дома своего брата, моего дома. Носом обильно нашла кровь, под левым глазом наливался аккуратный синяк. А в остальном же видимых повреждений у него и не было. Прихрамывал на левую ногу, театрально держался за правый бок. Но это он так, в роль вжился.

Я смотрел украдкой из окна, как еле плетётся прочь мой кузен, и ловил себя на мысли, что даже зная, как я сам «рисовал» ему лицо, смотрю и верю: еле плетётся несчастный побитый мужик. А еще и злой. Брат оглядывался на дом и что-то там выкрикивал. «Верю!» — сказал бы Станиславский. Хорошо играет.

Подошёл к столу. Сел над бумагами. Тут, на двух листах, был изложен план операции. Схематично, тезисно, но в достаточной мере, чтобы понять суть плана.

Я трижды пересчитал, трижды передумал. Как по мне, риск, прежде всего, для Александра Матвеевича имеется. Но даже куда как меньше, чем во всех делах, что проворачивал мой брат в прошлом. Он должен справиться. А я имею возможность решить свою относительно старую проблему с Татищевым.

Сон как рукой сняло. Посмотрел на огромные часы, стоящие в моём кабинете: было начало двенадцатого. Не сказать, что это сильно поздно, но, если учитывать, как рано я поднялся и насколько суетной был день, особенно первая его половина, то спать должно было хотеться. Нет.

Я достал большую папку с бизнес-планами. Раз уж не спится, то хотел ещё раз пересмотреть всё то, что скрупулёзно составлял в течение уже более чем года.

Эта папка могла бы сильно ускорить какую бурно развивающуюся страну, например, Англию. Да и Голландия, пусть и проиграла ряд англо-голландских войн, пока еще кажется сильной державой. В меньшей степени мои записи помогли бы Франции. Там все же существует ряд препятствий для развития. Земля у аристократии и рабочих меньше.

А вот Россия… Если бы играл в какую стратегию с экономическим уклоном, но, наверное, Русь-матушку подумал, выбирать ли. Сложно у нас. И труд крепостной, производительность которого конечна. И просторы велики, если только железную дорогу не начать строить.

Или хотя бы пароходы. «Земля богата и обильна, а порядку в ней нет,» — говаривали наши предки в девятом веке. Много ли изменилось?

И вот она — увесистая папка, способная перевернуть мир.

А мне кажется, что я ещё слишком мало приблизился к тем проектам, которые способны перевернуть историю. Да, уже есть самодельные конусообразные пули с расширяющейся юбкой. Но они только для нарезного оружия. И не налажено пока производство. Только лишь кустарное.

А ведь можно что-то похожее создать и для гладкоствола. В той истории, которую я учил в школе, через книги, которыми зачитывался после, а некоторое время так и преподавал, всё это уже изобретено. Пора бы и мне.

С нынешними технологиями вполне можно и уже нужно создавать пушки, благодаря которым во многом была выиграна Семилетняя война в прошлой истории. Это технологичные орудия не воссоздать, а «шуваловские единороги» вполне даже.

Ведь, если бы не я, пушки с конусной каморой под протекцией Петра Ивановича Шувалова изобрели бы не раньше, чем через пятнадцать лет. И стали бы их производить на той же ресурсной базе, что уже есть в России.

И все равно важно в целом начать промышленный переворот. Для этого, чтобы запустить процесс, дать шанс России, у нас есть всё. Есть мозги и конструкторские решения благодаря Андрею Константиновичу Нартову и его команде. Я поспособствовал, чтобы и другие изобретатели вошли в кооперацию с великим инженером петровских времён.

У нас есть понимание, что и как должно сработать. И пусть это понимание пока во многом только в моей голове, но оно есть — это главное.

Сработает ли текстильная промышленность, если начать массово производить прядильные ткацкие станки? Да, конечно же, сработает. Причём, с намного меньшими проблемами, чем это было в Англии. Ведь создателя первого прядильного станка вроде бы как сожгли вместе со станком и со всей его семьёй. Мол, английские работяги останутся без работы, если эти станки внедрять.

У нас нет проблем с тем, чтобы прядильщики остались без работы. Прядильщиков не так и много.

