Ойген Руге

ДНИ УБЫВАЮЩЕГО СВЕТА

для всех вас

[глава I]

2001

Два дня еле живым он пролежал на своем дорогом кожаном диване. Потом встал, хорошенько помылся в душе, смывая с себя остатки больничного воздуха, и отправился в Нойендорф.

Ехал по А115, как обычно. Смотрел на мир через окно. Проверял, не изменился ли тот. И как — изменился?

Машины показались ему чище. Чище? Как-то пестрее. Тупее.

Небо осталось голубым, каким же еще.

Подкралась осень, коварно. Пометила желтыми штришками деревья. Наступил сентябрь. И если его выпустили в субботу, то сегодня должен быть вторник. В датах он последнее время не ориентировался.

С недавних пор у Нойендорфа появился свой съезд с автобана — «с недавних пор» значило для Александра, всё еще — после объединения. Ты сразу попадал на Тельманштрассе (всё еще так называлась). Улица была ровно заасфальтирована, красные полосы велосипедных дорожек по обеим сторонам. Свежеотремонтированные дома, утепленные по каким-то там евростандартам. Новостройки, смахивающие на крытые бассейны — их называли городскими виллами.

Но нужно всего лишь один раз свернуть налево, пройти несколько метров по изогнутой Штайнвег, потом еще раз налево и — казалось, что время здесь остановилось: узкая улочка с липами. Тротуары, мощеные булыжником, вывороченные корни деревьев. Ветхие заборы и красные клопы-солдатики. Глубоко в садах, за высокой травой, мертвые окна вилл — о передаче прав собственности на них прежним хозяевам спорили в далеких адвокатских конторах.

Один из немногих домов здесь, в которых еще жили — Фуксбау 7. Мох на крыше. Щели на фасаде. Заросли бузины уже добрались до веранды. И яблоня, которую Курт подрезал всегда собственноручно, тянулась к небу ветками во все стороны как придется, бесформенным клубком ветвей.

«Еда на колесах», упакованная по нормам ISO, уже стояла на столбике ограды. Вторник, прочитал он подтверждение на пакете. Александр захватил пакет и вошел во двор.

Хотя у него был ключ, он позвонил. Проверять, откроет ли Курт — бессмысленно. Он и без того знал, что Курт не откроет. Но вдруг услышал знакомый скрип двери в коридоре, и когда заглянул через окошечко, из сумерек прихожей — как привидение — появился Курт.

— Открывай, — крикнул Александр.

Курт подошел ближе, пялился.

— Открывай!

Но Курт не двинулся.

Александр открыл замок, обнял отца, хотя объятья были ему уже давно неприятны. От Курта пахло. Это был запах старости. Он глубоко въелся в клетки. Так же от Курта пахло мытым телом и чищенными зубами.

— Ты меня узнаешь? — спросил Александр.

— Да, — ответил Курт.

Его рот был измазан сливовым муссом, утренняя сиделка снова торопилась. Вязаная кофта криво застегнута и тапок только один.

Александр разогрел обед Курта. Микроволновка, безопасный режим. Курт заинтересованно стоял рядом.

— Ты голоден, — спросил Александр.

— Да, — ответил Курт.

— Ты всегда голоден.

— Да, — ответил Курт.

В упаковке был гуляш с краснокочанной капустой (с тех пор, как Курт однажды чуть не подавился куском говядины, заказывали только мелко порезанную еду). Александр сварил себе кофе. Вытащил из микроволновки гуляш и поставил его на клеенчатую скатерть.

— Приятного аппетита, — сказал он.

— Да, — сказал Курт.

Начал есть. Какое-то время было слышно только сосредоточенное сопение Курта. Александр прихлебывал свой пока еще слишком горячий кофе. Смотрел, как ест Курт.

— Ты вилку неправильно держишь, — сказал он какое-то время спустя.

Курт на мгновение замер, казалось, он размышляет. Но затем продолжил есть — попытался подвинуть кусочек гуляша рукояткой вилки к кончику ножа.

— Ты вилку неправильно держишь, — повторил Александр.

Он говорил без выражения, без наставительной интонации, чтобы проверить воздействие чистых понятий на Курта. Никакого воздействия. Ноль. Что творилось в этой голове? В этом пространстве, всё еще отделенном от мира черепной коробкой, всё еще содержавшем в себе своего рода «я». Что чувствовал, о чем думал Курт, когда семенил по своей комнате? Когда он сидел до обеда за своим письменным столом и, как рассказывали сиделки, часами таращился в газету. О чем он думал? Думал ли он вообще? Как думают без слов?

Курт наконец-то водрузил кусочек мяса на кончик ножа и нес его, удерживая равновесие, дрожа от жадности, ко рту. Тот сорвался. Вторая попытка.

Вообще-то, смешно, думал Александр, что распад Курта начался именно с языка. Курт, оратор. Великий рассказчик. Как он в нем сидел, в своем знаменитом кресле — кресле Курта! Как все не сводили с него глаз, когда он рассказывал свои историйки, герр профессор. Свои анекдоты. Но опять же странно — в устах Курта всё превращалось в анекдот. Неважно, о чем Курт рассказывал — даже если он рассказывал, как чуть не сдох в лагере — всегда находилась изюминка, всегда было смешно. Было. Давнее-предавнее прошлое. Последнее предложение, которое Курт смог сказать связно, было: «Я потерял язык». Тоже неплохо. Сравнивая с его сегодняшним репертуаром, просто блестяще. Только это было два года назад: «Я потерял язык». А люди и правда думали, смотри-ка, язык потерял, а так… А так он казался более-менее в себе. Улыбался, кивал. Принимал разные выражения лица, подходящие. Разыгрывал из себя умника. Только время от времени с ним случались странности — красное вино наливал в кофейную чашку. Или вдруг беспомощно замирал с пробкой в руке и, в конце концов, прятал ее в книжный стеллаж.

Так себе результат — пока Курт справился только с одним кусочком гуляша. Теперь навалился, ел пальцами. Исподлобья смотрел на Александра, как ребенок, который проверяет реакцию родителей. Запихал кусок в рот. И еще один. И начал жевать.

И жуя, держал свои перепачканные пальцы высоко, как будто давал присягу.

— Если б ты только знал, — вздохнул Александр.

Курт не отреагировал. Он наконец-то разработал метод решения гуляшной проблемы. Набивал, жевал. Соус стекал тонкой струйкой по подбородку.

Курт больше ничего не мог. Не мог говорить, не мог чистить зубы. Даже подтереть задницу не мог, уже хорошо, если срать садился на унитаз. Единственное, думал Александр, что Курт еще мог, что делал по собственной инициативе, чем интересовался и на что тратил остатки хитрости, была еда. Прием пищи. Курт ел не с наслаждением. Курт ел не потому, что ему вкусно (его вкусовые рецепторы, Александр не сомневался, были совершенно уничтожены десятилетиями курения). Курт ел, чтобы жить. Еда = жизнь, эту формулу, думал Александр, он заучил в лагере, и причем весьма основательно. Раз и навсегда. Жадность, с которой Курт ел, с которой он набивал в рот кусочки гуляша, была не чем иным, как волей к жизни. Это последнее, что осталось от Курта, что держало его в жизни и позволяло этому телу функционировать дальше, этому вышедшему из строя автомату с сердечно-сосудистой системой, которая сама себя поддерживала, и — пожалуй, как стоило опасаться — какое-то время еще будет поддерживать. Курт пережил всех. Он пережил Ирину. А теперь у него был реальный шанс пережить и его, Александра.

На подбородке Курта повисла жирная капля соуса. Александра охватило страшное желание причинить отцу боль — оторвать кусок бумажного полотенца и грубо вытереть соус с его лица.

Капля, подрожав, сорвалась.

Это было вчера? Или сегодня? В один из этих двух дней, что он пролежал на своем дорогом диване (неподвижно и почему-то всё время стараясь не касаться открытой кожей обивки), в один из дней его посетила мысль убить Курта. И даже больше, чем просто мысль. Он проигрывал варианты: задушить Курта подушкой, или — безупречное убийство — приготовить Курту жесткий говяжий стейк. Как тот стейк, которым тот однажды чуть не подавился. Если б тогда Александр не повернул его — уже посиневшего, выбравшегося на улицу и потерявшего сознание — если б тогда Александр не повернул его инстинктивно на бок, и если бы вследствие этого, из глотки Курта не выкатился вместе с его челюстью мясной комок, скатавшийся чуть ли не в шарик от бесконечного пережёвывания, то Курта, пожалуй, уже не было бы в живых, и Александр избежал бы этого поражения (по меньшей мере, этого).

— Ты заметил, что меня не было здесь какое-то время?

Курт был занят краснокочанной капустой — с недавних пор у него появилась эта детская привычка подчищать одну ячейку за другой: сначала мясо, потом овощи, потом картошку. Удивительно, но вилку он снова держал в руке — и даже правильной стороной. Подскребал капусту.

Александр повторил свой вопрос:

— Ты заметил, что меня не было здесь какое-то время?

— Да, — сказал Курт.

— Значит, заметил. А как долго — две недели, два года?

— Да, — сказал Курт.

Или он сказал: «года»?

— Значит два года, — продолжал Александр.

— Да, — сказал Курт.

Александр засмеялся. Ему и правда казалось, что это длилось года два. Как другая жизнь — после того, как прежняя жизнь закончилась на одном единственном, банальном предложении:

— Отправлю-ка я вас на Фрёбельштрассе.

Такое вот предложение.

— Фрёбельштрассе?

— Клиника.

Только на улице он додумался спросить у сестры, не означает ли это, что ему надо захватить пижаму и зубную щетку. И сестра пошла еще раз в кабинет врача и спросила, не означает ли это, что пациенту нужно захватить пижаму и зубную щетку. И врач ответил, что пациенту надо захватить пижаму и зубную щетку. Вот и всё.

Четыре недели. Двадцать семь врачей (он подсчитал). Современная медицина.

Врач-ассистент, похожий на старшеклассника и — в странном приемном покое, где за перегородкой стонали какие-то тяжелобольные — объяснивший ему основные принципы диагностики. Врач с волосами, собранными в хвостик, сказавший: у марафонцев не бывает опасных заболеваний (очень симпатичный мужчина). Радиолог, которая спросила его, не собирается ли он в своем возрасте зачинать детей. Хирург по фамилии Фляйшхауэр[1]. И, конечно же, весь в оспинах «Караян» — главврач д-р Кауфманн.

И еще двадцать два других.

И, возможно, еще два десятка лаборантов, которые заполняли пробирки сцеженной из него кровью, просвечивали его мочу, рассматривали его ткани под какими-то микроскопами или помещали в центрифуги. И всё это с жалким, просто-таки бессовестным итогом, который д-р Кауфманн подвел одним словом:

— Неоперабельно.

Сказал д-р Кауфманн. Своим грубым голосом. Со своими оспинами. С прической а-ля Караян. Неоперабельно, сказал он и покрутился на своем крутящемся кресле туда-сюда, а стекла в его очках поблескивали в такт движениям.

Курт как раз опустошил ячейку с краснокочанной капустой. Принялся за картошку — сухая. Александр уже знал, что за этим последует (если Курту тотчас не поставить стакан с водой). А именно — сухая картошка застрянет у Курта в горле, отчего тот начнет икать так лающе, что покажется, будто вот-вот желудок выскочит. Пожалуй, Курта можно убить и сухой картошкой.

Александр встал и налил в стакан воды.

Курт, как ни странно, был операбелен — ему тогда вырезали три четверти желудка. И он ел столько пищи оставшейся частью желудка, как если бы ему добавили три четверти. Неважно, что подавали — Курт сметал всегда дочиста. Он и раньше-то всегда подчищал тарелку, подумал Александр. Неважно, что ставила перед ним Ирина. Он всё съедал и хвалил — «отлично»! Всё время одна и та же похвала, всё время одно и то же «спасибо» и «отлично», и только годы спустя, после смерти Ирины, когда Александру как-то довелось готовить, только тогда Александр понял, насколько уничижительны, унизительны должны были быть эти «спасибо» и «отлично» для матери. Курта нельзя было ни в чем упрекнуть. Он и в самом деле никогда ничего не требовал, даже от Ирины. Если никто не готовил, он шел в ресторан или съедал бутерброд. А когда кто-то для него готовил, он вежливо благодарил. Затем на очереди был послеобеденный сон. Затем прогулка. После этого он разбирал почту. Что тут возразить? Нечего. В том-то и дело.

Курт подобрал пальцами картофельные крошки. Александр протянул ему салфетку. Курт и в самом деле вытер рот, сложил аккуратно салфетку и положил ее рядом с тарелкой.

— Отец, послушай, — начал Александр. — Я был в больнице.

Курт покачал головой. Александр взял его за локоть и повторил попытку, с большей четкостью.

— Я, — он показал на себя, — был в боль-ни-це! Понимаешь?

— Да, — ответил Курт и встал.

— Я еще не всё сказал, — произнес Александр.

Но Курт не отреагировал. Просеменил в спальню, всё еще в одном тапке, снял свои брюки. Посмотрел выжидающе на Александра.

— Вздремнешь?

— Да, — сказал Курт.

— Ну тогда давай поменяем подгузники.

Курт просеменил в ванную, Александр уже подумал, что тот всё понял, но в ванной Курт приспустил подгузники и начал ссать на пол высокой дугой.

— Что ж ты делаешь!

Курт испуганно оглянулся. Но остановиться уже не мог.

После того как Александр помыл отца под душем, отвел в кровать и вытер пол в ванной, его кофе уже остыл. Он взглянул на часы — два. Вечерняя сиделка придет не раньше семи. Он недолго поразмышлял, не взять ли из сейфа в стене те двадцать семь тысяч марок и просто исчезнуть. Но решил подождать. Он хотел сделать это на глазах у отца. Хотел объяснить ему всё, пусть это и бессмысленно. Хотел, чтобы Курт сказал на это «да», даже если «да» — единственное слово, которым он еще владел.

Александр направился со своим кофе в зал. Что теперь? Что делать с потерянным временем? Он снова сердился на то, что подчинился ритму Курта, и злость на это непроизвольно связывалась с уже ставшей автоматической злостью на комнату. Разве что после четырех недель отсутствия она казалась ему еще ужасней: синие шторы, синие обои, всё синее. Так как синий был любимым цветом его последней возлюбленной… Идиотизм, в семьдесят восемь. Ирина еще и полгода в могиле не пролежала… Даже салфетки, свечи — синие!

Целый год оба вели себя, как гимназисты. Посылали друг другу открыточки с сердечками и заворачивали подарочки друг другу в синюю бумагу, затем возлюбленная, должно быть, заметила, что Курт начал чудить, и… исчезла. После нее остался синий гроб, как окрестил это Александр. Холодный синий мир, в котором теперь совершенно никто не жил.

Только кухонный уголок не изменился. Хотя, и он не совсем… Курт правда не тронул шпоновые обои — гордость Ирины, — настоящие шпоновые обои! Даже так называемая хламлекция (немецкий язык Ирины) осталась, но — в каком виде! Курт в процессе ремонта снял целиком эту хаотичную коллекцию нелепейших презентиков и сувениров, которые с годами покрыли шпоновые обои, стер с них пыль, выбрал «самое важное» (ну или то, что Курт считал таковым) и снова разместил на шпоновых обоях в «свободном порядке» (ну, как Курт его понимал). Причем «из соображений целесообразности» он пытался использовать уже имеющиеся отверстия для гвоздей. Эстетика компромиссов Курта. Так всё оно и выглядело.

Где был тот кривой кинжал, который актер Гойкович, как-никак исполнитель главных ролей во всех дефовских[2] фильмах про индейцев, подарил когда-то Ирине? А где та кубинская тарелка, которую товарищи с завода имени Карла Маркса подарили Вильгельму на его девяностолетие, а Вильгельм, по рассказам, выудил свой бумажник и бросил на нее сотню — он подумал, что его просят о взносе на солидарность народов…

Плевать, подумал Александр… Это всего лишь вещи. Для того, кто придет после него, это всё равно будет просто куча строительного мусора.

Он перешел в рабочий кабинет Курта, который находился в другом (как считал Александр, более красивом) конце дома.

В отличие от гостиной, где Курт сменил всё, и… даже мебель Ирины заменил, прекрасную старинную витрину — на какую-то ужасную мебель из МДФ; даже прекрасный вечно хлипкий телефонный столик Ирины Курт убрал; и, за что Александр на него обиделся особенно, настенные часы — милые старинные часы, механизм которых каждые полчаса и час имел обыкновение урчать, в знак того, что они всё еще несут свою службу, хотя корпуса для гонга не было — ведь изначально это были напольные часы, Ирина же, следуя моде, вынула их из футляра и повесила на стену, а Александр и по сей день помнил, как они с Ириной привезли часы, и как Ирина не смогла сообщить пожилой даме, расставшейся с часами, что их футляр собственно им не нужен; как им пришлось специально просить соседа помочь снять этот футляр, и как этот огромный ящик, который они увозили только для виду, высовывался из багажника маленького «трабби», так что впереди машина почти не касалась земли… — в отличие от полностью отремонтированной гостиной в кабине Курта, всё мистическим образом оставалось по-прежнему.

Письменный стол стоял наискосок от окна — сорок лет подряд после каждого ремонта его ставили по отпечаткам в ковре на то же самое место. Как и комплект мягкой угловой мебели с креслом Курта, в котором он, сгорбившись и сложив руки на колени, рассказывал свои анекдоты. Как и большой шведский стеллаж (почему собственно шведский?) стоял где прежде. Доски прогнулись под тяжестью книг; тут и там Курт вставил дополнительные, неподходящие по цвету доски, но космический порядок — своего рода последняя опора мозгу Курта — остался неизменным: там стояли справочники, которыми успел воспользоваться и Александр (но ставь на место!), стояли книги по русской революции, длинный ряд рыжевато-коричневого собрания сочинений Ленина, на последней полке, слева, рядом с Лениным, под папкой со строгой надписью «ЛИЧНОЕ» всё еще лежала — Александр мог бы достать ее с закрытыми глазами — раскладная потертая шахматная доска с фигурами, которые некогда вырезал какой-то безымянный заключенный ГУЛАГа.

Единственное, что — за исключением новых книг — добавилось за сорок лет — это лишь несколько вещей, привезенных из Мексики бабушкой с дедушкой. Большая часть из них была молниеносно раздарена после их смерти, и лишь немногие вещи, с которыми Курт, как ни странно, не хотел расставаться, но которым не посчастливилось попасть в хламлекцию — как утверждалось, из-за недостатка места, на деле же из-за ненависти, которую Ирина не смогла преодолеть, ко всему происходившему из дома свекрови и свекра, — Курт «временно» прибрал на свой шведский стеллаж, и там они «временно» оставались по сей день: чучело акульего детеныша, шероховатая кожа которого произвела впечатление на маленького Александра, он подвесил на красивой ленточке на поперечину стеллажа; внушающая ужас маска ацтеков лежала лицом вверх за стеклом рядом с многочисленными бутылочками из-под водки; а большая изогнутая розовая ракушка, в которую Вильгельм — никто не знает, каким образом — встроил лампочку, лежала всё еще без проводов на одной из нижних полок.

Он снова вспомнил о Маркусе, своем сыне. Представил себе, как Маркус ходит тут, в капюшоне и с наушниками — таким он видел его последний раз, два года назад, — представил себе, как Маркус стоит перед книжным стеллажом Курта и попинывает носком сапога стеллажные полки; как берет одну за другой вещи, скапливавшиеся здесь в течение сорока лет, и оценивает их пригодность или продаваемость: вряд ли кто-то купит у него Ленина, хотя за складную шахматную доску он, возможно, и выручит пару марок. Единственное, что его заинтересует, это, пожалуй, чучело детеныша акулы и большая розовая ракушка, и он пристроит их у себя «на хате», ничуть не задумавшись об их происхождении.

На одну секунду мелькает мысль захватить с собой ракушку, чтобы бросить ее в море — туда, откуда она пришла, но… это показалось ему сценой из дешевых сериалов, и он отбросил эту мысль.

Александр сел за письменный стол и открыл левую дверцу. В среднем ящике, в самой глубине, в коробке от фотобумаги «ORWO» уже сорок лет лежал, спрятанный под тюбиками с клеем, ключ от встроенного сейфа, и (Александра вдруг одолела дурацкая мысль, что ключ мог исчезнуть, и его планы накроются) — он по-прежнему на месте.

Он положил ключ, на всякий случай — как если бы кто-то мог его умыкнуть, — в карман. Сделал глоток кофе.

Странно, каким крошечным был стол Курта. За этим столиком Курт творил свои труды. Здесь он сидел, в неприемлемой с точки зрения медицины позе, на стуле — воплощенном отклонении от эргономики; курил свою трубку, пил свой кислый фильтрованный кофе и двумя пальцами молотил по печатной машинке, тук-тук-тук-тук, — папа работает! Семь страниц ежедневно, это была его «норма», но случалось, что за обедом он оповещал: «Сегодня двенадцать страниц!» Или: «Пятнадцать!». Таким образом он заполнил целый ряд в шведском стеллаже, метр на три с половиной, всё напичкано этим бредом: «один из продуктивнейших историков ГДР», как это называлось, и даже если вынуть статьи из журналов, в которых они вышли, и статьи из сборников и — вместе с десятью, или двенадцатью, или четырнадцатью книгами, написанными Куртом — поставить в один ряд, то все его произведения в общей сложности займут примерно столько места, что могут конкурировать с сочинениями Ленина: метр науки. За этот метр науки Курт пахал тридцать лет, тридцать лет изводил свою семью. За этот метр варила и стирала Ирина. За этот метр он получал ордена и награды, но и порицания, а однажды и выговор от партии, торговался с издательствами, страдающими из-за вечного дефицита бумаги, об увеличении тиража, вел войнушки за формулировки и заголовки, вынужден был сдаваться или же хитростью и медлительностью одерживал частичные победы, и — всё, всё это теперь стало МАКУЛАТУРОЙ.

Так думал Александр. По меньшей мере этот триумф после объединения он мог списать со счетов — со всем этим, так он думал, теперь покончено. Эти якобы исследования, вся эта полуправдивая и малодушная чепуха, которую Курт понаписал тут об истории немецкого рабочего движения, всё это, так думал Александр, унесет прочь поток перемен после объединения Германии, и от так называемых трудов Курта ничего не останется.

Но тут Курт еще раз присел на свой ужасно неудобный стул, уже почти в восемьдесят, и в обстановке строжайшей секретности накропал свою последнюю книжонку. И хотя книга не получила признания во всём мире — да, двадцатью годами раньше книга, в которой немецкий коммунист описывает свои годы в ГУЛАГе, возможно, имела бы успех во всём мире (только вот Курт был тогда слишком труслив, чтобы написать ее!), но — даже если она и не стала признанной во всём мире, то, хочешь того или нет, она стала важной, уникальной книгой, «на века» — книгой, какую Александр не написал и теперь уже вряд ли напишет.

Хотел ли он этого? Не говорил ли он всё время, что чувствует тягу к театру, как раз оттого что театр — преходящее искусство? «Преходящий» — звучит хорошо. Пока у тебя нет рака.

Мошкара танцевала в солнечном свете, Курт всё еще спал, хотя утверждали, будто старики спят немного. Александр решил тоже прилечь.

Когда он уже собрался уходить из комнаты, его взгляд упал на папку с надписью «ЛИЧНОЕ», которая всегда манила его, но открыть которую он никогда не отваживался, хотя подростком и не дрейфил забираться в эротическую фотоколлекцию отца. Пока Курт не вставил в шкаф замок.

Он вынул папку: записки, пометки. Копии документов. К тому же много писем, написанных фиолетовыми чернилами, как это было принято в России много лет назад:

«Дорогая Ира!» (1954)

Александр листал… Характерно для Курта. Даже любовные письма он аккуратно исписывал своим чеканным почерком с двух сторон, заполняя все страницы вплоть до последней и при этом с равномерными пропусками между строчек, так что строчки в конце письма не разъезжались и не теснились, не залезали на поля… Как этот тип так умудрялся? И при этом невыносимо пышные обращения, которыми он осыпал Ирину:

«Любимая, любимейшая Ирина!» (1959)

«Солнце мое, жизнь моя!» (1961)

«Возлюбленная моя жена, друг мой, спутница моя!» (1973)

Александр поставил папку на место и поднялся по лестнице в комнату Ирины. Он опустился на большой диван, обтянутый чем-то плюшево-мягким, попытался поспать. Вместо этого он снова увидел «Караяна» с оспинами, который как заведенный качался туда-сюда в своем крутящемся кресле. Стекла в его очках поблескивали, голос повторял одно и то же предложение… Хватит. Нужно подумать о чем-нибудь другом. Он принял решение, незачем больше думать, незачем размышлять.

Открыл глаза. Рассматривал мягкие игрушки Ирины, сидящие на спинке дивана, аккуратно рядом друг с другом — в той очередности, как их усадила уборщица: собака, ежик, заяц с обгорелым ухом…

А что, если они ошиблись?

Абсурд, подумал он, что Ирина до последнего говорила «твоя комната». Вы будете спать наверху, в твоей комнате, вдруг услышалось ему. При этом едва ли можно было бы представить себе комнату, которая еще больше являла бы собой идеал девочки, пусть и поздно воплощенный, — розовые стены, зеркало в стиле рококо, поврежденное, но настоящее. У окна стоял покрашенный в белое секретер, за которым Ирина любила фотографироваться в задумчивой позе. И хрупкий стульчик — «предположительно тоже в стиле рококо» — позировал так грациозно, что желания присесть на него не возникало.

И правда, как только он попытался представить тут Ирину, то сразу увидел ее сидящей на полу, во время своих одиноких оргий, слушающую скрипящие кассеты с Высоцким и постепенно напивающуюся.

А вон там телефон, еще времен ГДР, который раньше стоял внизу. Тот самый телефон, по которому своим глухим голосом она сказала эти четыре слова:

— Сашенька. Ты. Должен. Приехать.

Эти четыре слова из уст русской матери, чьей великой гордостью всю жизнь было то, что она никогда в жизни ни о чем не просила сына:

— Сашенька. Ты. Должен. Приехать.

И после каждого слова длинное жутковатое потрескивание, так что хотелось положить трубку, так как казалось, что связь прервалась.

А он? Что он сказал?

— Я приеду, когда ты перестанешь пить.

Он встал, подошел к окрашенному в белое секретеру, в потайных ящичках которого после смерти Ирины нашли ее запасы спиртного. Он открыл его и начал, будто заядлый алкоголик, обыскивать. Снова опустился на диван. Спиртного здесь больше не было.

Или он сказал «напиваться»? Я приеду, когда ты перестанешь напиваться?

Четырнадцать дней спустя он поехал в похоронное бюро, чтобы воскресить мать… Нет, он поехал, потому что нужно было уладить какие-то формальности. Но потом, уже на улице, его одолела идея-фикс, что он может разбудить мать, если просто заговорит с ней. И после того как дважды обошел блок, пытаясь найти отговорки не делать этого, в конце концов, он вошел в здание и потребовал показать ему мать, и не поддался уговорам профессионалов сохранить ее в памяти такой, «какой она была при жизни».

Тогда-то ему ее и выкатили. Опустилась занавеска. Он стоял рядом с небрежно прихорошенным трупом, который, надо признаться, не был не похож на его мать (за исключением слишком маленького лица и складочек гармошкой над верхней губой), он стоял рядом с ней и не осмеливался заговорить с ней в присутствии обоих сотрудников похоронного бюро, поджидавших по ту сторону занавески, так близко, что были видны ботинки у нижнего края занавески. Чтобы сделать хоть что-то, он коснулся ее руки и — выяснил, что та холодна: холодна, как кусок курицы из холодильника.

Нет, они не ошиблись. Был же рентгеновский снимок. Было МРТ. Были лабораторные анализы. Всё было ясно — «неходжкинские лимфомы, индолентный тип». От которых — какая тактичная формулировка! — «на данный момент нет эффективной терапии».

— А сколько это, в годах?

И тогда этот доктор начал целую вечность крутиться туда-сюда на своем стуле, с таким лицом, будто ответ на подобный вопрос — героический поступок, и выдавил:

— Прогнозов вы от меня не услышите.

И голос его шипел, как кислородная подушка старика у Александра в палате.

Измерения времени. Двенадцать лет назад — объединение Германии. Недостижимо далекое время. Всё же он попытался почувствовать задним числом — сколько весят эти двенадцать лет?

Понятно, что двенадцать лет до объединения казались ему несравнимо более долгими чем двенадцать лет после. 1977-й — это же вечность назад! 1989-й, напротив — рядышком, одна остановка на трамвае. Но при этом же что-то происходило, так?

Он бежал за границу и снова вернулся (даже если страна, в которую он вернулся, исчезла). Он устроился на прилично оплачиваемую работу в журнале о боевых искусствах (и уволился). Делал долги (и возвращал их). Затеял кинопроект (лучше не вспоминать).

Умерла Ирина — шесть лет назад.

У него было десять или двенадцать, или пятнадцать театральных постановок (во всё более незначительных театрах). Он побывал в Испании, Италии, Голландии, Америке, Швеции, Египте (но не в Мексике). Трахался с неопределенным количеством женщин (имена которых не мог вспомнить). Отважился — спустя какое-то время — на серьезные отношения….

Познакомился с Марион — три года назад.

Но сейчас ему не казалось, что это было недавно.

Надо не забыть ей сказать. Как-никак она была единственной, кто навещал его — хотя он строго-настрого запретил визиты. Но всё же был вынужден признать, что это было не так уж плохо. Нет, она не была, как он того опасался, преувеличенно заботливой. Не пыталась подбадривать его какими-то стандартными фразами. Не приносила ему цветы. Зато салат из помидоров. Откуда она знала, чего именно он сейчас хочет? Откуда знала, что он просто панически боялся получить в больнице цветы?

Спросим по-другому: почему он был не в состоянии любить Марион? Возраст? Она — его сверстница. Может, дело в двух-трех синих венках, просвечивающих на ее бедрах? Или дело было в нем?

«Дорогая моя, любимейшая Ирина!.. Солнце мое, жизнь моя!»

Он бы ни за что не обратился так к женщине. Было ли это старомодно? Или Курт любил Ирину? Неужели эта старая педантичная сволочь, этот робот Курт Умницер умудрился полюбить?

От этого подозрения Александра так затошнило, что ему пришлось встать.

Было почти полтретьего, когда он спустился по лестнице. Курт всё еще спал. Марион, он знал, еще в садовом хозяйстве — звонить ей слишком рано. Вместо этого он позвонил в справочную. Собственно, он хотел сразу поехать в аэропорт. Но теперь он позвонил, в справочной его сразу соединили, переключили дальше, в конце концов связали с нужным оператором и всё же он помедлил, когда выяснилось, что можно без проблем забронировать билеты на завтра. Если у него есть кредитная карта.

Есть.

— Итак, мне бронировать или нет, — осведомилась женщина по другую сторону, не невежливо, но таким тоном, который говорил, что она не собирается тут вечность возиться с этим недотепой.

— Да, — ответил он и продиктовал номер кредитной карты.

Когда он положил трубку, было 14:46. С мгновение постоял в сумерках, подождал, что на него снизойдет какое-то чувство, но… ничего не снизошло. Только мелодия вспомнилась — с древней пластинки бабушки Шарлотты, которая при переезде упала на тротуар и разлетелась на тысячи осколков:

Mexico lindo у querido

si muero lejos de ti…[3]

«Золотые киты». Как там дальше? Он не помнил уже. Можно ли отыскать что-то подобное в Мексике? Спустя полвека?

Он пошел в «синий гроб», захватил свою кофейную чашку, отнес ее на кухню. Ненадолго замер у кухонного окна, бросил взгляд в сад. Поискал, будто отдавая долг этим мимолетным воспоминанием, в высокой золотистой траве то место, где согнувшись, часами, стояла баба Надя, ухаживая за своей огуречной грядкой… Но ничего не увидел. Баба Надя исчезла бесследно.

Из чуланчика он достал ящик с инструментами и пошел в кабинет Курта.

Сначала вынул старую шахматную доску, стоявшую слева, рядом с Лениным, раскрыл ее. Открыл папку с надписью «ЛИЧНОЕ». Выгреб бумаги столько, сколько могло поместиться в раскладную шахматную доску. Положил внутрь. Из кухни принес большой белый пластиковый пакет. Положил в него доску. Совершенно автоматически. Спокойно, уверенно, как будто давно это планировал.

Деньги, подумал он, я положу в пакет позже.

Потом выудил из ящика с инструментами широкое, часто уже использованное не по назначению долото, вбил его в щель двери нижнего шкафа, запертого на замок. Раздался треск, полетели щепки. Труднее, чем думалось. Ему пришлось вытаскивать все задвижные ящики из другой половины нижнего шкафа, пока перегородка не подалась настолько, что дверь отскочила — фотографии. Эротические карточки. Видео. Пара журналов такого же содержания… А вот и она, он не ошибся — длинная красная пластмассовая коробка с диапозитивами. Один-единственный раз он открыл коробку, подержал на свет первый попавшийся снимок, узнал свою мать, полуобнаженную, в недвусмысленной позе и — положил снимок обратно в коробку.

Принес из ванной корзину для грязного белья и сложил всё в нее.

Единственная печь, оставшаяся в квартире, была в большой комнате. Ее долгие годы не топили. Александр принес газетную бумагу, две большие деревянные подпорки, в виде сов, для книг со шведского стеллажа Курта и растительное масло из кухни. Промокнул в этом бумагу. Всё поджег…

Неожиданно в дверях появился Курт. Приветливый, выспавшийся. Тоненькие ножки торчали из подгузников. Волосы топорщились на голове во все стороны как ветви яблони в саду. С любопытством Курт подсеменил ближе.

— Сжигаю твои фотографии, — пояснил Александр.

— Да, — сказал Курт.

— Послушай, отец, я уеду. Понимаешь? Я уеду и не знаю, на сколько. Понимаешь?

— Да, — сказал Курт.

— Поэтому я всё это сжигаю. Чтобы никто не нашел.

Казалось, что Курт не считает это чем-то необычным. Он присел рядом с Александром на корточки, заглянул внутрь. Огонь разгорелся, и Александр начал по одной закидывать игральные карты. Затем фотографии, журналы… Видео, подумал он, выкину после в мусорный контейнер, но снимки нужно сжечь. Только вот, где же коробка?

Он взглянул вверх — Курт держал коробку в руках. Протянул ему ее.

— И? Что мне с ней делать? — спросил Александр.

— Да, — сказал Курт.

— Ты помнишь, что это? — спросил Александр.

Курт напряженно размышлял, тер виски, как раньше, когда подбирал слова. Как будто трение могло запустить электрическую энергию в его мозгу, последний импульс.

Тут он неожиданно произнес:

— Ирина.

Александр посмотрел на Курта, посмотрел ему в глаза. У него были голубые глаза. Светло-голубые. И молодые. Слишком молодые для такого состарившегося лица.

Он забрал коробку, вытряс все снимки. Бросал их, горстями, в огонь. Они горели бесшумно и быстро.

Он одел Курта, причесал его, побрил быстренько те места, где сиделка оставила щетину. После этого приготовил кофе (для Курта, в кофе-машине). Не спросил даже, хочет ли Курт кофе. Потом по плану была прогулка, Курт подбежал к двери, как собака, которая знает правила и требует своего.

Они пошли по маршруту Курта — на почту, как это раньше называлось, хотя путь на почту уже давно был лишь малой частью ежедневного маршрута Курта; но тем не менее Курт всегда оповещал о своей прогулке словами «я пройдусь до почты», и когда уже ему давно нечего было относить на почту, он продолжал туда ходить, но если бы не эта педантичность Курта, у него не было бы двадцати семи тысяч марок в сейфе. Поскольку какое-то время Курт еще помнил свой код и был в состоянии снимать деньги через банкомат, и поскольку больше на почте ему нечего было делать, то он снимал деньги. Всегда тысячами. Однажды у него в бумажнике было восемь тысяч марок. Александр забрал эти деньги и положил в сейф. Поэтому он был единственным, кто знал о деньгах.

Они шли по Фуксбау, мимо соседских домов, чьих обитателей Александр когда-то знал лично — здесь жил Хорст Мэлих, который всю жизнь считал Вильгельма крупным советским шпионом и до конца поддерживал теорию о его убийстве; вон там был дом Бунке из Штази, который после объединения еще пару лет выращивал в огороде овощи и всё время приветливо здоровался через забор, прежде чем беззвучно исчез; там жил учитель физкультуры Шрётер; там жил врач из Западной Германии; а там, в самом конце, был дом дедушки и бабушки. Он уже был «возвращен прежним владельцам». Теперь в нем обитали внуки бывшего хозяина, нациста средней руки, который сколотил состояние на производстве стереотруб для вермахта. Наследники дом отремонтировали и покрасили заново. Великолепную террасу, которая обрушилась из-за того, что Вильгельм сделал неправильные расчеты при бетонировании, снова восстановили. И зимний сад с новыми, разнообразно украшенными окнами, показался таким чужим, что Александру с трудом верилось, что он и правда сидел там с бабушкой Шарлоттой, слушая ее мексиканские истории.

Потом они свернули на Штайнвег, Курт шел пыхтя, подавшись вперед, но не отставал. Здесь, на гладком асфальте они раньше катались на роликах и рисовали мелом. Вон там был мясник, у которого Ирина не глядя покупала пакетики, заранее заполненные в подсобке. Вон там «Народный книжный магазин», теперь бюро путешествий. А вон там «Консум», с ударением на первом слоге (и правда ничего общего с консумированием не имевший), где давным-давно — Александр только что вспомнил — по талонам продавали молоко.

А вот и почта.

— Почта, — сказал Александр.

— Да, — сказал Курт.

Больше они ничего не говорили.

Поднялись на холм к старой водонапорной башне. Отсюда открывался прекрасный вид на Хафель. Они сели на скамью и долго смотрели в наливающееся красным небо.

[глава II]

1952

Под Новый год они провели несколько дней на побережье Тихого океана. На грузовичке, перевозившем кофейные зерна, их доставили из небольшого аэропорта в Пуэрто-Анхель. Кто-то из знакомых посоветовал это место: романтическая деревушка, живописная бухта со скалами и рыбачьими лодками. Бухта и вправду была живописной. Если не смотреть на бетонированную погрузочную платформу, где разгружали кофе. Деревня: двадцать-двадцать пять домиков, сонное почтовое отделение и киоск с алкоголем.

Единственное жилье, которое здесь можно было снять, это хоть и крошечная, но всё же отделанная кирпичом халупка, которую владелица с испанскими корнями называла «бунгало». В ней стояла металлическая кровать под москитной сеткой, именуемой владелицей «балдахином». По бокам — две тумбочки. На гвоздях, тут и сям вбитых в косяки, висели плечики для одежды. Перед «бунгало» была крытая терраса, на ней два расшатанных лежака и стол.

— Ах, как прекрасно! — воскликнула Шарлотта.

Она не обратила внимания на летучих мышей, висевших на выступе крыши над головой, прямо в центре комнаты — там, где, по местному обыкновению, между стеной и крышей зияла щель шириной в ладонь. Она не заметила пегую свинью, которая бродила по саду и подрывала землю вокруг каморки, которую владелица именовала ванной.

— Ах, как прекрасно! — воскликнула она. — Здесь-то мы и отдохнем.

Вильгельм кивнул и устало опустился на лежак. Брючины задрались и слегка обнажили его сухие бледные икры. И без того тощий, он за последние недели похудел на пять килограмм. Его угловатое тело выглядело как лежак, на котором он сидел.

— Мы выберемся в окрестности, — пообещала Шарлотта.

Но выяснилось, что никаких окрестностей нет. Один раз они добрались на грузовичке до соседней Почутлы и забрели в китайский магазинчик с колониальными товарами. Вильгельм побродил по забитой товарами лавочке и остановился перед большой полированной ракушкой.

— Двадцать пять песо, — сказал китаец.

Дороговато.

— Ты же хотел такую, — напомнила Шарлотта.

Вильгельм пожал плечами.

— Покупаем, — решила Шарлотта.

И оплатила, не торгуясь.

В другой раз они пешком дошли до Масунте. Пляж был похожим, с той только разницей, что в Масунте он был покрыт темными пятнами. Вскоре они узнали и причину их происхождения: увидели, как рыбаки живьем выковыривали из панцирей гигантских черепах.

В Масунте они больше не ходили. И никогда больше не ели черепаший суп.

Наконец наступила новогодняя ночь. Деревенские мужчины целый день перекрикивались, разгружая кофе. Потом им выплатили зарплату. Около трех все были пьяны, а уже в шесть — в отключке. В деревне стало тихо. Ни малейшего движения, никого не видно. Как и каждый вечер, Шарлотта и Вильгельм разожгли огонь из дров, которые за пару песо им собирал мосо[4].

Темнело рано, вечера были длинные.

Вильгельм курил.

Огонь потрескивал. Шарлотта делала вид, что рассматривает летучих мышей, которые, как кометы, мелькали в свете огня, беззвучно пролетая над ним.

В двенадцать они выпили шампанского из бокалов и каждый съел свои виноградины — по местному обычаю в ночь нового года нужно съедать двенадцать виноградин. Двенадцать желаний, по одному на каждый месяц.

Вильгельм съел все разом.

Шарлотта первым делом загадала, чтобы Вернер был жив. За это она съела сразу три ягоды. Курт был жив, она недавно получила от него письмо. Он оказался где-то на Урале, причины в письме назвать не мог, уже женился там. И только от Вернера ничего. Несмотря на все старания Дрецки. Несмотря на запрос о розыске через Красный Крест. Несмотря на заявления, которые она подавала в советское консульство, первое — еще шесть лет назад:

— Сохраняйте спокойствие, гражданка. Всё идет своим чередом.

— Товарищ, я — член Коммунистической партии и единственное, о чем я прошу, это узнать, жив ли мой сын.

— То, что вы — член партии, не означает, что у вас есть какие-то привилегии.

Свиное рыло. Пусть тебя расстреляют. Она раздавила виноградины во рту.

А еще лучше Эверта и Радована — по одной ягодке за каждого.

Еще одна виноградинка ушла на то, чтобы перезагадать наказание на тиф, излечимый тиф. Еще ягода, чтобы распространить эпидемию тифа на жену Эверта Ингу, ставшую недавно главным редактором.

Осталось всего три ягоды. Надо экономить.

Десятая: за здоровье всех друзей — а кто они?

Одиннадцатая: за всех пропавших без вести. Как и каждый год.

А двенадцатая… она раскусила ее просто так. Не загадав ничего. Как-то так получилось.

Да и бессмысленно, впрочем. Уже пять лет подряд она загадывала в наступающем году вернуться в Германию. Но это не помогало, они всё еще сидели здесь.

Они сидели здесь, в то время как там, в новом государстве, шло распределение должностей.

Спустя два дня они вернулись на самолете в Мехико. В среду было совещание редакции, как всегда. Вильгельм, хоть и исключенный из руководства группы, сохранил свои прежние функции в «Демократише Пост»: он вел счета, заведовал кассой, в авралы помогал распространять выпуск, сократившийся до пары сотен экземпляров.

Но и Шарлотта чувствовала себя обязанной принять участие в совещании. Оно проводилось всего раз в неделю и было непонятно, не окажется ли оно одновременно и партсобранием. Чем меньше становилась группа, тем больше всё смешивалось — партячейка, редакционный совет, управление.

Их осталось семеро. Трое из них были «руководством». То есть двое, с тех пор как отстранили Вильгельма.

Шарлотте было трудно высидеть совещание, она скрючилась на дальнем конце стола и едва могла смотреть Радовану в глаза. Инга Эверт несла чушь, она даже не знала, какой ширины бывает полоса набора, путала колонку и сигнатуру, но Шарлотта подавляла в себе любое желание вмешаться или выступить с предложением, а в статье, которую ей дали на корректуру, она намеренно пропустила опечатки, чтобы товарищи в Берлине увидели, до какого уровня опустился журнал, с тех пор как ее убрали с поста главного редактора.

Из-за «нарушения партийной дисциплины». Так что Шарлотта не видела иного пути, как самой отправить на имя Дрецки докладную записку. Ее «нарушение партийной дисциплины» главным образом состояло в том, что восьмого марта, в женский день, она дала заметку про новый закон ГДР о равноправии, несмотря на то что большинством ее предложение было отклонено как «неинтересное». Вот и весь скандал.

К тому же, она добавила, что в вопросе о мире Эверт занимает «пораженческую позицию», а Радован в особенно чувствительном для политической работы в Мексике еврейском вопросе (а «Демократише Пост» по-прежнему читало много состоятельных евреев) идет против линии, которую заложил Дрецки, будучи в Мексике.

Она поступила нечестно и знала это. Но честно ли было упрекать ее в «нарушении партийной дисциплины»?

— Ты можешь до начала февраля написать что-нибудь для раздела культуры? — раздался голос Радована.

— На полторы стандартные страницы, региональную специфику.

Шарлотта кивнула и чиркнула что-то в свой календарь. Значит ли это, что для политического раздела она уже недостаточно благонадежна?

Вечером она принимала ванну, что стало практически привычкой в дни совещания редакции. В четверг и пятницу она давала уроки английского и французского, по три урока. Между прочим, зарабатывая за эти два дня больше, чем Вильгельм за неделю работы в «Демократише Пост».

Всё остальное время, до возвращения Вильгельма, она качалась в гамаке среди сада на крыше, куда служанка приносила ей орешки и манговый сок, листала книги о доколумбианской истории — для статьи в раздел культуры: предлог, который от нее никто и не требовал.

По выходным Вильгельм, как обычно, читал «Нойес Дойчланд», всегда приходившую из Германии большой связкой и с двухнедельным опозданием. Так как он не говорил ни по-испански, ни по-английски, «НД» была его единственным чтивом. Он читал каждую строчку и погружался в газету до позднего вечера, прерываясь лишь ради двух получасовых прогулок с собакой. Шарлотта занималась хозяйством: обсуждала с Глорией, служанкой, меню на неделю, просматривала счета и поливала цветы. Уже долгое время она выращивала на террасе «царицу ночи». Она купила ее много лет назад, с противоречивой надеждой, что никогда не увидит ее цветения. В понедельник рано утром Вильгельм унесся в типографию, а Шарлотта позвонила Адриану и договорилась с ним о встрече ближе к обеду.

Адриан уже давно собирался показать ей гигантскую статую Коатликуэ. Он часто рассказывал ей об ацтекской богине Земли, она уже видела ее фотографию: чудовищное создание. Лицо ее состояло из двух змеиных голов в профиль, расположенных так, что от каждой змеи на нем было видно по одному глазу и по два зуба. Из лона выглядывала черепообразная голова ее сына Уицилопочтли. На шее висела цепь из отрубленных рук и вырванных сердец — символ ритуальных жертв древних ацтеков.

Ее нашли более ста пятидесяти лет назад при раскопках мостовой на площади Сокало, поведал Адриан, неспешно попивая кофе и разглядывая Шарлотту, как перед экзаменом. Она впервые была в университете. Всё, даже кофейные чашки в кабинете Адриана, казалось ей священным. А сам Адриан казался более импозантным, чем обычно, его лоб — более одухотворенным, его руки — более изящными.

— В 1790 году ее выкопали и доставили в университет, — сообщил Адриан. — Но тогдашний ректор решил снова закопать ее на Сокало. Трижды ее выкапывали и закапывали — так невыносим был ее облик. И даже после этого она десятилетиями стояла, занавешенная холстом, и ее показывали посетителям как своего рода судище. Шарлотта проследовала за Адрианом по лабиринту коридоров и лестниц, затем они оказались во внутреннем дворике, где Адриан мягко развернул Шарлотту, и перед ней предстали ноги Коатликуэ. Она ожидала увидеть статую высотой в человеческий рост. Ее взгляд осторожно блуждал по фигуре высотой в четыре метра. Она закрыла глаза, отвернулась.

— Ее красота заключается в том, — сказал Адриан, — что ужас запечатлен здесь в эстетической форме.

В январе она написала две машинописные страницы о диалектике понятия прекрасного в искусстве ацтекского народа. В феврале вся редакция, включая Вильгельма, отклонила ее статью как чересчур теоретическую. В марте совершенно неожиданно начался сезон дождей, и Адриан предложил ей выйти за него замуж. У нее ничего не было с Адрианом. Но у нее ничего не было и с Вильгельмом, которого секс перестал интересовать с момента отстранения от партийного руководства.

Они сидели на ступенях Солнечной пирамиды в Теотикуане, куда она — уже не впервые — приехала вместе с Адрианом. Шарлотта смотрела поверх мертвого города на широко раскинувшуюся холмистую местность, названную Мексиканской долиной, хотя на деле располагалась она на высоте в две тысячи метров, и ей вдруг поверилось, что она сможет избавиться от всего этого дерьма.

И вместо всего этого — увидеть однажды цветение «царицы ночи».

Но когда она вернулась вечером домой и увидела Вильгельма, сидящего на полу с собакой, то поняла, что это невозможно.

И к тому же — увидит ли она своих сыновей, если останется в Мексике? И к тому же — разве ей, и правда, хотелось остаток жизни обучать детей богатых родителей? Или командовать домашним персоналом овдовевшего профессора?

И это в сорок девять лет!

В апреле пришло письмо от Дрецки, забавным образом датированное первым апреля. Как следовало из шапки письма, Дрецки стал государственным секретарем министерства образования. Он ни словом не обмолвился о докладной записке Шарлотты. Более того, сообщил, что в советском консульстве для них готовы две въездные визы и попросил как можно скорее возвращаться, чтобы быть в его распоряжении для новых задач: Шарлотта должна стать директором Института литературы и иностранных языков в создаваемой Академии государствоведения и юриспруденции, а Вильгельм, который, как писал Дрецки, из-за статуса так называемого западного эмигранта не мог быть, согласно его пожеланию, принят в новую службу государственной безопасности, должен стать управляющим директором Академии.

Тем вечером они шли по парку Аламеда, слившись с людской толпой. Издалека доносилось пение уличных музыкантов, они, как и раньше, ели тортильи с тыквенными цветами.

Но что-то изменилось.

Трое полицейских на лошадях продвигались через толпу неспешно, как в замедленной съемке. На них были большие тяжелые сомбреро, настолько большие и тяжелые, что приходилось не просто нести их на голове, а удерживать в равновесии, из-за этого вид у полицейских был одновременно торжественный и смешной. Представители государственной власти, двенадцать лет назад спасшей им жизнь… Дурацкая догадка: а что, если всё это — первоапрельская шутка? Ну не глупо ли было, что Дрецки хотел назначить Вильгельма управляющим директором Академии? Вильгельм не имеет никакого представления о руководящей работе. По большому счету Вильгельм ни о чем не имеет представления. Вильгельм был слесарем, и только. Хотя однажды он и вправду — по документам — был вторым директором в Lüddecke & Со. Import Export. Но, во-первых, из-за пожизненной обязанности хранить государственную тайну он не мог указать это даже в автобиографии, запрашиваемой партией. А во-вторых, Lüddecke & Со. Import Export была всего-навсего подставной фирмой, финансируемой русскими, и служила КОМИНТЕРНу для нелегальной переправки людей и оружия.

В Мексике Вильгельм целую вечность искал работу, и в конце концов нашел место телохранителя у торговца алмазами, хотя и хорошо оплачиваемое, но угнетавшее Вильгельма. Охрана жизни и собственности миллионера была против его пролетарской чести, и платили ему за глупость. Мендель Эдер принял его на работу как раз из-за того, что Вильгельм не говорил по-испански: торговцу было очень удобно, когда рядом с ним на переговорах сидел глухонемой.

Намного позже, уже когда почти все беженцы снова вернулись в Германию, Вильгельм начал работать в «Демократише Пост», но даже если он и указал в качестве последнего места работы «управляющий „Демократише Пост“» (а работу у Эдера красиво обозначил как «фрахтовые перевозки в фирме „Эдер“»), Дрецки же должен был понимать, что выставление счета о приеме пожертвований для «Демократише Пост» ни в малейшей степени несопоставимо с управлением целой академией.

— Некоторым образом я теперь твой начальник, — сказал Вильгельм и вытащил из пачки сигарету.

— Вряд ли, — сказала Шарлотта.

Что творилось у него в голове?

Уже много раз на горизонте маячило возвращение, но в конце что-то всё время происходило. Сначала не задалось с транзитной визой через США. Затем в кассе не осталось денег на проезд, так как другие товарищи были важнее. Потом в советском консульстве их уверяли, что на них нет документов. А в итоге им сказали, что поскольку они вторично не использовали разрешение на въезд, им теперь придется подождать.

Но в этот раз всё шло по-другому. Им и правда выдали в консульстве въездные визы. Они получили билеты на прямой рейс, даже со скидкой. Кроме того, билет Вильгельма (почему именно его?) был оплачен из партийной кассы, хотя у них за всё это время накопилось достаточно денег, чтобы оплатить дорогу самим. Шарлотта принялась улаживать хозяйственные вопросы, расторгала договора, с убытком перепродала «царицу ночи» в цветочный магазин. Дел оказалось на удивление много, и только сейчас она поняла, как сильно они здесь укоренились: каждая книга, про которую она думала брать ее или не брать, каждая ракушка, каждая фигурка, которую аккуратно заворачивала в газету или решала выбросить — всё было связано с воспоминаниями об отрезке жизни, который теперь заканчивался. Но в то же время, когда она проводила инспекцию на пригодность той или иной вещи в новой жизни, в ней начала зарождаться картинка этой самой новой жизни.

Они купили пять больших кофров, часть своего небольшого состояния вложили в серебряные украшения, а на остаток накупили всякой всячины, которую, по их соображениям, было трудно раздобыть в послевоенной Германии — например, швейцарскую переносную печатную машинку (пусть и без буквы «ß»), два сервиза невероятно практичной посуды из твердой пластмассы, тостер, много хлопковых покрывал с индейскими орнаментами, пятьдесят банок также очень практичного Nescafés, пятьсот сигарет, кроме того много одежды, по их мнению, подходящей как к климату, так и к их новому общественному статусу. Вместо легких воздушных вещей Шарлотта примеряла блузки с глухим воротником и строгие костюмы серых тонов. Она сделала перманентную завивку и купила простые, но элегантные очки, тонкая черная оправа которых придавала ее лицу убедительную строгость — когда она перед зеркалом примеряла выражение лица директора института.

Так, хоть и в старой одежде, но в новых очках и с новой прической, она еще раз — последний — встретилась с Адрианом. Они, как и раньше, пошли в маленький ресторанчик в Такубайя, единственный недостаток которого заключался в том, что рядом было советское консульство. Адриан заказал два бокала белого вина и chiles еп nogada[5] и, не дождавшись еды, спросил Шарлотту, знает ли она, что Сланский приговорен к смертной казни.

— К чему это ты? — спросила она.

Вместо ответа Адриан добавил:

— И еще десять человек, из-за сионистского заговора.

Адриан положил на стол «Геральд Трибьюн».

— Прочти, — сказал он.

Но читать Шарлотта не захотела.

— Вот здесь как раз доказывается, — сказал Адриан, барабаня указательным пальцем по газете — что ничего не изменилось ни на каплю.

— Ты не мог бы говорить потише, — попросила Шарлотта.

— Ну вот, — сказал Адриан, — ты уже сейчас боишься. Что же будет по ту сторону океана?

Принесли заказ, но у Шарлотты пропал аппетит. Несколько минут оба сидели, не прикасаясь к своим фаршированным chiles en nogada. Затем Адриан сказал:

— Коммунизм, Шарлотта, похож на верования древних ацтеков. Он кровожаден.

Шарлотта схватила свою сумочку и выбежала на улицу.

Спустя пять дней они поднялись на борт корабля, который увозил их в Европу. В тот самый момент, когда отдавали швартовые и палуба под их ногам слегка, пожалуй, лишь на миллиметр, поддалась, у нее подкосились ноги, и ей пришлось приложить особое усилие, чтобы удержаться за поручни. Приступ, незамеченный Вильгельмом, прошел через минуту. Побережье растаяло в тумане, корабль отдался океану и, вычерчивая за кильватером прямой, как стрела, след, начал свое плавание. Поднялся свежий ветер, на палубе звенели натянутые ванты, и вскоре они были окружены бесконечной серостью, уходящей за горизонт со всех сторон. Дни стали длинными, ночи — еще длиннее. Шарлотте плохо спалось, ей снился один и тот же сон, в котором Адриан ведет ее по подземному музею, а когда она просыпалась, то заснуть снова уже не могла.

Часами лежала она в темноте, прислушивалась к качке корабля, ощущала, как его стать дрожит от борьбы с порывами ветра. «И еще десять человек», — сказал Адриан. Почему она не прочитала хотя бы имена. Вопросы. Что Курт делает на Урале? Почему Красному Кресту спустя столько лет не удалось разыскать Вернера? Она была плохим товарищем. Ее разум, если честно, всё время нарушал партийную дисциплину. А теперь и тело чуть не нарушило ее.

Днем она пряталась от Вильгельма и пыталась навести порядок в мыслях. Кем бы она была сегодня, если б не партия? Художественная штопка и глажение белья — вот чему она научилась в школе домоводства. И по сей день она художественно штопала и утюжила бы белье для господина обер-штудиенрата Умницера, который изменял бы ей со своими ученицами, и по сей день ей бы пришлось мириться с надменностью свекрови и сердиться, что госпожа Пашке заняла ее бельевую веревку, если б в ее жизнь не вошла, вместе с Вильгельмом, коммунистическая партия. В компартии она впервые испытала уважение и признание. Только коммунисты, которых она поначалу принимала за каких-то бандитов — ребенком она всегда представляла их врывающимися в дома и сминающими заправленные постели, так как мать рассказывала ей, что коммунисты «против порядка» — только коммунисты распознали ее таланты, оплатили обучение иностранным языкам, доверили ей политические задачи; и в то время как Карл Густав, на учебу которого в художественной академии мать экономила самым варварским способом — Шарлотта и сейчас вспоминала с горечью, как ради экономии газа ее приставляли караулить чайник со свистком и как мать ударила ее по затылку разделочной доской, когда она не успела вовремя, то есть до свистка, повернуть кран — в то время, как Карл-Густав потерпел крах как художник и погряз на гомосексуальном дне Берлина, она, окончившая всего лишь четыре класса школы домоводства, возвращалась сейчас в Германию, чтобы возглавить Институт иностранных языков и литературы, и единственное, от чего ей было больно: мать не могла видеть этого триумфа, она не могла послать матери коротенькое письмо, подписанное «Шарлотта Повиляйт. Директор института».

Но потом снова наступила ночь. Корпус корабля пробивался сквозь тьму, и стоило Шарлотте заснуть, как тут же появился Адриан и повел ее извилистыми подземными ходами, в конце которых ее поджидало что-то ужасное… Она проснулась от собственного крика.

Тем временем, казалось, Вильгельму день ото дня становилось всё лучше и лучше. Вот еще недавно, по ту сторону океана, он страдал от бессонницы и жаловался на плохой аппетит. Но чем меньше ела Шарлотта, тем больше, казалось, разыгрывался аппетит у Вильгельма. Он хорошо спал, долго, даже при самой отвратительной погоде, гулял по палубе и сердился, возвращаясь в своей насквозь промокшей, но хорошо держащей форму тартановой шляпе, что Шарлотта всё время торчит в каюте.

— У меня морская болезнь, — отвечала она.

— На пути в Мексику у тебя не было морской болезни, — возражал Вильгельм.

Он, который все двенадцать лет на каждой вечеринке стоял как забытая прогулочная трость, до последнего дня не мог прочитать ни одной вывески на испанском и звал на помощь Шарлотту, если с ним заговаривал полицейский, теперь оказался вдруг знатоком и любителем Мексики, развлекал компанию за капитанским столиком действительно удивительными случаями из жизни, и хотя — с гамбургских времен Lüddecke Import Export — он всегда говорил загадками и намеками, вскоре все были убеждены, что он проделал путь от одного океанского побережья до другого на лошади, что в Пуэрто-Анхель он с каноэ ловил акул и лично разыскал заросший джунглями храм майя в Паленке… — покуда Шарлотта макала сухарики в ромашковый чай.

Ледяной ветер, которым их встретила новая Германия, казалось, не доставил Вильгельму ни малейшего беспокойства. С прямой спиной, рука на шляпе, он шагал по гавани так целенаправленно, будто прекрасно ее знал. Шарлотта семенила позади, втянув голову в плечи. Потом они пришли в какой-то барак, где бледный мужчина проверял их документы, и пока Шарлотта размышляла, обращаться ли в новой Германии к таможеннику «гражданин» или «товарищ», Вильгельм уже всё уладил и даже такси заказал. Город мало чем отличался от гавани, и хотя Шарлотта на первый взгляд не усмотрела непосредственных разрушений, разрушенным выглядело всё: дома, небо, люди, прячущие свои лица в высоко поднятых воротниках. На одном из углов продавали суп из бочки.

Две фигурки пытались перетянуть через бордюр тележку, доверху набитую барахлом. Постепенно до Шарлотты стало доходить, что она ошиблась, купив для возвращения шляпку с черной вуалью. Вильгельм раскомандовался носильщиком. Шарлотта дала растерявшемуся мужчине два доллара чаевых.

— Ты перебарщиваешь, — сказал Вильгельм.

— Ты тоже, — ответила Шарлотта.

Грозно шипя, подъехал их состав. Запахло поездом — характерной смесью сажи и туалета. Шарлотта давно не ездила по железной дороге. Она смотрела в окно. Под монотонный перестук колес тянулись пейзажи. Влажно поблескивал лес. На пашне лежали грязные остатки первого снега. Из будки смотрителя поднимался дым и, проезжая мимо, Шарлотта уловила движение смотрителя, когда тот начал поднимать шлагбаум.

— Смотритель, — произнес Вильгельм. Триумфально произнес, будто что-то этим доказав.

Шарлотта не отреагировала, продолжала смотреть в окно. Пыталась найти что-то утешительное. Пыталась радоваться церковной башне из красного кирпича. Пыталась при виде ландшафтов разбудить в себе чувство родины. Шоссе с растущими по его краям деревьями напоминало, что и в Германии было подобие лета. Ленивый встречный ветерок, мотоцикл Вильгельма BMW-R-32 с коляской, в которой сидели мальчишки. Наивные. Смеющиеся.

Поезд остановился, дверь в купе открылась. Запах сажи от бурого угля и холодного дождя залетел в купе. Мужчина, не поздоровавшись, не сняв пальто — поношенное пальто темной кожи, сел. Обувь измазана глиной. Мужчина коротко изучил их боковым зрением, затем вытащил из портфеля контейнер для завтраков и достал из него уже надкусанный бутерброд. Жевал долго и тщательно, потом вернул на три четверти съеденный бутерброд в контейнер. Затем достал из портфеля «Нойес Дойчланд», раскрыл ее, и Шарлотте бросился в глаза заголовок со страницы, повернутой к ней:

«ПАРТИЯ ЗОВЕТ ТЕБЯ!».

Шарлотте стало стыдно. За вуаль. За свой страх. За пятьдесят банок Nescafe в чемодане… Да, партия нуждалась в ней. Эта страна нуждалась в ней. И она будет работать. Она будет помогать, строить эту страну — есть ли задание прекраснее?

Теперь мужчина держал «НД» так, что она смогла увидеть и нижнюю часть страницы: менее важные вещи, которые вдруг стали ее интересовать. Как замечательно понимать, что она, если захочет, уже сегодня вечером сможет пойти в кинотеатр «Штерн» в Берлине-Митте — там показывали «Дорогу надежды». Шарлотта была готова и это воспринять как добрый знак, и ее тронуло — с чего бы? — почти до слез, когда в рубрике «ОБЪЯВЛЕНИЯ» она прочла: «Заказы на большие рождественские елки подавать в потребительский кооператив „Грос-Берлин“ письменно или по телефону не позднее 18 декабря».

Мужчина развернул газету целиком, так что Шарлотта смогла увидеть передовицу, и как-то сам собой взгляд упал на подпись к фотографии: «Государственный секретарь министерства образования товарищ…» А дальше она ожидала увидеть «Карл-Хайнц Дрецки».

Но не увидела.

Поезд, резко дергаясь, переваливался со стрелки на стрелку. Шарлотту болтало в коридоре из стороны в сторону, но ударов она почти не замечала. С трудом добралась до туалета, открыла — голыми руками — крышку унитаза, и ее вырвало тем немногим, что она съела на завтрак. Опустив крышку, села на нее. Стук колес отдавался ей прямо в зубы, прямо в голову. Она всё еще ощущала холодный изучающий взгляд, который встретил ее поверх газеты. Черное кожаное пальто — так нарочито. Всё было ясно, всё сходилось. «Заманили» — подходящее слово. Заманили с помощью сионистского агента Дрецки.

Поезд визжал и скрипел, как будто-то вот-вот развалится. Она крепко сжала голову ладонями… Или она сошла с ума? Нет, голова на месте. Мысли были ясными, как никогда. Если б там хотя бы написали «новый государственный секретарь»… Она хихикнула от странного удовольствия, что научилась различать такие тонкие нюансы. «Новый государственный секретарь» означало, что был «прежний». Но никакого «прежнего» не было. Его не существовало. И они были протеже несуществующего. Они сами практически не существовали. На вокзале Берлин-Остбанхоф будут стоять мужчины в черных кожаных пальто, и Шарлотта проследует за ними, покорно, без шума. Подпишет признания. Исчезнет. Куда? Она не знала. Где оказывались те, чьи имена больше не упоминались? Те, кто не просто не существуют, но и не существовали никогда?

Она встала, сняла шляпку. Сполоснула рот. Оглядела себя в зеркало. Идиотка. Достала из сумочки маникюрные ножницы и отрезала от шляпки вуаль. Хотя бы от этого себя избавить.

Мужчина стоял в коридоре и курил, она сжалась и проскользнула мимо него, не задев.

— Ты где была так долго? — поинтересовался Вильгельм.

Шарлотта не ответила. Села, стала смотреть в окно. Смотрела на поля, холмы, смотрела и не видела их. Удивлялась, что сейчас чувствует прежде всего злость. Удивлялась тому, о чем сейчас думает. Думала, что ей нужно думать о чем-то более важном. Но она думала о своей швейцарской печатной машинке без буквы «ß». Она думала о том, кто будет наслаждаться пятьюдесятью банками Nescafe. Она думала о «царице ночи», которую вернула (по мизерной цене!) в цветочную лавку. Она думала, в то время как за окнами мелькал пустой фильм, в то время как по полю полз трактор…

— Трактор, — произнес Вильгельм.

…в то время как поезд остановился на маленьком грязном вокзальчике…

— Нойштрелиц, — произнес Вильгельм.

…в то время как пейзаж становился ровнее и безутешнее, в то время как за окнами проносились ровные ряды сосен, прерываемые мостами, улицами и железнодорожными переходами, на которых никто никогда не стоял в ожидании, в то время как телеграфные провода бессмысленно перепрыгивали от столба к столбу, а по окну начали косо ползти капли дождя — она вспоминала о том, как почти год назад Вильгельм сидел на лежаке, вспоминала его сухие бледные икры, торчащие из брючин.

— Вот так да! Вуальку отрезала. — воскликнул Вильгельм.

— Да, — ответила Шарлотта. — Вуальку отрезала.

Вильгельм рассмеялся. Белки глаз сверкали на загорелом лице и угловатый череп блестел, как отполированная кожа для обуви.

Ораниенбург: указатель на улице. Вспомнились кафешки, где за пару пфеннигов можно было купить кофе и в тени каштанов поедать захваченные из дому бутерброды. Вспомнились пляжи, по-воскресному одетые люди, голоса торговцев с лотками и запах горячих жаренных сарделек. Сейчас, подъезжая к Ораниенбургу, ей на секунду показалось, что это какой-то другой, неизвестный ей Ораниенбург — скопление бессмысленно рассеянных зданий, которые все до единого выглядели покинутыми, если они вообще когда-либо были жилыми.

Сломанный телеграфный столб. Военные машины. Русские.

Женщина с велосипедом стояла на железнодорожном переезде, в корзинке сидела собака. Неожиданно Шарлотта поняла, что терпеть не может собак.

И вот, Берлин. Разрушенный мост. Фасады со следами пуль. Разбомбленный дом выставил напоказ свою жизнь: спальня, кухня, ванная комната. Сломанное зеркало. Ей даже показалось, что она разглядела стаканчики для зубных щеток. Поезд проехал мимо этого здания — медленно, как на экскурсии. Шарлотте было даже как-то жаль жителей этой страны — столько усилий! Ничто не показалось ей знакомым. Не было ничего общего с тем Большим городом, откуда она уехала в конце тридцатых. Магазины с убогими, от руки написанными вывесками. Пустынные улицы. Почти нет машин, совсем немного прохожих. И вот снова очередь, перед каким-то зданием. Стоящие в ней бесчувственны, бесцветны. Несколько рабочих посреди этой безнадежности латают крошечный кусок улицы.

Затем рельсы начали расходиться.

— Остбанхоф, — сказал Вильгельм.

На непослушных ногах Шарлотта проковыляла по коридору. Тормоза завизжали. Вильгельм спустился, подхватил чемоданы. Спустилась Шарлотта. Небо над вокзалом — вот что она узнала первым. Голуби на железных балках. С другой стороны, с перрона городской электрички, объявление врастяжку:

— Внимааание, пооооезд прибываит!

Шарлотта осторожно оглядела перрон.

— Что-то ты лицом совсем пожелтела! — сказал Вильгельм.

[глава III]

1 октября 1989

Дурдом начался около восьми утра.

Воскресенье.

Тишина.

Только приглушенное чирикание воробьев, если прислушаться, проникало сквозь полуоткрытое окно спальни, лишь подчеркивая эту тишину. Это была тишина отрезанного от мира места, уже четверть века дремлющего в тени пограничных сооружений, без сквозного проезда, без строительного шума, без современной садовой техники.

В эту тишину коварно ворвался телефонный трезвон.

Иногда Ирине казалось, что уже по тому, как звонит телефон, она могла распознать, что звонит Шарлотта. Она лежала в кровати на спине, подогнув ноги, слышала сквозь дверь в спальной, как Курт прошел из кухни, как скрипел под ним паркет, пока он своими шагами отмерял шесть метров комнаты. Как он наконец-то снял трубку и сказал:

— Да, мамочка.

Ирина закрыла глаза, скривилась. Постаралась подавить злость.

— Нет, мамочка, — произнес Курт. — Александра у нас нет.

Когда он разговаривал с Шарлоттой, то называл Сашу Александром, что резало слух Ирине — чтобы отец собственного сына называл Александром, русские так говорят, только когда общаются на «вы».

— Если вы договорились на одиннадцать, — сказал Курт, — то он наверняка в одиннадцать придет… Алло?.. Алло!

Очевидно, Шарлотта положила трубку — ее новый трюк: просто класть трубку, когда она теряет интерес к разговору или когда получила всю интересующую ее информацию.

Курт вернулся на кухню.

Ирина слышала, как он гремит и грохочет — готовит завтрак. С недавних пор Курт вбил себе в голову, что по выходным завтрак должен готовить он. Наверняка, чтобы доказать, что и он за равноправие.

Ирина поморщилась и взгрустнула об упущенном утреннем часе — единственном часе, принадлежащем ей, когда никто не звонил, никто не действовал ей на нервы, когда она в полнейшей тишине пила кофе и выкуривала свою первую сигарету, прежде чем приняться за работу, какое же удовольствие. Так же, как и маленькая рюмочка шнапса, которую она иногда, в последнее время, себе позволяла. Всего лишь одну, железное правило. Чтобы вооружиться на день. Чтобы вынести дурдом.

Дурьдом, как говорила Ирина.

Это длилось уже несколько недель: Шарлотта звонила ежедневно, что-то заказывала, раздавала поручения, отзывала их, изменяла их, раздавала заново: не могла бы Ирина купить самоклеящиеся этикетки для подписывания ваз. Как и каждый год, Шарлотта одалживала по всему Нойендорфу вазы для цветов, и хотя никогда не возникало никаких проблем, Шарлотта вдруг вбила себе в голову, что вазы должны быть подписаны, чтобы каждый получил назад именно свою вазу.

С какой стати, собственно? С какой стати, спрашивала себя Ирина, она в самом деле поехала и добыла эти проклятые этикетки? За полдня обежала все магазины канцелярских товаров — легко сказать: найти парковку, объехать стройки (всё время одни и те же, годами не движущиеся стройки), отстоять очередь на заправке (полчаса спорить с теми, кто торопится пролезть вне очереди), злиться на то, что напрасно обивала ноги, так как, даже найдя, в конце концов, парковку, на магазине видишь вывеску «учет», и в итоге, конечно же, поскольку ни в одном магазине канцелярских товаров не было этикеток, с бутылкой коньяка она поехала на киностудию DEFA, чтобы попросить начальника лаборатории широкоформатного фильма раздобыть для нее эти проклятые этикетки… Хотя Вильгельм к цветам относился совершенно равнодушно. Ирина хорошо помнила, как год назад он сидел в своем вольтеровском кресле — похожий на ребенка, который повторяет одну и ту же шутку — и всех поздравляющих сбивал с толку одним и тем же предложением:

— Овощи в цветочный горшок поставь!

И подхалимы его каждый раз раскатисто смеялись, будто это было бог весть какое интеллектуальное достижение.

Вильгельм уже давно плохо слышал. К тому же, наполовину ослеп. Он лишь сидел в своем вольтеровском кресле, скелет с усиками, но, когда поднимал руку и намеревался что-то сказать, все замолкали и терпеливо ждали, пока он выдавит из себя каркающие звуки, которые потом присутствующие усердно толковали. Каждый год ему вручали какой-нибудь орден. Каждый год произносились какие-то речи. Каждый год наливали тот же ужасный коньяк в те же цветные алюминиевые стопки. И каждый год, как казалось Ирине, Вильгельма окружало еще больше подхалимов, они размножались, своего рода собрание карликов, сплошь люди маленького роста в лоснящихся серых костюмах, Ирина не могла отличить одного от другого, они всё время смеялись и говорили на языке, который Ирина и в самом деле при всём своем желании не понимала. Когда она прикрыла глаза, уже сейчас понимала, как будет чувствовать себя в конце этого дня, почувствовала сведенные от искусственной улыбки скулы, запахло майонезом, который ударит ей в нос, когда, исключительно от скуки, она перепробует все закуски из холодного буфета, ощутила привкус алюминия от коньяка из цветных стопок.

Она и без того не любила переступать порог дома свекра и свекрови, уже одна мысль об этом была ей неприятна. Она ненавидела темную тяжелую мебель, двери, ковры. Всё в этом доме было темным и тяжелым. Всё напоминало ей о полном страдания времени, даже чучела мертвых животных, которых Вильгельм прибил гвоздями к стене. Нет, и тридцать три года спустя она не забыла, каково это было — вычищать щели обитого деревом гардероба в прихожей. Как ей надо было готовить овсяные хлопья для Вильгельма: стоять внизу у лестницы и прислушиваться, когда Вильгельм выйдет из ванной на втором этаже и затем — быстренько! — на кухню, размешать хлопья, чтобы они не склеились при подаче… Никогда в жизни она не была столь беспомощной: бессильная в языке — словно глухонемая, которая отчаянно пытается ориентироваться по жестам и взглядам остальных.

А Курт?

Курт, пока она, с ребенком, уцепившимся за юбку, стояла в чуланчике и утюжила рубашки Вильгельма, сидел у Шарлотты на диване и поедал виноград. Так вот и было. Вместе с этой фрау Штиллер. С фрау доктор Штиллер, пардон.

Она слышала, как Курт вошел в комнату, что-то поставил на стол, снова ушел на кухню. Сейчас уже полдевятого. До десяти ей надо успеть забрать цветы. Затем в русский магазин, купить «Беломорканал». Кроме того, она хотела приготовить пельмени — раз уж Саша придет к обеду.

Но Курт настоял на том, чтобы она полежала, пока он не просунет голову в щель раскрытой двери и детским голосом не позовет ее к столу. И Ирина сделала ему одолжение. Почему, собственно?

Она рассматривала себя в большом овальном зеркале, косо висящем у изголовья кровати… Всё дело в освещении? Или в том, что в этом проклятом зеркале себя видно будто вверх ногами? Зеркало надо будет тоже как-нибудь убрать, подумала Ирина и вспомнила в этот самый момент о том, что ее уже частенько навещала эта мысль — всегда по воскресеньям, когда Курт готовил завтрак, а она лежала здесь и рассматривала себя в зеркало.

Хуже всего было то, что она начала находить у себя черты своей матери. Это обстоятельство удручало Ирину. Конечно же, она всё еще могла хорошо выглядеть. Хорст Мэлих, со своими по-собачьи преданными глазами, будет сегодня снова усердно делать ей комплименты, и даже этот вечно ухмыляющийся новый районный секретарь, бесполое существо, который, казалось, сделан скорее из пластика, чем из плоти — в отличие от прежнего, хоть маленького и толстого, но всё же мужчины, который в состоянии даже поцеловать даме руку, — даже этот новый районный секретарь, здороваясь с ней, наклонится чуть ниже необходимого, и во взгляде, чуть скользнувшем по ней, промелькнет если не удивление, то что-то похожее на смущение.