Или сельское хозяйство. Ведь у меня есть понимание, чем можно удобрять землю. Хотелось бы, чтобы мы использовали калийные удобрения. Но если их нет, так создадим другие. Например, обязать каждый дом, каждую печную трубу — сдавать золу. Это отличное удобрение. Не говорю уже о селитре.

Было бы интересно начать в стране акцию: «Даёшь дерьмо отечеству!» Грубо, конечно, звучит. Но ведь и во Франции, и в Англии забирали у населения то самое дерьмо, использовали для изготовления селитры.

Ну и, конечно же, продукты «колумбова обмена». В XIX веке картошка позволила прокормить огромное количество людей. Ирландцы размножились благодаря потреблению картофеля. Подсолнечное масло в том же XIX веке вошло в рацион не только подданных русского царя. И остальные овощи…

Правда, со всем хозяйством, на мой взгляд, чуть-чуть сложнее. Для того, чтобы иметь возможность частично накормить картофелем, нужно ещё вырастить его столько, чтобы хватило на семена. Да и неплохо было бы провести хотя бы элементарную селекцию.

Но, прежде всего, — производство. Завтра же отправляюсь в Охтынскую слободу. Буду инспектировать завод и смотреть, что же там на данный момент произвели. Массового производства ещё нет, но, как я понял из оставленного мне письма от Петра Шувалова, некоторые образцы станков созданы и даже усовершенствованы.

Убеждён, если умных людей посадить в одно помещение, если им предоставить в помощь толковых рабочих, которые могли бы по чертежам произвести изделия, то обязательно уже в скором времени появятся такие новинки… Да мы ещё англичан будем опережать в гонке за первенство в промышленном перевороте.

— Сколько? — удивился я, посмотрев на часы.

Было еже половина третьего ночи.

— Вот это я дал… Спать. Срочно.

* * *

Эдирне

3 сентября 1735 года

Словно бы сын лежал на коленях матери. Мужчина, уже далеко не молодой, спал, а женщина безмолвно плакала и гладила по голове своего мужа. Алидженебаб Кадын-эфенди, бывшая впитывала в себя все горечи и расстройства любимого мужа. Поистине любимого. Успокаивала падишаха.

Насколько это получилось, станет понятно, как только султан Османской империи, падишах, проснётся. Это произойдет скоро и султан Махмуд I тут же покинет свою жену, убежит. А ведь Алидженебаб столько ждала, чтобы быть эфенди, главной женой. Двух жен султана пришлось обойти, чтобы заполучить своего любимого повелителя.

А еще женщина была счастлива от того, султан не отправился к своей матери за успокоением, а был с ней. Махмуд обвинял мать в дурном совете: идти в Крым.

Султану нужно быть на людях сильным, решительным. Но в последнее время он сильно переживал. Ему ещё нужно найти виновных в позорном поражении от русских в Крыму, а потом собрать воинские силы и приказать их казнить. Так что дел много, и в следующий раз он не скоро придет к жене. И придет ли вовсе?

Причём, Кадын-эфенди прекрасно понимала, что, скорее всего, полетят не такие уж и виновные головы. Злостных преступников Аллах уже покарал, когда убил их под Перекопом. Вот только головы должны лететь, ибо и сам Махмуда к власти привели мятежники. А сейчас все учащаются попытки нового бунта. Албанцев и боснийцев и вовсе пришлось выгнать из Стамбула, как главных подозреваемых в возможном мятеже.

Султан зашевелился, просыпался. Махмуд первым посмотрел на свою жену, явно стыдясь той слабости, которую три часа назад явил ей. Так учили султана — даже матери нельзя показывать, что ты слаб. Иначе мать начнёт управлять тобой. Потому он валиде-султан и отправил по-дальше. А тут жена, причем одна из и не главная. Титулом Кадын-эфенди Махмуд наделил еще двух жен.

Когда Махмуд стал султаном, он больше всего боялся, что кто-то может им управлять. Может, потому-то и менял он так часто визирей. Потому он и способствовал отдалению матери, чтобы она не жила в Стамбуле. И потому он чувствовал, что, если и есть тот человек, который может подчинить султана великой империи, то это — его мама.

Он боялся и влияния своих жен, которые были сильными женщинами. Вон, сколько всего построили, сколь много в Стамбуле стало «тюльпановых фонтанов» [ «тюльпановое возрождение» — период в Османской империи, связанный с попыткой просвещения и строительства]

— Стоит ли тебе говорить, чтобы ты молчала и не рассказывала о том, каким я был в твоих покоях? — строго спросил Махмуд.

— Разве можешь ты меня в этом подозревать? Никогда ещё такого не было, чтобы я кому-то рассказывала о слабостях своего мужа, — нисколько не обидевшись, сказала женщина.

Упоминание слабости вызвало у султана гримасу. Он больше не хотел находиться ни минуты там, где он слаб, но куда неизменно возвращался.

— Слабости? Ты считаешь меня слабым? — разъярился султан.

Алидженибаб попробовала прикоснуться к руке султана. Он же с ней даже не возлег. Нельзя отпускать мужа без радости близости. Но Махмуд одернул руку.

Ничего больше не сказав султан решительно направился прочь. Фанатично любящая своего мужа женщина смотрела вслед уходящему повелителю. Она уже давно перестала обижаться на него. Она все прощала.

— И да поможет тебе Аллах! — сквозь проступающие слёзы заявила жена.

Решительно ступая из дворца, принимая доклады на ходу, султан направился во двор дома. Ни дня промедления. Ни часа задержки. У него ещё есть силы, у него есть ещё власть. У него должна быть победа. Иначе — только смерть. Сметут мятежники. Вся империя ждет решений султана. Элиты, янычары, духовенство — все они выписали аванс султану. Давали ему еще один шанс.

На границе с Австрией концентрировались османские войска. Опустошив казну, падишах Махмуд смог создать немалую армию против Австрии. Он был уверен, что австрийцы не преминут воспользоваться случаем, как только у русских появятся первые успехи в войне, как только персы начнут своё наступление в Закавказье и на Багдад.

На это указывало всё: император подтянул войска к границам. В Австрии вовсю шло формирование всё новых и новых полков и дивизий. Более того, на удивление хорошо сработала османская разведка. Султан уже знал, что не более, чем через месяц австрийцы перейдут границу.

Гениальный австрийский полководец, Евгений Савойский, болеет, не может возглавить войска. А остальных военачальников своих соседей турки и не воспринимали всерьез. Так что шансы были большие.

Если бы даже не пришли сведения из Вены, то логика поведения европейцев вполне просчитывалась. Австрии никак нельзя позволить русским вступить в Молдавию и Валахию. А для этого там должны стоять австрийские войска.

В какой-то степени это было бы даже выгодно султану, так как европейцы могли поссориться. Но победа нужна была султану ещё больше. А уже потом можно заключать мирный договор с Австрией и ссорить ее с Россией.

Авторитет султана пошатнулся настолько, что советники в один голос говорили о возможных мятежах в Стамбуле и других крупных городах империи. В самое ближайшее время.

Так что одними репрессивными мерами или огульным обвинением во всём бывшего визиря ситуацию никак не выровнять. Нужна победа.

— Ты послал в Исфахан персидскому шаху моё послание? — спросил султан у своего нового визиря.

Новый визирь, грузин, Гюрджу Исмаил-паша старался угодить. Вместе с тем, он и работал, а не только хитрил перед султаном.

— Да, мой повелитель. Уже десять дней тому назад отправилось тайное посольство к персам, — отвечал визирь. — Но, мой падишах, разве же предлагать персидскому шаху такие условия — это не поражение?

Султан остановился на выходе из дворца. Резко развернулся и посмотрел на нового визиря с такой ненавистью, что тот растерялся и забыл даже, что хотел сказать дальше.

— Если ты мне скажешь, где можно раздобыть ещё одно войско, подобное тому, что было уничтожено в Крыму, — я озолочу тебя, — сказал султан.

— Ты прав, о великий! — вынужден был согласиться визирь.

Исмаил-паше не очень хотелось прославиться тем, что был смещён со своего поста, не пробыв там и месяца.

Вместе с визирем с правильностью принятого султаном решения соглашались и другие вельможи. Не нравилось им уступать персам. Но в такой ситуации кому-то уступать всё-таки придётся. Это временное оступление, чтобы после бить врагов во всех сражениях.