Но это ничего не меняло в том, что возраст становился ощутимым и надвигался неумолимо, и с тех пор, как мать жила с ними в доме (Ирина перевезла ее из России, с немыслимыми бюрократическими препонами, тринадцать лет назад), каждый день у нее перед глазами был пример, к чему это всё приведет. Конечно же, она всегда знала, что люди стареют. Но присутствие матери ежедневно говорило о тщетности борьбы, грызло ее, наводило ее на еретические мысли, шепотом искушало сдаться — как женщине. Для чего поддерживающие колготки и обработка десен, для чего шиньоны и косметическое молочко, для чего всё это выщипывание и размалевывание? Чтобы нравиться каким-то неинтересным старикам со стрижками функционеров? Ради убогого удовольствия, каждый год вновь одержать триумф над фрау, пардон, фрау д-р Штиллер, чья фигура всё больше и больше напоминала мешок с картошкой и чье лицо вследствие гипертонии краснело всё сильнее и сильнее?

Зазвонил телефон.

Снова заскрипели шаги Курта по шести метрам паркета. Мимо удобного дивана. Совсем рядом с дверью в спальню, а затем, наконец, послышался и его голос:

— Да, мамочка.

Невероятно, думала Ирина, как дружелюбен, как терпелив Курт с Шарлоттой.

— Нет, мамочка, — сказал Курт, — сейчас половина девятого. Если вы договорились на одиннадцать, то Александр будет через два с половиной часа.

По большому счету, в глубине сердца, Ирину это обижало. Да, она ощущала это как постоянную глубокую несправедливость — будто Курт до сих пор отказывался понимать, что Шарлотта ей тогда причинила.

— Мамочка, я же не знаю, на сколько вы договорились, — произнес Курт.

Как с последним дерьмом обращалась с ней Шарлотта. Как со служанкой. А охотнее всего, думала Ирина, Шарлотта отправила бы ее обратно, в русскую деревню — а Курта свела бы с фрау д-р Штиллер.

Она слышала, как Курт протопал обратно на кухню. Господи боже мой, сколько времени нужно этому человеку, чтобы открыть пачку с сыром и поставить две тарелки? И в конце он будет воображать, что внес вклад в домашнюю работу. При этом вреда от него больше, чем пользы. Однажды он забыл вставить кофейник в кофемашину. В другой раз на завтрак были сырые яйца — воду же он прокипятил ровно три с половиной минуты!

Единственный луч света на сегодня — Саша приедет на обед. Это, думала Ирина, откидывая одеяло, чтобы сделать пару упражнений из йоги (или того, что она считала йогой)… это было единственным приятным побочным эффектом дня рождения.

Как и у всех, у Саши тоже было «специальное задание» — Шарлотта любила поручать всем «специальные задания», был даже ответственный за оберточную бумагу для цветов и ответственный за вытирание вечно липких вследствие плохо работающего разливного автомата бутылок с вита-колой. Саша был ответственным за раздвижение раздвижного стола. По какой-то причине Шарлотта вбила себе в голову, что Саша единственный, кто умел раздвигать раздвижной стол. Это было глупо, но Ирина остерегалась обсуждать это заблуждение. Когда Саша, вызванный к одиннадцати, справится с раздвиганием раздвижного стола, будет глупо возвращаться в Берлин, так что до начала празднования дня рождения он останется на Фуксбау, и тогда они, как и каждый год, вместе поедят пельмени, со сметаной и горчицей, как любит Саша.

Если с ним не приедет Катрин.

Она ничего не имела против Катрин (с ударением на и́!), разве что не понимала, с какой стати Саша должен был сразу к ней переехать. Он всегда сразу же съезжался с женщинами, вместо того чтобы подождать, познакомиться немного. Посмотреть, сложится ли вообще. Он бы так чудесно мог жить здесь — Ирина специально отстроила чердак, целая квартира практически, с отдельной ванной.

Нет, она ничего не имела против Катрин, думала Ирина, пытаясь при этом сделать правильную «свечку», но, честно говоря, для нее оставалось загадкой, что Саша нашел в этой женщине… Конечно, ее это не касается. И она остерегалась сказать хоть словечко. Тем не менее, она удивлялась, что так хорошо выглядящий умный молодой человек не нашел себе женщины получше. Говорит, что актриса. Он и правда не видел, что эта женщина уродлива? Некрасивые колени, талии нет, попы нет. А подбородок, честно говоря, крестьянский… Глаза красивые, этого не отнять. Хотя, с другой стороны, этот порхающий взгляд, это беспокойство в глазах, когда с ней общаешься… Никогда у Ирины не было чувства сближения с ней. Всегда казалось, что эта женщина где-то в другом месте, всегда казалось, что она размышляет, причем судорожно, что всё время, когда она тебе улыбается, в ее голове крутятся какие-то мысли.

Пускай, подумала Ирина, разглядывая свои вытянутые ноги, которые, если быть искренней, считала всё еще привлекательными, особенно если сравнивать с палками Катрин, так что решила надеть не длинное платье с открытой спиной, как в прошлом году, а менее праздничную юбку цвета морской волны, которая для ее возраста была несколько коротковата. Пускай, подумала Ирина, угожу я им или нет, вот только бы Саша один раз в году приехал домой один. Один раз в году она хотела поесть с ним пельменей, как раньше. Что тут предосудительного? К тому же, Катрин не любит пельменей. А после обеда, представила себе Ирина, со стоном выйдя из «свечки», после обеда Саша приляжет наверху, а потом мужчины усядутся в комнате Курта и сыграют партию шахмат. Ирина очень любила, когда мужчины играли в комнате Курта в шахматы и пили коньяк. А она, Ирина, как только закончит мыть посуду, нальет себе бокал коньяка и присядет молча — ни звука! (и толкнет Сашу под столом, если тот что-нибудь прозевает опасный ход). В завершение они все вместе пойдут на день рождения — такая простая, да почти банальная мечта, по-крайней мере, когда речь идет о небольшой прогулке по осеннему Нойендорфу, мечта, способная вызвать воспоминания более давние, еще более невероятные, о том времени, когда в Нойендорфе еще сжигали листву, а Саша семенил с ней рядом, держась за руку…

Но тут, уже третий раз за это утро, снова телефон зазвонил. Не успев оглянуться, Ирина подскочила и сняла трубку.

— Ты нам можешь дать хоть раз спокойно позавтракать? — прошипела она, не дав Шарлотте и слова сказать.

Швырнула трубку, несколько секунд смотрела на телефон так, будто это был зверь, которого она только что победила, и, пожалуй, могла бы в следующую минуту разбить его одним ударом, но звонков больше не последовало.

— Не нервничай, — сказал Курт.

Он стоял позади нее, с подставками для яиц (с яйцами!) в каждой руке.

— Ты мне ее еще позащищай, — прошипела Ирина.

Курт не сказал ничего в ответ, поставил подставки для яиц и обнял Ирину. Это было отцовское, абсолютно безо всяких намерений, объятие, при котором Курт обеими руками обхватывал всё тело Ирины и убаюкивающе покачивал ее из стороны в сторону. «Утешить» — так это называлось на их внутреннем языке, и, хотя Ирина поначалу сопротивлялась, она в принципе любила, когда ее утешали, и как только Курт обнял ее таким образом, в ней автоматически проснулось чувство, что у нее есть причины быть утешаемой — за всё потерянное, за всё, что причинила ей жизнь и за всё, что причинил ей Курт. Ирина прислонила голову к плечу Курта, дала себя покачать. В этот же момент со скрипом открылась дверь из комнаты ее матери, отчего Ирина замерла и стала ждать шаркающих шагов, которые вот-вот раздадутся… Перед глазами всплыла сгорбленная фигурка с ночной шапочкой ручного вязания, в которой та спала в любое время года, ключ на цепочке, которые в любое время дня та носила на шее, будто боялась, что Ирина коварно выставит ее за дверь, ветошь жалких домашних тапочек, которые мать носила охотнее всего, так как у нее болели ноги, искореженные «косточками»… Надежда Ивановна, привидение, воплощавшее ее будущее.

Привидение прошаркало ближе к полуоткрытой двери, остановилось, невидимое, за ней, что-то пробормотало.

Ирина рванула дверь:

— Чего тебе?

Ирина говорила с матерью по-русски; за те тринадцать лет, что Надежда Ивановна жила здесь, она не выучила ни слова по-немецки, разве что «хуттентак» и «аффидерзин», которые, к сожалению, часто путала.

— А Саша когда сегодня будет? — прошамкала Надежда Ивановна.

— Откуда мне знать, когда будет Саша, — прошипела Ирина. — Вставь лучше зубы и позавтракай!

— Не нужен мне завтрак, — выдала Надежда Ивановна и прошаркала в ванную.

Ирина села и вытащила сигарету из пачки «Club».

— Съешь сначала что-нибудь, — посоветовал Курт.

— Мне сначала покурить нужно, — заупрямилась Ирина.

— Ирушка, не надо так из-за всего волноваться, — сказал Курт. — Посмотри, как чудесно светит солнце.

Он скорчил рожицу, чтобы подбодрить Ирину.

— Не нужен мне завтрак, — передразнила Ирина мать.

— Не умрет она от голода, — утешил ее Курт.

Ирина отмахнулась. Курту хорошо говорить, заботы о Надежде Ивановне его не касаются. Он не знает, что творится в ее комнате: заплесневелые куски еды, которые Ирина постоянно там находила, так как Надежда Ивановна постоянно тащила в комнату какую-нибудь подпортившуюся дрянь, чтобы там — тайно — съесть ее, поскольку вообще-то хотела доказать, что никому не в тягость. Курту не надо было перемывать посуду, которую Надежда Ивановна из привычной экономности мыла в еле теплой воде и без средств для мытья. Ему не надо было выстаивать огуречную эпидемию, которая начиналась каждый год в это время, так как Надежда Ивановна обязательно хотела быть «полезной», оккупируя на круглые сутки, а порой и недели кухню, чтобы засолить свои доморощенные огурцы — занятие, имевшее смысл в России, на Урале, но здесь, где за пару пфеннигов можно было купить банку соленых огурцов в любом магазинчике, совершенно бессмысленное.

— Ужасно, — сказала Ирина, — когда ты окружен одними стариками.

— Мне съехать? — пошутил Курт.

Ирине не показалось это особенно смешным, но когда она посмотрела на Курта, когда увидела его, сидящим рядом, с лицом, изборожденным морщинами, с его разросшимися бровями (обязательно постричь перед днем рождения!) и его голубыми глазами, один из которых с детства был слепым и который постепенно отвык следовать за движением второго (недостаток, которой спустя сорок лет замужества она почти не замечала, хотя любила объяснять им некоторые недостатки характера Курта — например, его постоянные измены), — когда она увидела его, сидящим здесь, улыбающимся по-мальчишески собственной шутке, то неожиданно ощутила симпатию к этому человеку. И более того, на нее неожиданно напало искушение простить ему всё, во всяком случае в этот момент, когда она осознала, что и Курт стареет. По крайней мере, в этом отношении он не бросил ее в беде.

— Знаешь, Ирушка, — предложил Курт, — сегодня воскресенье, кто знает, как долго еще простоит хорошая погода. Давай прогуляемся в лес, грибы пособираем или что-нибудь в этом роде.

— Ты же не любишь собирать грибы, — сказала Ирина.

Курт не только не любил собирать грибы, он их никогда и не находил. О чем, однако, Ирина напоминать не стала, считая тому причиной слепоту на один глаз.

— Но я люблю смотреть, как ты собираешь грибы, — возразил Курт.

— Куртик, мне еще обед приготовить надо, купить подарок Вильгельму…

— Что за подарок?

Ирина закатила глаза.

— Тридцать лет Вильгельм получает один и тот же подарок!

Это было десять пачек «Беломорканала» — классические русские папиросы, которые Ирина покупала в буфете Дома офицеров, — ужасная гадость, вообще-то, которую Вильгельм курил из чистого хвастовства, чтобы продемонстрировать своим товарищам, как он умеет заламывать бумажный мундштук, выдавая три ломаных русских слова и делая смутные намеки на свои «московские времена».

— Ирушка, — возразил Курт, — Вильгельм уже два года не курит.

Как ни странно, Курт был прав. После тяжелого воспаления легких Вильгельм (хотя он перенес уже много тяжелых воспалений легких) бросил курить. В прошлый день рождения он даже передарил «Беломорканал» Хорсту Мэлиху, который, не будь дурак, тут же надломил папиросу и закурил перед собравшейся командой.

— А обед кто приготовит?

— Сделай что-нибудь простое, — предложил Курт.

— Что-нибудь простое! — Ирина потрясла головой. — Саша приедет, а я приготовлю что-то простое!

— Почему бы и нет?

— Потому что всегда, когда первого октября приезжает Саша, мы едим пельмени.

— Да ну, — возразил Курт, — это же совершенно неважно.

Он надломил скорлупу на остром конце яйца и принялся очищать ее в подставку — способ, который Ирина считала неуважительным, так как потом было неприятно выковыривать скорлупу из подставки.

Но она ничего не сказала. Сделала глубокую затяжку, так что голова немного закружилась. Услышала, как Надежда Ивановна вышла из ванной.

— Я сначала схожу в ванную, — сказала Ирина.

Когда Ирина вернулась из ванной, Курт листал газету. Его тарелка была всё еще пустой, без крошек.

— Ты почему ничего не ешь? — спросила Ирина. — Желудок же снова заболит.

— В самом деле ни единого слова, — отозвался Курт. — Ни единой буквы про Венгрию, ни единого слова о сбежавших, ничего о посольстве в Праге …

Он свернул газету, швырнул ее на стол. На первой странице крупными буквами было написано:

В БОЯХ НАШЕГО ВРЕМЕНИ

ГДР И КНР СТОЯТ ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ

Ирина уже видела заголовок вчера — это был еженедельный выпуск «НД», которую Курт еще не читал, так как вчера из Москвы пришла «Литературная газета». Ирина спрашивала себя, почему он вообще всё еще читал эту ерунду — «Нойес Дойчланд»!

Курт ткнул пальцем в газету:

— Ты понимаешь, что они хотят этим сказать?

Ирина пожала плечами. Подпись к фотографии она уже тоже прочитала: какие-то шишки, стоящие тремя длинными рядами друг за другом, крупнозернистое фото, так что многочисленных китайцев с трудом можно было отличить от немцев. Обычная дурацкая фотография из «НД», однако особенно дурацкая в виду того что у них люди сбегают (факт, который, однако, Ирину, в отличие от Курта, наполнял не столько озабоченностью, сколько злорадством).

— Это предупреждение, — пояснил Курт. — Это значит: люди, если у нас дело дойдет до каких-то демонстраций, то мы поступим как китайцы на Площади небесного спокойствия. Господи боже мой, нет, правда, бетон, — воскликнул Курт. — Непрошибаемый бетон!

Он взял кусок белого хлеба из корзиночки и стал намазывать его маслом.

Образ, возникший у Ирины при словах «Площадь небесного спокойствия»: худой человек в белой рубашке, который остановил колонну из четырех или пяти танков. Она помнила, как перестала дышать перед телевизором, когда первый танк, выбрасывая клубы дыма и угрожающе передвигаясь из стороны в сторону, пытался объехать человечка. Он знала, как чувствуешь себя вблизи такого вот танка. Два года пробыла на войне, хоть и медсестрой. Она узнавала Т-34 по звуку мотора.

— Ты же поговоришь с Сашей, — спросила Ирина. — Чтобы он не наделал каких-нибудь глупостей.

Курт отмахнулся.

— Как будто Саша будет меня слушать!

— Тем не менее, ты должен с ним поговорить.

— Что мне ему сказать? Посмотри на это слабоумие, — Курт так яростно ткнул в «НД», что Ирине стало не по себе, — ложь и слабоумие!

— Скажи это своей маме сегодня вечером.

Ирина выудила из пачки сигарету. Курт взял ее за руку.

— Ирина, ну же, съешь сначала что-нибудь.

Комнатные часы проурчали свою девятичасовую урчалку. На мгновение оба замерли, словно сговорившись, — нужно было хорошенько прислушаться, чтобы по глухому урчанию разобрать время. Затем Курт сказал:

— Хорошо, я поговорю с Сашей.

Он принялся есть ложкой яйцо, потом еще раз замер и добавил:

— Но после завтрака мы немного погуляем.

Ирина тоже взяла кусок хлеба из корзиночки, сделала бутерброд с сыром, подсчитала, сколько времени ей останется на прогулку, если она не поедет в русский магазин. С другой стороны, у нее не было никакого желания идти гулять, а уж тем более с Куртом, всегда бегущим впереди нее. И к тому же, у нее не было подходящей обуви.

— Мне Вере позвонить? — спросил Курт. — Возможно, она присоединится.

— Ах, во-от что, — протянула Ирина. — Вот оно что!

— Что? Что такое?

— Тоскуешь по Вере, да?

— Вера — твоя подруга, — ответил Курт. — Я думал, что со мной одним тебе будет скучно.

— Вера никогда не была моей подругой, — возразила Ирина.

— Отлично, — ответил Курт, — тогда пойдем одни.

Ирина отодвинула хлеб, закурила сигарету.

— Ирина, ну что такое?

— Ничего, — ответила Ирина. — Ты можешь идти гулять с Верой.

— Я не хочу гулять с Верой, — возразил Курт.

— Извини, — продолжала Ирина, — ты только что сказал, что хочешь прогуляться с Верой.

Несколько секунд стояла тишина. Потом заскрипела дверь, и в коридоре раздалось шаркание Надежды Ивановны, оно приблизилось, замерло… Ирина рванула дверь и протянула матери тарелку с бутербродом.

— Держи, ешь, — приказала она.

— Что это, — спросила Надежда Ивановна, не прикасаясь к тарелке.

— Господи боже мой, это хлеб. С сыром! Ты думаешь, я тебя отравить собралась?

— Я не выношу сыр, — ответила Надежда Ивановна.

Ирина встала, пошла в комнату матери, шмякнула тарелку на стол.

Только когда она уже оказалась в гостиной, ее сознание зарегистрировало запах из комнаты Надежды Ивановны — наряду с заплесневевшими продуктами и едкими, но бесполезными мазями для ног это был, в первую очередь, перекрывающий все остальные запахи сладковатый дух захваченного из России нафталина, который Надежда Ивановна использовала в опасных для жизни дозах.

Ирина распахнула дверь снова и крикнула:

— И проветри, пожалуйста, комнату!

Она села, закрыла лицо руками.

— Кофе еще будешь? — спросил Курт.

Ирина кивнула.

— Прости, — произнесла она.

Курт налил кофе, сделал ей бутерброд с сыром, аккуратно размазывая всё еще твердоватое масло — точно такой же, какой она только что отнесла в комнату Надежды Ивановны и протянул его ей.

— Ирушка, я считал, это уже позади.

Да, подумала Ирина, я тоже так считала.

Вместо этого она сказала:

— Слушай, Куртик, сходи погуляй один, у меня правда много дел.

— Один, — возразил Курт, — я и так каждый день гуляю один.

— Тогда иди в сад, — предложила Ирина и обрежь розы.

— Обрезать розы? — Курт вздохнул, а Ирина добавила:

— Я потом принесу в сад кофе и бутерброды с ежевичным вареньем.

Курт кивнул.

— Въежовое воренье, — передразнил он.

Потому что, на самом деле, Ирина сказала «въежовое воренье». Она говорила «дурьдом» и «въежовое воренье» и «ГеДеЭр» вместо «ГэДэЭр». Уже тридцать лет она говорила так, упорно развивая свой диалект, и тридцать лет Курт дразнил ее этим.

— Что сейчас не так? — поинтересовалась Ирина.

— Ничего, — ответил Курт, не выдавая себя лицом. И добавил, выдержав маленькую паузу: Воренье сначала в еже, затем оно из ежа выходит, и ты приносишь мне его в сад.

— Ах ты! — возмутилась Ирина.

Замахнулась на него, но засмеялась.

Курт сделал вид, что спасается бегством от нападения, и пошел в свою комнату, чтобы принести курительную трубку. В этот момент снова зазвонил телефон.

— Подожди, я отвечу, — крикнул Курт из своей комнаты.

Он поспешил назад и положил трубку на стол. Подошел к телефону.

— Да, — сказал Курт.

— Привет, сказал Курт и по тому, как он сказал «привет», Ирина поняла, что это не его мать.

— Вот так да, — произнес Курт. — С чего бы это?

Вдруг лицо Курта посерело.

— Что случилось, — поинтересовалась Ирина.

Но Курт поднял руку, показывая, чтобы она не мешала. В трубку он произнес:

— Ты же шутишь. — Затем он какое-то время слушал, повторяя тихо:

— Да… Да… Да…

Затем показалось, что разговор прервался.

— Алло, — сказал Курт. — Алло?

Это всё-таки Шарлотта? Что-то случилось?

Курт медленно вернулся к столу, сел.

— Кто это был? — спросила Ирина.

— Саша, — ответил Курт.

— Саша?

Курт кивнул.

— Что случилось, где он?

— В Гиссене, — тихо произнес Курт.

Ее тело среагировало сразу же — согнулось, как от удара, в то время как голове понадобилось какое-то время, чтобы понять, что это значит — Гиссен.

Долгое время они не произносили ни слова.

Спустя несколько минут Курт начал набивать трубку. Время от времени он шумно выдыхал носом, как делал, когда бывал растерянным.

Мешочек с табаком шуршал.

Затем заскрипела дверь в комнате Надежды Ивановны. Медленно, очень медленно шарканье приближалось к гостиной… Замерло. Затем, через щель, проник голос Надежды Ивановны, тонкий, но пронзительный, с характерной подымающейся интонацией:

— И чтобы Саша не забыл потом захватить банку с огурцами.

Курт медленно встал, обошел кругом стол, раскрыл настежь дверь в комнату и сказал:

— Надежда Ивановна, Саши сегодня не будет.

Надежда Ивановна с мгновение не знала, что сказать, но затем нашлась:

— Не страшно, огурцы долго хранятся.

— Надежда Ивановна, — сказал Курт… Поднял обе руки, но опустил их и сказал:

— Надежда Ивановна, присядьте на минутку.

— Я уже позавтракала, — сообщила Надежда Ивановна.

— Присядьте на минутку, — повторил Курт.

Надежда Ивановна медленно прошаркала вокруг стола, села на краешек стула, поставила принесенную банку с огурцами на стол и сложила свои натруженные, с выступающими сухожилиями, руки друг на друга.

— Надежда Ивановна, — начал Курт. — Дело в том, что Саши, скорее всего, не будет какое-то время.

— Он заболел? — спросила Надежда Ивановна.

— Нет, — ответил Курт. — Саша на Западе.

Надежда Ивановна поразмышляла.

— В Америке?

— Нет, — ответил Курт, — не в Америке, на Западе. В Западной Германии.

— Я знаю, — произнесла Надежда Ивановна. — Западная Германия, это в Америке.

Ирина не выдержала.

— Саши нет, — закричала она. — Умер, понимаешь, умер!

— Ирина, — обратился к ней по-немецки Курт, — что ты такое говоришь!

К Надежде Ивановне он обратился по-русски:

— Саша не умер, Ирина имеет в виду, что он очень далеко. Что никогда больше не приедет к нам.

— Но в гости-то приедет, — уточнила Надежда Ивановна.

— Нет, — ответил Курт, — и в гости не приедет. Больше на данный момент я ничего не могу сказать.

Надежда Ивановна медленно поднялась, прошаркала обратно в свою комнату. Дверь снова скрипнула, закрываясь.

[Глава IV]

1959

Бесконечность.

Ахим Шлипнер сказал, что нельзя досчитать до бесконечности.

Александр лежал в своей деревянной кроватке и мечтал о том, чтобы досчитать до бесконечности. Он мечтал, что станет первым, кто досчитает до бесконечности. Он уже знал, как считать. Он считал и считал. Он уже досчитал до головокружительно огромных чисел. Миллионы, триллионы, квадриллионы, тысячи миллионов квадриллионов… И вот одним махом он оказался там — в бесконечности! Шумные аплодисменты. Теперь он стал знаменитым. Он стоял в «чайке» с открытым верхом, в легендарном советском автомобиле для государственных деятелей, с кучей хрома и ракетообразными задними антикрыльями. Машина медленно катила по улице. Справа и слева люди стояли, тесно прижавшись друг к другу, как на Первомае, и махали ему, маленькими черно-красно-золотыми флажками…

И тут по голове ему стукнули книжкой. Это была фрау Ремшель, она следила, чтобы все спали. Кто не спал, получал книжкой по голове.

Забрала его мама. Уже темнело. Скоро придет человек, зажигающий фонари.

— Мама, когда же мы поедем к бабе Наде?

— Ах, Сашенька, еще надо подождать.

— Почему всегда надо так долго ждать?

— Радуйся, Сашенька, что надо долго ждать. Когда вырастешь, всё будет происходить очень быстро.

— Почему?

— Просто так устроено — когда взрослеешь, время начинает идти быстрее.

Ошеломляющее откровение.

А вот они уже и в «Консуме»[6]. «Консум» располагался на полдороге. Дорога была длинной, особенно по утрам. Обратная дорога казалась короче. Он размышлял, не связано ли это с тем, что после обеда он чуточку повзрослел.

— Ты со мной зайдешь? — спросила мама. — Или здесь на улице подождешь?

— С тобой, — ответил он.

В «Консуме» продавали молоко по талонам. Большим ковшом продавщица наполняла молочник. Раньше это всегда делала фрау Блумерт. Но фрау Блумерт арестовали. Он даже знал, почему — она продавала молоко без талонов. Ахим Шлепнер так сказал. Молоко без талонов запрещено строго-настрого. Поэтому Александр был в ужасе, когда услышал, как продавщица сказала:

— Не страшно, фрау Умницер, тогда занесете талоны завтра.

Мама всё еще искала талоны в своем портмоне.

— А я не хочу молока, — сказал Александр.

— Что?

Ужас сказался на его голосе. Он едва мог говорить.

— Я не хочу молока, — тихо повторил он.

Мама забрала молочник.

— Ты не хочешь молока?

Они вышли из магазина, он еле волочил ноги. Мама присела рядом с ним на корточки.

— Что случилось, Сашенька?

По слогам он поделился своими опасениями.

Мама рассмеялась.

— Но, Сашенька, меня не арестуют!

Он расплакался. Мама взяла его на руки и поцеловала.

Она называла его lapotschka, маленькой лапой.

У пекаря ему купили медовое пирожное. Сладость меда смешалась с солью слез на губах. В мире понемногу всё налаживалось.

— Но фрау Блумерт арестовали, — сказал он.

— Ах, глупости! — мама закатила глаза к потолку. — Мы же не в Советском Союзе!

— Почему?

— Да это я так сказала, просто, — сказала мама. — Только бабушке не говори, что в Советском Союзе арестовывают.

Они жили на Штайнвег. Ниже по улице жила бабушка и Вильгельм. А выше жили они — мама, папа и он.

Папа был доктором. Не настоящим доктором, а доктором по письму на печатной машинке. Папа был очень большой и очень сильный и знал всё. Мама знала не всё. Даже по-немецки правильно не умела разговаривать.

— Ну, как по-немецки будет «крыса»?

И всё, мама вне игры.

Но с другой стороны, мама сражалась на войне, против немцев.

— Ты убила кого-нибудь?

— Нет, Сашенька, я не стреляла. Я была медсестрой.

Тем не менее он преисполнен гордости. Мама победила в войне. Немцы проиграли. Папа странным образом тоже был немцем.

— Ты воевал против мамы?

— Нет, когда началась война, я уже был в Советском Союзе.

— Почему это?

— Потому что я сбежал из Германии.

— А потом?

— Лес валил.

— А потом?

— С мамой познакомился.

— А потом?

— Тебя родили.

Родили — он представил себе, как родители в земле проделали дырку, и через нее вывели его на свет. Ну как бабушкина поливальная установка на газоне. Это была длинная палка с острым концом, им и проделывали в земле дыру, и из нее пробивался родник. Как оно там дальше было, еще не ясно. Но как-то связано с землей.

По воскресеньям он забрался к родителям под одеяло. Залез пальцем в попу и сказал:

— Понюхай-ка.

— Фу, — закричал папа и выскочил из кровати.

Ошеломляющее откровение — собственное дерьмо тоже воняет.

Потом они делали утреннюю гимнастику с хулахупом.

— Это сейчас модно, — сказала мама.

Дело в том, что мама модничала. А папа — нет. Ему всё время хотелось сохранить старые вещи.

— Ботинки еще ничего, — говорил он.

Но мама отвечала:

— Они уже вышли из моды.

Назойливый — это запах, когда мама опаливает над газовой плитой курицу.

Выгодно — это что папа больше любит белое мясо.

Непостижимо — это что родители добровольно спят днем.

Позже игра в шахматы. Папа давал ему фору, убирая две свои ладьи, и тем не менее, всегда выигрывал.

— Морфи уже в шесть лет выигрывал у своего отца, — сказал папа.

Но это было не так страшно. Ему же всего четыре. Для начала нужно, чтобы исполнилось пять. Но и потом у него в запасе еще останется время. Очень много времени, чтобы одолеть папу в шахматы.

Рабочие дни недели — это с понедельника по пятницу. И еще он знал, что бывает первопятница и второпятница. Во второпятницу он ходил в гости к бабушке.

Сначала принять ванну. Причесать волосы. А потом — он догадывался — мама быстренько вытащит ножницы.

— Вечно ты мне подравниваешь волосы, перед тем как отправить к бабушке.

— Стой-ка тихо.

— Но колется же.

Возникало типичное чувство «а-вот-сейчас-я-пойду-к-бабушке»: только из ванной, в халатике, а на затылке колются срезанные волосики.

— Ну иди же, lapotschka, — сказала мама.

Мама стояла на лестнице наверху. Бабушка стояла на лестнице внизу.

— Ну иди же ко мне, мой воробышек, — сказала бабушка.

Он обернулся, помахал маме рукой. Это означало «можешь спокойненько уходить».

Он не хотел, чтобы она слышала, как бабушка говорит «мой воробышек». Он также не хотел, чтобы бабушка слышала, как мама говорит «lapotschka».

Но мама его не понимала. Стояла, кивала ему.

Медленно, очень медленно он, держась за перила, спускался по лестнице, пока ступеньки не начинали изгибаться и лестница широкой волной не выходила в коридор, где по вечерам всегда светилась розовая ракушка, в которую Вильгельм встроил — никто не знал, каким образом — электрическую лампочку.

Бабушкин мир. Здесь всё было немного по-другому. И говорил он сразу же по-другому, немного сложнее:

— Бабушка, у нас сегодня снова будет наш секретик?

— Само собой разумеется, мой воробышек.

Сначала накрывали на стол. Александр усердно сновал между кухней и салоном, как бабушка называла большую комнату.

Правила сервировки стола (действуют только для первого этажа дома) таковы: салфетки, засунутые в серебряные кольца, лежат с самого краю. Затем нож, вилка. И сервировочная доска. Дело в том, что у бабушки ели с сервировочных досок. Это было очень практично — удобнее срезать корочки с хлеба. Дело в том, что Вильгельм не выносил хлебных корочек. Ложку нужно класть наискосок на сервировочную доску. Ложка нужна для знаменитого бабушкиного лимонного крема.

Лимонный крем был любимым блюдом Александра. Он и не помнил, как это так получилось. Вообще-то он совсем не любил лимонный крем. Тем не менее, теперь он стал любимым блюдом — у бабушки.

Кроме того, он пил у бабушки ромашковый чай, ел плавленый сыр и ливерную колбасу. Это тоже было частью чувства «я-у-бабушки». Как волосики на затылке.

Масло нужно поставить так, чтобы Вильгельму было удобно его брать.

Вот и всё.

Между делом у них еще был свой секретик. Секретик заключался в том, что они на кухне ели тосты. Это называлось «хрумкий хлеб». Дело в том, что Вильгельм не выносил хрумкий хлеб. И не выносил также, когда другие ели хрумкий хлеб.

— У него от этого мурашки бегают по коже, — объяснила бабушка.

Вот и приходилось им есть хрумкий хлеб тайком на кухне. С джемом.

Пока не появился Вильгельм.

— Ну что, hombre[7]? Вильгельм грубо потрепал его за щеку. У Вильгельма была маленькая голова, но ладони — огромные. Это всё оттого, что Вильгельм вышел из рабочих. А теперь сделался «шишкой». Но руки у него оставались, как у рабочего. Одной хватало, чтобы закрыть всё лицо Александра. Александр поперхнулся, у него во рту всё еще был тост.

— Ну что, глянем-ка, что за хреновину вы тут приготовили, — говорил Вильгельм, проходя в салон.

— Вильгельм шутит, — шепнула бабушка Александру.

Чудачества Видьгельма были связаны, как подозревал Александр, с тем, что он не родной дедушка. Его поэтому и звали просто Вильгельмом. Если случайно ему сказать «дедушка», то Вильгельм щелкает зубами. Александра это страшило.

Ужин сопровождался музыкой — из патефона. Темного шкафчика с полукруглой крышкой, которую нужно было откидывать вверх.

Вильгельм не любил музыку.

— Вечно ты со своей ерундой, — говорил он.

Но только он умел обращаться с патефоном.

Поэтому бабушка умоляла его:

— Вильгельмхен, поставь нам пластинку, Александру так нравится слушать Хорхе Негрете.

В конце концов, Вильгельм достал из шкафа пластинку, вытряхнул ее из обложки, взял кисточку и, касаясь только края и середины пластинки, чересчур широкими круговыми движениями, прошелся по желобкам, подставляя пластинку свету. Затем он отыскал штырек, на который нужно насадить самую середку пластинки и который под ней не видно — сложный процесс. Насадив, Вильгельм настроил скорость и, вывернув шею, наклонился так низко, что Александру стала видна его лысина. Вильгельм аккуратно опустил иголку, послышалось таинственное поскрипывание… И зазвучала музыка.

«Золотые киты». Александр представлял себе позолоченного кита. Неясным оставалось только, как это было связано с музыкой. Так как у родителей не было проигрывателя для пластинок, то «золотые киты» оставались единственной пластинкой, которую он знал. Зато хорошо:

México lindo у querido

si muero lejos de ti

que digan que estoy dormido

y que me traigan aquí[8]

Он не понимал ни слова, но вторил припеву.

— Ты знаешь, почему индейцев зовут индейцами, — спросил Вильгельм, плюхнув на свою сервировочную доску кусок хлеба.

Александр знал, почему индейцев зовут индейцами, Вильгельм объяснял это уже дважды. Именно поэтому он медлил с ответом.

— Ага, — сказал Вильгельм, — не знает. Ничего не знает, молодежь!

Он плюхнул немного масла на хлеб и размазал его одним движением.

— Колумб, — сказал Вильгельм, — назвал индейцев индейцами, потому что думал, что он в Индии. Comprende?[9] И мы их по-прежнему так называем. Ну, не глупость ли?

Толстым слоем поверх масла легла ливерная колбаса.

— Индейцы — сказал Вильгельм, — коренной народ американского континента. Им принадлежит Америка. Но вместо этого…

Он положил на хлеб еще и соленый огурец, точнее, швырнул его на хлеб, но огурец перевалился и покатился по скатерти.

— Вместо этого — сказал он, — они сегодня беднее бедного. Лишены всего, эксплуатируемы, порабощены.

Затем он разрезал огурец, воткнул его половинки поглубже в ливер и начал шумно жевать.

— Это — констатировал Вильгельм, — капитализм.

После ужина бабушка и Александр отправлялись в зимний сад. В зимнем саду было тепло и влажно. Сладко-соленый запах, как в зоопарке. Тихо журчал комнатный фонтан. Между кактусами и каучуковыми деревьями громоздились вещицы, которые бабушка привезла из Мексики: кораллы, ракушки, поделки из серебра, кожа кобры, которую Вильгельм убил собственными руками с помощью мачете; на стене висела пила настоящей рыбы-пилы, почти двухметровая и сказочная, как рог единорога; но сильнее всего завораживало чучело детёныша акулы, шершавая кожа которого заставляла Александра вздрагивать.

Они садились на кровать (бабушкина кровать стояла в зимнем саду, потому что только здесь она могла спать), и бабушка начинала рассказывать. Она рассказывала о своих путешествиях; о многодневных поездках верхом; о плаваниях на каноэ; о пираньях, которые могли съесть корову; о скорпионах в обуви; о каплях дождя величиной с кокосовый орех; и о джунглях, таких густых, что дорогу приходилось прокладывать мачете, причем на обратном пути та снова зарастала.

Сегодня бабушка рассказывала про ацтеков. В прошлый раз она рассказывала, как ацтеки путешествовали по пустыне. Сегодня они нашли заброшенный город, и так как там никто не жил, уверовали, что здесь живут боги, и назвали город Теотикуан — место, где становишься богом.

— Бабушка, а на самом деле никакого бога нет.

— На самом деле никакого бога нет, — ответила бабушка и рассказала, как боги создали пятый мир.

— Так как мир — сказала бабушка, — погибал уже четырежды, и было темно и холодно, и не было на небе солнца, и только на огромной пирамиде в Теотикуане горело пламя, то боги собрались, чтобы посовещаться и пришли к выводу: только если кто-то из них пожертвует собой, появится новое солнце.

— Бабушка, а что значит «пожертвовать»?

— Это значит, один должен броситься в костер, чтобы воскреснуть на небе солнцем.

— Почему?

— Один должен принести себя в жертву, чтобы другие могли жить.

Ошеломляющее откровение.

Мама уложила его в кроватку.

— Полежишь со мной?

— Не сегодня, — ответила мама, — я как раз сделала укладку.

И ушла, прошелестев платьем.

Сегодня ему совсем не по себе. Из темноты выплывали образы. Он думал о боге, которому нужно броситься в костер. Всплыло слово «кипитализм». Горячее, кипящее. В бурлящем супе плавали пираньи. «Не суй палец», — предупреждал папа. На песке в пустыне танцевали босые ацтеки, их лица были искажены болью. «Вильгельм, Вильгельм», — закричала бабушка. Пришел Вильгельм и потушил всё огуречным рассолом. Мама в роскошном платье раздавала ацтекам обувь. Вышедшие из моды женские туфли. Ацтеки рассматривали их удивленно, но всё же надевали. И брели по пустыне, пропитанной огуречным рассолом. Их каблуки увязали в желтом иле. Александр проснулся, и его вырвало, с привкусом лимонного крема. После этого он три дня температурил.

В апреле у него день рождения. Он получил в подарок самокат (с накачивающимися колесами), плавательный круг и гусеничный трактор, на электроприводе.

В гости пришли Петер Хофманн, Матце Шёнеберг, Катрин Мэлих и тихая Рената. Петер Хофманн съел три куска торта. Играли в «ударь кастрюлю».

Так как ему уже исполнилось пять, он снова спросил:

— Мама, когда же поедем к бабушке Наде?

— В начале сентября.

— А сентябрь когда?

— Сначала будет май, потом июнь, июль, август, а потом сентябрь.

Александр разозлился.

— Ты мне говорила, что, когда взрослеешь, время идет быстрее.

— Когда становишься взрослым, Сашенька. По-настоящему взрослым.

— А когда я стану по-настоящему взрослым?

— По-настоящему взрослым ты станешь в восемнадцать.

— Я буду высоким? Таким же высоким, как папа?

— Наверняка выше.

— Почему?

— Ну, так устроено. Дети, как правило, выше своих родителей. А родители в старости становятся снова немного ниже.

Тут она перешла на немецкий:

— Ein Pfund Schabefleisch, bitte.[10]

Началось лето.

Сперва нужно было выпрашивать разрешения ходить в шортиках. Но уже спустя несколько дней лето разгулялось, незаметно распространилось повсюду, заняло все уголки Нойендорфа, выгнало прохладу из влажной земли. Трава стала теплой, в воздухе с гудением роились насекомые, и никто не вспоминал уже о мурашках от холода при надевании шортиков. Никто не мог себе представить, что однажды лето закончится.

Катание на роликах. В моде были ролики с металлическими колесиками. Они здорово громыхали. Выскочил Вильгельм:

— Это же невыносимо, балаган!

Мастерили лук. Стрелы из побегов неизвестно как называющегося кустарника, острие обматывали медной проволокой. Уве Эвальд выстрелил Франку Петцольду в глаз. Больница, суровая взбучка.

Рисовали мелом на дороге. Петер Хофманн нарисовал свастику. Но тут же, добавив штрихов, превратил ее в окошко.

Еще строго-настрого запрещено спускаться в бункер. Старшие всё равно спускаются. И малыши. Когда Александр зашел в бункер, из глубины выглянул призрак — одна лишь голова, с пунцовыми щеками. От ужаса у Александра волосы встали дыбом. Он молча кинулся к выходу.

Не запрещено, но как-то и не разрешено — играть с Ренатой Клумб в наездника и коня. Она должна лечь в траву, животом вниз, задрав юбку. Он садится сверху. Двигаться в этой игре Ренате не положено. Хватит того, что в некоторых местах они соприкасаются кожей.

Наелись с Матце зеленых яблок. А потом — понос.

Катрин Мэлих защемила пальцы в лежаке.

В песочнице у Хофманнов строятся города для красноклопов. Их сейчас масса. Камни нагреты солнцем, они сидят на них, неподвижно, кучами.

И когда лето окончательно замирает, когда дни больше не трогаются с места, когда время, несмотря на все обещания, перестает идти, а Александр уже почти забыл, мама говорит:

— На следующей неделе мы едем к бабе Наде.

— На следующей неделе, — сообщает Александр, — я поеду в Советский Союз.

Ахим Шлепнер делает вид, что его это не впечатлило.

— Советский Союз — самая большая страна в мире, — говорит Александр.

Но Ахим Шлепнер возражает:

— Америка больше.

Путешествие в зеленом вагоне. Спальном вагоне, уютном, как домик на колесах. Еще можно заказать чай. На стаканах нарисован Кремль. Вокруг Кремля кружится маленький спутник.

В Бресте смена колес. В Советском Союзе колея шире.

— Правда же, мама, Советский Союз — самая большая страна в мире.

— Да, конечно.

Он ничего не помнит. Но ему всё знакомо. Даже запах московских такси — смесь слегка подгоревшей резины и бензина. Казалось, что вся Москва пахнет, как такси.

Красная площадь: очередь перед Мавзолеем.

— Нет, Сашенька, у нас нет времени.

Зато эскимо. И простокваша с сахаром.

Метро гигантское. Он немного боялся эскалатора. Еще больше дверей.

Затем еще три дня на поезде. В Свердловске пересадка. И еще полдня. И, наконец, Слава.

Вокзал располагался за чертой города. Их встретил джип, объезжавший, сильно петляя, ямы на дороге. Не ямы — кратеры.

Поселок. Дощатые заборы. Дома из бруса. И каждый выглядел так, как будто в нем могла жить баба Надя.

Водитель посигналил, баба Надя вышла за порог.

— Почему баба Надя плачет?

— Потому что радуется, — сказала мама.

Дом был маленький. Кухня, комната. Посреди дома — печь. На печке спала баба Надя. Мама и Александр — на кровати.

Двор: баня, сарай. Черно-белую собаку на цепи зовут Дружбой. «Дружба» значит «Freundschaft». Freundschaft лаяла. Цепь громыхала. Баба Надя ругалась:

— Дружба, заткни пасть!

Буренку звали Марфой. Свинью — просто свиньей. Как Вильгельма — просто Вильгельмом.

Свинью он боялся. Когда ее выпускали, она носилась по двору и визжала. И Дружба тоже боялась свинью. Зато Дружбу можно было не бояться. А гулять с ней. Вообще всё было можно. Можно было залезть на крышу. Можно было бродить по огромным лужам. Только вот в лес нельзя.

— Ни шагу в лес, — сказала баба Надя.

Ведь в лесу заблудишься. Волки сожрут.

— И останутся от тебя только рожки да ножки, — приговаривала баба Надя.

— Ну перестань, — обрывала ее мама.

Но в лес ходить не разрешала.

— Там и мошкара может сожрать заживо, — говорила она.

Но он не верил в это. Уж скорее волки.

Очень интересно брать воду из колодца. У бабы Нади была своего рода вешалка, ее клали на плечи, слева и справа прикреплялись ведра, и они отправлялись по воду. Ближайший колодец был недалеко. Ведро вешали на крючок. Вниз оно опускалось само. Александру разрешали крутить ручку, чтобы вытащить его.

Раз в неделю привозили хлеб. Тогда в магазинчик выстраивалась большая очередь. Каждый получал на руки три булки хлеба. Александр тоже. На троих они получали девять булок. Каждая стоила одиннадцать копеек. Три булки они съедали сами, шесть отдавали корове. Размоченные в воде. Корова чавкала. Ей нравилось.

Электричество у бабы Нади было.

Газа не было. Баба Надя варила всё в печи. Чтобы попить чай, растапливали самовар. Черный чай — утром, в обед, вечером. Самовар гудел. Баба Надя играла с ним в подкидного дурака.

Вечером пришел гость — Петр Августович, в галстуке и костюме. Странный человек, худой и старомодный. Целовал маме руку.

— Позор какой, — сказала мама бабе Наде, — ведь Павел Августович учился в консерватории.

— Что поделаешь, — ответила баба Надя. — Бог так распорядился.

В другой раз пришли бабушки в платочках. Пели до ночи. Сначала веселые песни. Тогда они хлопали в ладоши, некоторые даже плясали. Потом грустные песни. Тогда плакали. Под конец все обнимались и вытирали слезы.

— Жалко, — сказал Александр, — что дома мы не живем все в одной комнате.

Снова дома. Во второпятницу к бабушке, теперь ему есть что рассказать.

— Мы пять дней ехали на поезде.

— Это очень интересно, — сказала бабушка. — Но давай ты расскажешь всё это позже, во время ужина, тогда и Вильгельм послушает. Вильгельму тоже будет очень любопытно.

От такого предложения ему стало несколько не по себе. Бабушка его подбодрила:

— Мы сделаем так: я скажу ключевое слово, и ты начнешь.

— Ключевое слово?

— Например «Советский Союз», — объяснила бабушка. — Я скажу, например, «я бы с удовольствием провела отпуск в Советском Союзе!» Для тебя это ключевое слово.

Вильгельм плюхнул масло на хлеб.

— Индейцы, — объяснил он, — сегодня беднее бедных. Порабощены, эксплуатируемы, лишены своей земли.

Бабушка сказала:

— В Советском Союзе нет эксплуатации и порабощения.

— Это понятно, — сказал Вильгельм.

Бабушка посмотрела на Александра и сказала еще раз:

— В Со-ветс-ком Со-ю-зе нет эксплуатации и порабощения!

— Ах да, — сказал Вильгельм, — ты же как раз был в Советском Союзе. Расскажи-ка!

Неожиданно в голове у Александра стало пусто.

— Ну что еще, — спросил Вильгельм, — ты чураешься простых людей?

— У бабы Нади, — сказал Александр, — вода из колодца.

Вильгельм откашлялся.

— Ну, хорошо, — сказал он, — может быть и так. Когда мы были в Советском Союзе, помнишь, Лотти, даже в Москве еще были колодцы. В Москве, представь себе! А сегодня? Ты же был в Москве, да?

Александр кивнул.

— Ну вот, — сказал Вильгельм. — А когда вырастешь, тогда во всём Советском Союзе не надо будет носить воду из колодца. Когда ты станешь как папа, тогда уже в Советском Союзе наступит коммунизм — и, возможно даже, во всём мире.

То, что все колодцы отменят, Александра не слишком обрадовало, но он не хотел разочаровать Вильгельма еще раз. Поэтому сказал:

— Советский Союз — самая большая страна в мире.

Вильгельм кивнул довольно. Посмотрел на него выжидательно. И бабушка смотрела выжидательно. Александр добавил:

— А Ахим Шлепнер дурак. Он говорит, что Америка — самая большая страна в мире.

— Ага, — сказал Вильгельм, — интересно. — А бабушке он сказал:

— И на выборы они снова не ходили, Шлепнеры эти. Но мы и до них доберемся.

Детский сад. Теперь он был уже в старшей группе. Ахима Шлепнера не было. Теперь Александр стал самым умным. Доказательство:

— Я уже был в Москве.

Даже фрау Ремшель там не была.

— А когда вырасту, поеду в Мексику.

Потому что, когда он вырастет, повсюду будет господствовать компонизм. Тогда не будут больше эксплуатировать и порабощать индейцев. Никому больше не надо будет приносить себя в жертву. Только кобры, они, конечно же, останутся. И скорпионы в обуви. Но с этим он разберется — по утрам надо вытряхивать обувь — ничего сложного. Бабушка подсказала.

Воскресенье. Александр идет по улице с родителями. По Тельманштрассе. Деревья пестрые. Пахнет дымком. Люди сгребают листву и сжигают ее небольшими кучками. В огонь можно кинуть каштаны, спустя какое-то время они громко лопнут.

Они идут по середине улицы, рука в руке: слева мама, справа папа, и Александр объясняет, как он себе всё представляет:

— Я вырасту большим, а вы станете маленькими. А потом вы снова станете большими, я снова маленьким. И так будет всегда.

— Нет, — сказал папа, — не совсем так. Мы со временем, и правда, станем ниже ростом, но не моложе. Мы постареем и однажды умрем.

— А умирают все?

— Да, Саша.

— И я тоже умру?

— Да, и ты тоже когда-нибудь умрешь, но до этого момента пройдет еще очень, очень, очень много времени, так бесконечно много, что ты даже не думай об этом.

Ошеломляющее откровение.

Бесконечность. Там за горизонтом, где всё терялось в дымке, где деревья постепенно уменьшались — она где-то там, за горизонтом. Туда они и шли, его родители и он. Прохладный воздух овевал лицо. Они шли и шли, так пугающе легко, и всё же, почти не двигаясь с места.

Если он и улыбался, то от смущения — его представления о том, как становятся большими и маленькими, оказались такой глупостью.

[глава V]

2001

Аэропорт смахивал на ночлежку. Спальные мешки, очереди в кассы. На табло с расписанием полно отмененных рейсов. Казалось, все люди читают одну и ту же газету. Фотография на первой полосе: самолет врезается в небоскреб. Или это крылатая ракета?

Рейс в Мехико тоже задерживался.

Александр купил путеводитель (знаменитый Backpacker, «мягкий» туризм), немецко-испанский словарь, надувную подушку под голову и — для создания нужного настроения — испанскую газету. Слово, которое он понимал и без словаря — terrorista.

Затем, наконец-то, регистрация рейса. Перед взлетом балетный номер стюардесс о безопасности в полете. Они уверенно улыбались, если это можно назвать улыбкой. Он попытался представить себе их лица во время крушения. Когда самолет отрывался от земли, подумал: есть еще множество способов покончить с жизнью. Как ни странно, эта мысль успокоила.

Он устроился в своем кресле, насколько возможно — между толстяком с золотой цепью и блеклой мамашей, безуспешно усмирявшей сосущего колу ребенка. Он ничего не читал, поначалу даже не пытался спать. На экране прямо под носом долго отслеживал курс самолета, набор высоты, понижение температуры.

Он брал всё, что предлагали: кофе, наушники, маску для сна. Съел всё, что принесли на обед, даже загадочный десерт из пластиковой коробочки.

Спустя два-три часа начался фильм. Какой-то обычный экшн. Люди били друг друга, пинались, сопровождая всё это звуками, которые он слышал даже из наушников соседа. Ничего особенного в общем, вот только вдруг он понял, что не может больше этого переносить. Зачем это показывают? Как люди избивают друг друга.

Он надел маску для сна, воткнул наушники, пощелкал программы.

Гендель. Одна из этих известных арий: сдержанная и опасно меланхоличная. Он вслушивался осторожно, чтобы в любой момент выключить музыку, если она затронет его слишком глубоко.

Но нет. Он откинулся, удивленно прислушиваясь к неземному звучанию арии — нет, вообще-то не неземное звучание, наоборот. В отличие от Баха — земное, посюстороннее. Настолько посюстороннее, что казалось, вот-вот станет больно. Больно от прощания, — вдруг понял он. Взгляд на мир с осознанием его преходящести. Сколько лет было Генделю, когда он сочинил это чудо? Лучше не знать.

И сколько времени ему для этого понадобилось. Как же просто, как ясно.

Он вспомнил свою последнюю постановку в К. Конечно, при желании можно было бы утешить себя тем, что критика была не столь уничтожительной, как он опасался. Вспомнил, как на премьере сидел на ступеньках. Как, внутренне воспарив, смотрел с другими зрителями на дрыгающихся и кричащих на сцене актеров, играющих свои жалкие роли… Пространные, пестрые декорации. Трудоемкая осветительская концепция (для которой еще к тому же был докуплен дорогой прожектор дневного освещения)… Всё чересчур. Чересчур утомительно. Чересчур сложно.

Это оно и есть? Это утомительное и сложное. Это и есть его рак?

Нон-ходжкинская лимфома… А потом тот доктор объяснил про болезнь — нехотя раскачиваясь туда-сюда в крутящемся кресле, с пластиковой линейкой в руках — у него и правда была линейка в руках? Он и правда рисовал в воздухе смешные маленькие шарики, когда рассказывал о медленно убивающих его Т-клетках?

Абсурд же заключался в том, что речь шла о защитных клетках. О клетках его иммунной системы, призванных защищаться от чужеродных тканей, но которые, как понял Александр, теперь сами превращались в гигантские вражеские клетки.

Еще ночью накануне, в ночь до выяснения диагноза, после того как он часами лежал без сна, обессиленный жужжанием кислородного аппарата пожилого соседа, немилосердно проникающим в уши сквозь беруши, где-то около трех ночи, задав себе все вопросы, прокрутив все возможности, наконец встав и проскользнув в коридор, напрасно пытаясь локализовать проблему на анатомическом атласе — после всего этого он в конце концов подумал: всё равно — что бы и где бы это ни было — ему это вырежут, а он будет бороться, так он думал, за эту жизнь, и при слове «бороться» он непроизвольно увидел себя бегущим по Гумбольдтхайну[11], пытающимся в забеге выиграть свою жизнь, думал он, бегом выгнать из себя болезнь, бегать до тех пор пока от него ничего не останется кроме ядра, кроме самой сути, до тех пор, пока между кожей и сухожилиями просто не останется места ни для какой чужеродной ткани…

Нечего вырезать, нечего локализовать. Это шло из него самого, из его иммунной системы. Нет, это и была его иммунная система. Это был он сам. Он сам стал болезнью.

Голос в его ушах еще пару раз что-то промурлыкал. Скакнул, прокудахтал. Засмеялся…

Он снял маску для сна. Проверил, не заметил ли кто-то, что он покраснел… Но ни никому не было до него никакого дела. Толстяк с золотой цепью (который вот умудрился же не заработать себе никакого рака) пялился в свой экран. Блеклая мамаша пыталась немного поспать. Только ребенок смотрел на него, сияющими глазами цвета колы.

Мехико, аэропорт. Дуновение теплого ветра. Когда он ступил на землю города (страны, континента), мелькнула мысль, что запах не такой, как от нитратных удобрений в зимнем саду у бабушки.

Такси. Водитель мчит как ошпаренный, криво повиснув на своем сидении, наполовину высунувшись в открытое окно. Американские горки. Александр откидывается на спинку. Такси несется по широкополосным avenidas[12], водитель рывками выворачивает руль, шины визжат, где-то не там повернул на кольце, протискивается в просветы шириной с игольное ушко, трафик снаружи рычит, резкий поворот направо, затем улица сужается, слева и справа люди на тротуаре, водитель едет на красный, в этот момент, первый раз, он поворачивает голову, чтобы проверить, свободна ли дорога.

Отель «Borges» — рекомендация от Backpacker. В centra historico[13], 35 долларов в сутки. На ресепшн сотрудник с молочным лицом в синем костюме объясняет ему что-то, он не понимает. El cinco piso — всё, что он понял — пятый этаж. Номер большой, вся мебель перекрашена в бордовый цвет, даже безвкусицей не назовешь. Александр падает на кровать. Что теперь?

Он выходит на улицу. Смешивается с людьми. Восемь часов вечера. Улицы полны, он плывет с толпой, вдыхает дыхание других. Приземистые полицейские, одетые в бронежилеты несмотря на жару, свистят в свистки. Споткнувшись, он чуть не падает в яму размером с крышку от люка — его подхватывают идущие навстречу. Они смеются, помогают ему — большому зазевавшемуся европейцу — встать. И вот он в парке. Везде идет торговля. В гигантских сковородах, мирно соседствуя, тушатся мясо и овощи. Продаются покрывала и украшения, старые телефоны, циркулярные пилы, будильники, свиная кожа грубой выделки, продаются вещи, которые он никогда не видел, продается всё: украшения из перьев, скелеты на ниточках, лампы, распятия, стереоустановки, шляпы.

Александр покупает себе шляпу. Вспоминает, что уже давно хотел купить шляпу. Теперь есть аргументы «за». Теперь он может сказать: «в Мехико шляпа нужна, из-за солнца». Но он не говорит этого. Он покупает шляпу, потому что нравится себе в шляпе. Покупает шляпу, чтобы пойти против привитых ему принципов. Против отца. Против всей своей жизни, в которой он не носил шляп. Почему собственно? Это же так просто! Ему хочется рассмеяться. Он даже смеется. Нет, конечно же, не смеется, а улыбается. Толпа несет его. Только теперь у него и возникает чувство сопричастности. Теперь, в шляпе, он один из них. Вдруг выясняется, что он может говорить по-испански: сколько стоит… я хотел бы… taco, tortilla?.. Gracias, señor… Señor![14] Он кланяется, как кланяются при вручении какого-нибудь почетного звания. Пожилая женщина хихикает. У нее всего лишь один зуб. Александр движется дальше. Поедает тортилью. Идешь, стоишь, вокруг движение. Снова стайки приземистых полицейских, бессмысленно — как можно было бы подумать — свистящих, но в этот же миг до него доходит: они свистят, и только. Как птицы. Они свистят, просто потому что они есть. Ошеломляющее откровение. Они взмахивают крыльями, руками, непонятно, вне всяких правил и значений, в то время как движение, следуя каким-то природным законам, регулирует себя само.

И тут он услышал музыку. Не переливы свистков, а настоящую музыку. Едва различимо врываются то скрипка, то труба: скрипка и труба! Типичные для мексиканской музыки инструменты, как на граммофонной пластинке бабушки Шарлотты. Воспоминания нахлынули на него, он ускорил шаг. Теперь звучало так, будто гигантский оркестр настраивает инструменты. Казалось, что распеваются певцы хора. Что там творится? Александр оказался на ярко освещенной площади. Площадь полна людей, среди них — он просто не верит своим глазам — сотни единообразно одетых музыкантов, разбившихся на маленькие группки: капеллы большие и маленькие, по десять человек и по два, с огромными сомбреро и легкими соломенными шляпами, с рядами золотых пуговиц или серебряной каймой, с эполетами и бахромой, розовые, белые, синие — и все они играют музыку! Одновременно! Необъяснимое действо. Будто некие загадочные насекомые явились вдруг из ниоткуда. Процессия какая-то? Забастовка? Предотвращение конца света? Здесь та самая единственная площадь, с которой их может расслышать какое-нибудь божество?

Александр бродит, вслушивается, как в трансе, переходит от капеллы к капелле, слух выискивает свою музыку: вон там позади… Или нет… А вон… Так похоже! Останавливается перед одним из певцов. Небесно-голубой костюм, белая рубашка сияет, смолянисто-черные волосы, а на шее экстравагантная бабочка.

— Mexico Undo, — говорит Александр.

Певец отвечает:

— Sí!

— Jorge Negreto, — говорит Александр.

Певец отвечает:

— Sí!

Музыканты делают по затяжке, отставляют в сторону бутылки, подтягивают брюки, поправляют сомбреро, и вдруг — заиграла старинная пластинка бабушки Шарлотты: пам-папа-пам-папа… Voz de la guitarra mia… al despertar la mañana…

Александр недоверчиво глядит на певца. Шутовская бабочка, сияющие черные волосы, белые зубы, сверкающие из-под усов и формирующие звуки, абсолютно такие же, как на пластинке, что тысячу лет назад разлетелась на тысячи кусочков…

Конечно же, это не может быть правдой. Возможно, это помутнение разума.

Розыгрыш.

México lindo у querido

si muero lejos de ti

que digan que estoy dormido

у que me traigan aquí

Песня кончилась. Он замечает, что по щекам бегут слезы. Музыканты смеются. Певец спрашивает его:

— Americano?[15]

— Alemán, — тихо произносит Александр.

— Alemán, — громко повторяет певец, для других.

— Ah, Alemán, — говорят они.

Прекращают смеяться. Понимающе кивают — так, будто он пришел сюда из Германии пешком. Певец хлопает его по плечу.

— Hombre, — говорит он.

Александр уходит. Музыканты машут ему.

Он идет медленно. Напевает. Людей на улицах стало меньше. Покупает пиво. Слезы на щеках высыхают. Он вдыхает посвежевший ночной воздух. Может, ему не хватает тепла толпы? Трели свистков умолкли. Звезд не видно. Он в Мехико. Сколько лет он был уверен, что никогда, никогда в жизни не ступит на эту землю? И вот он здесь. Вот идет по этому городу. И всё это розыгрыш. Берлинская стена. Рак. Кто сказал, что у меня рак? Вдруг, оглядываясь назад, всё кажется ему сумасшествием. Диагноз — просто утверждение. Больница — спятивший станок по производству диагнозов. Что за болезнь? Какие-нибудь там показатели pH, какая-нибудь чушь. Просто уйти. Просто сбежать от этого больного мира — мира, заражающего его…

И вот я здесь. Приветствую тебя, большой город. Приветствую небо, деревья, дыры в асфальте. Приветствую продавщицу тортильи и музыкантов. Приветствую всех вас, ждавших меня. Я здесь. Я купил себе шляпу. И это только начало.

Нужно ли было дать музыкантам денег?

Это подозрение — единственное, что слегка беспокоит его, когда он засыпает.

Утром его будят собаки. Какие собаки? Он выглядывает в окно. И правда, на крыше соседнего здания две большие дворняги, одна лохматая, вторая лысая. Что они там охраняют? Печную трубу? Крышу?

Полшестого, слишком рано вставать (хотя в Германии — он пересчитывает — должно быть уже полпервого). Он укрывается одеялом — не помогает. Окна-то обычные, а частоты — проникающие. Сначала вой, потом лаянье. Один воет, другой лает. Воющий начинает, лающий подхватывает песню: у-уууу — гав-гав.

Он встает, чтобы посмотреть, какой из них лает, а какой воет. Воет лохматый. А лысый лает.

Перерыв. Теперь он уже ждет: у-уууу… а где же «гав-гав»?

Он вспоминает про беруши. У него же в сумке с бельем беруши — Марион принесла их, когда он лежал в больнице. Пластиковые беруши, такая новомодная штучка. Но лучше, чем ничего.

Только лег в кровать, как вспомнил: «Марион!» Забыл позвонить ей. Не забыл, не успел еще… Беруши укоризненно заскрипели в ушах. Полупластик растягивается, норовит выскользнуть из ушей… Он напишет ей, верится ему. Дорогая Марион, напишет он, ты, пожалуй, удивишься… Я в Мехико, потому что я… Да, что? По следам бабушки… Ну, отлично… Дорогая Марион… А как объяснить ей, почему не позвонил?

Дорогая Марион, сейчас я не могу ничего объяснить. Неожиданно оказался в Мехико. Хорошо, что у меня есть беруши, здесь на крыше водятся собаки… Но честно говоря — хруст. В следующий раз, если возможно…. Или снотворное. Только для собак… У-уууу… Кто из них там какой? Один воет, другой еще совсем маленький. Слышишь? На заднем плане. За скрипом… У-ууу… А где же?.. Гав-гав.

Он просыпается, номер залит ярким солнечным светом. Восемь утра. Он встает, принимает душ. Рассматривает себя в зеркале. Размышляет, стоит ли побриться. Надевает новую шляпу. Что он видит?

Ну, а что можно увидеть: мужчину в шляпе. Сорока семи лет. Бледного. Небритого. Выглядит старше своего возраста. И опаснее, чем на самом деле.

Для начала сойдет.

Буфет в отеле, где можно позавтракать, кажется слишком стерильным. Слишком европейским. Он завтракает в кафе напротив. Старинное заведение, атмосфера почти как в венских кофейнях, странно смотрятся только голые неоновые трубы, вездесущие и ослепительно белые. Официантка-индианка кажется при таком освещении желтой. Он заказывает типичный мексиканский завтрак. Ему приносят какое-то непонятное месиво. Красно-зеленое. Зато кофе, который подливают из металлического кофейника, хорош. Почти вязок. Пить его надо с молоком.

Потом Мехико при свете дня. Он всегда представлял себе город пестрым. Но так называемый исторический центр сер. Он почти не отличается от какого-нибудь южноиспанского большого города, за тем исключением, что все дома покосились. Влажные грунтовые почвы, читает он в Backpacker, доставляли много хлопот уже древним ацтекам.

Кроме того, читает он: «Мексиканцы называют город не Мехико, а Д.Ф.» — от district federal[16].

Еще он вычитывает, что исполнители марьячи на площади Гарибальди сыграют на заказ каждому желающему. Площадь, как сказано в путеводителе, очень «туристическая». Цены, соответственно, высокие.

На Сокало как раз строят временный павильон, настолько крупный, что есть опасения увидеть здесь в скором времени гастроли «Holiday on Ice». Он осматривает Catedral Metropolitana, который Backpacker превозносит как шедевр мексиканского барокко, бесцельно бродит по гигантскому церковному пространству, беспомощно стоит перед неприличной роскошью двадцатиметрового алтаря, позолоченного сверху донизу.

Рядом с кафедральным собором находится templo mayor, огромный храм бывшего города ацтеков, точнее говоря, его жалкие остатки. Разрушенный, разграбленный, сравненный с землей во время землетрясений, свидетельство борьбы двух культур — мирной христианской и кровожадной ацтекской, которую некий Эрнан Кортес с чуть более чем двумястами солдатами (и умелой союзнической политикой, да-да, всенепременно!) уничтожил до основания за несколько месяцев. С руин храма хорошо просматривается задний фасад собора, и заметно, что сложен он из камней храма.

На краю площади виден индеец с украшеньями из перьев. Перед ним, в круге, очерченном мелом, двое местных, которых тот, приговаривая какие-то заклинания, окуривает дымом. В очередь выстроилось около двадцати человек: старики, молодые, парочки. Кроме набедренной повязки на мужчине ничего нет. Он гол и коренаст, у него синие губы.

На параллельной улице четверо детей. Они играют музыку. То есть трое играют: один выдувает что-то на кларнете, двое неумело барабанят, а маленькая девочка, в слишком коротких штанишках, подходит к прохожим с шляпой в руках. Девочке не больше пяти. Взгляд ее недоверчив, стыдлив. Александр дает ей несколько песо. Размышляет, не дать ли ей ту самую сумму, что по его мнению, он задолжал музыкантам с площади Гарибальди. Но не делает этого. Опасается, что опозорится, — перед кем?

Он едет на метро до Insurgentes. По вагону снуют бродячие торговцы. Кричат, продают диски с ужасной музыкой, дребезжащей из плееров. Александр сердится, что не додал детям денег.

Снова над землей: avenida des los Insurgentes, проспект Повстанцев. Будничная улица, нормальней, грязней центра, но он не так представлял себе Мехико. Люди, громыхающее движение. На разделительной полосе шириной не больше метра едва живые тоненькие деревца, непонятно как тут очутившиеся. Дома по сторонам улицы — неумело стилизованные копии, когда-то — как еще можно догадаться — возведенные гордыми хозяевами, со временем опустевшие, осыпающиеся, с отслаивающейся краской, нанесенной поверх прежних слоев, оклеенные плакатами. Над крышами возвышаются конструкции, затянутые гигантским полотном с рекламой товаров по 99 песо.

Он идет по Insurgentes в южном направлении. Нужный адрес находится за пределами карты, напечатанной в Backpacker. На большой карте города, висящей в отеле, он посмотрел дорогу. Идет он ни медленно, ни быстро. Проходит мимо забегаловок и магазинчиков, как раз открывающихся после обеденного перерыва. Мимо магазинчиков с косметикой и лекарствами, мимо фотолавок. Мимо помойных луж и строек, мимо сломанных мотоциклов, сломанных велосипедов, сломанных лестниц — да, собственно, всё здесь сломано.

В одном из киосков он покупает тако, или тортилью, или как оно там называется, хотя уже прочитал в Backpacker, что не следует ничего есть в уличных киосках. Тем не менее он ест, но у тако, или тортильи, или как оно там называется, вкус подозрительный. Он выкидывает еду, не съев даже половины. Ему захотелось пить, он заходит в маленький ресторанчик а-ля «Макдоналдс» и заказывает бургер и колу. Столы из пластика, все сломаны, надломаны, в трещинах. Верещит игровой автомат. Входят двое молодых парней, в капюшонах и свисающих джинсах. Странно, думает он, жуя бургер, что по всему свету молодежь выглядит одинаково — по крайней мере, молодежь определенного рода. Оба что-то покупают, уходят. Александр смотрит им вслед, как те вразвалку переходят улицу, развязно жестикулируя.

Через три километра Александр поворачивает налево, потом еще раз налево и направо — и вот он на месте, на Тапачула. Узенькая улочка, без единого деревца. Вместо деревьев — фонари и столбы, между которыми свисает паутина проводов. Номер 56а: двухэтажный дом шириной метра четыре, он узнает зубцы садового парапета на крыше, оттуда сверху бабушка смотрела вниз, но на фотографии, хоть она и была черно-белой, всё выглядело как-то зелено. Как-то по-тропически и щедро.

Он осторожно заглядывает в зарешеченное окно на первом этаже. Там стоят ящики — по всей видимости, склад. Переходит на другую сторону улицы, рассматривает дом. Пытается что-то почувствовать. Как почувствовать былое присутствие бабушки?

Пока чувствуется только боль в ступнях. И в спине. В заметно ослабевших за время пребывания в больнице мышцах ног.

Ну углу он рукой подзывает зелено-белое крошечное такси, фольксвагенского «жука», хотя в Backpacker прочел, что на улице ловить такси не следует. Водитель дружелюбен, на нем чистая белая рубашка. Таксометр тоже есть.

Водитель сворачивает направо, на Insurgentes, совершенно верно. Машины движутся вяло, таксометр жужжит. И вдруг водитель поворачивает налево, хотя центр справа. Возможно, успокаивает себя Александр, он хочет обогнуть пробки на Insurgentes. Но вместо того, чтобы поехать по следующей параллельной улице, водитель бесконечно поворачивает, придерживаясь какого-то рваного курса, который кажется уводит от места назначения.

— Adonde vamos[17], — спрашивает Александр.

Водитель что-то отвечает, жестикулирует. Улыбается в зеркало заднего вида.

— Стоп, — говорит Александр.

— No problem, — говорит водитель на своего рода английском. — No problem!

И не останавливается.

Останавливается тремя минутами позже в заброшенном проулке: стены, крыши с гофрированным свинцовым покрытием, разруха. Водитель коротко сигналит, словами и жестами дает Александру понять, чтобы тот оставался в машине, и исчезает.

Александр ждет несколько секунд, выходит из машины. Но едва он, разогнувшись, выбирается из низенькой дверцы, как лицом к лицу оказывается с двумя фигурами. На первый взгляд, в этих капюшонах и широких джинсах, они выглядят как те два типа из бургерной, но потом замечает, что эти моложе. Вряд ли старше шестнадцати, долговязые, худые. У одного, который повыше ростом, пушок над верхней губой, а в руке у него красивый, нож с отделкой. Другой, поменьше ростом, с умными проворно рыскающими глазами, показывает на такси и что-то спрашивает у Александра. Александр не понимает, но всё же понимает: не хочет ли он оплатить такси. Тупой трюк. Громко отвечает, по-немецки:

— Ich verstehe nichts.[18]

— Dinero, peso, dollar, — говорит маленький.

Александр достает портмоне, в решимости отдать пацану не больше, чем показывает таксометр. Но прежде чем он успел заметить, «малыш» вырывает портмоне из его рук, на безопасном расстоянии проверяет содержимое. Непроизвольно Александр делает шаг по направлении к «малышу». Тот, что с пушком над верхней губой, поднимает нож, нервно размахивает им. «Малыш» вынимает деньги, там триста долларов и пара сотен песо и швыряет Александру портмоне. Пару секунд спустя оба исчезли.

Недолго думая, Александр уходит. Ему хочется поскорее убраться отсюда. Слышит, как кто-то зовет его. Слышит, как заводится мотор старенького «фольсквагена», как тот приближается. Какое-то время таксист едет рядом с ним и пытается его уговорить. Александр игнорирует его. Смотрит прямо перед собой, просто идет. Как по туннелю. Спустя некоторое время ему на ум приходит словосочетание «разбойное нападение». Его ограбили. Два шестнадцатилетних подростка. Два маленьких мальчика. Он чувствует себя униженным. И не столько из-за ножа, сколько из-за проворных умных глаз «малыша», которые сказали ему, что он такое — глупый неуклюжий белый, которого следует обобрать. И? Разве не так? Да, так и есть. Он чувствует это. Чувствует обман.

Бредет дальше — как ему кажется, в направлении Insurgentes. Темнеет. Кварталы постепенно становятся оживленнее. В домах зажигается свет. Люди стоят на улице, пялятся на него, на глупого неуклюжего белого. Обман. Он видит магазины, забегаловки — обман. Видит рекламу на крышах, видит такси, проносящиеся по Insurgentes, бродячих торговцев, которые хотят всучить ему украшение или солнечные очки — обман. Даже глядя на жалкие деревца на разделительной полосе, глядя на беспомощные стилизованные копии, глядя на разбитый тротуар или свисающие отовсюду провода, глядя на оборванные плакаты, на покрашенные в желтый тротуары, вышки сотовых операторов, электропроводку, глядя на косящие под «Макдоналдс» закусочные или на мужчину в сияющей белизной рубашке и с толстыми кольцами на пальцах, выходящего из двери заведения с мерцающей вывеской, он понимает: всё это — обман, и удивляется, как мог не заметить этого раньше. Его обманули, всю жизнь его обманывали. Его водили за нос (он хихикает от радости такому открытию). На самом деле всё — обман, а правда в том, что он — глупый неуклюжий белый, которого нужно обобрать, а что с ним еще делать?

Что он себе напредставлял, ради всего святого? Он и впрямь верил, что кто-то его ждет? Верил, что Мексика встретит его с распростертыми объятиями как старого знакомого? Надеялся, что эта страна вылечит его? От чего?.. Да-да, что-то в этом роде… С его губ срывается страшный звук. Он смеется, хрипит. Сам не знает. Машинально переставляет ноги. Злость подгоняет его. Ему хочется пить, но он идет, машинально, шаг за шагом. Чувствует сухость в горле. Чувствует, что охрип от разговора, даже от беззвучного разговора с самим собой. Теперь болят ступни. Но жажда куда хуже. Он знает это по марафону — боль пройдет, а вот жажда будет усиливаться. Он обшаривает карманы брюк в поисках завалявшихся монет — на бутылку воды не хватает. Не хватает трех песо. Но три песо — это три песо. Не стоит и спрашивать. Никто не подарит ему их, ему — глупому неуклюжему белому. Даже если у него рак. Он садится на скамью. Голова кружится. Он вспомнил о марафоне в Р., когда его выдернули с соревнования из-за острого обезвоживания. Когда он уже не отдавал отчета, что делает. Вспоминает, что единственными напитками за день были чашка кофе и стакан колы. Жара. Он прошагал, наверняка, километров двадцать. Ощущает соблазн зайти в какое-нибудь кафе и выпить воды из-под крана. Но, как написано в Backpacker, делать этого нельзя. Ему нужно идти дальше, ни садиться, ни ложиться нельзя. Если он ляжет, то умрет. Глупый неуклюжий мертвый белый. Он видит себя утром, лежащего мертвым на скамейке: шляпу у него украли, брюки украли… Как раз в этот момент кто-то крадет у него чешские туристические ботинки, которые он носит много лет, причем со всё теми же шнурками.

— Что ты там делаешь?

Постепенно до него доходит, что мужчина, сидящий перед ним на коленках и что-то делающий с его правым ботинком, это чистильщик обуви.

— No[19] — говорит Alexander. — No!

Он убирает ногу, ставя ее с подставки на землю. Мужчина продолжает чистить, I make verry gutt price[20], говорит он, продолжая чистить и улыбаясь Александру, verry gutt price. Александр встает, но мужчина повис на его ботинке. Александр идет, мужчина перерезает ему путь, жирная навозная муха, verry gutt quallitie, говорит Навозная Муха, непонятно, то ли о своей работе, то ли о ботинках, Александр хочет идти дальше, хочет отряхнутся от Навозной Мухи. А Навозная Муха — ниже на две головы, но коренастая — перегораживает ему дорогу:

— You have to pay my work[21], — говорит Навозная Муха. Зеваки уже выстроились кружком. Александр оборачивается, пытается сбежать, двигаясь в противоположном направлении.

— You have to pay my work, — повторяет Навозная Муха.