Османская империя направила семидесятитысячную армию против персидского шаха. Да, в той армии артиллерии было меньше, чем в разгромленной русскими, но вполне опытных воинов хватало, в том числе янычар.

Если высвободить эти семьдесят тысяч, одновременно собрать ещё одну армию и расставить задачи своим вассалом, то внешне может показаться, что Османская империя не так сильно пострадала.

А если к этому прибавить ещё и более шестидесяти тысяч солдат, стоящих на границе с австрийской империей, то с русскими можно будет не просто воевать, их можно будет громить.

Остаётся только подписать мирное соглашение с персами, пообещать им помощь в вероятной войне с Россией, отдать Ирану весь Кавказ и часть Закавказья. Ну и золото… Много придётся раскошелиться османскому султану, чтобы задобрить персидского шаха.

И в таком случае у Османской империи может появиться даже союзник. Персы уже забрали у русских Дербент, Баку. Так разве же персидский шах откажется взять ещё и под свой контроль Астрахань? По крайней мере, чтобы отомстить русским за те унижения, когда последние громили персидскую державу и захватили все персидские города вдоль Каспийского моря. Это ведь не так давно было.

Султан лично решил возглавить войско, которое должно было перейти границу с австрийской империей и превентивно ударить по только формируемой императорской армии. Французские советники предрекают большой успех этому удару. И, что удивительно, с ними соглашаются все оставшиеся высокопоставленные военные Османской империи.

Есть ещё надежда у Османской империи и её султана. Франция тайно обещала в самое ближайшее время предоставить не менее пятидесяти тысяч своих новых карабинов, не менее ста двадцати новейших французских полевых орудий, а также порох.

Французских инструкторов и так уже немало в османской армии. Они всего лишь учат, но не участвуют в боевых действиях. По крайней мере, в той крымской армии, которая разгромлена, французов не было.

Так что есть все шансы выбить вероятных союзников России, а потом один на один выиграть у русской императрицы и её военных противостояние.

— Вперёд! — воскликнул султан, выкидывая руку в сторону Австрии.

Их столицы Османской империи стали выходить войска.

Конечно, повторить достижения своих предков, когда Вена осаждалась османскими войсками, скорее всего, не удастся. Да и не нужно этого. Задача для Османской армии стоит иная: в одном или не больше, чем в двух, сражениях разбить австрийцев, взять те населённые пункты, которые не требуют долгой осады, и выйти на переговоры с Австрией.

Султан Махмуд и его приближённые считали, что в таком случае австрийцы даже пойдут на то, чтобы в какой-то мере оплатить войну Османской империи против России. Пусть частично и не деньгами, но, например, оружием…

— Обратись ко всем муфтиям и правоверным, — наблюдая за тем, как выдвигаются к границе турецкие войска, спокойным уравновешенным голосом говорил султан. — Пусть на всех проповедях призывают правоверных к джихаду. Нам нужно дать возможность вероятным бунтовщикам проявить своё рвение на поле сражения.

Визирь кивал головой. Он не смел напомнить своему падишаху, что ещё перед отъездом, все нужные распоряжения были отданы. И сейчас в Стамбуле и в других османских городах правоверные устраивали шествия. Рекрутеры записывали воинствующих правоверных в армию. Да, из многих получались бы хорошие воины.

Но важно и другое. На этой волне султан усиливает налоговый гнёт, собирает средства, чтобы дальше воевать.

Глава 21

Ведь было все у нас всерьез второго сентября.

М. Шуфутинский

Петербург

3 сентября 1735 года.

— Господа, я рад и благодарен, что вы откликнулись и пришли, — приветствовал я офицеров.

В отдельном шикарном зале ресторана «Мангазея» собрались все мои боевые товарищи. И поводов, чтобы это сделать, было несколько.

— Уверен, что здесь собрались лишь достойные люди, — продолжал я свой тост.

Я пригласил не только офицеров Третьего Петербургского батальона Измайловского гвардейского полка. Были здесь и офицеры тех преображенских и семёновских рот, что сражались со мной плечом к плечу в Крыму. Тут же находились и некоторые из офицеров пехотных соединений, которые были мне переданы фельдмаршалом Минихом при обороне Перекопа.

На мой взгляд, это одни из ярчайших и лучших офицеров во всей русской армии. По крайней мере, нам удалось с ними таким образом отработать, что слава будет ещё только преследовать нас. Об этом я и говорил…

— Господа офицеры! Да, слава, что нами честно заработана в Крыму, перестанет преследовать нас только в одном случае, — я сделал паузу, наслаждаясь недоумёнными лицами товарищей. — Лишь только в том случае она перестанет преследовать, если мы покроем себя ещё большей славой. Иные скажут: сие невозможно. Но разве же есть что-то не по силам нашим?

Все дружно выдохнули. Сейчас, после того, как минуло больше месяца с момента нашего отбытия из Крыма, вот только сейчас начинаешь осознавать, насколько великие дела были сотворены.

Ведь можно подумать, что кто-то из присутствующих, тем более я, набивает себе цену, превозносит свои поступки. Но мне ли не знать, что это не так. Скорее, даже наоборот — мы преуменьшаем наши победы. Потомки и история рассудят.

— Возможно, многие из вас уже догадываются об одной из причин, почему мы здесь собрались, — я вновь обвёл всех взглядом. В бокале пузырилось шампанское.

Но это не то вино игристое, что мне приходилось пить в будущем. Тут пузырьки в нос почти и не бьют. Так, очень слабенько, как газировка, вывшая сколько-то минут незакрытая.

— Мне высочайшей милостью поручили создать новую дивизию. С новым оружием, с теми тактиками, кои мы уже с вами применяли.

Вот тут я сделал уже более продолжительную паузу. Было видно, что далеко не все знают о моём назначении. Так что нужно было дать время людям проникнуться ситуацией. Посмотреть друг на друга, переброситься фразой.

— А я говорил вам, что чин бригадира не спроста, — произнес кто-то за столом, и не рассмотрел, кто.

Конечно же, в новую дивизию я хотел собрать своих старых боевых товарищей. Мне было сказано, что я могу привлекать офицеров и подавать списки тех, кого посчитаю нужным поставить на те или иные должности. Тут и повышение чинов. Но это еще будут смотреть, наверное Бирон, но и Миниха привлекут, как пить дать. Вроде бы он собирается прибыть на днях, или уже. Не знаю.

Так что возникал очень острый вопрос, скорее, даже два вопроса: а как же будут распределяться чины, и вовсе насколько новое подразделение будет элитарным. Ведь как ни крути, но даже быть подпоручиком, но гвардейцем — куда престижнее, чем быть капитаном пехотного полка.

Гвардеец — это хранитель престола, это человек, который по большей части находится в Петербурге, в меньшей степени — в Москве. Это отличное жалование, которое никогда, или почти никогда, не задерживают, в отличие от жалования в пехотных полках. Это женщины, наконец, которые видят в любом гвардейском офицере очень неплохую для себя партию.

Да, с формированием Измайловского полка, как и с увеличением количества батальонов нового гвардейского соединения, роль гвардии несколько обесценилась. Немало было набрано иностранцев, или представителей не самых известных дворянских фамилий. Вместе с тем, гвардия — есть гвардия. Точка!

И никого насильно я не хотел гнать в свою дивизию, хотя для всех присутствующих там нашлись бы весьма неплохие должности. Сложно придется с кадрами. Даже не представляю, как решить проблему, если, к примеру, все присутствующие окажутся.

Да и с учением личного состава придется нелегко. Тут же готовые инструкторы, по большей части. Правда я забираю почти всех солдат и унтеров. Им я возможности отказа не предоставляю. Найдутся солдаты и для гвардии, когда я заберу батальон.

Понимал я и другое: присутствующие люди могли хорошо себя проявить на войне, сражаться там с самоотдачей, не щадя себя. Но такие уж времена и такие нравы, что эти же офицеры, пребывая в столице, в любой момент могли сменить свою личину.

Там — война, здесь — развлечения и женщины. А если получается так, что там война, а здесь изнурительные учения и крайне строгое отношение к службе, то далеко не каждый захочет что-либо менять в своей свободной от военных действий жизни.

А мне и не нужны офицеры, которые не готовы служить постоянно, а не набегами. Стрельбы раз в три месяца меня категорически не устраивает. Два раза в неделю, минимум. Рукопашный бой, штыковой бой, науку переходов и маневров, многие другие направления будут осваиваться в дивизии.