Навозная Муха растопырила крылья, загораживает ему дорогу, подставка для ног в одной руке, чемоданчик с принадлежностями в другой. Александр надвигается на него, готовый ударить. Но он не ударяет, он кричит. Кричит во всё горло, кричит в его лицо:

— I have по money, — кричит он.

Навозная Муха ошарашенно отступает.

— I have по money, — снова кричит Александр — I have по money!

Затем ему приходят на ум испанские слова: — No tengo dinero[22], — кричит он.

Поднимает руки и кричит.

— No tengo dinero!

Кричит в лица людей:

— No tengo dinero!

Поворачивается во все стороны и кричит:

— No tengo dinero!

Люди поворачиваются к нему спиной, он кричит им вслед. Они рассыпаются как курицы. Спустя несколько секунд вокруг него никого, только чистильщик обуви стоит перед ним — подставка для обуви в одной руке, чемоданчик в другой — так он стоит, молча, и пялится на сошедшего с ума глупого белого.

[глава VI]

1961

Как всегда, по пятницам она уходила самой последней.

На ногах она была с пяти утра. Перед первой выемкой почты из почтового ящика еще раз, последний, просмотрела статью, которую ей заказал товарищ Хагер. До обеда две пары испанского. После обеда семинар по реализму: передовая литература Северной Америки. Неожиданно заметила, что, читая лекцию, перепутала Джеймса Болдуина с Джоном Дос Пассосом.

Самоучка. Слово пришло ей в голову сейчас, в четверть пятого, когда она убиралась на письменном столе:

Ей как самоучке не следует браться не за свои предметы, Гарри Ценк сказал так на крупном совещании полгода назад, когда она, Шарлотта, вызвалась вести семинар к пятидесятой годовщине мексиканской революции.

Она сложила контрольные работы, которые раздала студентам до обеда, рассеянно поискала свой карандаш (у нее была сотня карандашей, но именно этот был ее любимым), в конце концов раздраженно прекратила поиски. Отнесла грязные чайные чашки в приемную и помыла — уже в пятый раз за сегодня — руки, не избавившись при этом окончательно от ощущения мела между пальцами. Потом она прикрыла шкаф с документами, который Лисси, ее секретарша, забыла закрыть на ключ, а Лисси, конечно, уже и след простыл. К сожалению, заели деревянные жалюзи. Шарлотта со всей силой налегла на ручку, ручка сломалась. Она вошла в приемную и швырнула на стол Лисси сломанную ручку, снабдив запиской «ЗАВХОЗ». Восклицательный знак.

Но тут же вспомнила, что завхоз пару дней назад сбежал на Запад. Медленно смяла записку, бросила ее в корзину. Опустилась на стул Лисси, оперлась подбородком на руки. Долго смотрела на портрет Вальтера Ульбрихта, всё еще окруженный едва заметной светлой тенью, оставленной на стене другим, более крупным портретом.

Гарри Ценк будет проректором.

Она почувствовала запах рыбы. Она ненавидела запах рыбы, ела ее только из-за рыбьего жира.

— Женщине, — сказала за обедом Гертруд Штиллер, — нужно работать вдвое больше, чтобы добиться успеха.

Вдвое и втрое больше.

Шарлотта встала, взяла из незакрывающегося шкафа документы с грифом «только для служебного пользования», а также на всякий случай — кто его знает — пару западных газет, скопившихся здесь со временем, запихнула всё это в свой портфель и пошла.

В коридоре потрескивала перегорающая неоновая лампа.

На дверях всё еще виднелись следы, выжженные после войны самокрутками русских.

Стенгазета оповещала о последнем триумфе советской техники и науки: позавчера советский гражданин по имени Юрий Гагарин стал первым человеком, полетевшим в космос.

На улице было тепло. Неожиданно пришла весна, Шарлотта не заметила этого. Она решила пройти пешком два километра, дорогой через лес у привокзальной дамбы, немного расслабиться, насладиться хорошей погодой. Уже спустя несколько сотен метров она вспотела. Портфель оттягивал руку. Под пальто была надета толстая вязаная кофта. Неожиданно всплыли картинки из детства: теплый день, белое шерстяное платье, которое — она сейчас вспомнила — ей следовало надевать по воскресеньям, когда мать отправлялась с ней в Тиргартен, чтобы, как это называлось, засвидетельствовать кайзеру свое почтение. И тогда Шарлотта делала книксен перед кайзером. Мгновенно выстроилась вся сцена: сам кайзер, приближающийся быстрым шагом, широким рядом его братья и ординарцы; слишком жаркое колючее платье; грубая рука матери, яростно бьющая ее, в то время как она сама еще и глаза прикрыла.

Остаток дня ей пришлось провести в чулане, где она чуть не умерла от астмы, что совсем не тронуло мать, как если бы та считала Шарлотту симулянткой, как если бы в душе, и правда, желала ей смерти. — Я бы пожертвовала Шарлоттой, — однажды сказала мать соседке, и Шарлотта вспомнила лик мученика и крест на наглухо застегнутом воротнике — я бы пожертвовала Шарлоттой, если б Карл-Густав стал «нормальным».

Школа жизни. Не пройди она эту школу, достигла бы ли она сегодняшнего положения? Мадам Хоп-Хоп — ее прозвище среди студентов. Они думали, что оно злит ее. Ни капли. Шарлотта обхватила портфель обеими руками… Нет, думала она, Мадам Хоп-Хоп не сдается. Мадам Хоп-Хоп будет бороться. Гарри Ценк — проректор! Ну-ну, посмотрим еще.

Вильгельм, конечно же, был снова в подвале, в «штабе», как он называл бывший винный подвал, переоборудованный им в своего рода помещение для собраний. В доме было темно, особенно после ослепляющего послеобеденного солнца. Только ракушка, в которую Вильгельм забыл вставить выключатель, светила сутки напролет — лишние траты, которые Шарлотта старалась минимизировать, избегая включать свет, когда снимала свои пальто и обувь. На ощупь нашла домашние тапочки и спешно поднялась по лестнице: в шесть Александр придет на урок испанского.

Из спальни она принесла свежее белье, пошла в ванную и помылась под душем, не жалея воды. С тех пор как доктор Зюс выяснил, что ее астма является следствием аллергии на домашнюю пыль, Шарлотта рассматривала принятие душа как медицинскую процедуру и не стеснялась больше баловать себя этой роскошью несколько раз в день — по утрам, конечно же, холодный, но после обеда и вечером она принимала теплый душ, мыла волосы, давая воде стекать струями по лицу и глазам, с удовольствием прочищала нос и рот. Хотя бы в этом было преимущество переезда Курта и Ирины — больше никто не открывал где-то в доме кран, и ты вследствие этого и без того слабого напора воды в Нойендорфе, не ошпаривался горячей или не окатывался ледяной водой.

После душа, предчувствуя озноб, который охватит ее сразу после выхода из ванной, она надела заранее приготовленное нижнее белье из хлопка, свой неподходящий для светского раута, но уютный и теплый кашемировый пуловер, и неожиданно ей пришла мысль побаловать себя дополнительной роскошью — отменить сегодняшний урок Александра, а вместо этого прилечь до тех пор, пока Вильгельм не поднимется из подвала на ужин. Разве она не заслужила всё это после такой безумной недели?

Она спустилась вниз в салон и позвонила Курту.

— Хорошо, — сказал Курт, — тогда до завтра.

До завтра?

— Покатаемся на машине, — напомнил Курт.

— Господи боже мой, точно, с удовольствием, — сказала Шарлотта.

В зимнем саду было хорошо. Комнатный фонтан журчал, в воздухе царила почти тропическая влажность. С тех пор как доктор Зюс поведал ей, что влажность воздуха хорошо помогает при аллергии, она большую часть времени проводила в зимнем саду. Точнее сказать, она и раньше большую часть времени проводила в зимнем саду, теперь же делала это с научным обоснованием. Она даже спала здесь, как только наступало теплое время года.

Она легла на кровать, не укрываясь, чтобы не заснуть: не хотела, чтобы Вильгельм застал ее спящей. Теперь, когда кровообращение замедлилось, ее начало знобить, несмотря на тропическое тепло в помещении. Ей это не мешало, она даже наслаждалась этим. Это ненавязчиво напоминало ей об определенных, давно списанных за ненадобностью ощущениях, но она не стала углубляться в них. Додумывать дальше она сочла несколько неприличным для своего возраста. Ненужным. Слишком странным. Думал ли еще про это Вильгельм? Почему он жаловался, когда она переехала из спальни? Они и без того уже давно спали раздельно: даже в общей спальне их кровати стояли на расстоянии двух метров друг от друга. Что же ему тогда было надо? Он страдал от этого? Должна ли она, ему в угоду, заниматься с ним этим еще? Лишь мысль о стакане с водой на тумбочке Вильгельма привела ее в чувства: еще в 1940-м во Франции, в лагере для военнопленных, от цинги у него выпали все зубы, а если и не все, то по пути в Касабланку выпали и оставшиеся. Господи боже мой, что за время, какие ужасы, какая неразбериха… Ей стало не по себе. Снова вспомнился Ценк, с его действительно великолепными зубами: нет, конечно, Ценк не был в лагере для военнопленных, подумала Шарлотта. Ценк нигде не был. Разве что в гитлерюгенде…

Когда она открыла глаза, уже стемнело. В доме было тихо. Шарлотта прошла через кухню к бывшему входу для посыльных (дверь между кухней и жилыми комнатами Вильгельм зачем-то замуровал, теперь, даже если в обед накрываешь на стол, нужно всегда идти длинным путем через прихожую) и крикнула в подвал:

— Вильгельм!

Сквозь двойную дверь из бывшего винного подвала слышались бормотание и смех. Было полдесятого, а они всё еще сидели там. Шарлотта спустилась по лестнице, своим появлением она надеялась поторопить собравшихся. Шумно открыла дверь. Сквозь клубы сигаретного дыма до нее донеслось слишком игривое приветствие, которое лишь усилило чувство, что она здесь незваный гость. Собралась обычная шайка: Хорст Мэлих и Шлингер, молодой товарищ, своим чрезвычайным усердием действовавший Шарлотте на нервы, и даже Вайе, не состоявший в партии, пришел; а также еще пара людей, которых Шарлотта почти не знала. На большом дубовом столе посреди переполненных пепельниц, важно раскрытых записных книжек, кофейных чашек и бутылок из-под вита-колы[23], лежал своего рода набросок плаката.

ЛОКОМОТИВ ДЛЯ КУБЫ!

Ниже по-испански, с ошибками:

LA VIVA REVOLUTION![24]

— Извините, я не хотела мешать, — сказала Шарлотта, неожиданно для себя решив уйти без боя. Но прежде чем она закрыла за собой дверь, Вильгельм громко сказал:

— Ах, Лотти, ты не могла бы быстренько сделать нам несколько бутербродов, товарищи проголодались.

— Я посмотрю, что у нас есть, — промямлила Шарлотта и с трудом поднялась по лестнице.

Мгновение она постояла на кухне, сбитая с толку такой дерзостью. Наконец, как зомби, достала из хлебницы свежую булку хлеба (слава богу, Лизбет купила) и начала резать ее на ломтики. Почему она это делала? Она что — секретарша Вильгельма? Она — директор института!.. Нет, конечно же, она не директор института. К ее сожалению, институты переименовали в «секции», так что она теперь именовалась менее звучно «заведующей секцией», но по сути это ничего не меняло: она работала, работала как лошадь, она занимала важную должность в академии, в которой обучались будущие дипломаты ГДР (Гвинея первой из несоциалистических стран признала ГДР и только под давлением ФРГ отозвала свое признание!). Она заведовала секцией в академии, а Вильгельм — кем был он? Да, никем. Пенсионером, досрочно ушедшим на пенсию… И возможно, думала Шарлотта, уставившись слепым от злости взглядом в холодильник в поисках чего-нибудь, что можно намазать на хлеб, возможно, после провала в качестве директора академии он бы совсем опустился, если б она сама не побежала к районному начальству и не умолила товарищей дать Вильгельму хоть какую-нибудь, пусть и внештатную, должность. Она сама убедила его взять на себя пост партийного секретаря квартала, убедила его, что это важная общественная работа — проблема была только в том, что Вильгельм меж тем поверил в это сам. И, что еще хуже — другие, очевидно, поверили в это тоже!

Она выбрала круглую коробку плавленого сыра и баночку соленых огурцов и начала намазывать выложенные на подносе ломтики хлеба… Партийный секретарь квартала — это должность, на которой нужно собирать членские взносы с десяти или пятнадцати ветеранов между Тельманштрассе и площадью Жертв фашизма и ничего больше. Но что сделал Вильгельм? Устраивал какие-то тайные собрания, внизу, в своем штабе, планировал какие-то «операции». На коммунальные выборы он организовал моторизированную боевую эскадрилью, чтобы на тех, кто после обеда всё еще не проголосовал, наслать агитаторов: эти идиоты испортили весь газон своими мотоциклами! Его последняя идея — локомотив для Кубы. Нойендорф, в котором жило менее десяти тысяч, должен обеспечить сборку дизельного локомотива на заводе имени Карла Маркса. Они выскребали деньги как сумасшедшие, отовсюду, даже юные пионеры собирали утиль, а в заключение людям пришлось отдавать какие-то вещи для большой вещевой лотереи, которая пройдет в следующие выходные в клубе Народной солидарности и станет апогеем всей акции.

Невероятно, как он умел втягивать людей, думала Шарлотта, намазывая плавленый сыр. Своими намеками, своим поведением. Своей шляпой, которую носил в любое время года. Приходилось признать, что он стал нойендорфской знаменитостью. О нем всё время писали в газетах, пусть даже всего лишь местных. Люди знали его, здоровались с ним на улице. Не с ней, с ним. Люди передавали друг другу какие-то невероятные слухи… Как он умудрялся? Нет, нельзя было сказать, что Вильгельм запускал эти слухи. Но как-то, черт его знает… Он повесил в своем штабе на гвоздь лассо, и вот уже товарищи возрастом помладше уверены, что Вильгельм умеет превосходно кидать лассо. Он разливал «куба либре», и вот уже все верили, что он знал лично Фиделя Кастро! А когда он пил нескафе «по-мексикански» (сначала смешивал порошок со сливками, из-за чего на кофе образовывалась слабенькая пенка) и курил русские папиросы, то всем сразу становилось понятно, что это Вильгельм выстроил в Мексике советскую разведсеть.

Если б они только знали, думала Шарлотта. Она на мгновение замерла, собравшись порезать крохотные огурцы на крохотные ломтики. Замерла и вспомнила Гамбург — «разведывательную деятельность» Вильгельма. Три года подряд он сидел в своей конторе и курил сигареты. Это и была «разведывательная деятельность» Вильгельма. Три года на забытой должности. Ничего никуда не продвигалось. Доходили новости об арестах, Вильгельм сидел и ждал. Чего собственно? Чего собственно они ждали? Ради чего рисковали жизнью? Она не знала. «Каждый знает лишь столько, сколько ему положено», — говорил Вильгельм. И она, вместо того чтобы вместе с мальчиками уехать в Москву, осталась в Германии и разыгрывала супругу — для прикрытия. Она почти радовалась — об этом, конечно же, никому не расскажешь, — когда всё вскрылось и им пришлось бежать сломя голову. Со швейцарскими паспортами. И это с берлинским диалектом Вильгельма. Боже мой, тоже мне разведывательная служба. Даже приличных загранпаспортов не могли сделать.

Жалкими они получились, бутерброды — свежий мякиш при намазывании сыра разъехался. Шарлотта яростно разложила сверху огуречные ломтики, хотя чем меньше оставалось сделать, тем больше росла уверенность Шарлотты, что в подвал она не пойдет…

Что же делать? Она вспомнила о телефоне академии: совсем недавно Вильгельм велел протянуть в подвал кабель телефона академии — внутренней телефонной линии, которую Вильгельм всё еще беззастенчиво использовал, несмотря на то что ушел из академии шесть лет назад. Она подошла к своему аппарату внутренней линии и набрала Вильгельма по его академическому номеру, чтобы сообщить ему, что бутерброды стоят на кухонном столе, и — хотя на нее в этот момент напал смертельный голод — она улизнула из кухни, чтобы не столкнуться с забирающим поднос Шлингером.

Шарлотта объелась и спала плохо. Ночью около полтретьего проснулась по малой нужде, побрела по коридору, как ребенок, пугливый и ранимый. В час оборотней, как это время называла ее мать, на нее чаще всего наползали самые разные страхи. Она пугалась даже ракушки в прихожей, не смотрела ни влево, ни вправо, пыталась не думать ни о чем плохом. Но когда она сидела на унитазе и ждала, когда из нее выйдет последняя капля, к ней закралось подозрение, что ее статья может не понравиться товарищу Хагеру — возможно, она совсем не сориентировалась, и статья ее на самом деле и плохая, и ничтожная, и ретроградская…

Утром мысль никуда не исчезла, правда при дневном свете она не казалась такой страшной. Тем не менее, Шарлотта устояла перед соблазном помчаться в утреннем халате к почтовому ящику и посмотреть не пришла ли уже «НД». Она встала как обычно, приняла холодный душ, приготовила ячменный кофе и тост с маслом, только после этого пошла за газетой, отнесла ее вместе с тостом и ячменным кофе в зимний сад, смогла даже пробежаться по первой странице, на которой речь шла о криминальных происшествиях на границе, терпеливо долистала до раздела культуры и — вот она!

Больше, чем вопрос хорошего вкуса.

Роман Вольфганга Коппе «Мексиканская ночь»,

издательство «Миттельдойчер Ферлаг».

Автор: Шарлотта Повиляйт

Ее печатали не впервые, но публиковаться удавалось отнюдь не регулярно. Хотя Шарлотта знала статью наизусть, она еще раз прочитала каждое слово, с наслаждением, за тостом и ячменным кофе. Теперь, когда статью напечатали, она казалась еще убедительней, решительней, чем раньше.

По идее это была рецензия, но так как в ней рассматривались основополагающие вопросы, то Шарлотте отвели половину страницы: все шесть колонок. Речь шла о книге западнонемецкого писателя, которая недавно вышла в одном из издательств ГДР. Это была плохая, неприятная книга, которая не понравилась Шарлотте сразу, с первой страницы. Речь шла о еврейском эмигранте, который вернулся в Германию — в Западную Германию — и выяснил, что фашистская идеология оттуда никуда не делась. Тут вопросов нет. Но вместо того, чтобы уехать в ГДР — всё-таки мыслимая альтернатива — он возвращается обратно в Мексику, где слегка философствует о жизни и смерти и в конце концов кончает жизнь самоубийством. Книга увлекательна и написана прекрасным языком, а автор явно разделяет антифашистские идеи, но не более.

И еще один мельчайший изъян — Мексика была изображена совершенно неправдоподобно, как будто автор там никогда не был.

Против того факта, что главный герой был гомосексуалистом, Шарлотта в принципе не возражала, даже если и вынуждена была признать, что это неприятным образом напоминало ей о брате Карле-Густаве, когда рассказчик от первого лица описывал свои гомоэротические приключения с несовершеннолетними мексиканскими мальчиками-проститутами: пространно, изнуряюще, мерзко.

Главная же ее претензия была политического характера. Книга была негативной. Пораженческой. Она втягивала читателя в темные сферы, делала его пассивным и ничтожным, оставляла его беспомощным в мире, таком жестоком и недобром, не указывала никакого выхода, поскольку — по мнению повествователя — выхода и не было. Как ни странно, эта убежденность охватила его именно при взгляде на гигантскую статую Коатликуэ.

Вместо того чтобы распознать в статуе диалектику жизни и смерти, вместо того, чтобы отдать должное выражению великой идеи и возвышению героического народа, повествователь увидел в ней один из «смелейших и холоднейших памятников тщете», «честную исповедь об отвратительности существования», из чего сделал вывод, что лучше всего уйти одному в джунгли и… исчезнуть там.

«Нет, эта книга, — читала Шарлотта, и в каждом слове, каждом слоге чувствовала свою правоту, — эта книга не пригодна для воспитания мужественной, гуманистической молодежи. Она не пригодна для мобилизации сил человека против надвигающейся термоядерной войны. Не пригодна для поддержания веры в прогресс человечества и победу социализма, и поэтому ей не место на стеллажах книжных магазинов нашей республики».

Точка.

Ячменный кофе выпит, тост съеден. В животе остался странный холодок: где-то в ее бумагах завалялась фотография Коатликуэ, вырезанная из «Siempre»[25]. Или ее дал ей Адриан?

Искушение, проверить реакцию на Коатликуэ, спустя почти десять лет.

С верхнего этажа послышались звуки: восемь часов, Вильгельм проснулся. Зашумела вода в ванне. Вильгельм и вправду принимал ванну утром, и, пока сидел в ней, четверть часа загорал под кварцем. Шарлотта отнесла газету обратно в почтовый ящик — немного глупо, конечно, но гордиться своей статьей ей было стыдно, и она хотела, чтобы Вильгельм обнаружил газету в привычном месте и сам бы наткнулся на статью.

В четверть девятого овсяные хлопья уже готовы. Вильгельм спустился по лестнице, в прекрасном настроении, она поняла это по походке, и уже в галстуке и костюме (он носил костюм даже под рабочим комбинезоном). Направился прямехонько к почтовому ящику, достал свою «НД», пробежался как обычно взглядом по первой странице, чтобы прокомментировать ее, поедая свои овсяные хлопья.

Сегодняшний комментарий:

— Устроили балаган с Западным Берлином. Нужно просто закрыть границу!

Глупость, конечно, но спорить Шарлотта не собиралась. Она промолчала, ела свои овсяные хлопья. Вильгельм ни черта не смыслил во внешней политике. Четырехсторонний статус, Потсдамское соглашение — темный лес для него, думала Шарлотта. А вслух произнесла:

— Завхоз тоже сбежал.

— Вольманн этот?

— Да, Вольманн, — подтвердила Шарлотта.

— К черту Вольманна, — выругался Вильгельм. — Но молодежь! Понимаешь — они учатся за наш счет и потом сбегают. Нужно задвинуть засовы!

Шарлотта кивнула и убрала тарелки.

После завтрака Вильгельм уходил читать «НД». Он делал это за письменным столом. По-прежнему, как и в Мексике, читал каждую статью.

Шарлотта принялась за домашние обязанности, но на самом деле ждала, когда Вильгельм наткнется на ее статью. Начала убираться на кухне, потом решила предоставить это Лизбет; слонялась по дому, размышляла, что можно сделать с освободившимся комнатами Курта и Ирины; снова почувствовала обиду при взгляде на мебель, которую она, Шарлотта, купила для Курта и Ирины, когда те вернулись на родину из СССР, и которую Ирина демонстративно оставила при переезде, и — неожиданно — снова задумалась о Ценке. Точнее говоря, она размышляла, как донести вопрос о Ценке до Хагера, если Хагер позвонит в ближайшее время, или как она сможет дать понять, не говоря напрямую, что считает себя более подходящим проректором.

Когда она снова спустилась на первый этаж, Вильгельм уже бродил по дому.

— Прочел «НД», — спросила Шарлотта с наигранным равнодушием.

— Да, — ответил Вильгельм. — Это можно взять на вещевую лотерею?

Он держал в руках скатерть: мексиканская расцветка, ручная работа, с орнаментом в виде орлов и змей.

— Нет, Вильгельм, ни в коем случае нельзя брать ее на лотерею.

Он не прочитал статью? Или просто не заметил ее имени?

В десять пришла Лизбет. По своему обыкновению Лизбет повторила все вопросы, даже уже решенные, по пять раз… Нет, Лизбет, когда я дома, пылесосить не надо … Да, сегодня белье… Да, обед в час.

— Ты «НД» вообще читаешь, Лизбет?

— У меня же «Мэркише Фольскштимме»[26].

— Вот еще, «Мэркише Фольксштимме».

Но Лизбет всё равно слишком бестолкова, пусть дальше читает свою «Мэркише Фольксштимме».

Вернулся Вильгельм, с белым фарфоровым орлом в руке, оставшимся после бегства предыдущих хозяев.

Шарлотта закатила глаза:

— Кто это станет покупать?

— Не покупать! Ты что, не знаешь, что такое вещевая лотерея?

Лизбет спросила:

— Фрау Повиляйт, мне сделать картофельное пюре или картофельный мусс?

Шарлотта досчитала до пяти, чтобы не наорать на Лизбет, и потом сказала:

— Мне абсолютно до лампочки, Лизбет.

В три позвонил Курт, пунктуальный, как всегда. Шарлотта поспала после обеда, приготовила серый костюм и, в честь сегодняшнего праздника, неброское мексиканское украшение.

Александр ждал в машине, Ирина — тоже, накрашенная, как попугай, но это, конечно, ее дело.

— Моя дорогая, — сказала она Ирине.

— Мой воробышек, — проворковала Александру.

А Курту сказала:

— Курт.

Машина оказалось синей, крошечной — «трабант». Сначала им повосхищались, обойдя его со всех сторон. Вильгельм в этот момент тоже вышел из дому.

— Ни слова Вильгельму, — шепнула Шарлотта Курту.

Конечно, Вильгельм не знал ничего о том, что она одолжила Курту пять тысяч марок на покупку машины. Вильгельма она спросила:

— Ну как, хочешь с нами проехаться?

— Да ну, брось, — ответил Вильгельм, — у меня на это нет времени.

— В машине всё равно лишь четыре места, — добавил Курт.

Александр пожаловался:

— От костюма всё чешется.

Вильгельм похлопал по пластмассовому кузову и заявил:

— В будущем все машины будут строить из пластика.

— А как попасть на заднее сиденье? — поинтересовалась Шарлотта.

В машине было только две двери.

— Ты можешь сесть на переднее, — предложил Курт.

Но Шарлотта не согласилась (не в последнюю очередь по соображениям безопасности, Курт как-никак был начинающим водителем), и Курт откинул одно сидение, так что Шарлотта — ползком на коленках, правда — смогла пробраться на задний ряд. Странная идея — экономить на дверях.

Но больше всего ее удивило, что Курт сел на сидение для пассажира, в то время как Ирина — за руль.

— Кто поведет машину?

Оба удивленно повернулись к ней.

— Я поведу, — сказала Ирина.

Точнее, она сказала: «Я поведду». Потому что и после пяти лет жизни в Германии она всё еще говорила на ломаном немецком. Остается загадкой, как она сдала экзамен на вождение.

— От костюма всё чешется, — снова пожаловался Александр.

Это был костюм, который Шарлотта подарила ему на рождество.

— Как это от костюма всё может чесаться? — поинтересовалась Шарлотта.

— Шея чешется, — объяснил Александр.

— Но до шеи у тебя еще рубашка, — возразила Шарлотта.

— Всё равно чешется.

— Хорошо, — сказала Ирина, — тогда мы заедем домой, и ты наденешь что-нибудь другое.

Немного досадно, что ребенка так балуют. Умный, открытый мальчик, но такое воспитание неминуемо приведет его к беде.

— Когда мне было столько же лет, сколько и тебе, — начала Шарлота, желая рассказать ему историю о колючем белом шерстяном платье, которое ей приходилось каждый раз надевать, когда по воскресеньям мать ходила в Тиргартен, но в этот миг завелся мотор, и вся машина затряслась как кофемолка.

Ирина остановилась на Фуксбау. Дом был окружен строительными лесами. На ремонт дома Курт также одолжил у Шарлотты немаленькую сумму.

— То есть машина, собственно, больше для Ирины? — осведомилась Шарлотта, когда Ирина и Александр вышли из автомобиля.

— Мама, я не могу водить машину, ты же знаешь, что я вижу только одним глазом.

Шарлотта молчала. И правда, об этом она не подумала. С другой стороны — зачем Ирине машина?

— Кроме того, я же возвращаю тебе деньги, — добавил Курт. — Я ежемесячно выплачиваю тебе двести марок, и когда мне повысят зарплату, буду возвращать по триста.

— То-то и оно, — сказала Шарлотта и сдержалась, да, она сдержалась, чтобы не добавить: ты платишь, а Ирина водит.

Тем не менее Курт заметил:

— Мама, я не знаю, почему ты так враждебно настроена.

— Я не враждебно настроена.

— Я считаю, — продолжил Курт, — то обстоятельство, что мы сейчас живем раздельно, можно использовать как возможность начать новую главу в наших отношениях.

— Я тоже так считаю, — ответила Шарлотта.

Она не хотела углубляться в тему. Ей было больно от несправедливости Курта. Как будто она виновата! Она уже столько времени пытается восстановить отношения, и ее обижало, что Курт этого даже не замечал. Никогда не позволила она себе ни единого критического слова в адрес Ирины: о ее прихотях, ее маниакальной расточительности, напротив, она дала деньги на Иринин проект по перестройке дома, хотя тот казался ей во всех отношениях чрезмерным. Теперь Ирине еще и машина нужна… А результатов никаких. Курт пахал, Курт защитил кандидатскую, написал первую книгу, великолепную книгу, в то время как Ирина еще не кончила учиться на документалиста. Да и как, если она даже по-немецки нормально не говорит.

Вслух Шарлотта всего этого не произнесла. Вместо этого спросила:

— Ты, кстати, уже прочел «НД»?

— Да, — ответил Курт, — я прочел твою статью.

Тут в машину сели Ирина и Александр, Александр в свитере, и Шарлотта предприняла очередную попытку:

— Когда мне было столько же лет, сколько тебе…

И снова затарахтела кофемолка, какое-то недоразумение, а не машина — в ней даже не поговорить. На заднем сидении бросало из стороны в сторону. К тому же Ирина вела машину пугающе быстро, с грохотом проносилась мимо перекрестков, не глядя направо или налево.

— Разве не надо иногда дорогу уступать? — вежливо поинтересовалась Шарлотта.

Никто не ответил — возможно, они не поняли, кому из них двоих адресован вопрос, или не расслышали его из-за шума. Повторять Шарлотта не стала.

Они подъехали к парку Сан-Суси и собрались выходить. Но Александр запротестовал:

— Но я хочу еще покататься!

— Мы же потом поедем обратно, — возразил Курт.

Однако ребенка было не переубедить: кататься!

Ирина сказала:

— Ну, тогда поедем в Цецилиенхоф.

— Слишком близко, — воспротивился Александр, — вы говорили о «путешествии на автомобиле»!

Что за вещи здесь происходят. На самом деле принялись размышлять, не продлить ли поездку до Борнима или Нойфарланда. В итоге все сошлись на Цецилиенхофе, хотя добираться до него решили окольными путями. Александр был доволен.

— У нашего автомобиля есть запасной бензобак, — сообщил он.

Шарлотта кивнула.

Наконец-то Цецилилиенхоф. Маневрирование при парковке машины напоминало швартование корабля. Курт помог ей выбраться — прямо какое-то скалолазание — и спросил:

— Ну? Как тебе наша машина?

— Великолепно! — воскликнула Шарлотта.

Александр стер рукавом птичий помет с кузова. Шарлотта удержалась от замечания. Александр еще долго оборачивался на машину, а Шарлотта ждала, когда же они отойдут от нее подальше.

— Когда мне было столько же лет, сколько и тебе, — начала она в третий раз, — то каждое воскресенье мне нужно было ходить с мамой в Тиргартен, так как ей безумно хотелось засвидетельствовать свое почтение кайзеру, который там иногда прогуливался.

У Александра округлились глаза.

— Кайзеру?

— Именно, — подтвердила Шарлотта, — кайзеру Вильгельму. И мы порой часами ждали, придет кайзер сегодня или нет, и мне всегда приходилось надевать белое шерстяное платье, ужасно колючее. Сплошные колючки, а не платье, — сказала Шарлотта и взглянула на Александра, чтобы проверить реакцию на свою историю.

Никакой. Вместо этого он спросил:

— А кайзер потом появлялся?

Ирина сказала:

— Мамочка, перестань. Если в твоей жизни случилось несчастье, то не надо желать, чтобы оно повторилось с другими.

— А кайзер потом появлялся? — повторил Александр.

— Да, — ответила Шарлотта, — потом появлялся кайзер. И я его ненавидела.

На пляже в дальнем конце озера Хайлигензее Ирина с Александром пошли кормить лебедей, Шарлотта с Куртом присели на скамью. Дул приятный легкий ветерок. Слышно было, как шуршит камыш.

— Ну и как тебе моя статья? — спросила Шарлотта и добавила. — Только не суди меня строго!

Она заметила, что Курт тянет с ответом.

— Ну же, говори. Тебе она не понравилась?

— Я тебя не понимаю, — сказал Курт. — Зачем ты во всём этом участвуешь?

— Как это — участвуешь? В чем это?

Курт посмотрел на нее. Вдруг она заметила, что он смотрит на нее одним глазом, и на мгновение почувствовала что-то вроде вины, как будто она, мать, в этом виновата.

— Мама, это политическая кампания, — пояснил Курт. — Руководство пытается взять сейчас более жёсткий курс.

— Но книга плохая, — возразила Шарлотта.

— Ну тогда не читай ее.

Курт вдруг стал непривычно резким.

— Нет, Курт, так не пойдет, — сказала Шарлотта. — У меня тоже есть право изложить свое мнение. У меня тоже есть право считать книгу плохой и вредной, а я считаю ее плохой и вредной, и мнения не изменю.

— Я не о книге.

— А я о книге.

— Нет, — не согласился Курт. — Здесь речь о борьбе направлений. О реформах или стагнации. Демократизации или возврате к сталинизму.

Шарлотта раздраженно потерла виски.

— Сталинизм… Все вдруг заговорили о сталинизме!

— Я не понимаю тебя, — повторил Курт, и, хотя он говорил приглушенно, голос его прозвучал резко, он выделил каждое слово, произнеся: — Твой сын убит в Воркуте.

Шарлотта подскочила, жестом велела Курту замолчать.

— Я не хочу, чтобы ты говорил такие вещи, Курт, я не хочу, чтобы ты говорил такие вещи!

Подбежал Александр и сообщил, что чайки воруют корм у лебедей. И умчался.

Курт молчал. Шарлотта тоже.

Только слышалось, как шуршит камыш.

Вернувшись домой, она сразу почувствовала удушливый воздух, который, словно старая тряпка, осел на легких. Причину она выяснила, поднявшись по лестнице в ванную: Мэлих и Шлингер — каждый с кисточкой в руках — мастерили в коридоре большой плакат и — очевидно, чтобы заполучить ровную основу для рисования — свернули длинную ковровую дорожку. Воздух был полон пыли.

— Что здесь происходит? — прошипела Шарлотта.

— Вильгельм сказал, — начал Мэлих…

— Вильгельм сказал, Вильгельм сказал… — передразнила Шарлотта.

В ванной она выпила таблетку преднизолона. После душа прижала ко рту мокрое полотенце, чтобы преодолеть коридор. Тем временем оба позвали в подкрепление Вильгельма.

— Что случилось, — поинтересовался Вильгельм.

Шарлотта не ответила и, прокладывая себе путь по узкому коридору, случайно толкнула Шлингера, который потерял равновесие и наступил на свеженанесенную краску — как раз на всё еще с ошибкой написанное «revolution».

— Какая муха тебя укусила?!

Шарлотта прошла дальше, не оборачиваясь, спустилась по лестнице. Вильгельм ринулся следом и загородил ей дорогу в зимний сад.

— Ты мне можешь объяснить, что случилось?

— Вильгельм, — начала Шарлотта спокойно, насколько возможно. — Тебе, наверное, известно, что у меня аллергия на домашнюю пыль.

— Что?

— Ал-лер-гия-на-до-маш-ню-ю-пыль, — повторила Шарлотта.

— Вечно ты со своей ерундой, — отмахнулся Вильгельм.

Шарлотта задвинула створки двери в зимний сад перед его носом и закрыла шторы.

Легла на кровать, слушала, как бьется сердце. Слушала чуть хриплое дыхание. На языке ощущался горький привкус преднизолона.

Так она пролежала некоторое время.

Журчал комнатный фонтан.

Она вспомнила «царицу ночи». Которую вернула в цветочный магазин, так и не увидев ее цветения.

Кстати, в Мексике у нее никогда не было астмы.

Ночью ей снились кошмары, но утром она не смогла их вспомнить. И не хотела.

Воскресенье провела за прополкой сорняков.

В понедельник услышала в новостях, что на Кубу вторглась армия, вооруженная Соединенными Штатами.

В среду армия убралась.

Товарищ Хагер больше не звонил.

Вещевая лотерея Вильгельма имела огромный успех. Окружной секретарь выступил с речью. А представитель Национального фронта вручил Вильгельму почетный золотой значок.

[глава VII]

1 октября 1989

Она уж и не помнила, сколько времени просидела на своей кровати вот так, скрестив ноги, сложа руки, как будто это и не ее руки. Она уже не плакала. Слезы высохли, и соль от них чуть пощипывала щеки.

Свет на улице был очень ярким, таким ярким, что когда она глянула в окно, глазам стало больно. Березки переливались желтым. Теплая осень в этом году, для урожая хорошо, подумала Надежда Ивановна. В Славе сейчас картошку копают, уже первые костры задымились, ботву жгут. Вот как только ботву начинают жечь, так значит и пришло бесповоротно это время, когда дни на убыль идут.

Надежда Иванова высморкалась и взяла в руки вязание, которое отложила на подушку сегодня утром, носки для Саши, но теперь она их Курту довяжет, один-то носок готов уже, а на другом она уже за пятку принялась, в носках она толк знала, много их навязала, самые первые были крохотными как кукольные, тридцать лет с тех пор минуло, но запах его волос на затылочке всё еще стоял перед ней, только о нем подумаешь, как он сидел у нее на коленках, и они играли в мальчик-с-пальчик, часами играли, или она ему что-нибудь напевала, песенку про козлика, который не слушался бабушку, он мог слушать бесконечно, забудет он ее, мальчик-то, хотя в свои два года он знал ее почти наизусть, но всё спрашивал и спрашивал: «ну почему-у-у, почему-у-у только рожки да ножки», не ожидая ответа спрашивал, рожки да ножки, да ничего не поделаешь, может он и открыточку напишет, хотя у него наверняка и более важные дела есть там, сначала же пообвыкнуть надо, Америка, она про нее знала, из телевизора, другой канал, два раза надо щелкнуть, честно говоря, она смотрела чаще другой канал, на Брежнева она досыта нагляделась, а этот как-то поинтереснее был, Америка, хотя у нее не всегда духа хватало глядеть на то, что показывали, только бы он там в грехи тяжкие не пустился, подумалось Надежде Ивановне, или, может, по телевизору показывают одно, а в жизни всё так же как и здесь, можно же вон прям посмотреть на заграницу, или это еще была Германия — там, по ту сторону озера, или Германия была Америкой, то есть частью Америки, то есть частью той Германии, которая была частью Америки — с ума тут сойдешь с этой неразберихой, и к чему это всё, если, в конце концов, везде одно и то же, как говорила Ира, только что там всё можно купить, говорила Ира, в другой Германии, которая была Америкой, но понять она этого не понимала — на площади, где останавливался троллейбус, там, где была Сашина школа, там тоже можно было всё купить, без ограничений, сколько унесешь, молоко там можно было купить, в пакетах, в Славе ей никто не верил, только вот, может, оттого что оно было в пакетах или оттого, что коровы были государственные и доили их аппаратами, не скисало оно, молоко-то, если его в тепле оставить отстояться, портилось оно, молоко, от государственных коров, а вот своя коровка, она и есть своя коровка в сарайке, простокваша с сахарком, он ее всегда любил, творожок опять же, и маслице было — всё, что нужно.

Для пятки петли надо было разделить на три части, но она никогда не подсчитывала специально, как-то само собой получалось, затем петли надо перекрестить, а потом уж прямо идти, по направлению вязки, у Курта размер такой же, вот только что носки он никогда не носил, если честно, благодарил вежливо, когда она ему их дарила, это да, а что поделаешь, коли рукам нужна какая-никакая работа, весной вот огород будет, если она доживет, но как-то же надо время скоротать до той поры, всё время телевизор смотреть, от этого дуреешь, иногда она читала книгу, которую ей когда-то вручил Курт, читать-то она научилась же, выучилась грамоте, когда в Славу приехала, где уже Советы были, только толстая она была, книга, «Война и мир», до середины дойдешь, а начало уже и забылось, за покосом-то, она помнила, какая это была тяжелая работа, сена в своей жизни она накосила много, вечером, после работы на пилораме, в августе был покос, в сентябре черед картошки приходил, вот как оно было, в Славе. А теперь у нее только огурцы, но они как-то сами росли, время от времени только поливать приходилось, шланг открыл и готово, такая вот легкая жизнь в Германии, в Славе ей никто и не верил, легкая она, а с другой стороны — всё как-то обособленная, Ира только и делает, что ругается, иногда спросишь себя, не зря ли продала дом в Славе, а что поделать, косточки старые, уже и по лестнице не подняться покрасить ставни, нет, она не жалуется, но как-то потихоньку уже и пора, как никак семьдесят восемь ей, ее сестры даже до двадцати не дожили, Люба и Вера, лежали где-то, между Гришкиным Нагаром и Тартарском, а она вот всё еще тут сидит, в этой Германии, даже пенсию получает, триста тридцать в месяц, сначала вот на похороны копила, всё боялась, что умрет раньше, чем на похороны успеет накопить, и кто его знает, вдруг бы ее сожгли, как это тут делают, между тем накопила уже на трое похорон, а всё еще тут, всё еще складывает свою пенсию в наволочку, одну сотню сразу Саше отдавала, Ира-то денег не брала совсем, ей не надо было, понимаешь, с гонором, такой и была всегда, злило это Надежду Ивановну.

Тут в дверь постучали, Курт спросил, пойдет ли она, на день рождения Вильгельма. Господи, утром рано она еще помнила про это, но потом голова старая всё забыла, а признаваться в этом не хотелось.

— Конечно, пойду. Как же.

Вот только цветочный магазин у кладбища уже закрыт, «ах ты, растяпа!», ну что ж, у нее еще была коробка конфет — только бы не от Шарлотты с Вильгельмом: они ей всё время дарили конфеты, хотя она их вообще не ела, но ничего-ничего, ей было чем угощать, когда Саша с подружкой приезжал, Калинка или как там ее, его новая подружка, сбежала она с ним в Америку или осталась? Неплохая она была, ручки вот только чересчур тонкие, к работе негодные, но работать она и не работала, а была актрисой, и худенькие в кино, в конце концов, тоже нужны, или подарить Вильгельму огурцы, хорошие огурцы, посоленные по-уральски, с укропом и чесноком, Саша их шибко любил, но вот подходящий ли это подарок на день рождения, надо у Курта спросить, как никак девяносто, это не шутки вам, а выглядит молодцом, Вильгельм, почти на восемьдесят, и всегда в костюме, вылитый министр, и говорил так всегда, значительно, сразу было видно, что мир повидал, на корабле по морю плавал, боженьки упаси, она один раз видела его, море-то, до небес одна сплошная вода, в Славе ей никто не верил, а на самом верху, на самом краюшке медленно ползли крошечные кораблики, как по коньку на крыше, ужас, уж лучше железная дорога, она хоть на божьей земле, едешь, так и не страшно, а уж как привыкнешь даже и заснуть можно, она заснула потом, проснулась, а уже раз, и в Германии, а она даже и не знала, сколько проехала, Саша как-то хотел показать ей на карте — будто на карте можно углядеть, насколько далеко от Тартарска, например, до Гришкиного Нагара, на карте это расстояние всего-то в четыре пальца, а на самом деле четыре года, четыре года они шли, или дольше, она уж и не помнила, вечность они шли, сколько себя помнила, столько и шли, шли. Тартарск, где она родилась, честно говоря, она уже и не помнила, отец не вернулся с лесосплава, сказала маменька Марфа, позже вдруг оказалось, что он на войне погиб, одна сплошная темнота, в которой они шли, и единственное, что она видела, когда вспоминалась дорога, неясный нечеткий образ: дорога, которая никак не заканчивалась, а когда смотришь вниз, то видишь только собственные грязные ноги — вот первое воспоминание, и еще вечная жажда и что ладонь была красная от крови, потому что била себя по лбу, отгоняя бесчисленных комаров.

Она надела платье, добротное, сиреневое с золотой нитью, немного, скажем так, не по возрасту, в Славе такое никто не наденет, но здесь чего только люди не носят, даже старики. Когда она была в клубе имени Фольксо-Дали-Ритета[27], один раз в год, с бесплатным входом, она любила туда ходить, когда ноги еще ходили, даже если не знала танцев, указанных в программе, просто плясала, как у себя дома, по-уральски, ликерчику выпьешь и вдруг — все уже танцуют, по-уральски почти, главное — в туфли влезть, добротные туфли, Ира ей принесла, но оплатило государство, снова никто в Славе не верит, такие туфли, хорошие, кожаные, девочкой она такие вот и караулила, когда они в какое-нибудь село приходили и она сидела перед церковью — как же ненавидела она это, обе старшенькие-то на селе работу себе какую искали, а она, младшенькая, должна была с протянутой рукой сидеть, весь день напролет, голову пониже опустить, руку повыше поднять, но если туфель не видать, то руку можно спрятать, это она быстро смекнула, те, что в обмотках денег не давали, те, что в лаптях — время от времени, но как только завидишь туфли, тут уши востро, настоящие только, кожаные, как вот эти ее, оттопедические они называются, в Славе таких и не было, двенадцать дырочек с каждого боку, жалко даже, что в Славу не приехать сейчас, Нина ей приглашение сделала, даже виза есть, да что поделаешь, если даже до церкви не дойти на таких-то ногах, и оттопедические эти не помогут, ноги-то всё, отслужили, походили по белому свету вдоволь, до Гришкиного Нагара, от самого Тартарска, четыре года или сколько там, только и ходили, ходили, каждое лето, как снег начнет таять так до самого урожая, а тут уж, дай бог, чтобы кулак какой сжалился и хоть бы в сарае уголок дал, чтобы зиму перезимовать.

Чтобы влезть в туфли, ей пришлось, как всегда, практически вытащить шнурки, а потом снова вдевать их во все двенадцать отверстий, завязала бантик, а поверх еще и узел затянула, чтобы уж наверняка, вот и управилась. Причесала волосы, причем в ванную ради этого не пошла, для ее патл, как считала Надежда Ивановна, хватало и экрана телевизора, оно и лучше, когда не видишь себя слишком хорошо, затем накинула плащ, на улице было еще тепло, и вместо сумочки, которую обычно брала в таких случаях — хотя зачем, собственно, если ключ у нее всё равно висел на груди, на цепочке, а кошелек она всегда прятала в специально пришитый к юбке карман, — вот и взяла вместо сумочки банку огурцов, которая с утра стояла у нее на столе, села на кровать и стала ждать, когда за ней зайдет Курт. Ждать ей было нетрудно, когда знаешь, чего ждешь, то наоборот, ожидание даже в радость. Она вспомнила, что еще ничего не ела, бутерброд с сыром, который Ирина ей швырнула, так и лежал нетронутым на столе, она решила не прикасаться к нему, не собака же в конце концов, так и сидела, с банкой огурцов на коленях и ждала, без единой мысли, по-крайней мере без мыслей о чем-то определенном, вот только странно, что сегодня вспомнилось, какая мысль мелькнула — вспомнилось, как ребенком у церкви сидела и караулила туфли, она долго об этом не вспоминала, а вот где это было, не упомнить, село, лица, ничегошеньки, забыла, как начало книги, что называлась «Война и мир», только и помнила, что день, когда нашли Любу, как она лежала в снегу, похожая на оледенелое тряпье. Как грозила она одному из мужиков топором. И пришлось им уходить, «подстрекателям», посреди зимы, правда кулак дал им в дорогу пуд хлеба, это она помнила, и как люди смотрели из окон, а что потом, она не помнила. Ничегошеньки. Как-то перебились. Какое-то время спустя — тем ли летом, следующим ли — добрались до Гришкиного Нагара, еще втроем: маменька Марфа, Вера, Надежда. Веру она хорошо помнила. Любовь была самой красивой, так маменька Марфа говаривала, а вот Вера — самой нежной, так помнилось Надежде Ивановне, богобоязненной и тихой, и по сей день она спрашивала себя, почему именно Вере достался такой ужасный конец. Только зиму и прожила она в Гришкином Нагаре. Впервые у них было жилье, родич им лачужку дал, щели мхом хорошенько заткнули, тепла от печки как раз на троих на ночь хватало, по вечерам горела лучина, пахло смолой, когда сидели за столом и потихоньку рукодельничали. Самовар гудел. Снаружи завывал ветер, а когда совсем стихало, тогда выли волки, вроде бы издалека, но если зима была долгой, то они подходили, кружили у изб в Гришкином Нагаре, а когда по утрам открывали двери, то на снегу видны были их следы. Летом они трусливые были, тогда больше комары поедали, не волки, до полусмерти могли закусать человека, так мужики говорили, наверно, она слегка умом тронулась от жажды, кто знает, сколько она кружила, уж если кто заблудился, то ходит по кругу, так говорят, нашли ее в двенадцати или пятнадцати верстах, спустя два года, цинковое ведро принесли, с которым она по ягоду ушла, а в ведре, и не спрашивай, и сегодня мороз по коже еще идет, как вспомнишь, то, что от нее осталось, ножки да рожки, вот и знаешь теперь, почему — два раза повернешься, два раза за ягодкой потянешься, вот и сбился с направления, велика тайга, и так быстро сбиваешься с направления, а тут-то и запомни, что осталось от козлика, только рожки да ножки, напрасно звать, только рожки… всё равно, забудет мальчик, да и зачем, в Германии волков нет, в Германии всюду порядок, даже в лесу, и кто знает, есть ли в Америке вообще лес.

Тут постучал Курт.

— Я подарю ему банку огурцов, — сказала Надежда Ивановна. — Или это нехорошо?

— Очень хорошо, Надежда Ивановна, подарите ему банку огурцов.

Хороший человек Курт, всегда вежливый, всегда по имени-отчеству, Ире повезло, такого мужчину найти, подумала Надежда Ивановна, пока поднималась, он хоть и сидел в лагере, из «бывших», но она уже и в Славе приметила, что «бывшие» были люди порядочные, порядочнее, чем лагерное начальство, пьяная сволочь, но что он так далеко пойдет, он же профессором стал, в Берлин по понедельникам ездил, с портфелем, что-то там делал, она точно не знала, какие-то государственные дела, и деньги зарабатывал, машину Ире купил, в Славе ей никто не верил — баба машину водит, а мужик пешком ходит, кстати, а где Ира?

— А где же Ира, — спросила Надежда Ивановна. Курт покачал головой.

— Она с нами не пойдет, — сказал он.

— Как это не пойдет? На день рождения Вильгельма?

Курт показал пальцем на второй этаж. Тут-то Надежда Ивановна и услышала музыку, что играла из Ириной комнаты, музыку она знала, Ира в последнее время ее часто слушала, это была русская музыка, русский певец, который рычал со всей мочи, но вовсе не музыка беспокоила Надежду Ивановну.

— Плохо ей? — спросила Надежда Ивановна.

— Плохо, — подтвердил Курт.

— Из-за Саши? — спросила Надежда Ивановна.

— Из-за Саши, — сказал Курт.

И, тем не менее, не повод это пить, считала Надежда Ивановна. Не пристало женщине пить, где это видано, чтобы женщина напивалась, а мужчина трезвый был, стыдно даже, курить она тоже курила, неправильно это всё, напиться на день рождения Вильгельма, как будто Саша вернется оттого, что она там наверху напилась.

— Возьмите меня под руку, Надежда Ивановна, а то упадете еще.

Она взяла Курта под руку и потихоньку спустилась по крыльцу.

Сорняки между плитами во дворе можно было бы и выполоть, подумала она, пока они шагали к воротам, но ее это не касалось.

— Самое главное, что ему там хорошо, — сказала Надежда Ивановна.

— Да, — сказал Курт. — Это главное.

Шарлотта с Вильгельмом жили на той же улице, не так далеко, но и не так близко для больных ног. К счастью, тротуары в Германии были мощеные. Курт взял у нее банку с огурцами, они шли рука под руку, мелкими шагами. Может, он недостаточно строг с Ириной, подумала Надежда Ивановна. Она ей ничего уже не могла сказать, всё-то она знала лучше, хоть про огурцы, хоть про тесто для пельменей — яиц туда, видите ли, не надо добавлять. Или попробуй ей сказать, что пить надо меньше, ох и ругани тогда, что ты вмешиваешься в мою жизнь, мы тут не за Уралом, но как же, простите, именно, что за Уралом, еще как за Уралом, тут только что дверь закрывай и сиди тихонько. Может всё так сложилось, потому что у нее отца не было, баба Марфа ее, конечно же, баловала, сначала сказала, что, мол, позор, позор, ребенок от черного, «черным» всегда называла его, «цыганом», а он никакой не цыган, торговцем он был, керосин они у него покупали, хороший мужчина, Петр Игнатьевич, не пил, не как мужики в Гришкином Нагаре, господином был, почти что, в пальто своем и с манерами, три лошади запряженные, так много на селе ни у кого не было, и если это и был грех, и она просила у Господа прощения, но, в общем, она чувствовала себя невинной, потому что если б маменька Марфа не была против, то они бы в церкви венчались пред Богом, он ей обещал, честное слово давал.

— Он на мне жениться хотел, — сказала Надежда Ивановна.

— Кто? — спросил Курт.

— Ну, Петр Игнатьевич, — сказала Надежда Ивановна.

— А, — сказал Курт, — конечно.

Но она чуяла, что он ей не совсем поверил.

— Он бы женился на мне, — повторила она, — если бы Марфа не была против, а потом мы ушли из Гришкиного Нагара, позже, когда Ира уже подросла, в Славу.

— Это в каком же году было? — спросил Курт.

— Когда Советы пришли.

— Когда Советы пришли, Надежда Ивановна, то Вам как раз десять лет исполнилось.

— Нет, нет, — поправила Надежда Ивановна, — я точно помню, это было, когда родич забил коров, потому что было сказано, у кого больше трех коров, того раскулачат, и потом его всё равно раскулачили, потому что он коров забил.

— Вы же говорили, что его расстреляли.

— Должно быть, расстреляли, давно это было.

— И вы отправились в Славу.

— Ну да, поначалу маменька Марфа не хотела в Славу-то, там же Советы были.

— Но в Гришкином Нагаре тоже были Советы, Вы же только что сказали.

— Да, но, пойми, в Гришкином Нагаре от Советов не так много было — шесть изб, даже церкви не было, сносить нечего. В Славе они, говорили, церкви сносили. Электричество провели. Маменька-то моя, она с этим всем не хотела связываться. Она была против прогресса. А я не против. То, что церкви сносили, это грех. Но электричество, почему нет? А школу обещали в городе открыть, так мы и переехали в город, в основном из-за Ирины.

— В какой это город? — спросил Курт.

— Как это, в какой?

— Вы сказали, что вы в город переехали.

— Да, ты же знаешь, — сказала Надежда Ивановна.

— То есть вы Славу имеете в виду.

— Ну конечно, Славу. Куда же еще?

— Конечно, — сказал Курт. — Куда же еще.

Они перешли на другую сторону улицы. Солнце пробивалось сквозь редеющие кроны деревьев, прогревало через одежду, до косточек. Надежде Ивановне нравилось идти вместе с Куртом, вот так рука под руку, ей это немного льстило, она за разговорами даже про ноги забыла. Может, всё-таки ей до церкви добраться разочек, до православной, часть пути можно на трамвае проехать, и поставить свечку за Сашу, и пусть он не верит, может, это всё же поможет ему, чтобы он наконец-то обрел покой, мальчик, или пожертвование внести, уж если про деньги речь вести, то они у нее были.

Дом у Шарлотты и Вильгельма был красивым. Маленькая башенка, что возвышалась на крыше, делала его похожим на церковку, маменька Марфа приняла бы его за церковку, но, правда, она каждый каменный дом считала церковкой. Порог у дома был низкий, практически прямо у самой земли, именно это обстоятельство казалось Надежде Ивановне превосходным, всего лишь по одной ступеньке нужно было подняться, и ты уже стоял перед двустворчатой дверью из цельного дерева, вон даже с резьбой и двумя золотыми рыбьими головами.

Дверь им открыл молодой мужчина в костюме, Надежда Ивановна частенько видела его у Шарлотты с Вильгельмом, веселый такой мужчина, всё смеялся и очень уж восторженно с ней здоровался, всё «babuschka» да «babuschka» говорил, а Надежда Ивановна ему сказала: «Бог с тобою, сынок».

— Bog s toboju, synok.

Сначала входишь в маленькую прихожую, отсюда стеклянная дверь вела в просторный коридор, была даже гардеробная ниша, которая выглядела один в один как дверь в дом, из дерева и с резьбой, вот только Вильгельм ее покрасил, но со вкусом, не как Ира, которая выкрасила мебель в белый цвет так, что всё выглядело, как в больнице.

Сейчас же подошла, шелестя платьем, Шарлотта, она тоже была старше Надежды Ивановны, но ноги всё еще резвые и прическа, как у молоденькой. Разговор между Куртом и Шарлоттой шел на немецком, Надежда Ивановна поняла, что Шарлотта спросила про Иру и Сашу, и по лицу видно было, как расстроила ее новость Курта о том, что Саша в Америке. Как бы то ни было, приняла она это стойко, только Вильгельму не надо ничего знать, ni slowa Wilgelmu, повторила она специально по-русски.

— Понимаете, Надежда Ивановна, он уже совсем…

И сделала непонятный жест рукой. Что такое с Вильгельмом? Не здоровится ему?

Он и вправду отощал, с тех пор как Надежда Ивановна видела его последний раз, он почти затерялся в своем огромном кресле. Взгляд затуманился, а голос прерывался, когда он с ней здоровался.

— Тебе, батюшка, — сказала Надежда Ивановна и протянула ему банку с огурцами.

Взгляд Вильгельма прояснился, он посмотрел на Надежду Ивановну и сказал потом, указывая взглядом на огурцы:

— Garosch!

Но это же не горох!

— Это огурцы, — поправила Надежда Ивановна, — ogurzy!

— Garosch! — сказал Вильгельм.

— Ogurzy, — повторила Надежда Ивановна.

Но Вильгельм, видимо, чтобы доказать Надежде Ивановне, что внутри горох, велел открыть банку, выловил огурец. И хотя теперь развеялись все сомнения, что это огурец, он сказал:

— Garosch!

Надежда Ивановна кивнула, вот оно что сталось, с Вильгельмом. В дорожку собрался старый Вильгельм. Теперь она поняла затуманенность его взгляда, она уже видела такое у тех, кого смерть пометила.

— Bog s toboju, — сказала Надежда Ивановна.

И принялась здороваться с гостями. Многих она знала, не всех по имени. Она знала молчаливого мужчину с грустными глазами, который открыл Вильгельму банку с огурцами. И жену его знала, блондинку, которая всегда — если только не стояла рядом с мужем — казалась выше его на голову. Она знала продавщицу из овощного магазинчика, что рядом с почтой, приятная женщина, которой она, не задумываясь, доверяла свой кошелек, чтобы та сама взяла причитающуюся сумму. И полицейского знала, и соседа, руки у которого всегда потели и который всегда здоровался с ней «Da sdrawstwujet!», а что должно здравствовать, то ни разу не сказал. Вообще, все были очень приятными, даже те, кого она не знала, мужчины специально вставали, пожимали ей руку и похлопывали по плечу, так что даже и неудобно было, только вот мужчина в сером костюме, который в прошлом году с ней на русском общался, смотрел на нее так, будто не узнавал, руки его дрожали и лицо застыло, и как-то он на Брежнева вдруг стал похож.

Она села в самый дальний конец праздничного стола, ей специально пододвинули небольшое кресло, в котором она утонула и не доставала до столешницы. Ей принесли кофе и пирог, слава Богу, кофе был некрепким, а пирог — вкусным, и когда другие гости вернулись к своим разговорам, она съела два куска, держа тарелку на коленях. Немцы говорили много, это она уже знала, ну а что, люди всё образованные, им было что рассказать, а для Надежды Ивановны это был просто поток трескучих гортанных звуков. Да, конечно, она хотела выучить немецкий, когда приехала в Германию, каждый день садилась зубрить немецкие буквы, но потом, как только выучивала все буквы наизусть, весь немецкий алфавит, с удивлением понимала, что заговорить на немецком всё-таки не может. Тогда она и сдалась, бессмысленно это было, учить трудный, загадочный язык, слова горло царапают как черствый хлеб: «хуттентак» для приветствия и на прощание «аффидерзин», или наоборот, «аффидерзин» и «хуттентак», труд-то какой, чтобы просто с кем-то поздороваться.

Мужчина с грустными глазами подвинул Надежде Ивановне металлическую зеленую стопку и поднял свой бокал.

— Надежда Ивановна, — сказал мужчина.

— Da sdrawstwujet! — крикнул сосед с потными руками и тоже поднял бокал.

— Nu, satschjem, — сказала Надежда Ивановна.

Она и не хотела, но все как-то разом стали с ней чокаться, приглашали ее выпить, всё равно, подумала Надежда Ивановна, одну стопочку можно себе позволить, за день рождения Вильгельма, она залпом выпила шнапс, но уже в тот момент, когда опрокинула стопку, вспомнила, что в Германии так не делают, в Германии цедят потихоньку из бокалов, ей было немного неловко так опростоволоситься, к тому же вкус у шнапса был отвратительный, пить отвыкла, она чувствовала, как алкоголь вдарил ей в голову, через какое-то время ей показалось, что люди говорят еще больше и быстрее, трескучие немецкие звуки трещали в ушах, голова немного закружилась от такого неуемного желания поделиться новостями, не могло же за год столько всего произойти, подумала Надежда Ивановна, единственная новость, которая вспомнилась ей — что Саша в Америке.

— Sascha w Amerike, — сказала она мужчине с грустными глазами.

— Надежда Ивановна, — вновь сказал мужчина.

И потянулся за бутылкой шнапса, чтобы налить ей еще, но Надежда Ивановна решительно отказалась. Она от одной уже стопки так опьянела, что начала слышать меж всех этих трескучих немецких звуков русские слова, точнее сказать, одно слово, а еще точнее фамилию — Горбачевым его звали, она слышала по телевизору, или только думала, что знает его, с родимым пятном на лбу, такой был, но почему его всё время показывали по американскому телевидению, это было непонятно, он же из наших вроде?

Вот и Мелитта пришла, Сашина бывшая. Надежда Ивановна узнала ее сразу, хотя та и расфуфырилась. С тех пор, как Мелитта развелась с Сашей, Надежда Ивановна, надо признаться, относилась к ней не очень тепло, ведь горе случилось, как он тогда похудел, мальчик, и Маркус, ее правнук, уже редко приходил с той поры. Когда он был маленьким, он сидел у нее на коленках, как когда-то Саша, и она пела ему песенку про козленка, но только все же понимать он не понимал, русского не понимал, Маркуса-то, русскому ведь не научили. Какое-то время он еще заходил в ее комнату, чтобы взять конфетку, но ему нельзя было давать их, Мелитта была против, как будто это яд, а потом он уже вовсе не приходил, она даже вспомнить не могла, когда видела Маркуса последний раз, вырос он, худющий, как палка, и бледный, как Христос на распятии, неудивительно — если сладкое не давать. Она видела, как Маркус протянул прадеду подарок, они о чем-то поговорили, потом пошел здороваться с гостями за столом и когда он стал медленно приближаться, Надежда Ивановна собрала остатки знаний немецкого, чтобы хотя бы поздороваться с правнуком на его родном языке, для уверенности про себя произнесла слово пару раз, пока он к ней подходил. Маркус бодро протянул ей руку, она была нежной и хрупкой, рукопожатие слабым, но черты лица у него были тонкие, лоб высокий, а темные кудри — в Сашу.

— Аффидерзин, — выпалила Надежда Ивановна.

Правнук посмотрел удивленно на нее, потом на свою маму и рассмеялся.

— Auf Wiedersehen, — сказал Маркус.

Только его и видели. Осторожно, но уверенно высвободил Маркус свою нежную руку и был таков. Надежда Ивановна посмотрела на свою ладонь, ей вдруг показалось, что она причинила мальчику боль своей грубой натруженной рукой, и картошку копавшей, и на лесопилке работавшей. Она рассматривала безобразные вены, выступающие на запястье, сморщенную на косточках кожу, изъеденные от работы ногти, шрамы, и поры, и морщины, ладонь, пересеченную сотнями линий. Она как-то поняла, что он просто не хотел, чтобы его касались такой рукой.

Затем трескучие немецкие звуки смолкли. Надежда Ивановна взглянула — появился мужчина с красной папкой, это был, она точно знала, чиновник, который ордена вручает, Вильгельм почти каждый год по ордену получал, за государственные заслуги, и бумажки к нему прилагались с пояснением за что. Такое пояснение мужчина и зачитывал из развернутой красной папки, Надежда Ивановна благоговейно прислушивалась, хотя и не понимала детали, но в общем и целом речь шла о важном. Она отклонилась на спинку кресла, взгляд ее устремился к большому окну. Пока оратор рассказывал про жизнь Вильгельма, за окном начало смеркаться, только в верхушках деревьев хранился свет, листья на кроне кружили в беззвучном танце, и Надежде Ивановне казалось, будто она чувствует дыхание вечера, прохладу на лице, какая бывает, когда сгребешь тлеющие угли, развернешься и побредешь домой по картофельному полю, внезапно погрузившемуся во тьму… Вскоре после того как собирали урожай, Нина праздновала день рождения, в середине октября, иногда уже и снег лежал, но еще не холодало, и настроение было хорошее, все прибрали картошку, самое время для праздников, за день до этого они вместе лепили пельмени, а потом пели, плясали, снова пели, уже грустные песни, это когда все по рюмочке выпьют, потом все плакали и обнимались, и да, снова плясали, вот как оно в Славе было, думала Надежда Ивановна и чуть не забыла захлопать, когда речь закончилась, а чиновник прикрепил Вильгельму орден.

Затем снова затрещали немецкие звуки, трещали и трещали, но издалека, они ей больше не мешали, опьянение прошло, в теле было тепло, на душе легко, а мыслями она перенеслась в Славу, в мыслях шла по Большой Лесной и так четко всё видела: бурая щебенка улицы, вытянувшейся настолько прямо, что когда смотришь вдоль нее, то взгляд упирается в светящуюся желтым березовую рощицу, канавы с лужами у дороги, где купались свиньи, колодцы с журавлями и деревянные тротуары, дощатые заборы высотой в человеческий рост, за которыми скрывались невысокие деревянные домики, один из таких когда-то был и у нее. Да, когда-то давным-давно, когда молодые ее руки были еще такими же нежными, как у правнука Маркуса, тогда одна гадалка по нежной ее руке, с которой едва ли еще можно было что-то считать, предсказала ей достаток и счастье, так и сбылось. Домик у нее свой был, хозяйство свое, под конец даже коровка, буро-белая, и назвала она ее Марфой, в честь маменьки, которая не дожила до этого, не увидела.

Да. Всё очень просто. Она поедет в Славу, на день рождения Нины, виза же есть. Она посидит с Ниной на кухне и похлебает ложкой простоквашу. Они вместе налепят пельменей, потом будут праздновать, с теми, кто еще жив. А потом она умрет, очень просто. Там, на родине своей умрет, там ее и похоронят, а как же иначе, счастье какое, подумалось ей, пока немецкие звуки трещали в ушах, счастье какое, что сейчас это в голову пришло, здесь, на дне рождения Вильгельма, но сказать она никому не сказала, не такая уж и дура, а деньги, что у нее под подушкой лежат, она поменяет на рубли в банке.

— Nu dawai, — сказала она мужчине с грустными глазами и пододвинула свою зеленую металлическую стопку. Мужчина с грустными глазами налил Надежде Ивановне и засмеялся.

— Надежда Ивановна, — сказал мужчина.

— Da sdrawstwujet, — воскликнул тот, с потными руками.

— Bog s toboju, — сказала Надежда Ивановна и выпила стопку одним махом.

[глава VIII]

1966

Десять лет назад, ровно в этот месяц, они вернулись из России. Такое же молочно-белое небо висело тогда над полями, повсюду — если приглядеться — распускались почки, но издалека пейзаж был таким же бесцветным, как сегодня, местность такой же безлюдной, и Курт помнил, как он смотрел через окно небольшого автобуса именно на вот это вот — на, так сказать, его родину.

Они оба вставили на последние деньги золотые зубы, резцы, чтобы выглядеть прилично в Германии. Свои хорошие вещи упаковали в чемоданчик, чтобы после многодневной поездки на поезде надеть только по прибытию, но уже когда Курт вышел и увидел Шарлотту и Вильгельма, стоящих на перроне, он показался себе таким убогим в своем аккуратно заштопанном пиджаке и широких брюках, которые он еще только что считал вполне приличными. Вильгельм заказал небольшой автобус, очевидно, в расчете на объемный багаж, но, когда в Славе они сортировали вещи, почти ничего не показалось пригодным для жизни в Германии, и их имущество ужалось до двух небольших чемоданчиков и рюкзака — в итоге вещей из Советского Союза у него оказалось меньше, чем он, пятнадцатилетний, привез с собой двадцатью годами раньше.

Ему было тридцать пять, когда он вернулся, и хотя он — в качестве своего рода компенсации — сразу же получил место в Академии наук (но в «настоящей» академии, как охотно подчеркивал Курт, чтобы обозначить разницу с Нойендорфской академией) — начало новой жизни можно было назвать каким угодно, но уж точно не легким. Кажется, он был самым возрастным аспирантом из всех, когда-либо учившихся в институте. После двадцати лет жизни в России он говорил по-немецки с акцентом. Не знал, что разрешено и когда можно смеяться. Вернувшись из мира, где по утрам приветствуют друг друга матом, он не знал, как общаться с представителями правящей элиты, не говоря уже о понимании хитросплетения связей и антипатий в социалистической науке. Целый год один начальник — исключительно благожелательно настроенный — решил занимать его переводами с русского. И еще три года он переводчиком сопровождал своего шефа в командировках в Москву.

И вот он снова поехал в Москве. И хотя город еще никогда не казался таким грязным, таким варварским, таким выматывающим, как в этот приезд — длинные поездки, пьяные, везде «служащие» с их хмурыми лицами, даже знаменитое метро, которым он всегда немного гордился, потому что будучи молодым принимал участие в subbotnik по его строительству, всё его раздражало: теснота, шум, автоматические двери, смыкающиеся, как гильотина (и с какой стати это проклятое метро находится почти в ста метрах под землей и, что удивительнее, почему он не интересовался этим раньше); на Красной площади у него выпал из рук фотоаппарат, а на Новодевичьем кладбище, которое он посетил из чувства долга, так как однажды приезжал туда с Ириной, чтобы поклониться могилам Чехова и Маяковского, его застиг холодный дождь, апрельский ледяной ливень, какие бывают только в Москве и способны заморозить насмерть, — хотя всё это было неприятным и отталкивающим, он не мог отрицать, что чувствовал удовлетворение от знаков уважения, которые ему вдруг выказывали в этой стране спустя десять лет, ему — бывшему зэку, «сосланному навечно».

В прошлый раз ему еще пришлось поселиться с коллегой-историком из Румынии. На этот раз его встретили уже в аэропорту, он получил двухместный номер в «Пекине», пусть даже — вот идиотизм — без ванной (типично для помпезных сталинских гостиниц). Знаменитый Иерусалимский выказал восторг от его новой книги, представлял его как эксперта в своей области и в конце даже устроил для него персональную экскурсию по городу, и Курт ощущал огромную радость, оттого что не дал понять, как хорошо он всё это знает: Манежная, отель «Метрополь» и «ах, посмотри-ка, Лубянка»…

Только от шашней с аспиранткой лучше было бы отказаться, подумал Курт, в то время как «трабби» мелодично трясся по невзрачной местности (так как Курт обычно ездил на метро, он всё еще не мог отличать поселки вдоль южной границы Берлина). Нельзя, думал он, допускать такое в кругу коллег. К тому же, женщина не была даже особо привлекательной, более того — в сравнении с Ириной — явно проигрывала, но у нее был этот особый взгляд, мимолетный, и он сдался; по-другому просто не получалось. Курт спрашивал себя не впервые, не объясняется ли его слабость к женщинам социальными факторами (а именно тем фактом, что большую часть своей молодости он провел в лагере) — к такому доводу он склонялся, будучи марксистом, — или это врожденное, и волокитство он унаследовал от своего отца, которого Шарлотта представляла невероятным ловеласом.

— Ну, рассказывай, — потребовала Ирина. — Как всё прошло?

— Утомительно, — ответил Курт.

И это соответствовало действительности.

Так же соответствовало действительности то, что он ежедневно работал в архиве. И что ему пришлось читать на симпозиуме незапланированный доклад. Что издательство выплатило ему аванс, и что редакция журнала попросила написать статью. Что Иерусалимский пригласил его на обед и устроил экскурсию — всё это соответствовало действительности, и ему самому, пока он рассказывал, начало казаться, что при таком раскладе просто не оставалось времени на интрижку.

И то, что он тосковал, соответствовало действительности. И что он был одинок среди всех этих благожелательных людей, никого из которых он не знал настолько хорошо, чтобы осмелиться задать им вопросы, которые его волновали, даже просто намекнуть — как, например, вопрос о том, насколько сильно Советскому Союзу угрожает ресталинизация после смены руководителя партии — неуклюжего, но по-своему симпатичного реформатора Никиты Хрущева (без которого он, Курт, всё еще сидел бы на Урале «сосланным навечно»).

— И я был на Новодевичьем, — добавил он.

А Ирина попросила:

— Раскуришь мне сигаретку?

Точнее говоря, она сказала: «Раскуурришь мне сигарретку?» А Курт ответил:

— Раскууррю тебе сигарретку.

Он раскурил две сигареты — одну Ирине, одну себе. Втянул дым и в этот момент вправду почувствовал измождение, которое обрисовал в рассказе об утомительной Москве. Его даже зазнобило. Он рассматривал свою бессовестно привлекательную жену и думал, уже сейчас немного возбужденно, о предстоящем вечере.

Саша предпочел остаться дома. Раньше он не упускал возможности поехать в аэропорт, но время, когда он хотел был авиаконструктором, миновало. Вместо этого он записывал на катушечный магнитофон новомодную музыку по RIAS[28] и до темноты слонялся с сомнительными дружками, среди которых затесалась рано созревшая девочка из параллельного класса, из не совсем благополучной семьи и в свои двенадцать с уже впечатляющей грудью под неопрятным синим свитерком.

Соответствующе сдержанно Саша отреагировал на небольшой подарок, который Курт привез ему из Москвы: книгу Гагарина «Моя дорога в космос».

— Спасибо большое, — пробубнил он, не открыв книги.

Надо больше заниматься мальчиком, решил Курт. Его русский стал хромать. И успеваемость в школе оставляла желать лучшего. Недавно он принес домой «тройку» — «тройку»! Курт не мог припомнить, чтобы он хоть раз получал «тройку». Такую оценку Курт считал чем-то неприличным.

Напрасно он искал в Москве подарок Ирине. Что ей можно было привезти? У нее была аллергия на всякого рода фольклор, и кроме того, Курт понял, что в стране Великой Октябрьской социалистической революции было одно только барахло, и вот в последний момент он купил бутылку «Советского шампанского», которую, когда Саша лег спать, распаковал, изощренно оправдываясь. Затем он принял горячую ванну, Ирина открыла шампанское и выдала, после того как они немного выпили, секрет: спальня готова. Он уже об этом догадывался, и всё же удивился, почувствовав себя — в очередной раз — виноватым перед Ириной. Это оставалось загадкой: пять лет он был убежден, что Ирина чересчур много вкладывает в ремонт. Пять лет он пытался свести эту перестройку к самому необходимому, а если быть честным — он бы просто всё хорошенько покрасил, и готово. Да, он торопился! Время убегало, время его поздно начавшейся жизни. По ночам у него случались панические атаки. Ему стало страшно, уже когда Ирина просто распорядилась снести какие-то стены, когда он увидел трубы и провода, свисавшие сверху, всё то, что потом нужно было запрятать обратно в стены. Он уходил из дома, случалось и такое, с грохотом захлопывая за собой дверь, как только понимал, какие немыслимые деньги Ирина потратила, так как нужны были именно эта дверь, именно это дерево, именно этот красный цвет, но в итоге, он вынужден был признать, Ирина в целом как-то оказывалось права, будучи — в этом-то и была загадка — в частностях всегда неправой.

Спальня получилась чудесная, великолепная. В принципе, очень скромная: в ней была только кровать, простая двуспальная кровать, какой не сыщешь во всей ГДР, к ней старый шкаф, над которым Курт сначала просто посмеялся. Белый ковер, стены тоже белые, только стена у изголовья кровати была алого цвета, и на стене висело, обрамленное по обеим сторонам светильниками, огромное овальное зеркало, в широкой вычурной золоченой раме, угол наклона которого не оставлял никаких сомнений в его предназначении.

— Что подумали строители, — пробормотал Курт.

— Всё они правильно подумали, — засмеялась Ирина и направила его руку под свою юбку туда, где Курт ощутил между трусиками и чулками кусочек обнаженной, собирающейся в мягкий комочек кожи …

— С ума сойти, — выдохнул Курт, когда чуть позже они лежали рядом друг с другом на постели. Только что, в легком опьянении от выпитого шампанского, когда они были друг на друге, друг в друге, на какое-то мгновение ему показалось, что он раздвоился — не только на словах, но на самом деле. В какой-то момент ему казалось, как он объяснил Ирине, что у него больше двух рук и ног и больше одного chuja, как сказал он — о непристойном они говорили по-русски.

И Ирина, все еще в неге, охватила его тело ногами и прошептала на ухо:

— Я думаю, надо будет как-нибудь пригласить мою подругу Веру…

На следующее утро Курт встал поздно: в восемь. Было воскресенье, и Курт приучил себя с годами — мобилизовав всю свою дисциплину — не работать по воскресеньям, он даже научился радоваться нерабочим воскресеньям.

В пижаме и халате он вышел на кухню и продекламировал стоя, с пафосом, коротенькое стихотворение в четыре строчки, какие обычно сочинял по воскресеньям за бритьем, чтобы повеселить семью. Сегодняшнее звучало так:

Из Москвы я прискакал,

чую сил своих накал.

Всех задором заражу

Пока бреюсь и блажу.

Саша скривился. Ирина тихонько улыбнулась, наливая Курту ромашковый чай. Она настаивала на том, чтобы перед кофе он пил чай, из-за желудка, и Курт делал ей это одолжение.

За завтраком Ирина поведала ему, что ей сегодня нужно снова уйти: приезжает Гойкович, югославский актер, играющий главную роль в фильме про индейцев, который снимали на DEFA.

Курт сделал глоток. Крошки белого хлеба царапали горло. С тех пор как Ирина работала — он, правда, толком не знал кем — на DEFA, частенько случалось, что она разочаровывала его таким образом. По идее у нее было полставки, но на самом деле она зачастую работала до ночи или по выходным, и всё за гроши, так как в конце концов на всё про всё денег она просаживала больше, чем зарабатывала, думал Курт. Но ничего не сказал. Сделал глоток кофе, смыв им хлебные крошки. Конечно же, и у Ирины было право работать. Пусть даже работа эта была крайне странная: сидеть с какими-то приезжими в дефовской гостинице и пить водку. Или раскатывать с этим индейцем по окрестностям. Курт видел как-то его фото: мешок мускул. Фотографировался с обнаженным торсом, невероятно.

— Обед на плите, — сказала Ирина. — А в четыре я вернусь.

Когда она уехала, Курт — все еще в пижаме и халате — пошел в свою комнату. Включил отопление, сел на батарею. Рассматривал, ощущая нарастающий жар под задом (да, газовое отопление тоже было отличной идеей!), импортный шведский стеллаж для книг, который Ирина приобрела для него посредством каких-то мутных (надо надеяться, некриминальных) операций. Пять лет подряд он вынужден был таскать коробки со своими книгами из комнаты в комнату. Теперь они стояли здесь в идеальном порядке — вид, каждый раз радовавший Курта, — только вот почему Кричацкий, маленький растрепанный учебник по латыни, который он все десять лет лагерей таскал с собой, стоял на полке с его собственными произведениями, Курт не мог объяснить. Он вытащил его, но не знал точно, что с ним делать (ни к справочникам, ни к какому-либо периоду его не отнесешь)… и поставил обратно на прежнее место.

Затем он вытащил доклады и журналы своих московских коллег, записки с телефонными номерами и адресами, прочий мусор, который обычно привозишь с собой из таких командировок, по большей части, само собой, ни к чему: по большей части телефонных номеров, аккуратно перенесенных в телефонную книжку, он никогда не позвонит, а большая часть докладов пролежит в его комнате какое-то время, пока он, по истечении приличествующего времени, не выкинет их. Курт отложил в сторону копии, которые ему сделали в архиве и… смахнул остальное в корзину для бумаг. Снова взял листочки с телефонными номерами, начал их сортировать. Вдруг в руке оказался безымянный номер — ему понадобилось несколько мгновений, чтобы сообразить, чей он … и на миг его охватил соблазн оставить его, в качестве мести за Гойковича, но он вспомнил вчерашний вечер, золоченое зеркало, свое удивительное раздвоение и обещание, которое Ирина прошептала ему на ухо и которое тотчас связалось с образом, снова представшим перед глазами — как раз в тот самый момент, когда снаружи раздался звонок.

Он быстро сунул листочек в карман халата и направился к входной двери, всё еще с образом перед глазами, это был образ из прошлогоднего лета, отпуск на Черном море, где они были вместе с Верой, кстати, случайно. На Веру они, к своему удивлению, наткнулись в транзитном зале, Курт был знаком с ней лишь шапочно: бывшая коллега Ирины по тому времени, когда Ирина работала в архиве Нойендорфской академии, — но она, как выяснилось, была из их туристической группы, причем, как так же выяснилось, совсем недавно развелась, полетела в Несебр одна, и оттуда — с пляжа Несебра — и был мимолетный, как обычно, образ, вспомнившийся Курту в эти десять, или двенадцать, или четырнадцать шагов от письменного стола до входной двери. Все трое были впервые на южном море, все трое, ступив на пляж, были ошарашены тем, каким же горячим был песок в Несебре, Курт непроизвольно начал скакать с одной ноги на другую, и то же самое делали и женщины, неожиданно скакали все трое, дурацкий маленький танец, который они исполняли, и в этом же танце принимали участие Верины чудесным образом или же просто из-за развязавшегося пояса халатика выглянувшие штуки, как подумал Курт, потому что не подобрал никакого другого слова для них, это действительно были штуки — тяжелые белые, с тоненькими голубыми ниточками вен штуки, которые всё еще танцевали под носом Курта, когда он открыл входную дверь и увидел круглое криво улыбающееся лицо, которое долями секунды позже идентифицировал как лицо партсекретаря Гюнтера Хабезатта.

— Вот так да, — сказал Курт.

— Извини, — ответил Гюнтер и переступил с ноги на ногу, как будто ему хотелось в туалет.

Но в туалет он не хотел. Какое-то время Гюнтер стоял, всё еще переступая с ноги на ногу, в центре комнаты Курта, восхищался и домом, и комнатой, и импортным шведским стеллажом, отказался от кофе, но попросил стакан воды и затем присел в потрепанное кресло-ракушку из квартиры Шарлотты, в котором тучное тело Гюнтера разместилось, как внутри ванны. Втайне Курт презирал толстяков. Гюнтер был в целом неплохим человеком, готовым помочь, не интриганом, но слабым, податливым — ведь Гюнтер обязался, пусть и против воли (или, во всяком случае, создав впечатление сопротивления), стать парторгом. С Куртом тоже вели разговор по этому поводу, но он, естественно, отказался.

После того как он влил в себя — казалось, не глотая — стакан воды, Гюнтер еще раз осмотрелся в комнате, как будто не разглядел кого-то, и начал объяснять причину своего прихода приглушенным голосом, качая головой, закатывая глаза. Причина была столь же проста, сколь и глупа. Пауль Роде, сотрудник из отдела Курта, и без того заносчивый и не всегда дисциплинированный, высказался в «Журнале по истории» о книге одного западногерманского коллеги, в которой критически была освещена так называемая политика Единого фронта Коммунистической партии Германии в конце двадцатых годов (которая, как всем было ясно, была не чем иным, как политикой раскола, опорочившей социал-демократию и самым губительным образом способствовавшей усилению фашизма!), после чего Роде лично отправил западногерманскому коллеге эту рецензию, с тем примечанием, что он хотел бы извиниться за ее резкость и что вся рабочая группа считает книгу умной и интересной, но в ГДР, к сожалению, еще не дошло до того, чтобы можно было открыто обсуждать политику Единого фронта…

Писать нечто подобное западногерманскому коллеге было, конечно, невероятно глупо, но… кое-что Курт не понял. С нарастающим чувством дискомфорта Курт слушал, как Гюнтер рассказывал о развитии ситуации: научный отдел Центрального комитета СПГ потребовал сурового наказания товарищу Роде, решение о котором должно быть принято завтра, в понедельник, на партсобрании, а в таких случаях — ты же знаешь, как это делается — от коллег Роде, особенно от коллег по рабочей группе и, особенно, от Курта как руководителя рабочей группы, ожидают «спонтанных» высказываний, и об этом, пояснил Гюнтер, он и хотел проинформировать Курта накануне, совершенно доверительно, разумеется…

— А откуда, извини, ты вообще знаешь содержание письма?

Гюнтер, казалось, не понял его.

— Так от ЦК, — пояснил он.

— А ЦК?

Гюнтер закатил глаза, поднял свои толстые руки и затем выдохнул:

— Ну ты даешь.

Когда Гюнтер ушел, Курт надел свою рабочую одежду и пошел в сад. Погода была хорошей, а хорошую погоду нужно как-то использовать. Он вытащил грабли, но листвы почти не было, тогда он подумал, не подрезать ли что-нибудь. Но колебался, так как уже появились почки, может, уже слишком поздно для подрезания. И уже отказавшись от идеи подрезать что-нибудь, он еще какое-то время искал садовые ножницы, но так их и не нашел. Вместо этого он отыскал луковицы тюльпана и решил их посадить. Какое-то время ходил по саду, выискивая подходящее место, но не мог определиться. Тут о себе заявил желудок: урчание, которое Курт счел за голод. И он отнес луковицы тюльпана в сарай.

Когда Курт вошел в дом, из комнаты Саши доносилась громкая музыка — бит, который тот с недавних пор слушал. Курт постучал, вошел. Саша немного убавил громкость. Он сидел за письменным столом, кассетный магнитофон стоял прямо перед ним, с прислоненным учебником, Саша как раз собирался что-то записывать в тетрадь.

— Нельзя делать уроки при таком шуме, — сказал Курт.

— Это всего лишь биология, — сообщил Саша, играя маленьким серебряным крестиком, который он носил на цепочке на шее.

— Вот так да, — удивился Курт, — ты теперь христианин?

— Не, — просветил его Саша. — Это крест хиппи.

Хиппи. Курт знал это слово из телевидения — из западного телевидения. Там с недавних пор всё чаще говорили о хиппи: длинноволосые типы, которых Курт как-то соотнес с этой новой музыкой и которые, как он понял, принципиально отказывались работать.

— Так, — произнес Курт. — Ты хочешь стать хиппи?

Саша ухмыльнулся.

Курт повернулся и уже собрался выйти из комнаты, но еще раз остановился.

— Всю свою жизнь я работал, — сказал он, — я пытался приучить тебя к работе. А ты …

И вдруг он услышал себя орущим:

— Ты хочешь стать хиппи! Мой сын будет хиппи!

Он рванул на себя магнитофон, замолкнувший с жалкой отрыжкой, и вылетел вон из комнаты. Только придя в свою комнату, заметил, что порвал провод.

Еще в душе — хоть он и не испачкался, но ведь после садовых работ принимают душ — прокрутил всю сцену. Злился он вообще-то на себя, но тем больше пытался оправдать свой приступ злости. Естественно, Саше не грозило стать хиппи. Но его вялость, лень, отсутствие интереса к чему-либо, что он, Курт, считал важным и полезным… Как объяснить мальчику, почему это важно? Мальчик был умный, не вопрос, но чего-то ему не хватало, думал Курт. Какого-то стержня.

Он вспомнил Кричацкого, уже второй раз за день — учебник по латыни, который он таскал с собой в лагере, и поразмышлял какое-то время, насколько этот пример может быть ценен с педагогической точки зрения: что даже в трудовом лагере он готовился к вступительному экзамену по латыни — что-то в этом роде мелькнуло в голове Курта, хотя всё это чепуха. Он не готовился в лагере к экзамену по латыни. В лагере он голодал. И голод настолько отуплял его, что иногда он не знал, сможет ли вернуться к нормальной жизни. Ему, во всяком случае, всего хватило, думал Курт и вспомнил смутно, начав натирать ноги мочалкой, странные, отчасти безумные состояния, которые находили на него, вспомнил голос, который со временем взял на себя командование, безучастный, равнодушный и всегда — странно — в третьем лице: Сейчас он мерзнет… Сейчас ему больно… Сейчас он должен встать…

Стоп. Сбой в программе. Натирание мочалкой после холодного душа относится к утреннему ритуалу, к которому он случайно перешел. Курт отложил мочалку, осмотрел себя в зеркало. Иногда ему с трудом верилось, что он, и правда, всё еще существует. И тогда прошлое казалось ему дырой, в которую он снова может упасть, если не поостережется. Когда-нибудь, подумалось, он всё это запишет. Когда настанет время.

Он оделся и принялся разогревать обед. Гуляш из говядины и краснокачанная капуста. Пришел Саша — без креста хиппи. Сел за стол, ссутулясь, взгляд сверлил тарелку. Он поковырялся в капусте, отправил в рот несколько листочков. И в двенадцать у него по-прежнему оставалась привычка есть всё раздельно — мясо и гарнир. Но Курт решил закрыть на это глаза. Вместо этого он попробовал еще раз «по-умному»:

— Я всегда тебе разрешал — сказал Курт, — слушать любую музыку, так?

Саша ковырялся в капусте.

— Так? — повторил Курт.

— Да, — ответил Саша.

— Но если твой восторг от этой бит-музыки ведет к тому, что ты хочешь стать хиппи, тогда я должен тебе сказать, что твои учителя правы, когда они запрещают такое. Ты эту штуку носишь и в школе?

Саша ковырялся в капусте.

— Я тебя спрашиваю: ты носишь крест и в школе?

— Да, ответил Саша.

Курт заметил, как в нем снова подымается злость.

— Ты и вправду такой придурок?

Курт прожевал пищу тридцать два раза, как ему советовал терапевт, отложил приборы и стал рассматривать сына, который всё еще ковырялся в капусте. Рассматривал его узкие запястья (точнее, правое запястье; левое спряталось под столешницей), длинные изогнутые ресницы, доставшиеся в наследство от Ирины (и из-за которых Саша злился, якобы это выглядит по-девчачьи), тяжелые послушные кудри, которые достались ему от него, Курта (и из-за которых в школе всё время были проблемы, так как абсолютно верный линии партии директор подозревал в каждом лишнем миллиметре, свисающим ниже ушей, западно-декадентскую молодежную культуру). И неожиданно его охватила неукротимая, почти болезненная потребность, защитить сына от всего неведомого, что его ждет.

Ночью у него заныло в желудке. Утром Ирина устроила ему цилиндровое лечение.

До обеда Курт с грелкой под свитером попытался еще немного поработать над своей новой книгой о Гинденбурге. Потом, съев лишь куриный бульон, отправился в дорогу.

Поездка в институт — после возведения стены — стала длинной. Раньше городские электрички проезжали напрямую сквозь Западный Берлин, а для тех, кому запрещено было попадать в западные сектора, были особые поезда, которые не останавливались между Фридрихштрассе и Грибницзее. А теперь появился «Спутник», кольцевой маршрут которого пролегал вокруг всего Западного Берлина. Чтобы на него сесть, Курту приходилось сначала проехать на автобусе до вокзала в Древице, а оттуда проехать станцию до Бергхольца, которая находилась на кольце «Спутника». По этой линии он добирался, если всё хорошо, до Остбанохофа, и в заключение ехал еще пятнадцать минут на городской электричке до Фридрихштрассе. К счастью, отправляться в сей тур ему приходилось не каждый день, так как к хроническому дефициту в ГДР относилась и нехватка конторских мест, поэтому сотрудникам института исторических наук рекомендовали использовать свои, как это называлось, домашние рабочие места. Совещания своей рабгруппы Курт назначал обычно на обязательный понедельник. В остальных случаях уклонялся, где возможно, отпрашивался — так как из Нойендорфа добирался дольше всех — с второстепенных мероприятий, прогуливал даже, оправдываясь недоказуемыми опозданиями автобуса или прикрывался своим подорванным здоровьем: проблемы с желудком, которые он, не говоря о них напрямую, умудрялся представить следствием лагерного срока, что вызывало у его руководства стыдливое понимание, хотя те скорее догадывались, чем знали что-то о его лагерном прошлом, и это не вызывало в нем никаких угрызений совести. Напротив, он рассматривал каждое совещание, которого удавалось избежать как выигранное рабочее время. Что Курту было важно, так это написанные страницы, и в этом плане — что касается количества научных публикаций — у него был непревзойденный рекорд.

От Фридрихштрассе нужно было пройти еще пять минут пешком. Институт находился наискосок от университета на улице Клары-Цеткин, в бывшей школе для девочек, построенной в эпоху грюндерства, фасад из песчаника, почерневший с годами от сажи и всё еще, спустя двадцать лет, в отметинах от пуль последних дней войны. Помпезная парадная лестница вела от проходной на верхние этажи, целиком оккупированные руководством института. Отдел Курта располагался на самом последнем этаже. Когда Курт вошел, скромный зал для собраний был почти заполнен, нужно было еще донести стулья из секретариата; уже принесенные стулья сбились в плотную кучу на задних рядах, а впереди, где как раз рассаживался небольшой президиум, становилось всё разреженней.

Президиум состоял из Гюнтера Хабезатта, директора института и гостя из научного отдела Центрального комитета СЕПГ, которого Гюнтер представил как товарища Эрнста. Мужчина был примерно одного возраста с Куртом. Не очень высокий, явно ниже Гюнтера и директора, седые короткостриженные волосы и лицо, с которого будто не сходила улыбка.

После того как Гюнтер сухо и без закатывания глаз открыл собрание и зачитал единственный пункт повестки, слово взял товарищ Эрнст и, обрамленный с одной стороны похоронным лицом Гюнтера, с другой — кивающим в нужных местах директором института, начал докладывать о всё более усложняющемся международном положении и об усиливающейся классовой борьбе. В отличие от Гюнтера, товарищ Эрнст говорил бегло, даже красноречиво, тонким, но пронзительным голосом, вкрадчиво понижающимся, когда он хотел что-то подчеркнуть. Такая манера говорить показалась Курту как-то знакомой, или это была странная привычка гостя листать записную книжку, не глядя в нее, пока он говорил о ревизионистских и оппортунистских силах, среди которых, по его убеждению, и необходимо искать главного врага, и на словосочетании «главный враг» его голос понизился, а Курт обнаружил Пауля Роде, который, по всей видимости, всё это время сидел вблизи стола президиума: серый, съежившийся, взгляд в пустоту — уничтоженный, подумал Курт. Пауль Роде уничтожен: исключение из партии, немедленное увольнение — это разом стало ему ясно. Но сейчас дело было не в Пауле Роде. Дело было уже не в каком-то треклятом письме. Здесь свершалось то, чего Курт уже давно, точнее говоря, после смещения Хрущёва (но собственно еще и до смещения Хрущёва) опасался. — Примет тому хватало, и эти приметы, как теперь понял Курт, стали процессом: последний пленум, на котором в пух и прах разнесли критически настроенных писателей, смещение министра культуры, исключение Хавемана — всё это происходило уже здесь, уже в институте, обретая плоть в улыбчивом мужчине с вкрадчиво понижающимся голосом, с записной книжкой, которую он листал, не заглядывая в нее, разъясняя собранию роль исторических наук на современном этапе борьбы и взаимосвязь партийности и исторической истины.

В зале стало тихо, тишина, не нарушаемая покашливанием или шорохами, даже когда гость закончил свою речь. Теперь настала очередь Роде выступить с самокритикой. Курт слышал, как Роде обрывисто выжимает из себя заученный наизусть текст, каждое слово которого, что совершенно ясно, согласовано заранее; Курт слышал, как тот сглатывает, паузы тянулись бесконечно, пока такие слова как «вражеский»… «безответственный»… «имел дела»… медленно выстраивались в подобие предложений.

Потом Гюнтер предложил высказываться присутствующим. Руководитель отдела «спонтанно» попросил слова, осудил коллегу Роде, глубоко его разочаровавшего, и затем извинился, под одобрительное кивание товарища Эрнста, за свою недостаточную бдительность.

Потом пришла очередь Курта. Курт почувствовал, что всё внимание зала устремилось на него. В горле пересохло. В голове пустота. Он сам был ошарашен предложением, которое прозвучало из его уст:

— Я не уверен, понял ли я, что тут происходит, — сказал Курт.

Товарищ Эрнст прищурил глаза, как будто с трудом узнавал Курта. Всё еще можно было думать, что он улыбается, но его лицо стало каким-то подлым, свинячьим.

На мгновение воцарилось молчание, затем Гюнтер наклонился к Свиному Рылу. В зале стало так тихо, что Курт услышал, что Гюнтер прошептал:

— Неделю назад товарищ Умницер был в Москве.

Свиное Рыло посмотрело на Курта, кивнуло.

— Товарищ Умницер, никто здесь не принуждает тебя заявлять свое мнение.

И обращаясь ко всем добавил:

— Мы же не устраиваем здесь показательный процесс, не так ли, товарищи?

Он засмеялся. Кто-то засмеялся вместе с ним. Только когда заговорил следующий коллега, Курт заметил, что его руки дрожат.

Его рука всё еще дрожала, когда он поднял ее, чтобы проголосовать за исключение Роде из партии.

Потом ему захотелось пить. После собрания он спустился на этаж ниже, чтобы избежать столпотворения у туалетов на верхнем этаже, а когда открыл дверь в мужской туалет этажом ниже, то очутился лицом к лицу с Роде. Роде посмотрел на него и протянул руку.

— Спасибо, — сказал он.

— За что? — спросил Курт.

Он медлил пожать руку. Когда он всё-таки пожал ее, она оказалась холодной и мокрой. И хорошо бы уже помытой, подумал Курт.

Около шести он был уже на Остбанхофе, раньше, чем обычно. Поезд тронулся вовремя, но за станцию до Бергхольца остановился, проводник попросил набраться терпения.

Не то чтобы технические остановки на этом отрезке были чем-то необычным. Но приглушенная болтовня других пассажиров вдруг начала действовать Курту на нервы. Ему нужно было подумать, а в стоящем поезде, казалось, остановились и мысли. Он вышел, перешел, вопреки правилам, пути и пошел своей дорогой. Хотя уже начало смеркаться, но до Нойендорфа не было и десяти километров. Он знал местность, как-то осенью они здесь собирали грибы. Но вместо того чтобы идти по дороге, делающей приличный крюк через соседнюю деревню, Курт пошел от Шенкенхорста по трассе, которая северо-западнее должна была снова вывести его на дорогу — он вполне доверял своему чувству ориентации.

Шел быстро, хотя от голода уже начали слабеть ноги. На Остбанхофе он еще прикидывал, не купить ли сардельку с соусом карри, но из-за опасений, что разболится желудок, отказался от этой идеи. И вот теперь голод добрался до коленей — так называемое понижение уровня сахара в крови. Не повод для беспокойства. Курт знал, как долго, невзирая на голод, тело еще будет способным функционировать — долго. Небо затягивалось тучами. Непроизвольно Курт прибавил шагу. Постепенно перед ним стали мелькать картинки с партсобрания… Свиное Рыло. Глаза. Тонкий, режущий голос: «Мы же не устраиваем здесь показательный процесс»… Кого же, черт побери, напоминал ему этот человек?

Дорога теперь пролегала через лес. Здесь было заметно темнее, чем в поле под открытым небом, и Курт нерешительно замер. Не обойти ли лес по опушке? Но разве же это лес. Лесочек. Сколько раз он шагал по тайге. Сколько раз он ночевал в тайге! Тем не менее прибавил шагу. Но дорога всё больше сворачивала к востоку. Чтобы не заблудиться, Курт резко свернул влево и зашагал по мягкому мху в темноту… И тут он вспомнил:

Лубянка, Москва 1941.

Теперь он увидел его перед собой. Ошеломляющее сходство: узкие глазки, волосы ершиком и даже манера раскрывать папку с документами, когда он листал ее, не глядя.

— Вы критически высказывались в отношении внешней политики товарища Сталина.

Обстоятельства дела были таковы: Курт написал брату Вернеру по поводу «дружественного договора» между Сталиным и Гитлером, что будущее покажет, выгодно ли заводить дружбу с преступником.

Десять лет лагерей.

За антисоветскую пропаганду и создание тайной организации. В организации состояли он и его брат.

Вдруг мягкая лесная почва под ногами показалась ему неприятной. Издалека послышались лай двуручной пилы, ужасный рык деревьев-великанов, когда они, медленно закручиваясь вокруг своей оси, падали на землю. Спустя короткое время замелькали другие картинки, быстро, без всякой связи друг с другом: перекличка при минус тридцати; утром вид оледенелого потолка барака, вид, который был связан с воспоминанием о тупой деловитости двухсот обитателей барака, готовящихся к предстоящему дню, о стойком запахе, о гнилом от голода дыхании, о вони портянок, ночного пота, мочи… С трудом верится, что всё это было в его жизни, что он выжил. Ему снова вспомнился Кричацкий, которого он носил с собой в нагрудном кармане на рабочую смену — его последняя личная собственность, если не учитывать ложку. Последнее доказательство того, что где-то там существует другой мир. Поэтому он не променял Кричацкого (бумага для самокруток!) на хлеб, пронес его через ту ужаснейшую зиму 1942–43 гг., когда вообще нечем было меняться, даже хлеб каждый поедал сам: 600 грамм при выполнении дневной нормы, что значило, с учетом всех скидок на плохую погоду, восемь кубометров древесины вдвоем, четырнадцать деревьев ежедневно, всё руками, метровый брус, с обрубленными сучьями, при 90 процентах давали 500 грамм плохого склизкого хлеба, на нем изойдешь от голода, а на 400 граммах ты уже не выработаешь норму, за которую эти 400 грамм полагаются, потом всё становится только хуже, и однажды у тебя появится этот взгляд — тот взгляд, что появляется, перед тем, как утром тебя обнаружат окоченевшим на нарах и вынесут из барака, так же как и ты выносил других, мимо охранника, где тебя ненадолго остановят, и охранник притушит свою самокрутку и возьмет молоток, приказ есть приказ, и раздробит тебе, мертвому, череп…

Курт прислонился к дереву, к сосне — он узнал по запаху. Закрыл глаза, лбом коснулся коры. Картинки всё еще, по одной, проносились перед ним, но постепенно в мыслях наступил покой. Вместо этого раздался какой-то другой звук. Своего рода кряхтение. Зверь, большой зверь? Курт знал, как нужно себя вести в таких случаях — прикинуться мертвым. Лечь на живот и прикинуться мертвым, а когда он тебе перевернет (так поступают медведи), задержать дыхание. Перестать дышать. Курт перестал дышать, склонил голову вправо и посмотрел мимо сосны на поляну, где на расстоянии десяти-пятнадцати метров стоял синий «трабби», пружинивший от быстрых равномерных движений.

Trachajutsja, — подумал Курт. — Трахаются.

Надел очки и проверил номерной знак — не Ирина. Не индеец. Выдохнул. От собственного дыхания щекотало в горле, и выдох перешел в беззвучный клокочущий смех. Почтительно обойдя стороной раскачивающуюся машину, Курт двинулся дальше.

Начало немного накрапывать, но в дождь не перешло. Очевидно, над Хафелем собиралась гроза. Курт снова вышел на знакомый путь, шел размеренным шагом. Нет, он не в тайге. Здесь нет ни трудовых лагерей, ни бурых медведей, вместо этого в лесу синие «трабби», в которых трахаются люди. Это ли не прогресс, думал Курт. И это ли не прогресс, когда людей — вместо того, чтобы расстреливать — исключают из партии? Чего он ожидал? Разве забыл, с каким трудом история движется вперед? Французская революция повлекла за собой бесконечный хаос. Головы летели. Сам себя короновавший революционный генерал втянул в войну всю Европу. Той — буржуазной — революции понадобились десятилетия, чтобы достичь своих целей. Почему у социалистической революции должно быть иначе? Хрущева сместили. Когда-нибудь придет новый Хрущев. Когда-нибудь придет настоящий социализм, даже если не при его жизни, не в этот крошечный отрезок мировой истории, свидетелем которой он случайно стал и который, черт побери, он собирался использовать, по-крайней мере ту его часть, что осталась ему после десяти лет лагерей и пяти лет ссылки.

Позади что-то затарахтело — подъезжал «трабби». Курт отошел в сторону и вопреки своим обычаям поднял руку в знак приветствия. Ослепленный светом фар, он никого не разглядел, но ощутил сладкую причастность к заговору с незнакомцами в машине, которые — вполне возможно — кому-то изменяли.

Начался дождь. Пахло влагой, лесом и немного бензиновыми выхлопами из двухтактного мотора. Курт дышал глубоко, вдыхал в себя всё, принюхивался к проехавшему мимо «трабби», и сладковатый запах выхлопов вдруг показался ему похожим на запах греха. До чего же чудесно жить! Чудесно и удивительно. И как часто в такие минуты, когда он едва верил, что, и правда, жив, он тут же вспомнил о Вернере — своем большом меньшем брате, который всегда был сильней и красивей …

Но если обычно к мысли о Вернере примешивалось чувство вины, то на сей раз Курт ощутил нечто иное, новое: не гнездящееся в животе чувство вины, а чувство, обитающее выше, в груди, в горле. Это было что-то, от чего в горле стало тесно, а в груди просторно, и спустя какое-то время Курт понял, что это печаль. Она не так тяжка, как он думал. И странным образом неотделима от счастья, сливаясь с ним в большое, всеохватное чувство. Больно было не столько от смерти Вернера, сколько от его непрожитой жизни. Но одновременно он ощутил и утешение в том, что думал о Вернере, вспоминал о нем, так что брат не исчезнет совсем, пока жив он, Курт, что он — в отличие от матери, которая затыкала уши, когда речь заходила о Вернере! — сохранил брата в себе, сохранил от окончательного уничтожения, и пока дождь сбегал по его лицу, у Курта возникло представление (ненаучного характера), что он может жить за своего брата, дышать за него, вдыхать запахи, и даже — ему вспомнилась его волшебная раздвоенность — даже трахаться за него, подумал Курт, и Верины штуки явились в совершенно новом свете — трахаться за него, подумал Курт, за своего убитого брата.

[глава IX]

1 октября 1989

Иногда он забывал, что нужно делать.

Ему показалось, что за ночь он окостенел.

Попробовал повращать глазами в разные стороны.

Левая рука подрагивала.

Повернул голову сначала направо, потом налево.

Заметил, как из сумерек ему что-то ухмыляется.

Вильгельм вытащил из стакана вставную челюсть и встал.

Направился в ванную. Набрал в ванну воды. Включил солярий «Sonja» в режим «солнце в зените» и, вооружившись солнечными очками, сел в ванную.

Голова была пуста. В голове отдавалось только глухое бормотание воды в ванной. В этом бормотании слышалась мелодия. Знакомая мелодия. Своего рода боевая песня, которая одновременно настраивала на скорбный лад. Скорбно-боевая. К сожалению, он не мог вспомнить слова.

Беда — вот первое слово, которое пришло Вильгельму в голову.

Он кивнул: беда — так оно и есть. Стиснул свои — как он их называл народные — зубы, чтобы не податься накатывающей грусти. Сидел, пока вода не дошла ему до пупка.

Ему нисколько не мешало, что при таком способе загара его спина оставалась белой. Спины всё равно никто не видел.

После ванны он побрился, прикрыв усы двумя пальцами. Катаракта со временем разрасталась. Частенько по ошибке он сбривал часть усов, пока не перешел к системе с двумя пальцами, чтобы сохранить хотя бы их остатки.

Поверх трусов Вильгельм надел длинные кальсоны и положил внутрь прокладку из туалетной бумаги, сложенной в несколько слоев. Надел носки и закрепил их специальными подвязками. К сожалению, подвязки были шире икр, так что Вильгельму не осталось ничего иного как заправить подвязки — чтобы те не сползали — в носки.

Он спустился по лестнице. В голове снова заиграла мелодия — грустно-боевая. Стиснул зубы. Колени в суставах побаливали при спуске с лестницы. Ноги замедляли движение.

Когда в прихожей он увидел множество пустых ваз, то вспомнил, что у него день рождения. Вместо того чтобы привычно пойти к почтовому ящику, он прошел на кухню, чтобы не забыть свой вопрос:

— Вазы подписаны?

— С днем рождения, — поздравила Шарлотта.

Она смотрела на него, подбоченившись, склонив как обычно голову набок.

Смахивала на птицу.

— Я знаю, что у меня день рождения, — ответил Вильгельм.

Сел и принялся есть овсяные хлопья. Совершенно безвкусные. Отодвинул тарелку и взял кофе.

— Не забудь принять таблетки, — сказала Шарлотта.

— Я не пью таблеток, — возразил Вильгельм.

— Но тебе нужно принимать их, — настаивала Шарлотта.

— Вздор, — отрезал Вильгельм и встал.

Спустился к почтовому ящику, но тот был пуст. Воскресенье.

По воскресеньям не бывает «НД». Раньше «НД» приходила и по воскресеньям, но теперь это отменили. Беда.

Ушел в свою комнату и закрыл дверь. Вдруг забыл, что делать дальше — снова это ощущение. Возможно, всё дело в таблетках. Уже какое-то время у него были подозрения. Окостенелость в суставах. Пустота в голове. Кто его знает, что за дрянью она его пичкает. Таблетки отупляли его. Он становился забывчивым. Настолько забывчивым, что утром он не помнил, что вечером собирался не принимать таблетки.

Страх потерять память. Вильгельм попытался вспомнить, попробовал. Но о чем?

Вильгельм подошел к шкафу и выудил коробку из-под обуви, в которой наряду с орденами и медалями хранил важные документы. Он вынул из коробки газетную статью, поистершуюся от частого сворачивания. Взял в руки лупу и прочитал:

Жизнь во имя рабочего класса.

Ниже фотография, на которой мужчина с лысым черепом и большими ушами уверенно смотрел в будущее.

Вильгельм повел лупой к середине текста. Под стеклом, выгибаясь, заскользили слова:

…в январе 1919 года вступил в Коммунистическую партию Германии…

Вильгельм начал вспоминать. Конечно, он помнил, что вступил в партию в 1919-м. Десятки раз он писал это в своих автобиографиях. И сотню раз рассказывал: товарищам, рабочим с завода имени Карла Маркса, юным пионерам, но если вспомнить, если на самом деле попытаться вспомнить, то помнил он только, как Карл Либкнехт сказал ему:

— А ну-ка, парень, высморкайся!

Или это был не Либкнехт? Или то было не при вступлении в партию?

Пришла Шарлотта — со стаканом воды и таблетками.

— Я занят, — буркнул Вильгельм и, чтобы придать значимости словам, перечеркнул красным карандашом статью, как он по привычке перечеркивал все прочитанные статьи, чтобы не начать читать их заново. К счастью, он заметил свою ошибку тотчас и перевернул страницу, прежде чем Шарлотта приблизилась к письменному столу.

— Не будешь принимать таблетки, — пригрозила Шарлотта, — позвоню доктору Зюсу.

— Позвонишь доктору Зюсу, я скажу ему, что ты травишь меня ядом.

— Ты совсем спятил.

Шарлотта ушла — со стаканом воды и таблетками.

Вильгельм всё так же сидел и рассматривал свою случайно перечеркнутую жизнь. Что теперь делать? «Уничтожить» — подсказал ему его инстинкт конспиратора. Он разорвал страницу и бросил ее в корзину для бумаг… Черт с ним. Самое важное там всё равно не написано. Самое важное не было написано ни в одной из десятков его биографий. Самое важное всё равно было вычеркнуто.

Его другая жизнь. Lüddecke Import Export. Жизнь в Гамбурге. Странно, о ней он вспомнил без труда:

Свою контору в порту.

Ветер по ночам.

Тайник с пистолетом ТК, калибр 6,35 мм, — он бы и сегодня его нашел.

В этот момент снова зазвучала мелодия. Он посмотрел в окно. Светило солнце. Голубое небо, и меж желтеющих листьев рябины — красные гроздья ягод. Прекрасный день. Великолепный, чудесный день, — подумал Вильгельм и стиснул зубы. Попытался перекусить тоску.

Для чего?

Для чего он рисковал своей задницей? Для чего гибли люди? Для того чтобы сейчас какой-то выскочка всё испортил?

«Ёв», — подумал Вильгельм, — как тогда, Хрущёв. Странно, всё же, и тот и другой заканчиваются на «ёв».

Он взял коробку из-под обуви, пошел к шкафу. Ордена звякнули, когда он поставил коробку на место.

Двинулся в прихожую. Мгновение поразмышлял, что делать. Когда увидел вазы, то вспомнил. Вернулся в комнату и взял лупу. Затем выхватил одну вазу. На вазу была приклеена этикетка. На этикетке ничего не было написано. Он выхватил вторую вазу — ничего. Проверил на третьей…

Вильгельм прошагал в салон.

— Там ничего не написано, — возмутился он.

— Где ничего не написано?

— На вазах.

— Слушай, у меня сейчас дела поважнее есть, — возразила Шарлотта.

— Черт побери, я же сказал, что вазы нужно подписать.

— Вот и подписывай их, — ответила Шарлотта и достала из шкафа скатерть, не обращая внимания на Вильгельма.

Он бы с удовольствием объяснил Шарлотте, что это глупо — сейчас подписывать вазы уже невозможно. Их нужно было подписывать раньше, чтобы позже каждый получил свою вазу обратно. Но спорить с Шарлоттой не имело смысла. Для спора с Шарлоттой его язык был слишком неповоротлив, а голове требовалось время, чтобы оформить мысли в слова.

Он отправился обратно в прихожую. Что теперь? Он остановился, беспомощно разглядывая вазы, ровными рядами стоявшие в гардеробной нише.

Вдруг они показались ему надгробиями.

Открылась входная дверь, вошла Лизбет. Прошуршала платьем. Впустила с собой запах осени, держа букет роз.

— С днем рождения, — сказала она.

— Лизбет, не надо на меня тратиться.

Лизбет, сияя, протянула ему цветы. Зубы у нее кривоватые. Но зад упругий, а грудь выплескивалась из выреза платья, словно волны из бассейна.

— Потом забери их с собой, — приказал Вильгельм. — А теперь свари-ка мне кофе.

— Но Шарлотта запретила варить тебе кофе, — прошептала Лизбет. — Из-за твоего давления.

— Вздор, — сказал Вильгельм. — Иди и свари мне кофе.

Он пошел в комнату и сел за письменный стол. Что делать? Он не помнил, но так как не хотел признаваться Лизбет в своей забывчивости, то взял в руки лупу и начал искать книгу на полке. Сделал вид, что ищет книгу на полке. Но нашел легуана. Это был маленький легуанчик. Много лет назад он убил его с помощью мачете и распорядился сделать из него чучело. Хорошее чучело из него вышло, из легуана, выглядел почти как живой. Но был мертв. Мертвым пылился на книжкой полке, и Вильгельму вдруг стало жаль, что тем ударом мачете убил легуана. Кто знает, может, тот еще бы жил и жил? Как долго живут легуаны?

Он взял толковый словарь Майера, том от «ла» до «лу» и долистал до «легальный».

Тут вошла Лизбет и поставила кофе на письменный стол.

— Тс, — приложила она палец к губам.

— Иди сюда, — сказал Вильгельм.

Он вытащил из бумажника купюру в сто марок.

— Это чересчур, — возразила Лизбет.

Но всё же подошла. Вильгельм, плотно притиснув ее к себе, засунул ей за пазуху купюру.

— Ах ты негодник, — воскликнула Лизбет.

Ее щеки раскраснелись, стали еще толще. Она осторожно вывернулась из его объятий, взяла небольшой поднос, на котором принесла кофе и ушла.

— Лизбет?

— Что?

Она остановилась.

— Если я однажды умру, то это она меня отравила.

— Вильгельм, да как ты можешь такое говорить.

— Что сказал, то и сказал, — повторил Вильгельм. — И я хочу, чтобы ты это знала.

Еще пару мгновений ему казалось, что его тело чувствует на себе отпечаток ее словно выплескивающейся из бассейна груди.

Раздался звонок. Вильгельм услышал, как кто-то зашел. Потом наступила тишина. Бормотание. Появился Шлингер. С букетом гвоздик.

— Я ненадолго, — сказал Шлингер. — Хотел быть первым.

Вильгельм как раз изучал толковый словарь. Легуаны, как он успел выяснить, вырастают до двух метров двадцати сантиметров. Продолжительность жизни он, к сожалению, не нашел.

— Поздравляю тебя с днем рождения, — сказал Шлингер, — и желаю тебе, дорогой Вильгельм, и дальше творческих сил и…

— Овощам место на кладбище, — парировал Вильгельм.

Шлингер рассмеялся.

— Всегда в хорошем настроении. Всегда с шуткой наготове.

— Ну и? Что она сказала? — спросил Вильгельм.

— Кто?

— Шарлотта.

Шлингер прикинулся дурачком. Уголки рта поникли, брови поползли вверх. На лбу пролегли толстые, как колбаски, складки.

— Да я и так знаю, — сказал Вильгельм. — Старик сдвинулся. Рехнулся.

— Но Вильгельм, ты же совершенно …

— Что?

— Я имею ввиду, что для своего возраста ты совершенно ….

— Двинулся, — сказал Вильгельм.

— Да нет же, ты умственно совершенно…

Шлингер размахивал букетом гвоздик.

— Я немного двинулся, — сказал Вильгельм. — Но не совсем.

— Нет, конечно, нет, — сказал Шлингер.

— Я еще вижу, куда всё катится.

— Да, конечно, — согласился Шлингер.

— К чертям собачьим.

Шлингер набрал воздуху, но ничего не сказал. Покачал головой, и было непонятно, то ли он соглашается, то ли возражает. А потом, неожиданно серьезно, с прищуренными глазами:

— Честно говоря, проблемы имеются. Но мы их решим.

— Вздор, — сказал Вильгельм.

Он бы с удовольствием объяснил Шлингеру, что проблемы — такого рода проблемы — не решаются на уровне окружного управления Потсдама. Он бы с удовольствием объяснил, что проблемы — такого рода проблемы — решаются в Москве, и проблема в том и заключается, что Москва сама стала проблемой. Но его язык был слишком неповоротлив, а голова — слишком тяжелой, чтобы облечь в слова такую запутанную мысль. Поэтому он сказал всего лишь:

— Ёв.

Лоб Шлингера собрался колбасообразными морщинистыми складками. Голова замерла. Глаза смотрели наискосок вверх и мимо Вильгельма.

Вдруг он стал похожим на легуана.

— Как долго живут легуаны?

— Что?

— Легуаны, — повторил Вильгельм. — Ты что, легуанов не знаешь?

— Знаю, конечно, это род рептилий.

— Да, — сказал Вильгельм. — Рептилия.

— Я думаю, что они очень долго живут, — предположил Шлингер. Его голова качнулась, и он напустил на себя вид человека, сказавшего что-то очень умное.

Когда Шлингер ушел, Вильгельм вспомнил, что нужно было сделать. Он отправился в салон.

— Я раздвину раздвижной стол, — сказал Вильгельм.

Но Шарлотта возразила:

— Это сделает Александр.

— Я сам это сделаю, — упорствовал Вильгельм.

— Ты не умеешь, — не согласилась Шарлотта. — Оставь это Александру.

— Александру! С каких это пор Александр что-то умеет?

— Этот раздвижной стол умеет раздвигать только Александр, мы уже сколько раз пытались.

— Вздор, — отрезал Вильгельм.

Конечно, он мог раздвинуть раздвижной стол. Он же выучился на рабочего по металлу. А Александр на кого выучился? Кем он вообще стал? Никем. По крайней мере, у Вильгельма не нашлось слова для того, кем же стал Александр. Разве что ненадежным и высокомерным типом. Он же даже в партии не состоял, этот паренек. Но для того чтобы спорить с Шарлоттой его язык был слишком неповоротлив, а голова — слишком тяжелой.

Кто знает, что за дрянь она ему дает. Сталина вон тоже отравили.

Вильгельм пошел в прихожую, где в ряд стояли надгробья. В красноватом свете на них слабо светились неподписанные этикетки. Для кого? — подумал Вильгельм. Он удержался от того, чтобы взять красный карандаш и написать их имена. Всё равно он знал только прозвища. Но, по меньшей мере, он их еще помнил. Клара Кемницер. Вилли Бартель. Зепп Фишер из Австрии… Он помнил всех. Никогда не забудет. Заберет их с собой в могилу, скоро.

В дверь позвонили, на пороге стоял пионерский хор. Пионервожатая скомандовала «три-четыре», и хор запел «Юного барабанщика». Хорошая песня, но не та. Не та, что крутилась всё время в его голове.

Он промычал ее пионервожатой, но та ее не знала.

— Ничего, — сказал Вильгельм.

Молоденькая пионервожатая, сама почти еще пионер. Вильгельм вынул из бумажника купюру в сто марок.

— Но, товарищ Повиляйт, я никак не могу взять деньги!

— Вздор, — возразил Вильгельм. — Купи детям мороженое, это мой последний день рождения.

Он засунул купюру пионервожатой за пазуху.

— Тогда мы внесем это в кассу класса, — предложила пионервожатая.

Ее лицо покрылось красными пятнами. Она выпроводила толпу детей из сада. У ворот еще раз обернулась. Вильгельм стиснул зубы и помахал рукой.

Маршевым шагом направился в салон. Маршевым, потому что в голове крутилась та самая мелодия. Шарлотта как раз стояла у телефона. Когда он подошел, она положила трубку.

— Никто не подходит, — сообщила она.

Вильгельм видел, что Шарлотта нервничает. Инстинктивно спросил:

— Ну? И где же Александр?

— Никто не подходит, — повторила Шарлотта. — Курт не подходит к телефону.

— Ну вот, — воскликнул Вильгельм. — Опять.

— Что опять?

— Беда, — сказал Вильгельм.

— У них что-то случилось, — предположила Шарлотта.

— Я раздвину раздвижной стол, — сообщил Вильгельм.

— Ничего ты не раздвинешь, а дашь мне подумать.

— Вздор, — возразил Вильгельм. — Кто же будет раздвигать стол?

— По крайней мере, не ты, — сказала Шарлотта. — Ты уже достаточно вещей сломал в этом доме!

Бессовестное заявление, которое Вильгельм мог бы легко опровергнуть, перечислив ремонтные работы, которые он осуществил в течение сорока лет — какие электрические приборы он отремонтировал, что перестроил, какие мелкие бытовые работы выполнил… много трудных слов, слишком трудных, слишком обстоятельных, слишком длинных, и поэтому Вильгельм просто двинулся на Шарлотту, навис над ней всем своим ростом и заявил:

— Я рабочий по металлу. Я семьдесят лет в партии. Ты сколько лет в партии?

Шарлотта молчала. Она молчала!

Вильгельм повернулся и ушел, чтобы не испортить свою маленькую победу.

В прихожей стояли двое мужчин.

— Делегация, — сказала Лизбет.

— Угу.

Вильгельм пожал обоим руку.

— Ваша … Ваша… — сказал один из мужчин и показал на Лизбет.

— Домработница, — подсказала Лизбет.

— Ваша домзаботница нас впустила, — объяснил мужчина.

— Хорошая рыбка, — одобрил другой, кивая на ракушку, в которую Вильгельм когда-то вкрутил лампочку.

Они стояли плечом к плечу, оба коренастые, чуть сутулые, оба в слишком светлых, слишком чистых пальто. Мужчина, который сказал «домзаботница», держал в руках тарелку.

Он откашлялся и начал. Говорил тихо и обстоятельно, слова медленно выплывали из него, так медленно, что Вильгельм забывал последнее произнесенное слово, прежде чем из мужчины выплывало следующее.

— К делу, товарищи, — призвал Вильгельм. — Я занят.

— В двух словах, — сказал мужчина, — ты помнишь, товарищ Повиляйт, о … ключевое слово Куба … наш … тогда … сбор средств … и мы подумали … это было бы в твоем духе… если бы мы эту тему… ну, представленную в виде транспортного средства … какие на нашем предприятии производят … тематически … эээмм … представили.

Он сунул Вильгельму в руки тарелку. Ага, — подумал Вильгельм. Он вытащил из бумажника купюру в сто марок и шлепнул ее на тарелку.

Тут они вытаращились. Но в свой день рождения он не хотел мелочиться.

И тут пришел Мэлих, ровно в одиннадцать.

— Вильгельм, — поздоровался Мэлих, пожав ему руку.

Вот что нравилось ему в Мэлихе — он обходится без долгих речей.

— Овощам место на кладбище, — сказал Вильгельм. Мы раздвинем раздвижной стол.

Они направились в салон и пододвинули стол к окну.

— Но вот-вот придет Александр, — попыталась протестовать Шарлотта.

— Вздор, — сказал Вильгельм. — Вздор!

Шарлотта вышла.

Они до упора выдвинули боковины стола. Мэлих спросил:

— Вильгельм, как ты оцениваешь политическую обстановку?

Он посмотрел на Вильгельма. Смотрел из-под своих мощных бровей, как из пещеры. Вот что ему нравилось в Мэлихе. Он был серьезным человеком. Вильгельм почувствовал, что от него ждут анализа.

— Проблема в том, — произнес он, — что проблема стала проблемой.

Он откинул половинку средней части стола. Мэлих со своей стороны сделал то же самое.

Удивительно, но средние части не держались, а подламывались и соскальзывали с опоры.

— Не понимаю, — удивился Мэлих.

— Молоток и гвозди, — приказал Вильгельм. — Ты же знаешь, где они лежат.

Мэлих пошел в подвал и вернулся с молотком и гвоздями. Вильгельм приподнял среднюю часть стола, измерил расстояние до опоры большим и указательным пальцами. Приставил гвоздь. Убрал, поскольку чувствовал, что его анализ не до конца убедил Мэлиха, и добавил:

— Проблема в Ёвых, понимаешь: ёв-ёв.

Мэлих кивнул, медленно, очень медленно. Вильгельм нанес решительный удар.

— Выскочки, — выругался он.

Еще удар.

— Пораженцы.

На мгновение он замер и сказал:

— Раньше мы знали, что с такими делать.

Следующий гвоздь. Вошла Шарлотта:

— Бога ради, что вы тут делаете.

— Мы раздвигаем раздвижной стол.

— Но в него же не вбивают гвозди.

— Почему это, — поинтересовался Вильгельм.

Он одним ударом вогнал гвоздь в крышку стола.

— Черт побери, — сказал Мэлих.

А Вильгельм добавил:

— Что умеем, то умеем.

В половине четвертого раздвижную дверь между комнатами открыли, праздник начался. Вильгельм между тем пообедал и немного отдохнул; Лизбет приготовила для него еще один кофе; подрезала ему волосы в ушах и в носу, не раз при этом ткнувшись в него своими, словно выплескивающимися из бассейна, грудями.

Холодные закуски были доставлены и расставлены на раздвижном столе. Александра всё еще не было, что радовало Вильгельма. Он несколько раз переспрашивал у Шарлотты про ее внука, которого он считал прежде всего ее внуком, как и всю семью он считал прежде всего ее семьей — семьей пораженцев. За исключением Ирины. Она всё-таки была на войне. В отличие от Курта, который побывал в трудовом лагере, а теперь разыгрывал из себя жертву. Радоваться должен, что в лагере оттрубил! На фронте он бы не выжил, полуслепой-то.

В дверь звонили беспрерывно, Шарлотта носилась туда-сюда, как курица, а Вильгельм сидел в своем вольтеровском кресле, потягивая время от времени коньяк из алюминиевой стопки, отливающей зеленым и злорадно развлекался, смущая поздравляющих, по очереди подходивших к его креслу, одним и тем же предложением:

— Овощам место на кладбище.

Пришли Вайе, присеменили в ногу и заговорили маслянистыми голосами.

Мэлих пришел в этот раз с женой, крашеной под блондинку овечкой, которая всё время жаловалась на ревматизм, хотя ей не было и шестидесяти.

Штеффи, всегда расфуфыренная с тех пор, как муж оказался в могиле.

— Овощам место на кладбище.

Вошел Бунке, такой же облезлый, как и его букет, с ослабленным галстуком, один уголок воротничка рубашки выбился на лацкан пиджака. Едва войдя в помещение, он начал вытирать со лба пот. Вот такие теперь полковники в госбезопасности, в то время как его, Вильгельма, тогда не взяли — «западный эмигрант»! Его это до сих пор задевало. Он бы с удовольствием остался в Москве. Но партия направила его в Германию, и он сделал то, чего требовала партия. Всю свою жизнь он делал то, чего требовала партия, а потом вдруг — «западный эмигрант»!

— Овощам место на кладбище.

Бунке промокнул пот на лбу и сказал:

— Ну, я тогда уж останусь.

…

Мелькали лица незнакомых Вильгельму людей.

— Ты кто?

Фрау Бекер, продавщица овощей.

Гарри Ценк, ректор академии — впервые на его дне рождения.

Тиль Эвертс, после инсульта.

— Овощам место на кладбище.

…

Ага, товарищ Крюгер. Участковый полицейский.

— В униформе я бы тебя узнал, товарищ. Овощам место на кладбище.

…

Зондерманны. Чей сынок сидит в тюрьме: попытка бегства из ГДР.

— Вас не знаю! — сказал Вильгельм.

— Но это же Зондерманны, — пояснила Шарлотта.

— Вас не знаю!

Общее бормотание на мгновение стихло.

— Хорошо, — сказал Зондерманн.

Вручил Шарлотте букет и исчез, вместе с супругой.

…

Курт пришел с Надеждой Ивановной, но без Ирины.

— Ирина заболела, — сказал Курт.

— А Александр?

— Александр тоже заболел, — вмешалась Шарлотта.

Семья пораженцев. За исключением Ирины. И, конечно, за исключением Надежды Ивановны.

Надежда Ивановна протянула ему банку с огурцами.

Вильгельм покопался в своей памяти. Так давно это было, Москва, курсы Коминтерна, единственным словом, которое он откопал в обломках своего русского было «garosch», то есть «хороший», «превосходный».

— Garosch, garosch, — похвалил он.

Надежда Ивановна сказала:

— Ogurzy.

Вильгельм кивнул.

— Garosch!

Он велел открыть банку (Мэлиху, Курт всё равно не смог бы, с его-то интеллигентскими ручками) и начал есть при всех русский огурец. Раньше он курил русские папиросы. Сейчас хотя бы ел русский огурец.

— Garosch, — повторил Вильгельм.

— Ты испачкался, — сказала Шарлотта.

— Вздор.

….

А где, собственно, районный секретарь?

…..

Вместо него какой-то ребенок. Ребенок держал в руке рисунок.

— Маркус, твой правнук, — подсказала Шарлотта.

С каких это пор? Вильгельм решил не спрашивать. Он рассматривал рисунок, как обычно рассматривают рисунки, которые дарят дети и был потрясен, когда неожиданно узнал:

— Легуан!

— Морская черепаха, — сказал ребенок.

— Маркус интересуется животными, — сказала женщина, стоящая рядом с ребенком, вероятно, мать, Вильгельм решил не спрашивать. Вместо этого он сказал:

— Когда я умру, Маркус, ты получишь в наследство вон того легуана с полки.

— Круто, — сказал ребенок.

— Или лучше сразу его забери, — предложил Вильгельм.

— Прямо сейчас, — спросил ребенок.

— Забирай, — повторил Вильгельм, — я всё равно недолго протяну.

Он смотрел вслед ребенку, как тот обходит всех, всем вежливо протягивает руку, только после этого следует к книжной полке и начинает рассматривать легуана, пока не притрагиваясь, долго, со всех сторон … Вильгельм стиснул зубы.

…

Мужчина в коричневом костюме и очках с золотой оправой. Почему он не подходит ближе? Почему он остановился там?

— Ты кто, я тебя не знаю.

Заместитель, как выяснилось. Районного секретаря. С какой стати заместитель?

— Товарищ Юн, к сожалению, лишен возможности прибыть лично, — пояснил заместитель.

— Вот как, — сказал Вильгельм. — Я лично тоже лишен некоторых возможностей.

Все засмеялись. Вильгельм разозлился.

Мужчина раскрыл красную папку. Начал речь. Голубоглазый. С диапазоном частот, как у телефонной трубки. Вильгельм не понимал, что тот говорит. И злился. Мужчина говорил. Его слова трещали. Они отдавались треском в голове Вильгельма, не раскрывая своего смысла. Шум. Вздор, — подумал Вильгельм. Учеба на рабочего по металлу. Вступление в партию… Эмиграция в Париж… Неожиданно до него дошло. Это была его биография. Она выходила из уст заместителя и отдавалась треском в голове. Биография, которую он писал десятки раз, которую он энное количество раз рассказывал пограничникам, рабочим с завода имени Карла Маркса, юным пионерам, и в которой — как всегда — не хватало главного.

Все хлопали. Заместитель подошел к Вильгельму. В руках он держал орден, десяток которых уже лежал в коробке из-под обуви.

— У меня в коробке уже достаточно побрякушек, — сказал Вильгельм.

Все засмеялись.

Заместитель наклонился к нему и повесил ему орден.

Все захлопали, в том числе и заместитель, руки которого теперь освободились.

Пригласили к буфету с холодными закусками. Между двумя комнатами началось хаотичное передвижение, пока люди с тарелками не нашли себе местечка за столами и столиками. Вильгельм сидел в стороне в вольтеровском кресле и потягивал из своей алюминиевой стопки, поблескивающей зеленым. Он думал о самом главном. О том, чего не доставало. О Гамбурге и своей конторе в порту. О ночах, о ветре. О своем ТК калибра 6,35 мм. Он не думал о нем, он вспоминал. Чувствовал, как тот лежит в его руке. Чувствовал вес. Вспоминал запах, после того как взведешь курок… Ради чего, думал Вильгельм. Он закрыл глаза. В голове отдалось бормотание. Болтовня. Бессмысленная. Вздор. Время от времени он слышал — или ему казалось? — время от времени он слышал сквозь весь этот вздор хриплый лай «Ёв»! И еще раз: «Ёв-ёв»…

Вильгельм приоткрыл глаза: Курт, кто же еще! Такой же «ёв», — подумал Вильгельм. Пораженцы. Вся семья! За исключением Ирины, она хоть на войне была. Но Курт? Курт-то сидел в лагере. Поработать ему пришлось, ах какой ужас, его ручками, которыми он даже банку с огурцами открыть не может. Другие — думал Вильгельм, — рисковали своими задницами. Другие — думал Вильгельм, — погибли в борьбе за дело, и он бы с огромным удовольствием встал сейчас и рассказал бы о тех, кто погиб за дело. Рассказал бы о Кларе, которая спасла ему жизнь. О Вилли, который от страха наложил в штаны. О Зеппе, которого до смерти замучили в каком-то из гестаповских подвалов, покончив таким образом с «еще одним предателем». Вот как всё было, герр профессор Трижды Умный, не способный открыть банку с огурцами. Так было тогда, и так же — сегодня. Он бы с огромнейшим удовольствием это сказал. И еще бы охотно порассказывал — о тогдашнем и сегодняшнем. И о предателях. И о том, что нужно делать сейчас — он бы тоже с удовольствием рассказал. И в чем состояла проблема — он бы тоже с удовольствием рассказал, но его язык был неповоротлив, а голова слишком старой, чтобы всё, что помнит, превратить в слова. Он закрыл глаза и откинулся на спинку вольтеровского кресла. Не слыша больше чужих голосов. Только что-то бормотало в голове, как бормотала в ванной утром вода. А бормотание складывалось в мелодию, а мелодия — в слова. Они появились вдруг — слова, которые он искал: простые и грустные, и ясные, и такие очевидные, что он тут же забыл, что не мог их вспомнить.

Он пел тихо, про себя, ударяя каждый слог. В чуть замедленном темпе, осознанно. С невольной дрожью в голосе:

Партия, партия, она всегда права.

И, товарищи, пусть так и будет.

Кто борется за право,

тот всегда прав,

против лжи и эксплуатации.

Кто жизнь оскорбляет,

тот глуп или плох.

Кто человечество защищает,

всегда прав.

Так, из ленинского завета

растёт, Сталиным спаянная,

партия, партия, партия![29]

[глава X]

1973

Тут грузовик остановился, и задний борт откинули.

Вынырнула голова в фуражке. Голова начала орать. На зубах слюна превращалась в маленькие пузырьки, которые сверкали и лопались в белом свете фонарей.

Что орала голова было не разобрать: странный язык, состоявший почти из одних гласных.

Вынырнула вторая голова, затем еще одна, спустя пару мгновений их уже было четверо или пятеро, в униформе, стоявших наверху борта и рычавших, рычавших на разные тона, перерыкивающих друг друга.

Под брезентом что-то начало шевелиться. Люди, схватив свои сумки и мешки, спрыгивали друг за другом с кузова на землю. Спотыкаясь в темноте, цепляясь за что-то. И Александр спрыгнул. Его рука коснулась грубого, похожего на гаревую дорожку плаца.

На второй день он начал разбирать рычание. «Беооо мрш» значило «бегом марш». А «роооооотэстэй» значило «рота, стой». С вариациями в каждом конкретном случае.

На третий день он понимал уже почти все предложения с «задницей»: «шевелите задницей, слабаки» или «я взгрею ваши задницы» или наставительное «при беге задница — самая высокая точка тела».

На четвертый день у них было первое политзанятие: «Неофашизм и милитаризм в ФРГ». Кто засыпал, проводил остаток занятия стоя.

На пятый день он получил первое письмо от Кристины. Он его тут же вскрыл, прочитал по пути в комнату. Прочитал еще раз — неторопливо, положил в нагрудный карман. Перечитал вечером в кровати.

Шестой день — воскресенье. По воскресеньям можно заходить в красный уголок роты, при условии, что надеваешь выходную форму. Там можно пить принесенный с собой кофе.

У Александра не было своего кофе. Он остался в казарме. Читал, лежа в кровати в пятый, или десятый, или пятнадцатый раз письмо от Кристины. Читал, с облегчением, что она после его отъезда «целый день грустила». Читал, с недовольством, что в выходные она поедет со своей коллегой из библиотеки на Шармютцзее, чтобы «немного отвлечься». За это он ее — в своем ответе — немного упрекал. Снова вычеркивал упреки. Начинал заново. Описывал вид из окна: новый блок, позади забор. Он мог бы еще написать, что позади — плац для танковых учений. Но не был уверен, не относится ли это к военным тайнам. Контролировались ли письма?

На седьмой день они стояли на плацу, в шеренгу (то есть в три ряда) и чего-то ждали (стояние и ожидание были главными занятиями солдат — это Александр уже усвоил). Голова всё еще болела от отсутствия кофе, каска давила, боевая выкладка часть первая, боевая выкладка часть вторая, сумка с противогазом на шее, «калашников» через плечо. Уши, всё еще непривычно голые, заныли от резкого ветра, который задувал под широкие поля каски Национальной народной армии, но они стояли, не отваживаясь шелохнуться. Александр смотрел в затылок впередистоящего, на его уши, которые выглядели в точности так, как ощущались и его собственные, то есть малиновыми — и вдруг подумал о Мике Джаггере; интересно, что поделывает сейчас, в этот самый момент, пока он стоит тут, на учебном плацу, называемом Булыжником, пялится на красные уши впередистоящего, такой человек как Мик Джаггер. Смутно он вспомнил фотографию из какого-то западного журнала: Мик Джаггер в своей спальне, в пушистом свитере и леггинсах, немного женственный, заспанный, по всей видимости только вставший, возможно, как представил себе Александр, в следующий миг он войдет на просторную солнечную кухню, сварит себе кофе, если только кто-то уже не сделал ему кофе, съест свежую булочку с сыром и виноград (или что там они заграницей едят) и начнет, пока Александр утюжит брюхом Булыжник или практикуется в стрельбе холостыми или одиночными перебежками передвигается по полю, и начнет бренчать на гитаре, запишет пару строчек для будущей песни, или же отправится в студию на причудливом лимузине, чтобы записать новый хит, который он представит мировой общественности во время турне, на котором его, Александра, не будет, как не было его ни на одном турне «Rolling Stones» и как и не будет его когда-либо на каком-нибудь из турне «Rolling Stones», никогда, думал Александр, стоя в каске, с полной боевой выкладкой на Булыжнике и пялясь на впередистоящего, никогда в жизни он не увидит «Rolling Stones» вживую, никогда он не увидит Париж, или Рим, или Мехико, никогда не побывает на Вудстоке, даже в Западном Берлине с его демонстрациями обнаженных и студенческими протестами, свободной любовью и внепарламентской оппозицией не побывает, ничего из этого не будет, думал Александр, пока какой-то унтер-фельдфебель с инструкцией в руке объяснял, какое положение нужно принимать стрелку при стрельбе лежа, а именно тело прямо, под углом к цели, одна нога откинута, ничего этого он не увидит никогда, ничего этого он не испытает, так как между «здесь» и «там», между одним и другим миром — маленьким, узким, в котором он вынужден будет провести свою жизнь, и другим, большим, просторным, в котором настоящая жизнь… так как между этими мирами пролегала граница, которую ему, Александру Умницеру, предстояло охранять.

Это было в день седьмой.

На двадцать пятый день было принесение присяги. Церемония проходила на каком-то плацу за пределами казармы. Речи, знамена. Литавры, трубы. Потом они принесли присягу, текст которой выучили наизусть на политзанятиях. Начальство ходило по рядам и проверяло, действительно ли каждый произносит текст клятвы.

После принесения присяги у них первый раз была увольнительная. Приехали Кристина и родители. Мама расплакалась, увидев его в форме. Александр поспешил утешить ее, что, мол, у него всё хорошо, не война же, и даже еда приемлемая.

Обнимать Кристину спустя почти месяц было странно. Она была меньше, нежнее, чем в его воспоминаниях, окруженная невероятной женственной аурой. Александр вдыхал воздух, который волнами расходился от ее движений, чувствовал себя неуклюжим и смешным в форме из грубой материи, плохо сидевшей, со стрижкой под горшок и дурацкой фуражкой. На секунду ему показалось, что на лице Кристины при его виде появился ужас, затем она впала в неуместную веселость.

Они шли по незнакомому городу, который назывался Хальберштадт и кишел солдатскими семьями. Рестораны были забиты. У Кристины появилась идея поискать ресторан за городом, но увольнительная Александра — само собой — действовала только в Хальберштадте. Им пришлось есть лечо-стейк в переполненном ресторане, в котором можно было заказать только лечо-стейк.

Ирина ничего не ела, только курила. Ожидая заказа, говорили понемногу обо всём: Курт снова писал книгу о ленинской эмиграции в Швейцарии, надеялся на публикацию по вступлении в должность Хонеккера; Вильгельм снова тяжело болел — Александр поймал себя на мысли, что на похороны Вильгельма ему дали бы внеочередной отпуск; баба Надя решилась переехать в ГДР, но так как бюрократические процедуры могли длиться месяцы, если не годы, то беспокоились, выдержит ли пожилая женщина ожидание в Славе. Затем Курт и Ирина уехали, чтобы дети могли побыть наедине.

В их распоряжении было четыре часа. Александр решил показать Кристине казарму. Они перешли гору по улице, выложенной бетонными плитами, которая вела непосредственно к плацу для танковых учений, и Александр начал рассказывать. Рассказывал об изнуряющих марш-бросках с боевой выкладкой. Рассказывал о мозолях на ступнях, о ручках ящиков с боеприпасами, которые врезались в кожу, об опасных учебных гранатах и о радиоактивности, и даже, почти с гордостью, о том, как в соседней роте один солдат погиб, оттого что его вырвало в противогаз, а инструкторы этого не заметили, и ощущал, в то время как Кристина сопровождала его рассказ одобряющим «ага» или сочувственным «о господи», насколько всё это фальшиво, и не из-за выдуманных им преувеличений, не из-за тех акцентов, которые он непроизвольно расставлял, а просто по сути — главным было не это.

Слева, за высоким дощатым забором показалась русская казарма, по-азиатски пестрая (зеленый забор, желтые здания, бордюры побелены, на воротах свежевыкрашенная в красный звезда), а по правую сторону далеко за забором с колючей проволокой виднелось здание пограничного учебного полка (одноэтажное, серое, квадратное). Александр молча пересчитал окна, чтобы показать Кристине «свою» комнату, но затем передумал. Что скажет вид окна? Что скажет вид новенькой блочной постройки о повсеместном идиотизме, о чувстве запертости, о конкретных мелочах, заполняющих и исчерпывающих день: постоянное физическое присутствие сослуживцев-соседей, их похабные анекдоты перед сном, их носки, проветривающиеся на сапогах, или очереди к писсуарам по утрам, из сотен людей — невольное наблюдение за стряхиванием последней капли.

Как бы то ни было, Кристине вид казармы не показался «очень уж радостным», но она предположила, что такая «новостройка», должно быть, имеет и преимущества, ну, например, в плане чистоты и гигиены.

Александр промолчал. Молчал он и на обратном пути, молчал холодно, но казалось, что Кристина этого не замечает, дал себе зарок не проронить ни слова, но в ресторанчике, где они совершенно зря выпили еще по кофе, он начал говорить. Говорил и сердился, что не может закрыть свой рот, что он всё-таки начал сейчас рассказывать про писсуар и носки, презирал себя за это, одновременно злился на Кристину, которая, пока он рассказывал, начала поглядывать на часы и наконец — немного нервно, немного примирительно — прервала его:

— Вспомни о своем отце, ему довелось пережить вещи пострашнее.

Он провожал Кристину до вокзала. Время вышло. Кристина со своей аурой и ангельскими волосами шла рядом с ним, ее рука была холодна, а шаг короток, и Александр вдруг начал ее ненавидеть. И одновременно желать ее. Но она отдалялась, она оставляла его, жалкую тряпку со стрижкой под горшок, в солдатской форме, он должен был удержать ее, впихнул в какой-то подъезд, решил заразить ее своим вожделением, решил, когда она стала сопротивляться, что надо взять ее силой, попробовал ее развернуть, разорвать ей чулки, но Кристина отбивалась с ошарашивающей силой, странно взвизгивала. Потом они стояли друг против друга, пытаясь отдышаться, Александр отвернулся и пошел.

Девяти еще не было. Александр снова зашел в забегаловку, заказал пиво, шнапс, затем еще пиво, посмотрел вслед официантке, рассматривал ее едва прикрытые черной юбкой бедра, мясистая внутренняя поверхность которых терлась друг о друга, когда она проходила по залу, полному посетителей (в отличие от бедер Кристины, между которыми зияло пространство с палец шириной), и Александр отдал бы без раздумий всё свое жалованье военнообязанного в размере 80 марок плюс 40 марок доплаты за службу на границе, за вычетом подлежащего оплате счета за пиво и шнапс, за дозволение положить свою руку меж мясистых бедер официантки ресторана «Харцфойер». Он заказал пиво, не допив прежнее, спросил имя официантки, звали ее Бэрбель, заявил ей со смутной надеждой, что у него увольнительная до двадцати четырех часов. Она улыбнулась, смахнула прядь каштановых волос с лица, вытряхнула пепельницу, собрала кружки, принесла новые, наполненные, плыла между столиками, забитыми преимущественно солдатами, мягко, гибко, как рыба в воде, исчезала, снова появлялась, бросала в его адрес, как ему казалось, короткие многообещающие взгляды, обнажая в улыбке свои мелкие, как у грызунов, зубки и, в конце концов, принесла ему, вместо еще одного заказанного шнапса, счет, отказалась от его щедрых чаевых, строго напомнила, что ему надо идти, если он не хочет опоздать в казарму.

Потом он шел по выложенной бетоном улице, над ним громада звездного неба, которое всё время норовило сорваться вниз, в нем стейк с лечо, который всё норовил вырваться наружу, а вообще ему было всё равно, он только удивлялся, что и правда шагал в сторону казармы, что он добровольно снова придет туда, если только по пути его не переедет какая-нибудь машина, чего, однако, по неведомым причинам так и не случилось. Когда он лежал в кровати, всё начало, хоть и незаметно в темноте, вращаться вокруг него, стейк с лечо уже невозможно было удержать, и тот приземлился не в туалете, а в одной из двадцати раковин умывальной комнаты. Тут же появился дежурный по роте и приказал Александру, сложить полевую форму (крайне сложная задача), затем они прошли через всю казарму, Александр объяснял дежурному по роте, что он любит Кристину и что они называют друг другу «Бонни», нет, не «пони», а «Бонни», как в песне, затем они пришли на вахту, у Александра забрали ремень с пряжкой, отвели в маленькое помещение, где не было ничего, кроме нар, на металлических пружинах которых не лежало даже матраса, и когда утром воскресенья в шесть часов его вывели из карцера, чтобы до подъема роты он успел почистить раковину, в которую его вырвало, он увидел во всех двадцати зеркалах умывальной комнаты отпечаток пружины на правой стороне лица.

В это же воскресенье он написал Кристине покаянное письмо. Кристина же, до сих пор писавшая ему ежедневно, не ответила, по крайней мере, во вторник, как и в среду, письма от нее не было. В четверг Александр пригрозил ей расставанием, а в пятницу и отменил бы расставание, если бы не случилась боевая тревога.

Впервые им дали в руки не только оружие, но и два полных магазина, каждый с тридцатью патронами. На последовавшей за этим перекличке начальник роты, коротконогий мужчина с резким голосом, объяснил им, что их отправляют на такой-то участок границы для укрепления тыла, так как возникла внештатная ситуация: солдат из советской армии совершил бегство и передвигается на автобусе марки «икарус», с «Калашниковым» и шестьюдесятью патронами, предположительно в направлении границы между Штапельбургом и Броккеном.

Они ехали чуть более полутора часов, затем их высадили где-то в лесу, в группах по трое: Александр вместе с Калле Шмидтом, у которого дрожали руки, и Берингером, который уже не раз высказывался в казарме во всеуслышание:

— Если эти лохи меня и взаправду на границу отправят, я сбегу!

Затем они лежали у лесной развилки. Где граница, они точно не знали. Вдалеке лаяли собаки. Скоро стало так темно, что они не видели друг друга. В лесу слышался треск, писк, им отовсюду мерещились шаги, Калле передернул затвор на своем автомате и затребовал у невидимок пароль, и Александр тоже передернул свой затвор, ему начали мерещиться призраки, когда он долго таращился на едва видимую тропинку и прислушивался к каждому слову, к каждому шороху, которые шли со стороны Берингера.

В четыре часа дня их поставили на караул. Около двенадцати ночи они услышали типичный визг грузовика, работающего на карбюраторе с высокими оборотами, который привез смену: восемь часов — обычная продолжительность смены на границе, так они и будут служить, когда пройдут обучение и попадут в пограничные роты, по восемь часов ежедневно, посменно, целый год. Для Александра было загадкой, как он выдержит всё это, он даже не знал, как выдержать до Рождества, выдержать до того момента, когда увидится с Кристиной в следующий раз.

Идея пришла ему в голову, когда курсант из военного училища забыл проверить, стоит ли его автомат на предохранителе. У двоих других, Калле Шмидта и Берингера, которые перед ним поднялись в кузов, он всё сделал, как полагается, но затем грузовик немного сдал назад и чуть не сбил с ног курсанта, и пока тот устраивал нагоняй водителю, Александр забрался в кузов и молча сел к остальным — с зажатым между ног заряженным автоматом. После инцидента, как он предполагает, можно будет без труда реконструировать ход событий: о контроле, вследствие происшествия с водителем, было забыто, а то, что автомат не был переведен в безопасный режим, а всё еще стоял на одиночном огне, он, Александр, мог и не заметить; и вполне возможно, что какой-то частью своего снаряжения он мог зацепиться за курок, так что оружие сработало в тот момент, который Александр может спокойно выбрать, и прострелило его левую руку, которую он «совершенно случайно» держал на дуле «калашникова». Миллиметры, какие-то миллиметры, отделяли его от состояния длительной негодности к несению службы, большой палец лежал на курке, хватило бы небольшой кочки, хватило бы заезда в казарму, вот только вдруг Александр засомневался, стоял ли предохранитель на режиме «одиночный огонь» или же на «очереди», так что при нажатии курка были бы сделаны сразу два или три выстрела, и тогда вопрос — что останется от руки.

И только при сдаче оружия заметили, что во взведенном оружии полный магазин, и когда Александра вызвали к начальнику роты, он понимал, что будет взбучка, был готов ко всему, даже к тому, чтобы проспать остаток ночи, прижавшись лицом к стальным пружинам. Но к его удивлению начальник роты предложил ему сесть, и доверительный тон, с которым тот начал говорить, чуть не сподвиг Александра исправить его неточность: «Сводный дедушка» — он никогда не называл Вильгельма «дедушка», но и никогда «неродным дедушкой» — возможно, поэтому он, на счастье, не стал исправлять начальника роты, новость же гласила, что его дедушка, товарищ Вильгельм Повиляйт, с тяжелым воспалением легких находится в больнице, и его состояние настолько серьезное, что Александру нужно быть готовым к «самому худшему». Александр кивнул, сделал расстроенное лицо, когда — внутренне ликуя — брал из рук начальника роты увольнительную записку:

— Я надеюсь, вы еще успеете его застать.

Утром Александр сидел в поезде. От усталости его слегка знобило, но спать не хотелось. Он смотрел в окно, пейзажи, несмотря на скупость поздней осени, казались ему яркими и пышными, повсюду можно было что-то рассматривать: деревни, коров, деревья, спокойно идущих по дороге людей. Он был тронут дружелюбностью проводника: тем, что тот не наорал на него, а просто попросил билет, был тронут дружелюбностью пассажиров, которые, пусть даже по рассеянности, пропустили его вперед и говорили с ним, как будто он совершенно нормальный человек.