— Я вижу, господа, сколь сильно смутил я вас. Но ни в коей мере я не желал испортить наш вечер. Потому сегодня никаких ответов я не жду. Сегодня мы помянем наших погибших соратников. Сегодня мы вознесём кубки во славу русского оружия и за здоровье государыни-императрицы. А дела оставим на завтра. За веру! За государыню! За Отечество русское! — последние слова я выкрикивал.

— Виват! — после некоторой паузы громко закричали славные русские офицеры.

Наверное, те люди, что сейчас проводили вечер в общем зале ресторана «Мангазеи», вздрогнули от доносившихся до них криков. И пусть дрожат! А тех, кто готов головы положить за своё Отечество, кто приумножает славу русского оружия, нужно встречать с содроганием или даже с придыханием.

Раздался звон бокалов, игристое вино частично разливалось на стол. Но вряд ли кто-то сегодня будет сильно заботиться об этикете. Сегодня офицеры, добывшие не одну и даже не две славные победы, гуляют.

Я выпил вино без остатка, но напиваться сегодня не было ни желания, ни возможности. Завтра в императорском Летнем дворце состоится грандиозный приём.

Я не мог показаться перед государыней и другими вельможами хоть сколько помятым. Тем более, что предполагаю несколько очень важных встреч. Мне и с Остерманом нужно поговорить. Наверняка, с Минихом переговорю. Нам есть что обсудить. И не дышать же перегаром на этих, малопьющих, вельмож.

Ну, а что касается тех офицеров, что здесь присутствуют и также приглашены завтра на прием — это дело каждого, как себя вести, сколько пить.

Уже через полчаса наша большая компания закономерно разделилась на группы. Везде без исключения обсуждались лишь только две темы: успехи на войне и успехи с женщинами.

Не скажу, что произносились фамилии тех дам, сердца которых уже успели покорить бравые офицеры. Но намёки на некоторых весьма известных, в том числе и замужних женщин, имелись. Ну да не мне, с моей ситуацией, хоть кого-то осуждать. Кстати, а ведь все присутствующие знают, что у меня имеются некоторые отношения с Анной Леопольдовной.

И что очень важно, возможно даже с какими-то последствиями, никто не знает, что мы с ней так ещё и не были достаточно близки, чтобы считаться полноценными любовниками. А что, если кто-нибудь начнёт распускать слухи, что Анна Леопольдовна беременна от меня? Возможно?..

Ещё как! Намного интереснее будет думать, что Анна Леопольдовна забеременела от любовника, чем от собственного мужа. И это не настолько смешно, как может показаться. Вообще не смешно! Использовать ситуацию могут и враги, как иностранные, так и внутренние.

Я подумал, что нужно срочно заниматься распространением слухов, как же ужасно и горько было Анне Леопольдовне забеременеть. Вполне пикантная новость. Ведь это насилие, это самодурство государыни, о котором можно думать в негативном свете, правда высказывать только одобрение. Подобное способно перебить желание людей видеть то, чего на самом деле не было.

— Господин командир! — слегка успевший уже напиться, ко мне подошёл Данилов.

В последнее время мы с ним не особо ладили. Учитывая его психоз и далеко не всегда логичные поступки, я то и дело отстранял Данилова от командования. Или даже не так — я его не отстранял, я просто для важных дел выбирал других офицеров.

— Смею вам сказать, что не намерен более служить под вашим началом. Я остаюсь в гвардии! А не в каком-то там… — Данилов резко протрезвел, когда встретился с моим жёстким взглядом.

Я уже знал, что он несколько меня побаивается. Вот как только я стал во всех без исключения поединках выигрывать его на шпагах, не говоря уже о подлом бое, так Данилов и стал выходить на поединки со мной заранее страшась. Человеку бы психиатра, психолог не поможет. Но быть нянькой или лечащим Данилова врачом мне некогда, да и желания нет никакого.

Хватит. Вроде бы и Данилов хороший человек, и командир не бесталанный, но нервишки ему подлечить стоило бы.

— Вы, сударь, хотели что-то сказать про то воинское подразделение, кое я волей императрицы буду создавать? — жёстко сказал я.