Поездка с двумя пересадками длилась долго. С главного вокзала в Потсдаме нужно было ехать еще двадцать минут на трамвае до исторического центра города в барочном стиле, центральная улица которого (названная в честь Клемента Готвальда, убийцы Сланского) годами ремонтировалась. Но стоило свернуть с центральной улицы, как ты тут же оказывался на нормальной, то есть запущенной, улице, с некогда милыми двухэтажными домами, серо-черные фасады которых заливала дождевая вода, капающая сквозь дырявые водосточные желоба. Там и сям в уцелевшей штукатурке проглядывали следы последних дней войны.

Гутенбергштрассе шестнадцать. Звонок не работал. Входная дверь, как это часто бывало, заперта: фрау Павловски боялась за своих кошек. К счастью, она, с кошками, как раз подошла к окну, коротко всмотревшись, узнала Александра, и хотя всегда считала его оккупантом, против которого следовало вести войну, сжалилась над ним, в солдатской форме ждущим перед дверью, показала в направлении мансарды и, стоя за стеклом, сложила губы в легко считываемое предложение:

— Я дам знать!

Через несколько мгновений в замке повернулся ключ, появилась Кристина, немного растрепанная, с высоко закатанными рукавами и в фартуке.

— Ах, — сказала она. Всего лишь «ах». И кивком головы пригласила войти.

Он, неуклюже шагая, пошел следом, затянулся хорошо знакомым запахом подъезда (плесень пополам с кошачьей мочой), внимательно рассмотрел полукруглую эмалированную раковину на верхнем этаже, где они набирали воду, проследовал за Кристиной по кривой скрипящей лестнице на чердак, от которого с помощью двух глиняных фахверковых стен отделили пару кубометров, создав мансардную комнату — мансардную комнату Кристины, но и его мансардную комнату, его собственный «адрес», с тех пор как почти год назад он въехал сюда (будучи еще учеником, при протесте родителей), а теперь снова комната Кристины: с первого же взгляда он почувствовал себя здесь гостем. Вместо того чтобы первым делом — как он намеревался — сбросить с себя военную форму и зашвырнуть ее в угол, он сел в одно их двух крутящихся кресел — больше сидеть было не на чем, — посмотрел на Кристину, которая с высоко закатанными рукавами и крепко повязанным вокруг талии фартуком стояла у холодильника и мыла посуду, пытался угадать ее настроение, завороженно наблюдал, как она стряхивает с тарелок капли воды и составляет друг на друга чашки, как она, чтобы нагреть воды для полоскания, наполнила высокий алюминиевый бак и опустила в него кипятильник, и каждое ее движение казалось ему невыносимо чувственным.

— Кофе хочешь? — спросила Кристина.

От кофе Александр отказался.

Когда он переоделся (сочтя хорошим знаком, что его вещи были всё еще здесь, на Гутенбергштрассе), они поехали на поезде в Нойендорф, нанесли визит родителям. Ирина, немного расстроенная тем, что они не останутся до вечера, а пойдут в «Берг» (то есть Кристина хотела в «Берг», Александр куда охотнее провел бы уютный вечер с Кристиной, но снова принял за доброе предзнаменование, что она обязательно хотела пойти потанцевать — мол, она, торчит в хате одна уже два месяца), Ирина сымпровизировала «небольшой» ужин. Поели все вместе, то есть, собственно, ел один Александр: Ирина, которая хоть и жаловалась, что всё пропускает, сразу же исчезала на кухне, чтобы лишь временами заходить, шурша одеждой и с дымящейся сигаретой, отпуская загадочные комментарии; Курту было слишком рано ужинать (ты же знаешь, у меня желудок!), а Кристина ковырялась в луковом супе, который Ирина быстренько наколдовала, и только Александр, у которого кроме бутерброда с вареной колбасой в желудке ничего не было, ел, набивал себя копченым свиным филе и болгарским сыром, затем доел и луковый суп Кристины, прислушиваясь к разговору за столом, который плавно перетекал с одной темы на другую, начиная с повсеместного дефицита в ГДР, в этот раз дефицита лука, к теме нефтяного кризиса на Западе (где, слава богу, тоже не всё ладно), оттуда свернул на войну Судного дня и бывших нацистов на службе в армии Насера, перепрыгнул на «Войну полов» (фильм, который недавно шел по западному телевидению), чтобы затем снова вернуться к реальному миру, а точнее к библиотеке Кристины (куда приняли на работу чилийского беженца, который был рядом с Виктором Хара в момент его убийства), и в заключение, после неизбежных жалоб на глупость читателей, перейти к какому-то политическому справочнику, над которым Курт и Кристина смеялись в один голос, так как все упоминания о предшественнике Хонеккера в новом его издании были вымараны, хотя первоначально стояли почти на каждой странице. Как у Джорджа Оруэлла, заметила Кристина, которая как раз читала Оруэлла, и произнеся это, скривила рот — скривила с одной только стороны, так что уголок губ (и только уголок) распахнулся, обнажив почти оба ряда зубов, что придало ей ироническое, холодное выражение, — как всегда, когда она говорила о книгах, которых Александр не знал. Потом поняли, что заболтались, Ирина — «исключительным образом» — выдала деньги на такси, и только когда уже подошло такси, когда Кристина и Александр спустились по каменной лестнице, а Ирина и Курт, обнявшись, стояли на высоком крыльце перед дверью, и каждый из них махал своей свободной рукой — только тогда они вспомнили о Вильгельме и договорились, что завтра около одиннадцати родители вместе с бабушкой Шарлоттой заедут за ними, чтобы вместе поехать в больницу.

— Ах, и форму свою надень, — крикнул Курт Александру.

Александр остановился.

— Форму?

— Ну да, Вильгельм очень хочет.

— Ты шутишь, — сказал Александр.

Он посмотрел на Курта. Потом на Ирину. Потом на Кристину. Пару секунд все молчали. Затем Александр сказал:

— Вы же не думаете серьезно, что я завтра надену форму.

— Да разве это так плохо? — удивилась Кристина.

— Может, в последний раз, — добавила Ирина.

— Я тебя понимаю, — произнес Курт.

Но ему следовало подумать о том, что иначе (ну, если бы Вильгельм не умирал) он бы не получил отпуска. И он может переодеться в машине. И бабушка лично телеграфировала командиру полка. И, господи боже мой, всё это бред, но ты же знаешь Вильгельма.

— Мы едем или пикник устраиваем? — спросил водитель такси.

Они сели.

Перед «Бергом», как обычно, тусовались те, у кого не было входных билетов. По кругу гуляла бутылка водки. Люди слегка покачивались под волны музыки, проникающей сквозь окна и стены. Когда подошли Александр и Кристина, зазвучал двухголосный гитарный рифф из «No One to Depend On», грустная, душераздирающая, прекрасная песня Сантаны, которую «Delfine» исполнили, как и ожидали фанаты, такт в такт, тональность в тональность, вздох ко вздоху, как будто сам Карлос Сантана стоял на сцене, точно так же, один в один, сыграли «Fools» «Deep Purple» и даже «Неу, Joe» в версии Джими Хендрикса, а в первом перерыве раскрылась дверь, и охранник, привстав на цыпочки, с неподвижным лицом исполнил ритуал, состоявший в том, что указательным пальцем он водил по толпе и коротким «ты, ты и ты» определял трех или четырех счастливчиков, — ритуал, знакомый каждому посетителю «Берга», и каждый признавал его, пусть даже критерии выбора были расплывчаты.

У Кристины с этим ритуалом никогда не возникало проблем. Совершенно очевидно она соответствовала всем требованиям, направляющим движения указательного пальца охранника: блондинка, прозрачно-голубые глаза, роскошное кожаное пальто дымчато-голубого цвета, оно — как и невероятно короткое акриловое платье, которое она носила под специально расстегнутым пальто — было от ее сестры, живущей на Западе (и то, и другое непосредственные следствия «Основополагающего договора между ГДР и ФРГ»), — выбор тут же выпадал на Кристину и она тянула за собой Александра, который также, естественно, проскальзывал вместе с ней.

Но в этот раз охранник отделил рукой его от Кристины и сказал:

— Стоп.

— Он со мной, — сказала Кристина.

Но Александр, вместо того чтобы дождаться — возможно, благоприятного — исхода, развернулся и пошел.

Теперь, когда он «опять всё испортил», Кристина настояла на том, чтобы зайти хотя бы в кафе «Хертц» и выпить по бокалу вина. Им дали столик, но в самом дурацком месте, в проходе напротив кухонной стойки, где они при режущем свете выпили бутылку розентальской кадарки. Кристина издалека здоровалась с давними знакомыми, время от времени кто-то подходил к их столику, чтобы поиронизировать над стрижкой Александра или спросить его о делах, вежливо, или по-хамски, или сочувственно, покуда сердитый официант не требовал освободить проход. Александр выбрал подходящее выражение лица, старался не потерять самообладание, не жаловаться, не злиться, не ревновать (или, по меньшей мере, не проявлять ревность) и ни в коем случае не заводить разговор про военную форму на завтра, так как теперь у него была только одна цель, которую ни при каких обстоятельствах он не хотел бы поставить под угрозу.

По дороге домой ему даже удалось напустить на себя хорошее настроение, он напомнил Кристине, как они впервые — тогда, в доме Келлермана — танцевали, как он после этого проводил ее домой, а она его на трамвай, а он ее снова домой, а она его снова на трамвай. И Кристина не запретила ему положить руку на ее бедро, как тогда. Он чувствовал движение ее бедер, ему казалось, что через пальто он нащупал грубую текстуру акрилового платья и начал представлять себе, вдыхая воздух, становящийся всё более тягучим, всевозможные картинки, сцены у холодильника, с задранным платьем или менее торопливо, под музыку с пластинки и при приглушенном свете, но — когда они пришли домой — печь длительного горения уже давно не горела, комнатная температура была близка к уличной, Кристина, недолго думая, быстренько разделась и забралась под одеяло, Александр лег рядом, он казался себе таким беспомощным, как в первый раз, механически и с нарастающим отчаянием пытался согреть Кристину, в конце концов проник в нее и, едва проникнув, кончил с обильным, но вялым семяизвержением.

Утром он предпринял вторую попытку, еще в полусне и с привкусом алкоголя и сигарет во рту; они терлись друг об друга, не глядя в глаза, однако кончили более-менее одновременно.

Александр растопил печь, спустился в туалет на два лестничных пролета, на обратном пути набрал воды, и пока Кристина готовила завтрак, сходил за булочками к пекарю Брауне. Они ели яйца, пили кофе из своих именных чашек «Бонни», хотя еще ни разу не назвали друг друга этими ласковыми именами, и Александр спросил Кристину, любит ли она еще его.

Вместо того чтобы ответить, она спросила его, любит ли он еще ее. И скорчила гримасу, которую обычно корчила, когда говорила о книгах, которых он не читал, и Александру пришла в голову мысль, что, пожалуй, Кристина вовсе не так красива, как ему всегда казалось. Подумал… и даже не испугался этого.

В одиннадцать, без единого слова, он надел солдатскую форму, и они вместе спустились к входной двери. Курт с Ириной приехали на своей новой «ладе», на заднем сидении которой сидела бабушка Шарлотта.

— Мой мальчик, — сказала бабушка.

— Ну вот, видишь, — обрадовался Курт.

— Он выглядит как немецкая солдат, — сказала Ирина и, прежде чем нажать на педаль газа, вытерла слезу.

Пахло новенькой искусственной кожей.

Часы в салоне «лады 1300» показывали четыре минуты двенадцатого.

Было второе декабря 1973 года.

Александру предстояло отслужить еще пятьсот тринадцать дней.

[глава XI]

2001

Поспал он крепко. Ему хочется рассказать об этом Марион — она снова оказалась права, думает он, точно не понимая, в чем именно, но, пожалуй, она еще спит, и будить ее не стоит. Он еще раз поворачивается на другой бок, к Марион, довольный тем, что она рядом. Только вот, открыв глаза, видит, что вторая половина гигантской двухспальной кровати пуста.

Притягивает нетронутую подушку и сминает ее.

Как бы то ни было, этой ночью он не вспотел, у него нет жара, у него ничего не болит, его не тошнит. В интернет-кафе он внимательно проштудировал симптомы, все они очень неясные, «неспецифические», говоря научным языком, но что нельзя не заметить, так это то, что лифмоузлы, которые он ощупывает правой рукой, всё еще воспалены.

Он вынимает из ушей пластиковые беруши. И подчинившись глупому порыву засовывает их под сначала нетронутую, а теперь измятую подушку. Встает.

Проверяет, на месте ли еще собаки (на месте).

Чистит зубы — с недавних пор с минеральной водой, так как в интернете прочитал, что неходжкинские лимфомы сопровождаются высокой неустойчивостью к инфекциям. И затем, как утренняя молитва, в его наполовину проснувшемся сознании воспроизводится — почти дословно — текст о средней продолжительности дожития, который он нашел в интернете:

Относительно всех видов неходжкинских лимфом средний период дожития в пять лет составляет в настоящее время 62 % для мужчин и 66 % для женщин. Эти цифры — усредненные показатели. Они включают в себя многих пациентов, проживших десять и более лет. Поэтому делать на средних показателях какие-либо выводы относительно каждого отдельного случая не имеет смысла. Шансы на более длительное дожитие повышаются, если пациенты ведут здоровый образ жизни.

Александр спускается на лифте на пять этажей. С недавних пор он завтракает в отеле. Вместо жирного невнятного клейкого месива, что подают в кафе напротив, он насыпает мюсли, здесь есть йогурт, и фрукты, и разнообразные виды хлопьев, правда все они обжарены и карамелизированы. Есть даже зерновой хлеб грубого помола, почти как в каком-нибудь европейском отеле. Александр накладывает всего понемногу, с решимостью не допустить отсутствия аппетита.

Он садится к большому окну. Спустя какое-то время заходят обе швейцарки, он познакомился с ними в отеле. Он не уверен, хочет ли, чтобы они подсели к нему, но вопрос решился прежде, чем он успел разобраться в своих предпочтениях. Трех дней поверхностного и бесперспективного знакомства очевидно достаточно для возникновения обязательств.

Вообще-то к ним обеим нет претензий. Их зовут Кати и Надя. Им еще нет тридцати. Носят шлепки. И путешествуют по миру. Они уже, как выяснилось, провели два месяца в Африке, затем побывали в Бразилии и Аргентине, на Огненной Земле, в Чили и Перу, Эквадоре и где-то там еще. Теперь вот неделя в Мехико, в Д. Ф., как они говорят со знанием дела, а где-то по пути успели еще пройти языковый курс. Из Д. Ф. они поедут на автобусе в Оахаку, оттуда далее в Сан-Кристобаль де лас Касас или в Паленке (в очередности он уже не уверен), но, так или иначе, когда разберутся с Мексикой, то полетят в Сидней, чтобы, взяв фургончик, «потрясти основы» юго-востока — или северо-запада? — Австралии, как они выразились, затем в Новую Зеландию, чтобы увидеть киви, и в заключении в Бангкок, откуда — если только не завернут по рекомендации своего Backpacker еще и в дельту Меконга — вернутся в Европу.

У них при себе Round-the-world-Backpacker[30], в котором обо всём написано. Руководствуясь им, они каждое утро планируют предстоящий маршрут. Вчера были в парке Чапультепек и Антропологическом музее, и после уговоров Александр присоединился к ним, потому что Backpacker уверял, что Антропологический музей в Мехико относится к лучшим музеям мира, но, возможно, еще и потому что ему кажется, будто эти женщины притягивают его, притягивают и отталкивают — одновременно.

Претензий к ним, как уже говорилось, не было. Кати, первой подошедшую к его столу, приятную и умную особу, каждый в этом отеле, пожалуй, счел бы красавицей, и в самом деле, едва ли были убедительны контраргументы о излишне обнажающей десны белоснежной улыбке или о маслянисто поблескивающих, аккуратно депилированных и чуть кривых — господи боже мой — голенях, выглядывающих из-под коричневой юбки-колокола.

— Hello, — говорит Кати и садится слева от него за квадратный, накрытый белой скатертью стол.

Она говорит громко и, здороваясь с Александром, широко распахивает глаза. Кудрявые свежевымытые черные волосы и лоб охвачены белой резинкой, в гигиенических целях — чтобы волосы не попали в еду. Солнцезащитный лосьон, которым она щедро намазалась, еще не совсем впитался, и по едва приметным порам на переносице видно, что она забыла намазать место между выщипанными бровями.

— Ну, куда сегодня собираетесь? — спрашивает Александр, тут же опасаясь, что они воспримут его вопрос как готовность и сегодня сопровождать их.

— Возможно, в музей Фриды Кало, — говорит Кати. — Ты там уже был?

— Не-а, — говорит Александр и пытается сделать незаинтересованный вид.

— А там и Троцкий где-то неподалеку, — сообщает Кати.

Тут к столу подходит Надя. Надя чуть ниже ростом и вообще меньше подруги, у нее не такие белые, но, по всей видимости, настоящие зубы и не столь определенный цвет волос. Зато на ней розовый топ с глубоким вырезом, с непонятной, напоминающей бандаж, конструкцией из лямок. Но несмотря на эту броскость, она как-то расплывается, движется крадучись, беззвучно проскальзывает между стулом и крышкой стола. Приветствие, дуновением слетающее с ее уст, скорее похоже на выдох, а взгляд минует Александра, и непонятно, то ли он высокомерен, то ли скрытен. Его слегка удивляет, что Надя изучает в университете теорию коммуникации. Еще она изучает германистику, психологию, индологию и немного пение (точно он не понял), в то время как Кати изучает «всего лишь» юриспруденцию, политологию и экономику туризма. Точнее говоря, изучала.

— Как ты думаешь, поехать сегодня на Фриду Кало? — спрашивает Кати, обращаясь, скорее, к Наде.

Надя теребит вечно сползающие лямки, едва пожимая плечами.

— Троцкий — объясняет Кати, — там же поблизости.

— Троцкий? — Надя приподнимает губу высоко, до самого носа.

Кати что-то вспомнила:

— Троцкий был коммунистом. Как твоя бабушка.

Александр, к несчастью, уже рассказал обеим о Шарлотте. На то обстоятельство, что его бабушка и дедушка были коммунистами, Кати отреагировала тихим вздохом, как будто случайна зашла в занятую кабинку туалета. Теперь же она сочла это любопытным:

— Может, они даже знали друг друга?

— Вряд ли, — говорит Александр.

Он мог бы рассказать сейчас о Вильгельме. О спекуляциях насчет его секретной деятельности, которую Вильгельм всегда отрицал, хотя одновременно умел подогреть интерес тем, что, когда, например, речь заходила о Троцком, он состраивал такое лицо, будто ему было что скрывать. Хотя в Мексику он приехал совсем незадолго до убийства Троцкого, если даже не после него. Но и на этот счет не было никаких точных сведений. Он мог бы рассказать, как однажды он, Александр, в доме бабушки и дедушки, случайно встретился с человеком, покушавшимся на Троцкого, и это, как ни странно, было правдой, хотя лишь спустя двадцать лет после визита в ГДР мексиканского художника, Альфара Сикейроса, он узнал, что тот сидел в тюрьме в Мексике не только из-за своего «ангажированного искусства» и не только за «участие в деле рабочего класса», но и из-за того что пытался из автомата расстрелять Льва Троцкого, причем непостижимым образом умудрился промахнуться по своей жертве, хотя и находился посреди его спальни.

Всё это он мог бы рассказать, но не рассказал. Он прихватил еще тостов и кофе, а потом и вареное яйцо. Вернувшись к столу, он чувствует, что обе девушки уже договорились о планах на день, но не спрашивает их. Не спрашивает он, и не спрашивают его. Он слегка задет. И сердится на себя за это.

Спустя час он сидит в вагоне метро. По его подсчетам сегодня воскресенье, но воскресная размеренность не ощущается: метро набито больше, чем обычно, люди разнаряжены, у многих пестрые костюмы и мексиканские флаги в руках. Так принято в Мексике по воскресеньям? На Indios Verdes ему нужно пересесть. Здесь, на краю огромного автовокзала, стоит хлипкого вида автобус с национальным флагом, прикрепленным на лобовое стекло, и из-за своего размера внушающим опасения относительно надежности крепления, и написанной от руки табличкой «Теотиукан».

Водитель ждет, когда автобус заполнится пассажирами. Потом, уже во время поездки, молодой человек идет по проходу и, не выдавая билетов, собирает оплату, с каждого по тридцать песо.

Автобус едет по пригороду или пригороду пригорода, по сравнению с которым квартал, где его ограбили подростки, можно назвать состоятельным: муравейники, серые коробки, возведенные впритык друг к другу. Между жилыми застройками и магистралью натянута колючая проволока. Он не понимает, заграждает она людям вход или выход.

Путь намного длиннее, чем он себе представлял. А что он себе представлял? Сейчас автобус едет по местности, напоминающей степь. Мусор цивилизации. Кактусы, с зацепившимися о них разноцветными пластиковыми пакетами.

Он вспоминает фотографию, крошечную, черно-белую: бабушка перед Пирамидой Солнца в Теотикуане. Собственно, мало что можно разобрать. Кажется, на фотографии был кактус. Бабушка вроде бы стояла рядом, в светлой одежде: в широкой юбке и наглухо застегнутой блузке. Хорошо воспитанная, благополучная, немного напоминающая белую женщину из «Кинг-Конга», а позади нее черным силуэтом — она, пирамида. Когда бабушка рассказывала ему о Городе Мертвых, в центре которого стоит пирамида, он представлял себе город, вдохновляясь утренней дорогой в детский сад: пустые улицы, темнота, газовые фонари еще горят, а тщедушный мужчина, который утром и вечером ездит на велосипеде по Нойендорфу и гасит или зажигает газовые фонари своей крючкообразной палкой, таинственным образом связан с тем маленьким отвратительным божеством, которое бросается в костер на вершине пирамиды, чтобы новым Солнцем воскреснуть над Землей.

Сейчас он рад, что поехал один. Вчера в музее ему было тесно. Очевидно, он не выносит никаких музеев, даже самых лучших — наверное, пора это признать? Изобилие, многочисленность, массы угнетают его. Он не знает, стоит ли восхищаться терпеливостью швейцарок. Он, следуя их примеру, взял аудиогид, какое-то время пытался руководствоваться его информацией и указаниями, но потом, обессиленный, выключил устройство, чтобы затем на протяжении двух часов в состоянии полной душевной неустойчивости, потерянно бродить между массами выставочных экспонатов и посетителей. Даже календарь ацтеков, который он знал по серебряным запонкам Вильгельма, неожиданно вынырнувший перед ним — гигантский, каменный — не смог вывести его из этого состояния.

После этого они с час пробыли в парке Чапультепек. Он сел на скамью, а обе девушки, которые в музее всё время шушукались друг с другом и над чем-то смеялись так, что это выводило его из себя, легли на траву и моментально заснули. Позже когда они сидели в каком-то кафе, Александр искал случая, направить разговор на музей, чтобы доказать обеим, но прежде всего себе, что ничего из увиденного и услышанного там не осело в их памяти, что всё — он был убежден в этом — выветрилось как хмель во время двадцатиминутного сна, однако на вопрос, который пришел ему в голову, верили ли ацтеки в своего рода рай, обе они смогли ответить более-менее четко: ацтеки, как рассказал аудиогид, еще как верили в рай, пропуск в него получали павшие в бою, принесенные на алтаре в жертву и, как предположила Кати, кажется, дети? Или же, как это помнила Надя, женщины, умершие в родах?

На вопросе о рае разгорелась дискуссия о сходстве и различии представлений о загробной жизни, о религиях как таковых, причем выяснилось, что Кати и Надя не только знали понемногу о каждой религии, но и сами практикуют или практиковали многие из них: Кати не только несколько недель жила в ашраме и регулярно посещала в Швейцарии школу буддистов, но и возила в своей дорожной сумке изображение Девы Марии; Надя, как и Кати, почитала Далай-ламу, на Гаити училась колдовству вуду, кроме всего прочего, посещала тантрические курсы, верила в целительную силу горного хрусталя и считала, как и Кати, чем-то вполне возможным, что на самом деле она — посланница внеземной цивилизации.

Удивительно, как легко они всё это произносили, как без малейшего затруднения и совершенно естественно всё это увязывали, какой воздушно-невесомой была эта новая глобальная религия, словно быстро набросанный акварельный эскиз, думалось Александру, и он вспоминал, сидя в автобусе на Теотикуан, о своей собственной тяжелой безумной насильственной встрече с чем-то таким, той зимой, «зимой века», когда всё рушилось, когда птицы — в буквальном смысле — падали с неба. Он попытался вспомнить тот миг, когда что-то — да, а собственно что именно? — то ли коснулось его, то ли обернулось к нему, то ли предстало перед ним, чтобы быть узнанным? Он не помнит уже. Сам этот миг ускользает от вспоминания, он помнит только «до» и «после», он помнит, как сутками (сутками?) лежал на полу в какой-то халупке под снос и, обессиленный, прислушивался к тому, как боль пожирает его изнутри; еще помнит темноту; пролежни на бедрах и — он помнит это «после», ощущение спасения, озарения, помнит, как однажды утром вышел во двор с зольником, наполненным теплым пеплом, как стоял там и смотрел в небо и как увидел это всё — в черных ветвях тополя во дворе.

Химические реакции в теле? Чистое безумие? Или же миг озарения? Днями он ходил потом по улицам с сумасшедшей улыбкой, каждый ржавый фонарь казался ему чудом, сам вид желтых вагонов метро, с грохотом проносящихся по эстакаде на Шёнхаузер, вызывал приступы счастья, а в глазах детей, которые без стеснения заглядывали ему, улыбающемуся, в лицо, он не раз видел то, для чего у него, атеистически воспитанного, не находилось слова.

Грешен ли он гордынью? Грех ли то, что он считал себя неуязвимым раз и навсегда по отношению ко всему на свете? Или же грехом стал бы отказ от всего этого, вытеснение из своей жизни? Требуют ли от него раскаяния? Нужно ли ему суметь наконец-то расслышать благую весть? Произнести имя, которое так легко срывается с губ швейцарок?

На парковке перед Теотикуаном стоит куда больше машин и автобусов, чем ожидал Александр, куда больше, чем он опасался. Приезжие волнами катятся мимо сувенирных лавок к входу. Покупают билеты. Жарко и пыльно. Медленно движется туристский караван по Дороге Мертвых, главной магистрали древнего города. Одна из улиц — со ступенями: ацтеки не знали колеса. Вследствие этого по широкой вымощенной магистрали до сих пор не передвигаются колесные механизмы. Даже продавцы сувениров, стоящие на самом пекле слева и справа, приносят и раскладывают свои немудреные товары на складные столики, обвешиваются ими или переносят их на небольших лотках.

Один из продавцов заговаривает с Александром и проходит с ним несколько шагов. Невысокий и немолодой мужчина. Его ногти черны, как маленькие обсидиановые черепашки, которыми он торгует. Обсидиан — это камень, из которого когда-то изготовляли ножи для священнослужителей, вырывавших живьем сердца из груди жертв. Александр берет черепаху в руки, не для того, чтобы ее рассмотреть, скорее, чтобы понять, каков обсидиан на ощупь. Мужчина начинает его убеждать, заверяет, что сделал черепаху своими руками, снижает цену — с пятидесяти до сорока песо: четыре доллара. Александр покупает черепаху.

Затем он стоит перед Пирамидой Солнца, ровно в том месте, где шестьдесят лет назад стояла бабушка, и спрашивает себя, чего он, собственно, ожидал. Он и правда так глупо надеялся, что там наверху, на самой вершине, будет безлюдно? Что там можно будет, хоть на пару мгновений, остаться наедине с камнями? Уже не помнит. Просто стоит и пялится на пирамиду. Его рука охватила панцирь черепахи, как рукоятку ножа. Затем он поспешил в путь, пока его не одолели сомнения. Попеременно перед ним мелькают коричневые туристические ботинки, один пыльный, другой начищенный… двести сорок восемь ступеней, так, кажется, было написано в Backpacker, третья по величине пирамида в мире. Он считает только начищенные ботинки. Он должен справиться, не сдаваясь, хотя бы в этот раз. Но ступени, вымощенные этим индейским народом, однозначно нарушают немецкие промышленные стандарты. Он чувствует, что поднимается слишком быстро. Он знает, что происходит в его теле: в какой-то момент уровень лактата в его мускулатуре повысится. Боль в бедрах усилится, накопится усталость. Какое-то время он будет с этим бороться, как бы стараясь перехитрить химические реакции. Александр замедляет ход. Стук сердца громко отдается в голове. Объема легких, кажется, не хватает. Он насчитал девяносто шесть начищенных ботинок. Когда начинается кашель, он сдается, приходится сесть.

Подперев голову руками, он рассматривает пористые каменные кубы, которыми вымощена лестница. Справа и слева мимо него поднимаются люди, которых он только что обогнал. Женщины в шлепках. Одна в туфлях на платформе, другая даже на красных шпильках. Затем снова шлепки, две пары, угрожающе направляются к нему: пара черных и пара кричаще-розовых…

Сначала останавливаются черные — тщательно депилированные голени, маслянисто поблескивающие, немного кривоватые.

— Да ты в суперской форме! — произносит Кати.

— Мне казалось, вы собирались в музей Троцкого, — откликается Александр.

— Город переполнен, — говорит Кати. — Сегодня национальный праздник.

Обе, даже Надя, кажется, рады случайной встрече. Очевидно, они надеются, что Александр пойдет с ними наверх и недоумевают, чуть ли не обижаются, а потом слегка беспокоятся, когда он отказывается.

— Тебе плохо, что-то случилось?

— Нет, — отвечает Александр. — Я подожду здесь.

Он остается сидеть на ступенях, осматривается. Видит, как люди поднимаются вверх, огибая его: люди в бейсболках, люди в только что купленных сомбреро, люди в укороченных брюках. Люди с рюкзаками и фотоаппаратами, толстяки в ярких майках, еле ползущие люди, потные люди, люди с детьми, несущими небольшие флажки (национальный праздник), мужчины с золотыми цепочками, пожилой мужчина с тросточкой, люди, говорящие громко по-американски, люди, о которых просто нечего сказать, бледные молодые мужчины с трехдневной щетиной, мужчины в цветастых рубашках и загаром цвета какао, женщина с шарфом, молодой мужчина с прической растамана и ананасом в руке, группа японских мужчин в костюмах, стройные девушки в обтягивающих майках, из под которых немного выглядывает живот, толстые девушки в обтягивающих майках, из под которых немного выглядывает живот, все они поднимаются, качаются, ползут, карабкаются, шагают, семенят, забираются вверх к месту, где становятся богом, в Теотикуан, и снова спускаются — внешне не изменившись.

— Ну и как оно там? — спрашивает Александр.

— С ума сойти, — отвечает Кати. — Такой вид.

Они вместе спускаются. Идут Дорогой Мертвых до самого конца. Надя вслух читает Backpacker (историю о боге — в сокращенной версии и на английском, — пожертвовавшем собою, чтобы восстать солнцем в пятом мире) и покупает в одном из больших сувенирных киосков на выходе черную пугающую маску из обсидиана, которая напоминает ей гаитянскую маску вуду. Кати покупает бусы из обсидиана, под цвет своих волос. Продаются и обсидиановые черепашки. Незаметно, так, чтобы женщины не обратили внимания, Александр подставляет свою черепаху к другим, сотнями стоящим на прилавке. Они продаются по двадцать пять песо.

[глава XII]

1976

Если бы Ирине пришлось объяснять, откуда у нее абрикосы, которые рождественским утром она нарезала на кубики, чтобы смешать их потом вместе с другими фруктами, в начинку к гусю по-монастырски, то начать ей пришлось бы с ноги.

Курт частенько рассказывал эту историю — Ирина и не помнила, когда услышала ее в первый раз — историю о том, как осенью 1943 года сук падающего дерева раздробил Курту ногу, и как юный лейтенант Собакин спас ему жизнь, позаботившись, чтобы Курт, и без того обессиленный, не попал в медсанчасть (где порции хлеба были еще более скудными), а какое-то время поработал ночным сторожем у смолокуренных печей, топящихся круглыми сутками — занятие, привлекательное еще и тем, что неподалеку располагалось картофельное поле. Позже, когда приговор Курта переменили на пожизненную ссылку, они с Собакиным, ставшим к тому времени капитаном, играли в управлении начальника лагеря в шахматы, вели, как рассказывал Курт, необычайно откровенные беседы о справедливости и социализме, подружились и — рассорились снова, когда влюбились в одну и ту же женщину, а именно в нее, Ирину Петровну. Тогда она работала чертежницей в проектном бюро.

После переезда в ГДР они потеряли Собакина из виду. Он превратился в вымышленного персонажа, персонажа из далекого, отрезанного, всё более недействительного мира — пока однажды в этом году жарким днем около половины четвертого Курту не позвонили из министерства госбезопасности и не спросили взволнованно, не он ли тот самый Курт Умницер, который с 1941-го по 1956-й проживал в Славе, на Северном Урале — с ним хочет поговорить советский генерал.

Собакин прибавил килограмм сто, чуть не задавил Ирину от радости при встрече, был счастлив как ребенок, что у Курта складывается научная карьера (не говорил ли он всегда на Курта umniza, что по-русски и значит «умница», «умная голова»?), выпил бутылку водки, сидя, само собой, не в своем кресле, а в кресле Курта, рассказывал много удивительного о грядущей мировой войне, которую считал делом решенным, и при прощании случайно оставил на крыше еще почти новенькой «лады» вмятину размером с тарелку.

То ли из-за этой вмятины на крыше, то ли из-за вопросов справедливости и социализма, то ли по какой-то еще причине — двумя месяцами позже посыльный принес на Фуксбау большую посылку, тяжелую как кирпич, в которой оказалась русская черная икра.

Меньшую часть этой икры Курт с Ириной съели сами (их аппетит к икре держался в пределах разумного, так как, хотя в Славе и был дефицит продуктов, туда, летом после смерти Сталина, прибыл целый грузовой вагон с черной икрой, что называется «по разнарядке», и Курт с Ириной так объелись этой икрой, что у Ирины случился своего рода анафилактический шок. После этого она еще несколько месяцев жила в страхе, что навредила ребенку, которого они зачали непосредственно после смерти Сталина) — значит, меньшую часть они съели сами; немалую часть скормили друзьям — главным образом после затянувшихся вечеринок — на завтрак с шампанским; но большая часть Собакинской икры пошла в качестве подкупа или платежного средства в мутном обороте товаров, вымениваемых под прилавком и в подсобках.

В галерее «Штерн» Ирина благодаря икорной доплате заполучила вальденбургскую керамическую посуду, с обжигом в печи, с коричневатыми налетами сажи, которую она в свою очередь пустила на взятку при покупке слуховых окон, которые ей самой не были нужны, их она отвезла на грузовом прицепе в Финстервальде и обменяла там на чуть более широкие слуховые окна (100 см), которые вскоре забрал рыбак Эберлинг из Гросцикера на Рюгене и привез вместо этого ящик угрей, которых он — конечно же, нелегально — подкоптил в каморке, приютившейся за гаражом. Двух угрей отведала Надежда Ивановна, совсем недавно приехавшая в ГДР и доказывающая свою нетребовательность (ешьте сами хорошую еду, а мне и змей достаточно будет); трех угрей Ирина приберегла для Саши, который их однако есть не стал, как он сказал, «уважая волю к жизни этих тварей» (а раньше он всегда ел угрей!); трех угрей получил мясник, который паковал для Ирины знаменитые «слепые пакеты», содержимое которых (ромштекс, копченое свиное филе или вареная ветчина) не должно было открываться другим покупателям; трех получил автомеханик; одного — продавец из книжного; и двух последних — бывшая коллега, из отцовского небольшого сада которой и происходили те самые сушеные абрикосы, а также айва и зимняя груша с толстой кожицей, которые Ирина почистила и нарезала кубиками, положила на сковороду вместе с уже замоченными абрикосами, с порезанными на половинки плодами инжира из русского магазина, изюмом (который она использовала вместо винограда), каштанами (которые она собственноручно собирала на холме Капутер) и немного толстокожими, а поэтому порезанными на мелкие кусочки кубинскими апельсинами (которые она просто купила в магазинчике!), потушила всё это с большим количеством сливочного масла, приправила армянским коньяком и в качестве начинки положила всё это в рождественского гуся, которого готовила по трехсотлетнему рецепту и который — поскольку утверждается, что рецепт пришел от монахов из Бургундии — назывался бургундским гусем по-монастырски.

Хотя гусь весил добрых пять кило, Ирину — когда она поставила разделанного, вымытого, посоленного, проткнутого в нескольких местах и начиненного гуся в духовку — стал мучить ужасный вопрос, хватит ли его на всех. Она подсчитала всех гостей, их было семь: кроме Шарлотты и Вильгельма в этом году к ним присоединилась и ее мать; Саша придет со своей новой подружкой.

Ирина решила пожарить и потроха: сердце, желудок, печень. Обычно она жарила потроха на следующий день и поедала их с остатками гуся в течение рождественских праздников — изысканнейшее наслаждение! Ирина любила жестковатые стенки желудка и сладковатый вкус печени, Курт же, напротив, испытывал отвращение к потрохам, а также к обгладыванию костей; и разогреваемую еду он не приветствовал, хотя и не признавался в этом. Но она знала его: он не любил есть два дня подряд одно и то же.

Ирина нарезала потроха небольшими порциями, хорошенько приправила перцем, бросила их на сковороду в кокосовое масло и дала пошкворчать на небольшом огне, параллельно готовя подливу, самое основное, самое важное в гусе по-монастырски: смесь из коньяка, меда и портвейна, который давал гусю смолянисто-сладкую корочку, состоящую наполовину из меда, наполовину из фруктового сахара. Совсем неплохо поживали монахи в Бургундии. А где, собственно, эта Бургундия?

За исключением бургундского гуся, все остальные блюда на рождество были немецкими. Кроме краснокочанной капусты и грюнколя, были клёцки по-тюрингски (самый сложный вариант из всех), картошка для Курта, который не ел клёцок, к тому же острый салат из редьки на закуску, пудинг из фруктового сока на десерт и домашний штоллен[31] к кофе напоследок — и всего этого в избытке, так как Ирину больше всего мучал вопрос, хватит ли на всех. Всё свое детство она недоедала. Всё детство стояла в очереди за хлебом; ела подгнившие картофелины (сначала съедались подгнившие, так что в итоге только подгнившие и ели); всё свое детство с начала зимы ждала первых сильных морозов, так как тощую свинью, которую бабушка Марфа весь год кормила помоями, как правило, забивали только тогда — но в спешке, — когда у той при температуре воздуха в минус пятьдесят в сарае, сколоченном из тоненьких досок, отмерзали копыта.

Бедная свинья, думала Ирина.

Она отщипнула внешние листья краснокочанной капусты, взяла большой нож, разделила кочан, решительно налегая на нож, на две половинки и испытала, на выдохе, удовлетворение от того, что и в самом деле сбежала от всего этого: она, Ирина Петровна, девочка с черными кудрями, за которые ее дразнили, потому что они выдавали, что за тип ее зачал.

Дверь в комнату Надежды Ивановны распахнулась с затяжным скрипом. Мать вошла на кухню:

— Помочь тебе?

Помощь не требовалась, наоборот, Ирине мешало, когда мать заглядывала в кастрюли.

— Потроха мне оставь, — сказала Надежда Ивановна чуть ли не приказным тоном.

— Мама, — ответила Ирина, — тебе не обязательно питаться остатками, пойми же это.

Надежда Ивановна скрылась, ее дверь проскрипела — надо столяру сказать, подумала Ирина, так как дело было, она точно знала, не в одном только масле, а в том, что нижние шарниры в дверном проеме разболтались.

Она сняла потроха с плиты, приправила еще немного паприкой (паприку всегда добавлять в конце, иначе та теряет свой аромат!), припустила мелко нарезанную краснокочанную капусту, добавила тертое яблоко, немного соли и щепотку сахара, положила в кастрюлю нашпигованную гвоздикой луковицу, приправила красным вином и добавила горячей воды. Затем налила себе пива — во время готовки она больше всего любила пить пиво — и полакомилась обжигающими, но вкусными потрохами… Нет, не то чтобы она не хотела побаловать мать потрохами. Дело в том, что мать воспринимала поедание потрохов как жертву, а Ирина не была готова эту жертву принять. Как миленькая будешь сегодня есть рождественского гуся, подумала она, и поймала себя на том, что представляет, как втискивает матери в рот кусок гусиного мяса…

Курт появился, в рабочей куртке, как будто украшение рождественской елки — это работа. Она должна прийти посмотреть. Курт занимался украшением последние три года. Вообще-то он не хотел больше ставить елку, после того как Саша съехал от них, но Ирина настояла на сохранении традиций. Это же здорово! Ну какое Рождество без рождественской елки? Рождественская елка и гусь по-монастырски неразрывно связаны с Рождеством, и даже если Ирина немного страшилась ежегодного визита свекра и свекрови, даже если уже сейчас ощущала наигранную атмосферу согласия, которая каждый год устанавливалась за праздничным столом: выспренные разговоры, обстоятельное распаковывание подарков, наигранная радость у всех (кроме Вильгельма, который каждый год резко протестовал против подарков и каждый год всё же получал бутылку «Столичной» и баночку эберсвальдских сарделек, которые, в конце концов, отчасти вынужденно, отчасти снисходительно брал с собой или, вернее, позволял забрать Шарлотте), — даже если всё это по большому счету было тягостно и натужно и до определенной степени глупо, Ирина настояла на сохранении ритуала, да, она в какой-то мере даже любила его, даже если всё дело было в облегчении, которое наступало, после того как уходили свекор и свекровь, из-за этого мгновения, когда Курт открывал окно и им, разгоряченным, изможденным и обожравшимся, можно было рухнуть на угловой диванчик, выкурить сигарету за рюмкой коньяка, и вместе посмеяться над Шарлоттой и Вильгельмом.

— Не китчевато? — спросил Курт.

— Кривовато, — ответила Ирина.

— Да, но ты не находишь, что на нем чересчур много всего?

— Да брось, — сказала Ирина и, накренив голову, посмотрела на накренившееся дерево, ветки которого были густо покрыты дождиком и ватой, обвешаны разноцветными шарами, как и положено, хотя дерево, которое выбрал Курт, по большому счету, походило на пугало, но как только темнело и включалась электрическая гирлянда, это не бросалось в глаза.

— Дождика, — сказала Ирина, — теперь бы распределить, чтоб не так комочковато было.

— Так точно, — ответил Курт, — дождика не так комочковато.

— Что опять не так?

— Ничего, — ответил Курт и улыбнулся.

Улыбка у него всегда выглядела немного по-мальчишечьи, даже почти — есть ли такое слово? — по-негодяйски, так как его слепой глаз немного косил. Ни за что в жизни, когда он появился перед ней впервые в изношенных брюках и ватнике, она не поверила бы, что этот негодяй однажды станет ее мужем.

Ирина помыла грюнколь и немного забланшировала его, чтобы тот оставался зеленым. Надо быть терпеливей с матерью, подумала она, отведав еще немного потрохов. Бесполезно злиться на нее, жизнь в Славе сделала Надежду Иванову упрямой, и, по большому счету, удивительно, что она вообще еще жива. Ирина вспомнила свою последнюю поездку туда, в Славу, несколько недель назад, чтобы забрать Надежду Ивановну: Slava — «слава», что за название для городка, в котором жили сосланные или выпущенные из заключения преступники! Ничего там не изменилось. Те же дороги из гравия, те же выбоины, на которых может перевернуться машина; та же грубость; то же разгильдяйство; те же пьяные, сидящие перед магазином на лавочке и задирающие Ирину из-за ее одежды.

В марте ограбили Петра Шишкина, ее дальнего родственника: ночью, в сорок шесть градусов мороза, его раздели до трусов, и Петя, конечно же, пьяный, напрасно стучал в стоящие рядом дома и по дороге домой замерз.

Такой была Слава. Такой была ее родина.

И пока она давала стечь грюнколю над мойкой, ей показалось страшным сном, что когда-то она и вправду была настолько ослеплена, что хотела как можно скорее умереть за эту родину: «За Родину, за Сталина! Ура!»

Ирина собрала мясорубку и начала прокручивать грюнколь, когда Курт сообщил, что дети приехали.

Она вытерла руки о фартук и пошла в прихожую. Курт уже открыл дверь. Сначала появился Саша. В своей дубленке он выглядел русским князем, считала Ирина, его лицо было благородно бледным, черным кудрям хватило времени, чтобы отрасти после армии — тем самым цыганским кудрям, которые у себя Ирина долгое время ощущала недостатком и распознала как достоинство слишком поздно, когда те уже начали седеть.

Саша остановился на пороге, немного подождал и, подтолкнув, пропустил в дом свою новую подружку.

Ирина почти ничего о ней не знала: ее звали Мелитта (как фильтр-пакеты из рекламы на западном телевидении), и она вместе с Сашей училась в университете имени Гумбольдта. И якобы была женщиной его жизни, как уже спустя три месяца выяснил Саша. Может, поэтому, а может, из-за рекламы фильтр-пакетов она представляла себе что-то иное: увидев новую подружку, она поняла, что, какими бы смутными ни были ее представления, они отличались от реальности.

Женщина, протянувшая Ирине не слишком ухоженную руку, была маленькой и неприметной, волосы мышиного цвета, губы блеклые, и единственное, чем это создание выделялось, так это парой внимательных зеленых глаз.

— Обувь снимать? — спросила новая подружка.

— У нас обувь не снимают, — ответила Ирина с нескрываемым осуждением, так как ненавидела, когда гостей просили разуваться. Это было мелочно и провинциально, и когда кто-то ее, Ирину, просил снимать свою тщательно подобранную, подходящую к наряду обувь и ходить по чужой квартире в чулках или одолженных тапочках, то она делала соответствующие выводы и больше никогда не переступала порог этой квартиры.

Однако плоские огуречноподобные туфли, которые носила новая подружка, и так почти не отличались от домашних тапочек.

— У нас обувь не снимают, — повторила Ирина.

Но новая, чересчур старательная подружка всё же сняла: на улице якобы ужасная погода. Теперь и Саша задумался, не следует ли и ему снять ботинки.

— Ну еще чего, — прошипела Ирина, — только этого не хватало!

Саша посмотрел на новую подружку, потом на Ирину. Пожал плечами. И не стал разуваться.

Новая подружка принесла Ирине цветочки, пару тоненьких вызывающих жалость хризантем, но хоть что-то. Ирина вежливо поблагодарила, молча убрала, пока остальные толклись в прихожей, с обеденного стола роскошные астры и принесла другую вазу. Когда она вошла в комнату с хризантемами, Курт уже коротко доложил ей о рождественской елке. Если о своей работе он практически не рассказывал, то о каждом вбитом в стену гвозде отчитывался весьма обстоятельно.

Саша оценил елку на о’кей, а вот новая подружка скептически разглядывала ее.

Курт предложил выпить за то, что они наконец-то познакомились, спросил детей, что те будут пить, но новая подружка попросила «просто стакан воды». Курт сказал:

— Водой не чокаются.

Молодые обменялись взглядом, прежде чем, почти хором, решились на «глоток красного вина».

— За Рождество, — предложил Курт.

— За Святого Духа, — предложил Саша.

— Спасибо за ваше приглашение, — сказала новая подружка.

А Ирина сказала:

— Твое здоровье, зови меня Ириной, в этом доме все обращаются друг к другу на «ты».

Ирина всегда готовила с открытой дверью на кухню. Когда не шипела сковорода и не гудел кухонный комбайн, она слышала голоса из комнаты, в основном мужчин, обоих Умницеров — тут уж сложно кому-то другому вставить слово, всегда было что сказать друг другу, всегда говорили одновременно, громко перебивая друг друга, им срочно надо было обменяться новостями, в этот раз, конечно же, о концерте Бирмана в Кельне, пока Ирина, которая была сыта по горло шумихой с Бирманом, крутила на мясорубке грюнколь и думала о наряде новой подружки — длинной коричневой вельветовой юбке, коричневых шерстяных колготках, а что на ней там сверху надето? Что-то бесформенное, бесцветное. И почему, раз уж у нее короткие ноги, она не носит хотя бы туфли на каблуках? Саше такое нравилось? Это и был вкус нового поколения? Ирина потушила лук в сливочном масле, добавила к нему грюнколь, налила в кастрюлю воды от бланширования и взялась за клёцки.

Еще ни один, думала Ирина, принимаясь тереть сырой картофель — для настоящих клёцек по-тюрингски нужен был как сырой, так и вареный картофель (пополам или чуть больше сырого, чем вареного)… еще ни один знакомый мужчина не предпочитал толстые шерстяные колготки и землистые цвета. Им же не то нравится! Мужчины ведутся на экстравагантное белье, а не на толстые шерстяные колготки! Или Саша был другим? Не таким, как Курт? Который и в пятьдесят семь еще не успокоился, еще заглядывался на других женщин…

Она отпила пива, но пиво вдруг показалось ей безвкусным. Ирина вылила остатки в подливу и принесла себе из комнаты бокал красного вина. Речь как раз шла о Кристе Вольф, отличная книга, обронила Ирина, хотя не смогла дочитать до конца, но она слышала так много разговоров о ней, что начала забывать, насколько изнурительным для нее оказался этот обстоятельный стиль. Почему эта женщина так писала? — спрашивала себя за чтением Ирина. От чего страдала, когда у нее было всё, даже муж, который — по слухам — вел домашнее хозяйство.

— Отличная книга, — обронила Ирина, сделав две затяжки от Сашиной сигареты, снова ушла на кухню и принялась за работу.

Она отжала жидкость из натертой картофельной массы, положила ее в миску и ошпарила горячим молоком. Затем порезала белый хлеб крупными кубиками и поджарила их до хрустящей корочки. В это же время начала строгать редьку, отчего у нее постепенно начали затекать пальцы. К тому же, она угробила руки при перестройке дома, когда таскала камни, разгружала цемент — невероятно, сколько цемента ушло на этот дом. Она отпила вина, встряхнула руки, и опять взялась за терку, когда на кухне появилась новая подружка: не надо ли помочь.

Но Ирина уже почти всё приготовила, осталось только потереть вареный картофель в тесто для клёцек — но это легко, и терка у нее только одна.

— О, будут клёцки!

— Клёцки по-тюрингски, — пояснила Ирина.

— Я очень люблю клёцки, — сказала новая подружка, уставившись на Ирину сияющими глазами.

Нет, не такая уж она и уродина. Лицо, по большому счету, даже симпатичное. И если хорошенько приглядеться, под бесцветно-бесформенным нечто можно было обнаружить грудь. Нужно будет с ней как-нибудь просто поговорить — так себя безобразить!

Только когда новая подружка вышла из кухни, Ирина добавила в краснокочанную капусту и в грюнколь по столовой ложке сливочного масла, а в грюнколь еще ложечку горчицы — это секрет рецепта с грюнколем. Не всё же рассказывать.

Ровно в два раздался звонок — пришли Шарлотта и Вильгельм, со своими сумками из дедерона[32]. Что же в них на этот раз? Моющаяся скатерть? Какой-нибудь календарь с Кубой?

Вошел Вильгельм, как обычно, неразговорчивый и чопорный. И Шарлотта, как всегда, болтливая и оживленная, готовая хвалить всё, что делает Ирина. Это и впрямь странно — чем старше та становилась, тем больше хвалила Ирину и нередко перебарщивала. Едва войдя в дом, она похвалила запахи, доносившиеся из кухни, поклялась, выпрастывая руку из енотовой шубы, которую ей помогал снимать Курт, что весь день ничего не ела, кроме яйца на завтрак (как будто, голодая, сделала одолжение Ирине), спросила (уже во второй или третий раз), не новенький ли — а-ля ар-нуво — гардероб, который Ирина покрасила в белый цвет, и похвалила светлый даже в разгар зимы дом, чтобы затем впасть в свои вечные жалобы о том, как темно в ее доме: вы живете во дворце, а мне приходится ютиться в земляной норе!

Театральное превращение, когда здоровалась с новой подружкой. Как на сцене, многозначительно:

— Мы много о вас слышали!

— Я нет, — произнес Вильгельм.

Шарлотта засмеялась, как всегда смеялась над шутками Вильгельма, точнее говоря, когда смеялась над его грубостями — как будто речь идет о шутке. Но, пожалуй, Вильгельм просто сказал правду: ну, что такого Шарлотта могла слышать о новой подружке!

Надежда Ивановна тоже вышла из своей комнаты. Шарлотта распростерла объятия: Надежда Ивановна! При этом виделись они только раз в жизни, когда Надежда Ивановна была здесь в гостях четыре года назад. Но Надежда Ивановна тоже распростерла объятия и схватила Шарлотту своими шишковатыми руками, натруженными на лесопилке и на сборе картошки, впечатала ей в левую и в правую, а затем снова в левую щеку по поцелую — недоразумение, конечно: было более чем заметно, как от нафталинового запаха, не выветривавшегося из платьев Надежды Ивановны, у Шарлотты спёрло дыхание, та быстро увернулась от объятий, пришла в себя и выдала — правда с небольшим акцентом — более-менее правильные фразы для приветствия на русском, в то время как Вильгельм смог выговорить только «добры дьень», но уже не в силах был понять, что ему ответила Надежда Ивановна:

— Поздравляю с Рождеством.

А Вильгельм в ответ:

— Garosch, garosch!

Что в свою очередь не поняла Надежда Ивановна; очевидно, Вильгельм хотел сказать «хорошо, хорошо», тогда как сказанное им прозвучало, скорее, как «горох, горох».

Пикантность поздравления с Рождеством от Надежды Ивановны заключалась в том, что Вильгельм в принципе отрицал рождественский праздник. Рождество, как утверждал он, религиозный праздник, а религия к нам пришла от классового врага и служила для запудривания мозгов рабочего класса, что-то в этом роде, и поэтому Вильгельм не мог согласовать всю эту рождественскую шумиху со своей совестью, и сел, как всегда, спиной к рождественской елке.

Шарлотта, напротив, была в восхищении от елки и в знак несогласия с Вильгельмом закатила за его спиной глаза; она была в восхищении от того, как сервирован стол, в восхищении от прекрасных цветов (имелись ввиду хризантемы); была вообще от всего в восхищении и, ко всеобщему удивлению, позволила себе рюмку ликера: дескать, она ее заслужила. Так пахала в последнее время, совершенно уработалась, на грани срыва…

Ирина тихонько скрылась на кухне.

Среди голосов Умницеров она время от времени слышала писклявые, как у флейты, интонации Шарлотты. Господи боже мой, она и это пережила, подумала Ирина, чистя специально для Курта картофель, и от этой убогости она избавилась, и, пожалуй, именно это она и любила в Рождестве — что в итоге она сможет закрыть за Шарлоттой дверь, свою собственную дверь, дверь своего собственного дома.

Как тогда, когда они только что приехали из России, она восхищалась домом Шарлотты! А теперь Шарлотта восхищалась ее домом. И иногда, когда Ирина ходила по комнатам, рассматривая свое творение, она, честно говоря, сама удивлялась, как чудесно у нее всё получилось; что почти каждое из тысячи решений, которые необходимо принять при перестройке такого рода — и которые она принимала одна, так как Курт всегда выступал за самое простое, дешевое и необременительное решение, — что каждое из этих решений в конце концов оказывалось правильным: стены, которые она снесла и снова выстроила, бог знает насколько увеличенный зимний сад, проект пристройки, в которой теперь жила Надежда Ивановна, размер ванной, высота кафельной плитки, расположение разъемов для водопровода и батарей, розеток, выключателей, место для плиты — всё, всё в конце концов оказалось разумным и правильным, только бесполезную печку, которую она никогда не топила, вопреки совету Курта (страхи Курта насчет крушения мира: кто знает, настанут тяжелые времена, тогда печка снова понадобится), ей всё-таки надо было убрать. И чердак надо было сразу достроить, вместо того чтобы по настоянию Курта делать перерыв — потом так сложно заново включаться.

Ирина помыла очищенный, но не разрезанный картофель (именно не разрезанный!), слила воду, посолила и потрясла в закрытой кастрюле, чтобы распределить соль. Затем аккуратно влила кружку воды, держа кастрюлю наискосок, чтобы не смыть соль. Всего одну кружку! Чтобы придать картошке характерный вкус, ее нужно тушить, а не варить.

Она поставила воду для клёцек и начала тереть другие, уже сваренные и охлажденные картофелины для теста на клёцки, когда в кухню вошли дети.

— Мы накроем на стол, — сказала новая подружка.

— Мы накроем на стол, — подтвердил Саша.

— Вы даже не знаете, где посуда стоит.

— Я знаю, — возразил Саша.

— Александр накроет на стол, — решила новая подружка, а я могу слепить клёцки.

— Я сама это сделаю, — сказала Ирина.

Но Саша уже рылся в ящике со столовыми приборами, конечно же, взял не те приборы, и когда Ирина вручила ему правильные, новая подружка уже лепила — своими не слишком ухоженными ногтями — клёцки.

— Но туда еще надо добавить сухарики, — сделала замечание Ирина.

— Знаю, — ответила новая подружка. — Моя бабушка из Тюрингии!

Ирина была вынуждена заняться салатом из редьки, колола грецкие орехи, смешивала всё со сладкими сливками, попробовала на вкус.

— Соль в воде для клёцек уже есть? — спросила новая подружка.

Божечки, она чуть не забыла. И полить гуся, черт побери, совсем сбилась!

Быстренько взяла прихватку, вытащила гуся из духовки и встряхнула гусятницу, чтобы подчерпнуть со дня кипящую подливу.

— Он же совсем черный, — сказала новая подружка.

— Это гусь по-монастырски, — возразила Ирина.

Разделывали за столом, распределяли в соответствии с причитающимися каждому частями гуся: сначала бедрышки — одно достанется Саше, это и так понятно. Второе бедрышко она предложила новой подружке. Курт и остальные господа в возрасте и так предпочитают белое мясо.

Новая подружка посмотрела на Сашу — он что не сказал?

— Ах да, — сообразил Саша, — Мелитта вегетарианка.

— Как это — вегетарианка?

— Мама, она не ест мясо.

— Но это же птица, — не поняла Ирина.

— Я маленький кусочек попробую, — сдалась новая подружка. — Но не бедрышко целиком.

Ирина оглядела всех — и взгляд упал на Надежду Ивановну: Как миленькая будешь сегодня есть рождественского гуся.

— Давай-ка тарелку, — велела она.

Надежда Ивановна протянула тарелку. Ирина подцепила вилкой бедрышко, но зацепилась только корочка. Она положила на тарелку Надежды Ивановны корочку, чтобы на второй попытке доложить мяса, но в этот самый миг Надежда Ивановна отодвинула тарелку.

— Мне достаточно!

Бедрышко плюхнулось на скатерть.

— Ну черт подери!

Ругаться Ирина могла всё еще только по-русски.

Надежда Ивановна перекрестилась. Ирина шмякнула ей на тарелку бедрышко.

На мгновение за столом воцарилось необычное молчание, пока Шарлотта, которой казалось инцидент напомнил о существовании Надежды Ивановны, не начала болтать, таким тоном, подчеркнуто безобидным, что это даже почти обидело Ирину:

— Nadjeshda Iwanowna, kak nrawitsja warn и nas?

— Да я уже была здесь, — ответила Надежда Ивановна.

— Да, — продолжала Шарлотта, — но теперь вы тут живете, у вас собственная комната.

— Хорошая комната, — ответила Надежда Ивановна, — всё хорошо. Только телевизор надо было купить в Москве.

— Но, мама, — вмешалась Ирина, — я же купила тебе телевизор! У тебя же есть телевизор!

— Да, — согласилась Надежда Ивановна. — Но было бы лучше, если бы купили его в Москве.

— Ерунда какая, — рассердилась Ирина. — Как будто у нас и так недостаточно багажа было! И вообще, телевизор, который я тебе купила, намного лучше любого, который мы купили бы в Москве.

— Да, но если бы мы купили его в Москве, — настаивала Надежда Ивановна, — то он бы говорил по-русски.

Все засмеялись, Вильгельм дважды: один раз, когда смеялись все, второй раз, когда Саша перевел ему диалог. Затем он заметил:

— Но в принципе и в Советском Союзе есть очень хорошие телевизоры.

Снова воцарилось молчание.

Затем новая подружка сказала:

— Ну что, я должна сказать — всё безумно вкусно. Такого вкусного грюнколя я еще никогда не ела!

— Превосходно, — произнесла Шарлотта, которая, по ее утверждению, голодала сегодня весь день, но тем не менее ела воробьиными порциями.

— А я вот не могу мясо прожевать, — пожаловался Вильгельм.

А Курт продолжил:

— Мясо превосходное. А вот картофель, честно говоря, не до конца проварился.

Тогда жри клёцки, подумала Ирина, но ничего не сказала. Подавила злость. Так оно и было: если бы она сама накрывала на стол, всё было бы без сучка без задоринки. Но когда на ее кухне толкутся посторонние…

Она попробовала кусочек гуся (до сих пор не положила себе мясо, так как была сыта потрошками), и правда — гусь мог бы быть и понежнее.

К салату с редькой никто не прикоснулся.

А вот пудинг имел успех.

Убрать со стола:

— Давайте сюда тарелки и сидите, — велела Ирина, так решительно, что даже новая подружка не решилась встать.

Надежда Ивановна всё еще безуспешно глодала бедрышко — оно не убывало. Вильгельм завел пластинку «когда-мы-были-в-Москве».

Ирина отнесла остатки гуся на кухню.

Счистила с тарелок краснокочанную капусту и грюнколь.

От клёцек тоже больше половины осталось.

Села на единственный кухонный стул, вставила в рот сигарету.

Вспомнилось: бабушка Марфа, мама Надя и она — три фигуры, молча склонившиеся над чугунком, в котором среди капусты плавают серые полосочки свинины.

Отчего становятся вегетарианцами? Эта женщина болеет? Или ей жалко животных?

В кухню зашел Саша:

— Ну, присаживайся, выкурим по одной.

Он вытащил сигарету из ее пачки «Club», Ирина поднесла ему зажигалку.

— Ты грустишь, мам?

— Нет, с чего?

Они молча сделали пару затяжек. Ирина заподозрила, что Сашу отправила новая подружка.

— Почему она вегетарианка?

— Она не совсем вегетарианка, иногда ест мясо.

— Но нам же нужно мясо, — воскликнула Ирина. — Человеку нужно мясо!

— Мама, но ты же не можешь из-за этого отвергать человека.

— Но я не отвергаю ее, я просто спрашиваю!

Они покурили.

— Милая девочка, — сказала Ирина.

— Да, она такая, — сказал Саша.

Еще покурили.

— Для меня самое важное, что ты счастлив, — сказала Ирина.

За окном пролетела пара снежинок. Упали в уже почерневший от сумерек сад, исчезли.

Саша потушил сигарету.

— Тебе тут помочь?

— Ах, Саша. Иди уже в комнату, я сейчас кофе сделаю.

Саша обхватил Ирину за плечи, приподнял и прижал к себе.

— Ах, Сашенька, — сказала Ирина.

Как это было прекрасно — иметь такого взрослого сына, который всё еще пах, как маленький ребенок.

Ирина поставила воду для кофе, разложила остатки еды по маленьким мискам, клёцки оставила в большой миске, так как не нашла ничего более подходящего. Убрала закрытую гусятницу с остатками жестковатой гусятины в чуланчик. Составила рядом с мойкой использованную посуду.

Может, Саша и правда был другим?

Постепенно, думала Ирина, поливая штоллен растопленным маслом и посыпая сахарной пудрой, постепенно становилось всё труднее соответствовать пожеланиям Курта. Постоянно сносить его проверяющий взгляд. Постоянно выдерживать сравнения с более молодыми женщинами — да, она старела, черт побери, ей почти пятьдесят, а официально уже больше. Она обманула тогда инстанции на два года. Исправила «семь» в году рождения на «пять», чтобы можно было пойти на войну. И даже когда она праздновала свой настоящий день рождения и всем друзьям говорила свой настоящий возраст, ее «паспортный возраст» постоянно сопровождал ее в качестве непрерывной угрозы, которая всё быстрее — убийственно быстро — сбывалась. Только наступал ее паспортный возраст, ее настоящий возраст двигался по пятам, это была машина по уничтожению времени, думала Ирина, казалось, будто она должна стареть быстрее других — «За Родину, за Сталина! Ура!»

Когда пили кофе выяснился еще один сюрприз, а именно — новая подружка изучала психологию. Не историю, как Саша.

— Вот так да, чего только у нас нет, — удивилась Шарлотта.

— Цихология, — вынес приговор Вильгельм, — это же цевдонаука.

— Сраная наука, — поправил его Курт. — Если верить Сталину, то это сраная наука.

— Какая-такая сраная наука? — поинтересовалась новая подружка.

— Ну, наука о заднице, — пояснил Саша.

— А мне это кажется интересным, — запищала Шарлотта. — Нет, серьезно, дети, очень интересно. Я уверена, что есть связь между телом и как это сейчас называется…

— Психикой, — подсказала новая подружка.

Ее взгляд был колюч, хоть она и улыбалась.

Затем встал Курт и сказал:

— Так, дети, я сейчас поставлю рождественскую музыку.

Это был знак. Подарки уже были расставлены по сидениям адресатов, только Шарлотта всё еще держала свои подарки в сумке из дедерона и передавала их напрямую — нарушение правил, из-за которого Ирина каждый раз злилась. Теперь все зашуршали упаковочной бумагой, развязывали добросовестно завязанные бантики, разворачивали, разглаживали, и Ирину посетила мысль, не придет ли в связи с подарочной бумаги, выбранной ею, новая подружка к какому-нибудь заключению о ее психике. Кто знает? Психология — каково это для Саши? Он случайно не чувствовал себя всё время под наблюдением?

Только Вильгельм сидел неподвижно, не обращая внимания на свои подарки. Надежда Ивановна подскочила и быстренько принесла носки, которые связала для Курта и Саши. Шарлотта была в восторге от несессера для путешествий, который она себе и хотела — для чего собственно? Новая подружка проверила духи, как будто это была бомба (в следующий раз — если следующий раз будет — она получит пару хлопчатобумажных колготок); Курт получил курительную трубку и демонстративно радовался (т. е. ненадолго впал в поведение шестилетнего, воткнул трубку в рот, надел носки на руки и сочинил стишок, перекрикивая рождественскую музыку, в котором «трубку курить» рифмовалась с «не дать морозу себя схватить»); Александр опробовал свою бритву (его настоящий подарок, монгольскую дубленку, Ирина выслала ему раньше, чтобы сейчас это не выглядело чересчур); а Надежда Ивановна, получившая шерстяной платок в цветочек и — так как она мерзла ночью, поскольку привыкла спать на печи — грелку, десять раз переспросила, не слишком ли это дорого, пока Ирина на нее тихонько не фыркнула.

И Ирина уже получила свой подарок. Курт подарил ей платье и подходящие к нему туфли, конечно, не сами по себе, а в форме конверта с деньгами — Курт едва ли был способен самостоятельно купить булочки, не говоря уже о женском платье — но и этим Ирина была довольна. Большего она не ожидала. От Саши, который только что получил двести марок стипендии (а жил, собственно, на пособия от нее и от Курта), она ничего не хотела и даже наоборот запретила ей что-то дарить; ее мать ей никогда ничего на Рождество не дарила; только раз от бабушки Марфы она получила в подарок куклу, самодельную, из тряпки и соломы, а другие дети издевались над ней из-за глаз, нарисованных химическим карандашом — звалась она Катя, и еще сегодня при мысли о той кукле на глазах у Ирины наворачивались слезы. А скатерти от Шарлотты она всё равно выкидывала — по истечению срока соблюдения приличий — в мусорку.

Однако то, что вытащила Шарлотта из своей дедероновой сумки в этот раз, было не скатертью. И не календарем. Это была КНИГА. Уже с полгода Шарлотта не говорила ни о чем другом, кроме как о своей книге, которая, кстати, была не ее книгой, так как она написала всего лишь предисловие, но делала вид, что это вступительное слово было самым важным в книге, как будто без ее вступительного слова книгу никто не прочитал бы! Короче говоря, вступительное слово было наконец-то издано, с книгой впридачу, и Шарлотта каждому подарила — конечно же, с подписью! — по экземпляру. Александр получил один, новая подружка — один (подписанный на месте, поскольку, как выяснилось, Шарлотта не знала ее имени), и Курт с Ириной получили по одному экземпляру. Только вот Шарлотта уже дарила им эту книгу неделю назад.

Ирина посмотрела на Курта. Курт ответил ей взглядом — негодяйским.

Ну и наконец, после того как Шарлотта заполнила свою дедероновую сумку ответными подарками, после того как Вильгельм надел свою шляпу, а Шарлотта нашла свою сумочку, после того как Шарлотта заверила, как восхитительно всё было, после того, как их обоих проводили до нижней ступеньки лестницы и помахали им вслед и быстренько вынесли им забытый зонтик — тогда, наконец-то, закрылась дверь, и Ирина, сама того не хотя, впала в беззвучный истерический, но всё же освобождающий смех. Не могла прекратить смеяться, когда Курт утешающе ее обнял, высвободилась, поскольку ее тело скрючивало от смеха. Но всё же прекратила смеяться, когда вдруг запахло горелым, а Саша в гостиной выругался. Увидела, как Саша, вытряхивая рождественский подсвечник, разбил чашку, и снова начала смеяться, когда Саша подсунул ей под нос слегка обожжённого плюшевого зайца — ты даже не распаковала, мама. Она смеялась до слез, и прошло много времени, пока она успокоилась.

— Так, теперь мне нужно выпить коньяка.

Курт открыл окно, дым вытянулся. Все были разгоряченные, с красными лицами. Упали на угловой диванчик, устроились поудобнее. Ирину всё еще сотрясали приступы смеха, подобно повторным толчкам при землетрясении.

— Ну вот, снова концерт был, — сказал Саша.

— Они стареют, — сказал Курт.

Он еще раз встал, принес из своего шкафчика в шведской стенке коньяк, налил Ирине, налил себе. Саша тоже попросил коньяку.

— Ну, давай же, Мелитта. Выпей с нами коньяк, — предложила Ирина.

Но Мелитта не хотела коньяк. Лучше воды. И теперь, когда она начала понемногу ее любить, Ирина обиделась. Ну что это за поведение! Или она еще против алкоголя? Вегетарианка и анти-алкоголичка?

— Ну хорошо, тогда выпьем без тебя, — сказала Ирина.

Оба молодых обменялись взглядами — и тут до Ирины вдруг дошло.

До нее дошло, что эта женщина, эта неприметная женщина с короткими ногами и колючим взглядом, со своими не особо ухоженными ногтями и отсутствием всякой прически — что эта женщина намеревалась сделать ее, Ирину Петровну, в ее истинном — еще и пятидесяти нет — возрасте бабушкой.

— Не может этого быть, — выдохнула Ирина.

— Мама, — сказал Саша, — ты ведешь себя так, будто это беда.

— А что вообще случилось? — поинтересовался Курт.

[глава XIII]

1 октября 1989

Ему это не нравилось — Муть перед зеркалом в ванной, выщипывающая брови. Он уже давно наблюдает, как она наводит марафет, обычно ходит по дому весь день в клетчатой рубашке (очень любила ходить в рубашке Юргена — пока тот был), а теперь — вдруг туфли на каблуках, он даже не знал, что у нее есть такое, туфли на каблуках, волосы на ногах тоже удалила с помощью воска (пытка), теперь выдергивает брови, сильно наклонившись над раковиной, было видно, как под юбкой проступили трусики, жуть, видно было и правда всё, такой вот она собралась, значит, туда пойти, на день рождения, на котором будет, насколько он знал — и она, конечно, тоже — его отец. Вот только есть кое-что, чего она не знала.

Надо ли ей сказать? Она не спрашивала его об этом, только обиняками: он готовил для вас обоих? Такие вопросы. Вы были в кино? Да, мы были в кино, но — втроем. Не добавил он. С его новой. Не добавил он. С его телкой.

— Иди переоденься, — сказала Муть.

Маркус не двинулся с места, смотрел, как она начала красить ресницы тушью, как закатывала глаза, пока не стал виден один лишь белок, как она, когда наворачивались слезы, хлопала глазами до тех пор, пока снова могла что-то видеть, и он удивлялся, как она всё это делала, как умело малевала губы, как после этого — гримасничая, как та телка — сжала губы и сложила их бантиком, как распределила на кончиках пальцев гель и растерла его в свежевымытых волосах, а потом слегка растрепала их и глянула в зеркало исподлобья, точно таким же взглядом, как у телки, и — хотя он удивился тому, что Муть умеет делать такие вещи, хотя ему это чуточку даже нравилось — ему не нравилось думать о том, что сегодня вечером обе встретятся — телка и Муть.

— Рубашку надевай уже, — повторила Муть, а то опоздаем на автобус.

— Не буду я надевать рубашку, — возразил Маркус.

— Ну отлично, — сказала Муть, — тогда я пойду одна.

Она похлопала ватным диском по выщипанным местам; Маркус развернулся и смылся в свою комнату.

Кратчайший путь вел через внутренний двор, где между высоких роз стояли выставочные экземпляры Мути. В средней части четырехстороннего двора, у которого, собственно, было только три стороны располагалась его комната, как раз над мастерской. Иногда по вечерам он слышал, как бормочет гончарный круг. Пятью привычными прыжками он преодолел двенадцать ступенек и грохнулся на кровать — на нижнюю часть двухэтажной кровати, ее еще Юрген смастерил, чтобы Маркус и Фрикель могли ночевать вместе, но Фрикеля нет, Фрикель со своими родителями на Западе и с тех пор, как Фрикеля нет, в Гроскринице стало совсем пустынно. Лучшие девочки класса жили в Шульцендорфе, тут нужен мопед. Когда ему исполнится четырнадцать, ему, возможно, его подарят, если у них деньги будут, сказала Муть, но сейчас пока им надо копить на печь для обжига, тогда, говорила Муть, они наконец-то будут нормально зарабатывать.

Правда, она так часто говорила, «нормально зарабатывать», а теперь Юрген забрал машину, и его это тоже достало — всё время это тягомотство. Гроскриниц находился в жопе мира, до Нойендорфа надо было дважды пересаживаться.

Он прислушался, не слышно ли шагов Мути на лестнице. Что если она и правда поедет одна?

Если он и колебался, то из-за мысли о тех вещах, что можно было увидеть в доме прабабушки. Он слишком хорошо помнил ту ракушку в коридоре, кожу кобры в зимнем саду (которую прабабушка ошибочно считала гремучей змеей), пилу рыбы-пилы (вообще-то пилорылого ската), чучело кошачьей акулы и особенно, конечно же, молодого черного легуана на полке у Вильгельма — всё слегка походило на Музей естествознания в Берлине: трогать тоже ничего нельзя.

В остальном прабабушка с прадедушкой были странные люди. Когда-то, очень давно, они боролись с Гитлером, на нелегальном положении, нацистское время — они в школе проходили, Вильгельм даже как-то был в школе и рассказывал о Карле Либкнехте, как они вместе сидели на балконе и основали ГДР или что-то в этом роде, никто не понял, но все удивились, какой у него знаменитый прадедушка, даже Фрикель.

А так он был достаточно странным. Ombre[33], говорил всё время, ombre, что за фигня, а прабабушка говорила «пописить», обращалась с ним как с трехлеткой, но удивлялась, когда он не знал столицу Гондураса: эй, слушай, что такое «Гондурас»? Марка мопеда?

Теперь стали слышны шаги, он догадался — всё было пустыми угрозами.

— Маркус, это его девяностый день рождения. Возможно, последний.

— Мне всё равно, — отозвался Маркус и подул на ловца снов, висевшего над ним на рейке с верхнего этажа кровати.

— Мне немного грустно от того, что ты так говоришь, — сказала Муть.

— У меня даже подарка нет, — заорал Маркус.

— Ах, да всё равно, — утешила Муть.

— Это вообще-то не всё равно.

Муть подумала с минутку и у нее, как всегда, появилось решение:

— Подари ему один из своих рисунков с черепахами!

Гроскриниц, остановка называлась «Центр деревни». Их двор находился на окраине, даже за ней. Он шел в трех метрах позади матери — безопасное расстояние, чтобы она не взяла его под руку.

Они прошли по заброшенным путям, мимо бывшего гаража пожарной части, где теперь что-то хранили сельскохозяйственные кооперативы, мимо стройки, где, как всегда, каждый выходной, мешала бетономешалка, при том что никаких заметных изменений не появлялось, мимо загаженного утками деревенского пруда, мимо «Консума», где они с Фрикелем, покупали после школы мороженое на палочке, мимо низких старых домов Гроскриница, которые можно было бы принять за покинутые, если б в окнах время от времени не шевелились занавески. Конечно, ему было всё равно, что подумают деревенские придурки, но всё же он был очень рад, что Муть поверх своих шмоток накинула хотя бы парку, пусть даже парка едва прикрывала юбку. Ниже ежесекундно посверкивали ее икры в колготках с рисунком, и были видны и слышны ее туфли с каблуками на разбитом тротуаре Гроскриница.

Если ему удастся, думал Маркус, не наступить до остановки ни на одну щель, то тогда автобуса не будет. Здесь частенько отменялись автобусные рейсы, на маршруте ходили старые «икарусы» с двигателем в задней части, и если этот рейс отменится, то на этом вопрос будет решен, так как в воскресенье следующий автобус придет только через два часа. Но при этом нельзя наступать на расшатанные плитки, расшатанность считается щелью, так задача усложняется. Муть ускорила шаг, и Маркусу пришлось хорошенько концентрироваться.

Уже издалека он услышал зазывный перезвон церковных колоколов, ему не надо было поднимать голову, чтобы понять, с кем здоровается Муть.

— Вот так да, — воскликнул Клаус. — Куда путь держим?

Клаус был пастором.

— Слушай, мы на автобус спешим, — ответила Муть. — У мамы сегодня день рождения!

Маркус удивленно поднял голову, на секунду всего, но тут же наступил на щель.

— Вот дерьмо, — выругался Маркус.

— Но вы же сегодня вечером придете на молебен о мире, — напомнил Клаус.

— Посмотрим, успеем ли, — ответила Муть.

— Как жаль, — прокричал Клаус им вслед. — Именно сегодня!

Автобус подъехал, едва они дошли до остановки.

Задний двигатель тихо брякнул, автобус тронулся. Старый «икарус» медленно набирал скорость. За окном картинки, которые он видел каждое утро: жнивье, сосны, серебристые силосные башни на заднем фоне (Фрикель утверждал, что на самом деле это пусковые установки русских ядерных ракет).

У него как-то появилось ощущение, что мать надо поддержать.

— Я к отцу больше не поеду, — заявил он.

— Что случилось? — удивилась Муть.

Он быстро взвесил все побочные эффекты этого варианта: Берлина не будет, кино, Музея естествознания — но всё это так редко бывало, что он мысленно согласился (особенно в связи с тем обстоятельством, что когда-нибудь, скоро, он станет достаточно взрослым, чтобы ездить в Берлин самостоятельно) отказаться от милости «время от времени попадать в гости к папе».

— Засранец, — пробурчал Маркус.

— Маркус, пожалуйста, не надо!

— Засранец, — повторил Маркус.

— Маркус, я не хочу, чтобы ты говорил так о своем отце.

Автобус остановился ненадолго, зашла какая-то бабушка, села на передний ряд. Когда автобус тронулся, Муть сказала:

— Я была замужем за твоим отцом, и ты у нас родился, потому что мы любили друг друга. А тот факт, что мы расстались, не имеет к тебе никакого отношения. Твой отец ушел от меня, не от тебя. О’кей?

— Срать я хотел говенную кучу, — ответил Маркус.

Его как-то по-настоящему разозлило, что Муть защищает отца. Он ушел от них обоих — и от него! Сколько всего тот причинил матери. Он хоть и был слишком маленьким, чтобы помнить, уверяла Муть, но всё же помнил, что это такое — когда от тебя уходят. Об ужасе. О пытках. Он помнил поскуливание Мути, тихое, чтобы он не услышал, что отец делал с ней в соседней комнате, это как-то было связано с тасканием за волосы и по полу, «таскать женщин», как-то произнесла Муть, хотя ему за это время, конечно, стало понятно, что это означает нечто другое, но — о поскуливании в соседней комнате он помнил точно, и как он лежал у себя, застывший от страха, и что ребенком всегда болел — оттого что его бросили. Муть как психолог должна в этом разбираться. Как и во снах с рыбьими головами, которые иногда приходили средь бела дня, пока Муть не подарила ему ловца снов.

Показался сельхозкооператив, запущенная территория: повсюду ржавые трактора в высокой траве. Затем свинарник, постройка из бетонных плит, которая всегда приходила ему на ум, когда в школе пели:

«Наша родина — не только города и села…»

— А почему ты сказала, что день рождения «у мамы»?

— Да просто так, — ответила Муть.

Но он знал, что не просто так. Мути было неудобно перед Клаусом, что она идет на день рождения Вильгельма, как-то это не сочеталось: Клаус с церковью и Вильгельм с партией. Только вот — Клаус же совсем не знал Вильгельма (и ее мать тоже не знал), так что отговорка была излишней. Но вместо того чтобы просветить Муть, он спросил:

— А Клаус против ГДР?

— Клаус не против ГДР, — ответила Муть. — Клаус за ГДР в улучшенной версии, с большей демократией.

— А почему он тогда пастор?

— Почему бы нет, — отозвалась Муть. — Каждый может выступать за бо́льшую демократию. В качестве пастора он, например, может устраивать молебны о мире.

У Маркуса не было желания развивать эту тему, он уже чувствовал, что Муть хочет его убедить, но молебны о мире казались ему просто ужасными, «давайте возьмемся за руки и споем», вся эта возня, а после все спали на их участке, напивались и ссали в помидоры: за ГДР в улучшенной версии. Как ее улучшать оставалось загадкой.

Вдалеке виднелся Западный Берлин — белые коробки новостроек, словно из будущего. Там жил Фрикель.

— Почему, интересно, мы не подадим документы на выезд? — спросил он.

— Потому что если мы подадим документы на выезд, — объяснила Муть, — то ты в лучшем случае получишь разрешение по достижении восемнадцати лет. Или двадцати.

— Может, сбежим, — предложил Маркус.

— Не так громко, — попросила Муть.

Решение показалось ему гениальным. Так они от всего избавятся — от Гроскриница, от горшечной мастерской. А отец останется в дураках.

— Как ты собираешься сбежать? — поинтересовалась Муть.

— Ну, как все — через Венгрию.

— Не так-то это просто, — Муть говорила тихо, будто подозревала бабулю в автобусе в сотрудничестве со Штази. — Для въезда в Венгрию нужна виза, ее уже не получить, да и подумай: когда мы перейдем границу, ты никогда больше не увидишь своих друзей.

— Как же, Фрикеля.

— Хорошо, Фрикеля. А других?

— Ларс уже так и так за границей.

— А бабушку с дедушкой? А своего отца?

— Засранца, — ответил Маркус.

— Маркус, — спросила Муть, — между вами что-то произошло? Ты хочешь рассказать об этом?

— Срать я хотел говенную кучу, — отозвался Маркус и стал смотреть, как белые коробки новостроек медленно проскальзывают мимо.

Когда добрый час спустя он стоял перед домом своих прабабушки и прадедушки, он снова вспомнил о латунных молоточках на входной двери. В форме китайских драконов, их раскрытые пасти выглядели как рыбьи головы в его сне. К счастью — в определенной степени для борьбы с силами зла — под рыбьими головами приклеили бумажку: «Не стучать!» И Маркус вспомнил, что по дому везде были расклеены бумажки: «Только для гостей» или «Выключатель не работает», или «Не вынимать ключ из замка», к одной двери было даже приклеено «Внимание, подвал», как будто в таком большом доме можно ошибиться дверью.

Еще прежде чем они нажали на кнопку звонка, дверь открылась, и на пороге перед ними оказался мужчина в синем костюме и с толстыми, колбасоподобными складками на лбу.

— Товарищ…. м-м… — протянул мужчина.

Очевидно, он понятия не имел, кто перед ним, но делал вид, что просто не может вспомнить имя.

— Умницер, — представилась Муть и показала на Маркуса: правнук.

— Тот самый правнук! — воскликнул мужчина.

Он схватил Маркуса за руку и пожал ее.

— Черт побери, — не унимался он, — черт побери!

Колбасоподобные складки на его лбу странным образом оставались в покое, даже когда он смеялся. Мути он сказал:

— Товарищ, у меня поручение взять у вас упаковку от цветов.

Муть подала ему оберточную бумагу, не поправив обращения.

В прихожей светилась большая ракушка, точно так же, как в его воспоминаниях, только пространство казалось темнее, чем в прошлый раз. Несколько секунд они стояли потерянно, затем, как привидение, чуть ли не из-под ног вынырнула прабабушка. Она вопросительно посмотрела на них, и Маркус уже испугался, что она их не узнаёт, как она сказала:

— Чудесно, что вы пришли. Я так счастлива!

Мимо них прошмыгнула женщина и взяла у Мути пальто.

— Если у заднего входа нет больше места, то отнеси пальто в подвал, — крикнула прабабушка пронзительным голосом вслед женщине. Затем снова повернулась к ним.

— Ужасно, — произнесла она.

Маркус понятия не имел, что она имеет ввиду.

— Я без сил, — пожаловалась прабабушка, — я и, правда, без сил.

Она прикрыла лицо руками, замерла в этой позе на пару мгновений, пока Маркусу не стало неуютно. Неожиданно она заявила:

— Ни слова! Ясно?

Ее голос снова звучал пронзительно и резко.

— Ни слова о Венгрии! Ни слова ни о чем! Праздник должен удасться во что бы то ни стало! Ясно?

— Всё ясно, — отозвалась Муть.

Прабабушка наклонилась, почти шептала:

— Он больше этого не выносит.

— Всё в порядке, — ответила Муть.

— Чудесно, — притворно порадовалась прабабушка и погладила Маркуса по голове. — Как же ты вырос!

— Ему уже двенадцать, — сообщила Муть.

Прабабушка кивнула.

— Мелитта, не так ли, ты — Мелитта?

— Да, — ответила Муть. — Точно.

Прабабушка еще раз погладила его по голове, улыбнулась ему, чтобы затем, снова резко, чуточку по-сумасшедши, сменить тон:

— Vamos[34], — сказала она. — Во что бы то ни стало! Я полагаюсь на вас.

Едва он вошел в комнату, как тут же вспомнил Музей естествознания, так тут всё было похоже на выставку, как-то доисторически, и пахло так же — пылью, строгостью и большой серьезностью. Повсюду стояли, как в древние времена, черные, застекленные стеллажи, и наискосок, через большую раздвижную дверь, соединяющую обе комнаты в один настоящий приемный зал, виднелся зимний сад, в котором, как он только что вспомнил, хранилась основная часть сокровищ.

Посредине комнаты стоял праздничный стол, сооруженный из разных (и разной высоты) сдвинутых столов, за ним сидела куча людей. Отца не было. И бабушку Ирину он сразу не нашел. За столом сидели и вели беседы в большинстве своем старые, древние люди, собрание динозавров с кофе и пирожными, подумал Маркус. Они так озабоченно каркали наперебой, будто только что очнулись из своей доисторической окаменелости и спешат наверстать всё, что упустили за миллионы лет.

Только один сидел в стороне от праздничного стола, слева в углу, в тени падающего сквозь двери на террасу света — динозавр, не совсем удачно перенесший воскрешение: и в самом деле, сложившаяся вовнутрь костлявая фигура со своими согнутыми, торчащими вверх почти до ушей коленками, свисающими по обоим подлокотникам кресла крыльями и огромным длинным, клювообразным носом напоминала ему окаменевший отпечаток той вымершей рептилии, которая всегда завораживала Маркуса — птеродактиль, летающий динозавр.

— Маркус, — представила его Птеродактилю прабабушка. — Твой правнук.

— Поздравляю с днем рождения, — пробормотал Маркус и протянул прадеду рисунок.

Птеродактиль наклонил голову, клюв очертил круг.

— Он уже ничего не слышит, — прошептала прабабушка.

— Легуан, — проскрипел Птеродактиль.

— Морская черепаха, — возразил Маркус громко, отказавшись от дальнейших пояснений (что речь идет вообще-то об изображении биссы или же каретты настоящей).

— Он не видит уже ничего, — прошептала прабабушка.

— Маркус интересуется животными, — пояснила Муть.

Птеродактиль сидел какое-то время недвижно. Потом сказал:

— Когда я умру, Маркус, ты получишь в наследство вон того легуана из стеллажа.

— Круто, — обрадовался Маркус.

Чтобы ему кто-то что-то «передавал в наследство», такого с ним еще не случалось, и он не был уверен, следует ли за это благодарить, можно ли вообще радоваться. Это значило бы радоваться смерти Вильгельма. Но Вильгельм неожиданно предложил:

— Или забери лучше сейчас.

— Прям сейчас?

— Забери, — продолжил Вильгельм, — я всё равно недолго еще протяну.

— Но сначала поздоровайся со всеми, — крикнула вслед Муть.

Маркус чинно переходил от одного к другому и сносил бесконечно повторяющееся «тот самый правнук», «тот самый правнук!», стыдно, понятно, но он чувствовал себя еще и польщенным.

— Молодость, — пропищала старая крашеная блондинка.

— Da sdrawsrwujet, — прорычал толстый потеющий мужчина, лицо которого раскраснелось от болтовни.

Все подняли бокалы и выпили за молодость.

Дедушка Курт даже прижал его к себе — не самый типичный для него жест, обычно дедушка Курт избегал лишних физических контактов, что Маркус очень ценил; вообще он любил своего дедушку, и ему всегда было жаль, что, когда он время от времени заходил в гости к ним с бабушкой, дедушка всё старался научить его играм, из которых можно почерпнуть что-то полезное для жизни. Таким он был, дедушка Курт — добрым, но напрягающим.

— А где же бабушка Ира? — спросил Маркус.

— Бабушке нехорошо, — ответил дедушка Курт.

— Она болеет?

— Да, — ответил дедушка Курт. — Назовем это так.

В самом конце на очереди была baba Nadja. Он немного боялся ее рукопожатия. Баба Надья жила на той стороне, у бабушки Ирины, и когда он был там в гостях, надо было всегда пройти к ней и поздороваться, и там ужасно воняло, такой своеобразный, чуть сладковатый запах, от которого начинаешь задыхаться, так что пытаешься сбежать тотчас, как только исполнил свои обязанности, но тут-то ловушка и захлопывалась — ладони как клещи, у старухи-то, она сгребала гостя, засыпала его своими русскими словами и тянула тебя, задыхающегося, на кровать, и клещи раскрывались не раньше, чем попробуешь ее мерзкие шоколадные конфеты.

Она это от доброты душевной, понятно, и Маркус не выдал себя, протягивая сейчас руку, непроизвольно начав дышать ртом и состроив приветливое выражение лица, решившись снести поток непонятных звуков, но — к его изумлению — баба Надья сказала одно единственное, с неправильным ударением, но всё же понятное слово:

— Аффидерзин, — сказала она.

— Auf Wiedersehen, — ответил облегченно Маркус и направился дальше.

Сначала он рассмотрел легуана, бывшего теперь его собственностью — великолепный экземпляр, совершенно неповрежденный, только одного когтя не хватало. Чешуйчатый гребень слегка запылился, и он уже радовался тому, как дома сможет почистить его тонкой кисточкой. Не убрать ли легуана уже сейчас в надежное место, кто знает, возможно Вильгельм потом снова всё забудет, но куда? И были же свидетели дарения. Он решил продолжить свой осмотр, проигнорировав молчаливое приглашение Мути выпить кофе за праздничным столом.

Комната Вильгельма была не такой интересной, как зимний сад — только легуан, да еще, может, большое сомбреро, и лассо, ну и вышитый кожаный пояс (с кобурой!), которые висели в замурованной дверной нише. Тем не менее, Маркус, не торопясь, еще раз тщательно всё проверил: серебро, тарелки и пепельницы, а также вещи из золота или из голубого кристалла, возможно, очень ценные, аккуратно задрапированные, стояли в специальном отделе между книг. Был также русский отдел, в котором стояли эти деревянные куколки, которых надо вставлять одна в другую, раскрашенные деревянные ложки и такая стеклянная штуковина, в которой начинал идти снег, когда ее потрясешь, и внутри, в самом центре, крошечной фигуркой — Кремль. И Ленин, гипсовая голова, с надколотым ухом.

Интересней были фотографии, стоящие в маленьких рамках на невысокой витрине: Вильгельм на доисторическом мотоцикле, в военной (?) форме, в кожаной кепке и с очками (только по носу и узнать его), рядом в люльке — мужчина в костюме, вероятно, Карл Либкнехт. Но всё же фотография была плохой, а бороду тогда, наверно, все носили.

Одно фото с корабля: того самого, на котором прабабушка с прадедушкой вернулись из Мексики, или того, на котором они уплыли? Как они, интересно, сбежали тогда из Германии?

Кроме этого, фотография молодой, красивой женщины с черными сияющими глазами, и только по тому, что она и по сей день носит волосы так, можно было узнать, что это тот же самый человек, что впорхнул в комнату только что и шипя призвал гостей к вниманию.

— Пожалуйста, дети, ну прошу вас!

И снова раздался звонок. Прабабушка исчезла в коридоре, не кончающиеся разговоры динозавров, стихнувшие после увещевания, снова прибавили в громкости, говорили, не взирая на запрет, о политической обстановке и о Венгрии, и о всей этой фигне, и Маркус удивленно отметил, что динозавры придерживались того же мнения, что и пастор Клаус в Гроскринице:

— Больше демоградии, — кричал толстый мужчина с красным лицом, естественно, нам нужно больше демоградии!

Меж тем прабабушка вернулась и захлопала в ладоши:

— Товарищи, — воскликнула прабабушка, — товарищи, прошу тишины!

Вошел мужчина в коричневом костюме. Он выглядел как директор школы Брицке и держал в руках красную папку, кто-то постучал по бокалу, вероятно, будет речь, теперь начнется официальная часть, подумал Маркус. А где, интересно, отец?

— Дорогие товарищи, дорогой, уважаемый товарищ Повиляйт, — начал Директор Школы, и уже на этих первых словах его интонация была такой усталой, такой типичной для речей, что Маркус задумался, не попытаться ли ему быстренько, пользуясь последними обрывками затихающих разговоров, сбежать в зимний сад, но слишком поздно, ему не осталось ничего иного, как ждать. Он стоял у окна, у стола Вильгельма — тоже готового стать музеем, вместе с допотопными мелочами, лежащими на нем: ножи для открывания писем (сразу несколько), карандаши в деревянном корпусе (красные), большая лупа. Он вспомнил, пока Директор Школы распространялся про биографию Вильгельма, что Вильгельм, когда был в его классе, рассказывал о «капповском путче»[35], и что он был ранен, и, хотя он совсем не знал, как именно всё было, Маркус уже тогда представил себе Вильгельма там, в Капдокии, в сомбреро и взведенным курком револьвера, скачущим в атаку и — бах! — падающим с лошади. Наверняка, всё было не совсем так, подумал Маркус, может, просто их предводителя звали «Кап»? Может, это и был мужчина в люльке? И они как раз ехали на путч? Или это была фотография нацистских времен, когда Вильгельм, как только что описывал Директор Школы, действовал на нелегальном положении и поэтому переоделся в форму штурмовиков? Позднее, доложил Директор Школы, Вильгельм был вынужден бежать из Германии, вот только каким образом он бежал, Директор Школы не выдал, и Маркус в который раз спрашивал себя, границ не было что ли в Германии? Она не охранялась? И где интересно всё это время была прабабушка Шарлотта?

— …вручить тебе, дорогой товарищ Повиляйт, Золотой орден за заслуги перед отечеством, — услышал Маркус голос Директора Школы. Звучало офигенно, орден за заслуги перед отечеством, как из времен кайзера и войны, да к тому же золотой, теперь все зааплодировали, и Директор Школы подошел к Вильгельму, с орденом за заслуги перед отечеством в руках, но Вильгельм даже не встал, а только поднял руку и сказал:

— У меня в коробке достаточно побрякушек.

Все засмеялись, только прабабушка неодобрительно покачала головой, затем Директор Школы прикрепил Вильгельму орден, и все снова зааплодировали и встали, и не зная, когда им перестать, продолжали хлопать, пока прабабушка, наконец, пронзительно не закричала:

— Буфет с закусками открыт!

Стол с закусками стоял в соседней комнате. Маркус быстро выловил сосиску и направился в сторону зимнего сада. Он уже ощущал носом этот характерный запах, уже чувствовал кончиками пальцев наждачную шероховатость кошачьей акулы, кожа которой, как и кожа всех акул, состояла из постоянно обновляющихся зубов, он уже учел, предусмотрительно, что надо оставить сосиску в одной, правой руке, чтобы левая осталась чистой, для прикосновения к кошачьей акуле, когда понял, что зимний сад закрыт. На раздвижной двери висела, будто печать, поверх нишы между флигелями, бумажка: «Не входить!» Маркус посмотрел сквозь стекло. Всё было так, как он помнил, вон там кожа кобры и пила, кошачья акула меж листьев каучукового дерева, только маленький комнатный фонтан не работал, и если хорошенько прислониться к окну, то видно, что паркет у двери, ведущей на террасу, разбух от воды, да даже половиц не хватало. Жаль, подумал Маркус, не пола, а тех прекрасных вещей, которые вдруг показались ему заброшенными и осиротевшими — и он спросил себя, раз уж один раз дошло до этого, то не может ли он получить в наследство кожу кобры и пилу пилорылого ската, и кошачью акулу, но, пожалуй, когда умрет прабабушка, тогда на очереди будет дедушка Курт, а когда умрет дедушка Курт, то его отец — длинная, слишком длинная очередь, и единственная надежда заключалась в том, что он получит в подарок то или иное раньше времени — может, с отцом удастся сторговаться? Где он интересно? Маркус огляделся, но отца, конечно же, нигде не было. Вечно, когда он нужен, его нет — вот сейчас, например, чтобы спросить спятившую прабабушку, нельзя ли попасть в зимний сад. Достало иметь такого отца, которого никогда нет рядом. Другие отцы были рядом, только у него, у Маркуса Умницера, был такой говеный отец, которого никогда не было рядом. Засранец.

Он вернулся к столу с холодными закусками, взял себе еще одну сосиску. Муть сидела в другой комнате рядом с дедушкой Куртом, и так как ей не очень нравилось, что Маркус ест сосиски, он побродил еще немного по «буфетной», скучающе поразглядывал стоящие и висящие повсюду предметы индейского искусства, которым всегда так восторгалась прабабушка, и, когда снова раздался звонок, незаметно проверил, не отец ли пришел. Он съел сосиску, а засранца всё не было, он решился сам спросить прабабушку, нельзя ли в качестве исключения посмотреть зимний сад, но… только он уже вытер пальцы о штаны и осмотрелся в поисках прабабушки, как в соседней комнате вдруг стало тихо, и мгновение спустя раздался голос, запевший тихо и высоко, пожалуй, слишком высоко для мужчины и слишком чисто для практически вымершего экземпляра, но голос действительно принадлежал Вильгельму, сидевшему в своем темном углу, с закрытыми глазами, и певшему, просто выпевавшему, какой-то, кажется, сымпровизированный бред, но… нет, там что-то про Ленина и Сталина, кто-то пытался подпевать, но не знал текста наизусть, и Вильгельм допел до конца один, соло, Птеродактиль, мешок костей, с орденом на груди, как олимпийский чемпион.

Снова все зааплодировали. Вильгельм отмахнулся, но это не помогло, люди хлопали, как будто это и прям очень круто. Только прабабушка скорчила гримасу — она явно стыдилась Вильгельма, и Маркус еще подумал, не настал ли тот самый момент, чтобы спросить ее про зимний сад, когда — невероятно — запел следующий. То есть правильней сказать «следующая». Из стороны в сторону, в такт, раскачивался никто иной, как баба Надья, и низким грубым голосом сыпала русскими звуками, тут же привлекшими всеобщее внимание, слышалось «тсс-тсс», даже на прабабушку цыкнули, бабу Надью подбадривали взглядами, уже первые головы начали раскачиваться в такт, и после того, как баба Надья добралась во второй или третий раз до своего рода припева, в котором похоже было только одно слово, которое все понимали, а именно «wodka-wodka», первые начали подпевать, в том месте про «wodka-wodka», в то время как баба Надья серьезно и упорно пела заунывные куплеты, один за другим, пока все, громче всех толстяк с лицом павиана, не начали рычать вместе: «wodka-wodka», и даже хлопали в ладоши на «wodka-wodka». Творилось что-то невообразимое. Вечеринка динозавров. Да, отец много пропустил, подумал Маркус и огляделся, не пришел ли тот за это время, но вместо отца увидел в самом центре всего этого сумасшедшего веселья, между гогочущих, лыбящихся и пьяных морд серьезное, с отсутствующим видом, совершенно не тронутое всем этим лицо, очень узкое и очень кривое, с отметинами маленьких воспаленных точек под бровями.

В тот же самый момент что-то зазвенело в соседней комнате, кто-то закричал и — с трудом — Маркусу пришлось пробираться сквозь толпу устремившихся через раздвижную дверь людей, к матери.

— Что случилось, — спросил он.

— Мы уходим, — ответила Муть.

— Почему так сразу?

— Объясню на улице, — сказала Мелитта.

Они ушли, не попрощавшись с прабабушкой и прадедушкой.

Легуана он взял с собой.

Ночью ему снова снились отрезанные рыбьи головы.

[Глава XIV]

1979

Даже снег, чистить который не успевали уже несколько дней, не мог сделать район представительней. Высокие многоквартирные дома слева и справа выглядели убого. Фасадная штукатурка местами почернела от печного дыма, местами из-под нее проступал голый кирпич. Балконы выглядели так, будто вот-вот рухнут на голову.

«Творим руины без оружия в руках», — вспомнился лозунг коммунальщиков из анекдота.

По ту сторону стены, в Веддинге, были видны роскошные новостройки. О чем думали западноберлинцы, глядя на нищету на этой стороне?

Дом № 16 казался нежилым. Неточный адрес? Дверь нараспашку. Курт вошел в полуразрушенный подъезд. На потолке остатки лепнины с цветочными мотивами. Зачарованный сон.

Древние таблички: «Торговля вразнос запрещена». «Играть в мяч запрещено». «Оставлять велосипеды запрещено».

Боковое крыло справа. Сорванные, изломанные почтовые ящики. Дверь настежь, не закрывалась, толстый слой льда на полу перекрывал порог: трубу прорвало, подумал Курт, самое частое словосочетание этой зимой. После резкого похолодания под Новый год всюду прорвало трубы.

С трудом удерживаясь на ногах, Курт прошел по обледенелому полу, поднялся на два лестничных пролета, постучал в дверь справа. Надеялся, что никто не откроет. Тогда можно сказать, что он попытался. Только вот, что он выиграет от этого? Ирина позвонит в полицию или, еще хуже, приедет сюда сама, упаси боже. Если Ирина увидит, как здесь всё устроено, то конец.

Шум. Шаги. Дверь открылась, появился Саша. На нем был ужасный, несуразно латанный синий свитер. Волосы пострижены коротко, как у заключенного. Он отощал, лицо стало странно восковым, а взгляд — каким-то безумным.

— Проходи, — сказал Саша и сделал такой жест, словно приглашал во дворец.

Курт вошел в пустую квартиру. Он едва рассмотрел детали — деталей почти не было. Совершенно голый коридор. Кухня без единого предмета мебели, все кухонные принадлежности располагались по краям старой варочной плиты. Комната: голые половицы красно-коричневого цвета. Голая лампочка на потолке. Шкаф. Матрас. Выкрашенная в синий школьная парта, на которой стояла печатная машинка.

Саша указал на единственный в комнате стул.

— Садись, — предложил он. — Хочешь чаю?

Курт остался стоять, огляделся.

Полная пепельница на подоконнике. На полу книги.

— Я еще не совсем обустроился, — сказал Саша.

— Угу, — ответил Курт.

Через окно, покрытое морозными узорами, он посмотрел на тополь во дворе, распростерший свои ветки к небу.

— У тебя есть ордер на жилье здесь или что-то в этом роде?

Саша засмеялся, покачал головой.

— А как же ты сюда попадаешь? Откуда у тебя ключ?

— Я вставил замок.

— Ты хочешь сказать, что взломал квартиру.

— Папа, хата стоит пустая. Никому до нее нет дела.

Курт посмотрел на коричневую изразцовую печь. За распахнутой настежь чугунной дверкой теплился огонек. Рядом с печью стояла картонная коробка с углем. Нарушение правил пожарной безопасности, — подумал про себя Курт. Вслух он сказал:

— Ну, отлично, пойдем поедим.

Между тем стемнело. Светила только половина старых, довоенных еще, фонарей. Мусорный контейнер дымился.

— Хорошо здесь, — сказал Курт.

— Да, — сказал Саша — лучший район в Берлине.

Они шли друг за другом, так как в снегу была протоптана только одна узенькая тропинка. Саша впереди. На нем была потертая, слишком тоненькая куртка в военном стиле, кажется, их называют парками.

— А где собственно твоя дубленка, — спросил Курт.

— У Мелитты еще.

— У Мелитты еще, — пробормотал Курт.

— Что? — спросил Саша.

— Ничего, — ответил Курт.

Наконец-то вывернули на Шёнхаузер. Теперь они шли рядом.

— Мама беспокоится, — начал Курт.

Саша пожал плечами:

— У меня всё хорошо.

— Меня это радует, — ответил Курт. — Может, ты объяснишь, что, собственно, происходит.

— А что происходит? Я здесь, я есть. Жизнь прекрасна.

— Мелитта говорит, ты хочешь развестись.

— Вы были у Мелитты?

— Мелитта была у нас.

— Чудесно, — сказал Саша.

— Мелитте нельзя больше к нам приезжать?

— Да пожалуйста! Я только рад, если вы вдруг поладили.

— Мелитта — мать нашего внука, — сказал Курт. — И не мы ее себе выбирали. Это твой выбор. Ты хотел жениться. Ты хотел ребенка. Мы тебя тогда пытались отговорить…

— Точно, — сказал Саша, — вы нам посоветовали убить ребенка.

— Мы тебя отговаривали так поспешно жениться на женщине, которую ты едва знаешь. Мы отговаривали тебя заводить ребенка в двадцать два…

— О’кей, — сказал Саша, — ты был прав, если хочешь. Ты теперь доволен?

На углу Гляймштрассе ресторанчик «Винета». На двери написанное от руки объявление «Закрыто по техническим причинам».

Ресторан по другую сторону улицы тоже закрыт: «Понедельник — выходной».

Они шли дальше, к центру города. Волнами накатывал транспортный шум. Курт выждал момент, когда можно говорить, не повышая голоса. Предпринял еще одну попытку:

— Речь не о том, кто был прав тогда или сейчас. Я не упрекаю тебя. Но ты женился, у тебя сын и теперь у тебя определенная ответственность. Ты не можешь вот так всё бросить и сбежать, из-за какой-то проблемы. В браке бывает всякое.

— Речь не о проблемах в браке, — сказал Саша.

— Ага, — ответил Курт. — А в чем же тогда дело?

Саша молчал.

— Извини, но я считаю, что мы, твои родители, имеем определенное право узнать, что случилось. Ты просто исчезаешь надолго, ты не даешь о себе знать… Ты можешь себе представить, что творится дома? Баба Надя плачет целыми днями. Мать совершенно измотана. Я не знаю, на сколько лет она постарела за последние несколько недель.

— Вот только не надо из меня делать виноватого за возраст матери, — сказал Саша.

Курт хотел возразить, но Саша не дал ему рта открыть, вдруг громко продолжив:

— К моему великому сожалению, я не могу всю свою жизнь выстраивать так, чтобы маме было спокойно. У меня есть право на свою собственную жизнь, у меня есть право на проблемы в браке, у меня есть право на боль…

— Я думал, у тебя нет проблем в браке.

Саша молчал.

— У тебя другая?

— Я думал, что Мелитта вам всё рассказала.

— Мелитта нам ничего не рассказала.

— Нет, другой нет, — сказал Саша.

— Что же тогда?

Саша засмеялся.

— Может, у Мелитты другой? Ведь такое тоже возможно!.. Здесь бройлеров дают.

Они стояли у кафе «Золотые бройлеры» на углу Милаштрассе. Курту не хотелось ни бройлеров, ни неонового света и столиков из шпрелакарта, но больше всего ему не хотелось ожидания на морозе — от дверей змеилась очередь.

— Что еще есть поблизости?

— Через дорогу есть «Винер Кафе», — сказал Саша.

— Что там можно поесть?

— Пирожное.

— Ну, не может быть, чтобы здесь негде было перекусить, — сказал Курт.

— «Балкан-гриль», — сказал Саша и показал в направление Алекс.[36]

Они пошли дальше.

Дул сильный ветер. Прогрохотал состав метро — метро было проложено поверху, как наземный транспорт, а вот городская электричка шла под землей.

— Перевернутый мир, — подумал Курт.

Он пытался встроить в свои представления о жизни мысль, что Мелитта изменила Саше. Если бы Саша изменил Мелитте, то это его бы не удивило. Но наоборот? Это ошеломило, и если честно, то Курт ощутил, пожалуй, некоторое удовлетворение — вот он, современный брак! Равноправие! Он-то, Курт, со своим традиционным браком отстал.

Вслух он сказал:

— Я понимаю, конечно, что тебе больно.

— Отлично, — сказал Саша.

— Я понимаю, — сказал Курт, — даже если ты не веришь, но я же тоже пожил на свете. Чего я не понимаю, так это почему ты живешь в этой халупе?

— Мне в зоопарке жить?

— Я бы хотел знать, почему ты не живешь в своей квартире?

— Ну я же сказал. Так как там живет Мелитта, со своим…

Саша неопределенно черкнул рукой в воздухе.

— Как? Этот живет там?

Саша молчал.

— Но ты же не можешь вот так запросто отдать ему квартиру.

— Отец, Мелитта всё равно получит квартиру по решению суда.

— Но ты же теряешь свое право на нее.

— Что сейчас важнее? Квартира?

— Извини, — сказал Курт. — Квартира тоже важна. Мать вам раздобыла эту квартиру, клеила с тобой обои, потому что Мелитта была беременна. А ты просто всё бросаешь — ведь твоя мать купит тебе еще одну квартиру.

— Вот видишь, в чем дело! — Саша остановился, почти орал. — Вот оно в чем дело!

— Да, — согласился Курт. — Вот в чем.

Саша махнул рукой и пошел дальше.

— Ты и вправду дубина, — крикнул Курт ему вслед.

Саша продолжал идти.

— Я тебе вот еще что скажу: если всплывет, что ты взломал квартиру… Это криминал, понятно тебе? Тогда твоей учебе — крышка.

— Учебе и так крышка, — сказал Саша и вошел в ресторан «Балкан-гриль».

Курт неохотно зашел следом.

В ресторане, сразу за дверью, люди стояли в очереди в ожидании столика. Курт с Сашей встали в очередь. И в самом деле ресторанчик был полон. Жирный темноволосый официант, которого Курт принял за болгарина, носился туда-сюда, распространяя суету. На нем был черный костюм и не совсем свежая рубашка. Живот свисал из-за пояса. Голова, похоже, разбухла от напряжения.

— Дваа салааата по-шоопски, дваа кеебаба с рисом, — крикнул он в кухню на тягучем берлинском диалекте.

Только он позволял себе шуметь. Посетители говорили приглушенно и робко подзывали официанта, когда хотели заказать что-то еще. Курт вдруг вспомнил о «годе партийной учебы» во второй половине дня, дурацком обязательном мероприятии, которое хоть и называлось годом, но проводилось раз в месяц. Сегодняшняя тема — «Теория и практика дальнейшего формирования развитого социалистического общества».

— Давно ждете? — спросил Саша у пары впереди.

Это была пара среднего возраста. Они посмотрели друг на друга, прежде чем договорились — по видимости, телепатически — об ответе. Мужчина озвучил его, а женщина синхронно проартикулировала:

— Тридцать минут.

Оба утвердительно кивнули головой.

— Всё уже закрыто, — добавил другой мужчина. — Из-за энергетического кризиса! Удивительно, что вообще что-то открыто.

Пара кивнула.

— Знаете анекдот, — прошептал другой, очевидно воодушевленный поддержкой, — кто четыре главных врага социализма?

Пара обменялась взглядами.

— Весна, лето, осень и зима, — сказал мужчина и захихикал тихонько.

Пара обменялась взглядами.

Саша рассмеялся.

Курт уже знал этот анекдот, Гюнтер рассказал его перед партсобранием.

Спустя пятнадцать минут они вышли из ресторанчика. Ну, хоть немного согрелись.

— Напротив «Штокингер», — сказал Саша. — Но там дорого.

— Господи боже мой, — воскликнул Курт.

Они перешли на другую сторону Шёнхаузер-аллее. В самом деле, «Штокингер» был открыт. К тому же, были свободные места. Но на двери висела табличка:

ВАС РАЗМЕСТЯТ.

Спустя какое-то время появился официант с бабочкой.

— На двух человек, — сказал Саша.

Официант изучающе оглядел его с головы до ног, его латаную кофту, потертые джинсы, потресканные грязные туристические ботинки.

— К сожалению, на настоящий момент все столики забронированы, — сказал официант.

— Но ни на одном столике нет таблички, — возразил Саша.

— Я сказал, к сожалению, всё забронировано, попробуйте сходить в «Балкан-гриль».

Саша прошагал мимо официанта в глубь ресторана.

— Саша, перестань, — крикнул Курт.

Официант шагал вслед за Сашей, пытаясь схватить его за руку.

— Не трогайте меня, пожалуйста, — сказал Саша.

— Пожалуйста, покиньте ресторан, — сказал официант.

Саша сел за свободный столик и приглашающе махнул Курту.

— Иди сюда!

Подошел второй официант, через пару мгновений третий. Курт вышел из ресторана и ждал на улице. Через какое-то время появился Саша.

— Что такое? Ты почему не зашел?

— Слушай, у меня нет никакого желания скандалить, — сказал Курт. — Поищем что-нибудь еще.

— Здесь больше ничего нет. В «Пекине» голубые. А у метро можно купить в лучшем случае сардельку.

Они шли в направлении Алекса, по левой стороне Шёнхаузер-аллее. Курт подождал немного, прежде чем задал вопрос, занимавший его последние двадцать пять минут:

— А почему это твоей учебе крышка?

— Потому что я больше не учусь в университете.

— Ты дописал свой диплом?

— Я не допишу его.

— Скажи-ка, ты совсем спятил?

Саша молчал.

— Ты же не можешь всё бросить, перед самым окончанием. Что ты будешь делать без диплома? На стройку пойдешь?

— Не знаю, — ответил Саша. Но я знаю, чего я не хочу — я не хочу лгать всю свою жизнь.

— Бред какой, — сказал Курт. — Ты хочешь сказать, что я лгу всю свою жизнь?

Саша молчал.

— Ты сам выбрал, где будешь учиться, — продолжал Курт. — Никто не заставлял тебя учить историю, наоборот…

— Ты меня отговаривал, я помню. Ты всё время меня отговариваешь! От всего! Я рад, что ты не отговорил меня существовать.

— Не неси вздор, — сказал Курт.

Но казалось, мысль позабавила Сашу.

— Но я существую, — кричал он. — Я существую!

Курт остановился. Он приложил все усилия, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

— Я тебя прошу один-единственный раз послушаться моего совета. Ты в настоящий момент крайне неуравновешен. В таком состоянии тебе не нужно принимать никаких решений.

— У меня всё в порядке с головой, — сказал Саша. — Такого порядка как сейчас еще никогда не было.

Изо рта у него шел пар. Он взглянул на Курта. Вот он снова — этот сумасшедший взгляд.

— Хорошо, — сказал Курт. — Делай, что хочешь. Но тогда…

— Что тогда, — спросил Саша.

Курту ничего другого не пришло в голову кроме:

— Перекроем кран.

— Ого! — воскликнул Саша. — Ого!

— Ты же сумасшедший, — сказал Курт.

Его слова утонули в шуме тронувшихся с места автомобилей, и Курт повторил, прокричал еще раз:

— Ты просто сумасшедший!

— Ты, — закричал Саша и показал на Курта пальцем, — ты отговариваешь меня изучать историю, а сам историк! Кто тут сумасшедший?

— Вот как, — закричал Курт. — Теперь ты указываешь, как мне жить? Это уже слишком. Если б ты прожил мою жизнь, ты был бы уже трупом!

— Ну вот снова завел пластинку, — сказал Саша вдруг совершенно спокойно.

— Да, завел пластинку, — орал Курт. И хотя шум транспорта стих, он продолжал орать: — Катается как сыр в масле! Мать тебе купила квартиру! Отец оплачивает страховку на машину…

Саша снял со связки ключ и протянул его Курту.

— Держи ключ от машины.

— Слушай, где-то люди голодают.

Саша швырнул ключ, развернулся и пошел дальше.

— Да, — кричал Курт, — где-то люди голодают.

Свист ветра.

Навстречу Курту шла женщина. Обошла его стороной.

Снова проехал поезд метро, теперь в направлении Алекса. Люди в вагонах сидели бездвижно, как картонные фигурки. Поезд постепенно спустился с эстакады и исчез под землей. Вместе с картонными фигурками. К черту, подумал Курт, не до конца понимая, что имел ввиду.

Ключ, который Саша бросил ему под ноги, исчез в снегу. Курт надел очки. Грязный, пожелтелый снег. Курту было не по себе рыться в нем руками. Он поковырял снег ботинком, но ничего не нашел. В конце концов ощупал место руками, но ключ пропал. Ну и к черту!

Курт двинулся дальше. Шел вслед за сыном. Он шел быстро, но не бежал. Там, где поезда метро исчезали под землей, Шёнхаузер превращалась в пустынную местность. Никаких забегаловок. Никаких витрин. Никаких людей. Только там впереди, метрах в пятидесяти-шестидесяти, тощая наголо стриженная фигура, его сын.

Он не оборачивался, просто шел.

Слева показалось еврейское кладбище — длинная стена, за которой размещалась территория кладбища, куда Курт никогда еще не заходил и не хотел. Если честно, он боялся кладбищ. Странным образом не видно было, чтобы кто-нибудь входил туда или выходил оттуда. Странно также, что поезда метро ходили так близко к кладбищу, что они словно на пробу спускали пассажиров под землю, где-то на одном уровне с мертвецами.

И тут Курт вспомнил — Мелитта рассказывала, что Саша недавно читал Библию. Что он даже как-то — по уверениям Мелитты — поверил в Бога…

Вот откуда у него безумие во взгляде?

Прямо перед собой Курт разглядел странные полуразрушенные аркады, чье происхождение и предназначение были ему совершенно неизвестны. Он лишь помнил, что за ними — нужно только пересечь двор — находилась типография «Нойес Дойчланд», и тот факт, что там время от времени через печатный станок проходили его мысли, как-то его обрадовал, пусть даже его статьи в «НД», которые он писал на заказ к каким-нибудь историческим юбилеям, не были его научными шедеврами.

Сначала прочти столько же, сколько я написал.

Нет, чушь. Вторая попытка: прочти сначала всё, что я написал, прежде чем судить об этом.

Запомнить. Использовать при случае.

Светофор на улице Вильгельма Пика зажег красный — Саша ждал. Странно, что он еще соблюдал правила дорожного движения.

Пока горел светофор, Курт нагнал его. Вместе они перешли дорогу. Пару мгновений Курт размышлял, не заговорить ли о боге, но — зачем? И как? Он что, должен на полном серьезе расспрашивать Сашу, верит ли тот в бога? Уже само слово, если и правда иметь в виду бога, звучало сумасшедше.

Они прошли мимо «Фольскбюне»[37]. Давали «Идиота».

Они продолжали идти молча. На Алекс всё еще шла стройка. Ветер гудел в строительных лесах. Дужки очков Курта похолодели настолько, что у него заболели виски. Он снял очки, надвинул шарф на нос и удивился, как же он тогда вынес мороз в тридцать пять градусов: при такой температуре их еще отправляли в тайгу на работы.

В ветер только до минус тридцати.

Миновав котлован между большим отелем и универмагом, они пошли — Курт даже не мог сказать почему и куда — через открытое пространство, где на них, кружась и выбивая из глаз слезы, нападал ветер. Курт попытался прикрыть глаза рукой, вслепую пробивался вперед сквозь порывы ветра, нетвердо ступал по оледенелой земле и не мог сказать, шел ли его сын рядом, не оборачивался в поисках его, ничего не слышал, чувствовал тупую боль, которая, несмотря на меховые варежки, медленно пробиралась до кончиков пальцев, и представлял себе, как он, вернувшись домой, вынужден будет сознаться, что потерял Александра на Александрплац, именно там, как будто было на роду написано, что эта площадь поглотит его, что Саша растворится здесь в воздухе или землетрясение унесет его под землю. Бред какой-то, думал Курт. Чего только не взбредет порой в голову, если не быть начеку.

— Куда мы, собственно, идем, — спросил Саша.

Теперь они стояли у Часов мира[38]. В Нью-Йорке было полпервого, в Рио — полчетвертого. Рядом несколько замерзших фигур, которые легкомысленно, невзирая на холод, договорились встретиться здесь, — на излюбленном месте для свиданий, как будто здесь ощущалось что-то от большого просторного мира.

— К черту, — ответил Курт.

— Там открыто, — сказал Саша. — Давай туда зайдем. Иначе я отморожу задницу.

Саша показывал на забегаловку с самообслуживанием «Александерхаус». Курт был там только один раз. Десять лет назад, когда ресторанчик только открылся, это был писк моды. За это время всё здесь покрылось налетом затхлости. Люди, занесенные сюда вечерним временем, были грубы, и лица их были грубы, и Курту показалось, что все они инвалиды.

У автоматов можно было выбрать холодные закуски. На металлической стойке стоял гуляш в горшочке, пятьдесят восемь пфеннигов. Курт, недолго думая, взял одну порцию. С тех пор, как ему вырезали часть желудка, он отвык оценивать блюда на остроту или думать, есть ли в нем лук — он ел всё, и всё шло ему на пользу. Саша тоже взял гуляш. Они направились к одному из стоячих столов, принялись за суп. Он даже оказался вкусным. Настроение Курта тотчас улучшилось, он уже было собрался взять вторую порцию, однако одумался, вспомнив совет врача есть понемногу, но часто.

Съев гуляш, они еще какое-то время постояли за столиком. Сквозь огромные стеклянные витрины Курт смотрел вслед машинам, проносившимся по улице к Александрплатц, и его посетил соблазн вернуться домой на такси, хотя бы до Карлсхорста? Затем он вспомнил про деньги, отложенные в карман пальто. Он вынул купюры, двести марок, и хотел под столом всучить их Саше.

— Это тебе, держи, — сказал он.

— Не нужно, — сказал Саша.

— Давай без лишних сцен, — сказал Курт.

— У меня есть всё, что нужно для жизни, — возразил Саша.

Курт подумал, не положить ли деньги под тарелку и уйти, но потом сунул их обратно в карман.

Они попрощались у ресторана, обнялись, как обычно, кивнули друг другу. Затем Саша пошел той же дорогой, которой они пришли, а Курт двинулся к вокзалу. На лестнице у городской железной дороге он остановился. Плевать, подумал Курт, поеду на такси! Развернулся и спустился по лестнице.

На стоянке такси у вокзала и вправду нашлась свободная машина. Курт забрался на заднее сидение. Это была «волга», широкий кузов с мягкими сидениями, Запахи в русских автомобилях — как и во всех русских автомобилях, как всегда, напомнили о Москве — даже старые «победы» пахли тогда так же.

— Нойендорф, Фуксбау семь, — сказал Курт, ожидая вопроса: «Где это — Нойендорф? Фуксбау?»

Вместо этого водитель сложил газету и тронулся.

В машине было тепло. Курт снял пальто, вынул двести марок (теперь ему казалось, что он нашел их на дороге) из кармана пальто и — положил их в портмоне… Что рассказать Ирине?

«Волга» неслась по улице Адлергештель, слегка превышая скорость. Курту вспомнился весь этот безрадостный день. Он проверил, можно ли смягчить или вообще утаить особенно безрадостные подробности, так чтобы ложь не была шита белыми нитками. Представил, как говорит с Ириной ненатуральным успокаивающим голосом…

Увидел ее лицо. Увидел помаду, оставляющую отпечаток на фильтре сигареты. Ее в последнее время не слишком тщательно выщипанную верхнюю губу, начинающую дрожать, прежде чем выдать очередную обличительную тираду в адрес Мелитты…

Курт прикинул: благодаря поездке на такси он сэкономит час. Сколько времени он провел с Сашей проверить трудно. Сейчас семь… Плевать, подумал Курт. Будь оно всё проклято, и плевать.

— Вы знаете Гартенштрассе в Потсдаме, — спросил он водителя.

— Поворот с Ленин-аллее? — уточнил водитель.

— Да, верно, — ответил Курт. — Отвезите меня на Гартенштрассе.

— Не на Фуксбау? — уточнил мужчина.

— Нет, — подтвердил Курт. — На Гартенштрассе двадцать семь.

[глава XV]

2001

Ужас охватывает его незадолго до отправления автобуса: вдруг рядом с ним сядет именно этот мужчина — коренастый, крестьянского вида метис, который, безостановочно причмокивая и чавкая, ковыряет в щербатом рту зубочисткой. И правда, мужчина приближался к Александру, уже сидящему на своем месте, обстоятельно сверяя каждое место с номером, указанным на билете до тех пор, пока один из пассажиров не помог ему и не выяснил, что он уже давно прошел мимо своего места. Место рядом с Александром оказалось незанятым. Зато обнаружился другой вид пытки. Только автобус тронулся, водитель включил встроенную видеосистему, и спустя пару минут рекламы о пассажирских перевозках начался фильм, в котором главным персонажем был гигантских размеров розовый кролик с назойливым синтетическим голосом.

Поездка рассчитана на шесть часов. Уже спустя час злость Александра на дискомфорт от шума разрастается до настоящей ненависти — и прежде всего на водителя, которого он считал ответственным за происходящее, а также на пассажиров, которые полностью игнорировали фильм и продолжали разговаривать вдвое громче, если только не пялились в экран, клюя на фильм и клюя носом, или — как это ни невероятно — спали.

Александр почти не спал. Беруши, которые он сунул под нетронутую, а потом измятую подушку, исчезли, когда он вернулся из Теотикуана. Должно быть горничная выкинула их, когда меняла постельное белье. Напрасно он искал желтые пластмассовые цилиндрики на тумбочке, в ванной и даже в мусорном ведре — они исчезли. Раздраженный лаем и воем псов на крыше, он встал рано утром, и когда на ресепшене молодой мексиканец с гладким лицом заявил, что свободных номеров нет, тотчас решил съехать. Позавтракал до появления швейцарок, упаковал свой рюкзак и под рычание колонок бродячих продавцов CD-дисков поехал в метро на центральный автовокзал, где купил билет на ближайший автобус до Веракруса.

Веракрус — он ничего не знал об этом городе, кроме того что сюда на корабле прибыла его бабушка. И той истории о мужчине, прыгнувшем в гавань. И что когда-то здесь сошел на сушу Эрнан Кортес с двумя сотнями воинов, чтобы покорить землю Mexica — об этом он тоже что-то помнил. А больше он ничего не знал.

Он мог бы почитать в Backpacker, если б тот у него был. Но он избавился от путеводителя. Оставил его на тумбочке в номере. Специально.

Спустя два часа поездки фильм с Розовым Кроликом закончился… и начался новый. В какой-то момент Александр перестал глядеть на четыре экрана в его поле зрения, повернутых будто специально на него, и пока он в уме составлял из испанских слов предложения, необходимые для того чтобы в Веракрусе потребовать обратно часть стоимости билета (по меньшей мере доплату за первый класс, или же первоклассность и состояла в этих бесцеремонных видеопотоках, в этом и заключалось «удобство», за которое нужно доплачивать?) — в то время, как он в уме, уже осознавая тщетность попытки, спорит через овальное окошечко с человеком в униформе, на четырех развернутых к нему экранах разворачивается своенравное действо. Начинается с того, что молодой солдат знакомится в поезде с девушкой, которой как-то очень быстро, спустя пару минут, надевает обручальное кольцо, которое невзначай носит с собой в коробке из-под конфет. Практически в этот же момент из-за виноградных кустов появляется мужчина и стреляет в обоих. Выясняется, что это — отец девушки. Остаток фильма разыгрывается на винограднике и повествует о запутанных семейных делах: солдат любит девушку, отец мешает их счастью, тогда как бесчисленным тетям и дядям раздариваются шоколадные конфеты. Показывают, как это весело — собирать виноградный урожай и, если того требует драматургия, появляются захватывающие пейзажи, или же звучит музыка, которая должна проиллюстрировать, что в тот или иной момент ощущают персонажи. Затем отец нечаянно поджигает виноградные кусты и те удивительно разгораются, как напалм… Тут водитель выключает видео и останавливает автобус, чтобы дать пассажирам возможность сходить в туалет.

У вокзала в Веракрусе он берет такси. Не просит водителя рекомендовать отель, а называет улицу, о существовании которой узнал на автовокзале из рекламы отеля, расположенного в centro historico:

— Мигель Лердо.

— Отель «Империал»? — спрашивает водитель.

— No, — отвечает Александр.

Напускает на себя свирепый вид. Он готов на всё. Они едут по широкому проспекту с пальмами, пока движение не замедляется в пробках, тогда водитель пытается лихорадочно прорваться зигзагами по историческому центру города. Скромные двухэтажные дома, выцветшие на солнце, в основном пастельных оттенков. Много пешеходов. Душно и жарко, а через распахнутые окна залетают самые разнообразные запахи: фритюрное масло, помои, ароматы из распахнутых дверей парикмахерских, выхлопные газы, свежеиспеченные тортильи, а однажды — им пришлось ждать, так как с грузовика сгружали пластиковые мешки — и вовсе пахло нитратными удобрениями, как в зимнем саду у бабушки.

Александр расплачивается, обстоятельно убирает кошелек, пока таксист не скрывается из виду. Рядом с «Империалом» стоит небольшой, более скромный отель. Сутки стоят здесь двести песо. Он платит за неделю вперед и получает номер на втором этаже с видом на симпатичную площадь, с кампанилой и пальмами, окруженную зданиями пастельных тонов, в колониальном стиле, как кажется Александру, возможно из-за аркад, в тени которых разместились многочисленные кафе и забегаловки. Но затем его охватили опасения, что шум из забегаловок, особенно из гостиничного ресторана, столы и стулья которого расположились прямиком под его окном, помешают ему ночью спать, и он просит обеих девушек на ресепшене дать ему меньший номер, расположенный подальше. Хотя обе и заверяли его в один голос, с математической серьезностью, что площадь ночью спокойная, но всё же Александр настоял на обмене. Вместо светлого просторного номера с видом на площадь он получает небольшой номер без окон, скудный свет пробивается из щели в стеклоблоке, а воздух — из кондиционера. Возможно, за номер он и переплатил, но сон ему важнее прекрасного вида из окна.

Он обедает в restaurante familiar[39], что бы это ни значило. Официант, мужчина лет двадцати пяти, в нежно голубой рубашке-поло, кладет ему на стол блокнот для заказов, чтобы Александр сам вписал номер выбранного блюда, потом подходит с ним к стойке, где заказ расшифровывается деловитой девушкой и передается двум женщинам, споро готовящим блюда на глазах у всех. Салат из креветок и зелени, который принесли Александру, свеж и прекрасен на вкус, и — несмотря на пеструю клеенчатую скатерть, несмотря на белые пластиковые стулья и распахнутые настежь двери и даже несмотря на неоновые трубы на потолке, включенные при свете дня — ресторан излучает какое-то подобие уюта, что-то домашнее, теплое, что-то такое, что заставляет Александра на секунду замереть, что на мгновение не дает ему глотать. Возможно, всё дело в слаженном деловитом ритме по ту сторону стойки, где обе женщины — одна средних лет, другая совсем древняя — готовят для него рыбу. Возможно, всё дело в едва заметном жесте официанта, который аккуратно пробрался к его столику, удерживая плоскую тарелку с креветочным салатом, поставил ее перед ним, не обмакнув пальцы в соус, ободряюще кивнул ему и положил — чуть ли ни нежно — руку ему на плечо.

Темнота наступила вдруг и почти ровно в шесть. Александр решил прогуляться по ярко освещенному припортовому бульвару. Температура воздуха приемлема, океан овевает его своим дыханием, но и здесь воздух кажется напоен тоской. Александр вдыхает осторожно и неглубоко, чтобы не впустить в свое тело слишком много этой тоски.

На стене у набережной, где бездельничает похожая на шайку подростков группа хорошо вооруженных полицейских, он оборачивается и смотрит на Веракрус, смотрит на него с моря: так вот каким представился город много лет назад — если не принимать во внимание новенький небоскреб прямо на набережной — вновь прибывшим из Европы. Возможно вот так вглядывались они с палубы корабля вглубь припортового бульвара, вглубь страны, которая для многих из них была последней надеждой. Годами — так связывает Александр предысторию с той историей, которую рассказала ему однажды бабушка — годами люди были в бегах, с трудом сбегали из французских лагерей для интернированных, ускользали от надвигающихся на Марсель немецких войск, добывали в изматывающих коридорах инстанций транзитные визы или виды на жительство, неделями или месяцами, без средств к существованию, выжидали в унылом северо-африканском городе, когда же появится корабль, который доставит их третьим классом на ту сторону океана, и после всего этого по прибытии в Веракрус они не имели права сойти на землю, так как не все формальности еще улажены, не все разрешения получены. В такой ситуации у одного из ожидавших не выдержали нервы, и однажды ночью он бросился в воды гавани, чтобы добраться до Мексики вплавь. Мужчина, как рассказывала бабушка, бесследно исчез в воде, больше не вынырнул. Вскоре над местом, где прыгнул мужчина, закружили черные острые плавники, мягко рассекавшие воды.

Когда он вернулся, площадь перед отелем гудела — не так сильно, как он опасался, но всё же настолько, что предпринятая ранее смена номера показалась оправданной. В душном номере без окон ему не осталось ничего другого, как включить кондиционер, который, как только сейчас и выяснилось, был подключен к вентиляционной шахте, выпускающей из себя клубы сигаретного дыма. Кроме того, кондиционер равномерно шипел и Александру понадобилось время, чтобы понять, что именно напоминает ему это шипение, и тогда воспоминания как дежа-вю, охватили его, и Александр включил свет, чтобы убедиться, что он не в больнице.

На утро у него болит голова, чувствует себя он плохо. Удерживается, чтобы не пощупать лимфоузлы, избегает всего, что его раздражает, всего, что может вывести его из себя. Он отказывается от своей многолетней привычки — холодного душа, спускается по лестнице, чувствуя, как кружится голова. Выйдя на площадь, видит, что мексиканское небо, бывшее до этого момента каждый день голубым, неожиданно покрылось тучами. Если б он не знал, что сезон дождей начинается в Мексике в мае, он бы сказал, что будет дождь.

Он довольно быстро находит farmacia[40] и какое-то время наслаждается вездесущностью мультинациональных концернов, вследствие чего ему достаточно выдохнуть из себя «аспирин», чтобы заполучить желаемый продукт. Но куда труднее оказывается объяснить аптекарю про второе пожелание. Он пытается объяснить так:

— Quiero algo para tapar las orejas.[41]

Аптекарь значительно кивает и начинает задавать Александру настойчивые, но непонятные вопросы, и ждет ответа до тех пор, пока его не осенило — хотя Александр не произнес ни звука — и он не начал прочувствованно повторять слово ferretería[42]. Александру пришлось выдержать запутанное описание дороги, хотя и был уверен, что поняли его неправильно — он не хочет втыкать в свои уши что-то железное.

Он нашел большую кофейню на площади. Здесь бесчисленное количество официантов в униформе шоколадного цвета, но из-за того что Александр не сразу понял, каким образом официанты прикреплены к столикам, ему пришлось целую вечность ждать, чтобы сделать — у другого, правда, официанта — заказ: чашку кофе, стакан воды и круассан, потом целую вечность ждать выполнения заказа и под конец бесконечно долго вычислять официанта, ответственного за расчеты с посетителями, чтобы подозвать его к своему столику. Когда он выходит из кофейни, голова раскалывается. Уже оказавшись на улице, на площади, ему кажется, что он задыхается. Он идет, не понимая куда, через пару минут обнаруживает себя снова на припортовом бульваре и вдыхает в себя ветер с моря — глубоко, широко раздувая ноздри, хотя воздух всё такой же тяжелый, такой же влажный, пахнет всё так же опасно, как и вчера.

Он шагает в южном направлении, вдоль стены набережной. Ветер становится порывистым, закручивает песок. Краем глаза Александр отмечает, что в порту купается много мексиканских мальчиков лет двенадцати. С визгом прыгают они с набережной и, кажется, нет до них дела ни акулам, ни людям… Чуть дальше обнаруживается даже небольшой пляж, хоть и безлюдный. Начинает моросить, в то время как ветер продолжает взвихривать песок — странное будоражащее настроение. Автомобили проносятся мимо. Воет пожарная сирена. И вдруг оказывается, что на улице никого нет, у кого Александр мог бы спросить дорогу — вот только дорогу куда?

Спустя двадцать минут дождь одержал победу над песком и над верой Александра в то, что в это время года в Мексике не может быть сильных дождей. Его рубашка и верх брюк промокли насквозь. Вдруг нет ни одного свободного такси, причину чего он выяснит скоро, добравшись пешком до центра города, чтобы оттуда уехать на автобусе: автобусы не ходят, по крайней мере, не ходит тот автобус, который ему нужен. Сначала он увидел надпись: «Посадка в другом месте». Но в этом «другом месте» он ждет напрасно. Такси нигде нет. Он начинает мерзнуть, решает идти пешком и дальше.

По пути, в одной из аптек, он еще раз пытается решить проблему с берушами. Но едва зайдя в аптеку в промокшей обуви, в капающей шляпе, он почувствовал во взгляде аптекаря, оторвавшегося от кассового журнала, что ему здесь не рады. Побитая, да к тому же промокшая, собака, именно так он видит себя, когда, жалкий и промокший, стоит перед пожилым мужчиной, произнося ту же фразу, без видимого эффекта. Пару секунд он стоит в аптеке, смотрит, как капли срываются с полей шляпы, в то время как пожилой мужчина снова углубляется в свои бумаги — или же думает над вопросом, который задал ему Александр? Александр покидает аптеку, не дождавшись развязки.

Он отваживается зайти еще в одну аптеку. В этот раз его обслуживает молодая женщина, которая, кажется, даже понимает его, услышав слово tampón, должно же у вас быть такое, тампон для ушей, женщина отрицательно качает головой:

— No hay. No tenemos.

Нет. У нас нет. Да и зачем? Для чего они этому глухому народу, производящему столько шума? Народу, безропотно терпящему фильм с Розовым Кроликом. Народу, для которого нормально цеплять двух собак на крыше без единой тени только для того, чтобы своим лаем они лишали сна страдающего бессонницей…

Он перестает огибать лужи и перепрыгивать бурлящие по тротуару ручьи. Ноги и так уже промокли. Промокло всё насквозь, до костей. Ему кажется, что всё напоено тоской, беспрерывно навеваемой с океана, она затопила собой весь город, сводит людей с ума и заставляет вновь прибывших подойти к борту корабля и утопиться в море, бесследно. В каком-то supermercado[43] он покупает две бутылки воды и его охватывает подозрение, что и минеральная вода, продающаяся здесь, в Варакрусе, может быть отравлена тоской.

Он лежит в своем номере без окон. Чувствует, как начинается жар. Берет таблетки, пьет из отравленных бутылок. Шипение кондиционера проникает в его ничем не защищенные уши. Он еще раз встает, выключает кондиционер, но спустя короткое время ему кажется, что нечем дышать. Головная боль усиливается. До него доносятся голоса из гостиничного бара. Он с трудом снова поднимается, включает кондиционер, затыкает уши клочками туалетной бумаги. Выпивает еще одну таблетку. Натягивает покрывало на голову.

Лежит на правом боку, сжимается в комок. Теперь по его телу начинает волнами расходиться жар, начиная с одного бока, он чувствует это в темноте своей сооруженной из покрывала пещеры: от почек волны охватывают поначалу низ живота, его левый верхний бок, оттуда катятся к сердцу, пробираются через спину и лопаются на пути к затылку. Что будет, если его ослабленная иммунная система не выдержит натиска каких-то чужеродных инфекций? Ему мерещится шипение кислородного аппарата, вдруг оказывается, что это его собственный кислородный аппарат. Вдруг оказывается, что это он — умирающий пожилой мужчина, с шипящим кислородным аппаратом. И кажется вполне уместным, что он умирает здесь, в этом бункере в Веракрусе, в полном одиночестве, с клочками туалетной бумаги в ушах. Он же и не хотел другого. Это логичное и неизбежное следствие из его жизни.

Ему приходится повернуться на другой бок, чтобы отделаться от этой мысли. Чтобы избавиться от картинок, крутящихся в голове. Он ищет другие картинки. Пытается вспомнить о чем-нибудь. Пытается между волнами жара, накатывающими на него, вымолить что-то приятное, но видит всё время одно и то же: видит себя, бредущего по чужим городам, как будто в его жизни не было ничего, только улицы, только дома, только лица, которые лопаются, как только он пытается прикоснуться к ним. Это фильм о моей жизни, думается ему под стук зубов. Правда, в какой-то жалкой, сокращенной версии, думает он, пытаясь унять зубовную дробь, чтобы не разрушить еще какое-нибудь здание. Я потребую другую версию фильма, думает он, у меня, черт побери, будет право самому смонтировать фильм, думает он и стискивает зубы, до боли в челюстях, а потом становится жарко, он несется, сердце бьется с невероятной частотой, оно дрожжит сильнее, когда стучит, дорога забирает в гору, еще выше в гору, но вершины не видно, это какая-то кривая пустыня, понимает Александр, вплоть до самого горизонта нужно идти в гору, но одолеть подъем, в такую-то жару, с пороком сердца в груди, неоперабельным, невозможно, и он знает это, ему нужно остановится, но позади всё рушится, по кусочкам скатывается в пропасть или, точнее сказать, в небо, которое повсюду, сверху и снизу, и сквозь это вездесущее небо простирается хрупкой, с метр толщиной корочкой мир — ошеломляющее откровение.

А потом рядом с ним оказываются родители, держат его, сердечника, за обе руки. На них выходная одежда, на отце брюки с отворотами, как в пятидесятых, на матери туфли с высоким каблуком и широкая юбка, под которую он всегда прятался, но они не обращают никакого внимания на свою одежду, они бегут, карабкаются, ползут на коленках по тоненькой, косо возвышающейся в небо корочке, соскальзывают, падают, поднимаются и тянут его, сердечника, за собой, торопят его, сдержанно, но настойчиво, таким тоном, будто опаздываешь в детский сад, заставляют его идти дальше, не оглядываться постоянно туда, где всё рушится, а смотреть вперед, вверх, туда, где в самой вышине, в конце мира, группка индейцев, украшенных перьями, пытается танцем вызвать к жизни новый мир: их пятеро или шестеро, маленького роста с небольшими животиками, переступают в такт с ноги на ногу. Музыка, под которую они танцуют, идет из устройства, вроде тех, что носят на шее продавцы в метро, свои перья они только что купили в сувенирной лавочке, а вместо ножей у них в руках маленькие черные черепашки из обсидиана.

Он проболел два дня. Один раз встал, дополз, согнувшись от высокой температуры, до супермаркета, чтобы купить питьевой воды. На третий день упаковал вещи, заказал на ресепшен такси и, не потребовав вернуть что-либо из предоплаты за номер, попросил довезти до автовокзала, где купил билет до Тихого океана. Кассир протянул ему через окошко карту формата А5, Александр наугад ткнул в город по другую, противоположную сторону океана, мирного, тихого.

— Почутла, — говорит кассир.

— Почутла, — повторяет Александр, название, которое он, точно, никогда в жизни не слышал.

Автобус отправляется в семь вечера. Это автобус класса люкс, там есть спальные места и там — тихо. Звук видеосистемы слышен только в наушниках, как в самолете. Александру удается поспать пару часов.

Утром небо снова голубое, сумасшедше голубое. И вообще цвета кажутся ему намного интенсивнее, чем на восточном побережье. Убогие лачужки вдоль дороги отливают в утреннем свете красным и зеленым, нарисованные от руки рекламные щиты приветствуют его, когда он проезжает мимо, и ему не кажется ни капельки странным, что мужчина перед крошечным рестораном подметает песок. Что-то — воздух, небо, хрупкие контуры строений с гофрированным железом и пристани — выдает ему близость Тихого океана.

И вот он в Почутле. Рейсовый автобус, в который он пересел, выгружает его у кафе, открытого в бывшем гараже. Колени еще дрожат, когда он выходит из автобуса. Он чувствует себя легким. У него будто новая кожа. Утренний ласкающий воздух кажется ему откровением. Солнце щекочет кожу. Он спрашивает у владелицы кафе-гаража, которая как раз надраивает дорожку у кафе, в каком направлении океан, и узнает, что до океана еще пятнадцать километров. Добраться туда, оказывается, можно только на такси, но знакомый владелицы оказывается таксистом, и она попросит его отвезти. Может, он пока хочет позавтракать?

Александр соглашается, и женщина, которая — несмотря на индейскую внешность — выглядит так же, как раньше, до объединения, выглядели матери в Пренцлауэрберг, когда спозаранку деловито везли на велосипеде двух детей — женщина быстро бежит в лавку напротив, чтобы принести ему парочку свежеиспеченных булочек.

Хорошо, что он решил позавтракать здесь! Пьет кофе. Ест чудесную булочку с великолепным джемом. Видит трещины в бордюре по другую сторону тротуара, видит, как сияет этот тротуар, только что отдраенный владелицей кафе. Видит мужчину, который машет едущему впереди такси. Видит еще одного мужчину, похожего на синего слона. Видит ему сопутствующую белую слониху. В кадр входит ребенок, останавливается и улыбается.

Поездка стоит пятьдесят песо, цену оговорили заранее. Дорога плавно петляет вниз по местности столь невыразительной, что она может быть только предместьем, предместьем какого угодно городка.

Поселок называется Пуэрто-Анхель, если он правильно понял. Никакого указателя с названием нет. Слева хорошо виден пляж. Справа, у склона, пара неприметных, стоящих стена к стене домиков, под привычным нагромождением проводов. Овощной магазинчик. Ferreteria. В филиале банка идет ремонт.

Хотя Александр не просил, но водитель посоветовал ему отель, точнее говоря casa de huéspedes, пансион, причем так настойчиво, будто получает с этого проценты. Пансион называется «Eva & Tom». Александр опасается, что владельцы — немцы, но таксист энергично отрицает, и вот Александр на всё еще слабых ногах поднимается в «Eva & Tom» по крутой тропинке, в какой-то момент переходящей в лестницу.

У своего рода ресепшен под пальмовыми листьями его встречает, после того как кто-то ее позвал, полноватая, немолодая женщина, которую, и правда, можно было бы принять за скво из-за ее медного загара и длинных седых волос, заплетенных в тугую косу. На ней шлепки, застиранное платье, она невнимательно, почти нехотя, листает ежедневник и безо всякого перехода заговаривает с Александром на немецком, но на тяжелом южно-немецком диалекте, возможно, австрийском. Затем поднимается с ним по наружной лестнице, сколоченной из грубых досок, соединяющей разные этажи гостевого домика.

Верхний этаж находится на самой вершине холма. Цветущий гибискус и пальмы. С террасы внизу видна бухта, окруженная огромными скалами, и ее воды такого же сумасшедше-синего цвета, что и небо над ней.

Номера расположены в одноэтажном каменном флигеле, решительно, но неряшливо раскрашенном в цвета а-ля Фрида Кало (красно-сине-зеленые). И прежде чем австрийская скво покажет ему маленький номер без окон (свет падает сверху: в одном месте чердачные кирпичи, примыкающие к балке, заменены на гофрированный пластик), прежде чем его взгляд скользнет по спартанской обстановке, состоящей из кровати, москитной сетки, стола и сундука, прежде чем он спросит цену (номер стоит пятьдесят песо или пять долларов), он успеет влюбиться в саму мысль о том, как в жаркие дни будет лежать в гамаке, растянутом прямо перед его дверью, в тени крыши из пальмовых листьев и с видом на сумасшедшую синеву Тихого океана.

— И покрывала вытряхивайте, — наставляет австрийская скво. — Здесь водятся скорпионы.

[глава XVI]

1 октября 1989

Идти было собственно недалеко, но Надежда Ивановна, шедшая рядом с ним, передвигалась на своих больных ногах так медленно, что ему казалось, будто дом матери недосягаем. Курту казалось, что он идет на месте. Его тяга к движению росла с каждым шагом. Великолепная погода стала для него невыносимой. Холодок в животе усиливался. Теперь он злился, что просто не затворил за собой дверь и не ушел гулять в лес, чтобы погулять час-другой умеренным шагом среди деревьев.

Разговаривать с Ириной не имело смысла. Она сидела наверху в своей комнате и слушала Высоцкого. Тот громыхал на весь дом. Курту всё еще казалось, что он слышит это проникающее сквозь двери и окна рычание. Как будто кто-то пытался спасти рычанием свою жизнь. Музыка несчастья, подумал Курт. Музыка — если это можно назвать музыкой — служащая Ирине для того чтобы погрузиться в несчастье. Вот что Курту и не нравилось — это стремление погрузиться в несчастье, которое Ирина, годами знать не хотевшая ничего о своих русских корнях, объясняла своей «руузкой душшой».

К этому добавился алкоголь — материя, к которой «руузкая душша», казалось, и без того была более чем склонной. Хотя Ирина и раньше пила больше, чем он, но это всегда было своего рода «совместное» распитие. То, что она скрылась в своей комнате и, слушая Высоцкого, напивалась в полном одиночестве, было чем-то новеньким. Конечно же, она не была алкоголичкой — иногда она не пила днями или даже неделями. И всё же это беспокоило Курта, когда он думал о той едва контролируемой цепной реакции, которую в ней мог вызвать один единственный бокал коньяка.

В этом одном-единственном бокале коньяка — после новости о Сашином побеге — Курт не мог ей отказать. Но едва она выпила этот один-единственный бокал коньяка, она моментально потребовала второй (и последний). После этого она начала ругаться, грязно, на Катрин, которую она (возможно, не без основания) подозревала в том, что та подбила Сашу на побег. Третий коньяк она налила себе сама и чуть ли не руки распустила, когда Курт хотел отнять у нее бутылку. Лишним было, когда Курт, дабы утешить ее в отчаянии, аккуратно напомнил ей, что и она, так как ей уже за шестьдесят, будучи в пенсионном возрасте, имела право навещать своего сына на Западе[44], и ее ярость обернулась против него, Курта, так как он смел про нее подумать, что она перешагнет порог дома этой женщины, и в конце концов — после четвертого коньяка — даже против Саши, которого она никогда ни в чем не упрекала: «Сын предал меня» — такая формулировка, в которой отразилось ее разочарование, и даже если Курт и ощутил легкое удовлетворение, оттого что и Саше наконец-то досталось, он тем не менее мужественно возразил и попытался защитить, по крайней мере, одну простую правду от уничтожительных и даже для их отношений чересчур иррациональных нападок Ирины, что, мол, побег Саши не направлен против нее лично! После этого Ирина с остатками коньяка в бутылке и со странной угрозой завести собаку, скрылась в своей комнате, а Курт пожарил себе картошку.

То есть попытался пожарить картошку. Нарезанные дольки картофеля самым дурацким образом пригорали на сковороде и при переворачивании ломались, так что кусочки, прилипшие к дну, спустя какое-то время начали чадить. Чтобы всё это спасти, он добавил два яйца. «Катастрофа с яйцом», так он назвал свое блюдо. Таким же оно было и на вкус.

Почему интересно Ирина никогда не жарила картошку? С глазуньей. Его любимое блюдо с детства. Для нее слишком примитивно? И почему, спрашивал себя Курт, имея достаточно времени, чтобы обогнуть красноклопов на булыжном нойендорфском тротуаре, почему, интересно, не поддаваясь на все поучения, вот уже тридцать лет она упорно удваивала гласные и согласные в неположенных местах, меняла глухие и звонкие согласные: «руузкая душша»…

— Он хотел на мне жениться, — вдруг сказала Надежда Ивановна.

Курт не сразу понял, говорит ли она с ним или сама с собой. Выяснилось, что та имела ввиду отца Ирины, которого Ирина (видев его только один раз в жизни и то издалека), считала цыганом. Что Надежда Ивановна в свою очередь оспаривала. Надежным источником не была ни та, ни другая. Ирина была склонна воспринимать мир таким, каким хотела его видеть, в то время как у Надежды Ивановны, можно сказать неграмотной, было крайне фрагментарное представление о событиях, которые происходили вокруг нее — коллективизация, гражданская война, революция. Курту требовались усилия, чтобы систематизировать ее рассказы, сверяясь с надежными ориентирами. И то, что сейчас, когда они шагали на день рождения Вильгельма, Надежда Ивановна начала рассказывать о городе, в который переехала, даже сбило его с толку на какой-то миг:

— В какой же это город? — спросил он.

Она, на самом деле, имела в виду Славу.

Курт вспомнил этот «город»: улицы, покрытые щебенкой, дощатые заборы выше человеческого роста слева и справа, за которыми стояли, пригнувшись к земле, покосившиеся одноэтажные брусчатые домишки. Поселок менее чем с девятью тысячами жителей, невысоко выстроенный меж болот, глухомань, подумал Курт. Нет, пожалуй, другого места, которое было бы грязнее, уродливее, бесхознее, чем это проклятое гнездышко, в котором он — по окончании срока заключения — провел еще семь лет в качестве так называемого «сосланного навечно». И всё же, несмотря на то что его одолевала (кстати, достаточно регулярно — раз в месяц) истерика, когда он осознавал, как уходит время, а перспективы когда-либо начать нормальную жизнь так и не появлялось, несмотря на это он должен был признать, что даже в этом болоте было что-то хорошее.

Например, первый суп, который Ирина сварила для него — гороховый суп из пакетика, точнее из коробки (свежего гороха тогда не было). Какое лакомство! И пусть даже позже Ирина привезла из Славы такую же коробку, и суп оказался едва ли съедобным…

Или купание в реке по утрам.

Или белые ночи, когда они вместе сидели до восхода солнца у костра и постепенно терялись во времени… Сосланными навечно были они все — собрание вечностей. Сколько же радости таило в себе отчаяние.

Или первые фото, которые они сделали с Ириной. Фотоаппарат им привез из Свердловска Собакин, проявитель намешали из поташа и, как там называлась та штука, сульфита натрия, и чтобы соотношение было точным, они соорудили безмен с несколькими копеечными монетками в качестве гирек, и Курт, который при слове «первые фотографии» прежде всего подумал об определенных первых фотографиях, о первых, как это сказать, не предназначенных для общественности фотографиях, вспомнил сейчас, шагая под руку с Надеждой Ивановной на день рождения Вильгельма, как на бумаге, плавающей в растворе, начали выступать контуры, сначала медленно, едва различимо, так что с трудом можно было понять, где верх и низ, пока на темнеющем заднем фоне неожиданно — белым и властным — не проявились бедра Ирины, и так возбуждающ был он, этот момент, что они забыли, что бумагу надо положить в ванночку с фиксатором, и набросились друг на друга стоя в своей импровизированной фотолаборатории… Жаль, что перед выездом из СССР им пришлось уничтожить те снимки.

С другой стороны, кто знает, может, они походили бы на тот суп из пакетика после десяти лет лагерей. Ну и кроме того, Ирина ничего больше о таких вещах (как она с недавних пор стала называть это) не хотела знать. Да, она даже стала считать всё, что когда-то ощущала эротичным и возбуждающим, всё более отталкивающим и низменным — своего рода ретроспективное очернительство. Это тоже ее «руузкая душша»? Или это операция по удалению яичников? Как бы то ни было, жить с Ириной вдруг стало сложно. И то обстоятельство, что Саша оказался на Западе, вряд ли что-то упростит.

Интересно, что сказать Шарлотте и Вильгельму?

Дом постепенно приближался. Уже виднелась, высоко меж осенних крон деревьев, башенная комнатка с ее полукруглыми окнами и карнизами. Там он когда-то напечатал свою диссертацию, и даже если башня по большому счету была верхом ужаснейшей безвкусицы (весь дом представлял собой ужасное эклектичное строение — нацистский нувориш в последние дни войны воплотил в нем свою мечту), Курт не мог отрицать того, что всегда любил эту башенную комнатку. Здесь началась его вторая — или третья? — жизнь, и он любил вспоминать тишину над Нойендорфом, когда в полседьмого утра он открывал окно, ставил свою печатную машинку… освежающий воздух, желтые листья в окне, хотя не могла же быть всё время осень, но — вместо того чтобы размышлять о том, почему платаны в его воспоминаниях всегда были желтыми, ему лучше подумать, как отвечать на вопросы, которые ему сейчас зададут.

Хотя, собственно, думать не о чем. Какой смысл в том, чтобы сегодня, в день рождения Вильгельма, спровоцировать скандал: для чего? Кому это пойдет на пользу? Вильгельм — старый закостенелый идиот и, собственно, думал Курт, он заслужил правду, в качестве наказания за свою закостенелость. Собственно, думал он в то время, как между пятнистых стволов деревьев показался серый фасад, массивная дверь, зарешеченные маленькие окна прихожей, которые окончательно превращали дом в крепость, собственно, нужно было бы ему сказать, подумал Курт и попытался представить себе лицо Вильгельма: сегодня, в твой день рождения, следовало бы сказать, твой внук решил, что он по горло сыт вами, сердечно поздравляю! — подумал Курт и подавил в себе желание воспользоваться одним из идиотских дверных молоточков — его уже давно злило это «Не стучать!» Чтоб вот так сразу встречали запретом! К тому же, если бы там не висела табличка, в голову бы не пришло стучать, да, пожалуй, в голову бы не пришло даже, что идиотские львиные головы — это дверные молоточки!

Курт сделал глубокий вдох, такой глубокий, будто ему предстояло не дышать несколько часов, и нажал на звонок.

Дверь открылась, показалась физиономия: круглая тупая физиономия — пойди поищи другую такую физиономию, подумал Курт, по которому бы с первого же взгляда было ясно, кто это, а именно — функционэрр — одно из любимых ругательств Ирины. Курт попытался быстренько протиснуться мимо Шлингера, но Шлингер, завладев его рукой, не хотел ее отпускать, тряс ее, кивал Курту на свой типичный манер, неприятно доверительно, и, к сожалению, Курт поймал себя на том, что пусть даже ради сокращения этой процедуры, кивнул в ответ.

— Пожалуйста, подождите товарищ Повиляйт, — крикнул Шлингер ему вслед.

Курт не думал ждать товарища Повиляйт, но товарищ Повиляйт уже сама прицокала, прежде чем Надежда Ивановна успела избавиться от пальто, проворная как паук, который поджидает свою жертву.

— Вот так да, а где же Ирина?

— Ирина заболела, — солгал Курт.

— Заболела? Что с ней? — поинтересовалась Шарлотта.

— Ей стало плохо, — объяснил Курт.

— А Александр? Только не говори, что и Александру стало плохо!

— Мама, мне очень жаль, — начал Курт.

Но Шарлотта прервала его.

— Значит так, дорогие мои, как вы себе это представляете? Что мне сказать Вильгельму? Ему сегодня девяносто!

— Послушай, мама…

— Да, прости, — сказала Шарлотта, — прости… Но я тут медленно с ума схожу. Я скоро этого не вынесу!

Она застонала, напустила на себя трагизма.

— Этот Юн тоже отказался, представь себе! Посылает какого-то заместителя, невероятно! Вильгельму сегодня девяносто! Ему вручают Золотой орден за заслуги перед отечеством! А этот посылает заместителя!.. Где твои цветы?

— Ах ты, черт, — выругался Курт. — Забыл дома.

— Ну да ладно, тогда возьми пару других, — предложила Шарлотта. — Тут полно этого добра.

Курт посмотрел на гардеробную нишу, в сумерках которой смутно белели бесчисленные букеты, в то время как голос матери доносился как бы издалека…

— … и, пожалуйста, Курт, когда войдешь, ни слова о каких-либо событиях. Ты знаешь — Венгрия, Прага… И ничего про Советский Союз.

— И ничего про Польшу, — продолжил Курт.

— Вот именно, — подтвердила Шарлотта.

— И ничего про Вселенную, и ничего про Луну, — завершил Курт.

— Курт, я прошу тебя, он… — Шарлотта многозначительно закатила глаза. — Он сдал в последнее время.

— Я тоже сдал в последнее время, — сообщил Курт.

И решил не брать цветы.

Но когда он вошел в комнату, Вильгельм, как обычно, сидел в своем кресле, выглядел обычно и вел себя так же. Уже много лет он имел обыкновение принимать поздравления сидя, что само по себе унизительно, считал Курт, и когда Вильгельм спросил его, едва он вошел в комнату, всё тем же своим властным тоном, об Александре, Курт снова ощутил огромное желание сказать правду.

— Александр заболел!

Шарлотта опередила его. Вильгельм кивнул, подозвал к себе жестом Надежду Ивановну, принял от нее поздравления. Она подарила ему банку домашних огурцов, и Вильгельм, не упускавший возможности похвастаться своими знаниями русского языка, выдал Garosch! Garosch!

Вероятно, он имел ввиду «charascho» («хорошо»), но даже этого не смог выговорить. На самом деле, Вильгельм никогда не знал русского. Так как, хотя он и любил порассказать о своих «московских годах», этих «московских лет» никогда не было. Он, правда был в Москве в 1936-м, приезжал в сопровождении его, Курта, и Вернера (оба остались там «из соображений безопасности»), чтобы — как подозревал Курт — пройти обучение в службе разведки Красной Армии. Но всё же его пребывание длилось не годы, а несколько недель. К тому же секретное учебное учреждение находилось далеко за городом, так что на самом деле Вильгельм видел Москву не больше трех раз в жизни — Garosch! Garosch!

Чтобы все это увидели, Вильгельм подозвал к себе Мэлиха, велел открыть ему банку с огурцами и съел один огурец… И даже это он умудрился сделать в своей неподражаемой заносчивой манере — та небрежность, с которой он отряхнул над банкой огурец, как он в него вгрызся, как он катал надкушенный огурец — неприятно чавкая при этом — между пальцев и рассматривал его, как будто он — последняя инстанция по оценке качества огурцов:

— Garosch, — вынес вердикт Вильгельм еще раз и, наконец-то, удостоил и Курта милости поздравить себя. Но когда Курт, преодолев брезгливость перед мокрыми от рассола пальцами, протянул свою руку, Вильгельм просто отмахнулся от него: «Овощам место на кладбище».

Овощи на кладбище? Курт всё-таки был ошеломлен: он и правда, как выразилась Шарлотта, «сдал»?

Затем он повернулся к собравшимся на день рождения. Раньше на день рождения Вильгельма, время от времени, приходили интересные люди: Франк Янко, когда-то самый молодой командующий дивизионом интербригады, или Карл Ирвиг, который всё же, вопреки Ульбрихту, хотел проложить немецкий путь к социализму. Или же Стина Шпир, актриса Брехта, которую Шарлотта и Вильгельм знали еще по эмиграции в Мексике. Но имя Янко в доме больше не упоминалось с тех пор, как он из-за каких-то мнимых махинаций отсидел в тюрьме шесть лет; Карл Ирвиг, хоть и исключенный из политбюро, но не впавший в настоящую немилость, как-то просто затерялся; Стина Шпир, которая за праздничным столом всегда рассказывала смешные, но политически ненадежные анекдоты из жизни театра, два или три года назад была окончательно выставлена Шарлоттой из дому, и таким образом всё сколь-нибудь интересные люди постепенно исчезали, пока в итоге не остались вот эти, собравшиеся сегодня: Мэлих, конечно, самый большой почитатель Вильгельма (собственно, неплохой малый, но чуть ли не трагически медлительный умом); жена Мэлиха, всё время чем-то болевшая, бывшая полицейская (блондинка и когда-то настолько симпатичная, что она, если бы не безнадежная чопорность, рассматривалась бы Куртом как вполне подходящий для его коллекции трофей); рядом с нею соседи из дома напротив, похожие друг на друга, как два мопса, чьи имена Курт, как обычно, забыл: муж был раньше завхозом в Сашиной школе, а сейчас выполнял мелкие поручения для Шарлотты и Вильгельма; о жене Курту ничего не было известно, кроме того, что у нее, как говорили, было искусственное анальное отверстие (искусственное анальное отверстие — странная идея); затем был участковый полицейский, товарищ Крюгер, которого Курт видел всегда издалека, когда тот проезжал на велосипеде; конечно же, Бунке, высокое давление, полковник государственной безопасности, который всегда — приветствую, приветствую, где же Ирина! — вел себя так, будто они бог весть какие друзья (при этом они всего лишь раз пригласили его на чай, чтобы поговорить о двух елях в его саду, которые затеняли огурцы Надежды Ивановны); Гарри Ценк тоже как-то приблудился сюда: единственный умный, да просто тертый калач (но притом и достаточно глупый, раз стал ректором так называемой нойендорфской академии); в заключение еще Гертруда Штиллер, всегда красневшая, когда встречалась с ним здесь каждый год: много лет назад Шарлотта хотела свести его с этой женщиной, причем самое постыдное во всём этом было то, что Курт и в самом деле обдумывал такую возможность, пусть и не совсем серьезно, одна из тайн Курта, настолько сокровенная, что он и сам едва помнил о ней; ну а остальных он не знал: какие-то продавщицы, ветераны партии и — господи боже мой — как же он выглядит!

— Ншульт, — пояснил Тиль.

Тильберт Вендт, с которым он состоял в Коммунистическом союзе молодежи в Берлине-Бритц — на год младше его. Курт постарался не слишком явно выдать свой ужас.

— А вообще как?

Глупый вопрос.

— Пще йдет, — ответил Тиль.

— Самое главное, мы еще живы, — утешил Курт и похлопал того по плечу, хотя был уверен, что покончил бы жизнь самоубийством, если б такое случилось с ним.

К торту с жирным сливочным кремом он бы раньше не прикоснулся. Но с тех пор как ему вырезали две трети желудка, ему можно было не опасаться и жирного крема. И кофе он сразу налил, выудил одну из тех древних, испещренных трещинами мексиканских чашек из твердой пластмассы, которые каждый год восполняли недостаток унаследованной от нациста «хорошей посуды». Шарлотта и Вильгельм получили дом со всем добром (точнее говоря, со всем, что осталось в доме после временного пребывания тут советских офицеров). Только столовые приборы с крохотной свастикой, выгравированной под инициалами, они убрали, теперь ели торты на нацистских тарелочках, но столовыми приборами, изготовленными на народном предприятии ГДР.

— Da sdrawstwujet, — произнес Бунке и поднял свою алюминиевую стопку.

И это было одним из достижений ГДР, вместе с той дрянью, что плескалась внутри, и если тридцать три года Курт отказывался пить из алюминиевых стопок коньяк или, еще хуже, гольдбранд[45], то сегодня пришлось.

— За Корбачёва, — предложил Бунке. — За берестройку в ГДР!

Тиль отказался, когда ему протянули стопку. Участковый сделал вид, что ничего не слышал. «Мопсы» сделали по глотку уже на «da sdrawstwujet». Только Мэлих поднял, осторожно оглянувшись по сторонам, свою стопку, но снова опустил, когда Гарри Ценк возразил:

— За Горбачева — да. За перестройку в ГДР — нет.

А жена Мэлиха — ее зовут Анита, как раз вспомнил Курт — оказалась и правда дурой. Настолько, что процитировала высказывание другого Курта, Курта из политбюро (Курт Хагер, которого Курт втайне называл «Курт-засранец») — из интервью, перепечатанного недавно в «НД», данного для западного журнала:

— Если сосед клеит обои, нам не надо тотчас копировать его.

Нойендорфский ветеран партии поддакнул, а Бунке неожиданно повернулся к нему, Курту:

— Курт, скажи же что-нибудь!

Вдруг все стали смотреть на него: Анита со своим заострившимся носиком, Мэлих начал кивать, прежде чем Курт успел набрать воздуху, «мопсы» с головами, склоненными под одним углом… Только Тиль, безучастный ко всему этому, настойчиво пытался отправить в свое наполовину парализованное лицо кусок торта.

— Ваше здоровье, — произнес Курт.

— Да, наше здоровье, — повторил Бунке.

Курт опрокинул эту дрянь внутрь. Прожгло, скатилось по капле медленно по пищеводу. По телу стало разливаться тепло, до того места, где несколько часов назад поселился холодок, — не в желудке. Чуть ниже…

Что это, интересно, за орган, который начинаешь ощущать, когда твой сын сбегает из республики?

Партийный орган, подумал Курт, но у него не было настроения шутить на эту тему, и он углубился, чтобы не втягиваться в дискуссию о Горбачеве, в свой торт. Бесполезно, думал он, объяснять этим людям свое мнение о Горбачеве: что Горбачев пошел недостаточно далеко… что он действует без какой-либо концепции и непоследовательно… что в его книге о перестройке нет и следа теоретического подхода…

Он по-прежнему был занят тортом, когда в комнату вошел еще один человек, которого Курт не смог сразу идентифицировать: для этого круга слишком молодая и к тому же слишком красивая женщина, которую он узнал, только когда увидел долговязого двенадцатилетнего подростка, которого та подталкивала в направлении Вильгельма… Вырядилась, посмотрите-ка на нее! Даже туфли на каблуках. Что бы это значило?

Курт смотрел, как оба подошли к креслу Вильгельма, как Мелитта наклонилась к Вильгельму, действительно невероятно короткая юбка, Маркус протянул Вильгельму рисунок, и Курт вспомнил, что Маркус и ему дарил на день рождения рисунок. Какое-то животное, черт побери, его же и в самом деле нужно повесить, подумал Курт и смотрел, как Маркус обходил всех собравшихся — хрупкий, бледный и немного смущенный, точно такой же, как Саша в этом возрасте, подумал он, и тут ему не осталось ничего другого, как прижать Маркуса к себе: просто протянуть ему руку, как всем, было недостаточно. И вдруг он ощутил желание прижать к себе и Мелитту, но он, конечно же, отогнал от себя это желание, но поздоровавшись с ней, подвинулся в сторонку, чтобы рядом можно было приставить стул для нее.

На ней были чулки в рисунок. На свою беду Курт сидел в своем кресле чуть ниже чем она, так что, размышляя, что приветливого ей сказать и глядя на ее чулки в рисунок, сбивался с мыслей. Каждый комплимент, который приходил ему на ум, неожиданно звучал так, будто он хотел исправить прежнее предубеждение, и ему понадобилось какое-то время, чтобы произнести:

— Выглядишь отлично.

— Ты тоже, — ответила Мелитта, взглянув на него большими зелеными глазами.

— Да ну, — отмахнулся Курт, — хотя, честно признаться, я был бы не против, поверить в это.

— А где Ирина? — спросила Мелитта.

— Ирина себя плохо чувствует, — сказал Курт и ждал, что Мелитта спросит теперь о Саше.

Она не спросила, но, возможно, только потому, что в этот момент в комнату вошла Шарлотта, энергично хлопая в ладоши, как воспитательница в детском саду, призывая расшумевшихся гостей к тишине — приехал Заместитель. Вручение ордена!

Курт отложил вилку и откинулся на спинку стула. Выступающий начал сухо, и даже для функционэрра слишком монотонно, зачитывать панегирик, который, за исключением небольших отклонений, был тем же самым, что всегда, когда Вильгельму вручали орден (а это в последнее время происходило чуть ли не ежегодно, очевидно, потому что тот производил впечатление, что настал его последний день рождения — даже тут он умудрился наработать определенное мастерство): боевая биография Вильгельма, из которой с годами исчезло всё, что могло бы представлять интерес, впечатляющее свидетельство тупоумия. Но было и то преимущество, что Курт теперь, когда Мелитта повернулась к докладчику, беззастенчиво мог разглядывать ее чулки. Точнее говоря, ее колготки или, еще точнее, место чуть выше края юбки, он не знал, как оно называется, где кончался рисунок; и то, что Мелитта одернула юбку, сделало всё еще интереснее, так как юбка снова начала соскальзывать, в то время как ее бедра раздвинулись с едва уловимым шорохом.

Курт почувствовал, как внизу живота что-то напряглось, и подумал, должна ли мучить его совесть в виду того обстоятельства, что речь идет о его бывшей снохе… Нет, по-настоящему красивой эта женщина не была, думал Курт, пока выступающий рассказывал, как Вильгельм нашел путь в партию рабочего класса, но, когда он видел ее такой, она ему, честно говоря, очень нравилась. Как раз в «не настолько-красивой» женщине есть свой шарм. Трудно объяснить. Возможно, чтобы это понять, нужно дожить до определенного возраста.

Его взгляд бродил по возбуждающе грубой текстуре юбки, ощупывал не слишком плотные колготки, скользил по мускулистым запястьям, запутался — когда выступающий напомнил о незабвенном ранении Вильгельма во время капповского путча — в изящных черных лямках, пересекающихся на широкой спине Мелитты, проверил эффектность помады на ее лице, отметил аккуратно выщипанные брови (и легкое покраснение, оставшееся от выщипывания), и… ему стало грустно. Неожиданно его тронул вид молодой женщины, неожиданно он увидел в ней отвергнутую; воплощение всего того, чем Саша в своей жизни пренебрег, что покинул, разрушил и что теперь — так типично для него! — оставил. Но тут Курт удивился: и то, и другое существовало в ее теле одновременно — его это и возбудило, и именно, как ему казалось, покинутость, отверженность его и возбудили, именно желанность и отвергнутое желание этой «не слишком-красавицы», именно из-за того что оно было отвергнуто, тем пышнее расцвело — как раз это и возбудило Курта и, понимая в то же время риск, которому подвергла себя женщина своим внешним видом, он по-скорому набросал небольшую теорию эротики не-слишком-красивого, разработку которой однако пока отложил.

Какое-то время чаши весов держались в равновесии — грусть и притяжение, холодок в животе и возбуждение чуть ниже, партийный орган и оппозиция, подумал Курт, но когда докладчик в длинном трескучем предложении (в котором рассказывалось о том, что Вильгельм был вторым гауляйтером берлинского Союза красных фронтовиков[46]) быстро пробежался по двадцатым годам и, последовательно умалчивая великое поражение, дошел до 1933 года, оппозиция в брюках Курта постепенно одержала верх, и когда собравшиеся торжественно застыли, когда «мопсы» почтительно склонили свои головы, когда Тиль спал (или примеривал свою посмертную маску), когда Гарри Ценк пытался зевать с закрытым ртом, а Мэлих напустил такое выражение лица, будто слышит всё это впервые, Курт уже давно находился в партийном подвале Вильгельма: антифашистское сопротивление, говорил докладчик, в то время когда Курт был вовлечен в стремительную деятельность, длинный стол для собраний послужил при этом некую роль, картинки слегка поплыли, только рисунок на колготках он видел отчетливо, точнее говоря то место, он не знал, как оно называется, нелегальность, сказал докладчик, и когда Курт спустя короткое время снова появился среди окаменевших собравшихся, оппозиция в его брюках до такой степени — героически, сказал выступающий, — окрепла, что между складок трусов стало тесно и неудобно.

В конце своей речи выступающий добавил похвал в адрес неутомимо борющегося за дело. Курт напрасно пытался одернуть под столом брюки. Только когда загремели аплодисменты, немного отпустило, в тот самый момент, когда закаменевшие собравшиеся очнулись к жизни и с неудержимым энтузиазмом начали аплодировать речи заместителя. Вероятно, думал Курт, вынужденный аплодировать вместе со всеми, никто из аплодирующих не понимал, чему он аплодирует. По большому счету в докладе не было ни слова правды, думал Курт, всё еще аплодируя, Вильгельм не был членом партии «первого часа» (но, сначала став членом НСДПГ[47], вступил в КПГ только с объединением обеих партий), не было правдой и то, что он был ранен во время капповского путча (он и правда был ранен, но не в 1920 году во время капповского путча, а в 1921-м во время так называемого Мартовского восстания[48], катастрофически ошибочного, которое, конечно же, не так хорошо вписывалось в боевую биографию). Куда хуже небольших полуправд было заведомое умалчивание героических поступков Вильгельма в двадцатые годы: тогда — и Курт еще прекрасно это помнил — Вильгельм был непоколебимым сторонником предписанной Советский Союзом политики Единого фронта[49], которая заклеймила вождей социал-демократии как «социал-фашистов» и представила их — в сравнении с нацистами — даже худшим злом. Собственно, думал Курт, продолжая аплодировать, Вильгельм был — объективно говоря — лично в ответе за то, что левые силы в двадцатые годы рассорились и за то, что фашизм в Германии в итоге одержал победу. Еще в 1932-м, вспоминал Курт, снова аплодируя (в этот раз после вручения Вильгельму Золотого ордена за заслуги перед Отечеством), еще в 1932-м Вильгельм, будучи вторым гауляйтером СКФ Берлина принял участие в организации большой совместной акции коммунистов и нацистов. И даже после не упомянутого в его биографии «прихода к власти» последних, Вильгельм всё еще защищал тезис о социал-фашизме, который официально был скорректирован только в 1935-м, чтобы уже спустя несколько лет быть превзойденным по степени глупости и непристойности дружеским договором между Советским Союзом и гитлеровской Германией: всё ложь, думал Курт, всё еще продолжая аплодировать. Двадцатые годы целиком были одной большой ложью — и тридцатые тоже. Да и «антифашистское восстание» было по большому счету не чем иным, как ложью, поскольку причина, по которой Вильгельм не рассказывал про это время, была не в том или не только в том, что тот был безнадежным хвастуном и создателем тайн на пустом месте, но в том, что история антифашистского восстания была не чем иным (и на фоне советской политики не могла быть не чем иным!), как историей неудачи, братоубийства, ошибочных оценок и предательства — со стороны «великого кормчего», за которого они на нелегальном положении рисковали своими головами. Когда Курт в конце концов закончил аплодировать, чуть раньше, чем все остальные, от оппозиции не осталось и следа, только странное ощущение… в брюках.

В первые секунды, когда их пригласили к буфету с холодными закусками, он даже помедлил, опасаясь, что на его брюках могло проступить пятно (что при ближайшем рассмотрении не подтвердилось), но тут же осталась сидеть и Мелитта, и Курт, предположив, что сидеть она осталась, чтобы спросить у него про Сашу, тоже остался сидеть. Но она не спрашивала. И прежде чем Курт принял какое-либо решение, вернулся Бунке с тарелкой, нагруженной доверху, и сразу же подошли Гарри Ценк и Анита, и снова завязался разговор о Горбачеве:

— Мы должны скасать нашему населенью правду, — требовал Бунке.

А Курт, наверное, разозлившись на то, что Мелитта одобрительно кивнула, в этот раз вмешался-таки:

— А кто определяет, что есть правда?

Бунке посмотрел на него ошарашенно.

— Кто это определяет, — спросил Курт. — Мы это определим? Или Горбачев? Или кто?

— Точно, — поддержал Ценк. — Правда всегда партийна.

— Нет, — возразил Курт и разозлился, что его до такой степени неправильно поняли.

Правда, сказал он или хотел сказать — предложение, которое он собирался сформулировать, звучало примерно так: правда — это не то, чем обладает партия и раздает народу как своего рода милостыню (за чем, предположительно, могли бы последовать некоторые принципиальные размышления по так называемому демократическому централизму, структурам власти реального социализма и роли партии в советской системе), но до этого не дошло, так как внимание от него уже давно перенеслось куда-то наискосок слева за его спиной, к тому углу, где в своем кресле сидел Вильгельм и — невозможно в это поверить — пел.

Сначала Курту показалось, что это бормотание. Ему понадобилось время, чтобы идентифицировать раздававшиеся звуки как пение, и только когда «мопсы» начали кивать головой в такт, а Мэлих подпевать, перевирая слова (точнее говоря, не будучи в точности уверенным, можно ли подпевать ту строчку про Сталина), он понял, что именно пел Вильгельм: ну нет, глупее не придумать. Даже не глупо, подумал Курт, а преступно. В принципе, думал он, это самая короткая формулировка для всего этого убожества. Тут скрыто оправдание всего зла, совершенного во имя «дела», уничтожения миллионов невинных, на чьих костях был построен так называемый социализм — знаменитый гимн партии, сочинить который не постыдился какой-нибудь поэтишка (Бехер или Фюрнберг?): «Партия, партия, она всегда права…»

Что я здесь делаю, подумал Курт, у него руки сводило судорогой при виде того, как собравшиеся снова разражаются аплодисментами, как лицо Аниты расплывается в практически блаженной улыбке, как Мэлих — или ему показалось? — вытирает слезы с глаз. Как Ценк довольно кивает головой, словно получив одобрение по месту службы. И Бунке аплодировал, будто смеялся над отличной шуткой. И «мопсы», смотря друг на друга, кивали головами в такт.

Только Мелитта не аплодировала или хлопнула лишь пару раз, для виду, ладони сомкнуты, и бросила на Курта многозначительный взгляд, который он встретил удивленно поднятыми бровями. Сейчас он уже надеялся, что она спросит у него про Сашу, но прежде чем они смогли продолжить разговор, снова раздались какие-то звуки, в этот раз справа, и снова, поскольку это было настолько невероятно, Курту понадобилось время, чтобы распознать в звуках пение — Надежда Ивановна! Песенка о козлике, которую она всегда пела Саше, когда тот был маленьким, монотонный напев с неприлично большим количеством куплетов. Но легкий стыд, который чуть не охватил Курта, оказалось, не имел ни малейшей причины, так как, конечно же, все сделали вид, что в восторге от русской babuschka, спешили наперегонки доказать свою близость к социалистическому братскому народу; уже на второй строфе гости по своей глупости начали еще и подпевать, и в одно мгновение воцарилось настроение как на конференции делегатов ССНМ[50] (хотя Курт, честно признаться, никогда не был ни на одной конференции ССНМ), и так как в припеве песни каждая строчка начиналась с wot kak, wot kak — «вот как, вот как!» — гости подумали, что это русская застольная песня и рычали хором: wodka, wodka и даже начали на wodka, wodka ритмично хлопать в ладоши, и в заключение соседка по столу справа (какая-то нойендорфская ветеранша партии) попыталась, раскачиваясь под песню, подцепить его за локоть, что окончательно заставило Курта окаменеть. Он так и сидел каменным истуканом посреди этого праздничного сборища. Все начали вдруг раскачиваться под песню. Головы, словно отсеченные от тел, качались вверх-вниз — голова блондинки Аниты, череп Мэлиха с порослью черных волос, сине-красный шарик Бунке, который в любой момент — вот-вот! — грозил лопнуть.

— Я думаю, — сказал Курт, когда пропели про волков, когда они наконец-то съели козлика, когда от него остались рожки да ножки, — я думаю, надо сказать тебе, что Саша на Западе.

— Хм, — произнесла Мелитта.

— Вот как, да, — сказал Курт.

Он ждал большего, но Мелитта молчала, и Курт не знал, что делать дальше. На мгновение ему показалось, что Мелитта не поняла того, что он ей сообщил. Не отрывая взгляда от кофейной чашки, ее кофейной чашки, нацистской, на краю четко был виден отпечаток губной помады, он продолжил:

— Не знаю, что теперь будет с алиментами, но до тех пор, пока Саша не сможет платить, я, само собой, беру это на себя.

И тут что-то затрещало в соседнем помещении. Курт видел, как люди встали и побежали в ту сторону, только Маркус шел против толпы и спросил, что случилось.

— Мы уходим, — сказала Мелитта.

— Почему? — закапризничал Маркус.

— Я тебе на улице объясню, — продолжила Мелитта.

Маркус, надувшись, взял чучело легуана с полки.

— Мне его Вильгельм подарил, — пояснил он Курту.

— Очень мило со стороны Вильгельма, — ответил Курт и чересчур усердно пожал руку, которую Маркус ему протянул.

Затем он хотел подать руку Мелитте, но — она обняла его. От удивления Курт не сразу пришел в себя. Подбородком столкнулся со лбом Мелитты. В его руках, не решившихся обнять по-настоящему, ее туловище ощущалось как кусок дерева.

Курт налил себе еще гольдбранда и пошел в другую комнату. Попутно отметил, что буфет с холодными закусками рухнул. Он остановился невдалеке и смотрел на суматоху, которая образовалась вокруг рухнувшего стола.

На нижней губе он чувствовал отпечаток лба Мелитты.

Гольдбранд пах ужасающе.

Он опрокинул в себя остатки, поставил стопку на ближайшую полку. Затем его ноги пришли в движение, понесли его из комнаты, пересекли прихожую и вышли, пройдя сквозь небольшую веранду, на открытый воздух.

Он слегка торопился, как будто в последний момент кто-то мог его окликнуть. Когда у него появилось ощущение, что он вне досягаемости, в голове взорвалась кощунственная радость. Курт призвал себя к сдержанности. Обуздал радость. Дал ей улетучиться маленькими порциями.

Только через триста метров он вспомнил, что забыл Надежду Ивановну. Его шаг замедлился, ему даже пришла мысль повернуть назад, но — с какой стати? Она и без него найдет дорогу домой …. Курт снова тронулся дальше. Прошел по Фуксбау. Добрался до дома номер семь, где Ирина, скорее всего, лежала пьяной на диване…

Миновал номер семь.

Дошел до конца улицы, свернул на Зеевег. Прошел по Зеевегу, где дома тем проще, чем дальше удаляешься от озера. Улица Гейне окончательно вывела из квартала вилл и завела в бывший квартал ткачей, самый старый в Нойендорфе. Здесь дома были такими низкими, что рукой можно было достать водосточный желоб. Курт следовал изгибам коротких, мощеных булыжником улиц — где из распахнутых окон пахло кухней и алкоголем, — носивших имена Клопштока, Уланда и Лессинга[51]. Длиннее была улица Гёте, которая вела мимо кладбища к улице Карла Либкнехта, а та, в свою очередь, была длиннее улицы Гёте. У нойендорфской ратуши Курт мог бы дождаться трамвая — он слышал, как тот варварски визжа поворачивает направо, но пошагал дальше. Добрался до значительно более длинной улицы Фридриха Энгельса, соединяющей Нойендорф с городом, и пересек, как раз когда трамвай с грохотом обогнал его, опасную часть дороги, где постоянно происходили аварии и в конце которой, над стеной железнодорожного депо, с колючей проволокой сверху, уже годами (или десятилетиями?) изгибался блекло-красный транспарант с лозунгом «Социализм победит!»

Листва шелестела под ногами, когда он вышагивал мимо железнодорожного депо. Он перешел по так называемому Длинному мосту, пересек железнодорожное полотно, повернул у гостиницы «Interhotel» и перешел по улице Вильгельма Кюца на Ленин-аллее, самую длинную и, конечно же, самую красивую улицу Потсдама. Он шел по ней два-три километра в сторону пригородов. Улица, казалось, становилась всё темнее. Там, где не светил практически ни один фонарь, он свернул направо.

Гартенштрассе. Второй дом слева. Курт дважды коротко позвонил и подождал, пока на втором этаже не открылось окно.

— Это я, — сказал он.

Тогда в прихожей зажегся свет, на лестнице послышались шаги. В старом замке заскрипел ключ.

— Вот так сюрприз, — удивилась Вера.

Час спустя Курт лежал на спине в Вериной постели, всё в той же позе, в которой Вера, как он говорил, «позаботилась о нем в устной форме», и вдыхал разносящийся по квартире дух жареного шпика, который ни с чем не перепутаешь. Чувствовал он облегчение, смешанное с разочарованием, хотя не был уверен, что это не обычное посткоитальное отрезвление. Приходилось признать, что вышло не совсем так, как он ожидал — спальня Веры (он был здесь последний раз три года назад) казалась ему еще более запущенной и затхлой чем в воспоминаниях. Свет ночника был слишком ярким и высвечивал самым невыгодным образом голубые венки на ее — у него всё еще не было другого слова для них — штуках. Но больше всего ему мешали складки, которые образовались на лбу от напряжения, пока она «заботилась» о нем. Неожиданно ему стало неприятно, что он занимается этим со старухой, и от этого неприятного чувства он смог отвлечься только тем, что охватил ее голову своими руками и — чуточку грубовато — принудил ее к нужным ему глубине и ритму.

Когда после она лежала, прижавшись горячим лицом к его животу, и он чувствовал ее дыхание на волосах на лобке, ему стало немного не по себе от этого легкого насилия. Он долго гладил спину Веры и думал о ее загадочной, длящейся годами готовности быть при случае в его распоряжении. «Жареная картошка», вспомнил он, почему по-немецки такую связь называют «отношениями жареной картошки»? Сбитый с толку Курт понял, что не может ответить на этот простой вопрос, и, наверное, именно это, не только голод, но и желание придать смысл этому странному выражению, навело его на просьбу:

— Можешь пожарить мне картошку?

— Конечно, — ответила Вера, встала и пошла на кухню.

Теперь пахло жареным картофелем — запах детства. Курт закрыл глаза и через долю секунды запах перенес его в прошлое, в спальню родителей, где он (хотя это было запрещено) спрятался под одеялом. Ему казалось, он слышит голос матери:

— Курт, ты идешь?

Он открыл глаза. С секунду удивлялся тем странным обстоятельствам, в которых оказался спустя семьдесят лет. Сел на край кровати. Надел трусы. Надел черный, не слишком свежий носок на левую ногу. И вдруг понял, как раз в тот самый момент, когда рассеянно искал второй, правый носок, что его время пришло.

Нечего больше опасаться. Не было ни одной причины, чтобы тратить время на неважное — рецензии для «Журнала для историков», статьи для «НД» по поводу какого-нибудь исторического юбилея… и даже от работы над сборником статей, которая — так как в нем должны были быть тексты с Востока и Запада — была связана с крайне привлекательной конференцией в Саарбрюккене, он лучше откажется — лучше всего по состоянию здоровья — и завтра же утром сядет за письменный стол и станет записывать свои воспоминания и начнет (он сразу же осознал это) с того августовского дня 1936-го, когда он стоял рядом с Вернером на палубе корабля и смотрел, как в утреннем тумане тает маяк в Варнемюнде.

— Ты идешь? — позвала Вера.

— Да, — отозвался Курт.

Его немного знобило на влажном воздухе… И он чувствовал пластырь, которым приклеил на внутреннюю сторону правого бедра сложенное тонким слоем разрешение на въезд в СССР.

[глава XVII]

1991

Если б Ирине пришлось объяснить, откуда у нее абрикосы в начинку к гусю по-монастырски, ей бы хватило одной фразы: абрикосы из супермаркета.

И виноград из супермаркета. Инжир тоже из супермаркета. Груши, айва — всё из супермаркета. С такой жизнью, думала Ирина, нетрудно приготовить гуся по-монастырски. В супермаркете были даже каштаны, жареные и почищенные. Если в прошлом году она еще противилась покупать готовые каштаны в супермаркете, то в этом году сдалась — зачем затруднять себе лишней работой? И всё же именно эта самая мелочь и сбила ее с толку на какое-то мгновение, так как обычно первым делом она включала духовку и, пока та нагревалась, надрезала крест-накрест каштаны… Ошибочка. Она выключила духовку и начала подготавливать фрукты для начинки.

Было начало третьего. На оцинкованный карниз капала талая вода. По кухонному радио передавали новости «Дойчландфунк»[52]. Как раз начали говорить про предстоящий распад Советского Союза.

Ирина сняла с айвы тоненькую кожицу и порезала плод на сантиметровые кубики. Айва твердая, пальцам больно. В такую погоду суставы болели сильно — спина, руки… И кто знает, думала Ирина, пока по радио снова рассказывали об азербайджанском районе Нагорный Карабах, где армяне (которых Ирина считала — и не только из-за отличного коньяка — великим культурным народом) убили сегодня ночью двадцать мирных жителей, кто знает, думала она, как она себе еще навредила — средством по защите древесины, которое вдыхала. Пылью от стекловаты, про которую вдруг сказали, что она вызывает рак… и всё напрасно.

Ирина пару раз сжала и разжала пальцы и вспомнила о своем обещании сегодня не думать обо всём этом — нелегко выполнимое обещание, если уже с утра идешь к почтовому ящику с холодком в животе и в почте в первую очередь ищешь судебное оповещение … Глупо, конечно же! Глупо было не купить дом.

С другой стороны — кто знает, продало ли бы коммунальное жилищное управление его вообще? Надо ли было спрашивать? Никто не спрашивал. Все дома в округе принадлежали жилищному коммунальному управлению, и ни один человек (кроме странного Гарри Ценка) не додумался выкупить дом, в котором он и так живет — для чего, если ты платишь каких-то сто двадцать марок коммунальной платы?

И вот она уже увязла в этой игре в «если бы». Коньяк поможет, подумала Ирина, в то время когда бундестаг принимал закон о введении поддержки материнства в так называемых новых федеральных землях — имелись в виду они, восточные немцы, странное словообразование, появившееся недавно — как будто эти «новые» земли только что открыли, как Колумб Америку… О да, коньяк поможет, подумала она, чтобы немного отвлечь голову от одних и тех же мыслей… но она намеревалась сегодня больше не пить, не из-за Шарлотты, которую ей чуть позже еще надо забрать из дома престарелых. В конце концов, приедут дети, Саша с этой Катрин. Ей нужно быть трезвой, если она не хочет очередного скандала.

Взамен она закурила сигарету. По радио раздался хорошо знакомый сигнал, и Ирина замерла и прислушалась… дурацкая привычка. Раньше она не обращала внимание на сообщения о ситуациях на дороге, как любой нормальный человек. Но с тех пор как Саша поселился в этом Мёрсе — название, которое для Ирины звучало как «mjörs», т. е., по-русски, «мёрз», с тех пор как он поселился в этом Мёрсе, она начала прислушиваться, так как к ее удивлению этот Мёрс время от времени упоминался в сообщениях о ситуации на дорогах: трасса А57 Ниймеген в направлении Кёльна — между Камп-Линтфорт и перекрестком автобана у Мёрса пробка длиной в пять километров — именно такие сообщения поддерживали ее в уверенности, что Саша всё еще существует. Вот и сегодня, оттого что Саша был на пути сюда, в Нойендорф, она пыталась исходя из названий городов отгадать, насколько тот опоздает и посылала на небо краткие молитвы, когда поступали сообщения об авариях.

Вообще-то она надеялась, что с падением стены Саша снова окажется ближе к ней. Это была первая мысль, когда по телевизору она увидела кадры с людьми, с плачем бросающихся друг к другу в объятия, и она беззастенчиво плакала и сердилась на Курта, который молча смотрел всё это время в телевизор и набивал одну трубку за другой. Она плакала и отгоняла от себя идиотскую мысль, что всё это случилось ради нее.

Но вместо того чтобы вернуться, Саша уехал еще дальше. Вместо того чтобы вернуться в Берлин, где происходили невероятные вещи, вместо того чтобы принимать в них участие, вместо того чтобы использовать свой шанс, он уехал в Мёрс… Что из него выйдет, думала Ирина. Ей было больно, когда она видела, что за жалкие людишки выступали с недавних пор на телеведении, в то время как Саша сидел в своем Мёрсе, где-то на границе с Голландией. Город, которого даже Курт не знал… И всё почему? Потому что Катрин получила там ангажемент — в мёрском театре! На большее, пожалуй, ее не хватило, думала Ирина.

Но после скандала, который случился в их прошлый приезд летом, она была решительно настроена ничего больше не говорить на эту тему. То короткое время, которое Саша проведет в Нойендорфе, слишком ценно, чтобы потратить его на ссоры. Между тем надо радоваться, что он вообще едет. В прошлом году незадолго до Рождества она оба передумали и улетели — странная идея — на Канарские острова, и Ирина провела Рождество одна с Куртом и Шарлоттой. В этом же году она была полна решимости устроить еще раз настоящий рождественский праздник — кто знает, может, в этом доме они празднуют его в последний раз. Но и об этом — она дала себе зарок — она будет молчать.

Она, как всегда, приготовит гуся по-монастырски. К кофе будет домашний штоллен. А когда съедят рождественского гуся и отведают штоллен, думала Ирина, нарезая тем временем сушеный инжир и абрикосы на ломтики, когда умолкнут разговоры про политику и позади останется распаковывание подарков, когда она замочит посуду и отвезет Шарлотту обратно в дом престарелых, тогда, думала Ирина, она позволит себе бокал коньяка — всего один! — будет наслаждаться тем самым часом, который всегда был самым чудесным за всё Рождество — час после всех хлопот, когда они падают на диван и Курт начинает пыхтеть своим ванильным табаком, когда мужчины, пошутят над всеми большими и маленькими злоключениями вечера, в заключение засучив рукава сыграют одну-другую партию в шахматы…

По радио завели жалобную церковную музыку. Ирина убавила громкость, но не выключила, на всякий случай, хотя это было чистой воды суеверием — бояться, что с Сашей что-то случится, если она перестанет слушать сообщения о ситуации на дорогах. Она сделала глубокую затяжку от уже наполовину дотлевшей в пепельнице сигареты и аккуратно ее затушила. Затем распустила полпачки сливочного масла в невысокой кастрюле, бросила в нее мелко порезанные фрукты и добавила немного коньяка. Клубы сладкого аромата поднялись ей навстречу, и это было аромат — черт подери! — виски.

Ирина озадаченно уставилась на бутылку, которую купила специально для рождественского вечера. Битых десять минут она провела у полки. Она всё еще не привыкла к ошеломительному многообразию марок. Единственное, чего с недавних пор не купить, это — как ни странно — армянский коньяк. Вместо него был французский, греческий, испанский, итальянский, австрийский и черт знает какой еще. После долгих хождений туда-сюда она решилась, в конце концов, на особенно дорогой индийский коньяк, что-то совсем особенное, подумала она, на праздник — и теперь оказалось, что это виски!

Она попробовала смесь виски и фруктов — недурно, но своеобразно. Ей не оставалось ничего другого как слить жидкость — чудесного оттенка, из-за нарезанных пополам свежих виноградин получившуюся особенно сочной — в стакан (не так уж и много получилось, но кто знает, где ее еще можно применить), а фрукты поставила еще раз, но что в них налить? Ром подойдет, подумала Ирина. По-крайней мере для начинки. Для подливы обойдемся портвейном и медом.

Она на пять минут опустила фрукты в ром, дала им напитаться. Между тем принялась за гуся — вынула потроха, положила их в миску, помыла гуся, промокнула его бумажным полотенцем. Бумажное полотенце — изобретение, из-за которого стоило объединиться Германии, как с недавних пор стал шутить Курт. Она срезала лишний жир, вынула сальные железы, проколола гуся под крылышками и натерла его солью, внутри и снаружи. Затем положила начинку и зашила птицу, действо, которое с недавних пор, точнее говоря — после операции по удалению яичников — вызывало в ней неприятные ассоциации… Но и об этом ей лучше не думать.

Но она забыла разогреть духовку. Зажгла газ, поставила, используя всё ту же спичку, воду на огонь и немного обожгла пальцы, когда попыталась всё той же спичкой раскурить сигарету. Затем неспешно рассмотрела бутылку, которую нечаянно купила: там было написано single malt, о виски ни слова, или так мелко, что без очков не прочитать. Ну тогда хотя бы попробовать, какова эта ерунда на вкус в чистом виде. Как раз, когда она взялась за бутылку, на пороге появился Курт.

— Я только пробую, — оправдалась Ирина.

В доказательство она подняла бутылку, но так как часть уже ушла на начинку, не хватало много.

— Н-да, отлично, — ответил Курт, — тогда мне, пожалуй, придется забрать Шарлотту.

— Подожди, я поставлю гуся и поеду, — сказала Ирина.

Курт с возражающим жестом:

— Я закажу такси.

— Я ничего не пила, — повторила Ирина.

— Не сомневаюсь, — ответил Курт. — Я всё сейчас сделаю. Только одна просьба, Ирушка — перестань пить. Сегодня приедут дети…

— Я не пью!

— Отлично, — сказал Курт. — Вот и отлично!

И вышел из кухни.

Ирина налила в гусятницу горячей воды на два пальца, положила в нее гуся, поставила ее с закрытой крышкой в духовку и поставила таймер на полтора часа. Затем принялась ощипывать листья с краснокочанной капусты, взяла большой нож и мощным ударом разрубила кочан напополам. А затем взяла смесь из фруктового сока и виски — и выпила ее. Во-первых, это не настоящий алкоголь. Во-вторых, она злилась.

Она снова взялась за большой нож и начала резать краснокочанную капусту на тонкие ломтики… О да, она злилась. Не только потому что ей запрещали пить — вот еще! А из-за этой упрекающей, обиженной интонации… Как будто это невесть какой подвиг, забрать свою мать. А ее, Ирину, должна мучить совесть! Причем мать же — его! Почему считалось само собой разумеющимся, что в дом престарелых поедет она? Просто потому что Курт не водит машину? Если на то пошло, он вообще ничего не умеет…

Так оно и было.

Курта ничего не заботило, думала Ирина, нарезая краснокочанную капусту. Конечно, так и раньше было. Но в последнее время стало намного хуже. Конечно, она понимала, что он переживал из-за происходящего. Боролся против, как это называлось с недавних пор, «сворачивания» его института. Он всё время был в разъездах. Ездил в Берлин чаще, чем раньше, даже в Москве был еще раз, потому что к какому-то архиву вдруг открыли доступ. Всё время писал письма, статьи. Специально купил себе новую печатную машинку — электрическую! Четыреста марок! Курт, с которым нужно было воевать, чтобы он купил себе пару новых туфель, купил себе печатную машинку за четыреста западных марок, в то время как ее всё еще грызла совесть, когда она тратила ценные новые деньги на сливочное масло и булочки…

Хотя было совершенно неясно, какая пенсия теперь, после перевода на новую валюту, будет у Курта. Уже не говоря о ее пенсии. Неожиданно ей пришлось предоставить подтверждения о стаже работы из Славы — какая бюрократия! А она всегда думала, что ГДР — бюрократическое государство… Также она скорее всего не будет получать свою добавку к пенсии (ГДР назначило ей дополнительную пенсию как так называемому лицу, подвергшемуся преследованию нацистским режимом, вместо ее почетной пенсии, которую она получала в качестве ветерана войны в Советском Союзе): вряд ли можно предположить, что западнонемецкие инстанции поощрят ее за то, что она, будучи ефрейтором Красной Армии, сражалась против Германии… И если они еще и дом потеряют, то уж совсем туши свет. Даже если им позволят после «возвращения недвижимого имущества прежним владельцам» — еще одно из выражений, пришедших вместе с объединением — и дальше жить здесь, они вряд ли будут в состоянии постоянно оплачивать аренду. Ирония в том, что она сама увеличила практически вдвое, расширив чердак, пристроив комнату для Надежды Ивановны, площадь дома и тем самым повысила ожидаемую арендную плату.

Она плеснула в бокал еще один крохотный глоток. До тех пор, когда ей нужно будет отвезти Шарлотту в дом престарелых, алкоголь уже выветрится. Всего один! После этого, даю слово, поставлю бутылку в чуланчик. Но вот этот один глоток ей сейчас нужен — представление о том, что когда-то, скоро, сюда въедут посторонние люди, снедало ее. И еще хуже мысли о том, что те беззастенчиво заберут дом, была мысль о том, что новые хозяева снесут всё, так как это гэдээровское барахло для них недостаточно хорошо… Она уже видела свою кафельную плитку из кухни в куче обломков… О да, она хорошо помнила, как грузила эту плитку под проливным дождем на каком-то заднем дворе в свой прицеп. Она помнила хулиганское лицо завхоза, который «придержал» для нее смесители, предназначенные для кого-то контингента из районного управления… Она помнила всё, и она помнила, выпивая — точно, самый последний — глоток из бутылки, как Курт сказал ей две недели назад:

— Тогда подыщем себе практичную небольшую квартирку. Дом и так слишком велик для нас двоих!

Талая вода продолжала отмерять время на оцинкованных карнизах. Радио снова докладывало о распадающемся Советском Союзе, и, хотя Ирина слушала эту новость уже в — цатый раз, она замерла, с грюнколем в руках, у окна… Какое-то время она смотрела в размокший, местами укрытый остатками снега, сад и ей вдруг показалось невероятным — что это и правда она.

Когда-то однажды, в давние-давние времена… Что именно она ползла на животе по холодной вязкой земле, плача, ругаясь, со стертыми в кровь пальцами… И какой же тяжелый был раненный! И как всё дольше и дольше становился путь до своих линий… И как раз в тот момент, когда она думала, будет ли законно выпить крошечный маленький символический глоток за развал Советского Союза, снаружи раздался гудок машины.

Она быстро подошла к окну в прихожей, выглянула: Катрин открывала ворота, а Саша вышел из большого серебристо-серого автомобиля, рядом с которым ее «лада» смотрелась музейным экспонатом.

Ирина видела Катрин последний раз летом, и вспомнила, что ей уже тогда бросилось в глаза преображение: из всегда как-то громоздко выглядящей, с дешево уложенной прической женщины вдруг выглянуло нечто. То ли дело в западных тряпках (на ней был классический темный костюм), то ли в загаре (предположительно, искусственном) — но Катрин вдруг стала выглядеть как женщины в каталогах, которые почтальон, не спрашивая, с недавних пор опускал в почтовый ящик. Ко всему прочему, она стала носить туфли на каблуках, так что возвышалась над Ириной почти на две головы.

Совершенно противореча своему внешнему виду, вела она себя чересчур робко. Демонстративно держалась за Сашу, наполовину пряталась за него. Улыбаясь поздоровалась с Ириной, тихим голосом, вопросительно посмотрела на нее снизу (и в самом деле, при своем росте она умудрялась смотреть на Ирину снизу вверх), коротко говоря, ее поведение показалось Ирине с самого первого мгновения фальшивым и наигранным, да чуть ли ни оскорбительным.

Но и Саша сначала показался ей немного чужим. Возможно, из-за прически — он коротко, как это сейчас модно, сбрил бакенбарды. Его необычно широкие джинсы (раньше он ценил узенькие брючки) и роскошный пиджак, для грубой ткани которого у Ирины не нашлось подходящего названия, сделали его более зрелым, солидным. Но когда он ее обнял, она ощутила запах его тела, вот не хватало еще только обнаружить у него пробивающуюся седину в волосах, и ее глаза наполнились слезами.

— Ах, мама, — сказал Саша. — Всё хорошо!

Саша, казалось, был в великолепнейшем настроении. Ирина ощипывала кочан грюнколя и прислушивалась к тому, что он рассказывал: о новой квартире — вы же скоро приедете! — и о новом автомобиле и о проклятом восточном автобане, на котором они почти час простояли в пробке; затем о Париже, где они недавно были, который им, однако, понравился меньше, чем Лондон, хотя еда в Лондоне была отвратительная, почти такая же ужасная как в ГДР, уверял Саша и рассказал, как они безуспешно пытались найти в Лондоне fish and chips, а Катрин в это время, хихикая, поддакивала ему, переступала с ноги на ногу, и постоянно каким-то образом — страшно раздражающим Ирину — меняла свою позу.

— Что налить в бокалы? — спросил Саша.

— Виски?

— Да всё равно, — отозвался Саша. — Дело в том, что есть повод! Я буду ставить в мёрском театре. Два дня назад подписал контракт.

Ирина постаралась изобразить на лице радость.

— Эй, мама, это здорово, — продолжал Саша. — Впервые я буду ставить что-то в настоящем театре!

— Ну, тогда твое здоровье! — сказала Ирина и насторожилась.

— Кажется, что-то горит, — сообщила Катрин.

В самом деле — она забыла уменьшить газ… Ирина быстро вытащила гусятницу из духовки. Вода целиком испарилась, страшно чадило.

— Помочь? — спросила Катрин.

Ирина энергично отказалась от помощи.

— Отнесите свои вещи в комнату Саши, я справлюсь.

Ирина прикрыла дверь на кухню и проверила, насколько велик ущерб — в пределах допустимого. Удалила немного кожи со спинки гуся, соскребла нагар с гусятницы, остудила ее немного. Меж тем смешала полстакана меда с тремя четвертями портвейна, затем залила этой смесью гуся и снова задвинула в духовку.

— Всё хорошо? — Саша просунул голову в дверь.

— Всё хорошо, — ответила Ирина.

— Ну тогда, — сказал Саша и еще раз поднял бокал.

— У тебя всё хорошо? — спросила Ирина.

Но Саша, вместо того чтобы ответить, спросил сам:

— Как ты, мам?

— Хорошо, — ответила Ирина и пожала плечами.

— Что не так?

— Ты же не знаешь, что тут творится, — начала Ирина. — Тебя же здесь нет.

— Ах, мама, брось.

— А они нам еще и пенсию урежут, — продолжила быстро Ирина, чтобы свернуть с болезненной темы: с Мёрса.

— Ерунда, — успокоил Саша. — Это же сплетни. У вас всё хорошо! Вам нужно наслаждаться жизнью! Поезжайте в Париж! Приезжайте к нам в гости!

Саша крепко взял ее за плечи, посмотрел в лицо:

— Мама, Картин не обижается на тебя.

— А я и не говорю ничего такого.

— Значит, всё хорошо? — спросил Саша. — О’кей? Всё хорошо?

Ирина кивнула. Она выудила из пачки две-три сигареты, протянула ему их.

— И еще одна хорошая новость, — сказал Саша. — Я больше не курю.

Чуть позже вернулся и Курт. Без Шарлотты.

— Вот… — произнес он.

Потом поведал, кратко и через силу: у Шарлотты дела плохи. Она его не узнала, почти без сознания. И врач дал ему понять, ну да, надо готовиться к худшему.

На какое-то время все замолчали. Саша стоял у двери в зимний сад и смотрел через стекло (или смотрел на маленькую неказистую елку, елку Курта — с комками дождика, голубой ватой вместо снега). У Катрин было траурное выражение лица, как будто Шарлотта уже умерла. Ирина разозлилась.

Это было несправедливо, что она разозлилась, она знала это. Конечно, Шарлотта не виновата в том, что умирает сейчас. И всё же Ирина злилась. Молча улизнула на кухню и начала чистить картофель на клёцки. Она попыталась оправдать свою бесчувственность длинным списком обид, которые ей причинила Шарлотта. Нет, она не забыла, как выскребала щели в гардеробной нише. Как Шарлотта хотела свести Курта с этой Гертрудой… Самое тяжелое время в ее жизни, думала Ирина, ставя картофель на огонь и наливая себе виски — но по-крайней мере сегодня не надо больше садиться за руль! Хуже войны, подумала она. Хуже, чем первый немецкий артобстрел, черт побери.

Она выпила виски — эта штуковина хорошо пронимала! — и закурила еще одну сигарету. Неожиданно засмеялась при мысли о ручке от мусорного ведра, которую Шарлотта подарила ей год назад на Рождество — старую заржавевшую ручку от мусорного ведра, невероятно!.. Нет, на нее нельзя обижаться. Она постарела и сошла с ума, теперь умирает, одна, в доме престарелых. Завтра зайду к ней, подумала Ирина. Несмотря ни на что.

Она отложила сигарету на край пепельницы и принялась тереть сырой картофель — клёцки по-тюрингски, половина на половину. Точнее говоря, немного больше этого, как его, ну наоборот, но сколько же? Где-то должна лежать ее поваренная книга, но спустя какое-то время она поняла, что вовсе не ищет поваренную книгу, а всё еще думает о Шарлотте… Но одно нужно отметить — в последние два года, точнее говоря, после неожиданной смерти Вильгельма, а умер он в свой день рождения, и, хотя ему было уже девяносто, никто не ожидал его смерти, после неожиданной смерти Вильгельма Шарлотта переменилась самым странным образом. И странным было не неожиданно проступающее сумасшествие — немного сумасшедшей она была всегда, — а то, насколько мягкой и обходительной та вдруг стала. Неожиданно, как казалось, та злобная энергия, которая ею постоянно двигала, исчезла. Она вдруг начала называть Ирину «моя дорогая дочь». Писала Курту путаные, но почти нежные письма или звонила посреди ночи, чтобы поблагодарить за какой-нибудь пустяк… пока однажды ночью не оказалась на пороге их дома в длинных панталонах, с мексиканским маленьким чемоданчиком, спросила, нельзя ли ей пожить в той комнате, что освободилась после отъезда Надежды Ивановны. Против этого категорически возражал Курт. Нет, конечно, Ирина не хотела, чтобы та жила в их доме. Но упечь ее в дом престарелых, казалось ей жестокостью, даже если Шарлотта без возражений дала себя там разместить, Ирина каждый раз боролась со слезами, когда видела ее там среди чужих людей, с погасшим взором блуждающих по коридорам…

В поваренной книге было написано: около 2/3 картофеля почистить, помыть и потереть на мелкой терке… Ирина попыталась прикинуть указанное количество… Это, собственно, больше или меньше, чем… господи боже мой, надо прекращать пить. Вот только еще одну! Ей надо было выпить еще одну, чтобы растопить ту горечь, которая накопилась в груди. Ведь какой бы ни была Шарлотта, что бы она ни натворила, всё же немыслимо, что Рождество пройдет без нее. Без Шарлотты и ее енотовой шубы, без ее фальцета, ее искусственных комплиментов, ее хвастовства, без ее дедероновой сумки, из которой она щедрой рукой вынимала свои зазорные подарки и — даже если это был самый дурацкий подарок, который она когда-либо получила в своей жизни: та ручка от мусорного ведра, которую Шарлотта вручила ей радостно сияя — это был первый и единственный подарок, когда Ирина почувствовала, что он от души …

Только одну, подумала Ирина. За Шарлотту на смертном одре.

Из комнаты послышались голоса мужчин, обычные разговоры: безработица, социализм… Происходит распродажа ГДР, говорит Курт. Ирина всё это уже давно слышала, больше ни о чем другом не говорили, когда приходили гости, но гостей стало маловато. Вдруг все стали заняты. Хотя вообще-то все были безработными. Тоже странно, подумала Ирина. ГДР была разорившимся государством, услышала она голос Саши, оно само себя продало… следовали цифры и расчеты, которые она не до конца понимала… Если бы зарплаты здесь были один к одному, говорил Курт, в то время как Ирина размышляла о двух третях, то предприятия разорились бы вмиг. Но Саша возразил, если их выплачивать не один к одному, то люди просто сбегут на Запад… Один к одному, думала Ирина. Или один к двум третям… Я этого не понимаю, сказал Саша, ты же сам всегда говорил о том, что социализм выдыхается. Это были только слова… Неожиданно до нее стало всё доходить издалека… Я говорю сейчас не о ГДР, а о социализме, о настоящем, демократическом социализме! Клёцки вдруг тоже показались ей страшно далекими… Нет никакого демократического социализма, слышала она голос Саши. В ответ голос Курта: социализм демократичен по своей природе, потому что те, кто производят сами, этим производством…

Ирина взяла вилку и проверила, сварился ли картофель… Всё равно, подумала она… Дурацкие споры… Еще одно Рождество в этом доме. Еще один гусь по-монастырски. Еще раз клёцки, как положено. А потом меня можно выносить отсюда… И даже вперед ногами! На здоровье. Она подняла рюмку с остатками, но — остатков не было. Тогда она налила себе еще немного остатков и начала чистить вареный картофель. Вдруг голоса стали раздаваться очень близко:

— Ага, — сказал Курт, — значит запрещено думать об альтернативах капитализму! Чудесно, вот она ваша демократия…

— Да слава богу, что тебе при твоем сраном социализме разрешено было размышлять об альтернативах.

— Ты уже целиком и полностью коррумпирован, — говорил Курт.

— Коррумпирован? Я коррумпирован? Ты сорок лет молчал, — кричал Саша. Сорок лет ты не решался рассказать о своей великолепной жизни в Советском Союзе.

— Я сделаю это…

— Да, сейчас, когда это никого больше не интересует!

— А ты-то что сделал! — разгорячился Курт. — Где же твои подвиги!

— Срать, — прокричал в ответ Саша. — Срать я хотел на общество, которому нужны герои!

— Срать я хотел на общество, в котором голодают два миллиарда человек, — орал Курт.

Неожиданно в комнате оказалась Ирина, она сама не поняла как. Оказалась в комнате и заорала:

— Прекратите!

На несколько секунд стало тихо. Затем она добавила:

— Рождество.

Вообще-то она хотела сказать: сегодня рождество. Она хотела сказать: спустя много месяцев Саша снова здесь, давайте проведем эти два дня мирно, — что-то в этом роде. Но хотя голова была совершенно ясная, ей, как ни странно, оказалось трудно говорить.

— Рождество, — сказала она. Повернулась и ушла на кухню.

Сердце колотилось. Неожиданно она начала задыхаться. Оперлась о мойку. Постояла так с мгновение. Посмотрела в кровавую миску, которая стояла на краю мойки… Забыла — потроха. Она взяла большой разделочный нож… И вдруг поняла, что не может. Не может даже притронуться к ней, к этой массе в миске. Ей вдруг показалось, что это — ее. Как будто это то самое, что вырезали ей — там, где болит, внизу живота…

— Может, всё-таки помочь? — голос Катрин, заботливо-дружелюбный. — Я могу быстро тесто на клёцки…

— Я сделаю сама, — отказалась Ирина.

Это по-тюрингски, она не стала говорить, лучше без сложных слов. Вместо этого произнесла:

— Это половина на половину… Но немного больше, чем…

— Я знаю, — сказала Катрин. — Ты сколько сырого картофеля кладешь?

Сколько же сырого картофеля?

— Я сделаю сама, — повторила Ирина.

— Должно быть, штук пять или шесть, — продолжала Катрин, уже взявшись за терку. — Господи боже мой, и это тоже трудно…

Катрин говорила быстро, слишком быстро, и Ирине требовалось время, чтобы уловить тихие, шмыгающие слоги и сложить их в целое. Но когда она их сложила в целое, это прозвучало как:

— Знаешь… сейчас есть готовая масса для клёцек… Она, честно говоря… вовсе неплоха… Тебе дать… записать название?

Ирина отобрала у Катрин терку.

— Извини, — произнесла Катрин. — Я не имела в виду ничего плохого… Я только думала, из-за работы.

— Я. Сделаю. Сама. — отрезала Ирина.

И только когда Катрин ушла, она заметила, что всё еще держит в руках большой разделочный нож.

Она отложила нож. Оперлась на мгновение о мойку. Когда делаешь вдох, то не так больно. Ирина сделала вдох. Но снова стали слышны голоса мужчин.

— Ты просто мало отсидел! Они должны были накинуть тебе еще десять лет!

Потроха начали танцевать перед глазами.

— Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что значит капитализм!

Ирина смотрела на кафель на стене и пыталась сконцентрироваться на стыке плиток.

— Капитализм убивает, — кричал Курт. — Капитализм отравляет! Капитализм пожирает эту планету…

Ирина снова выдохнула. Шестнадцать часов, «Дойчландфунк», сказало радио. Советский Союз распался в третий раз. Тем не менее она немного удивилась. Погоде.

Восемьдесят миллионов погибших, — орал Саша. — Восемьдесят миллионов!

Это была она? Руки. Живот. За родину, за Сталина. Хорошенькое кидалово. Если бы только… можно было вдохнуть.

— Два миллиарда, — орал Курт.

Сначала она выкинула в мусорное ведро эту дрянь — картофель. Затем подтянула миску с этим самым. Только вот бутылку трудно… поймать в перчатке. За родину! За Сталина! За всех, кто их обманул!

— Да, дети в Африке, — рычал Курт. — Что в этом смешного!

Она вытащила гуся из духовки. Гусь, гусыня, глупая гусыня. Вот лежит. Шов лопнул, дыра зияет. Было больно, когда она запустила руки внутрь. Мешанину эту вон, без перчаток. Начинка. Горячо. А всё равно… иначе нельзя. Она сделала вдох. Зато потроха совсем холодные. Она зачерпнула всё. Разом. Запихнула в утробу. Глупая гусыня. Рука всё еще была внутри, всё еще держала холодное, снаружи горячо, внутри холодно… когда всё начало катиться. Вся кухня. Кафель. И танцевать. Только вот, теперь это был напольный кафель.

Катрин подхватила ее под руки.

— Не трогай меня, — сказала Ирина.

— Ирина, — позвала Катрин.

И тут он и вышел, остаток. Сам собой. Сам вырвался криком. Приклеился, к крику, крошечный остаток:

— Не трогай меня, ты, сволочь!

И тут напольный кафель стал вновь ближе. Кафель. Танцевал. Но гусыня лежала тихо. Спустя какое-то время. Тихо лежала на кафеле. Гусыня, глупая гусыня. С этой своей дырой посередине.

— Так, хватит с меня, — сказал Саша.

Зашить надо будет, подумала Ирина.

[глава XVIII]

1995

Как всегда по пятницам, в конце рабочей недели, он пришел домой первым. Вследствие этого именно он и нашел в почте письмо в конверте с черной рамкой, адресованное Мелитте и Маркусу Умницерам, хотя Мелитта уже три года носила фамилию Греве (она взяла фамилию Клауса, так что Маркус был единственным Умницерем в новой «семье»).

Письмо бросилось ему в глаза сразу же, так как выглядело очень благородно. Он точно не знал, уполномочен ли он открывать его, сложил пополам и засунул в задний карман брюк. Для начала нужно было сделать более срочные вещи.

Он зашвырнул грязные вещи в ванную, понесся наверх в свою комнату и распаковал звуковую плату, которую купил в компьютерном магазинчике в Котбусе. На всякий случай, тут же порвал упаковку и засунул ее в самый низ корзины для бумаг (всё, что имело отношение к компьютеру, Муть считала безмозглой тратой времени). Затем он открыл отверткой закрепленную заднюю стенку процессора, которую можно вскрывать только в случаях крайней необходимости, вставил плату в соответствующий слот, соединил с помощью кабеля (небольшое гнездо для разъема RCA) со звукоусилителем, загрузил компьютер и на пробу сыграл один уровень «Doom»: с ума сойти! Хрипение монстров было таким натуральным, что становилось страшно. Слышно было, как щелкает и перезаряжается старенькая винтовка и как с чавкающим звуком оседает сраженное чудище. Маркус добрался до следующего уровня и несколько раз проиграл там в оккупированном пещерной тварью помещении, где надо было найти ключ, нужный для дальнейшего продвижения.

Вдруг оказалось, что уже полшестого. Муть возвращалась из Берлина около шести. С тех пор как керамикой было больше не заработать, она снова начала работать психологом, в какой-то посудмедэкспертизе или как оно там называется (что-то с сумасшедшими преступниками), и Маркус хотел уйти, прежде, чем она придет. В холодильнике он нашел еду, которую нужно разогреть, но, к сожалению, рядом с плитой еще и записку с огромным списком обязательных дел, которые Муть ему поручила. Он решил не касаться еды и сделать вид, что записку не видел. Отрезал два толстых куска хлеба, положил на них сыр и, поедая бутерброд, безуспешно разыскивал в своей комнате пакетик с травкой, которую на прошлых выходных засунул куда-то в этом хаосе. Тут уже стрелка часов опасно приблизилась к шести, он слегка намазал волосы гелем и вышел из дому.

После объединения (ну или самое позднее через год-два) от Гроскриница снова начала ходить городская электричка. И сорока минут не длится поездка до центра, и двадцать — до Гропиусштадт, к Фрикелю. Странным при этом оказалось вот что: Гропиусштадт, которым Маркус когда-то издалека восхищался, оказался скорее бедненьким районом, в то время как Гроскриниц стал элитным предместьем Берлина, и дом, который Муть когда-то дешево купила за гэдэровские марки, оказался ценным приобретением. Когда сюда въехал Клаус, они его целиком отремонтировали, сделали зеленую крышу и все прибамбасы — деньги роли не играли, Клаус вдруг стал политиком и заседал в бундестаге, пастор Клаус, который в церкви Гроскриница распространял стихи под копирку, вдруг стал депутатом бундестага и фиг его знает кем еще, каждый понедельник летал в Бонн и заколачивал хорошие бабки. Муть тоже зарабатывала, купила себе серебристо-серую «ауди» — в то время, как мать Фрикеля развелась и стала безработной и вместе с Фрикелем жила в новостройке в Гропиусштадте.

Всё это не имело к Маркусу ни малейшего отношения. Лично он ничего не получил с того, что его предки вдруг оказались при деньгах. Клаус, который с недавних пор пытался играть из себя отца, придавал большое значение тому, чтобы Маркус обходился собственной стипендией, он даже что-то высчитывал с него, когда тот оставлял инструменты в саду или ломал их случайно, а Муть считала правильным всё, что говорил Клаус. Она даже ходила по воскресеньям в церковь. И очень хотела бы заставить его, Маркуса, ходить вместе с ней, чего удалось избежать, сославшись на гарантированную конституцией свободу вероисповедания. Зато почти неизбежным был последующий «семейный день»: приготовить вместе что-нибудь вкусненькое, такая фигня, или уж вообще туши свет — сходить всем вместе на выставку, если не случалось заседания семейного совета, условное обозначение для взбучки, потому что он снова не выполнил каких-то поручений или из-за свастики в его комнате, что вообще не имело отношения к нацистам, а пришло из Индии, индуизм и всё такое, но они вдруг начинали истерить.

Всё это было невероятно стрёмно, и всё же его всегда немного мучила совесть, когда он встречался с Фрикелем, казался себе избалованным и изнеженным и ощущал потребность говорить о Гроскринице гадости, с другой стороны — говорить много тоже не круто, так что подведение итогов недели получалось по большей части кратким и метким:

— Полное дерьмо, — сказал Маркус, когда в загаженном кирпичном павильоне они закурили первую сигарету с травкой.

А Фрикель в ответ:

— Насрать.

И протянул сигарету Маркусу.

Потом пришли Клинке и Цеппелин, и у Цеппелина появилась идея проткнуть шины у сраного «опеля» какого-то сраного турка, который приставал к какой-то девке из бывшего класса Цеппелина, но, во-первых, было слишком рано, а во-вторых, «опеля», к счастью, не было, так как хотя Маркус, чтобы не показаться бабой, тотчас поддакнул, идея — в-третьих — смахивала на самоубийство.

Незадолго до полуночи они пришли в «Бункер», Цеппелин знал охранника. Спустились по лестнице. Уже здесь музыка гремела. Характерный кисловатый, дымный, спертый, затхлый подвальный запах, такой тяжелый, что Маркус не мог вдохнуть, но, когда открылась стальная дверь, на его тело, словно удар огромного невидимого кулака, обрушились техно-басы, и запах исчез. Остался только саунд, и мерцающий свет, и колыхающаяся толпа, и недосягаемо далекие девочки Go-Go на колонках, которые взмахивали своими волосами и крутили своими животами, и крутили своими бедрами, и крутили своими кисками и хотели, чтобы их трахнули и никогда, никогда, никогда их не трахнут, по-крайней мере, не он, Маркус Умницер, не Фрикель из Гропиусштадта, и, пожалуй, даже не Клинке и не Цеппелин, хотя они на два года старше и на предплечьях у них крутые татушки.

Цеппелин протянул ему экстази, Маркус сразу же заплатил и запил таблетку большой бутылкой колы (он не выносил экстази вперемешку с алкоголем). Какое-то время еще постоял, покачиваясь ритмично, и посмотрел на других, досягаемых женщин, и чем больше его забирало, тем больше суперских женщин становилось на танцполе. Смущение уходило из него по капле и ушло без остатка. Он хоть и не умел танцевать, никогда не умел, но постепенно раскрепощался, на какое-то время у него случился своего рода незримый телесный контакт с маленькой, спортивной женщиной с пепельно-светлыми волосами, в поношенном топике, который постоянно соскальзывал, так что были видны ее маленькие круглые твердые титьки, он всё время таращился на них, и она подпустила его к себе. Почти не смотрела на него, но позволяла ему смотреть на себя. Он совсем офигел от этого, хотя ее титьки, при ближайшем рассмотрении, оказались такими маленькими, что она могла быть и мужиком. Потом он потерял женщину из виду, танцевал какое-то время один, пил пиво. Снова начал танцевать, занимался взглядом сексом с порванными колготками, с черными зомбированными глазами, и в какой-то момент ему стало всё равно, он вдруг счел себя невероятно сексуальным, потом какое-то время ничего не было, только музыка, которая выколачивала воздух из его легких. Потом он снова нашел пепельную блондинку со спортивными титьками, они глазами договорились выпить что-нибудь, и в какой-то момент позже, после того как каждый из них выпил по два black russians, они обжимались в коридоре справа от туалета, он исследовал реальный размер ее титек, полапал ее немного между ног, а большего от нее было не добиться.

Вдруг у кого-то обнаружился еще один пакетик с травкой. Маркус травкой выгнал из мозга разочарование. Когда они ушли, он окончательно потерял чувство времени. Он не понимал, над чем до смерти ухахатываются другие. Они целую вечность ждали поезд. Постепенно холод пробирал опустошенное танцами, накаченное наркотиком и постепенно отходящее тело, и когда в какой-то момент он проснулся на скамье, у него болело всё, голова, бедра, поясница, он едва смог войти в подъехавшую электричку, и когда проснулся в следующий раз, обнаружил себя в какой-то незнакомой хате, лежащим головой на ботинках Цеппелина. Глотка болела от сухости. И в черепушке мозг так сильно колыхался туда-сюда, что по пути в ванную он чуть не потерял равновесие.

После обеда они пошли в «Макдоналдс». Теперь их стало чуть больше. Добавились еще два футбольных фаната, друзья Цеппелина, слегка обдолбанные, которые производили слишком много шума, так что в какой-то момент их вышвырнули из «Макдоналдса», и они пошли в другой ближайший «Макдоналдс», пока около шести не поехали снова в клуб, на афтепати, где по большому счету было снова всё то же самое, как и днем раньше, разве только Маркус, сам не понял, как добрался до Гроскриница, где проснулся в своей комнате, точнее говоря, его разбудили — Муть, которая только что пришла с богослужения.

Он долго стоял под душем, принял две таблетки аспирина, забросил в корзину для грязного белья свои пахнущие кисловатым, потным, дымно-спертым шмотки, в которых спал, и появился в огромной, после ремонта вдвое увеличившейся кухне, совмещенной с гостиной, где Муть и Клаус уже готовили (то есть готовил Клаус, а ей разрешено было что-нибудь резать), и только сейчас, когда мать всучила ему две луковицы и нож, он снова вспомнил про письмо, всё еще торчавшее в заднем кармане штанов, которые теперь лежали в корзине для грязного белья.

— Я кое-что забыл, — сказал Маркус и еще раз отправился в ванную, чтобы вытащить чуть помятое письмо из брюк.

— Вот пришло, — сказал он и передал письмо Мути.

Муть отложила нож, вытерла руки о фартук, прежде чем вскрыла конверт.