Нет, я не хотел дуэли, тем более с Даниловым. Как бы то ни было, но он всё ещё числился в моих друзьях. Всего лишь числился… Когда-то клялся мне в верности, в дружбе и во всём прочем, когда я спасал его жизнь.

Зависть или же страх передо мной, но отношения разладились.

— Я лишь хочу сказать, что собираюсь остаться в гвардии, — подумав и, видимо, решив не обострять обстановку, ответил Данилов.

— На то воля ваша, — спокойно сказал я.

Отошел от Данилова. Не приятный это разговор. Но не бывает же так, чтобы меня окружали сплошь нормальные и адекватные люди. Во многих компаниях, если не во всех, есть свой дурачок.

Признаться, всё-таки было несколько неприятно таким вот образом прощаться с Даниловым. Я уже несколько привык к тому, что за ним присматриваю, воспитываю. Да и если взять в расчёт лишь только боевые навыки и умения этого человека, то, конечно же, я теряю очень неплохого офицера.

Вместе с тем, я приобретаю чуть больше уверенности, что любой план, любое сражение, где мог бы играть видную роль Данилов, пройдут без выкрутасов и психоза. Помню Бахчисарай и эти почти что истерики Данилова. В условиях боевой обстановки!

Я надел на себя маску радушного хозяина и стал прохаживаться между различными группами офицеров.

— Господа, а помните… — эта фраза звучала повсеместно.

Мимо порхали на удивление вышколенные половые. Ещё больше удивляла внешность некоторых подавальщиц. Девиц было немного, всего три. И они, хоть и соблюдали этикет, и были тактичными, но такие похотливые флюиды исходили от этих дам, что невольно приходило понимание, кого именно в усиление мужчинам-половым дала Марта.

А вот и рыжая бестия! Марта стояла у входа в банкетный зал, но там больше присматривала за своими девочками. Как есть — не отнять: сутенёрша-контролёрша.

— Ты что, рыжая, удумала? С чего срамных девок в подавальщицы поставила? — спросил я, подойдя к Марте.

Но я так, чтобы поддержать разговор. Кто приходит в Мангазею, те знают, что тут можно многое. И что если есть девушки низкой социальной ответственности, то они лучшие. Не знаю, не проверял. Но убежден, что абы кого на работу Рыжая не возьмет. Интересно, а Петр Шувалов «принимает экзамен» у таких девиц?

— Будет вам, господин Норов. А то я не знаю добрую половину из этих господ, — усмехнулась Марта. — Где им еще гулять, как ни в ресторанах?

— И что, часто господа любовь покупают? — спросил я.

Марта только хмыкнула. Мол, что происходит в ресторане «Мангазея», то здесь и остаётся.

Ну да я и не питал иллюзий, что господа офицеры, придя с войны, не ударятся во все тяжкие. В конце концов, у большинства из присутствующих было более чем предостаточно денег, чтобы гульнуть на славу. А мне и нормально. Получатся, что частью деньги, взятые в Крыму, возвращаются в мой кошелек.

Потому-то и окажется сложной служба в моей дивизии, если кто из них согласится. Так кутить и гулять я им не позволю. А ещё и не будет ресторана в Гатчине. Там есть трактир. Вот только непосредственно на землях Александра Куракина, кому эта земля сейчас принадлежит, мы стоять не будем — рядом, в пяти верстах ближе к Петербургу.

— Как живёшь, любезная Марта? — спросил я, невольно бросая недвусмысленный взгляд на рыжеволосую красавицу.

— Александр Лукич, вы бы были осторожнее в своих намёках! Я женщина мужняя, — сказала Марта, всё-таки добавив в свои слова толику флирта.

Чуть было не облизнулся, как тот кот на сметану. Однако не стоит творить глупости на ровном месте. И вовсе моим похабным мыслям потворствует состояние лёгкого опьянения. Я-то уже почти прекратил винные возлияния, но до этого пришлось-таки слегка и выпить.

— Как, муж-то хоть не обижает? — спросил я, наполняя свои природные инстинкты размножения образами супруги.

Помогло. Правда, очень захотелось домой — к жене.

— Он меня, да чтоб обидел? А муж… любовь у нас. Равная и без обмана, — сказала Марта.