— О господи, — воскликнула она.

Теперь и Клаус склонился над письмом. Муть бросила на него вопросительный взгляд, но ответа не получила. Вдруг Маркус понял, что кто-то умер.

Муть протянула ему письмо, точнее говоря, открытку, так же в черной рамке, на передней стороне которой было написано всего лишь:

Ирина Умницер

7 августа 1927 — 1 ноября 1995

Муть посмотрела на него, он не знал, чего она ждет. Он уже целую вечность не видел бабушку Ирину, и в последний раз, когда был в гостях у дедушки с бабушкой, она была пьяна в стельку и всё время рыдала и утверждала, что не рыдает, и повиснув у него на шее, всё время называла его Сашей. После этого он там больше не бывал. А теперь… Маркус посмотрел на имя, написанное на открытке и наполовину принадлежавшее и ему. Он смотрел на имя, а всё остальное на какое-то время вдруг исчезло, и его немного затошнило, но возможно из-за вчерашнего вечера.

Он отдал открытку Мути. Муть перевернула ее, села, прочла обратную сторону и сказала Клаусу:

— В пятницу похороны. На улице Гёте.

Снова вопросительно посмотрела на Клауса.

— Так вот, я не пойду туда ни в коем случае, — ответил Клаус. — Там соберутся все эти старые товарищи из СЕПГ.

— Она же не состояла в партии, — возразила Муть.

— Ты можешь пойти, — разрешил Клаус. И прозвучало еще менее убедительно, когда он добавил: — Я ничего не имею против!

За готовкой Клаус и Муть еще немного поговорили о бабушке Ирине (и о ее алкоголизме), о дедушке Курте (состоял ли он всё еще в партии) и о Вильгельме, которого Клаус совершенно не знал, но о котором говорил как о преступнике. Маркус злился, что Муть ему (как всегда) поддакивает. Он вспоминал, складывая одноцветные зеленые салфетки и ставя на стол зеленые свечи, о том, как они тогда шли на день рождения Вильгельма и как Муть сказала Клаусу, что идет на день рождения своей матери, и если он теперь и молчал, то только потому, что не хотел опозорить Муть перед Клаусом.

За едой Клаус снова действовал на нервы политикой, точнее говоря, короткими историями, которыми хотел показать свою важность. Но кого интересует, что Гельмут Коль на прошлой неделе сказал за обедом, или что в ресторане бундестага украли ложки? Маркус не прислушивался, он вдруг страшно проголодался. Ели свиное филе с кнедлями из шпината, но свиное филе было начинено рокфором, и Маркус демонстративно выковырял рокфор, а Клаус разозлился, по нему это было заметно. Но промолчал.

И тут вдруг объявили о «семейном совете».

Выяснилось, что из Telekom снова пришло письмо. Как обычно — пропуски, плохие оценки, но постепенно обстановка накалялась.

— Дело не в том, что я раздобыл тебе практику с обучением, — сказал Клаус, но, конечно же, думал Маркус, дело именно в этом.

Он терпел эту обычную проповедь — жизнь, профессия, и если ты сейчас не… И тут ему нужно было «выразить свое мнение».

— Это всё равно кидалово, — ответил Маркус. — В начале Telekom обещает, что тебя возьмут на работу, а потом вдруг говорят: «Только одного!»

Клаус снова: ты можешь подать документы куда угодно, и если добьешься успехов и так далее, а Маркус спрашивал себя, каких таких успехов, собственно, добился Клаус. Он что — учился на депутата? И был ли Клаус в состоянии решить задачи по математике из ПТУ, синус, косинус, вряд ли! Тут он зевнул, просто так — еда, две последние ночи, не как обычно, против Клауса, но Муть вдруг сказала, чтобы он прикрывал рот рукой (как будто всё дело было в руке у рта), и что ему надо быть благодарным, что Клаус раздобыл ему эту практику с обучением бла-бла-бла.

— Я его об этом не просил, — возразил Маркус.

Это была чистейшая правда — он никогда не просил Клауса раздобыть ему место с обучением на электрика-связиста (он вообще-то очень хотел ухаживать за животными, а если не получится, из-за отсутствия свободных учебных мест, он стал бы поваром, в этой профессии были свободные места, но нет — электрик-связист).

Но лучше было промолчать. «Скажи правду!» Но когда он и в самом деле начал говорить правду, Муть начала орать, точнее говоря, пыталась орать своим голосом, который никогда не выходил из нее по-настоящему, и после того как она какое-то время поорала (содержание неинтересно), перевела дух и переигранным жестом швырнула маленький пластиковый пакетик на стол:

Доза. Травка. Вещество, которое, по убеждению Маркуса, было в тысячу раз безопаснее алкоголя, не причина для волнений, но — Муть разошлась. Муть ужасно разошлась. Да, он обещал не курить больше травку (а что ему оставалось). Но одно только наличие пакетика не говорит о том, что он и правда курил. Найденный пакетик доказывает, скорее, обратное, нашелся Маркус. Но логика сейчас помогала мало.

— Хватит, — сказала Муть. — Вот где мне это уже! Понимаешь, вот где! — Она подвела руку к самому носу.

И тут снова голос пастора:

— Если ты сейчас же не образумишься, Маркус, то мы когда-нибудь будем вынуждены…

— О господи, — протянул Маркус.

— Слушай! — заорала Муть.

— Он не имеет права говорить мне что-нибудь, мудак этот, — заорал в ответ Маркус.

И наконец заорал мудак:

— Вон, — заорал мудак, — вон!

Маркус собрал свои вещи и поехал в Котбус.

Вечер воскресенья он провел один перед телевизором в квартире, которую делил с другими ребятами, переключался с «Белые люди не умеют прыгать» на тупой «Место преступления» и в итоге оказался на канале про секс с девятьюстами телефонными номерами, под который он подрочил.

Утром в понедельник он появился на работе без опозданий. На этой неделе его определили в отдел технического сервиса и со своим коллегой он поехал на вызовы — каналы связи, устранение помех. Коллегу звали Ральф. Ему, по меньшей мере, сорок. На улице шел дождь, холодный ноябрьский дождь, пальцы заледенели. Один раз они остановились у закусочной, и Ральф угостил его сарделькой с карри и горячим чаем. Они сидели в машине с заведенным мотором, было тепло и уютно, раздражало только то, что Ральф всё время слушал идиотскую музыку.

Во вторник вечером приехали всё остальные соседи по квартире. Они купили пару бутылок пива и рассказывали про то, каких девок подцепили на выходных. Маркуса это всё довольно быстро стало бесить, он рано лег спать, подрочил еще разок (в этот раз на пепельную блондинку со спортивными титьками).

В среду после смены он потолкался какое-то время в так называемом центре, посмотрел, как два водителя орали друг на друга из-за поврежденного кузова. Потом пошел в единственный клуб, который был открыт на неделе. Какое-то время постоял в углу и попялился на девок.

В четверг попытался немного подучить математику.

В пятницу утром сказал Ральфу, что ему надо на похороны бабушки. Ральф отвез его на вокзал.

Около одиннадцати он был на кладбище на улице Гёте. Он проходил здесь раньше с дедушкой и бабушкой, видел с улицы надгробья или стареньких бабулек с лейками, но ему никогда не приходило в голову, что это вот, по ту сторону разваливающейся стены, по ту сторону косо повисших между столбами ворот, когда-либо может иметь отношение к нему. Ему всегда казалось, что это островок вне времени, вне мира и, хотя это было кладбище, когда он пришел, его одолело сомнение, что здесь сегодня будут хоронить его бабушку. Но и в самом деле в полуразрушенном окошечке для объявлений у входа висело объявление о сегодняшних похоронах, двенадцать часов.

Хотя столбик термометра не опускался ниже нуля, было страшно холодно. Влажность повисла на ветвях, проникла всюду — в почву, воздух, а вскоре и в старую шведскую шинель, которую он купил в берлинском магазинчике, где шмотки продают на вес. Маркус стал расхаживать перед кладбищем. Магазинчик напротив заколотили досками. Только цветочная лавка была открыта, полуразваленная гэдээровская одноэтажная постройка, вокруг витрины которой всё было усеяно немудренными граффити. Маркус вошел в лавку. Здесь было тепло, но продавщица тут же спросила его, что он хочет, и какое-то время Маркус делал вид, что выбирает цветы, и он правда подумал о том, что нужно купить цветы бабушке Ирине. Но в кармане у него не было и десяти марок, и он решил, что разумнее будет зайти в соседнюю забегаловку и купить горячий напиток.

Пятьюстами метрами дальше в подвале на углу он нашел забегаловку, которая называлась «Фриденсбург». Он был единственным посетителем. Собака, старый кобель-боксер с ужасными лишаями, лежала, тихонько похрапывая, рядом со стойкой. Официант с редкими, зачесанными назад волосами и перекинутой через руку заляпанной салфеткой неторопливо, как на замедленном повторе, шаркал через зал и со словами «приятнейшего аппетита, уважаемый!» поставил перед ним поднос, на котором стояли чашка чая, рюмка рома и сахарница. Маркус вылил ром в чай и добавил две ложечки сахара, так как подозревал, что так положено делать. Напиток тут же ударил в голову, и впервые с тех пор как он узнал о смерти бабушки Ирины, его одолело что-то похожее на печаль, и он почувствовал облегчение, почти обрадовался этому. Представил себе, как они — дедушка Курт, отец и он — скоро будут стоять у могилы бабушки Ирины, безмолвная, захватывающая дух сцена. Или там полагается быть еще и пастору? С зонтиком, как в кино, который он как-то видел? А где, собственно, могила? Или сначала встречаются у входа?

Когда он — на всякий случай, чуть раньше двенадцати — снова пришел на кладбище, легкое опьянение от чая с ромом уже улетучилось. Неровно мощеная улица вдруг оказалась заставленной машинами, люди шли со всех сторон. Они несли венки и цветы. Маркус шел за ними по аллее, ведущей к небольшому зданию. Перед зданием была толкотня, как на городскую электричку в «часы пик». Помещение внутри было переполнено. Открыли боковую дверь, чтобы стоящие снаружи хоть что-то видели, а люди всё подходили и подходили, парами, группками, по одному. Маркус всматривался в лица — те ли это старые товарищи, про которых говорил Клаус — женщина с крашенными волосами, актер, которого он как-то видел по телевизору, или этот невероятно толстый человек с беспорядочно торчащими волосами… И вон тот с большой малиново-синей головой, не тот ли это тип, который тогда на дне рождения Вильгельма орал «больше демоградии»?

Поверх голов и плечей он заглянул внутрь здания. В самой глубине стоял большой черный крест. Слева и справа от него горшки с пальмами, которые даже на расстоянии выглядели ненастоящими. Перед ним стояла деревянная кафедра, обтянутая черной материей, не слишком чистой, не хватало одной кнопки и материя на этом месте растрепалась. Затем он обнаружил дедушку Курта, впереди справа, в первом ряду — седая голова, посредине которой начинала проступать лысина, а вон, справа рядом, и тот самый.

Заиграла музыка, классическая, немного квакающе, из-за плохо настроенных колонок. Толкотня улеглась. Люди опустили головы. Затем за кафедрой, обитой грязным, встала женщина, не пастор, как можно было сразу же понять, и начала речь:

Ирина, дорогая Ирина, сказала женщина, как будто она говорит бабушке Ирине, мы успеем проститься — эта мысль нас обманывает всегда… Но где же она, собственно?

Маркус вытянулся. Вон там впереди люди положили цветы и венки, огромная куча вокруг черной табуретки высотой по колено, на которой в свою очередь стояло что-то типа вазы, но — где же гроб? Тем страннее казалось ему, что женщина всё время обращалась к Ирине на «ты», как будто та сидит в зале… Ты всегда ждала гостей, в твою дверь мы стучали… И даже если это и было очень тупо, он на всякий случай проверил, может, он всё не так понял, не сидит ли бабушка Ирина просто рядом с дедушкой Куртом в первом ряду, или рядом с ним, его отцом, но, конечно же, она там не сидела. Вместо этого там сидела та телка. Он сглотнул от разочарования.

Мы называли тебя Навсикаей, сказала женщина за кафедрой… Кто такая Навсикая? Понятия не имею… женщина из античных времен, пришедшая к нам… Он осторожно огляделся — тип с малиново-синей головой понимает о чем речь?.. о военных походах, ссылке, переселении народов, эта женщина, которая делала посильной невыносимую жизнь… Голова кивала… ты была ее частью, Ирина. Ты умела… Голова снова кивнула, и — Маркус представил себе, как он вытаскивает старенькую винтовку и сносит эту тупую кивающую голову.

Затем женщина вдруг заговорила о соленьях… ты всегда была хлебосольной, сказала женщина. Сначала Маркус подумал, что ослышался. Но речь на самом деле шла о соленьях, ну или, по крайней мере, о сервировке стола: твой стол всегда был как скатерть-самобранка, сказала женщина, и затем ввернула снова: твой стол, приглашающий гостей присесть, пообщаться.

Пауза.

Знаешь ли ты, как бесценно это было?

Пауза.

Сказали ли мы тебе это?

Раньше, он вспомнил, намного раньше бабушка делала пельмени и ему разрешали помогать. Он помнил и сегодня, как это делается: как делают тесто, как раскатывают его колбаской. Как от колбаски отрезают подушечки и смачивают их в муке (чтобы не липли), но муки не слишком много (чтобы можно было лепить дальше), раскатывали лепешечки величиной почти с ладонь. А затем самое трудное … И пока сквозь открытую боковую дверь тонкий голос непасторши вылетал мимо него под открытое небо, его вдруг перенесло на какое-то мгновение на кухню бабушки Ирины, он ощутил неповторимый запах теста и лука, и сырого фарша, и его большой и указательный палец с точностью вспомнили весь этот процесс защипывания: чайная ложечка фарша на каждую лепешечку, лепешечку сложить полумесяцем, сжать по краям и потом сложить оба конца вместе и вжать друг в друга, так что получается своего рода шапочка… Жапочка, как говорила бабушка Ирина, ей можно было сто раз проговаривать слово, она всё равно произносила его неправильно, и хотя Фрикель ни разу при этом не присутствовал, ему всё равно было немного стыдно, что его бабушка так «по-русски» говорит на немецком.

Ты уже не присядешь с нами, услышал он голос непасторши. На мгновение в горле застрял комок, возможно, потому что он вспомнил старый потертый кухонный стул, на котором стоял на коленках за лепкой пельменей. Потом услышал, как кто-то рыдает рядом с ним и снова оказался в настоящем.

Увидел пластиковую пальму.

Увидел кафедру, неряшливо обтянутую черной материей.

Ощутил свои замерзшие до боли ноги.

И нам нужно это вынести, сказала непасторша.

Она сделала паузу.

Час настал.

Рыдания усилились. И малиново-синяя голова утерла слезу. Но чем больше вокруг него рыдали, тем меньше он сам что-то чувствовал.

Нам нужно прощаться.

Пауза.

Прими нашу благодарность.

Снова заиграла квакающая музыка. Вдруг откуда-то — откуда только? — вынырнул человечек, выглядевший как съежившаяся рыбина в допотопной униформе железнодорожного служащего. На голове у него была фуражка железнодорожника, с застегнутым под подбородком ремешком. Человечек взял это нечто-типа-вазы с постамента и понес, держа перед собой как торт или как кубок, очень медленно, а за человечком пошли все люди — первыми его отец и дедушка Курт. Те, кто стояли у двери, теперь сами по себе выстроились в живой коридор, и он, Маркус, неожиданно оказался впереди этого живого коридора. Он мог бы коснуться своего отца. Да, он почти коснулся его! Но отец прошел мимо него, не заметив.

Маркус остался стоять у выхода, смотрел вслед растягивающейся процессии. Она двигалась вдоль аллеи, свернула вправо, свернула еще раз вправо, когда последние скрылись за поворотом и двинулась затем, под предводительством человечка с фуражкой железнодорожного служащего, снова в противоположном направлении, назад, пока человечек не остановился. Здесь газон был свежевскопан, широкая полоса, как грядка с овощами, разделенная на более мелкие грядки. На первой уже лежали цветы, а там, где цветы заканчивались, в земле была дыра, такого размера, что это нечто-типа-вазы как раз в нее входило, и в тот момент, когда человечек наклонился, чтобы опустить в дыру это самое нечто-типа-вазы, Маркус понял две вещи:

Во-первых, он понял, почему человечек носит свою фуражку застегнутой на ремешок под подбородком.

Во-вторых, он понял, что вот это, нечто-типа-вазы, и было его бабушкой Ириной.

На обратном пути начался дождь. Его старая солдатская шинель потяжелела. Прошла вечность, пока его ноги согрелись.

[глава XIX]

1 октября 1989

Она всё еще чувствовала себя раздавленной. С трудом выстояла проводы гостей; пожимала руки, улыбалась; слушала пьяную болтовню Бунке; кивала Аните, которая неустанно повторяла, какой чудесный, несмотря ни на что, получился день рождения … Еще раз попросила прощения у Ценка.

Теперь она стояла в салоне и изучала беспорядок, который устроил Вильгельм… Раздвижной стол выглядел как рухнувшая птица. Обе половинки столешницы косо вздымались вверх. Остатки еды и разбитой посуды на полу как внутренности какого-то издохшего животного.

Она бы с удовольствием немедленно позвонила доктору Зюсу: веские факты — он же так сказал?

— Товарищ Повиляйт, в таком случае вам нужны веские факты!

Теперь он получит свои «веские факты».

Она шагнула вперед, потрогала острие гвоздя, торчащего из столешницы… попробовала постучать по дереву. Проверила, похож ли этот звук на тот ужасный, когда столешница грохнула по голове Ценка, облокотившегося о буфет, чтобы выловить с ближнего края соленый огурец… Ценк, именно он! Она всё еще видела его перед собой, с разбитыми очками в руках. Дрожащего. Удивленные глаза беспомощно плавают на лице…

А кто, собственно, будет оплачивать очки?

— Ну, я начну, — сказала Лизбет.

Она неожиданно оказалась рядом.

— Вот великолепно, — отозвалась Шарлотта. — А я-то подумала, что ты отпуск возьмешь сначала.

Она отвернулась и вышла из комнаты. Недолго поразмышляла, не уединиться ли ненадолго в башенной комнате, чтобы прийти в себя. Это было единственное помещение в доме, доставшееся ей в единоличное владение. Но двадцать четыре ступеньки до него ужаснули ее, и она решила довольствоваться кухней.

В прихожей она столкнулась с Вильгельмом. Шарлотта воздела вверх руки, задохнулась. Вильгельм что-то сказал, но Шарлотта не расслышала, не посмотрела на него. Она обогнула его, быстро прошла на кухню. Закрыла дверь. На всякий случай, повернула ключ, прислушалась…

Ничего. Только ее дыхание стало подозрительно хриплым. Она схватилась за правый брючный карман, чтобы проверить, на месте ли эуфиллин — на месте. Шарлотта крепко зажала пузырек в кулаке. Иногда помогало даже просто зажать пузырек в кулаке и сосчитать до десяти.

Она сосчитала до десяти. Обошла вокруг стола, доверху заставленного немытыми кофейными чашками, и опустилась на табурет. Завтра, решила она, позвоню доктору Зюсу, чтобы записаться на прием. Веские факты!

Она же уже предъявила ему кучу «веских фактов»! Это ли не «веские факты»: счета от службы по изготовлению ключей — десять или двенадцать их было? Потому что Вильгельм велел повсюду вставить надежные замки, а потом терял ключи, точнее сказать — он их прятал, а найти не мог… Это ничего не значит? Или «НД», в которой он недавно перечеркивал каждую статью красным карандашом, чтобы не забыть, что уже читал ее. Или письма, которые он рассылал по самым разным учреждениям… Честно признаться, самих писем у нее не было. Но зато ответы на них: ответ с телевидения ГДР, потому что Вильгельм пожаловался на какую-то передачу. Правда, выяснилось, что это была западная передача. И что же сделал Вильгельм? Вильгельм написал в органы государственной безопасности. Красной ручкой своим крючкообразным почерком, который всё равно никто не мог разобрать. Написал в госбезопасность, так как подозревал, что цветные телевизоры «Sony», несколько тысяч которых были импортированы в ГДР, оснащены вражеской автоматикой, постоянно тайно переключающей на прием сигнала с Запада…

И что же сказал этот Зюс?

— Но, товарищ Повиляйт, из-за этого мы не можем поместить его в сумасшедший дом.

Сумасшедший дом! Кто тут говорит о сумасшедшем доме? Но какое-нибудь местечко в каком-нибудь приличном доме престарелых Вильгельму нашлось бы. Как-никак он семьдесят лет в партии! Награжден Золотым орденом за заслуги перед Отечеством! Что еще нужно!

Пустой номер, этот Зюс. А еще окружной врач! Тут даже слепой бы заметил, что творится с Вильгельмом. Сегодня все увидели: «Достаточно побрякушек в коробке!» Как это называется? А он получает Золотой орден за заслуги перед Отечеством — у нее даже серебряного нет! И: «Достаточно побрякушек в коробке!» Счастье, что не было районного секретаря. Какой позор. А его пение. Она же четко сказала Лизбет, чтобы не наливала Вильгельму больше. Его и трезвым трудно переносить. А как он отвечал людям: «Овощам место на кладбище». Что он вообще имел в виду этим «овощам место на кладбище»?

Шарлотта не включала лампу на кухне, но синеватый свет от фонаря на улице заполнил помещение и сквозь открытую дверь, ведущую в коридор для посыльных, видна была другая, ведущая прямо в комнату Вильгельма, которую тридцать пять лет назад он велел замуровать. Только сейчас, размышляя о том, что Вильгельм имел в виду под кладбищем, она заметила, что всё время таращится на замурованную дверь. Вид замурованной двери был ей неприятен. Она встала, закрыла дверь в бывший коридор для посыльных. Снова опустилась на табурет.

Когда Вильгельм однажды покинет дом, дверь вернется на место. Этот постоянный обходной путь через прихожую — идиотизм. Одно и то же всё время, как будто ей нечего было больше делать. Каждый раз, когда ей нужно было что-то из кухни, она носилась туда-сюда. Когда ей нужна была Лизбет: туда-сюда. Сколько она набегалась туда-сюда только за сегодняшний день! Веские факты! Еще один веский факт: как Вильгельм шаг за шагом разрушал дом. Куда ни посмотри — везде веские факты!

Возможно, думала Шарлотта, нужно и в самом деле всё сфотографировать. К сожалению, у нее не было фотоаппарата. У Курта был фотоаппарат, но Курт, конечно, не станет этого делать. Есть ли фотоаппарат у Вайе? Со вспышкой? Важно! В прихожей на потолке не работают лампочки. К тому же Вильгельм в коридоре на верхнем этаже затемнил окна, чтобы соседи не подсматривали, как он идет спать. И теперь в прихожей день и ночь светила ракушка, которую они привезли когда-то из Почутлы. И, наверное, следует радоваться, что светила только ракушка, хоть не было видно, что тут натворил Вильгельм: цвет пола! Это разве не «веский факт»? Гардеробная, лестница с перилами… Теперь покрасил на верхнем этаже все двери! Всё, что было деревянным, Вильгельм покрасил красно-коричневой половой краской, а когда его спросили, почему он всё красит красно-коричневой половой краской, ответил: «Потому что красно-коричневая половая краска самая стойкая!»

Кто, кстати, стоит над окружным врачом? Районный?

Или ванная комната. Ее тоже следует сфотографировать. Всё сломано. Он там всё разбил электромолотком. Мозаичную плитку — ее не восстановить. А почему? Потому что ему нужно было сделать в полу водоотвод. Водоотвод в полу! С тех пор свет в прихожей не включается. Ну вот, пожалуйста — это же опасно! Если электричество придет в контакт с водой! Веские факты…

Целыми днями Вильгельм занимался не чем иным, как производством веских фактов. По большому счету, он вообще больше ничем не занимался. Брался за дела, в которых не разбирается. Ремонтировал вещи, которые после этого ломались. И если бы она время от времени не успокаивала его парой ложечек замешиваемой в чай валерьянки, кто знает, может дом давно бы уже сгорел или рухнул, или она бы умерла от отравления газом!

Или то, что он устроил с террасой. Это вообще кошмар. Почему она тогда ничего не сделала? Позвать полицию? «Только два сантиметра», значит… черт его знает, почему: потому что ему мешал мох, растущий между плитами из натурального камня! Поэтому он забетонировал террасу! То есть бетонировали Шлингер и Мэлих. А Вильгельм командовал. Натягивал какой-то шпагат, обмерял складным метром. И каков результат? Теперь дождевая вода протекала в ее зимний сад. Пол отслоился. Дверь на террасу разбухла, стекла лопнули…

И что же сказал этот Зюс?

— Очень жаль, — сказал Зюс.

«Жаль»! Зимний сад для нее был всем! Ее рабочим кабинетом и спальней. Местом, где она могла уединиться! Ее маленький островок Мексики, который она хранила годами — уничтожен! Теперь она поднималась по двадцати четырем ступенькам в башенную комнату, где ветер задувал в щели, где она, укутавшись в покрывала, должна была сидеть за письменным столом. Где в жаркие дни пахло пылью и балками крыши — запах, самым унизительным образом напоминающий ей о запахе в чулане, куда в качестве наказания ее запирала мать.

Уже от одной мысли об этом ее дыхание охрипло. Она подумала, не принять ли ей еще десять капель эуфиллина? Но она уже дважды принимала сегодня эуфиллин, а с тех пор, как доктор Зюс объяснил, что передозировка может парализовать дыхательную мускулатуру, она всё время боялась, что дыхание остановится, однажды ночью она может перестать дышать. Она может перестать существовать, не заметив этого… Нет, такого одолжения Вильгельму она не сделает. Она еще здесь и полна решимости остаться. У нее еще есть планы — на то время, когда однажды Вильгельм покинет дом. Все те вещи, которые Вильгельм не давал ей делать: жить, работать, путешествовать! Еще раз в Мексику… Один единственный раз увидеть цветение «царицы ночи»…

Ей показалось, что кто-то скребет в дверь. Или это ее дыхание? Шарлотта не шелохнулась. Она посмотрела, шевелится ли ручка двери на кухню, но вместо этого… она облилась ледяным потом: медленно, очень медленно открылась дверь в коридор для посыльных, которую она только что закрыла, и на пороге появилось, слабо освещенное светом из подвала… нечто ужасное… сгорбленное… с торчащими волосами…

— Надежда Ивановна, — заорала Шарлотта, — как же вы меня напугали!

Выяснилось, что Надежда Ивановна искала свое пальто и ошибочно попала при этом в подвал. И в самом деле, Шарлотта велела относить пальто в подвал, так как гардеробная была заставлена цветочными вазами. Но затем Лизбет, когда гости начали расходиться, снова вынесла пальто наверх. И только Надежда Ивановна не получила свое пальто, оно, должно быть, осталось в подвале, но в подвале его тоже не оказалось, сообщила Надежда Ивановна, и всё это стало действовать Шарлотте на нервы. У нее и в самом деле были дела поважнее пальто Надежды Ивановны!

Но тут пальто вдруг нашлось в гардеробной. С мгновение Шарлотта поразмышляла, не призвать ли к ответу Лизбет: с какой стати в гардеробной? Вместо этого она сорвала пальто с крючка, протянула его Надежде Ивановне.

— А где, собственно, Курт, — пришло ей в голову. — Почему он не забрал вас собой?

— Не знаю, — сказала Надежда Ивановна, — ne snaju.

Она не сразу нашла рукав, затем другой, аккуратно расправила шарф, застегнулась на все пуговицы, пока Шарлотта переминалась с ноги на ногу, дважды проверила, на месте ли цепочка с ключом, еще раз проверила, все ли пуговицы застегнуты, поискала свою сумочку и, в конце концов, сказала, вспомнив, что не брала с собой сумочку:

— Ну всё, поеду. — Ja poedu.

— Как это поеду? — удивилась Шарлотта. — Пешком, nogami!

— Нет, поеду, — настаивала Надежда Ивановна. — Домой! Domoj!

Возможно, подумала Шарлотта, та не хотела идти домой одна в темноте. Она быстренько побежала в салон и позвонила Курту, чтобы он ее забрал, но никто не брал трубку. Невероятно — просто взять и оставить тут пожилую женщину! Коротко поразмыслив, вызвала такси.

— Saditjes, — сказала она Надежде Ивановне, — Sejtschas budjet taxí!

— Нет, не надо такси, — отказалась Надежда Ивановна.

— Nadjeshda Iwanowna, — сказал Шарлотта, — Ja otschenj sanjata — я занята! Пожалуйста, сядьте и подождите такси.

Но старуха не хотела никакого такси. Идти пешком она тоже не хотела. Эта противоречивость вывела Шарлотту из себя.

— Спасибо за всё, — произнесла Надежда Ивановна, — spasiba sa wsjo.

И не успела Шарлотта оглянуться, старуха бросилась ей на шею и охватила ее обезьяньими ручищами. Напрасно Шарлотта пыталась увернуться от шарфа Надежды Ивановны, который пах нафталином и русскими духами — смесь как из лаборатории по разработке оружия.

Затем Надежда Ивановна засеменила в темноту. Шарлотта осталась подышать свежим воздухом и смотрела вслед старухе, как та двинулась мелкими шажками, сгорбившись, по направлению к воротам и — исчезла. Изогнутый парусом лист бесшумно прошелестел в круге света от фонаря, и Шарлотта поспешила в дом, прежде чем на нее нападет осенняя грусть.

Мгновение она, колеблясь, постояла в прихожей. Так много дел, не знала, с чего начать. В прихожей казалось всё было в порядке. Только цветы нужно унести, но это не срочно. Обидно было, что опять не получилось подписать этикетки на вазах, подумала Шарлотта, Ирина в своем репертуаре! Купила их в самый последний момент — слишком поздно, чтобы успеть подписать. Как только вазы сюда принесли, уже нельзя было, следовательно, вспомнить, где чья — обстоятельство, понятное всем, кроме, конечно же, Лизбет, которая несмотря ни на что наклеила этикетки. И вот они стоят, вазы, с пустыми этикетками… А это что такое?

Одна из этикеток была подписана. Шарлотта подошла ближе. Красные буквы, крючкообразный почерк Вильгельма: «ЁВ». Просто «ЁВ».

Веские факты. Шарлотта отлепила этикетку от вазы, чтобы положить ее в ту самую железную шкатулку, в которой она уже долгое время хранила все важнейшие документы: Лизбет нельзя доверять. Она шпионила на Вильгельма. Но шкатулка находилась в двадцати четырех ступеньках от нее. В брючный карман эту клейкую штуковину не спрячешь… И она прикрепила ее пока на свою вязаную кофту.

Она отправилась в салон и позвонила Вайе, нет ли у них фотоаппарата.

— Есть, — заверил Вайе.

— Я перезвоню, — ответила Шарлотта и положила трубку.

В тот же самый момент она вспомнила что не спросила про вспышку. Снова набрала Вайе и переспросила.

— Есть, — сообщил Вайе.

— Я перезвоню, — ответила Шарлотта и положила трубку.

Чудесный тип, этот Вайе. Они с Рози, хотя она так сильно болеет. На них можно положиться. Шарлотта попыталась вспомнить, поблагодарила ли она Вайе за помощь в сборе ваз. На всякий случай, она еще раз позвонила Вайе и поблагодарила их за сбор ваз.

— Но вы уже поблагодарили нас, фрау Повиляйт, — удивился Вайе.

— Я перезвоню, — ответила Шарлотта и положила трубку.

Затем она приступила к своим делам. Еще много предстояло сделать, и теперь, когда она вошла в раж, ее начало раздражать, что Лизбет всё еще торчала под раздвижным столом. Только ее задница и выглядывала.

— Что ты там делаешь? — спросила Шарлотта.

Не отвечая на вопрос, Лизбет сказала:

— Скажи-ка, Лотти, у нас нет еще пластиковых контейнеров на кухне?

— Да какие пластиковые контейнеры, — рассердилась Шарлотта, — всё в мусорку.

— На мусорку?

— В мусорку, — поправила Шарлотта, — мы пока еще на немецком разговариваем.

— Но жалко же, Лотти! Тогда я заберу, если тебе не нужно.

— Вот еще, забрать! — возмутилась Шарлотта, и в тот же момент ее осенила идея, что нужно сфотографировать рухнувший стол, прежде чем Лизбет наведет тут порядок.

Но в этот момент позвонили в дверь. Кто это в такое время? Досадно, подумала Шарлотта, ничего не успеваю! Она со злостью ринулась в прихожую и рванула дверь.

— Такси, — сказал мужчина.

— Спасибо, уже не надо, — ответила Шарлотта и хотела закрыть дверь, но таксист настоял на оплате за вызов.

Оплата за вызов, подумала Шарлотта. Становится всё интересней и интересней.

Но у нее были более важные дела, чем спор с таксистом. Она вручила ему десять марок. И прежде чем тот успел наскрести сдачу, потеряла терпение и захлопнула дверь.

Быстро прошла в салон и приказала Лизбет:

— Сейчас же прекрати!

От Лизбет всё еще была видна только ее задница. Шарлотте стало казаться, что она говорит с задницей Лизбет.

— Лотти, так нельзя, — сказала Лизбет. — Мы не можем вот так всё просто оставить!

— У нас есть более важные дела, — возразила Шарлотта. — На кухне полно посуды. И вечерний чай для Вильгельма пора заваривать, иначе он снова будет жаловаться, что тот слишком горяч.

— Посуду я потом помою, — ответила Лизбет, — а чай ты можешь быстренько заварить, пока я тут.

— Разумеется, — сказала Шарлотта, — извини! Я забыла, что ты тут хозяйка!

Она яростно промаршировала на кухню, закрыла дверь. На всякий случай повернула ключ. Прислушалась.

Грудь хрипела.

Ни за что, подумала Шарлотта, не надо было переходить с этой женщиной на «ты». Никакого уважения, совсем ничего. Помыкает мной, делает, что хочет… Когда однажды Вильгельм покинет дом, подумала она, выгоню Лизбет вон.

Она крепко обхватила пузырек в брючном кармане и сосчитала до десяти. Затем наполнила чайник со свистком и поставила на газ.

Дверь в бывший коридор для посыльных странным образом снова открыта. И кто-то забыл выключить свет на лестнице в подвал. Слабый свет прорисовывал на двери, замурованной Вильгельмом тридцать пять лет назад, контуры кирпичей… Она быстро выключила свет в подвале и закрыла дверь в коридор для посыльных.

Когда однажды Вильгельм покинет дом, подумала она, дверь снова откроется. Как же всё глупо! Звонок для прислуги он тоже, первым делом, убрал — дескать, это против его пролетарской чести! А она могла глотку надорвать, когда Лизбет шаталась где-то по дому. Это не против его пролетарской чести. Ей, в конце концов, тоже уже восемьдесят шесть! Это не в счет? Она тоже уже шестьдесят два года в партии! Она стала директором института, имея лишь диплом школы по домоводству! Это всё не в счет? В счет только пролетарская честь Вильгельма?

Шарлотта опустилась на табурет и прислонилась затылком к стене. Чайник начал подшёптывать. Вдруг она почувствовала себя совершенно обессиленной.

Закрыла глаза. Вода в чайнике потрескивала, глухо ворчала… вот-вот к звукам присоединится тихое шипение, она наизусть знала очередность звуков. Сотни, тысячи раз она сиживала рядом с чайником со свистком, прислушиваясь к шёпоту воды, а мать била ее разделочной доской по затылку, если в конце слышался хотя бы намек на свист. Экономить газ, чтобы брат мог учиться. Для этого она охраняла чайник со свистком, и самое смешное, что вот теперь ей восемьдесят шесть, ее брат давно умер, а она всё еще сидит здесь и охраняет чайник со свистком… Почему, думала она, в то время как шипение перерастало в равномерный рокот, почему она снова охраняет чайник со свистком… в то время как другие учатся в университетах… в то время как другие получают орден за заслуги перед отечеством…

Рокотание прекратилось, перешло в глухое бурление. Шарлотта встала и перекрыла газ, как раз когда чайник собирался засвистеть. На автомате налила Вильгельму его вечерний чай, вытащила капли валерьянки из шкафчика с чистящими средствами под мойкой. Добавила столовую ложку в чай. Засунула капли с валерьянкой в брючный карман… замерла, сбитая с толку. В руке вдруг оказались два пузырька: оба одинакового размера, не отличить…

Безумная мысль. Шарлотта вытащила валерьяновые капли из брючного кармана, поставила в шкафчик и принялась за работу.

Лизбет всё еще торчала под столом.

— Ты всё еще торчишь под столом, — сделала ей замечание Шарлотта.

Зад Лизбет начал бесконечно медленно выползать из-под стола. Она тянула за собой ведро с осколками, а также различные контейнеры, в которые собрала пригодные остатки.

— Ты принесла еще контейнеры? — спросила она. В руке сосиска.

— Какие еще контейнеры! — сказала Шарлотта. — Всё в мусорку.

— Нет, не на мусорку, — возразила Лизбет и откусила от сосиски.

Шарлотта рассматривала жующее лицо Лизбет. Нижняя челюсть Лизбет двигалась, немного смещаясь в сторону, перемалывая, как у жвачных животных… Некоторое время Шарлотта смотрела, как двигается нижняя челюсть Лизбет. Затем выхватила сосиску у нее из рук и швырнула на кучу обломков, оставшуюся от стола с холодными закусками. Взяла еще два контейнера, в которые Лизбет собрала остатки, и швырнула их вслед.

— Что ты делаешь? — закричала Лизбет и прикрыла руками оставшиеся контейнеры, защищая их.

Шарлотта взяла ведро с осколками и вытряхнула и его.

— Что ты делаешь! — в этот раз раздался голос Вильгельма.

— Ты чтоб мне тут не лез, — приказала Шарлотта, — ты сегодня достаточно бед натворил.

— С какой стати я, — возразил Вильгельм. — Это всё Ценк.

— Ах, Ценк! — Шарлотта от злости расхохоталась. — Теперь Ценк! Я же тебе говорила, чтоб ты не лез к раздвижному столу!

— Да-да, — сказал Вильгельм, — «его раздвинет Александр». Ну, и где он, твой Александр?

— Александр болеет.

— Вздор, — ответил Вильгельм, — он политически ненадежный.

— Не мели чепуху, — отрезала Шарлотта.

— Политически ненадежный, — повторил Вильгельм. — Вся семья! Выскочки, пораженцы!

— Хватит, — приказала Шарлотта. Но Вильгельма было не остановить.

— Вот, — он захохотал, показывая на этикетку, приклеенную к ее вязаной кофте. — Вот оно, ходишь с рекламой предателя!.. И тут вдруг залаял. Запрокинул голову и залаял в потолок: «Ёв, ёв, ёв».

И когда Шарлотта решила, что тот сошел с ума, посмотрел на нее совершенно ясным взглядом и сказал:

— Они-то уж знали зачем.

— Что зачем? — спросила Шарлотта.

— Зачем сажать таких, — ответил Вильгельм и после паузы добавил, — таких, как твои сыновья.

Шарлотта вдохнула и не смогла сразу выдохнуть… Посмотрела на Вильгельма… Его череп блестел, глаза сверкали на лице с загаром от солярия… Усы — они всегда были такими маленькими? — подпрыгивали над верхней губой Вильгельма, усишки, едва ли крупнее насекомого. Прыгали, кружились, жужжали перед ее глазами… Потом Вильгельм исчез. Только его слова остались, точнее говоря, его последние слова. Или, еще точнее, последнее слово.

— А мне что делать? — голос Лизбет. — Мне снова собирать всю эту дрянь?

— Иди домой, — отозвалась Шарлотта.

Казалось, Лизбет не поняла. Шарлотта постаралась говорить громче:

— Я сказала, иди домой.

— Но, Лотти, что это такое? Я же не могу.

— Ты уволена, — сказала Шарлотта. — Через три минуты ты покинешь дом.

— Но, Лотти…

— И не называй меня Лотти, — пригрозила Шарлотта, — иначе я вызову полицию.

Она вышла в прихожую, села на стул, на котором обычно переобувалась, и ждала до тех пор, пока Лизбет не исчезла.

Затем подождала еще, пока руки не перестали трястись.

Затем пошла на кухню и закрыла дверь. Повернула ключ, прислушалась.

Дыхание нормализовалось.

Она налила Вильгельму вечерний чай в его чашку для вечернего чая. Вытащила из брючного кармана капли. Добавила две столовые ложки в чай. Поднялась на восемнадцать ступенек вверх и поставила чашку на его прикроватную тумбочку.

Затем пошла в ванную и почистила зубы.

Поднялась по еще двадцати шести ступенькам в башенную комнату. Разделась, аккуратно сложила на стул свои вещи одну за другой. Отлепила этикетку от вязаной кофты, разорвала и бросила в корзину для бумаг.

Носки положила в туфли.

Нырнула в белую хлопковую ночную сорочку и легла в постель. Какое-то время читала «Оливера Твиста» Чарльза Диккенса. Она хоть и знала содержание, читала уже сорок лет назад, но в последнее время с удовольствием перечитывала книги, которые знала и любила, а с еще большим удовольствием те, которые знала и любила и всё же забыла, так что читала с неослабевающим вниманием.

Когда Оливер Твист оказался в яме, раненный и без сознания, Шарлотта захлопнула книгу, чтобы растянуть развязку до утра завтрашнего дня.

Выключила свет. Ночь стояла ясная. Узкий лунный серп висел в небе. Снова вспомнилось жующее лицо Лизбет. Подумала о служанке, которая была у нее тогда в Мехико — хрупкое, бесшумное создание, — которая называла Шарлотту, разумеется, сеньорой. К сожалению, она никак не могла вспомнить имя. Но всё же вспомнила — Глория! Какой она стала? Глория. Жива ли она еще?

Какое-то время Шарлотта лежала с открытыми глазами и думала о Глории. И о террасе на крыше. И о мексиканском лунном серпе, который всегда лежал на боку… И походил, скорее, на корабль, думала она, чем на серп. Затем появился Адриан.

Она, конечно же, понимала, что это сон. Но тем не менее, попыталась с ним поговорить. Попыталась убедить его, хотя тут же понимала, что и это часть сна — того сна, который снился ей по возвращении. Адриан смотрел на нее. На его лице играли пятна света, как на движущейся воде. Он хорошо выглядел. Но и немного смахивал на привидение. Тем не менее, она пошла за ним. Они спустились в машинное отделение. Шли по лабиринту из коридоров и лестниц. Это длилось вечность, и чем дольше они шли, тем страшнее становилось. Она бежала вслед за ним, и, хотя он шагал спокойно, ей с трудом удавалось не отставать. Вот уже Адриан был далеко впереди. Она видела, как он поворачивает в какой-то коридор. Он всегда поворачивал в этот коридор. И всегда она следовала за ним, пусть даже дверь в конце коридора была замурована.

Как считала Шарлотта. И не знала, считала ли она так только во сне. Всегда ли считала так во сне или только в этот раз. Или она каждый раз считала, что считает так только в этот раз.

Дверь стояла открытой. Шарлотта вошла внутрь. Адриан снова был здесь, улыбался. Нежно коснулся ее, повернул и — Шарлотта почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом: Коатликуэ. Змея с перьями. Коатликуэ с лицом из двух змей. С ожерельем из вырванных сердец. И одно из них, вон то, она знала, было сердцем Вернера.

[глава XX]

2001

Он слегка покачивается, отталкиваясь время от времени ладонью от перил. Звуки южнонемецкого диалекта, совсем недавно обрывками долетавшие сюда из-за большого стола, затихли. Затихли крики и смех, доносившиеся время от времени из деревни, бормотание моторов, потусторонние голоса из радио, залетающие сюда иногда непонятно откуда, и деловитый гул и звяканье из гостиничной кухни. И даже пальмовые листья перестали шуршать. На мгновение, в разгар полуденной жары, кажется, что мир замер.

И слышен только равномерный скрип пенькового троса. И далекий равнодушный шелест моря. Парение. Недвижность эмбриона.

Позже — когда он очнется от своего полусна, когда наберется решимости преодолеть силу притяжения, с настойчивой нежностью вдавливающую его в гамак, когда нальет себе кофе и, на ходу попивая его, слегка кивнет туристам с большими рюкзаками, которые, как и он недавно, замерли безмолвно перед красотой вида с террасы — позже, как и изо дня в день, он сядет на скамейку позади «флигеля Фриды Кало», откуда хорошо видны металлические волны крыш хижин, в которых живут мексиканские служащие «Eva & Tom», и примется читать газету.

Это всё время одна и та же газета. Всё та же, с самолетом, врезающимся в небоскреб. Читает он медленно. Он снова и снова перечитывает статьи до тех пор, пока не начинает понимать их.

Он понимает не всё.

Он понимает, что американский президент сказал, что идет гигантская битва со злом. И что Америка — самый яркий маяк свободы.

Он понимает, что часть латиноамериканского народа всё еще голодает, что часть населения кормится на мусорках.

Он понимает, что вовсю идет внедрение евровалюты в качестве платежного средства и что биржи по всему миру несут катастрофические убытки.

Что он не понимает, так это почему биржи несут катастрофические убытки. Как связана стоимость, например, почтовой акции, с обрушением двух зданий в Америке? Писем будут меньше отправлять?

Что он еще не понимает и не поймет, когда сегодня после обеда прочитает в третий и четвертый раз статью о нищете в Латинской Америке — по меньшей мере то, о чем он прочитает, будет звучать так невероятно, что он засомневается, правильно ли понял — так это то, что на мусорных свалках в латиноамериканских метрополиях возникла новая человеческая раса, которая, предположительно, больше приспособлена к выживанию в условиях мусорных свалок.

После чтения газеты он снова отправится на пляж, сядет на деревянный лежак, рядом с которым воткнут синий пляжный зонт, за прокат которого он заплатил в самый первый день приличную сумму (и который с той поры самозабвенно торчит себе в песке) и станет смотреть на закат.

Закат будет таким же, как обычно. Все закаты на Тихом океане, как он выяснил, похожи друг на друга: величественные, багряные и — он еще не понял успокоительно или беспокойно — равнодушные.

Дорогая Марион. В последнее время я всё чаще думаю о тебе. Иногда по незначительному, а иногда, признаюсь, по необъяснимому поводу. То, что я думаю о тебе при виде заката, еще более-менее понятно. Но вот почему я думаю о тебе, глядя на синий пляжный зонт? Ты же не любишь синий. Почему я думаю о тебе, когда с проводов срывается стая птиц? Почему я думаю о тебе, когда кладу руку на прогретый песок?

Когда солнце безвозвратно скатится в море, он останется единственным посетителем в «Al Mar», будет сидеть за белым пластиковым столиком и есть рыбу. Выпьет бокал белого вина. Будет рассматривать перламутровые отблески на небе, точно такого же цвета как внутренняя поверхность большой светящейся ракушки бабушки Шарлотты.

Удивится, как косо висит лунный серп. И будет (чаще всего безуспешно) искать косо лежащие созвездия.

Когда совершенно стемнеет, он поднимется, не спеша, по ступенькам в «Eva & Tom», где за столом, как обычно, всё еще будет засиживаться привычная компания, болтающая в основном на южнонемецком диалекте. Это всё знакомые Евы, скво, которые каждый год собираются здесь в это время года: седовласый заядлый курильщик в широкой цветастой рубахе; другой — чуть помоложе с лысиной, который спит в одной комнате с заядлым курильщиком; женщина в домотканом платье, у которой не хватает одного зуба; еще один мужчина, которого Александр называет Соломенной Шляпой, потому что тот в любое время суток носит рассыпающуюся соломенную шляпу, под стать его рассыпающейся, когда-то белой льняной одежде; и байкер с множеством серег в ухе.

Байкер (как выяснится позже, менеджер по персоналу крупной немецкой больницы) рассказал Александру, что все они, кроме Лысого, познакомились тут еще в семидесятых, и что Ева и Том застряли здесь, постепенно превратив некогда наркоманский притон в эту небольшую гостиницу, и пока он не узнал от байкера, что Том уже давно умер, Александр принимал за Тома Соломенную Шляпу, так как тот громче всех говорил, и всё время о каком-то ремонте и перестройке, периодически жалуясь на ненадежность и лень мексиканцев.

— Только мертвый мексиканец — хороший мексиканец, — скажет он, когда Александр этим вечером свернет с лестницы на террасу, а мужчина в широкой цветастой рубахе захихикает, как хихикают над шуткой, которую и сам можешь рассказать, потому что не раз ее слышал, а животик его под широкой цветастой рубахой заколышется.

Хуже всего — хуже всего? — по ночам, когда я лежу под москитной сеткой и сквозь хлипкие стенки своей каморки слышу голоса постаревших хиппи, которые сидят на террасе и травят байки. Тогда я думаю о тебе непрерывно. Почему именно в этот момент? Потому что я чувствую себя изгоем? Потому что чувствую, что у меня никого нет? Но у меня всегда, всю мою жизнь было ощущение, что у меня никого нет, что я ни с кем. Хотя всю свою жизнь мне нравилось быть с кем-то, но того целого, частью которого я хотел бы быть, я так и не нашел. Это такая болезнь? Во мне нет какого-то гена? Или это связано с моей историей? С историей моей семьи? Если честно, то меня не тянет туда к столу на террасе, когда я лежу под своей москитной сеткой. И всё же, когда я слышу их смех, мне страшно тоскливо.

Он встряхнет постельное белье, как и велела скво. Вспоминая скорпиона, которого увидел пару дней назад на террасе. Укус здешних скорпионов не смертелен, но зато они огромны, размером с блюдце, и удивительно красивы. Он так был тронут хрупкостью этой твари, что оказался не способен ее раздавить. Это сделала скво, своей шлёпкой. С тех пор ему кажется, что она его презирает.

В этот вечер голоса не умолкнут еще долго. Мужчина в широкой цветастой рубахе будет тихо хихикать, колыхаясь своим животом. Соломенная Шляпа станет рассказывать о ненадежности и лени мексиканцев. В какой-то момент щербатая женщина расчехлит гитару и начнет петь песни Джоан Баэз, остальные станут ей подпевать с настоящей, но слишком яростной пылкостью.

Потом, поздней ночью, послышатся редкие приступы кашля у мужчины в цветастой рубашке и похожий на звук сирены стрекот сверчка, а Александр будет лежать под москитной сеткой и сочинять письма Марион:

Иногда я думаю, что я не имею никакого права писать тебе. Что мне надо исчезнуть из твоей жизни. Что мне самому надо расхлебывать заваренную кашу. Как смею я, больной, хотеть быть с тобой? Как могло прийти мне в голову тосковать по тебе? Но я тоскую. И что странно — это даже не страшно. То есть страшно, но в то же время утешительно. Утешительно, что ты есть. Утешительно вспоминать твои густые черные волосы. Как пахнет твой затылок, когда я лежу на твоей спине. Или как ты жалобно стонешь в уютной полудреме.

Где-то в полвосьмого он проснется и служащая гостиницы, одиноко возящаяся на кухне, принесет ему кофе. Он немного посидит на террасе, держа в руках горячую чашку, вглядываясь в зарождающийся день, слушая собственное дыхание, как оно тихим шепотом подымается к нему из глубины чашки.

Или как шуршит твое белье, когда ты переодеваешься за дверцей шкафа. Или как ты приоткрываешь рот, когда возбуждена.

Колибри — словно крупное насекомое — зависнет меж лепестков гибискуса. А высоко в утреннем небе закружат черные, похожие на грифов птицы.

Или о мускулах твоего тела (из-за которых я поначалу стыдился своего). Или о твоем животе. Или о твоих ладонях, чуть шершавых от работы.

Потом у гигантской забетонированной пристани появятся первые рыбаки, и какое-то время Александра будет занимать вопрос, почему к этой пристани не пристают корабли. Как будто, подумается ему, маленький поселок этим сооружением пытался оправдать часть своего названия «Puerto»[53]. Надеялся привлечь морские корабли.

Или забирать тебя с работы. Ты в комбинезоне, в траве по колено, и рукой вытираешь пот со лба.

Или твоя медлительность — я тебе уже говорил про нее?

Или как ты, хмыкая, морщишь нос.

Или потаенный всполох в твоем взгляде. Или — можно ли вообще об этом говорить? — твое лицо, когда ты плачешь.

На секунду его одолеет желание записать всё, о чем он думал, на тот случай, если однажды и вправду напишет письмо. Но он побоялся, что поход за бумагой и ручкой, любое малейшее движение, спугнет это состояние души.

Да, это утешительно — так вспоминать о тебе, и иногда я спрашиваю себя: «Может, этого достаточно?» С одной стороны, больно от того, что, когда ты была на расстоянии вытянутой руки, я так небрежно обращался со всем этим. Но с другой стороны, как раз сейчас я понял, что не обязательно обладать тем, что любишь. С одной стороны, меня тянет к тебе, чтобы наверстать всё, что я не додал тебе. С другой стороны, боюсь, что с таким диагнозом буду нуждаться в помощи. С одной стороны, хочу написать тебе обо всём этом. С другой, боюсь, что ты воспримешь письмо как предложение руки и сердца, ведь так оно и есть.

Допив кофе, он наденет свои кроссовки и пробежит несколько километров. Кроссовки он купил в Почутле. Поначалу он пробовал гулять, как Курт — он засмеялся, когда поймал себя на той мысли, что, возможно, он, как и Курт, станет операбельным, если будет имитировать его стиль жизни. Но очень скоро выяснилось, что местность непригодна для прогулок. Пейзаж, который он увидел еще из окна такси, был малопривлекательным. Только на пляже и можно было гулять, если б бухты не были отделены друг от друга непреодолимыми скалами. От бухты к бухте можно пройти только по дороге, а дорога скучна. Вот он и начал бегать.

Он побежит трусцой — сегодня, как и во все прежние дни — в северном направлении по узкой извилистой асфальтированной дорожке, легко преодолеет подъемы, не слишком разгоняя пульс, как раз до такой частоты, когда появляется ощущение, что так он сможет бежать вечно.

Время от времени мимо будут проезжать автомобили. Люди в маршрутках будут выворачивать шеи, глядя на него. Пешеходов тут почти не бывает, и когда он издалека увидит двух мужчин, приближающихся к нему, то непроизвольно спросит себя, как объяснить им, на случай, если они захотят его ограбить, что у него при себе не более двадцати песо.

Очень быстро выяснилось, что это двое мужчин среднего возраста, мускулистые, темнокожие, выглядящие точно так же, как и те рабочие, что недавно собирались перед коммунальным управлением в Пуэрто-Анхель, чтобы пожаловаться на ужасное качество питьевой воды. Они молча, но дружелюбно поприветствуют его, по-мужски, и — он сам не знает почему — это приветствие тронет Александра до слез.

Затем покажется Циполите. Владелец киоска уже издалека начнет театральными (и совершенно непонятными) жестами показывать, что воду он припасет. Со временем Александр привык покупать здесь воду на обратном пути, вместо того, чтобы бегать с небольшой бутылкой в руках. Но сначала, по пути в эту сторону, Александр у киоска свернет к морю.

Через сотню-другую метров он окажется в бухте Циполите. Это хипповская бухта. Она примерно два километра в длину и, в отличие от маленькой бухты в Пуэрто-Анхель, где купаются и местные жители, здесь обитают практически только молодые иностранные туристы, которые, с их украшениями в волосах и цепочками, действительно могли бы сойти за хиппи, если бы не были слишком хорошо сложенными, слишком модными.

В это время они обычно еще лежат в гамаках; спят они прямо на пляже под навесами, укрытыми пальмовыми листьями, их называют палапас. Эти навесы, как он полагает, задешево сдают бесчисленные мелкие бары и пляжные отели. Однако один из них, хорошо сложенный и роскошный, голубоглазый, с высветленными солнцем волосами, неожиданно присоединится к нему, и Александр, несмотря на все свои добрые намерения, едва заметно прибавит ходу.

— Hi, — скажет хорошо сложенный. — Where’re you just coming from?[54]

— Пуэрто-Анхель, — ответит Александр, а хорошо сложенный воскликнет:

— Wow, great!

Уже через пару сотен метров хорошо сложенный начнет пыхтеть. Бухта еще не закончится, а тот уже сдохнет.

— Wow, great, — воскликнет он еще раз и приветливо помашет рукой, а Александр, окрыленный этой неожиданно легкой безоговорочной победой, решит пробежать до Мацунте.

Он уже ездил в Мацунте, на маршрутке. Ходил в Музей черепах. Черепахи его нисколько не интересовали, но байкер посоветовал ему сходить в музей, да так настойчиво, что было бы оскорбительно не последовать совету. Раньше, как ему поведал байкер, в Мацунте на пляже, где черепахи каждый год в одно и то же время — и только здесь — откладывали яйца, была фабрика, на которой черепах забивали жесточайшим образом и консервировали их мясо для супов. Сейчас забой, наконец-то, запрещен, и все усилия направлены на выращивание и защиту рептилий. И на самом деле, целый час Александр изучал процесс развития черепахи, рассматривал в аквариуме большие и маленькие экземпляры и был тронут заботой сотрудников, которые ухаживали за черепахами, лечили их, возвращали в среду обитания, собирали на пляже яйца, если те были ненадежно зарыты какими-то самками в песок, и приносили их на станцию для искусственной инкубации. Он решил добавить это место к тем немногим воспоминаниям — в отличие от множества им противоречащих, — что свидетельствовали об улучшении человеческой породы.

Когда он доберется до Мацунте, солнце на ладонь поднимется над горизонтом, дома в Мацунте будут отбрасывать темные острые тени, и Александр почувствует проникающий сквозь подошву кроссовок жар песка, в который черепахи зарывают яйца. Бухта в Мацунте шире, чем в Циполете, шире и куда более дикая и безлюдная. Море здесь, как ему рассказали, опасное. И небо здесь выше, если только это ощущение не вызвала порция эндорфина, которую выработало тело после десятикилометровой пробежки. На его лице появится улыбка. Ноги будут передвигаться как бы сами собой, ступни как бы сами собой будут находить твердую почву на покатом пляже, узенькую полоску между слишком влажным и слишком сыпучим песком, между водой и землей. Море станет подлизываться к нему. Захочет опоить его. Он будет ликующе орать, вторя шуму моря, громко, но море будет всё равно громче. Станет играться с ним, точно выверенными движениями ускользая от высоко поднимающихся волн. Он будет заворожен ладностью своих движений. У него появится чувство, будто не он управляет собой, а будто его тело взяло на себя контроль, будто он отделяется от того, что им управляет, и в тот же самый миг, в миг парения, в его сознание просочится мысль, что всё это — всё это бытие — целиком и безвозвратно исчезнет, и эта мысль нахлынет на него с такой силой, что он едва удержится на ногах.

Когда он вернется в Пуэрто-Анхель, выяснится, что он пробежал двадцать четыре километра. Он поднимется по лестнице, привычно ощущая легкое потягивание в ахиллесовом сухожилии, четко ощущая мускулы на задней поверхности бедер и приглушенную боль в не единожды вывихнутых суставах. У стены в своей комнате он терпеливо выполнит все обязательные упражнения на растяжку, будет прогибать поясницу до тех пор, пока не услышит облегчающий щелчок, и без особых усилий отгонит от себя вновь мелькнувшую надежду, что диагноз ошибочен. С бутылкой питьевой воды в руках, в мокрой от пота майке он сядет на широкий каменный парапет на террасе, и какое-то время ему будет приятно чувствовать за своей спиной твердую опору. Оба туриста — те, что приехали вчера с большими рюкзаками — выйдут из своего номера, дружелюбная молодая пара, пожалуй, только что окончившая школу: безупречная красотка и высокий, чуть худощавый парень. Они выйдут из своего номера и спросят Александра, где можно взять напрокат снаряжение для подводного плавания.

Александр не сможет ответить на этот вопрос. Оба заверят его, что это не страшно. Они же могут спросить в деревне.

Они помашут ему как старому знакомому, когда двинутся в путь, и Александр помашет им в ответ. Он будет смотреть, как они бредут по коридору и поворачивают к лестнице, как они на пару мгновений останавливаются на верхней ступеньке, чтобы — Александр не сможет расслышать — о чем-то договориться. Красотка наморщит свой лоб. Худощавый парень возьмет ее ладони в свои. Его лопатки проступят под терракотовой майкой опавшими крыльями.

Александр отправится в душ. Опершись обеими руками о стену, он будет долго стоять под водой, давая струям стекать по спине и ногам, до тех пор пока не закончится вода в бойлере. Затем он зажмет под мышкой складную шахматную доску отца и, с легким ознобом несмотря на жару, спустится к пляжу. Он сядет на свой лежак под синим пляжным зонтом и, прежде чем приступить к своим позднеутренним делам, купит легкую закуску у одной из мексиканок, предлагающих свой товар на пляже.

Он покупает всё время у одной и той же женщины и всё время одно и то же: пластиковый контейнер с очищенными фруктами и три тортильи, но всё же женщина, выждав некий приличествующий срок, появится около него и выложит перед ним немногочисленные товары, посмотрит на него всё так же вопрошающе (но не просяще, нет); после того как он выберет контейнер и тортильи, посчитает заново в уме и придет к сумме, которая ежедневно варьируется, что Александр списывает на различные комбинации фруктов (сегодня это манго, ананас и дыня), но что практически не имеет никакого значения, так как сумма, которую он оставляет с учетом небольших чаевых, всегда одна и та же. Скорее всего женщине важно, как подозревает Александр, дать ему — или себе? — почувствовать, что здесь происходит обмен между двумя равноправными партнерами, что, естественно, совершенно не так. Нет ничего очевиднее, чем их неравенство, неравенство, в основе которого, как он четко понимает, лежит несколько украденных купюр.

Поэтому или из-за того что голод начинает постепенно раздражать, Александр решит, сократить ритуал и вручить женщине деньги, но всё же не сделает этого, а подождет, пока она с невероятной тщательностью выберет один — из трех — контейнер с фруктами, три — из шести — тортильи положит на картонную тарелку и с пустым взглядом подсчитает невидимые цифры; он будет рассматривать ее темные, но во внутренней части по-детски розовые ладони, ее узкое, строгое, укутанное в дымчато-синий платок лицо и спросит себя, сколько лет этой женщине — пятьдесят или тридцать? Какая средняя продолжительность жизни в Мексике? То есть какова средняя продолжительность жизни мексиканской женщины из бедных слоев?

И хотя из-за опустившегося уровня сахара его уже начнет потряхивать, он подождет, пока женщина, идущая медленным, замедленным из-за песка, шагом не скроется. Тогда он еще раз хорошенько помоет фрукты питьевой водой.

И съест их все разом. Он будет есть их, дрожа от жадности, и, разглядывая поднятые вверх, словно для клятвы, липкие от сладких фруктов пальцы, не сможет не вспомнить о Курте, который где-то по другую сторону земного шара бродит по разваливающемуся дому. Он спросит себя, скучает ли Курт по нему, Александру, хоть немного, в темноте глубин подсознания. Доев и тортильи, он помоет руки песком и водой и раскроет старую шахматную доску, в которой хранил листки, вынутые из папки Курта с надписью «ЛИЧНОЕ».

Он снова наткнулся на листки, когда впервые сел играть с байкером в шахматы. Поначалу он подумал, что там лишь письма Курта к Ирине. На самом деле, там были самые разные записи. Частично это, и правда, были письма, подборка отдельных писем Ирине, а некоторые и от нее, так же письма Курта ему, Александру, с которых Курт — типично для него — снял копии. Частично же это были записи, сделанные мелким почерком Курта на обратной стороне счетов или ненужных рукописей. Записи — для чего? О чем?

Сначала Александр читал нетерпеливо и несистематично. Почерк Курта, на первый взгляд, аккуратный, было трудно разобрать. Сверху донизу исписанные страницы отталкивали Александра. От них пахло чем-то обязательным. Пахло Куртом. Ему казалось, что этот почерк несет в себе требовательность, властность, захватничество — всё то, чем был для него когда-то Курт.

Что-то он так и не понял, даже когда ему удалось расшифровать буквы, будто Курту было важно утаить содержание своих записей.

Запись о каком-то партийном собрании: речь шла о «расправе над Роде». О каком-то члене ЦК, который напоминал Курту… (не смог разобрать). О голубом «Трабанте» в лесу с запотевшими стеклами.

То тут, то там встречались даже записи на русском, но так зашифровано, с кучей сокращений, что Александру понадобилось время, чтобы понять, о чем идет речь — это были протоколы эротических опытов. Зачем Курт записывал их? Почему на русском?

Из хорошо читаемого — жалоба на Шарлотту, которая пишет статью об экономическом развитии Мексики: «Ни малейшего представления ни о чем. Звонит по семь раз в день. Хочет спросить сколько нулей в миллионе».

Есть смешные вещи и на оборотной стороне: жалоба Курта на невероятно большой счет за газ или письмо, где речь идет о коллективном гонораре за «частичную публикацию» в Японии, за которую Курту причитается сумма в двадцать четыре марки, половина из них должна быть выплачена в валюте, если у него имеется валютный счет, в противном случае — в форум-чеках[55]. Незамедлительно сообщить! Письмо подписано директором института и заместителем.

Также есть записи, в которых встречается Александр, при этом воспоминания Курта разительно отличаются от того, что помнит он сам. Он не помнит, что добровольно надел солдатскую форму, когда они навещали в больнице Вильгельма. Его удивит, что Курт считал блондинку Кристину умной, но слишком правильной. Он спросит себя, где же он был, когда мама расплакалась, увидев сына в военной форме, так как, если верить Курту, вспомнила, как однажды военачальник приказал ей пристрелить раненного немецкого солдата, а она отказалась, хотя за такое нарушение приказа грозил расстрел. В скобках: «Взять для описания персонажа».

Что это? Наброски для романа? Для второй части его воспоминаний, касающихся жизни в ГДР?

В этот день, день Мацунте, Александр наткнется на записи от февраля 1979 года. Естественно, он помнил эту зиму. Но всё же, что речь идет о нем, об Александре, он поймет только тогда, когда удастся расшифровать вот это:

Очевидно спятил.

И чуть ниже:

Поучал меня, что вся моя жизнь одна сплошная ложь.

И еще чуть ниже (и еще удивительнее):

По словам Мелитты недавно начал ходить в церковь.

Картинка, которую он вспомнит: Шёнхаузер-аллее. Грязный снег по краям дороги. Отец идет рядом с ним, но куда? Куда они идут? Отчетливо видит, как Курт неожиданно останавливается и начинает кричать, и Александру кажется — абсолютный бред — что он слышит, о чем кричит Курт: «В Африке люди голодают!»

Далее следует список всех ценных подарков, которые он, Александр, получил в декабре 1978 года, включая подарки на Рождество (всего две тысячи двести марок). Далее следуют жалобы на то, как сильно страдает — из-за Александра — Ирина. Далее идет трудно поддающееся расшифровке предложение о жизни, которую Курт, если Александр правильно понимает, не позволит испортить. После обеда, по приближении самого жаркого времени суток, Александр сложит разрозненные листочки в шахматную доску и поднимется в гостиницу. Байкер, завидя его с шахматной доской под мышкой, предложит сыграть партию, и Александр согласится, хотя от послеобеденной дремоты глаза будут уже закрываться.

Как и всегда, они сядут с шахматами, чтобы им не мешали, на скамейку за «флигелем Фриды Кало», где обычно Александр читает газету от двенадцатого сентября, боком друг к другу, шахматная доска между ними под легким наклоном, как и сиденье.

Александр начнет с f2-f4, агрессивного и несколько легкомысленного варианта, которым он начинал — и поначалу успешно — игру против Курта. Байкер, совершенно невозмутимо, ответит d7-d5, и Александр, чтобы, кроме всего прочего, избежать впоследствии хода ферзем на h4, сделает конем, которого больше полусотни лет назад вырезал из сибирского кедра зек и у которого, сколько себя помнил Александр, не было морды, ход на f3.

Курицы мексиканского служащего гостиницы будут выклевывать что-то из бесплодной песчаной почвы за решетчатым забором.

Мысли Александра — пока он механически переставляет фигуры: 2. … c5, 3. e3 e6, 4. B3 — Kc6, 5. Cb2 — Kf6 и 6. Cd3 — будут возвращаться к тому далекому зимнему дню: к оледеневшим дорожкам на Шёнхаузер, к странной бесцельной прогулке, к сцене с Африкой… И неожиданно пленка начнет крутиться дальше: Александр-плац, холодный ветер. Старый ресторан с автоматами самообслуживания, которого давно уже нет и в помине, слева от Часов мира — возможно ли это?

Байкер, которого зовут Ксавер, после обоюдной рокировки склонится над доской так низко, что его голова заслонит половину игрового поля, и Александр, чтобы не быть вынужденным рассматривать заметную на пролысинах красноватую кожу, станет смотреть вдаль и неожиданно, пока байкер будет задумчиво покачивать головой, размышляя о диспозиции, вспомнит детали: модные тогда, но уже совершенно потертые стоячие столики из шпрелакарта, металлическая стойка, запах — кажется, это был гуляш? Он увидит Курта, в дубленке и «приличной», нелепой меховой шапке, как он стоит за одним из таких столиков, поедая суп. Он увидит себя, со стороны: остриженного наголо, в не застегивающейся парке и — невероятно, но он и это вспомнит! — в синем многократно штопанном неподходящими по цвету лоскутками пуловеру, носить который он считал тогда важным, так как ощущал необъяснимое желание выглядеть отталкивающе. Байкер сделает ход ферзем на b6, и Александр ощутит, что ему не хватит сил сконцентрироваться, чтобы отразить эту довольно вялую несерьезную атаку на короля, открытого ходом f2-f4.

После партии в шахматы, которую он сдаст на семнадцатом ходу, он ляжет в гамак перед дверью своего номера. Будет отталкиваться ладонями от перил террасы, ощущать уставшие от бега сухожилия и мышцы, и когда сила тяготения станет убаюкивать его, в голове начнут бесконтрольно проноситься самые разные мысли: так, ему вспомнится Колумб, который открыл Европе гамак, и мысль о том, что налицо одно из величайших недопониманий между двумя культурами — ведь Колумб видел в гамаке, прежде всего, возможность эффективно разместить матросов на кораблях — на мгновение покажется Александру крупным открытием. Еще он спросит себя, не лучше было бы сразу сделать ход слоном на d5. И ему снова вспомнится тот ужасный, разноцветно перештопанный свитер, и он подумает, почему же так прекрасно, даже утешительно, вспоминать об этом.

Затем листья пальм перестанут шуршать. Затихнут крики и смех в деревне и звяканье в гостиничной кухне. Умолкнут моторы и голоса по радио, которые обычно орут в любое время суток из усилителей в недавно открывшемся банковском филиале.

Будет слышен только скрип пенькового троса. И равнодушный далекий шелест моря.

[ДЕЙСТВУЮЩИЕ ПЕРСОНАЖИ:]

Вильгельм и Шарлотта Повиляйт (по первому браку — Умницер)

Вернер и Курт Умницер — ее сыновья

Ирина Умницер (в девичестве — Петрова), жена Курта

Надежда Ивановна — ее мать

Александр Умницер — сын Курта и Ирины

Маркус Умницер — сын Александра

Примечания

1

Фляйшхауэр (Fleischhauer): букв. «рубщик мяса». — здесь и далее — примечания переводчика.

2

DEFA: киностудия в ГДР.

3

Mexico Undo у querido…: «Прекрасная любимая Мексика, если я умру вдали от тебя…» (исп.). Традиционная романтически-патриотическая песня мексиканских марьячи, написанная Чучо Монхе и получившая особую известность в исполнении Хорхе Негрете. Второй «неофициальный» гимн Мексики.

4

мосо (mozo): слуга (исп.)

5

chiles en nogada: Традиционное национальное мексиканское блюдо, своими цветами соответствующая триколору государственного флага Мексики.

6

«Консум»: сеть потребительских кооперативов в ГДР.

7

hombre: «парень» (исп.)

8

México Undo…: Прекрасная и любимая Мексика!/ Если я умру вдали от тебя,/ Пусть скажут, что я сплю,/ И привезут меня сюда. (исп.)

9

Comprende: «понимает?» (исп.)

10

Ein Pfund Schabefleisch…: «Фунт говяжьего фарша, пожалуйста». (нем.)

11

Гумбольдтхайн: парк в Берлине.

12

avenida: проспект (исп.)

13

centro historico: исторический центр (исп.)

14

taco, tortilla?..: тако, тортилья? … спасибо, сеньор… (исп.)

15

Americano?..:, «американец?» <…> «немец» (исп.)

16

district federal: федеральный округ (исп.)

17

Adonde vamos: куда едем (исп.)

18

Ich verstehe nichts: «я ничего не понимаю» (нем.)

19

No: нет (исп.)

20

I make verry gutt price <…>: у меня очень хорошая цена <…> очень хорошее качество (искаж. англ.)

21

You have to pay my work <…> I have no money: «Вы должны заплатить за мою работу <…> у меня нет денег» (англ.)

22

No tengo dinero: у меня нет денег (исп.)

23

вита-кола: безалкогольный газированный напиток, аналог кока-колы, созданный в ГДР в 1957 г.

24

LA VIVA…: корректно — Viva la revolution, «Да здравствует революция» (исп.)

25

«Siempre»: еженедельный политический журнал в Мексике.

26

«Мэркише Фольскштимме» (Märkische Volksstimme): региональная газета в ГДР, округ Бранденбург и Потсдам.

27

Фольксо-Дали-Ритета: искаж. от нем. Volksolidarität («народная солидарность»).

28

RIAS: сокращ. от Radio im amerikanischen Sektor (Радиокомпания в Американском секторе) — радио- и телевизионная компания в Западном Берлине, вещавшая 1946–1993.

29

Гимн Социалистической единой партии Германии, написан в 1949 г, поэтом-коммунистом Луисом Фюрнбергом: Die Partei, die Partei, die hat immer recht/ Und, Genossen, es bleibe dabei/ Denn wer kämpft für das Recht/ Der hat immer recht/ Gegen Lüge und Ausbeuterei/ Wer das Leben beleidigt/ Ist dumm oder schlecht/ Wer die Menschheit verteidigt/ Hat immer recht/ So, aus Lenin’schem Geist/ Wächst, von Stalin geschweißt/ Die Partei — die Partei — die Partei.

30

Round-the-world…: Путеводитель Backpacker по всему миру (англ.)

31

Штоллен (Stollen): немецкий рождественский кекс.

32

Дедерон (Dederon): искусственный материал, разработанный в ГДР, назван по аббревиатуре DDR (ГДР).

33

Ombre: искаж. испанское hombre («парень»).

34

Vamos: ну ладно; хорошо; идем (исп.)

35

Капповский путч: назван по имени лидера путча прусского юнкера Вольфганга Каппа, возглавившего мятеж консервативных сил против Веймарской республики с целью отмены части условий Версальского мирного договора.

36

Алекс (Alex): сокращенное от «Александрплатц», площадь в Берлине.

37

«Фольскбюне»: знаменитый своими демократическими традициями берлинский театр (букв. — «народная сцена»).

38

«Часы мира»: памятник в Берлине в виде часового механизма, показывающий время в 148 городах мира (второе название — «Урания»).

39

Restaurante familiar: семейный ресторанчик (исп.)

40

Farmacia: аптека (исп.)

41

Quiero algo…: хочу что-то для залепить уши (ломаный исп.)

42

Ferretería: скобяная лавка (исп.)

43

Supermercado: супермаркет (исп.)

44

Право навещать…: пенсионеры ГДР обладали правом свободного прохода на территорию ФРГ.

45

Гольдбранд: марка бренди, разработанная в ГДР.

46

Союз красных фронтовиков (Рот Фронт): немецкая коммунистическая политическая и боевая организация, существовавшая в 1924–1933 гг.

47

НСДПГ (Независимая социал-демократическая партия Германии, 1917–1931 гг.): создана на базе левого крыла Социал-демократической партии Германии. КПГ (Коммунистическая партия Германии): основана в 1918 г. и существует по сей день.

48

Мартовское восстание: восстание в марте 1921-го в Центральной Германии, организованное КПГ и другими коммунистически настроенными силами, потерпело поражение, привело к ослаблению КПГ.

49

Единый фронт: концепция Коминтерна с 1921 г. по преодолению раскола внутри рабочего движения, объединению коммунистически и социал-демократически настроенных рабочих, разногласия между которыми со временем лишь усиливались, косвенно приведя к победе национал-социалистов в 1933 г.

50

ССНМ: Союз социалистической немецкой молодежи.

51

Клопшток, Уланд, Лессинг: известные немецкие поэты XVIII–XIX вв.

52

«Дойчландфунк» (Deutschlandfunk): название немецкой общественной радиостанции.

53

Puerto: Порт, пристань (исп.)

54

Where’re you <…> Wow: Привет, ты сейчас откуда? <…> Ух ты, здорово! (англ.)

55

Форум-чеки: валютные чеки в ГДР.

Content

Ойген Руге
ДНИ УБЫВАЮЩЕГО СВЕТА

2001

1952

1 октября 1989

1959

2001

1961

1 октября 1989

1966

1 октября 1989

1973

2001

1976

1 октября 1989

1979

2001

1 октября 1989

1991

1995

1 октября 1989

2001

Примечания