И в этих словах мне послышались даже некоторые нотки обиды. У нас и любви-то не было, и отношения равными не назовёшь.

Не верю я этой женщине. Чувствую, что не до конца она остыла. Не дай Бог, может, даже и вспоминает наши встречи. А я желал бы Марте душевного спокойствия и наслаждения семейными отношениями.

— У вас, небось, положение и вовсе незавидное. Властных женщин обихаживать не так легко, — съязвила Марта.

Ну, вот и оно — доказательство моим мыслям, что рыжеволосая прелестница не до конца смирилась с тем, что мы друзья и партнёры.

— Неужели ты хотела бы оказаться в этом списке? — усмехнулся я.

Марта со злостью на меня посмотрела. Дёрнулась было на выход, но я её остановил.

— Ну не обижайся. Сложно всё у меня. И с женой всё замечательно наладилось. И, если на Великую княжну посмотрю, так накинуться хочу. И Елизавету Петровну вспоминаю. И с ней мне было хорошо, — неожиданно для себя я разоткровенничался.

— Да знаю я многое. И другие знают, — участливо и сопереживая сказала Марта.

— О том я и хотел с тобой поговорить. Нужно, чтобы ты иные слухи про меня распускала, — сказал я.

Я собирался через Марту распространять слухи. Ей нужно будет убеждать всех и каждого, что не имею никакого отношения к ребёнку, которому, вероятно, суждено стать наследником российского престола. И, как показывал разговор с Рыжей, я несколько преувеличивал степень своей популярности. Ну да оно и к лучшему.

— Что придумала к свадьбе Авдотьи Бужениновой? — спросил я.

Марта тяжело вздохнула. Вопрос очень серьезный. Уже пора не придумывать, а искать исполнителей, готовиться к репетициям.

— Немало чего. Но чую, что этого будет недостаточно, — каким-то опустошённым и усталым голосом сказала подруга.

Она описала своё видение свадьбы. И я согласился, что нет там какого-то грандиозного масштаба или же изюминки, которая уж точно бы запомнилась. Между тем, и Марте, и Шувалову, и мне, как соучредителю ресторанов, необходимо было произвести такое впечатление на государыню и весь императорский двор, чтобы о том событии говаривали ещё не одно десятилетие.

— Есть у меня идея! — сказал я.

— Я не сомневалась, — усмехнулась Марта.

Вижу, как идет изрядно во хмели, поручик Смитов. Словно тот бульдозер, таранит стулья, толкая половых и даже господ офицеров. «Вижу цель, не вижу препятствий,» — по такому принципу, видимо действует офицер.

Вот он извлекает шпагу, заносит ее над головой, чтобы никого не задеть. Пять шагов до меня… Два шага…

— Я, моя шпага, моя… ик… шпага — ваше, господин бригадир. Распоряжайтесь мной, как заблагорассудится. Не вижу службы вне вас, — сказал Смитов и, чуть было не завалившись, положил шпагу к моим ногам.

— Встаньте! — усмехнувшись сказал я. — Я принимаю вас.

Кивнул Марте, указал головой на одну из мимо проходящих девиц.

— Кая! — позвала Марта девушку. — Проведи господина в номер по первому классу и согрей его.

Девушка изобразила книксен, лихо, со знанием дела, подхватила Смитова, отправилась на выход.

— Просим! Просим! Стихов! — сперва кто-то один выкрикнул, после все офицеры уже просили меня.

Я вышел в круг, оглядел присутствующих. Начал читать стихи:

— Скажи-ка, дядя, ведь не даром, под Нарвой проиграв когда-то, пред Карлом отступали мы… — начал читать я стихотворение.

Да, я еще и переделываю творения будущего. Не знаю, насколько получается, может быть и сильно коверкаю творения великих, но людям нравится.

Все слушали, аплодировали. А я ловил себя на мысли, что все еще только начинается. Война с турками еще впереди. Скоро, думаю даже раньше, чем в иной реальности, начнут войну шведы. А там и европейские войны…

Но это ладно… Скоро остро станет вопрос: кому Россией править. Так что гуляем. Когда еще придется так⁈

ПРОДОЛЖЕНИЕ: https://author.today/reader/491186

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Фаворит 6. Только вперед!

Content

Фаворит 6. Только вперёд!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene