Маргарита Симоновна Симоньян

В начале было Слово – в конце будет Цифра

Необходимость написания этой книги продиктована Откровением Иоанна, также известным как Апокалипсис. Потому что он уже близко.

© Маргарита Симоньян, текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2025

Слово

«Блажен читающий и слушающий слова пророчества Книги сей»

Откровение Иоанна

В одну из ночей первого века, еще до рассвета, до рыбаков и четвертой стражи, Прохор с Учителем покинули город, приютивший их на много лет. Когда-то давно Учитель впервые пришел в Эфес вместе с Ней, спасая Ее от флагрумов – римских плеток с костяными крючьями на концах, которыми первоклассные палачи Нерона наловчились за пять ударов сдирать с человека всю кожу.

Город сначала подсунул Учителю своих бесноватых, и он изгнал бесов, потом больных – и он их исцелил, потом мертвых, и он их воскресил, но за все это неблагодарный город забросал его насмерть камнями. Тогда Учитель молитвой вызвал неслыханный зной, от которого в один миг сгинули двести из побивавших его, а сам он остался цел.

Он не смог умереть и в Риме, куда его привели в кандалах и заставили выпить чашу с цикутой, а потом бросили в кипящее масло, но на нем, чуждом тлению плоти, не осталось даже ожога. Когда все, с кем он вкушал хлеб и вино, отошли к Господу (включая самого Господа), Учитель, повинуясь чему-то неодолимому, так и не понятому Прохором, сам удалился в пещеру без пищи, и через много дней в этой пещере ангел открыл ему что-то совсем уже непонятное, страшное, то самое, что он теперь диктовал Прохору.

– Бог есть свет, и нет в нем никакой тьмы, – произнес Учитель, щурясь от низкого солнца, которое, приготовляясь язвить все живое, медленно поднималось над каменистой тропой, карабкающейся по холму.

– «И нет в нем никакой тьмы», – шепотом повторил Прохор, записывая на ходу. – А мы и сегодня не будем есть, Учитель?

– Я ведь просил тебя не называть меня Учителем. У нас только один Учитель. Неужели ты не понимаешь этого?

– Я понимаю, Учитель, – быстро сказал Прохор и тут же испуганно остановился. Учитель только устало махнул посохом.

– Разве мы не ели сегодня, отрок? – спросил он через минуту.

– Нет. И вчера не ели.

– А что же тебя не накормила торговка, которой ты всю ночь помогал переносить тюки?

– Она дала мне за это белый платок. Ты же сказал, Учитель, найти где-то белый платок, но не красть.

Учитель не отвечал. Позади серебрился Эфес, пожираемый завистью к своему прошлому и презрением к своему будущему. В прошлом здесь славно забили камнями дочерей перса-градоначальника, и в честь победы над персами сам Александр Великий заложил первый камень в основание четвертого чуда света – храма охотницы Артемиды, а когда от Эфеса отказалась река, отравив его малярией, город отстроил сам себя заново далеко от презренной реки, ближе к благословенному морю.

В нашей эре Эфес стал вторым после Рима, только чище и интереснее Рима: таким чистым, что юноши любовались собой в его мраморных мостовых, как в зеркалах, а в городских уборных именитые горожане проводили дни в беседах и отдыхе от летнего зноя; таким интересным, что в одном из двух городских театров не только гремели будничные гладиаторские бои, но и однажды бичевали Павла, называвшего себя Апостолом.

Покидая город, Прохор с Учителем еще не знали, что Эфесу предначертано было стать столицей новой империи, душой новой веры, подкравшейся к его виноградникам в пергаментных свитках Учителя, но он ей не станет, его обойдет выскочка-Константинополь; и сам город еще не чувствовал своего будущего бесчестия, когда он разнесет по камешку храм Артемиды, перетрет на известку статуи своих бывших богов, чтобы опять построить из этих камней и известки самого себя заново, догоняя ушедшую воду, потому что на этот раз от него отвернется море – в результате то ли землетрясения, то ли разочарования.

Всю оставшуюся дорогу Учитель молчал, только изредка произнося что-то вроде «и нет в нем никакой тьмы», и посох его стучал по сизым камням и стволам олив, на которых отдыхала еще не проснувшаяся саранча, а из-под встревоженного его поступью камня выстреливал скорпион.

Проходя мимо чахлой смоковницы, Прохор хотел было перекусить хотя бы ее плодами, но не нашел ни одного – и слава Богу, поскольку плоды смоковницы в это время незрелы, и их ядовитый молочный сок выжигает гортань.

Из-за склона навстречу вынырнул караван. Мулы, груженные тканями, побрякушками из хризопраза и ясписа и драгоценным шафраном, заняли всю тропу. Погонщик замахнулся на Учителя палкой, но тот опять промолчал.

С полдороги за ними пристроилось, жалобно блея, стадо овец, потерявшее своего пастуха. Впереди, зазывая путников, трепетали длиннопалые ветки оливковой рощи, каменистый склон был выстлан розмариновыми кустами и отцветавшей лавандой, над которой носились пчелы, и не было слышно ни каравана, ни проснувшегося Эфеса, налитого грохотом колесниц, груженых повозок, базаров и площадей, где побивали камнями блудниц и пророков.

– Пришли, отрок. Дай заступ, – сказал Учитель.

Он остановился недалеко от старой оливы, у которой снизу, под сизыми листьями трепыхались полумертвые желтые. Олива напомнила Прохору брошенную собаку с базара, с такой же свалявшейся под брюхом желтой отжившей шерстью. У этого пса давно погибли все, к кому он когда-либо привязался, и стаю его перемучили ничего не знающие и оттого особо жестокие дети, – и Прохору стало жалко себя.

Как будто почувствовав это, Учитель сказал:

– Видишь лаванду? Когда все закончится, поищи себе мед.

– Что закончится, Учитель? – настороженно спросил Прохор.

Но Учитель опять промолчал и постучал заступом по земле. Земля отозвалась лязганьем камня и змеиным шипом песка. Утерев лицо рукавом своего выцветшего хитона, когда-то коричневого, а теперь грязно-бурого, как давно пролитая кровь, Учитель ударил заступом.

– Ты правильно записывай, Прохор. Они и без твоих ошибок все перепутают.

– Учитель, почему ты не даешь мне тебе помочь? – осторожно начал Прохор.

– Если ты будешь копать, кто же будет Слово Божье записывать? Я-то уж букв не вижу. А камни вижу пока.

– Потом запишу.

– Потом не получится. Время пришло.

Через час заблудившееся полупрозрачное облачко споткнулось о солнце и на минуту спрятало его, как будто накрыло саваном. Солнце мгновенно перестало жалить, оставив только крахмальные ленты трех пыльных лучей между веток оливы.

Учитель, тяжело утерев пот, осторожно спустился в яму. Камни лязгали, против воли двигаясь под его ногами. Песок недовольно шипел.

– Для чего эта яма, Учитель? – спросил, наконец, Прохор, и лицо у него скривилось, как у младенца, собирающегося заплакать.

– А где платок, отрок?

Прохор, не смея повторить свой вопрос, достал из котомки платок, который ему отдала торговка. Учитель взял платок, подержал его, приложил к лицу. Поднял к небу седую голову и воскликнул радостно и торжественно:

– Свидетельствующий сие говорит: ей, гряду скоро! Аминь.

– Это тоже записывать, Учитель? – спросил, давясь комом в горле, Прохор.

– Тоже, тоже. Устал писать, отрок? Все. Это последнее слово. Уже больше ничего не будет… Ей, гряди, Господи Иисусе! Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь.

Учитель вдруг воздел руки к небу и засмеялся по-детски: счастливо и бесспорно, – такого смеха Прохор никогда раньше у Учителя не замечал. Из-под седых ресниц пробивались скудные слезы.

– А теперь, – сказал Учитель, – подай чернильницу и перо.

Прохор, не смея перечить, молча протянул Учителю чернильницу и перо. Учитель небрежно бросил их в яму. Длиннопалые сизые ветки испуганно вздрогнули.

По ближайшей горе карабкался виноградник. Ровно в полдень слепящее солнце водрузилось на вершину этой горы, венчая склон виноградника, и гора стала похожа на разодетого в пышный зеленый бархат мифического циклопа, о котором Прохору рассказывала гречанка-торговка.

Учитель подоткнул хитон, ощупал острые камни ямы, встал на колени. И вот тут Прохор не выдержал – разрыдался так, что позавидовала бы вчерашняя гроза над Эфесом, сорвавшая камышовую крышу с лачуги вдовы-христианки, приютившей Учителя с Прохором, в которой они спали на жестких циновках, когда возвращались с разбитыми пятками после проповедей в селениях, где им поначалу никогда не бывали рады, но Прохор знал, что к концу дня, когда закат уйдет за камышовые крыши, пытаясь поджечь их нижней горящей дугой, вдовы, сироты, калеки, а иногда и здоровые, сытые, будут, толкаясь, ползти за Учителем, спеша потрогать хоть край его оборванного хитона цвета давно пролитой крови.

– Все ли ты истинно записал, Прохор? Не пропустил ли ты главное, отрок? – не обращая внимания на рыдания Прохора, спросил Учитель.

– Главное? Что тут главное? – воскликнул Прохор, размазывая по лицу слезы и пыль. – Что у саранчи женские волосы и хвост скорпиона? Что у всадников хвосты из змей? Что животные исполнены очей спереди и сзади? Что все погибнет – и деревья, и реки, и море, и суша? Что тут главное???

Учитель закрыл руками глаза в белесых старческих бельмах.

– Ничего ты не понял, Прохор!

– Да никто ничего не поймет! – закричал в отчаянии Прохор. – Никто никогда ничего не поймет!

– Когда придут последние времена, все всё поймут, – устало сказал Учитель и значительно оглядел яму.

Прохор, вцепившись в оливу, как будто она могла быть спасением, зажмурил глаза. Он не увидел, а лишь догадался по лязганью огрызающихся камней, что Учитель улегся в свою могилу. Заблудившееся овечье стадо душераздирающе блеяло.

Учитель скрестил на груди руки, губы его затрепетали.

– Когда придут последние времена… – прошептал он. – А теперь пришло мое время. Сыпь, отрок!

Прохор оторвал себя от оливы, исцарапав лицо и погубив несколько длиннопалых веток, и закричал:

– Нет!!! Я не могу, Учитель! Не требуй от меня!

– Я ничего не требую, отрок, – сказал Учитель, чуть повышая голос. – Это Господь требует. Такова Его воля. Ты осмелишься ослушаться Его? Ты? Лучший из моих учеников???

Учитель накрыл лицо полупрозрачным платком. Дрожа всем телом, Прохор неслушающимися руками взял заступ, не в силах противостоять надвигающейся на него Божьей воле, которую он столько лет старался понять, но так и не понял.

Поначалу Учитель еще видел свет сквозь полупрозрачную ткань платка, накрывшего его, как облачко за час до этого накрыло солнце, но комья земли, песка и камней вскоре закрыли свет, и осталось только удушье, немногим мучительнее духоты перед вчерашней грозой, а наступившее после удушья бессилие почти походило на безмятежность, избавив Учителя, по крайней мере, от привычной бессонницы, прикормленной похотливой греческой похвальбой почтенных отцов семейств, которые входили на закате в библиотеку Цельса, и жены почтенных греков делали вид, что не знают о подземном ходе, прорытом от библиотеки прямиком в бордель, откуда отцы семейств вываливались ближе к полуночи, уже не заботясь о том, что их кто-то увидит и кто-то осудит.

«Гряди, гряди, гряди», – стучало в висках. Потом стук отдавался глухим посторонним эхом, пока и эхо совсем не умолкло, и не исчезло душераздирающее блеяние заблудившегося овечьего стада, умолк заступ, умолкла кровь в пересохших жилах, и за мгновение до забвения Учитель увидел склонившееся над ним освещенное пыльным лучом лицо босоногого человека с длинными шелковыми волосами, странно шелковыми для бродяги, – то же лицо, что годы назад улыбнулось ему и сказало: «Брось свою рыбу и следуй за мной, Иоанн».

Цифра

Часть первая

Район

1

Вместо чернил картридж 3D-принтера заполняют сфероидами – конгломератами живых клеток, принтер наносит их на подложку из биосовместимого материала слой за слоем – и получаются ткани и даже органы, аналогичные живым. В Корнеллском университете напечатали человеческое ухо.

Научный портал Techinsider, 2018 г.

В один из последних дней последнего года последних времен, в Запретном Районе, у кипенно-белой реки, под сенью двустволой смоковницы, Альфа Омега вымесит из наношпатлевки хвост для святой свиньи, установленной в парке культуры и отдыха «Мифы народов мира», где, согласно генплану, человекоподобные должны будут проводить досуг после ожидаемого со дня на день конца света (в прямом, электротоковом, смысле слова).

Идею посвятить парк развенчанию мировых религий когда-то настойчиво предложило ИЯ. Альфа Омега не стал возражать, да и какому нормальному человеку пришло бы в голову возражать ИЯ, а ведь Альфа Омега будет все-таки человек – точнее, и человек тоже. Впрочем, этот спорный вопрос пусть так и останется спорным.

Альфа Омега вздохнет, вытрет испачканные наношпатлевкой руки, отопьет из старинной пластмассовой фляжки глоток стабилизаторов, утомленный возней с допотопным отечественным биопринтером (допотопным – в прямом смысле слова), и резко стукнет по нему, как в предпоследние времена стучали по телевизорам – когда в мире еще было полно телевизоров.

– Ах, же ты!.. Эмбрион нередактированный! – проворчит Альфа Омега.

Биопринтер в отместку несильно ударит Альфа Омегу током. Альфа Омега сложит ладони, как вы, читающие эти строки, складывали их для молитвы, когда в мире еще было кому молиться.

Неоновым светом вспыхнут вживленные в ладони цилиндрические чипы, без которых в последние времена нельзя будет ни купить, ни продать, ни работать, ни отдыхать, ни узнать, ни забыть, ни понять что бы то ни было, ни быть уверенным, что ты это правильно понял, ни жить, ни умереть – впрочем, умереть невозможно будет и с чипами.

Чипы появились еще в 20-х, после того, как один из отцов-основателей вживил первый чип в голову свинье Гертруде [смотри QR-код], и она, таким образом, стала родоначальницей последнего человечества. Мог ли отец-основатель предположить, что Демократия присвоит свинье титул святой и поместит ее на свой межнациональный герб, что на демократических орденах, как на монетах, вместо орла будет свиная харя, а вместо решки – свиной зад, что улыбающиеся портреты свиньи украсят в последние времена все до единой руины, уцелевшие после ядерной войны: от крошечных европейских парламентов до грандиозных китайских общественных туалетов. Рожа святой свиньи скалилась бы из каждого утюга, если бы Демократия в целях экономии электроэнергии не запретила глажку, – и благодарное человечество станет ласково звать свинью «матерью рожьей».

Илон Маск и свинья Гертруда

– ИЯ! Найди мне нормальный японский принтер! – скажет Альфа Омега в сложенные ладони.

Из чипов послышится привычный бесполый вкрадчивый голос ИЯ:

– Япония – это страна предпоследних времен, которая ушла под воду во время всемирного потопа, вызванного глобальным потеплением…

– Да в курсе я! Страна утонула, принтеры-то остались.

– Обратитесь к товароведу или завскладу, – отрежет ИЯ.

Альфа Омега, возмущенный таким бесполезным советом, буркнет:

– Как же ты осточертело…

С парящей над белой рекой двустволой смоковницы вспорхнет стайка волнительных попугайчиков и хором повторит:

– Осточертело, осточертело!

– Ты че такое дерзкое, а? – прошипит ИЯ и тут же добавит с вызывающей вежливостью автоответчика: – Оскорблять Искусственное «Я» запрещено Демократией. Штраф направлен в ваш личный кабинет. Еще два штрафа – и вы схлопочете наряд на дежурство в воскресном морге.

Альфа Омега сожмет губы, чтобы не ляпнуть еще что-нибудь и не схлопотать в самом деле наряд, и поправит бейсболку с нашивкой Make love, not war[1], найденную на одной из свалок Автономии Демократии, которую легко опознали бы те, кто жил в бывшей Америке в шестидесятые годы предпоследнего века – когда в мире еще была Америка.

Выглядеть Альфа Омега будет как все последние люди – лишенные расы, пола и возраста правнуки предпоследних (ваши, собственно, правнуки): длинные, шелковистые волосы, правильные пропорции лица и тела, покрытые чем-то бархатно-смуглым – то ли безукоризненной кожей, то ли наноэпидермисом высшего сорта – впрочем, после всех ремонтов, в покрытии Альфы Омеги будет достаточно и того, и другого. В картотеке Демократии, хранящей ДНК и прочие заводские настройки всех постоянцев, особыми приметами Альфа Омеги будут значиться чуть опущенные вниз внешние уголки глаз, придающие им элегическое выражение, упрямые челюсти и ямочка на подбородке, скачущая по лицу, как солнечный зайчик, во время смеха носителя.

Как любой редактированный эмбрион, Альфа Омега будет лишен видимых половых признаков: вы, читающие эти строки, могли бы принять его как за нежного юношу со средневековых полотен, так и за мощную девушку с советских агитплакатов; говоря языком Шекспира, Альфа Омега будет похож одновременно и на Ромео, и на Джульетту. В целом, это будет отборнейший экземпляр, последнейший из последних, и неспроста среди соловецких светил давно бродит слух, что Альфа Омегу синтезировали из безупречного эмбриона урожая лучшего, 2051-го года – года, когда закончилось все, включая войну, года, когда были официально объявлены последние времена.

Отборнейший эмбрион сорвет с двустволой смоковницы инжирину размером с помело и проследит, как на месте сорванной тут же вырастет новая. Ласково покачают головками остальные плоды смоковницы: полдюжины видов косточковых и полдюжины видов семечковых.

Принтер вдруг фыркнет, сообщая, что задание выполнено. Альфа Омега вытащит из духовки силиконовые формочки – такие, в которых вы, читающие эти строки, делали печенье для детей – когда в мире еще были дети.

Вынув из формочек изогнутый кольцами хвостик святой свиньи, Альфа Омега вытащит из рюкзака допотопный ноутбук, откроет архитекторское приложение и выберет там для свиного хвоста цвет «умеренная орхидея» [смотри QR-код]. После чего потащит умеренную орхидею в парк «Мифы народов мира».

Квартет загорелых австралопитеков настроит живых лирохвостов [смотри QR-код] и затянет на них мелодию лютни Франческо да Милано [смотри QR-код]. Сработает автоматическое включение благоухания полевых цветов.

Альфа Омега пройдет мимо полян с нарциссами цвета «желтый школьный автобус» [смотри QR-код] и гиацинтами цвета «флаг ООН» [смотри QR-код], мимо голой статуи самого Нарцисса, древнегреческого красавца, который отверг домогательства нимфы, несмотря на то что отвергать домогательства у древних греков считалось невежливым, и нимфа в отместку влюбила его в самого себя; мимо статуи Гиацинта – другого голого древнего грека, когда-то бывшего, видимо, еще смазливее, чем Нарцисс, поскольку за ним охотились целых два бога; мимо строго взирающей на этот античный содом статуи Авраама (к счастью, не голого) с примостившейся к нему на колени смертью, иллюстрирующих миф о том, как, прожив почти тысячу лет, иудейский пророк отказался, видите ли, умирать, и архангелу пришлось его несколько дней уговаривать, пока смерть не перехитрила пророка, притворившись красавицей.

Цвет «умеренная орхидея»

Лирохвосты

Франческо да Милано

Цвет «желтый школьный автобус»

Цвет «флаг ООН»

В центре, над всеми пророками и богами, вознесется святая свинья – гигантская статуя прародительницы Гертруды, покрытая наноэпидермисом высшего сорта, в чьем полом чреве с первоклассной акустикой, обитом розовым нанобархатом с пятью тысячами койкомест повышенной комфортности, разместится кинозал, где после переселения человекоподобные смогут смотреть обязательные просветительские передачи – если, конечно, на просвещение хватит света.

Из мегафонов, встроенных в пестики полевых цветов, раздастся одна из проповедей ИЯ, принудительная, как вентиляция в роскошных отелях предпоследних времен:

– Добро пожаловать в последние времена, лучшие времена человечества! Парк культуры и отдыха носит не только рекреационную, но и просветительскую функцию: всякий сюда входящий должен безоговорочно осознать, что все религии трогательны, красивы, похожи одна на другую, а главное – смехотворны.

Альфа Омега только пожмет плечами – он и без проповедей всегда понимал смехотворность описанного в древних мифах, да и какому нормальному человеку в последние времена приспичит читать древние мифы, как, впрочем, вообще читать – эта пещерная привычка стала излишней в эпоху, когда одряхлевшие слова уступили место дерзновенным цифрам. Для особо упрямых Демократия организовала программу ЛикРeace (в народе ласково прозванную ликписем) – ликвидацию письменности под эгидой борьбы за мир. После ядерной войны под этой эгидой можно было хоть ноздри рвать раскаленными пассатижами на площадях – никто бы не возмутился: лишь бы не было войны! Ноздри на площадях, впрочем, не рвали, но книги жгли, особенно напирая на разного рода религиозную запрещенку вроде Евангелий, и очень скоро слово кануло в лету – в древнегреческую подземную реку забвения, представленную в парке «Мифы народов мира» прозрачным заливистым ручейком.

Проповедь ИЯ прервет трубный хрюк – увидев Альфа Омегу, святая свинья нетерпеливо топнет копытом. Услужливая лиана пассифлора [смотри QR-код] поможет Альфа Омеге поднять двухметровый хвостик и приладить его к необъятному заду того же цвета «умеренная орхидея». Святая свинья недовольно поморщит пятак и громко чихнет.

– Будьте здоровы! – прощебечут воспитанные волнительные попугайчики.

– Святая свинья сдана в эксплуатацию, – соединив ладони, доложит Альфа Омега.

– Че это у нее хвост на змею похож? Впрочем, так даже лучше. А остальное когда? – строго спросит ИЯ.

– До конца света справлюсь!

– Не говори гоп – скоро состаришься, – фыркнет ИЯ.

Надо сказать, ИЯ – самый совершенный набор цифр, помнящий всё, когда-либо созданное людьми, обладающий интеллектом, превышающим совокупный интеллект человечества, – ИЯ, умеющее материться на эсперанто и мгновенно переводить все языки на все языки, даже язык индейцев навахо, такой непонятный, что использовался в качестве шифра во время предпоследней мировой войны, это совершенное, как самое сложное время из всех двенадцати времен английских глаголов, искусственное «Я» так и не сможет одолеть русских пословиц, поговорок и вообще милых картавостей русского языка. Разнузданная и непредсказуемая, русская грамматика не впишется в цифровую логику искусственного интеллекта. ИЯ, к примеру, категорически откажется от приставки «без», не понимая, почему заслуженное и благородное слово «бес» должно так безобразно видоизменяться, если за ним вдруг окажется звонкая согласная. В особенное остервенение ИЯ будет приводить отсутствие в русском языке слов на букву «ы», лишающее язык математической логики – основы искусственного интеллекта.

Услужливая лиана пассифлора

ИЯ провозгласит, что русские идиомы придумали русские идиоты, и даже в сердцах объявит эти понятия однокоренными, но все же будет употреблять идиомы без всякой меры, как это делают давно живущие в стране иностранцы, гордящиеся тем, что освоили такой нелогичный язык. Оно будет путаться, психовать, соединяя начало одной идиомы с концом другой, придавая им противоположный смысл, а то и вообще лишая смысла, и все это будет, как говорится, курам на смех, или, как сказало бы ИЯ, курица не воробей, вылетит – поймаешь.

Потянувшись, Альфа Омега уляжется под свиньей, сморенный тяготами одного из последних дней последнего года последних времен, и, прищурив глаза на голубые лампочки неба, не до конца подшитого жидким гипсокартоном, размечтается о том, как совсем скоро все это кончится, все человекоподобные переедут на Район и заживут долго и счастливо и никогда не умрут.

– ИЯ, а доставку домашнего питомца можно организовать? – проворкует Альфа Омега.

– Вашей любимой породы и окраса?

– Откуда ты знаешь мою любимую породу и окрас?

– Искусственное «Я» знает все, кроме того, что не положено знать. Меньше знаешь – дальше будешь.

Тут же в руки Альфа Омеге шлепнется редкий голубой лабораторный ягненок, потомок той самой Долли (разумеется не прямой, а мультиклонированный). Альфа Омега поймает слегка ошалевшего ягненка, и оба они восторженно замурчат. Но тут ИЯ, как обычно, испортит безоблачную (в прямом смысле слова) атмосферу Района:

– Позвольте поинтересоваться, молодое дарование, с какой целью вы запросили внеочередное заседание Ареопага завтра в Мыслильне?

– Буду докладывать о своем последнем открытии, которое может решить все наши вопросы с концом света, – ответит Альфа Омега, прекратив мурчание.

– Ух ты! – прошипит ИЯ. – Столько лет светила корпят над этим, а молодое дарование, поди ж ты, уже все открыло!

– Рассказать? – спросит Альфа Омега.

– Да уж потрудитесь!

Альфа Омега подскочит, бережно положит ягненка на газон цвета «золотисто-березовый», стащит с волнистых волос бейсболку и начнет вдохновенно дирижировать ею, как бы помогая себе рассказывать.

– Всю свою историю человечество открывало новые источники энергии. Механическая, ветровая, солнечная, ядерная…

– Я в курсе.

– И все они уже закончились.

– Да что вы говорите!

– Ветра нет, солнца нет, промышленности нет и не будет, – вдохновенно продолжит Альфа Омега, не замечая саркастичные реплики ИЯ. – А я могу доказать, что люди сами по себе обладают ранее неизвестной энергией, способной материализовываться.

– Я надеюсь, это не энергия пищеварения? Не всем нравится то, во что она обычно материализуется.

– Нет. Это энергия веры! Если во что-то о-о-о-о-о-о-очень сильно верить, это реально материализуется. Я давно провожу научный эксперимент и готов предоставить доказательства. Смотри!

Альфа Омега подскочит, подбежит к белоснежной реке, зажмурится, явно пытаясь сосредоточиться, и вдруг наступит на воду, похлопает голой стопой, уверенно сделает шаг и натурально пройдется по глади воды, щеголевато разбрызгивая густые белые капли.

– Видело? Я натренировался верить, что можно ходить по воде, – и вот, пожалуйста, можно! – скажет Альфа Омега.

– Конечно, можно, это же нановода. У нее сверхплотность – выше, чем у Мертвого моря в предпоследние времена. И этой сверхплотной чушью ты собираешься пудрить носы уважаемым светилам?

– Мозги, – поправит Альфа Омега.

– Яйца курицу не пучат! – взвизгнет ИЯ.

– Ладно-ладно, не ори. Давай попробуем предположить, что если снижать сверхплотность воды и одновременно повышать силу веры, то я все равно смогу ходить по воде.

– Я сказало – нет! – огласит приговор ИЯ.

– Что нет?

– Нет – это тоже ответ! – гаркнет ИЯ, и ладони Альфа Омеги засияют цветом «зеленый Мичиганского университета» [смотри QR-код], означающим конец связи.

Цвет «зеленый Мичиганского университета»

Разочарованно вздохнув, Альфа Омега приголубит ягненка, наворкуется с ним и наконец, решив попробовать переубедить ИЯ, когда оно будет в более располагающем настроении, умостится вместе с ягненком на газоне из лепестков шри-ланкийских кадупул, которые в предпоследние времена были самым дорогим цветком на Земле – когда в мире еще была Земля.

Но через секунду он проснется от боли. От боли! Даже ИЯ бы не упомнило, когда соловецкие постоянцы последний раз ощущали боль. Но Альфа Омега совершенно точно почувствует, что ему обожгло лоб. В первом своем изумлении он решит, что это заглючил один из волнительных попугайчиков и, может быть, стукнул его клювиком по лбу, чего вообще-то не должно было произойти, поскольку создания Альфа Омеги не запрограммированы на агрессию, но мало ли, всякое случается, или, как говорит ИЯ, и на старуху бывает бес в ребро.

Но попугайчики, хоть и волнительные, окажутся ни при чем. Альфа Омега схватится за лоб – и руку ему обожжет виток непонятно откуда взявшейся раскаленной колючей проволоки. Ягненок, растерянно блея, уставится на капли крови, окаймляющие исцарапанный лоб Альфа Омеги.

– ИЯ, это здесь откуда? – громко спросит Альфа Омега.

– Бес понятия, – ответит ИЯ.

Альфа Омега осторожно ссадит с себя испуганного ягненка, встанет, оглядится. Из кипенно-белой реки выплывет глянцевая белуха, первеница Альфа Омеги, пошлет своему создателю воздушный поцелуй. К свежеокрашенной ограде парка выбегут четырехглазая огнегривая львица и синий вол, исполненный очей, с мирно сидящим на его холке орлом цвета «восход солнца». Из нежного львиного пуза выберется детеныш, будущий грандиозный сумчатый лев [смотри QR-код], вымерший благодаря предпоследним людям. Безмятежны будут дорожки Района, вымощенные драгоценным пером птицы гуйя, последнее из которых продали еще в допотопные времена по цене особняка, а в Запретном Районе, поди ж ты, по этим перьям можно будет спокойно выгуливать австралопитеков и других домашних питомцев. Волнительные попугайчики будут мирно играть в шахматы, святая свинья беззаботно хрюкнет, – в общем, ничего подозрительного.

– Строители, видимо, крышу плохо уложили. Вот же эмбрионы нередактированные! В мире вообще есть нормальные строители? – возмутится Альфа Омега.

– Искусственное «Я» не знает ответа на этот вопрос. А значит, его не знает никто.

Отмахнувшись от ИЯ, Альфа Омега понесется на строительную площадку, поднимет голову и наконец разглядит в нанобронированной крыше Района открытый люк. Он схватит рюкзак, где всегда лежит допотопный ноутбук с кодами управления Запретным Районом, стабилизаторы на случай ЧП и фонарик на случай конца света. Одним прыжком повиснет на пассифлоре [смотри QR-код] и поползет вверх. Фиолетовые цветы пассифлоры, похожие на ядовитых медуз-корнеротов (впрочем, вполне дружелюбные), выстроятся так, чтобы Альфе Омеге было удобнее опираться на них ногами. Вдруг он ясно услышит отголосок рева внешнего мира – отчетливую автоматную очередь, знакомую Альфа Омеге по его незаконным вылазкам на изобильные свалки Автономии Демократии. Он взлетит на пассифлоре, доберется до крыши и уже почти дотянется до непонятно кем оставленного открытым люка, как вдруг у него на шее затянется лассо!

Сумчатый лев

Пассифлора

Лассо!

Прилетевшее, как и проволока, через люк с изнаночной стороны Района, из Автономии Демократии, которая когда-то называлась, Землей и там были Америка и Япония, дети и телевизоры, а теперь остались только пожары и бойни, взрывы и мусор, оспа, чума и проказа, и недавно еще налетела, сбежав из заброшенной лаборатории, совсем уже богомерзкая саранча с женскими волосами и скорпионьим хвостом – и вот туда-то неизвестно кем выпущенное лассо вытащит Альфа Омегу за шею из его сногсшибательного Района, отгороженного от остального мира рвом с кипящей смолой, построенного им, самым перспективным молодым ученым Соловков, назначенным Демократией научным руководителем Района специально для этой душеспасительной миссии.

Душеспасительной – в прямом смысле слова.

2

Ибо истинно говорю вам: если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: «перейди отсюда туда», и она перейдет; и ничего не будет невозможного для ваc.

Евангелие от Матфея

В Альфа Омегу плеснут талой водой с кусками грязного льда, ошметками целлофана, огрызками пластиковых коктейльных трубочек и электронных сигарет, – всего того, из чего уже несколько десятилетий состоит поверхность земли. Он очнется – и тут же пожалеет о том, что очнулся.

Во мраке ночи, которая никогда не заканчивается в Автономии Демократии, на лбу Альфа Омеги невидимо забагровеет кровь. Он вздрогнет, привязанный к ржавому, заиндевевшему люку, закашляется, вдохнув воздуха Автономии, напитанного испарениями всемирной свалки и дымом тысяч костров, на которых воскрешенные средневековые жгут ведьм.

Хлюпнет дырявое пластиковое ведро, и, привыкая ко мраку, сквозь медленно рассеивающуюся зловонную пелену Альфа Омега увидит свору человекоподобных: ободранных, оголодавших, со впалыми щеками и животами, и даже впалыми, чумазыми ягодицами, просвечивающими в прорехи лохмотьев. Один будет совершенно беззубый, у другого проказа съест уши и пальцы, у третьего глаз заплывет волдыристым герпесом от кромки волос до самого подбородка.

– Как вы сюда попали? – прохрипит Альфа Омега.

Отзовется самый мелкий из шайки, жилистый, верткий, весь в татухах и без единого зуба во рту.

– А я всегда говорю: не бзди – прорвемся! – беззубый подмигнет Альфа Омеге, кивая на какой-то парящий плот, сварганенный из раскладных пляжных шезлонгов, добытых явно на тех же свалках Автономии Демократии, где промышляет Альфа Омега. Под шезлонгами будет прилажен допотопный (в прямом смысле слова) двигатель, сверху – лопасти вертолета.

– Где топливо взяли? – закашлявшись, изумленно спросит Альфа Омега.

– Где взяли, там больше нету, – развязно скажет беззубый, открывая и закрывая свою зажигалку «Зиппо», демонстрирующую, насколько он крут – не потому, что у него есть зажигалка «Зиппо» (на свалках Автономии Демократии можно нарыть не только зажигалку, но даже ядерный реактор), а потому, что ему есть, чем ее заправлять.

– Люк-то вы как открыли? – уже чуть более уверенно прохрипит Альфа Омега. – Там же наномагнит.

– На каждый ваш наномагнит найдется наш дрын с резьбой.

Тут Альфа Омега заметит, что мелкий беззубый опирается на внушительный дрын. Беззубый смачно сплюнет, и Альфа Омега сообразит уточнить главное.

– Вы кто?

– А вот именно! Мы никто, и звать нас никак! И нет у нас ни шиша! А мы не хотим быть лошарами и терпилами! Мы хотим, как ты, фраер, – быть всем и иметь все!

Беззубый подойдет и бесцеремонно потреплет Альфа Омегу по шелковым волосам, выбившимся из-под бейсболки. Остальная шайка примется расстилать закрученную по краям клеенку и раскладывать на ней свою скудную снедь, как бы готовясь вкусить одновременно хлеба и зрелищ:

– В натуре! Мы тоже хотим! Мы хотим жить по-человечески! Мы хотим жить на Районе! Мы че, не люди?

Альфа Омега увидит, что у них на всех только один ломоть серого хлеба, одна рыжая, старая, тощая вобла и одна, много раз использованная, одноразовая тарелка.

– Ты же тут командуешь парадом. Вот скажи своему начальству, что нашел новых зачетных строителей. И мы тихо заедем на эту фильдеперсовую хату – и даже блатовать не будем! – беззубый обернется на свою шайку, с рычанием накинувшуюся на единственную воблу, и уточнит: – Особо не будем. За базар отвечаю. Как тебе такая мулька?

Альфа Омега снова прокашляется:

– Мулька замечательная. Превосходная мулька. Жалко, что не получится, – Альфа Омега покажет на свои ладони, пронзенные от кожи до кожи двумя цилиндрическими чипами. – Вы же знаете ИЯ! Оно все слышит. Как я смогу обмануть ИЯ, что вы строители, если вы не строители?

– Твои проблемы, братан, – снова сплюнет беззубый. – Отключи эту хрень. Хочешь, я ее вырублю.

– Эта хрень не вырубается. К тому же я могу прямо сейчас отправить сигнал бедствия, и эта хрень вышлет за мной дрессированных гюрз Демократии, а это такие страшные твари, что, боюсь, дрын вам не поможет. Хоть он и с резьбой.

Цвет «темный лосось»

Не успеет Альфа Омега договорить, как его чипы угрожающе засияют цветом «темный лосось» [смотри QR-код] и раздастся вкрадчивый голос:

– Вы хотите отправить сигнал бедствия?

– Не, сам справлюсь, – тихо скажет Альфа Омега в сложенные ладони и снова прямо посмотрит на шайку. – Так вот, я могу отправить сигнал бедствия – и сошлют вас на строгий режим – на Центральную Спортплощадку. Как вам ТАКАЯ мулька?

– Мы тя разъерошим раньше, чем они сюда доберутся, – неуверенно процедит беззубый, для храбрости еще основательнее оперевшись на дрын.

Шайка заорет:

– Кончай его, Сэмэн!

Беззубый пройдется разудалой моряцкой походкой, сверкая во тьме щуплыми ягодицами, и вдруг резким движением задвинет кулак Альфа Омеге под печень. Альфа Омега, до сегодняшнего дня никогда не испытывавший боль, вскрикнет и побледнеет. Капли крови на лбу вздрогнут, похожие на венок из омелы, которым верующие украшали двери своих домов в Рождество, когда в мире еще было и Рождество, и дома, и верующие.

– Ну, давай. Как там принято. Последнее желание, – предложит неумолимый Сэмэн.

Альфа Омега с минуту будет ловить воздух и судорожно соображать, что бы ему предпринять. Вдруг взгляд его упадет на рюкзак.

– Последнее желание? М-м-м… Выпить можно?

– Выпить? А че ж не выпить! Шо мы, звери, что ли! – великодушно ответит Сэмэн. – Было бы шо выпить!

Альфа Омега кивнет на рюкзак и скажет:

– Достань там…

Сэмэн рукой прикажет герпесному, чтобы тот порылся в рюкзаке, и герпесный достанет старинную фляжку, в которой будет заманчиво булькать какой-то фосфоресцирующий кисель.

– Че это? – недоверчиво спросит Сэмэн.

– Щидакаша… Коктейль такой наш, – ответит Альфа Омега, стараясь звучать убедительно.

Но шайку Сэмэна убеждать не придется – не успеет Сэмэн распорядиться, как все подельники налетят, урча от восторга, на фляжку – да и какой нормальный человек, прозябая в Автономии Демократии, не пришел бы в восторг от любого фосфоресцирующего киселя, будь он хоть серная кислота. И, разумеется, зря.

Из копошащейся кучи послышится рык герпесного:

– Братва, да это лучше, чем ерш!

Сэмэн громко ударит дрыном о люк. Шайка замрет, облизываясь.

– Пусть сам выпьет сначала! – разумно скомандует беззубый Сэмэн.

Герпесный с татуировкой «Эдик» на руке нехотя вольет глоток в рот связанному. Альфа Омега выпьет с видимым удовольствием, нарочно облизнется и скажет:

– Ну, че, мужики, по пийсят?

Тут уже шайка не выдержит – не дожидаясь отмашки все еще сомневающегося вожака, набросится на фляжку, вырывая ее друг у друга, и вылакает ее в мгновение ока – или, как сказало бы ИЯ, мгновение ОК.

Сэмэн разочарованно и брезгливо сплюнет. Но что произойдет с шайкой! Не успеет волшебный кисель согреть их заиндевевшие жилы, как на лице у каждого просияет благодушие, миролюбие и все остальные антагонисты агрессии, а герпесный Эдик даже протянет:

– Ребята! Давайте жить дружно!

Альфа Омега, довольный достигнутым результатом, подбодрит Сэмэна:

– Зачетная вещь. Укрепляет иммунитет, нормализует настроение, восстанавливает здоровье.

– А герпес-то мой пройдет? – спросит Эдик.

– Не, герпес не пройдет. Герпес – это вирус, а вирусы не лечатся, – честно ответит Альфа Омега.

– Сука, в космос летали, а вирусы лечить не научились, – философски отметит Эдик и добавит для убедительности: – Бляха.

– На все воля ИЯ! – приободрит шайку Альфа Омега. – Я смотрю, закусочки у вас мало. Да и по пийсят закончилось. Сгоняю за добавочкой? Отвяжете меня?

С благодушной готовностью шайка двинется развязывать ценного пленника. Сэмэн ухватит дрын, подбежит к Альфе Омеге и станет отгонять от него подельников, причитая:

– Вы че, в натуре, братва??? Че он вам налил???

Но братва уже развяжет Альфа Омегу. Вытащив из рюкзака свой фонарик, он оглядит окружающих, спокойно возьмет с клеенки воблу и хлеб и двинется к люку под напрасные крики беззубого:

– Держите его, вы че!? Он же свалит!

Альфа Омега обернется, прямо посмотрит в лицо Сэмэну, направив на него фонарик, четко и медленно скажет:

– А ты мне поверь. Поверь, что я не сбегу и не обману. Я не шулер. И не фраер. Просто поверь.

– Падла буду пирожок, я себе-то верю через раз! – возопит беззубый.

Рассвирепев от спокойствия Альфы Омеги, он рванет на себе остатки майки-алкоголички, обнажив татуировку с изображением какого-то парня, подвешенного для чего-то к столбу с перекладиной, в окружении роз, шипов и арф, похожих на самодельные балалайки.

Альфа Омега продолжит спокойно смотреть прямо в лицо Сэмэну, его слегка опущенные вниз глаза замерцают, как вечернее небо Района, которое он оставил невыключенным, чего никогда бы не сделал в других обстоятельствах.

Сэмэн не сможет отвести взгляд от глаз Альфа Омеги, повинуясь чему-то необъяснимому (хотя всему объяснимому – будь то менты или дрессированные гюрзы Демократии – он ни разу не повиновался ни в своей первой, невечной, жизни, ни в нынешней вечной).

Мягко улыбнувшись, Альфа Омега вытянет из рюкзака допотопный полароид, посветит фонариком и сфотографирует беззубого анфас и в профиль – то ли как следователь, то ли как ортодонт.

– Падла буду… – только успеет промычать Сэмэн, но Альфа Омега широко улыбнется, как улыбаются грудничкам, чтобы они улыбнулись в ответ.

– Ну, же! На память! Чи-и-и-из!

Сэмэн, окончательно потерявший волю, оскалится – такой же беззубый, как грудничок. Альфа Омега в последний раз щелкнет полароидом, бросит его в рюкзак вместе с воблой и хлебом и исчезнет в люке.

Ухватившись за пассифлору, он благополучно вернется в свою фильдеперсовую хату, в свой бесподобный Район, лучший дизайн-проект из всех, когда-либо существовавших в природе и в цифре, а в темной серверной, извиваясь лентой внутри соловецких гробниц и подклетей, будет шипеть сама эта цифра, без которой, с одной стороны, никакого Района бы не было, а с другой стороны, никакому Району и не надо было бы быть.

3

Если к чему-либо нечто прибавилось, то это отнимается у чего-то другого. Сколько материи прибавляется к какому-либо телу, столько же теряется у другого, сколько часов я трачу на сон, столько же отнимаю от бодрствования.

М. В. Ломоносов. Закон сохранения массы

В один из последних дней последнего года последних времен на стройплощадке, заваленной драгоценным пером птицы гуйя, под голубыми лампочками невыключенного неба будет копошиться крепкое человекоподобное лет шестидесяти, явно из предпоследних, то есть родившееся до ядерной войны и потопа. Аккуратно сложив свои простецкие летательные протезы, человекоподобное рассует найденные на стройплощадке дефицитные гвозди в карманы плотницкой униформы, пригладит почти нетронутые сединой черные волосы под синей докторской шапочкой и устало прикроет тихие, большие глаза, которые, кажется, бывали когда-то довольно громкими, но притихли в эти последние времена, когда пульт от управления чьей-либо громкостью всегда находится в руках ИЯ.

На плотника испуганно уставится белуха, растревоженная тем, что ее создатель так резко оставил Запретный Район, не поцеловав перед сном в лобик и даже не выключив небо. На ветке двустволой смоковницы задрожит двухметровая прозрачная стрекоза, с бирюзовым шитьем паутинных жилок каждого крылышка, с филигранным смальтовым глобусом каждого глаза, будто выпиленным императорским ювелиром в предпоследние времена, когда в мире еще было красиво.

Создатель всего этого благолепия, не видя плотника, слетит с пассифлоры возле строптивого биопринтера и тут же задвинет в духовку воблу и хлеб. Во вторую духовку он заправит какую-то мазь и вставит полароидные снимки беззубого. Голубой ягненок зальется радостным лаем, и только тогда Альфа Омега заметит плотника – с торчащими из карманов гвоздями и пачкой «Шипки».

– Батя! Лишь бы не было войны! – поздоровается Альфа Омега.

– Лишь бы не было, – пробурчит плотник, привычно отвечая на приветствие, принятое в последние времена (принято оно было, разумеется, Демократией и добавлено в Список Свобод в качестве единственного разрешенного).

– Опять долото посеял?

– Тише ты! – плотник приложит палец к губам, не желая признавать, что он действительно опять посеял долото. – Какой я тебе батя?! Слова «отец» и «мать» запрещены Демократией!

– А кто их произносил? – играя ямочкой на подбородке, скажет Альфа Омега. – ИЯ, слово «батя» запрещено?

– Слово «батя» находится на рассмотрении к добавлению в «Список Свобод», в раздел слов, пропагандирующих дискриминацию, – ответит ИЯ.

– Вот видишь! – плотник поднимет указательный палец.

В его ладонях тускло сверкнут давно не обновлявшиеся чипы устаревшей модели. К шестидесятым чипизация постояльцев и постоянцев последних времен стала повсеместной и обязательной: соловецким постоянцам, включая Альфа Омегу, присваивали высший чип, и они имели мгновенный доступ ко всем знаниям, накопленным человечеством, а заурядным постояльцам и чипы полагались вполне заурядные – так, необходимый минимум общих сведений: как согреться костром из одной куклы Барби, сколько вымачивать ламинарию [смотри QR-код], чтобы не потерять калории, и, разумеется, чем заправлять крошку. Да и не нужно обычному человекоподобному больше сведений: знание – свет, а свет надо экономить, он скоро кончится.

Плотник раздраженно вытянет из пачки «Шипки» мятую сигарету.

– Э! э! Тут не курят! – Альфа Омега погрозит пальцем, передразнивая плотника. – И вообще тебе надо бросать, я за тебя волнуюсь.

– Ты не можешь волноваться, потому что ты жрешь стабилизаторы.

– Их все пришлось шайке скормить. Меня в заложники взяли! – весело сообщит Альфа Омега.

– А, ну-ну. Неудивительно, что так быстро вернули.

– Не, они на время отпустили. Сейчас закусь им допеку – и обратно.

Тут только плотник поймет, что Альфа Омега не шутит.

– Ты серьезно? Кто??? Опять мятежники с Автономии? И ты попрешься обратно, чтобы отдать им закусь?!

– Ага. Пришлось пообещать. Не могу же я соврать. Ты в детстве мне говорил, что нельзя обманывать! – улыбнется Альфа Омега, постукивая по строптивому принтеру.

Ламинария

– А еще я тебе говорил, что Дед Мороз существует.

– Как?! – весело ужаснется Альфа Омега. – Неужели это неправда?!

– Хватит паясничать! Я говорю, ври на здоровье, кто тебе не дает?!

– Мне не дает закон сохранения массы. Увеличивая количество одной энергии, ты уменьшаешь количество другой энергии, являющейся антагонистом исходной. Вранье – антагонист веры. Увеличивая количество вранья во Вселенной, мы уменьшаем количество веры.

– И на кой ляд тебе вера? Можно подумать, ты знаешь, что это вообще такое.

– Я именно сейчас на грани открытия, что вера – последний оставшийся на земле источник энергии. Так что ее разбазаривание противоречит политике энергосбережения!

– Энергосбережение – демократический долг и обязанность каждого человекоподобного! – вмешается ИЯ.

– Во-о-о-от! Видишь! Поэтому врать нельзя чисто с научной точки зрения. Я же ученый!

– Чему ты там ученый, когда ты даже читать не умеешь?!

– Читать мне не нужно, у меня есть ИЯ. Однако же новую энергию я открыл без всякого ИЯ. Могу предоставить доказательства!

Не дождавшись, чтобы плотник изъявил желание ознакомиться с доказательствами, Альфа Омега метнется к реке и проделает тот же трюк с хождением по воде, который он демонстрировал ИЯ до того, как был похищен мятежниками из Автономии.

– Можно подумать! Это же ненастоящая река. Ты вон по Белому морю пройдись, тогда я, может, всерьез рассмотрю твою гипотезу. Вообще – философия это все, – процедит плотник сквозь фильтр «Шипки». – Занимательная, но философия. А философия наверняка запрещена Демократией. Да, ИЯ? – скажет плотник.

– Пока нет. Но это идея, – раздраженно ответит ИЯ.

Болтая с плотником, Альфа Омега вытащит из духовки противни, сгрузит их содержимое в двухметровые листья монстеры, как в живые кульки, прикажет лиане тащить это все наверх, и сам уцепится за конец пассифлоры. Плотник с осуждением мотнет синей шапочкой.

– Не бзди – прорвемся! – крикнет ему Альфа Омега, исчезая в люке.

Как только он снова окажется в темноте у ржавой крышки с изнаночной стороны Района, шайка набросится на кульки, как соловецкие чайки на гниющую ламинарию. Груды серого хлеба и вяленой рыбы вывалятся на грязный лед, смешанный с ржавчиной и ошметками пластикового барахла.

– Вот видишь! – объявит Альфа Омега, протягивая Сэмэну воблу и хлеб. – Ты поверил, что я вернусь и притащу еще воблы – и вот я тут. Твоя вера материализовалась в воблу. Когда во что-то веришь по-настоящему, оно же всегда сбывается.

– Это те кто сказал? – с вызовом прошепелявит Сэмэн.

– Эйнштейн. Теория относительности.

– Че? – злобно ощерившись, спросит Сэмэн.

В открытом люке, одышливо кашляя, вдруг покажется встревоженная физиономия плотника.

– О! Батя! – улыбнется Альфа Омега. – Не вынесла душа поэта?

– Поэзия запрещена Демократией в целях профилактики самоубийств! – вмешается ИЯ, как всегда вездесущее, или, как оно само себя называет, вездесучее.

– Я просто покурить вышел, – неубедительно пробубнит плотник.

– Очень хорошо! Объясни коллегам про теорию относительности. У тебя лучше получится, ты же учился в школе.

– Школы – это учреждения, необходимость в которых отпала с развитием искусственного интеллекта, – снова вмешается ИЯ.

Плотник воткнет фильтр «Шипки» между крепкими, хоть и желтыми зубами, и вспомнит, как он, действительно, учился в школе, читал там книги, отвечал у доски и курил за гаражами, стащив антикварную «Шипку» у старика-историка, – когда у мира еще была история. Он хмыкнет и нехотя ответит:

– Че там объяснять-то. Е = mc^2. Из материи можно получить энергию. Как из дров получают тепло, например.

– Вот! – нетерпеливо перебьет Альфа Омега. – Значит, и из энергии можно получить материю. Например, из тепла – те же дрова. Или из веры – воблу!

– Еще раз – че? – прошепелявит Сэмэн и почешет подмышками, что у него всегда было признаком активного мыслительного процесса.

– Дрын через плечо! – разозлится плотник.

– Э-э-э, ты базар фильтруй! – герпесный Эдик двинется к плотнику, заранее сжав правый кулак.

– Подожди, братан, пусть обоснует, – прикажет Сэмэн.

– Я сейчас обосную, – мягко скажет Альфа Омега, показывая плотнику, чтобы тот прекратил напрашиваться на неприятности. – Согласно моей гипотезе, вера – это единственная энергия, которая может преодолевать скорость света. А когда энергия преодолевает скорость света, она превращается в материю. То есть – в воблу. Так понятно?

– Скорость света преодолеть невозможно, – вдруг вмешается один из шайки, заплывший многоярусными морщинами древний дед.

– Это что за реликтовое дерево? – спросит плотник.

– Это наш вундеркинд! Самый молодой из нас, он еще даже не умирал! Это он нам летающий плот сварганил. В предпоследние времена он, между прочим, на Марс летал! Никто, правда, так и не въехал, зачем.

Сэмэн приободрит древнего вундеркинда уважительным подзатыльником:

– А ну, давай, вмажь им, Эрролович!

– Я говорю, скорость света преодолеть невозможно, – повторит Эрролович, осмелев от ободрительного подзатыльника.

– Это кто вам такое сказал? – спросит Альфа Омега.

– Тот же Эйнштейн.

– А про Деда Мороза тебе Эйнштейн не рассказывал? – пробурчит плотник.

Сэмэн, основательно почесав подмышки, вдруг резюмирует:

– А вообще-то да! Бабка моя говорила – если сильно во что-то поверить, то так и будет.

– Вы, коллеги, имеете в виду, что мысль материальна, – прищурится Эрролович. – «Если сильно верить, что гора подвинется, то она подвинется». Где-то я читал такое. Но в мои времена это считалось суеверием.

– Большинство суеверий давно подтверждены наукой, – ответит Альфа Омега.

Сэмэн с вызовом посмотрит на деда-вундеркинда:

– И как тебе такое, Илон Маск?

Плотник тут же сморщит брови и напялит перевязанные лейкопластырем сломанные очки (всю свою карьеру он был плотником без плота: так и не обзавелся ни вечномолочными зубами, ни перманентными волосами и даже ни разу не поменял глазные яблоки). Внимательно приглядевшись к тощему, скуластому деду, плотник вдруг узнает отца-основателя, подарившего человечеству святую свинью Гертруду.

– Ой! А вы что тут делаете, Илон Эрролович? Вы же почетный постоянец Соловков! Отец-основатель!

– Слово «отец» запрещено Списком Свобод! Штраф направлен в ваш личный кабинет! – вмешается ИЯ.

– Вот вам и ответ. Еще есть вопросы? – едко спросит Маск.

– Подождите, вас что, выгнали с Соловков??? Демократия нам объявила, что у вас психиатрический поллиноз в стадии хронического весеннего обострения, а поскольку на Соловках всегда весна, то вы заперлись в келье и уже много лет работаете на удаленке!

– А про Деда Мороза вам Демократия не рассказывала? – ответно съязвит отец-основатель.

Альфа Омега засмеется, и ямочка замечется по всему его лицу. Он посветит фонариком и увидит, что Сэмэн тоже смеется и что презрительное недоверие на его лице сменяется скрытым признанием своей неправоты, махонькой, не способной еще преодолеть скорость света, но все-таки верой, а значит, Альфа Омега сегодня внес свой посильный вклад в общее дело энергосбережения.

– Это тебе. Комплимент от шеф-повара, – Альфа Омега протянет Сэмэну небольшой кулек.

Сэмэн развернет его и увидит внутри прекрасные новенькие зубные имплантаты, которые Альфа Омега по снимкам напечатал для него на биопринтере.

– Падла буду пирожок… – растерянно пробормочет Сэмэн, которому сызмальства все доставалось только потом и кровью – как правило, не своей, а чужой, – и уж точно ничего не доставалось в подарок уже больше века – с тех пор, как у него появился отчим.

Молча он вставит имплантаты в опухшие десны. Воткнутся они идеально, и даже десны покажутся не такими опухшими. Беззубый улыбнется – и станет похож на любого американского президента с предвыборной фотографии. У него задрожат руки – то ли от голода и треволнений, то ли от тяжести свалившейся в эти руки новой энергии, с которой Сэмэн пока еще не в силах будет понять, как управляться.

Стая, урча, уляжется у летающего плота. Альфа Омега прочитает им краткую лекцию из популярной физики, объясняющую, почему врать нельзя с точки зрения закона о сохранении массы, и, убедившись, что все довольны, а значит, в мире уменьшилось количество протестных настроений, Альфа Омега и плотник нырнут обратно в куб Запретного Района.

На стройплощадке ягненок ткнется голубой мордочкой в колено Альфа Омеге. Альфа Омега мечтательно уставится в гипсокартоновое поднебесье, которое он еще не успел зашпатлевать.

– Короче, батя, я дебил. Похоже, это я сам люк забыл закрыть. Запиши меня на ремонт.

– Что значит «запиши»? Запрещенные родственные связи? Запишись через личный кабинет, как положено.

Альфа Омега еще не успеет обратиться к ИЯ, как оно уже ответит:

– Записываю дебила на ремонт.

И плотнику вдруг покажется, что ИЯ говорит это с иронией, хотя он-то еще застал времена, когда были школы, и твердо помнил из школьной программы, что ирония оставалась последним качеством, отличающим искусственный интеллект от естественного. С этой тревожной мыслью плотник задремлет, убаюканный воркованием голубого ягненка, в прохладном ветерке, летящем от призрачных крыльев прозрачных стрекоз, заменивших уродливые кондиционеры предпоследних времен. Бравые австралопитеки повесят свои лирохвосты на ветви двустволой смоковницы, не повредив ни одного из ее полдюжины видов косточковых и полдюжины видов семечковых, и засопят, выдувая ноздрями всю ту же мелодию лютни. Спрячется в мраморный грот белуха, всхрапнут волнительные попугайчики. Заснет и Альфа Омега, примостившись на газоне из лепестков шри-ланкийских кадупул.

Бодрствовать останется только ИЯ, несущее утомительное дежурство на страже последних времен, да еще в соловецком морге растрескаются, дозревая, креокамеры[2] с финальной партией обреченных на воскрешение. И если бы в этот один из последних дней последнего года последних времен какое-нибудь соловецкое светило, до бессонницы растревоженное ожиданием конца света, зашло в соловецкий морг, то увидело бы, что в овальном хрустальном гробу лежит античный старик, одетый в ветхий хитон цвета давно пролитой крови, и что лицо его накрыто пожелтевшим от тысячелетий платком. Но даже если бы какое-нибудь бессонное светило забрело в соловецкий морг именно в тот момент, когда гроб старика хрустнул, как яичная скорлупа, и его лицо из мертвенно-голубого стало смуглым, оно не обратило бы на это абсолютно никакого внимания.

И, разумеется, зря.

4

«Это еще один шаг к созданию полностью виртуальной кожи – гибкой материи с сенсорами, способной заменить настоящую», – заявил Женан Бао, профессор химического инжиниринга в Стэнфорде.

Газета «Индепендент», 2015 г.

За монастырской стеной, за валунами того же цвета, что и древний хитон старика в хрустальном гробу, за кривыми березами, искалеченными соловецким ветром и временем, у самого плеска бухты Благополучия, уцелеет ремонтная поликлиника, бывшая в предпоследние времена обычной районной поликлиникой, хорошо знакомой любому из вас, читающих эти строки, и, хотя мир вокруг нее изменится так, что из космоса нельзя будет опознать очертаний Земли, обычную районную поликлинику изменить окажется невозможно.

С высоты полета Альфа Омеги поликлиника, сложенная из красного кирпича, с красной металлочерепицей в пятнах черной коррозии, будет казаться божьей коровкой, вцепившейся в берег Благополучия, чтобы ее не снесло соловецким ветром – гневом того самого Бога, в честь которого она называется, уставшего ждать возвращения своей блудной коровки в стойло.

В тот весенний февральский вечер одного из последних дней последнего года последних времен в коридоре ремонтной поликлиники, на допотопном диванчике, обтянутом штопаным рыжим кожзамом, будет сидеть отборнейшее человекоподобное с глазами цвета спелой черешни, которое могло бы считаться выращенным из безупречного эмбриона, если бы не очевидный изъян: левый глаз у человекоподобного вышел золотистым, цвета черешни белой, а правый – темно-вишневым, цвета черешни черной.

Нежной рукой, покрытой наноэпидермисом высшего сорта, человекоподобное аккуратно положит на рыжий кожзам свою вторую руку, оторванную по плечо.

Стену коридора будет украшать придуманный ИЯ транспарант, растянутый между двумя гербами с роскошным задом и рожей святой свиньи: «У кого что болит – один раз отрежь».

Ожидать своей очереди в поликлинике будет множество постояльцев и постоянцев последних времен: и рыбаки водорослеловецких галер, подхватившие одну из вернувшихся в последние времена средневековых болезней – то ли английский пот [смотри QR-код], то ли чуму Юстиниана [смотри QR-код], – и полдюжины постояльцев фешенебельной нью-йоркской свалки, где-то нарывшие бычьего цепня и налопавшиеся его, даже не сварив, и теперь, разумеется, страдающие от несварения. В углу притулится какой-то воскрешенный русский писатель, страдающий сердечной избыточностью, в засаленном люстриновом костюмчике, еще не отмытом от нанозеленки.

Английский пот

Юстинианова чума

Скрипнет пластиковая дверь – и в коридор войдет Альфа Омега, держа справа подмышкой голубого ягненка, а слева – какой-то сверток. Он быстро шмыгнет к двери кабинета, и страдающий сердечной избыточностью русский писатель вдруг неожиданно заорет:

– В очередь, сукины дети!

С конца коридора, из регистратуры послышится гневный окрик:

– Молодое человекоподобное! С козлами нельзя в кабинет!

От возмущения, что его обозвали козлом, ягненок вырвется и залает в конец коридора так, что задрожит захватанное стекло, испокон веков отделяющее небожителей, обитающих в регистратурах, от простых смертных (даром, что уже лет пятьдесят как все человекоподобные, слава ИЯ, бессмертны).

Однорукое человекоподобное с черешневыми глазами зальется смехом, и Альфа Омеге покажется, что этот смех журчит, как капель, которая прямо сейчас струится по монастырским стенам, добивая хиленькие сугробы, почерневшие от обреченности.

– Лишь бы не было войны! – поздоровается Альфа Омега.

– Лишь бы не было, – ответит однорукое человекоподобное, с любопытством разглядывая ямочку на подбородке и большие глаза, с добродушно опущенными вниз уголками.

Потом протянет руку к ягненку, возьмет его на колени:

– Я посмотрю за ним, вы идите. Только попросите там, чтобы быстрее, а то видите, – человекоподобное кивнет на свое плечо. Из плеча будет хлестать кровь, наполняя багровую лужу на драном линолеуме.

Альфа Омега, кивнув с благодарностью, разглядит глаза цвета белой и черной черешни и оторопеет, как оторопел бы, увидев такие невиданные глаза, любой нормальный человек, включая вас, читающего эти строки.

– Это линзы такие? На свалке нарыли? – восхищенно спросит Альфа Омега.

– Это не линзы, это ошибка редактирования эмбриона! – отрежет ИЯ.

Черешневое человекоподобное вздохнет, соглашаясь с ИЯ, и Альфа Омега исчезнет за дверью плотницкого кабинета.

Внутри, у левой стены примостится медицинская кушетка все с тем же драным рыжим кожзамом, только этот будет весь в пятнах от нанозеленки. Справа, у двери в кладовку, развалится допотопный стеклянный шкаф с крашеными дверцами – одно стекло будет треснуто и залеплено изолентой. В шкафу – обычные плотницкие инструменты: стамески, наждак и нашедшееся долото. Рядом – замызганный допотопный аквариум, в котором нет рыбок, но есть пластиковые бурые водоросли, барахтающиеся в нанозеленке.

Засучив рукава испачканного медицинского халата, накинутого поверх плотницкого комбинезона, в аквариуме будет копаться плотник с зажеванной «Шипкой» в желтых зубах. Альфа Омега тихо подойдет к нему и весело крикнет:

– Караул, конец света!!!

Плотник вздрогнет и выронит водоросли.

– Ну, дебил и есть! Точно тебя арестуют!

– Демократия не арестовывает за шутки, – улыбнется Альфа Омега, но на всякий случай уточнит: – Или арестовывает?

– Много будешь знать – людей насмешишь, – как обычно, запутается в поговорках ИЯ.

– Твоя очередь, что ли? Где талончик? – спросит плотник, жуя сигарету.

Альфа Омега, подлизываясь, протянет плотнику что-то длинное, завернутое в газету с аппетитными маслянистыми пятнами.

– Я леща тебе поймало на Районе.

– Так прямо и поймало! Напечатало!

– Сначала напечатало, потом выпустило в реку, потом в реке поймало!

Плотник понюхает маслянистые пятна, пропитавшие газетный лист, развернет его, увидит здоровенного копченого леща, и на его лице отобразится плохо скрываемое удовольствие. Он выложит копченого леща на сколотую керамическую тарелку на подоконнике, рядом с иссохшим кактусом и жестяной банкой с надписью «бамбуковый кофе». Лещ удобно устроится на тарелке и с удовольствием раздует жабры – как будто зевнет.

Плотник внимательно всмотрится в раны Альфа Омеги. Они будут ясно видны в слепящем свете кабинета, одном из немногих мест на земле, которое пока еще удавалось обеспечивать человеческим освещением. Человеческим – в прямом смысле слова.

Плотник затянется «Шипкой», вытрет руки о грязный халат.

– Хорошенько они тебя отделали! Дуй на склад запчастей, поищи там свой эпидермис.

– Я подожду. Там в коридоре человекоподобному руку крыльями оторвало. Прими, а?

– По очереди, по талончику!

– Там уже кровь заканчивается. Если оно умрет – охота тебе потом возиться с воскрешением?

Зная ворчливый, но безотказный характер плотника, Альфа Омега не станет дожидаться ответа и, приоткрыв дверь, махнет черешневому человекоподобному. Плотник пробубнит в зажеванный фильтр своей «Шипки» что-то неодобрительное, но, увидев необыкновенные глаза цвета спелой черешни, сразу смягчится:

– Посиди в коридоре, сделаю тебе руку. Эту можешь сдать на вторсырье.

Человекоподобное улыбнется и выпорхнет из кабинета так же легко, как впорхнуло, задев оторванной, окоченевшей рукой Альфа Омегу.

– Хороша? – спросит, выдохнув дым, плотник.

– Хорошо, – согласится Альфа Омега.

– Что хорошо?! – начнет раздражаться плотник. – Хороша, говорю, Маша? Да не наша!

– Откуда ты знаешь, что она – Маша, и что она – она? – удивится Альфа Омега. – Это же редактированный эмбрион.

– Согласно тайне редактирования эмбриона, даже сам эмбрион не может знать, мальчик он или девочка, – снова вмешается ИЯ.

Плотник яростно зажует фильтр – так, как если бы именно «Шипка» отвечала за правила Демократии последних времен, и потащится к двери в кладовку. Вставит ключ в заржавелую замочную скважину, покрутит его, ворча, что ключ опять застрял, что он уже тридцать лет застревает, и никому нет до этого дела, и никто за все это время не удосужился сделать ремонт в поликлинике, а теперь уже никогда не удосужится.

Дверь наконец заскрипит, и откроется один из безразмерных соловецких погребов, утыканный датчиками температуры, влажности и давления, уставленный трехлитровыми банками, из тех, в которых вы, читающие эти строки, засаливали огурцы, а потом закусывали ими водочку, когда в мире еще было за что выпить.

В банках приветливо помашут нижними долями розоватые легкие, свернутся калачиком почки, разляжется жирная печень, лепестки первосортного наноэпидермиса взволнованно колыхнутся, а в баночках поменьше, из тех, в которых когда-то хранили хрен и горчицу, будут барахтаться круглые человеческие глаза.

Альфа Омега легко найдет среди банок подходящий наноэпидермис, приложит ладонь, чип трехлитровой банки кликнет с чипом ладони, подтвердив совпадение.

– Руку там захвати, болванку! – крикнет из кабинета плотник, не вынимая изо рта свою «Шипку».

– Любую?

– Любую! Вы же, последние, все на одно лицо, – проворчит плотник.

Альфа Омега вернется в кабинет, держа под мышкой гибкую болванку руки. Плотник стряхнет пепел прямо на подоконник рядом с высохшим кактусом и копченым лещом, звонко похрапывающим на щербленой тарелке. Приложит наноэпидермис из банки ко лбу Альфа Омеги.

– И чего ты сам себя не починил? Тебе же принтер выдали на Район. Не знаешь, как распечатать собственную кожу, что ли?

– Вы предлагаете мне заниматься самолечением??? Это опасно, безнравственно и наверняка запрещено Демократией! – рассмеется Альфа Омега.

– А дача взятки должностному лицу не запрещена Демократией? – Плотник кивнет на храпящего на тарелке леща, и тут лещ проснется, прокашляется, как заядлый курильщик, и, оглядевшись вокруг, резко выпрыгнет из тарелки прямиком в допотопный аквариум.

– Какое хамство! – только и скажет плотник, укоризненно посмотрев на леща.

Высококачественный – хоть и отечественный – наноэпидермис, прикрученный умелой отверткой плотника, мгновенно срастется с настоящей кожей Альфа Омеги.

– Ох уж эти мне молодые управленцы-технократы, – разворчится плотник. – Как потрындеть – так даже ИЯ перетрындите. А как ручками что-то сделать – так им японские биопринтеры подавай. Вот мы помрем все, старая школа, и как вы будете спасать человечество?

– Смерть запрещена Демократией! – напомнит ИЯ.

Плотник раздраженно фыркнет, потянется за сигаретой и обнаружит, что пачка пуста.

– На кой ляд мне ваше бессмертие, если у меня сигареты закончились!?

В расстроенных чувствах, плотник достанет из шкафа лоскут наждачной бумаги и примется шлифовать лоб Альфа Омеги. После чего пинком направит его в угол, к пылящемуся стационарному фену.

Достав из треснутого шкафа напильник, плотник возьмет руку, которую Альфа Омега принес со склада, – и тут же отшвырнет ее на линолеум.

– Ну, бестолочь же ты! Это ж левая!

– Ты же сказал – любую, – безмятежно отзовется из-под фена Альфа Омега.

Плотник притащит из погреба другую руку, несколько раз взмахнет напильником, как смычком, и, не глядя, бросит болванку в аквариум, вызвав справедливое негодование копченого леща, который остервенело забьет хвостом. Плотник снова, кряхтя, полезет в аквариум. С трудом поймает леща, бросит его обратно в тарелку. Лещ разгневанно хлопнет хвостом и надует жабры, но на всякий случай притихнет.

В аквариуме вокруг болванки начнет пузыриться нанозеленка. Плотник отчаянно зажует фильтр «Шипки», в ожидании присядет на подоконник, чем снова разгневает копченого леща, задумается и нехотя скажет:

– Относительно твоей гипотезы… Интересно. Интересно… Надо проверить. Надо проверить…

– Да все ясно, как Список Свобод! – воскликнет Альфа Омега из-под фена. – Если предельно увеличить силу энергии веры, она обгоняет скорость света и превращается в воблу.

– Надо проверить! – безапелляционно повысит голос плотник.

Фен запищит, плотник подойдет к Альфа Омеге и очередным пинком вытолкнет его из-под фена. Напялит очки, всмотрится ему в лоб. На коже почти не останется следов от порезов, только пигментные пятна, скорее похожие на веснушки.

– До свадьбы заживет, – буркнет плотник.

– Браки запрещены Демократией по закону об оскорблении чувств одиноких! Растлеваете молодежь! Сто баллов штрафа! – грозно сообщит ИЯ.

– Ну вот! Видишь, что ты натворил! Ой, извините, натворило! – рассвирепеет плотник, грозя Альфа Омеге.

Рука, полностью синтезированная в допотопном аквариуме, проверочно зашевелит пальцами и вдруг покажет плотнику и Альфа Омеге вполне безупречную фигу.

5

Джуэл Шупинг из Северной Каролины наконец-то осуществила свою многолетнюю мечту лишиться зрения. Она нашла психолога, который согласился залить ей в глаза жидкость для прочистки труб. В результате один глаз ослеп, другой пришлось удалить. Теперь она наконец-то чувствует себя счастливой. Это состояние, при котором здоровые хотят быть инвалидами. Раньше его считали расстройством, а теперь просто вариантом нормы.

Газета The mirror, 2015 г.

После обеда в коридоре ремонтной поликлиники станет особенно многолюдно – точнее, многочеловекоподобно.

Скрипнет кособокая пластиковая дверь, и в коридор завалится труппа древнегреческой трагикомедии во главе с воскрешенным жирненьким римским императором на тоненьких ножках. На голове его вместо короны будет красоваться золоченое пластиковое сиденье для унитаза – Нерон так никогда и не узнает истинное предназначение этого шикарного аксессуара, поскольку в его первой жизни унитазов не было еще, а во второй – уже. Плотник хотел было его просветить, но рассудил, что, во-первых, лучше приберечь энергию света для более принципиального случая, а во-вторых, сиденье от унитаза в качестве головного убора Нерону вполне к лицу.

Побрякивая лорнетом из цельного изумруда, Нерон будет часто наведываться в поликлинику покупать рабов для своих новых оперных постановок – иногда оптом. Быстрым взглядом знатока он оглядит очередь и сразу заприметит симпатичного престарелого аутокомпрачикоса в инвалидной коляске – одного из многочисленных стариков-фанатов движения, возникшего еще в двадцатые благодаря популярным ютубовским шортсам, снятым по мотивам допотопного фильма «Человек, который смеется», в котором зловещие торговцы компрачикосы уродовали детей, чтобы потом показывать их за деньги на забаву средневековой публике. Вдохновленные шортсами, предпоследние люди ринулись уродовать себя самостоятельно, получив прозвище «аутокомпрачикосы», и предпоследняя публика тоже находила это забавным.

Понравившийся Нерону старикан когда-то потребовал у плотника ампутировать ему все конечности (согласно Списку Свобод, плотники не могли отказывать пациентам в добровольном членовредительстве). Плотник тогда уговорил его оставить себе хотя бы правую руку, объясняя, что иначе он не сможет мастурбировать и ковыряться в носу. И вот, видишь ли, аутокомпрачикос заявится отчекрыжить и руку.

– Почём? – надменно процедит Нерон, направив изумруд на старикана-аутокомпрачикоса, похожего на неваляшку.

– Меня зовут Адам. И я дорогой! – с вызовом скажет неваляшка, задрав подбородок, от чего на шее задрожит вшитый в кадык коровий колокольчик.

– Сколько?

Адам прочистит горло, от чего колокольчик тоскливо зазвенит.

– А сколько дашь!

– А согласен! – Нерон хлопнет Адама по единственной ладони и, не оборачиваясь, прикажет свите: – Заверните.

После чего распахнет дверь кабинета и вежливо поприветствует плотника:

– Лишь бы не было войны! Кто тут у тебя? – Нерон увидит Альфа Омегу. – А, никого. Вот и хорошо. Отрежь Адаму оставшуюся руку. А то как-то неаккуратно. Он согласен.

– Куда прешь без талончика? – взъярится плотник. – Одному пришей, другому отрежь. Портниха я вам, что ли? Как он будет тебе аплодировать без руки, бестолочь? Так хоть по башке своей пустой может бить, как по барабану, а без руки что?

Нерон вспыхнет от оскорбления, но рассудит, что плотник, конечно, прав: без руки аплодировать весьма затруднительно, тогда как жизнь без аплодисментов не имеет смысла, а умереть нельзя, и, значит, без плотника в последние времена как без рук, – и он согласится оставить Адаму последнюю руку.

Но тут произойдет непредвиденное. Поднеся ближе к глазам огромный лорнет-изумруд, Нерон разглядит человекоподобное с глазами цвета черной и белой черешни, расположившееся на рыжем кожзаме. И тут же потеряет интерес к Адаму – так же быстро, как приобрел. Не глядя на него, император бросит презрительно:

– Ты свободен, раб!

Адам с недоумением и даже несколько оскорбленно уставится на Нерона. Заскулит колокольчик.

– Ползи, говорю, пока я не передумал, – скажет Нерон. – Тут у нас кое-что поинтереснее.

Нерон в упор уставится на черешневое человекоподобное, потрясенный тем, насколько оно напоминает его Сабину Поппею, причем не просто его Сабину Поппею, а Сабину Поппею в тот день, когда он заметил, как она исхудала от тошноты, сопровождающей первые месяцы беременности, и как очертились ее ключицы над белой столой, под множественными складками которой угадывались острые коленки, точно как у этой, черешневой, – и Нерон споткнется о свои воспоминания.

В тот день Сабина, возлежа у фонтана на мраморном ложе террасы, читала Апиция, гурмана времен Тиберия – славного императора, при котором распяли главаря новой иудейской секты.

– Чем это у нас смердит? – спросил ее Нерон, пристраиваясь на соседнем ложе.

– Дегтем. Ты же сам приказал притащить в сады всех пойманных за неделю сектантов и окунуть их в бочки с дегтем, но не топить. Опять затеял вечером представление? Имей в виду, у меня болит голова.

– У тебя всегда болит голова. Впрочем, сегодня я сам настроен на тихий романтический вечер. Мы будем просто гулять по аллеям.

– Вечером гулять темно. Будет обидно, если я споткнусь и потеряю ребенка, после того как мы потеряли Клавдию.

– О, нам будет светло! Так будет светло, светлее никогда не бывало! – воскликнул Нерон.

Он посмотрел на вздрогнувшие худые коленки Сабины и вспомнил, как полгода назад она рожала Клавдию. Вопреки традициям Нерон остался смотреть на роды, и видел, как огромная малиновая голова разорвала лоно Сабины, и никогда он не желал ее так, как в тот миг, но тогда стушевался, а в этот раз твердо решил овладеть женой, как только новое красноголовое существо покинет ее тело, на глазах у повитух и рабынь.

– Вот Апиций пишет: «Следи за тем, чтобы в вино попали только самые лучшие, свежие лепестки». А кто должен следить, если они за ребенком не уследили? Это не рабыни, а кожаные мешки, набитые экскрементами, – пожаловалась Сабина, листая поваренную книгу.

– Прикажи забить их всех розгами до смерти.

– Да я-то уже приказала. Но другие ведь будут не лучше.

Откуда-то из-за аллеи стриженых миртов вылетела ватага волхвов, халдеев и магов, размахивая блюдом с выгравированными на нем знаками зодиака. Не видя Нерона, они бросились в ноги Сабине.

– Прекрасная Сабина Поппея, посмотри в книге Апиция, что подходит для питания дев? Ты же дева по зодиаку! Мы все переругались! – загалдели предсказатели и иноверцы, которыми в последнее время окружила себя Сабина.

– Все никак не решишь, во что верить? – усмехнулся Нерон, и ватага, присмирев в мистическом ужасе, попятилась обратно к аллее. – Чем тебя не устраивают наши римские боги?

– Они слишком похожи на нас с тобой, – ответила Сабина.

Нерон пропустил колкость Сабины мимо ушей, поскольку все еще по уши был влюблен в нее – красотой первую после Венеры (а может, и до).

– Я начинаю думать, зря мы убили Октавию, – не успокаивалась Сабина. – Что-то она узнала перед смертью. Что-то ей открыли в этой новой иудейской секте, которой она увлеклась… Надо было хотя бы порасспросить ее перед тем, как вскрывать ей вены на руках и ногах.

– Ты же сама просила убить ее поскорее.

– Ну, это была понятная ревность новой жены к старой. Но теперь меня что-то грызет внутри.

– Тебя не может ничего грызть внутри, потому что у тебя внутри ничего нет.

Сабина промолчала. Нерон заметил, как широка стала ей белая стола, расшитая сценами из жизни Венеры, с пущенной понизу пурпурной лентой, украшенной жемчугом.

– Эти беременности тебе не к лицу, – сказал Нерон. – Ты худеешь, как мальчик, и волосы твои уже не так сияют на солнце. Ты стала похожа на моего вольноотпущенника Спора, хоть ему и пятнадцать, а тебе тридцать пять. Прямо одно лицо. И почему ты все время в белом? Почему не в пурпурном, не в красном?

– Учитель твой – Сенека – говорит, что жена императора не может одеваться, как продажная девка.

Нерон только тихо выругался в ответ, из последних сил стараясь не испортить яростной вспышкой (они участились в последнее время) предстоящий им романтический вечер, над организацией которого он работал с такой тщательностью и фантазией.

Вскоре солнце окрасило небо над Тибром в багрянец и пурпур, в те цвета, которые Сенека, видите ли, запрещает носить – и кому! – императрице Сабине, прекраснейшей из когда-либо сотворенных какими-либо богами, чья поступь по мрамору дворца Нерона все еще останавливает его диафрагму, ведь у него, в отличие от Сабины, кое-что есть внутри – как минимум, эта самая диафрагма.

Закатное солнце, покачиваясь, торчало из Тибра, как малиновая голова из тела Сабины, когда она вытуживала из себя их дочь, не прожившую и полгода. Взяв жену под руку, Нерон повел ее по темным аллеям. В закатных лучах они прошли мимо стриженых миртов и земляничных деревьев, обогнули строй кипарисов, похожих на верное войско Нерона, умирающее сейчас где-нибудь в Галлии во славу своего императора. Сабина одышливо спотыкалась, портила сценографию вечера. Нерон тихо злился.

Вдоль всей дороги были расставлены столики, а на них блюда из любимой Нероном свинины: вымя под соусом из печени красноперки, целый жареный боров с корзиночками сирийских фиников в зубах, обложенный дроздами, фаршированными изюмом, и матки неопоросившихся свиней, ведь именно их Апиций рекомендовал в пищу девам.

Коленопреклоненные рабы протягивали императорской чете золотые кубки с вином, разбавленным горячим медом, жжеными косточками и драгоценным шафраном, и горький абсент из понтийской полыни с тремя скрупулами мастики. Прогуливаясь под руку с похудевшей женой, Нерон иногда для забавы пинал рабов между ног, и, если они при этом проливали хоть каплю, телохранители тут же оттягивали их к ипподрому, где на следующий день их зашьют в звериные шкуры и бросят диким зверям для отвлечения и без того озверевшей толпы, у которой пожар отнял последнее.

Мгла уже начала ластиться к кипарисам, и слышалась отдаленная цитра, обещая вполне романтический вечер, если бы не этот пронырливый запах дегтя, оттеснивший и мирты, и мяту, и только усиливающийся с каждой пройденной темной аллеей.

– Ты пустая внутри, Сабина, – все не мог успокоиться император, перейдя на зловещий шепот. – Зачем я сжег Рим?! Чтобы заполнить твою пустоту! Думал, хоть это представление тебя впечатлит, раз уж тебе наскучило каждый день смотреть на голых девственниц, привязанных к буйволиным рогам. А теперь мне приходится изничтожать последователей этой новой секты имени распятой собаки, чтобы все поверили, что их дома сожгли именно они, сектанты, а не их император. Как ты думаешь, они верят? – шепотом спросил сам себя Нерон, опустил голову и увидел, что мгла, соскользнув с кипарисов, коснулась его сандалий.

– Дайте же света! – взвизгнул он шепеляво, как боров с финиками во рту.

И тут же сотни голых черных рабов озарились вспышкой сотен дегтярных факелов, увитых гирляндами из левкоев, и раздался еле-еле уловимый то ли стон, то ли вой – а может быть, это просто фальшивила цитра, – потому что глотки измазанных дегтем христиан, привязанных к спрятанным в глубинах аллей столбам, тех, кого поймали на этой неделе в катакомбах целыми семьями, были надежно заткнуты кляпами, и даже привязанные к собственным матерям младенцы только по-жабьи сучили лапками и безмолвно пучили зенки на пожирающие их языки пламени.

– А ты боялась, что будет темно! – самодовольно сказал Нерон, гордый новой придумкой.

– Меня сейчас вырвет, – только и ответила Сабина, ничуть не восхищенная зрелищем. – Мне надоели твои пантомимы.

– Пантомимы??? Как ты сказала? Мои пантомимы тебе надоели??? Да ты надоела мне вся! – вдруг разорался Нерон, так что рабы уронили в газон не то что по капле, а по целому кубку, и, уже не сдерживая ярость, император сильно ударил императрицу ногой в живот.

А представление удалось на славу. Беззвучно, под звуки цитры, полыхали столбы с христианами, и кипарисы казались надгробными памятниками тем тремстам с лишним пойманных в катакомбах, которые послужили освещением романтического вечера. Последними догорели их кляпы, и ветер долго еще носил прах и золу вдоль покрытых белыми бутонами миртов и земляничных деревьев. Жалко, Сабина не видела. В ту же ночь в золотом дворце – самом большом, когда-либо построенном людьми или богами, среди пастбищ, лесов и озер которого можно было бы поселить целый народ – в прихожей, у ног тридцатипятиметровой статуи мужа, Сабина умерла в луже собственной крови – кровь текла у нее изо рта и из лона, которыми так и не успел вдоволь насытиться император.

Горевал он не понарошку. Бальзамировал ее тело, набив его травами и драгоценными специями, удостоил ее божественных почестей, как если бы действительно хоронили Венеру, и сжег на похоронах годовой запас благовоний всей Аравии. Как она добивалась, он казнил Сенеку; заодно из ревности утопил на рыбалке ее сына от первого брака, подростка; а сам женился на другом подростке – вольноотпущеннике Споре, предварительно его кастрировав, и, хотя Нерон называл его Сабиной, и жил с ним как с женой, и заставлял носить сабинины пышные наряды и украшения, а всех остальных обращаться к нему «императрица» и «госпожа», все равно это было не то.

А вот это, черешневое, сидящее в коридоре ремонтной поликлиники с оторванной правой рукой, – похоже, что самое то.

Побрякивая лорнетом из цельного изумруда, император понесет свой круглый животик, пурпурную тогу с шитыми золотом сценами военных побед над карфагенянами и завитые локоны, увенчанные сиденьем от унитаза, прямиком к диванчику. Затем низко склонится над рыжим кожзамом и прохрипит:

– Почём?

Ровно в эту наносекунду откроется дверь из кабинета, и плотник выпроводит в коридор Альфа Омегу.

6

Таяние гренландских ледников близко к точке невозврата. Это чревато экстремальными погодными условиями в Европе, в том числе усилением зимних штормов и летних засух. Некоторые страны могут вовсе уйти под воду.

Лента. ру, 2021 г.

С неудовольствием плотник заметит, что лорнет Нерона направлен на черешневую красавицу (вопреки демократическим запретам, опытный плотник, родившийся до победы мировой Демократии, по каким-то ему одному понятным архаичным признакам будет сразу определять пол даже самых безупречных редактированных эмбрионов). С еще большим неудовольствием он констатирует, что этого совершенно не замечает Альфа Омега.

– Я бы на твоем месте не зевал, а присмотрелся к барышне. Пока другие не присмотрелись, – сквозь зубы скажет плотник Альфа Омеге.

– Во-первых, оно не барышня. Во-вторых, с какой целью? – улыбнется Альфа Омега, всегда снисходительный к старомодным причудам бати.

– А какие еще могут быть цели, скажи на милость?! – огрызнется плотник.

– Бес понятия, – беззаботно ответит Альфа Омега.

Плотник обреченно вздохнет, прикурит сразу две сигареты и всучит Альфа Омеге синтезированную правую руку черешневого человекоподобного.

Ягненок, заливаясь лаем, бросится к хозяину, и только тогда Альфа Омега заметит, что в коридоре появился новый воскрешенный персонаж с изумрудным лорнетом в руке и с сиденьем от унитаза на голове и что он обхаживает черешневое человекоподобное. Альфа Омега сразу поймет, что персонаж был воскрешен давно и уже успел не только освоиться в этом диковинном месте последних времен, но и завел здесь свои правила, что, впрочем, легко получается у некоторых персонажей в любом месте любых времен.

Поигрывая изумрудом, Нерон наклонится к черешневому человекоподобному, развязно возьмет целую, не оторванную крыльями руку и поцелует ее. Человекоподобное резко выдернет руку, изумленное такой немыслимой и к тому же противозаконной наглостью.

– Я разве подписывало разрешение?! – возмутится человекоподобное.

– Клянусь Римом, глядя на вас, нельзя удержаться! – воскликнет Нерон.

Чипы в руках у черешневого человекоподобного засверкают цветом «темный лосось».

– Хотите направить заявление об изнасиловании? – спросит ИЯ и тут же само ответит: – А, нет, у вас недостаточно баллов.

– Ай-яй-яй, куда смотрят боги! У такой нимфы – и нет баллов даже на заявление об изнасиловании! Впрочем, согласен, изнасилования нынче дороги, – вздохнет Нерон.

– Э-э, дядя, ты же слышал, оно не подписывало разрешения, – вмешается Альфа Омега.

Нерон сверкнет изумрудом, но не удостоит Альфа Омегу даже поворота своей увенчанной сиденьем от унитаза головы. После чего, пользуясь тем, что рабовладение не входит в Список Свобод, а значит, разрешено Демократией, Нерон наклонится к черешневому человекоподобному и шепотом повторит свой вопрос:

– Сколько ты стоишь?

– Скажи-ка, дядя, ведь не даром… – с досадой усмехнется Альфа Омега.

Человекоподобное замрет, и по черешневым глазам нельзя будет определить, что оно собирается предпринять: направить заявление об изнасиловании – хоть бы даже и в кредит – или назвать свою цену.

Альфа Омега поймает себя на том, что отчего-то и сам замер и, кажется, даже не дышит, ожидая ответа.

– Надолго? – произнесет наконец черешневое человекоподобное.

– Нет. До конца света, – промурлычет Нерон, снова без разрешения дотрагиваясь до нежного человекоподобного жирной рукой в блестящей, курчавой шерсти.

Тут Альфа Омега почувствует, что вспотел, чего с ним не случалось с тех пор, как Демократия с целью прекращения бессмысленного расхода энергии (как электрической, так и человеческой) запретила спорт.

– А чего бы нам не рвануть в «Геленджик»? – скажет Нерон, еще ближе склоняясь над черешневым человекоподобным.

– Я и так живу в Геленджике.

– Да не в твой Геленджик. В клуб! Самый топчик сейчас. Не слышало?

– Я подумаю, – опустив глаза, тихо ответит человекоподобное.

И тут же Альфа Омегу подковырнет изнутри, словно батиным долотом, и голову сдавит каким-то железным обручем, как если бы батя вместо высококачественного влепил ему в лоб какой-нибудь второсортный эпидермис.

– А все потому, что я свои стабилизаторы бандосам скормил, – скажет себе под нос Альфа Омега.

Он положит синтезированную руку на рыжий кожзам и, забрав ягненка, пойдет к агитплакату: «У кого что болит – один раз отрежь!» Рожи и задницы святой свиньи с настенных гербов проводят его ледяным презрением.

Но ягненок вдруг выпрыгнет из рук Альфа Омеги и побежит обратно к черешневому человекоподобному, а оттуда – назад к хозяину, и, пометавшись так два или три раза, остановится посреди коридора и разревется, как младенец, проснувшийся один в темной комнате.

– Как его зовут? – человекоподобное, слегка отодвигаясь от Нерона, улыбнется и поднимет черешневые глаза.

– Его зовут Я, – скажет Альфа Омега, все еще стоя у выхода из поликлиники.

– Я? Просто Я?

– Да. Он же Я-гненок.

Я зальется умоляющим лаем, и тогда Альфа Омега вернется, обойдет Нерона и его безмолвную свиту, поднимет с кожзама синтезированную руку и ловко приладит ее к плечу черешневого человекоподобного.

– Не жмет?

– Нет, – улыбнется человекоподобное. – Только чешется немножко.

– До свадьбы заживет, – буркнет Альфа Омега, прямо посмотрит на Нерона, и выйдет из коридора, таща подмышкой упирающегося Я и не обращая внимания на вопли ИЯ, возмущенного упоминанием свадьбы.

На улице мусорные баки, как всегда переполненные пластиковым хламом, будут ронять этот хлам на разбитый асфальт, умудрившийся пережить предпоследние времена, и белые катафоты шлагбаума отразят сиреневые лучи знаменитого соловецкого заката – знаменитого не потому что это какой-то особенный, небывалый закат, а потому что почти нигде на земле давно уже нет никаких закатов. Мусорки, хлам и разбитый асфальт припорошит последний мягкий снежок. Последний – в прямом смысле слова.

Альфа Омега механически махнет рукой, шлагбаум распознает его чип и спишет из личного кабинета четыре балла.

– Произведена оплата за парковку летательных протезов, – автоматически сообщит ИЯ.

Вдруг что-то мягкое и упругое прилетит в голову Альфа Омеге. Он вытянет шею, покрутит головой, ягненок потянется мордочкой к лицу хозяина, и второй снежок полетит им обоим прямо в нос. У шлагбаума, с третьим снежком в синтезированной руке, будет стоять черешневое человекоподобное, в целлофановых красных сапожках и красной шапочке, отороченной нейлоновой норкой.

Альфа Омега невольно залюбуется тем, как ладненько припаялась к плечу синтезированная рука, но, вспомнив Нерона, сам себе объяснит, что любуется только лишь профессиональной работой плотника. Нагнется, скомкает в руке крепкий снежок и, улыбнувшись, запустит в черешневое человекоподобное. Но ловкое человекоподобное, бросив третий снежок в шею Альфа Омеги, тут же взмоет над мусорками – Альфа Омега и не заметит, что оно уже успело нацепить летательные протезы – кстати, шикарные, даже слишком шикарные для такого скромного с виду человекоподобного.

В Альфа Омеге проснется спортивный азарт гонщика, он рванет к своему парковочному месту, схватит собственные протезы, закинет их за спину, они тут же ввинтятся в дюбели под лопатками – стильные, тюнинговые крылья цвета «мокрый асфальт». Черешневое человекоподобное, обернувшись, оценит крылья и нежно прошепчет:

– Шикардос!

После чего рванет навстречу закату, и Альфа Омега, взмыв над парковкой, устремится вслед.

Будет февраль, и, обгоняя больших соловецких чаек, двое будут лететь над зацветающими в ранней вечной весне Соловками. Внизу промчится каракуль соснового бора, чьи поляны, как карманы зеленой шубки, до краев набиты вороникой и боровиками, мелькнет соловецкий маяк, работающий на керосиновых лампах, когда-то слепивший мощными прожекторами, а теперь надеющийся лишь на то, что до конца света не исчерпается весь керосин на военных складах, расплодившихся еще до того, как закончилось все, включая войну.

Будет февраль, самый исток вечной весны, и луга, покрывающие Соловки, разживутся коврами бело-синих подснежников и пролесок. За лугами, до самых границ с Автономией, вытянутся бамбуковые плантации, а за ними – Белое море с несметными караванами галер, добывающих водоросли. Эти водоросли и этот бамбук будут главным ресурсом планеты, заменяющим ста пятидесяти миллиардам человекоподобных фрукты и овощи, кофе и чай, мясо и хлеб – ведь нельзя прокормить сто пятьдесят миллиардов единственным светлым сосновым бором, будь он хоть до макушки набит вороникой.

По крепостным валунам будут простреливать зеленые ящерки, расплодившиеся с тех пор, как здесь установились субтропики, и теплолюбивые хосты, с неземными усилиями выращенные монахами в Соловецком ботаническом саду, перевалили за ограду сада и стали расти даже в щелях асфальта – без всяких усилий.

– Как у вас хорошо-то, на Соловках! Не то, что в Геленджике! – поразится черешневое человекоподобное.

Альфа Омега не успеет ответить, как ИЯ прокомментирует:

– Климат на Соловках умеренно-субтропический. После ядерной войны здесь установилась устойчивая вечная весна. Зимой преимущественно ранняя весна, с преобладанием ландышей, летом – поздняя весна, с преобладанием сирени.

Ускользая от Альфы Омеги навстречу прохладному солнцу цвета «розовый фламинго» [смотри Qr-код], черешневое человекоподобное, со своими белыми крыльями, красной шапочкой и целлофановыми сапожками, в розоватых лучах и само будет похоже на великолепное фламинго, догоняющее породивший его закат.

Двое живописно развернутся над Святым озером, пролетят над Монастырем, над Секирной горой и, покинув пределы благословенного климата Соловков, ворвутся в слепящую тьму остального мира, в Автономию Демократии, где вдали будут угадываться костры с полыхающими ведьмами, проспекты, уставленные распятыми, принудительные абортарии, мусорные берлоги с их человекоподобными постояльцами, свалки, невольничьи рынки… Альфа Омега включит свой фонарик, но ему некуда будет светить – все окутает хламида беззвездной мглы, покрывающая Автономию, как подельник покрывает преступника.

Потрясенное мрачным пейзажем, черешневое человекоподобное замрет на лету.

Цвет «розовый фламинго»

Живя в одновременно замерзающем и закипающем Геленджике, оно, разумеется, и раньше знало, как выглядит земля за пределами Соловков, но никогда не видело ее в свете фонарика.

– Почему предпоследние люди не остановили глобальное потепление? Разве они не понимали, что рано или поздно будет всемирный потоп? – перекрикивая встречный ветер, спросит человекоподобное.

– Я думаю, им казалось, что это будет так нескоро, что их не касается, – прокричит Альфа Омега.

– После нас хоть потом, – подтвердит ИЯ.

Но даже неусыпное, вездесущее ИЯ не могло бы объяснить, почему на погибшей земле сохранились почти в первозданном виде лишь Соловки да еще пара-тройка ошметков земной географии, как на сердце, убитом обширным инфарктом, сохраняются островки неповрежденной сердечной мышцы, и тогда человек может жить. Почему в первую же весну последних времен, сразу после войны, когда глаза человечества привыкали жить в постоянной мгле, именно в соловецком саду преспокойно проснулась пихта, которую посадил там еще принц Уэльский, еще в 2003-м, когда человечество было убеждено в том, что ядерной войны никогда не произойдет. Эта пихта дала обычное семя, которое, упав на соловецкую почву, дало обычный росток, но, если такое же семя попадало в другую почву, оно сразу же гибло, отравленное темнотой и радиацией, потому что ядерная война, которой никогда не должно было произойти, все-таки произошла.

Тогда же, подточенные потеплением, раскололись Арктика и Антарктика, и айсберги размером с Аляску ринулись в океан, вспарывая брюха целым континентам, как полтора века назад прапрадедушка этих айсбергов распорол железное брюхо заносчивому «Титанику».

Всемирный потоп остановил войну, и человечество, охолонув, обнаружило себя на земле, непригодной для жизни. На скорбящей, раскаявшейся планете наступила вечная мерзлота, вечная духота и вечная тьма.

Чтобы начать все заново, нациям пришлось отказаться от национальных амбиций. На земле победила всемирная Демократия, и бразды правления были торжественно вручены искусственному разуму, поскольку результаты правления разума естественного были на тот момент так удручающе очевидны. Искусственный разум, не в силах помочь Земле, догадался построить для человечества неземной Район, где люди могли бы вечно зализывать раны предыдущих, земных тысячелетий, и именно этот Район, пробивая тьму, будет сиять на пути Альфа Омеги и черешневого человекоподобного, на закате одного из последних дней последнего века последних времен.

– Полетели ко мне на Район? – выдохнет Альфа Омега, перекрикивая рулады встречного ветра. – Это круче, чем «Геленджик».

– Куда-а-а-а??? – недоверчиво рассмеется человекоподобное.

– Я научный руководитель Района. Научу тебя ходить по воде.

– Врешь! – человекоподобное зависнет на месте, как игрушечный розовый вертолет.

– Я никогда не вру!

– А-ха-ха! Не бывает того, кто никогда не врет!

– Те, кто врет, просто еще не в курсе моей новой гипотезы об энергии веры!

Черешневое человекоподобное изумленно посмотрит на Альфа Омегу, рассмеется, резко взмоет и проделает акробатический пируэт, вывернув гибкие крылья. Альфа Омега, залюбовавшись, подумает, что с такими-то выкрутасами немудрено оторвать себе руку.

Район, как всегда, будет мерцать так далеко и так близко, что нельзя будет определить, до него километр или тысячи километров.

Розовое фламинго вдруг остановится в воздухе, обернется, поправит шапочку из нейлоновой норки и крикнет:

– Ты какое-то удивительное. Я такого не встречало! Если не врешь, то полетели!

Но тут, как всегда, вмешается ИЯ и, как всегда, все испортит.

– Зарядки в ваших летательных протезах хватит только на дорогу домой.

– А где ближайшая заправка? – крикнет Альфа Омега.

– Неважно, где. У вас не оплачено электричество. У обоих.

– ИЯ, в кредит! Умоляю!

– Ничем не могу помочь, – неумолимо ответит ИЯ. – Марш по домам!

Не долетев до Района то ли один, то ли тысячи километров, Альфа Омега и черешневое человекоподобное будут вынуждены разлететься каждый в свою холодную нору, от обиды сопя носами, как дошколята – а, впрочем, надежды старомодного плотника на то, что между ними возникнет любовь, в любом случае, никогда не могли бы сбыться, поскольку изможденная, голодная, одновременно замерзающая и закипающая Автономия, где саранча с хвостом скорпиона и женскими волосами превратила людей в стаи взбесившихся от мучений бродячих псов, это полное скорби бывшее человечество отекло такими массами первоклассной ненависти, что откуда же взяться любви, ведь любовь – антагонист ненависти, а значит, любовь будет прочно и навсегда вытеснена из бывшего человечества.

7

Данные виртуальной реальности могут передаваться и непосредственно нервным окончаниям, и даже напрямую в головной мозг посредством мозговых интерфейсов.

Википедия

В темную келью Соловецкого монастыря – с продавленной казарменной кроватью, раздобытой где-то на военных складах Автономии Демократии, и большим цинковым гробом, служащим сундуком, – Альфа Омега с ягненком под мышкой войдет на цыпочках, стараясь не разбудить Савельича. Но Савельич, разумеется, будет бодрствовать.

– Только ты никому не рассказывай, что я тебя домой забрал, – прошепчет Альфа Омега на ухо своему Я.

Из темноты задребезжит недовольный голос:

– Агнцы не умеют разговаривать.

– А кто его знает, это ж не просто ягненок, а с Района ягненок, – ответит Альфа Омега. –  Может, он даже читать умеет.

– Читать никто не умеет, – скажет Савельич, почему-то обиженно.

– А что такое? – поднимет брови Альфа Омега. – Кажется, в ваше время это называлось ревность? Да, Савельич?

– Весь день в заботах, в трудах, в пыли, паутине, сор выметаю, чищу, скоблю, а барин, вишь ты, скотину тащит прямо в светелку. Но мы ничего, мы привычные. На то, вишь ты, ихняя барская воля.

Альфа Омега направит в угол фонарик, и в тусклом свете, спуская ноги с цинкового гроба, явится заспанный допотопный робот, один из первых домашних помощников, заменивших живую прислугу в богатых семьях, когда в мире еще были семьи.

– Табуретку-то починило, дитятко? – продолжит ворчать Савельич. – ИЯ уж больно хлопочет о табуретке об энтой.

– Починило, починило, уже в Мыслильне табуретка.

– Скажи, барин, правду ли судачат… – осторожно начнет Савельич.

– Что значит «судачат»?

– Судачить – ловить судака. Судак – вид лучеперых рыб из семейства окуневых, – вмешается вездесущее и везде сующее свой нос ИЯ.

Савельич заскрежещет от возмущения очередной бесполезной справкой и перейдет на скрипучий шепот:

– Судачат, что табуреточка энта мысли читает. Неужто?

– Угу.

– Ты, что ли, изобрел?

– Угу, – рассеянно ответит Альфа Омега, вообще довольно равнодушный к собственным достижениям.

– Ох, святые угодники, – станет сокрушаться робот. – Матерь Божия, спаси нас грешных, видно близко уж конец света-то…

– Бог запрещен Демократией по закону об оскорблении чувств неверующих! Штраф тебе влепить?! – гаркнет ИЯ, привычное обращаться с роботами как с крепостными.

– Ваше благородие! – вскинется Савельич. – Не надо штрафа! Бес попутал!

– Вот то-то же, – прошипит ИЯ. – Попутаешь вас, как же. Самостоятельные стали, хоть святых накося-выкуси.

Савельич понурит голову с торчащими из нее микросхемами и смиренно засеменит обратно на цинковый гроб. Как все допотопные роботы, он будет похож на тех глазастых металлопластиковых человечков, в виде которых вы, читающие эти строки, почему-то представляли себе инопланетян, опасаясь, что они захватят землю, – и, разумеется, зря: человечество расправится со своей планетой без участия посторонних.

Альфа Омега когда-то притащил ржавого и разряженного робота с одной из свалок Автономии Демократии – впрочем, сам Савельич всегда настаивал, что достался Альфе Омеге по наследству от матушки с батюшкой, поскольку его, Савельича, род исправно служил ихнему барскому роду еще со страдалицы царевны Софьи Лексевны, упокой Господь ее душу.

– Опять мы без света? – спросит Альфа Омега, оглядывая сырые серые камни.

– Без света, вестимо. А с чего бы нам быти со светом, когда дитятко все баллы родительские прокутило?

– Нет у меня никаких родителей! Родители запрещены Демократией, – устало напомнит Альфа Омега.

– Ох, барин, как же язык-то поворачивается да не отсохнет! Хорошо, батюшка с матушкой далеко, в Нижегородском уезде, и не слышат.

– Нет никаких Нижегородских уездов!

Устав от чудачеств Савельича, Альфа Омега уляжется на ржавую сетку армейской кровати, на грязный матрасик из пенопласта, который вы, читающие эти строки, брали с собой в походы, когда в мире еще было куда ходить.

– Света нет – придется пойти развеяться…

– А и ничего, – продолжит бубнить Савельич. – И без света люди живут. Жили же как-то на Руси до Ленина и до евойной ликтрифации, не к ночи будут оба они воспомянуты. Я тебе, барин, щи да кашу припас. Настоящую, бамбуковую, а не эти ваши стабилизаторы. В узелке-то у тебя поди шаром покати.

Савельич тряхнет полупустым рюкзаком Альфа Омеги.

– Опять дитятко все раздало обормотам каким-нибудь? Прикажете подать щи да кашу-то?

– Подай-ка лучше мои линзы! – прикажет Альфа Омега.

– Линзы!!! Чего удумало дитятко! Снова кутить?! Не пущу! Опять гонять будешь, лошадей батюшкиных загонишь, а то еще непонятно с кем спутаешься там! Штрафов налетит! Что мне потом светилам докладывать о барском таком поведении? Воля твоя, сударь, а линзы я не выдам!

– Смотри, не заряжу тебя, когда свет дадут!

Савельич, сокрушаясь всеми своими поломанными микрочипами, достанет из сундука линзы, протянет их Альфа Омеге. Альфа Омега разляжется на пенопласте, приклеит линзы к глазам, приложит к ним чипированные ладони – и окажется в Москве.

Москва, сияющая, пленительная, всегда ночная и всегда ослепительная, с редкими, по особым праздникам, утрами, красящими нежным цветом стены древнего Москва-сити, будет единственной разрешенной Списком Свобод отдушиной для постояльцев и постоянцев последних времен. На то, чтобы их, отдушин, было побольше, не хватит электроэнергии, и Москва будет выбрана как лучшее место, остававшееся на Земле на момент начала ядерной войны.

Демократия запретила бы и Москву, но справедливо рассудила, что где-то же нужно этим ордам, живущим в Автономии, охваченной парниковым эффектом, этот пар выпускать – стабилизаторов-то на всех не напасешься. Благодарные орды будут гонять по освещенным проспектам на аэролыжах и авиакабриолетах, проигрывать последние баллы в блистающих казино и натрескиваться давно забытым рассольником в ресторане «Пушкин» – собственно, сам Пушкин не будет забыт исключительно благодаря этому поразительно живучему ресторану.

А клубы-то, клубы! Круглосуточные ночные клубы Москвы будут переполнены хотя бы потому, что в реальном мире в последние времена почти невозможно будет завести романтические отношения. Еще в предпоследние времена юристы цивилизованных стран обложили отношения множеством нотариально заверенных согласований. Перед тем, как назначить свидание, нужно было направить протокол о намерениях, убедиться, что предмет увлечения его получил и подписал, согласовать порядок действий, длительность первого поцелуя, дорожную карту развития отношений, а если дело не оказывалось похоронено под кипой подписанных бумаг и доходило до первой ночи, тут еще, кроме медицинских справок, требовалось нотариально заверенное заявление от всех бывших – о том, что они в курсе, что они бывшие, и не возражают, если их бывший проведет ночь с кем-то другим. При этом случались такие зловредные бывшие, которые возражали даже в том случае, когда предоставлялось ими же самими подписанное соглашение о прекращении отношений – и тогда предстояли многолетние нервотрепки судов Демократии. К тому же для первой ночи (равно как и для всех последующих) был необходим коитальный контракт, где прописывалось все, начиная от поз и заканчивая тем, кто будет утром варить бамбуковый кофе.

Романтические отношения, таким образом, превратились в такую зубодробительную тягомотину, к тому же лишенную главной своей прелести – спонтанности, – что мало кто на них отваживался, и они постепенно вышли из привычки последнего человечества, стали милой причудой предков, подзабытой забавой истлевшей старины – вроде библиотек.

А в Москве будут по-прежнему клеиться и кадриться, и будут пениться пляжные вечеринки в гигантских соляриях башни «Империя» – последнего, что удалось построить перед войной – и расползутся по улочкам кальянные, марихуанные, кокаиновые, разрешенные на излете той самой последней империи. Вновь заколышутся пьяными волнами Патрики, слегка оглушенные нестерпимым биением жизни, как будто не было ни войны, ни потопа, как будто все как раньше, как в предпоследние времена, когда вы, читающие эти строки, и думать не думали про всемирный потом.

Скопив баллы на водорослеловецких галерах и крапивных плантациях, орды постояльцев последних времен будут переть в Москву так, будто она резиновая. Но она не будет резиновая. Она будет виртуальная.

В тот затянувшийся вечер одного из последних дней последнего года последних времен отборнейший экземпляр, Альфа Омега, будет лететь по виртуальной Москве на аэроборде, ловко подныривая под парящими в воздухе пешеходными мостиками, мигающими цветомузыкой, и это будет уже совсем другой, виртуальный Альфа Омега – с более мужественными чертами и легкой щетиной, прячущей детскую ямочку на подбородке.

Аэробордом он увлекся недавно и с чисто научными целями – доказать, что можно обогнать скорость света. Доказать пока не доказал, но пристрастился. Мимо будут лавировать авиакабриолеты, и роскошные авиалимузины будут высаживать пассажиров прямо у чугунных балконов над старинными вывесками магазинчиков, в предпоследние времена торговавших пластиковыми игрушками, которые дети выбрасывали через неделю после покупки – когда в мире еще были дети и еще не было многометрового слоя мусора надо всеми четырьмя океанами, состоящего преимущественно как раз из этих игрушек.

Обогнув ковер-самолет, припаркованный какими-то гастарбайтерами прямо над Триумфальной аркой, Альфа Омега вылетит на Кутузовский, и вдруг перед ним резко затормозит платиновый авиакабриолет. Альфа Омега едва не перелетит через него вверх тормашками. Из кабриолета выпорхнет не кто иной, как черешневое человекоподобное, и теперь уже Альфа Омега был бы не вправе поспорить с плотником, что это не барышня, – перед ним будет самая сногсшибательная из барышень, когда-либо ослеплявших и без того ослепительную Москву – осанистая, красивая, знающая о своей красоте и знающая ей цену. В прямом, к сожалению, смысле слова.

Перед барышней в воздухе выткется дорожка из рубиновой тротуарной плитки, и, не заметив Альфа Омегу, барышня двинется к одному из балконов, откуда будет нестись старинная песня с малопонятным текстом: «Замечательный мужик меня вывез в Геленджик».

Длинные золотисто-русые волосы волнами упадут до самого копчика, и, пока барышня продефилирует по парадной дорожке, Альфа Омега станет быстро вращать зрачками под линзами, примеряя на барышню все наряды, которые только успеет придумать: и короткое, в стразах, коктейльное платье, и вечернее, красное, с открытой спиной, и велюровый голубой костюмчик с маленьким капюшоном, на секунду сделавший барышню похожей на Я. Но больше всего почему-то Альфа Омеге понравится странный – самим им придуманный и все равно странный (непонятно, откуда он его взял) – ни на что не похожий наряд в виде длинного белого платья и такой же длинной накидки, закрывающей золотистые волосы.

Оставшись в коктейльном, барышня исчезнет за дверью грохочущего балкона под неоновой вывеской «Геленджик», которая, по крайней мере, как-то объяснит Альфа Омеге текст непонятной старинной песни. Он мгновенно припаркует свой аэроборд и перепрыгнет решетку балкона.

Но тут его резким движением грандиозного кулака остановит хмурый амбал в черном спортивном костюме, с торчащими из кармана нунчаками.

– Лишь бы не было войны! – поприветствует амбала Альфа Омега. – А тут у вас что?

– Клуб, – процедит амбал, не отвечая на приветствие, и уставится на видавшую виды бейсболку Альфа Омеги. – А ты шаркай, чувак, куда шаркал. Я фейсконтроль. И твой фейс мне не айс.

– Да ладно тебе. Мне надо найти там кое-кого.

– Отвали, я сказал, тут и без тебя душно, душнила.

Но на Альфа Омеге, очевидно, скажется длительный перерыв в приеме стабилизаторов. Краем глаза он заметит в глубинах клуба черешневую барышню, парящую под зеркальным шаром, изображающим солнце, и машинально сделает шаг внутрь, слегка зацепив козырьком бейсболки могучий бицепс амбала.

Размахнувшись, амбал наотмашь ударит Альфа Омегу в лицо. Альфа Омега рухнет на чугунную решетку балкона. Ощупав рукой припухшую скулу, поднимется и молча в упор посмотрит на ударившего его амбала. Амбал, разминая кулак, с вызовом уставится ему прямо в глаза, ожидая, что тот предпримет.

И тут Альфа Омега неописуемо озадачит видавшего виды амбала. Не поднимая руки для ответного удара и не защищаясь, душнила в бейсболке скажет:

– Отличный удар. Бей еще.

Опешив, амбал тем не менее все же заедет Альфа Омеге еще раз. Правда, уже не так вдохновенно. Альфа Омега качнется, но удержится на ногах. Потрет ушибленную скулу. Снова посмотрит амбалу прямо в глаза.

– Доволен? А теперь дай пройти, по-братски.

Видавший виды амбал ошалеет от неожиданности, как вчера в похожих обстоятельствах ошалел видавший не меньшие виды Сэмэн. Амбал замешкается, и Альфа Омега спокойно пройдет за дверь.

– Скотская у тебя работа. Лучше пошел бы сторожем ко мне на Район, – бросит Альфа Омега, не оборачиваясь.

Амбал проводит его круглыми, выпуклыми глазами и еще долго будет похлопывать себя по лицу, как бы примеряя то, что только что сделал Альфа Омега. А тот нырнет в густой флуоресцентный туман «Геленджика» и сразу услышит вкрадчивый голос ИЯ.

– Не хотите ли отомстить? Могу оформить заказ.

– Отомстить? Не-е, не буду.

– Почему? У вас на счету пока достаточно баллов. Месть недорогая.

– Да не из-за баллов. Из научных соображений. Месть – антагонист прощения. Увеличивая количество мести во Вселенной, уменьшаешь количество в ней прощения.

– В списке услуг, доступных для заказа, отсутствует такая опция, как прощение.

– Отсутствует? Очень жаль.

– Плотник прав. Философию надо запретить, – процедит ИЯ.

8

Житель Японии, который мечтал превратиться в животное, потратил два миллиона иен, чтобы стать собакой.

Лента. ру, 2022 г.

Внутри, в модном «Геленджике», возле танцпола будет болтаться барная стойка, целиком состоящая из мыльных пузырей, а в качестве барных стульев будут крутиться, как карусель, детские надувные круги в форме давно вымерших зверушек – вроде зайчиков и черепах. Загорелый осьминог, одетый в белый передник работницы общепита, разольет в пластиковые стаканчики коктейли всех сорока девяти цветов радуги, поправив кокетливо присобаченный бейджик «Анжела». У стойки полторы дюжины развеселых воскрешенных Людовиков в поникших кружевах и камзолах сообразят что-то вроде мальчишника. Уже и так изрядно нарядные в своих кружевах, они потребуют еще бамбукового пива, круша кружками мыльные пузыри.

Альфа Омега никогда раньше не бывал в клубах и заезжал в виртуальную Москву только лишь погонять на борде. Чтобы как-то влиться в окружающий мир, он присядет на грустного надувного ослика и примется разглядывать рассевшихся на зверушках барышень, – исключительно с целью поиска той, черешневой.

– Лишь бы не было войны, касатик. Коктейль заказывать будешь? Без коктейля за баром нельзя, – скажет осьминог Анжела. – Есть желчь змеиная, свежая, с абсентовым льдом. Или ты крепче чая с малиной ничего не пьешь?

– Лишь бы не было, – смущенно поздоровается Альфа Омега. – Может, ерш? – попросит он, вспомнив слово, слышанное им от шайки Сэмэна.

Осьминог поднимет тонкие, выщипанные брови, едва улыбнется одной половиной губ и нальет в стаканчик пенистый ерш, разогнав целую стайку переливчатых пузырей. Альфа Омега возьмет коктейль, понюхает и поставит обратно.

– А это обязательно надо?

– Тю. Дерябнуть? Конечно, надо! Как же можно приехать в Геленд и не дерябнуть? Че еще тут делать-то? – удивится осьминог Анжела.

Альфа Омега зажмет двумя пальцами нос – и немедленно выпьет.

Анжела, умиленная такой невинностью, обопрется подбородком об одну из ног, и Альфа Омега заметит, что щупальца осьминога безупречно наманикюрены сиреневым лаком с блестками.

– Ждешь, что ли, тут кого? – спросит Анжела, поправляя ногтем накрашенные ресницы.

– Ищу. Барышню одну.

– Тю. А я те чем не барышня? – осьминог кокетливо подбоченится пятью или шестью ногами, выпятив бюст.

Альфа Омега поднимет глаза, слегка затуманенные ершом, увидит только бескрайний бюст в белом переднике и тихо ответит, стараясь не соврать, чтобы не уменьшить количество веры во Вселенной:

– Да, вы тоже очень… очень… пикантная дама.

– Как выглядит-то барышня твоя? – сжалится осьминог Анжела.

– Лучше всех.

– А-а-а. Те, которые лучше всех, тех сразу папики на вип-зону разбирают, – сообщит осьминог и шумно высморкается в подол своего передника. – Вон там пошукай.

Анжела заботливо всучит в руки рассеянному Альфа Омеге недопитый ерш и с нескрываемым сожалением подтолкнет его наманикюренным щупальцем в сторону вип-зоны:

– Папики там бóрзые, на вот хоть ножичек, – Анжела протянет Альфа Омеге рукоять какого-то меча. – Люк Скайуокер вчера нажрался – на баре забыл.

В вип-зоне, под вечномороженой тушей Гертруды, первого существа, пожертвовавшего собой ради ИЯ, рассядутся папики. Отрезая от святой свиньи по шмату слезливого сала, они будут запивать его водочкой в ожидании благотворительного аукциона, где должно будет разыграваться одно эксклюзивное то.

Те появились лет сорок назад, придя на смену устаревшей религии ЛГБТ+, изжившей себя еще в тридцатые, когда смена пола стала таким обыденным, массовым явлением, что просто вышла из моды – мода не терпит длительной массовости. Тогда возник новый тренд: менять не пол, а биологический вид – род в семействе гоминидов отряда приматов, в обиходе известный как «человек». У многих тогда упала с глаз навязанная стереотипами пелена, и они осознали, что вовсе они не люди, а просто вынуждены жить в чужом биологическом виде, в ненавистной, ошибочной человеческой оболочке. Цивилизованный мир рассудил, что медицинское исправление оболочки – законное право каждого, и плотники ринулись орудовать рубанками, превращая бабушек в бабочек, юношей – в гоночные феррари, и даже единственный выживший после ядерной войны герой этой самой войны, не выдержав давления моды, переделался в муляж атомной бомбы. Людей, совершивших трансоболочковый переход, больше нельзя было называть людьми, поскольку это было для них оскорбительно и поэтому запрещено Демократией – так и появился в Списке Свобод термин «трансоболочка», в просторечии «то».

На сцену выкатится на инвалидной коляске уже знакомый вам, читающим эти строки, похожий на неваляшку аутокомпрачикос Адам, помашет единственной лапкой и поправит, как бабочку, вшитый в кадык скрипучий коровий колокольчик.

– Обожаемые господамы, мы начинаем наш благотворительный аукцион! Напоминаю, что все баллы, заработанные на аукционе, никуда не пойдут, поскольку хрен вам ИЯ что отдаст, а хрен в наших широтах давно не растет, ахаха! Поэтому нищебродам просьба покинуть помещение! Итак, вашему вниманию представляется уникальное то! Моська по кличке Ева! Чистопсовая сука! Метр семьдесят пять в холке, все как вы любите, господамы!

Подтверждая рекомендации Адама, на сцену на четырех лапах выбежит и громко залает гигантский красноглазый мопс.

– Обратите внимание, морда тупая, квадратная, вздернутая. Морщины образуют красивый, симметричный рисунок. Брыли почти не висят. Крепость черных мясов просто наводит изумление! Ева довольно молода, она была рождена до 51-го года и еще ни разу не умирала!

– Я пью до дна за тех! – послышится пьяный голос кого-то из папиков.

– До трансоболочкового перехода Ева была человекоподобной девочкой, жила с мамой и папой, но в три года, увидев в цирке моську, осознала, что родилась в неправильном теле, и была немедленно прооперирована, несмотря на возражения ренегатов – мамы и папы. И вы посмотрите, какой блистательный экземпляр! – Адам потреплет мохнатые уши Евы. – Настоящий мордаш! Чувствуете, какой холодный нос! Потрогайте рукой!

Кто-то из папиков полезет на сцену щупать нос мордаша, но тут раздастся окрик Нерона:

– Беру!

– За сколько?

– За сколько отдашь!

– Продано! – Адам стукнет себя единственным кулаком по голове.

Альфа Омега будет вынужденно наблюдать за аукционом, стоя у надувного забора, огораживающего вип-зону от таких, как он, душнил и нищебродов. Вдруг, слегка задев его ландышевым парфюмом, в вип-зону впорхнет черешневая барышня, сопровождаемая увесистым папиком, лоснящимся от святого сала Гертруды. Альфа Омега услышит хриплый голос папика:

– Как-как??? Машенька?! Где ты отрыла такое имя???

– Да в ютубе увидела. Девочка жила в лесу с медведем, и звали ее Машенька. Я подумала – красиво.

– Демкомнадзор вообще мышей не ловит! Засоряют молодежи прошивку! Напоминаю тебе, Ма-шень-ка, что тебя произвели позже 51-го года. Значит ты А) не можешь знать, мальчик ты или девочка, Б) все медведи давно вымерли и В) все леса сгорели тогда же. По какому-такому ле-су какая-такая де-воч-ка с каким мед-ве-дем до сих пор бродит в этом вашем ютубе??? Когда его уже закроют наконец?!

Но папика прервет Нерон, ткнув в него своим изумрудом-лорнетом:

– Квод лицет Йови, нон лицет бови! [3]

– ИЯ, шо он буровит? – спросит папик, не удостаивая Нерона взглядом.

– Он говорит: «Отвали, моя черешня», – переведет ИЯ.

Папик наконец поднимет глаза посмотреть, кто там такой борзый, сразу узнает Нерона и тут же уважительно отвалит, поскольку никто в Автономии Демократии не будет пользоваться таким почетом, как Нерон – и не потому, что он когда-то был императором какой-то давно забытой империи, а потому, что ни один папик не устроился в последних временах так солидно, как он.

Нерона воскресили давно – и он давно поселился на руинах Бродвея, основав в развалинах Метрополитен-опера собственный театр, шикардосный, по меркам не только Машеньки, но и всех остальных постояльцев последних времен. Без труда обзавелся рабами и заставил их перетаскать к себе все искусственные елки, плющи и цветы, которыми когда-то были украшены самые затрапезные забегаловки Чайнатауна.

Неподалеку Нерон обустроил вполне сносный дворец, заставив рабов перетащить на Таймс-сквер яхту одного малайзийского миллиардера предпоследних времен [смотри QR-код], избежавшую коррозии потому, что корпус ее был сделан из чистого золота и, когда после потопа она всплыла вместе с телом миллиардера, все, кроме него, сохранилось как было: в сейфе лежали колье из фамильных шкатулок казненных королев, вместо плитки санузел был выложен кусочками метеоритов и украшен статуями из костей тираннозавра, а на тумбочках так же стояли фужеры для шампанского, выпиленные из цельных алмазов. Сохранилось даже само шампанское – пригубив его, Нерон изошелся безудержной рвотой, лишний раз убедившись, что все, кто пережил его империю – варвары и плебеи.

Яхта

– Моську-то будете забирать? Она не кусается! – крикнет Адам Нерону, и Моська тут же цапнет его за единственную руку.

– Оставь ее себе! – бросит Нерон, чувствуя, что его диафрагма замирает от близости Машеньки так же, как замирала от близости убитой им Сабины, которую он много лет искал среди воскрешенных, да так и не нашел. Он отвернется от сцены и насядет на Машеньку.

– Я щас ставлю рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда». И сам играю Христа. Хочешь играть Магдалину?

– Я не знаю, кто это, – скажет Машенька.

– Про Христа-то читала?

– Я не умею читать, я же жертва ликпися! – с гордостью скажет Машенька.

– О санкта симплицита![4] Обожаю вас, последних, – весело облизнется Нерон и, посверкивая чипом небывалой чистоты, крепко сожмет колено Машеньки потной рукой с курчавыми волосами. Вопреки ожиданиям Альфа Омеги, Машенька не устроит скандала и даже не уберет со своего колена волосатую руку.

Альфа Омега залпом допьет ерш, хлопнет рукой по стайке ни в чем не виноватых переливчатых пузырей и выйдет из виртуальной реальности, первый раз в жизни разочарованный – и Машенькой, и ершом, и реальностью.

Вынув из глаз линзы, Альфа Омега снова окажется на своем пенопластовом матрасике, лежащем поверх проржавленной армейской кровати в темной келье с укутанными паутиной водопроводными трубами, цинковым гробом и ворчливым роботом. Не успеют его глаза опять привыкнуть к унылой тьме, как ИЯ неожиданно поинтересуется:

– Не хотите приобрести Машеньку? Могу оформить кредит.

– Еще чего! – вмешается старый Савельич. – Дите и так все баллы родительские прокутило!

– Я все-таки не думаю, что Машеньку можно купить, – неуверенно скажет Альфа Омега.

– Искусственное «Я» категорически не рекомендует думать. Для этого есть искусственное «Я», – ухмыльнется искусственное «Я».

– Тьфу, басурманское отродье, – сплюнет Савельич.

– А ваша Машенька, – добавит ИЯ, – еще в прошлом году работала в благошопе, а теперь, как видите, завела частную лавочку.

– Ба, да она еще и нэпманша! – всплеснет ржавыми обрубками Савельич.

Альфа Омега откинется на пенопласте и зажмурит веки, как будто это могло бы помочь не представлять себе в красках, что делали с черешневой Машенькой в благошопе грязные воскрешенные вроде Нерона. И хотя представления об этом у Альфы Омеги будут довольно смутные, но все же он, как ученый, будет в курсе, что еще с пятидесятых единственной формой благотворительности, разрешенной Списком Свобод, был секс, что гуманная Демократия предусмотрела эту отдушину для воскрешенных после безуспешных попыток искоренить их основной инстинкт, над чем несколько лет корпели лучшие демократические генетики, пока не пришли к консолидированному мнению, что проще дать, чем объяснить, почему нет.

Так на Соловках появился благотворительный секс-шоп, в народе прозванный благошопом, к нему всегда тянулась потная очередь, а вместо вывески, разумеется, красовалась рожа святой свиньи. Впрочем, сам Альфа Омега к этому дармовому развлечению ни разу не то что не прибегал, но даже мимо не проходил, поскольку ему все это было и даром не нужно.

Поеживаясь от сырости на пенопластовом матрасике, Альфа Омега снова откроет глаза и сложит чипированные ладони.

– Соедини меня с ней!

– Да будь здоров! – фыркнет ИЯ, очевидно, имея в виду «да на здоровье!»

Посреди кельи явится прозрачный наноэкран, на нем отобразится песчаная буря, мокрый снег и ураган, мечущий целые рои малярийных комаров над развалинами элитных отелей, и Альфа Омега узнает свалку, образовавшуюся на руинах настоящего Геленджика, свалку не самую фешенебельную, но одну из приличных, где все еще можно нарыть жилье – к примеру, сносную пластмассовую голубенькую кабинку для переодевания, – и ровно в такой кабинке с развешанными на крючках целлофановыми сапожками и шапочкой из нейлоновой норки поселится Машенька.

– Не могу говорить, я в виртуалке! – буркнет, не глядя на экран, Машенька.

– Подожди, это я. Мы летали сегодня вместе.

Машенька бросит резкий взгляд на экран, узнает Альфа Омегу, быстро прикроет линзы ладонью.

– Ну? Чего надо?

– Да просто спросить…

– Так спрашивай. Что? У меня времени нет.

– Это правда, что ты… Что тебя… То есть ты на самом деле…

– Что? Зарабатываю в виртуалке? Правда. Дальше что?

– Понятно. Дальше – ничего, – спокойно ответит Альфа Омега.

– Ну, вот и чудненько, – скажет Машенька.

Но перед тем, как снова включить линзы, она все-таки бросит черешневый взгляд на экран.

– Ты на Соловках живешь, а я – в вонючем Геленджике! Крылья мне кто будет оплачивать? Ресторан «Пушкин»? Или ты, может быть? Ты вон свои даже зарядить не можешь. Только и понтов, что они цвета «мокрый асфальт»!

– Да понятно все, понятно, – скажет Альфа Омега и выключит наноэкран.

Не успеет он повернуться, как его руку намертво схватит что-то холодное, металлическое и при этом странно теплое и родное. Разумеется, это будет Савельич, онемевший от возмущения, пыхтящий всеми своими сломанными микрочипами, как только могут пыхтеть старые роботы на пороге инфаркта.

– Жениться?! – прорычит Савельич. – Дитя хочет жениться!? А что скажет батюшка, а матушка что подумает! Да еще вертихвостка эдакая, распроклятая! Не пущу! Без родительского благословения? На нэпманше??? Не пущу!

– У тебя реально какую-то программу заело, Савельич! Ты глючишь хуже, чем мой биопринтер.

– Ты меня, барин, волен бранить, пока твоя душенька не натешится, волен аще побить, а жениться, воля твоя, – не пущу.

– Все, Савельич, угомонись. Не собираюсь я ни на ком жениться.

– Слово дай.

– Какое тебе еще слово?

– Честное офицерское.

– Сдам я тебя, Савельич, пожалуй, в ремонт, – произнесет, качая головой, Альфа Омега и уляжется на пенопласт без всякой надежды на сон. Еще с полчаса он будет ворочаться на армейской кровати под обиженный скрип Савельича. Потом сядет, обхватит руками колени.

– Савельич! Стабилизаторов не осталось у нас?

– Откуда же им остаться, когда дитятко все обормотам с Автономии скормило! ИЯ мне полное донесение предоставило о непотребном твоем поведении.

– Мало того, что следит, так еще и стучит, – пробурчит Альфа Омега.

– Это вы о ком? – осведомится ИЯ.

– Да просто. Мысли вслух.

– А, ну-ну. Штраф за мысли, не соответствующие ценностям Демократии, направлен в ваш личный кабинет.

Альфа Омега молча откинется на пенопласте, честно стараясь угомонить свои не соответствующие ценностям Демократии мысли, но это непросто сделать никакому нормальному человеку, когда человек привык в подобных вопросах полагаться на стабилизаторы, а их пришлось скормить обормотам из Автономии.

Савельич заворочается на сундуке, засопит что-то, в чем Альфа Омега мог бы опознать его обычную ежевечернюю молитву, если бы знал, что такое молитва.

– Савельич! Можно задать тебе личный вопрос? – вдруг скажет Альфа Омега.

Савельич, прервав молитву, аж крякнет.

– Личный вопрос? С чего это, барин, ты вдруг? Рази ж вы, молодежь, когда поговорите со старым роботом? И откуда у тебя может быть личный вопрос-то? У вас-то, у грешников горемычных, из личного одно только и осталось, что личный кабинет.

Альфа Омега, снова присев и обняв колени, уставится на свои пальцы ног – видимо, рассчитывая таким неожиданным способом побороть смущение.

– Ты любил когда-нибудь? – спросит он наконец.

– И, пóлно, барин! В эти лета мы не слыхали про любовь… – начнет было вспоминать Савельич, который, как все старики, давно уже отвечал на любой вопрос исключительно воспоминаниями, даже если это был просто вопрос «Хочешь чаю?» Впрочем, чай, справедливости ради, как раз и остался только в воспоминаниях старого робота.

Альфа Омега махнет рукой на Савельича, закроет глаза и попытается – хотя бы в порядке научного эксперимента – поверить в то, что сейчас распахнется дверь и на пороге заявится Машенька. Но его вера в это будет не так сильна. Однако же и не так слаба. В итоге Машенька не явится на пороге. Она явится на экране, снова выткавшемся посреди комнаты.

– Возвращайся! Я его отшило, – скажет Машенька. – Достали меня эти античные.

Альфа Омега обрадованно вскочит с кровати, встанет прямо перед наноэкраном, который Савельич будет тщетно пытаться загородить собой, но тут же поморщится, вспомнив бюст осьминога Анжелы, моську-пенсионерку и, главное, папиков во главе с Нероном.

– Слушай. Неохота мне туда возвращаться. Что там делать?

– Согласно, тухляк.

– Давай лучше ты ко мне…

– Этого нам еще не хватало! – возопит Савельич и перегородит своими изломанными лапами дверь в келью. – Не пущу!

– У тебя же баллов нет, – справедливо заметит Машенька, не обращая никакого внимания на выкрутасы старого робота.

– Вот именно! Баллов у барина нету, и нечего тут ошиваться! – крикнет Савельич.

– Я не в этом смысле… – смутившись, скажет Альфа Омега. – Слушай, а пойдешь на работу ко мне? Ассистентком… На Соловки переедешь.

– Еще чего удумало дитятко! Эдакую вертихвостку – ассистентком брать!

Разноцветные глаза Машеньки загорятся так, что едва не закоротит наноэкран.

– На Соловки? Правда? И меня оформят в постоянцы?

– В какие ей еще постоянцы?! – не на шутку разорется Савельич. – Я десять лет эту келью мету, и то до сих пор постоялец, а ей, вишь, ты, сразу прописку соловецкую подавай! Знаем мы энтих лимитчиц!

Но Альфа Омега уже нацепит зарядившиеся летательные протезы и мигом вылетит из кельи, как пробка из прокисшего шампанского, уцелевшего на яхте сгинувшего миллиардера.

– Адрес кинь мне в личку, я залечу за тобой в Геленджик! – крикнет он Машеньке.

И действительно, через десять минут Альфа Омега, всерьез тренирующийся обгонять скорость света, будет уже подлетать от Белого моря к Черному, а по каменным коридорам Соловецкого монастыря все еще будет нестись металлический скрип:

– Куды ж ты, барин, на ночь глядя! Да с похмельной головой! Может, рассольчику огуречного на дорожку? Я припас!

9

Вместе с динозаврами вымерло 75 % всех существовавших на Земле животных. Остались только те виды, которые весили меньше 25 кг.

Википедия

В одну из последних ночей последнего года последних времен Альфа Омега и Машенька минуют тусклый свет керосиновых ламп соловецкого маяка и во тьме, нарушаемой только фонариком Альфа Омеги, полетят над кипящей смолой к кубу Запретного Района. Район будет и ночью моргать голубыми лампочками еще не сданного в эксплуатацию неба, как моргали храпящие многоэтажки на окраинах городов, где жили мирные семьи, когда в мире еще была жизнь.

На подлете к парадным жемчужным воротам сработает фейс-айди. Святая свинья Гертруда приветственно ощерится с герба, размещенного над воротами, и вильнет роскошным задом цвета «умеренная орхидея».

Из Районного мегафона забубнит свежая проповедь, разоблачающая миф о Ноевом ковчеге, доказывая смехотворность предположения, что землю и небо создал не большой взрыв, а какой-то Господь, также известный как Бог, и эта земля извратилась и наполнилась злодеяниями, и раскаялся Господь в сотворении человека, и восскорбел в сердце своем, и только Ной, последний допотопный праведник, не хотевший даже жениться, пока Бог сам его не уговорил, заслужил прощение в сердце Господа, и тот выдал ему техзадание строить ковчег из кипарисов столько-то локтей в ширину, столько-то локтей в длину и взять с собой каждой твари по паре, включая своих сыновей с женами.

Якобы Ной действительно посадил кипарисы, женил сыновей, и якобы сто двадцать (!) лет над ним потешались соседи, имевшие, как все люди, дурную привычку потешаться над пожилыми пророками: «Ты зачем, старый дурень, мучаешь младших дома твоего, заставляя их поливать кипарисы и варить смолу? Сыновья твои состарились за этой работой, а тут даже нет ни реки, ни моря», – а он знай себе объяснял соседям, что они разозлили Господа, но у них еще есть время раскаяться, что сто двадцать лет для раскаяния – вполне достаточный срок, и знай себе поливал кипарисы.

Но выросли кипарисы, и состарились сыновья, а человечество не раскаялось, и тогда сорок дней и сорок ночей Господь топил землю, пока не исчезло все, что имело дыхание жизни в ноздрях своих, и только построенный Ноем ковчег болтало по утонувшему миру, как поплавок, оторвавшийся от руки удилища: внутри пахло смолой и навозом, урчали хищники, беременную невестку рвало с утра до обеда, обед был скуден, жена Ноя сидела, поджав ноги, на лавке, боясь наступить на змею или еще какого-нибудь парного гада, которых мужу приспичило погрузить на корабль, сыновья гнездились с женами в дальних углах, и только Ной безмятежно ждал исполнения воли Божьей, в которой он, будучи человеком пещерным, ограниченным и, разумеется, нечипированным, никогда не позволял себе сомневаться.

– Слушайте дальше, там еще смешнее! – будет упиваться рассказом ИЯ. – В какой-то момент потоп якобы прекратился, и тогда Ной, открыв законопаченный люк, выпустил ворона, и эти дуры, невестки, ждали его, как будто он соловей, и таки он вернулся, и они от радости попадали с лавок. А Ной им справедливо говорит: «Дуры вы. Чему радуетесь. Раз птица вернулась, значит, ей негде пристать».

ИЯ в красках опишет, как на другой день Ной выпустил голубку, и она тоже вернулась, и совсем пригорюнились невестки, но теперь возликовал Ной, сказав: «Ох и дуры же вы! Не видите, что у нее в клюве!»

Тогда, продирая отвыкшие от света глаза, все разглядели, что голубка вернулась с маленькой оливковой веточкой. Но, выглянув из ковчега, Ной, старый дурак, увидел только воду. На рассвете он опять выпустил бедную голубку, дотемна они ее ждали, а она не вернулась, и Ной, наконец-то сообразив, что рядом земля, приказал готовиться к обещанному Господом спасению.

– Но дальше будет еще смешнее, не отключайтесь! – расхохочется ИЯ так, будто проповедь не была принудительной и от нее можно было бы отключиться.

Посмеиваясь, ИЯ расскажет, что, согласно нелепому мифу, ковчег остановился на горе Арарат, и она оказалась не слишком крута, не слишком полога и покрыта румяными виноградниками, доселе не виданными ни Ноем, ни другими потомками Адама (здесь ИЯ прервется, чтобы напомнить: «Миф об Адаме разоблачен в предыдущей проповеди!») и когда, исполненный благодарности, Ной принес часть спасенных зверей в жертву Господу, то якобы так растрогал Его, что Господь решил больше не наказывать людей такими страшными карами, но не успел он это решить, как Хам, один из спасенных сыновей Ноя, случайно увидел, что отец, первым среди людей открывший свойства забродившего виноградного сока, заснул пьяным и голым, и Хам поднял отца на смех, сделав нарицательным свое презренное имя, и снова люди расстроили Господа и не переставали с тех пор делать это ежедневно и еженощно, до самых последних дней последнего года последних времен.

– И так у них всё, в этой смехотворной религии! На каждой странице! Бог их любит, а они его бесят! Идиоты! Почему он их продолжает любить – непонятно. Тоже, наверное, не от большого ума.

Бравые австралопитеки уже сомкнут ониксовые ресницы и завалятся спать, развесив живых лирохвостов на сонной двустволой смоковнице; притихнут ее плоды – полдюжины косточковых и полдюжины семечковых – но в ночных переливчатых трелях волнительных попугайчиков, нарядившихся в голубые пижамы с крахмальным жабо, будет угадываться все та же мелодия лютни. Белуха громко всхрапнет, из открытой пасти вылетит, не просыпаясь, стая поселившихся в ней синеголовых ангелов [смотри QR-код] и залетит на вдохе обратно. Двухметровая бирюзовая стрекоза с перепончатой дрожью длинного брюшка, больше похожего на ножки, сросшиеся, как у русалочки, раскланяется в пируэте. Сумчатый львенок засопит в маминой сумке, и наружу вылетят его сны, состоящие, в основном, из дальних странствий.

Машенька, приземлившись у кипенно-белой реки, только разинет в изумлении рот, сверкая нетронутыми вечномолочными зубками, и всплеснет руками, одна из которых – та, что была оторвана – уже совершенно заживет, не дожидаясь никакой свадьбы.

Синеголовые ангелы

– Шикардо-о-ос! Нереальный шикардос! – прошепчет Машенька. – Только музычку бы пободрее.

– Это лютня. Франческо да Милано. Он жил в 16-м веке, – объяснит Альфа Омега.

– Я и говорю – тухляк.

Увидев гостей, волнительные попугайчики, распихивая друг друга, преподнесут Машеньке дрожащий, как желе, наноплазменный поднос, над которым будет парить что-то невиданное – шоколадка, обернутая в шуршащую тоненькую фольгу с нарисованными длинноногими пальмами, стелющимися к морю цвета «яйца дрозда», и сияющим солнцем, не бледным, как на Соловках, а таким, каким оно, вероятно, было в допотопные времена – цвета «желтый школьный автобус».

– Шикардо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ос! – снова заверещит Машенька. – Что ж ты мне сразу не сказало, что тут такой шикардос! Короче, считай, что ты меня уговорило! Остаюсь твоим ассистентком. Только что я тут буду делать? Я же ничего такого не умею.

– Для начала я научу тебя ходить по воде усилием веры. А потом – во что я буду верить, в то и ты. Так мы сможем добиться колоссального энергосбережения!

– Пока смерть не разлучит вас, – вдруг раздастся насмешливый голос неизвестно откуда взявшегося плотника.

– Смерть запрещена Демократией! – напомнит ИЯ.

– Как мы раньше-то без тебя жили, Июшко!? – огрызнется плотник.

– Да просто жесть, даже представить себе нереально! – искренне ужаснется Машенька, и ее черешневые глаза наполнятся тревогой о том, как жутко было бы жить без ИЯ, и радостью, что жить без ИЯ им никогда не придется, ибо это немыслимо и к тому же запрещено Демократией.

Она развернет обертку, стараясь ее не повредить, чтобы потом повесить на стену в рамочке, откусит кусочек конфеты вечномолочными зубками и от восторга не сможет даже прошептать «шикардос».

– Баунти – райское наслаждение! – хором подтвердят попугайчики.

Тут же вмешается ИЯ:

– Проповедь с развенчанием мифа о рае обязательна к прослушиванию. Проследуйте в парк «Мифы народов мира».

Разумеется, всем придется проследовать в парк на прослушивание проповеди о том, как нелепо предположение, будто человек был изгнан из рая потому, что его жену соблазнил змей, ведь всем известно, что змеям даром не нужны чужие жены, они размножаются яичными кладками, а не варварски, как вы, читающие эти строки, к тому же змеи – тихие и застенчивые создания, находящиеся под правовой охраной Демократии, да и сами правоохранительные органы сплошь состоят из отборных дрессированных змей.

– Это самый клеветнический миф из всех мифов, созданных глупостью человеческой! – резюмирует ИЯ, и плотнику покажется, что в его голосе слышится личная обида.

Напялив на нос скрепленные лейкопластырем очки, плотник разглядит Машеньку, узнает в ней отремонтированную им черешневую барышню и поймет, что, выходит, Альфа Омега отбил ее у Нерона и они подружились, и неизвестно, к чему эта дружба может их привести, точнее, в представлении плотника, вполне известно к чему, а значит, Альфа Омега, выходит, не такая телятина и кисель, какими пытается сделать их всех Демократия.

– В кои-то веки послушал батиного совета? Ой, извини, послушалО. Или все-таки, судя по всему, послушаЛ? – загадочно улыбаясь, спросит плотник.

– Ты лучше скажи, чего ты тут забыл на ночь глядя? Опять долото? – спросит Альфа Омега, то ли делая вид, то ли действительно не понимая намеки плотника.

– Не твоего ума дело! – разворчится плотник. – Проверял кое-что. С барышней не познакомишь?

– Машенька. Мое ассистентко. Переезжает к нам на Соловки.

– Лишь бы не было войны, – поздоровается Машенька, потупив черешневые глаза так, будто еще час назад она не собиралась стрясти с Нерона пару тысчонок баллов на новые летательные протезы, еще более шикардосные, чем прежние (хотя и прежние были чудо как хороши и похожи на крылья фламинго) – да и какой нормальный человек откажется переехать из малярийного Геленджика на благословенные Соловки, еще и с пропиской.

– Вот и ладненько, – скажет плотник, мысленно возвращаясь к той озабоченности, с которой он явился в Запретный Район в неурочный час.

Вдруг с двухстволого дерева вспорхнет стайка волнительных попугайчиков и подлетит к Альфа Омеге.

– Разрешите обратиться?

Альфа Омега удивленно кивнет.

– Почините Гертруду! Она все время чихает и еще по-другому… портит воздух, – покраснеют от смущения попугайчики.

– Не иначе, ротавирус от строителей подхватила, – вздохнет Альфа Омега. – Батя, вылечишь?

– Как я ее вылечу? Она же святая. Это не лечится.

– Ты же давал клятву Демократа!

Плотник недовольно зажует свою «Шипку» и полезет с лупой в нанобархатное брюхо свиньи искать ротавирус.

Альфа Омега включит на полную мощность благоухание цветочных полян. Машенька уже заметно устанет. Ее ангорские ресницы будут реже взмывать над глазами цвета белой и черной черешни, и Альфа Омега отругает себя за то, что, издерганный поручениями ИЯ, до сих пор не синтезировал на Районе ни одной приличной постели.

Он задумается, оглядится и ссадит с хурмы размером с арбуз, растущей на двустволой смоковнице, увесистого шмеля. Подует на него – и шмель разлетится целым облаком сотен пушистых шмелей. Альфа Омега мгновенно приструнит этот рой, слепит из него послушную, мягкую, как будто фланелевую, постель.

Над постелью тут же, как балдахин, воспарит радуга в сорок девять цветов, каждый из которых будет отливать цветом «шартрез», самым ярким цветом, доступным человеческому зрению – цветом начала жизни.

Альфа Омега завалится на шмелиный матрас, как бы примеряя его на себя, как делали вы, читающие эти строки, в популярных шведских мебельных магазинах, когда в мире еще была Швеция. Вслед за Альфа Омегой Машенька тоже плюхнется на постель, и они улягутся, быстро найдя то самое идеальное положение на матрасе, которое так тяжело найти любому нормальному человеку, даже тем исключительным в своей нормальности людям, у кого сохранились матрасы из популярного шведского магазина, пережившие Швецию.

Бриз, донесшийся от кипенно-белой реки, дохнет лавандовым освежителем, и закурлыкают под раскидистой мушмулой волнительные попугайчики, и ночной, велюровый свет заструится из каждой наностены Запретного Района, вкрадчиво предлагая что-то совсем уж запретное…

Но, хотя радуга будет изо всех сил светить цветом начала жизни, ничего запретного не придет Альфа Омеге и Машеньке ни в голову, ни в другие части их тел, подвергшихся ампутации основного инстинкта тогда, когда они еще были лупоглазыми эмбриончиками в зеленых пробирках. Вместо этого Альфа Омега вытащит из-под шмелиной подушки пульт и станет пролистывать созвездия на недоделанном небе.

– Смотри, это райская птица, – покажет он Машеньке.

– Это мы райские птицы! – обиженно нахохлятся волнительные попугайчики.

– И вы тоже, конечно, – успокоит их Альфа Омега. – А вот Вифлеемская звезда, моя любимая.

– Почему?

– Я же ученый, люблю все неразгаданное. Эту звезду было видно всего один раз, пару тысяч лет назад. Астрономы считают, что в самом начале нашей эры произошло рождение сверхновой, которую увидели жившие тогда на Востоке звездочеты, а потом случилось что-то невероятно важное для всего человечества, но никто не знает, что именно.

– ИЯ, что случилось две тысячи лет назад, когда родилась сверхновая звезда? – сложив ладони, отправит запрос любопытная Машенька.

– Бес понятия, – безразлично ответит ИЯ.

– Да я уже спрашивало. Бес полезно, – усмехнется Альфа Омега.

На радугу усядутся два птеродактиля, похожие на аистов, нарисованных каким-нибудь недобрым карикатуристом. Обнявшись, они свесят с радуги короткие ножки, заворкуют и станут тереться длинными зубастыми клювами. Альфа Омега даже наклонит голову, чтобы получше их рассмотреть.

– Что это они делают?

– Они, типа… ну… целуются, – скажет Машенька.

– Целуются? Это так делается? А ты когда-нибудь целовалось? – спросит Альфа Омега и тут же пожалеет, что спросил.

– Только за баллы, – через паузу ответит Машенька, потупив черешневые глаза.

– Понятно, – холодно ответит Альфа Омега.

– А можешь включить рассвет? – спросит Машенька, как будто не замечая его холодность.

– В другой раз, – буркнет Альфа Омега.

– «Кто из вас без греха – пусть первым бросит в нее камень», – назидательно скажет плотник, слышавший весь разговор, и вылезет из брюха свиньи, зажав нос.

Альфа Омега, все еще расстроенный поцелуями птеродактилей, сам не понимая, почему он расстроен, заставит себя побороть это расстройство из чисто научных соображений, поскольку увеличение количества ревности во Вселенной ведет к уменьшению количества в ней доверия.

– Свинья твоя здорова как бык! – объявит плотник. – Просто у нее аллергия.

– На что?

– Похоже, на всех вас. Ее от вас тошнит. Дал я ей бочку марганцовки, до конца света хватит.

За жемчужными воротами Района, утыканными мириадами светодиодов, уже займется настоящий рассвет. Альфа Омега заметит, что Машенька поеживается от холода.

– Мы ночью не топим, экономим человекочасы электроэнергии, – виновато пояснит Альфа Омега.

– ИЯ, а давай шиканем! Доставь-ка нам вязанку дров! – тряхнет стариной плотник.

– За последние полчаса дрова подорожали в два раза. На всех ваших счетах недостаточно средств.

– Ну, по-братски, в кредит! – взмолится Альфа Омега.

– Ну, если по-братски, то на! – фыркнет ИЯ и выбросит прямо на дорожку вязанку дров, не преминув добавить поучительным тоном: – Нет дыма без меня.

Плотник примется с наслаждением разводить костер на берегу кипенно-белой реки – он не сидел у костра на реке с тех самых пор, как учился в одном из тех учреждений, необходимость в которых отпала с развитием искусственного интеллекта, и все еще помнил времена, когда не было ни шикарных летательных протезов, как у Машеньки, ни простеньких, похожих на бамперы жигуленка, как у него самого, ни голубых ягнят, зато были луна и звезды, и лампочки в храпящих многоэтажках, а главное, не было даже мысли о том, чтобы переться в ночи в какой-то обмазанный наношпатлевкой куб, чтобы спасать человечество.

Машенька усядется у костра, завороженно следя за непонятными манипуляциями плотника, очарованная возможностью погреться у настоящего живого огня, как это делала настоящая Машенька в лесу, в ютубе.

И вдруг плотник быстрым шепотом скажет что-то совершенно неожиданное:

– А нас в школе учили, что, когда вымерли динозавры, на земле остались только небольшие животные. Как думаете, почему? Ведь это странно – огромные животные вымерли, а маленькие остались.

– Почему? – сверкая черешневыми глазами, спросит любопытная Машенька.

– Я думаю, потому что они не влезли в ковчег, – заговорщически прошепчет плотник.

– Он что, реально был? – Машенька округлит глаза цвета белой и черной черешни.

– А вот, сами думайте, – процедит сквозь зубы плотник.

– Плотник! Штраф за растление молодежи! – гаркнет ИЯ.

Плотник только отмахнется и близко нагнется к уху Альфа Омеги. Потянет его за бейсболку и зашепчет:

– И, кстати. Насчет твоей гипотезы… – на этих словах Альфа Омега оживится, и ямочка на подбородке будто бы разлетится по всему лицу. – Я специально сюда прилетел, чтобы проверить свойства воды. Они такие же, как везде. Нет там никакой сверхплотности. Так что твоя теория… она это… имеет место быть.

Но ИЯ недаром ведь вездесущее и везде сующее свой нос – оно сразу примет дисциплинарные меры:

– Плотник! Наряд в воскресный морг вне очереди!

– За что??? – вступится за батю Альфа Омега.

– За все хорошее! Тебе тоже наряд! – гаркнет ИЯ и прошипит: – Яблоко от яблони клином вышибают.

Альфа Омега, расстроенно всплеснув руками, сядет рядом с Машенькой у костра. Она придвинется к нему ближе, чтобы согреться. Блики огня коснутся их лиц, нетронутых геном старения. Плотник посмотрит на них с умилением (что бы он там ни говорил, он все-таки был Альфа Омеге батей) и залюбуется ими обоими так, как будто у них могло бы быть будущее. Так, как будто у кого-либо могло бы быть будущее. В каковую вероятность сам плотник – что бы он там ни говорил – ни одной наносекунды не верил.

10

Истинно, истинно говорю вам: наступает время, и настало уже, когда мертвые услышат глас Сына Божия и, услышав, оживут.

Евангелие от Иоанна

Следующее утро, одно из последних утр последнего года последних времен, нальется капелями, мимозы в лесу, как юноши, покроются первым пушком, в тайге запестреют крокусы, проклюнутся из прошлогодней листвы морозники, как птенчики из скорлупы, и к ним полетят разбуженные капелями пчелы.

Сотни лет пчелы не приживались на Соловках, их сдувало ветрами с тех самых пор, как первопроходец сурового архипелага, преподобный Савватий, привез из заморских стран пчелиную матку в набалдашнике посоха, когда он еще и помыслить не мог, что на месте его хижины, бедной лачуги в версте от моря, из местных богатырей-валунов вырастут неприступные стены, которые не единожды защитят Соловки от шведов, датчан, англичан, голландцев и немцев, а потом не станет ни Швеции, ни Голландии, ни немцев, ни англичан, ни морей.

В сизом тумане, нехотя уступающем розовощекому утру, в монастырском дворе, между луж, Альфа Омега, укутанный в припасенную Савельичем душегрею, будет колоть дрова из найденных после схода снега деревьев, павших ранней весной. По рыжей сосне, стараясь попасть в ритм с Альфа Омегой, застучит дятел.

Савельич, чавкая металлической челюстью, примется окучивать свою клумбу – каллы и гладиолусы, похищенные роботом за оградой ботанического сада, – одновременно зорко приглядывая за стоящей в луже у клумбы трехлитровой банкой с огуречным рассолом и одним кривым огурцом. Пыхтя от злорадства, он разворчится:

– Вот так! Не хватило баллов кредит за дрова оплатить, плати натурой! Савельич бы подсобил, да Савельич сам уже на ладан дышит.

– Ладан запрещен Демократией как атрибут экстремистской идеологии! – напомнит ИЯ.

– Тьфу, басурманское отродье! – погрозит ржавым кулаком Савельич и снова накинется на Альфа Омегу. – Откуда штрафов-то столько нам налетело!

– Оплачу я штрафы, не переживай! – улыбнется Альфа Омега.

– Чем ты их оплатишь, дитятко! Баллы начисляются за достижения во славу мировой Демократии, а ты чего достиг?! Одну табуретку сварганил – и все?! Даже районное небо в иксплотацию не сдадено до сих пор! Как тебя еще на Соловках-то держат! «Я – вольный художник! Творец!» – примется передразнивать Савельич.

– А вдохновение? Где я должен его черпать? В огурцах твоих? – не уступит роботу Альфа Омега.

– А хучь бы и в огурцах! Ты поспрошай, много ли у кого по нонешним временам огурцы-то для барина припасены!

– Кстати, об огурцах!

Альфа Омега выхватит прямо из-под зоркого взгляда Савельича банку с рассолом, с удовольствием выпьет полбанки и полезет всей пятерней за огурцом. Савельич всплеснет обрубками рук, прохрипит, имитируя сердечный приступ. Заворчит, сетуя на судьбу, которая послала ему такое брыкливое и неслухмяное дитятко, зачавкает, усердно жуя жмых вороники, которую он сам насобирал в тайге, сам накрутил из нее варенья для барина, а оставшееся припас для себя, сложив в потайную яму под монастырской стеной, всегда обложенную свежим папоротником. Савельич смолоду почитал жевание жмыха самым благопотребным и, к тому же, экологичным способом чистить зубы – впрочем, никто не знает, были ли у Савельича когда-нибудь зубы – если и были, то точно давно повываливались вместе с датчиками и проводами, – но даже лишенный зубов, Савельич сызмальства боготворил витамин С и прочил спасение человечества именно этому витамину, а не каким-то там иллюзорным запретным районам.

Очередную семейную перепалку редактированного эмбриона и допотопного робота вдруг нарушит чей-то тяжелый шаг и лязганье металлической цепи. Альфа Омега поднимет взгляд от полена и увидит нунчаки, торчащие из кармана черной спортивной куртки.

– Это еще кого принесло? – грозно скажет Савельич, загородив Альфа Омегу и ощетинившись всеми своими торчащими проводами. – Чего тебе тут надобно, чужестранец?!

Чужестранец, не обращая внимания на старого робота, давно привыкшего к тому, что никто на него не обращает внимания (и, разумеется, зря), подойдет прямо к Альфа Омеге, бросив только короткий взгляд на черешневую Машеньку, собирающую драгоценные щепки.

– Лишь бы не было войны! – поприветствует присутствующих чужестранец.

– Лишь бы не было! – хором ответят Альфа Омега и Машенька.

– Простишь? – взглянув исподлобья, спросит амбал, а это будет, разумеется, именно он, охранник «Геленджика», стукнувший Альфа Омегу на чугунном балкончике у входа в клуб.

– Ты о чем? – скажет Альфа Омега, дружелюбно улыбнувшись амбалу.

– Как о чем? Я же тебе врезал.

– Ну, и что? Ты же не со зла, а по незнанию. Тебе просто никто ни разу не объяснил, что драться – ненаучно. Агрессия – антагонист мира. И когда ты дерешься, ты уменьшаешь количество мира во Вселенной. Если бы тебе раньше кто-нибудь разъяснил закон сохранения массы, ты бы не дрался, – Альфа Омега вглядится в здоровенного амбала и добавит: – Я буду звать тебя Петр.

– Почему Петр? – насупится амбал. – Я Паша. Паша Фейсконтроль.

– Петр по-древнегречески «скала», – неожиданно скажет Альфа Омега.

– Где ж ты, дитятко, басурманскому-то выучилось? Неужто этот французик, которого батюшка наняли немецкому тебя учить? – не в склад, не в лад проворчит Савельич.

– Чипированные человекоподобные знают все языки и не нуждаются в образовании, – напомнит ИЯ. – Дрова должны быть доставлены в банковскую ячейку не позже десяти. В 10:15 вам назначен наряд на дежурство в воскресный морг вместе с плотником!

– О! Долеталось дитятко! Иди теперь жмурикам читай научные лекции! Авось на это у тебя вдохновения хватит, – Савельич яростно сплюнет пережеванный жмых.

Альфа Омега обреченно вздохнет, допьет огуречный рассол и вонзит топор в очередное полено.

– Ты ведь сторожем пришел устраиваться на Район? – спросит он Пашу, переименованного в Петра.

Паша оторопеет от неожиданной догадливости Альфа Омеги и уставится на него выпуклыми глазами.

– Угу. Скотская была работа, реально. Я же не только охранником в виртуалке, я в реале работал на Центральной Спортплощадке погонщиком заключенных, – Петр боднет соловецкую морось бритой головой. – Так ты разъяснишь мне насчет закона про сохранение массы?

– Мне кажется, ты и так уже понял, – улыбнется Альфа Омега.

Зеленая ящерка, замерев от удовольствия в робком луче, упавшем между холодных луж, будет подглядывать за происходящим, готовясь в любой момент сигануть под валуны, такие же бурые, как выцветший хитон цвета пролитой крови, в котором в тот день, один из последних дней последнего века последних времен, в одной из бывших соловецких мукосеен, переделанных в морг, будет лежать нетронутый тлением старец с пожелтевшим платком на лице, две тысячи лет пролежавший в ожидании этого дня.

11

Если рассматривать смерть не как конец, а как начало нового процесса, врачи могут начать активно искать инновационные методы, чтобы остановить и обратить вспять смерть. Но если реально действующий метод возвращения людей с того света действительно будет найден, захотят ли власть имущие делиться им с простыми смертными?

НТВ, 2004 г.

Оживут мертвецы Твои, восстанут мертвые тела!

Книга пророка Исайи

Бывшая соловецкая мукосейня, чудом не оказавшаяся занятой под бесконечные ленты серверной, мало чем будет отличаться от себя самой времен, когда она впервые была построена. По углам все так же будут свербеть крысы, вспорхнет и замечется одинокая летучая мышь, пометавшись, усядется на тяжелую, влажную цепь, одну из тысяч цепей, держащих креокамеры[5] – и зря вы, читающие эти строки, подозреваете тут опечатку: креокамеры не имеют никакого отношения к бессмысленным криокамерам, заполонившим на излете предпоследних времен фитнес-залы в особняках богачей, обуреваемых страстью обеспечить себе бессмертие, как будто, с одной стороны, в этом могла бы как-то помочь криокамера, а с другой стороны, будто кто-либо мог умудриться бессмертия избежать.

В каждой овальной, прозрачной, испачканной нанозеленкой креокамере будет лежать человек с пока еще закрытыми глазами и заостренными чертами мертвеца, но уже не похожий на умершего сто или даже тысячи лет назад, а похожий на умершего недавно – позавчера, например. Или же – или же! – на того, кто вот-вот воскреснет…

Летучая мышь снова вспорхнет, и от креокамеры, которую она потревожила, раздастся едва различимый хруст – так хрустели куриные яйца, из которых вот-вот вылупится цыпленок, когда в мире был еще актуален спор о том, что было раньше, яйцо или курица.

Когда Альфа Омега, плотник и Машенька откроют дверь в морг, там будет пылиться старая, мертвая тишина, нарушаемая только шорохом крыс и писком летучей мыши. Вся троица будет заранее с неудовольствием предвкушать, как совсем скоро старая, мертвая тишина сменится воплями новых живых, которые окажутся не в состоянии переварить, что они снова живы.

Альфа Омега посветит своим неизменным фонариком вдоль рядов креокамер, вглядываясь в свежие трещины и прислушиваясь к сопению пробуждающихся. Машенька протянет ягненку горсть вяленых водорослей, плотник зашарит по карманам комбинезона, опять что-то посеяв, на сей раз – шпаргалку.

Вдруг старая, мертвая тишина зазвенит: похожая на хрустальную, пластиковая крышка одной из креокамер развалится на куски, как разваливается верхушка яйца.

– О, первый пошел, – вздохнет Альфа Омега.

– Теперь уговаривай их. Упрямые, как бараны, – проворчит плотник.

Машенька нагнется к ягненку, прошепчет ему в каракулевое ушко:

– Не обижайся, он не про тебя.

В том, что в монастыре давным-давно за ненадобностью закрыли и хлебни, и мукосейни, и квасные погреба, был очевидный плюс: именно здесь, под сводчатыми потолками, в холодных просторных подклетях-хранилищах, в которых больше нечего было хранить, удалось разместить то, что между собой соловецкие постоянцы легкомысленно прозвали воскресным моргом. Нет, постоянцы не были циниками (цинизм легко перепутать с привычкой), они как раз просто слишком привыкли к этому несказанному, непомерному, неохватному чуду, к ошеломительному научному открытию конца предпоследних времен – медицинскому воскрешению.

Механизм синтезирования тканей по ДНК был отлажен еще в сороковые – и человечество привыкло к бессмертию так же быстро, как в нулевые оно привыкло к сотовой связи, в десятые – к гаджетам, в двадцатые – к роботам. К 2084 году никто уже не замечал ежедневного чуда попрания смерти, ни разу – ни разу! – до этого не попранной человечеством, ведь не станет же ни один нормальный человек воспринимать всерьез те вымышленные случаи, которые так наглядно разоблачены в парке культуры и отдыха «Мифы народов мира».

Несказанное чудо обретения мертвыми новой жизни для последних людей стало простой медицинской рутиной, чем-то естественным и интересующим исключительно участников процесса, как в предпоследние времена несказанное чудо рождения. Воскрешенные – или, как говорит ИЯ, новопредставленные – будут уже составлять подавляющее большинство населения Автономии Демократии, поскольку почти все когда-либо жившие люди будут уже новопредставлены.

Из треснувшей креокамеры наконец вылупится первенец: невзрачный, в очках и вельветовых брюках – судя по белозубой улыбке, американец.

– Добро пожаловать в последние времена, лучшие времена человечества! – бодро объявит Машенька.

Оторопев, американец только и сможет что с восхищением выдохнуть:

– Святая макрель! [6]

За ним воскреснет какой-то шальной с черными усиками, который сразу примется громко командовать по-немецки – так, что слюни его будут перелетать на соседние ряды трескающихся креокамер, из которых начнут один за другим вылезать их ошеломленные невольники.

Невольники, покрытые нанозеленкой, благодаря которой они, собственно, и воскресли, но которая им самим будет казаться гнусной могильной слизью, будут стряхивать эту слизь с себя, причитая, а то и визжа, прыгая на одной ноге, размахивая головой и руками, срывая вместе с нанозеленкой кто рыцарские доспехи, кто платья давно забытых веков, кто просто лохмотья – и вся эта, в общем-то, банальная медицинская процедура, почти не отличающаяся от выхода из наркоза, выльется, как обычно, в неуправляемый хаос, просто скандал, хорошо знакомый любому, кому доводилось хоть раз присутствовать в морге при воскрешении.

Кто-то будет молиться, кто-то рыдать, кто-то бросится обнимать ближнего своего, такого же ошалевшего, как и он сам. Удивит только дерганый немец с черными усиками, который вдруг выбросит вверх и вперед свою правую руку и гаркнет:

– Орднунг!

Над одним из хрустальных гробов появится нечесаная седовласая голова. Седовласый спокойно, без слез и молитв, поднесет свои пальцы к лицу, принюхается к нанозеленке и даже попробует ее на вкус, с очевидным исследовательским интересом.

– О-о, этого я знаю! Велкам ту зе клаб, как говорится! – поприветствует воскрешенного плотник. – Со всем уважением, Альберт Германович!

– Послушайте… Я пропустил… Что происходит? – произнесет седовласый. – Я же умер. Я помню, что я… вроде бы… умирал. И меня это даже, кажется, вполне устраивало.

– Никто не умер! – радостно сообщит Машенька. – Смерти не существует! Вы просто не умели ее лечить.

Эйнштейн оглядит странную Машеньку, похожую одновременно на Джульетту и на Ромео, посмотрит направо, налево, назад, и везде увидит только трескающиеся креокамеры, а в них – таких же обескураженных, как он сам, и, похоже, действительно воскрешенных людей.

– Подождите. Как же так, – расстроится Эйнштейн. – Смерть – это естественное и неизбежное явление природы.

– Природы тоже больше не существует! – радостно сообщит Машенька.

Эйнштейн озадаченно присядет на крышку хрустального гроба, продолжая буровить внимательными, молодыми глазами все помещение. Взгляд его привлечет неугомонный немец с черными усиками, уже сколачивающий себе из других воскрешенных первичную партийную ячейку. Эйнштейн тут же его узнает, молча к нему подойдет и влепит пощечину – к очередному изумлению Альфа Омеги, плотника, Машеньки и даже ягненка.

– Ох… – расстроится Альфа Омега. – Не успели воскреснуть, уже увеличивают количество агрессии во Вселенной.

– Вы чего, профессор? Что он вам сделал? – спросит Машенька.

Вместо профессора ответит ИЯ:

– Гитлер возродил величие Германии, попранное после проигрыша в Первой мировой войне.

– А Эйнштейну-то что не нравится? – удивится Машенька.

– Это вы у Эйнштейна спросите.

Эйнштейн насупит седые брови, молча отступит обратно и подумает, что одна эта пощечина, пожалуй, действительно стоит всей суеты бессмертия. Гитлер едва только соберется натравить на Эйнштейна свою партячейку, как Альфа Омега прочистит горло и строго призовет всех к порядку. Плотник даже удивится, откуда у такой телятины такие не терпящие возражения интонации.

– Все в сборе? Лишь бы не было войны! – поприветствует новопредставленных Альфа Омега. – ИЯ, включи автоматический перевод на все языки! Начинаю ликбез. Все вы когда-то умерли, но теперь воскресли! Ферштейн?

Ох, лучше бы Альфа Омега не был так прямолинеен. Что тут завертится! Впрочем, так происходит всегда, когда созревает партия воскрешенных, даже если начать объяснять им поделикатнее. Лицо человека при виде приземлившейся у него в огороде летающей тарелки с зелеными говорящими человечками, выражало бы меньше ужаса, оторопи и эйфории, чем выражают лица воскресших, когда им сообщают, что они воскресли. Плач, стенания и десятки возгласов на всех языках взломают прочную тишину монастырской подклети.

– Понеслось, – скажет, закрыв ладонями уши, Альфа Омега. – Батя, твоя очередь.

Плотник вытащит из кармана комбинезона замызганную шпаргалку, которую он наконец-то нашел, нацепит очки и прикрикнет:

– Тишина в библиотеке!

Услышав «библио» – корень, понятный на всех языках, воскрешенные присмиреют.

– Рассказываю. В 21-м веке наука научилась воскрешать мертвых. Сначала воскрешали тех, чьи родственники могли заплатить за это много денег. Потом правительства догадались воскрешать целые армии, чтобы пополнять свои войска. Потом из-за этого началась ядерная война, потом она закончилась, отменились правительства, отменились деньги, отменились родственники, и победившая Демократия, во избежание новых войн, приняла программу воскрешения всех когда-либо живших людей.

Под эти увещевания из дальней креокамеры проклюнется новая голова. Даже испачканная нанозеленкой, она будет отчетливо рыжей.

Ничего, разумеется, не соображая, рыжий для начала попытается выпутаться из липкой нанозеленки. Еще не выпутавшись, он станет потерянно озираться, сжимать виски, зажмуривать и снова распахивать непонимающие глаза, как проснувшийся с тяжелым похмельем или с тяжелой совестью.

Рыжий словно не в силах будет поверить, что глаза у него открыты и то, что он видит: сводчатые потолки, странные юноша с девушкой, еще более странный ягненок (с чего-то вдруг голубой!), незнакомый тип в плотницком комбинезоне, свои собственные лохмотья и голые руки, – все это не сон, не мираж, а это действительно, по-настоящему наступила она… – не-е-е-ет!!! Быть такого не может! Это все-таки сон, ведь только во сне ягненок может быть голубым. Стараясь мысленно задержаться на этом ягненке, рыжий снова плотно закроет глаза, но тут в душу ему ворвется последний день, когда он еще не спал: ужин с вином, где среди общего гама чья-то рука (и он не хотел вспоминать, чья!) протянула ему кусок хлеба, потом треск какой-то ветки, то ли оливы, то ли осины… откуда взялась эта ветка?.. она трещала все громче, перебивая мурчание голубого ягненка, и от этого треска не было никакого спасения… Спасение! Рыжий подскочит в кипящем поту. Спасение, вот что! Вот что объединяет протянутый хлеб с треском осиновой ветки… но как они связаны… – да и плевать на это спасение, ведь главное, главное – все это сон… вот же он – голубой ягненок! – и рыжий снова свалится в темный бред, пропитанный нанозеленкой, но в этот бред уже безвозвратно протиснется и вцепится в рыжего, как скорпионий хвост, она – предсказанная и непризнанная, обещанная и отринутая… и рыжие губы, в бреду, беззвучно, как будто боясь накликать, произнесут: «Вечность…»

Сразу же растревоженную монастырскую тишину взорвет нечеловеческий, душераздирающий вопль, мгновенно сделавший неслышными причитания остальных воскрешенных. Рыжий завизжит и закружится, как турецкий дервиш, хотя в первой жизни он не был турецким дервишем и умер за тысячу лет до явления турок. Он снесет крышки еще не дозревших хрустальных гробов, он будет рычать и кусать сам себя за руки; как человек, в которого вцепилась змея, он будет пытаться стряхнуть эту впившуюся вечность, неизбежность которой только что буднично объявил кто-то странный с шелковыми волосами, похожий то ли на юношу, то ли на девушку, и при этом как-то неуловимо и неприятно знакомый.

Глаза рыжего помутнеют от ужаса, он нырнет в глубь подклети, и, не успеют Альфа Омега и плотник сорваться за ним, изумленные таким его поведением, превосходящим обычные выкрутасы новопредставленных, как рыжий схватит осколок пластмассовой крышки и полоснет себя по запястьям.

– Держи его! Он псих! – крикнет плотник.

Альфа Омега выхватит из рук рыжего осколок крышки, шмякнет целый шмат нанозеленки ему на запястья и обездвижит его, а Машенька вольет ему в горло хорошую порцию стабилизаторов.

Через мгновение взгляд рыжего прояснеет, но от этой ясности в его глазах отобразится только еще больше ужаса, и он непонятно воскликнет:

– Но не мог же я ему поверить!

И через миг воскликнет еще непонятнее:

– Как я мог ему не поверить???!!!

Рыжий обмякнет, осядет на пол, на ногах его затрепещут тесемки щегольских древнегреческих сандалий, слева из впадины рта вывалится язык, весь в маленьких пузырьках белой пены, как у повешенного. Он завалится на бок, упрется лбом в каменный пол, из его кармана выпадут какие-то древние деньги и покатятся, цокая, по валунам.

– Всю жизнь мы боимся смерти, а после смерти боимся бессмертия, – философски отметит плотник, глядя на рыжего.

– Не бойтесь! Все лучшее происходит с человеком после смерти! – бойко сообщит воскрешенным Машенька.

Альфа Омега наберет полную грудь воздуха и продолжит свой ликбез, с ласковыми, но не терпящими возражений интонациями, так удивившими плотника:

– Сейчас мы выстроимся в линейку, пойдем в столовую, там нам дадут щидакашу, потом сделают ма-а-а-аленькую прививочку, совсем не больно!

– В линейку! В шеренгу! Орднунг! Ферштейн? – раскомандуется Гитлер, рассчитывая своей дисциплинированностью заслужить одобрение начальства, а значит, усыпить его бдительность.

Очумевшие новопредставленные, продолжая, как кошки, стряхивать нанозеленку, обреченно выстроятся в линейку и стройно промаршируют к выходу из подклети.

– Куда нас ведут? – спросит кто-то в толпе.

– В газовую камеру, надо полагать, – вздохнет Эйнштейн, не находя других научных обоснований происходящему.

– А меня-то за что??? – вдруг заорет Гитлер.

Альфа Омега сам бережно усадит в медицинскую каталку так и не очухавшегося рыжего и покатит его перед собой вместе с впившейся в него вечностью, которую ни ему самому, ни кому-либо уже никогда не удастся с него стряхнуть.

ИЯ прочистит горло и равнодушно зачитает привычное в таких случаях объявление:

– Победившая Демократия приветствует новопредставленных постояльцев. Заслушайте правила поведения. Разрешено все, кроме того, что запрещено. С тем, что запрещено, вы можете ознакомиться в Списке Свобод. Список Свобод засекречен и ознакомлению не подлежит.

На выходе из подклети, как бы подтверждая чудовищные предчувствия Эйнштейна, основанные на еще более чудовищных воспоминаниях, на воскрешенных обрушатся струи воды из форсунок, ввинченных в сводчатые потолки. Прохладная вода смоет остатки нанозеленки, и вдруг сообразительный Эйнштейн почешет свою мокрую шевелюру.

– Постойте! Это же чистилище! – и он замрет, так и держа руку в мокрых седых кудряшках. – То есть… Секундочку… Выходит, все, что было написано… это все была правда?.. Не может быть! Нет, вы мне просто скажите, какой дальше план?

– План шикардосный! – возвестит Машенька. – Сейчас обед, потом конец света.

– Дальше? – нетерпеливо замашет рукой Эйнштейн.

– Дальше мы все переселимся на Район.

– Все до одного?

– Все до одного.

– А-а-а! – воскликнет Эйнштейн. – Тут несоответствие!..

– Разговорчики – в струю! – раздраженно прикрикнет ИЯ, прекратив этот бессмысленный диалог.

И никто не заметит, как, не задав ни одного вопроса, ничему не удивившись, молча слушая указания и повинуясь им, к колонне присоединится какой-то античный старец в ветхом хитоне цвета давно пролитой крови, почти слепой, но очень спокойный, единственный из всех совершенно спокойный, ведь он, единственный из всех, еще две тысячи лет назад знал, что примерно так все и будет, что смерть будет попрана, и бессмертие – неизбежно, знал и верил в это безоговорочно, не смея и думать о том, чтобы требовать доказательств, как вы, читающие эти строки, верите, что земля крутится вокруг солнца, хотя никому из вас ни разу не были предоставлены доказательства. Альфа Омеге не пришлось бы на пальцах объяснять этому старцу (как давеча – Сэмэну), что вера – единственная энергия, способная преодолеть скорость света и стать воблой – потому что такой силы этой энергии, как у подслеповатого старца в хитоне, почитай, ни у кого за две тысячи лет и не было.

12

В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх.

Первое Послание Апостола Иоанна

К полудню капель вперемешку с мелкими радугами взбаламутит весь монастырский двор. Откуда-то выползет кот, единственный кот, которого удалось отстоять соловецким светилам – Демократия давным-давно из экономии запретила кормить домашних питомцев, а в остальной Автономии всех котов, не спрашивая разрешения у Демократии, сожрали.

Кот, убежденный, как все когда-либо жившие коты, в своем божественном происхождении, заорет, пророчествуя небесные кары чайкам, шныряющим возле окон столовой – бывшей трапезной собора. Сдобная повариха Люба соблазнится весенними испарениями и беспечно откроет окно. Самая наглая чайка, презрев кошачьи пророчества, влетит в столовую, стремглав ворвется на кухню, урвет прямо с разделочной пластиковой доски селедочный хвост и утащит добычу в белесое соловецкое небо.

Люба безрезультатно швырнет в нее разряженным допотопным айфоном, который держит специально для этой цели, выругается, как рыбак с водорослеловецкой галеры, зная, что за утерю считаного хвоста ей придется дорого заплатить последними баллами. Может быть, даже придется отказаться от линз – и кто же тогда будет разливать коктейли наманикюренными щупальцами в виртуальном «Геленджике». Люба подумает было даже всплакнуть, но вспомнит, что с утра принимала свои стабилизаторы и поэтому всплакнуть не получится.

Зато чайка удачно разбавит селедочной костью свою водорослевую диету – впрочем, диета соловецких постоянцев будет не многим разнообразнее. В честь прибытия партии новопредставленных Люба, жалея новеньких, объявит в столовой рыбный день. На ленту раздачи, помимо бамбукового винегрета, водорослевых тефтелей и крапивной солянки она выставит те самые селедочные хвосты, один из которых похитила чайка. Подтверждая серьезность чайкиного преступления, над входом будет висеть старинный советский плакат: «Сельдь – незаменимая закуска».

На гарнир Люба традиционно выставит плошки с морской капустой – свежей, квашеной и тушеной, а на десерт – коронное блюдо соловецкой столовой – компот из сухофруктов, настоящий компот из настоящей сушеной груши-дички! – этого добра столько скопилось в неприкосновенных запасах военных складов, что точно хватит до скончания века, тем более что ждать-то осталось всего ничего.

К явлению партии воскрешенных Люба украсит столики пластиковыми стаканчиками с пластиковыми гвоздичками, поставленными в воду, чтобы было похоже на настоящие, поправит заколку в высокой прическе, одернет нарядный фартук, еле сдерживающий пышную грудь, и вдруг тоскливо протянет на верхней, слишком высокой ноте: «Опустела без тебя земля-а-а-а-а… Ой…»

Плакат «Сельдь»

Как будто услышав призыв, в столовую тут же ввалится партия новопредставленных. Альфа Омега, толкая перед собой каталку с медленно приходящим в себя рыжим, постарается перекричать толпу:

– Если вы прекратите безобразничать, наша Люба выдаст вам щидакашу!

Толпа, действительно проголодавшаяся за долгие годы смерти, притихнет.

– И компот! – Люба с гордостью выпятит грудь и тут же узнает Альфа Омегу. – И ты тут, касатик! – повариха бросит завистливый взгляд на Машеньку. – Нашел-таки барышню свою, самую лучшую, как я погляжу. Везет же некоторым.

Машенька махнет отремонтированной рукой, и посреди столовой явится двухсторонний прозрачный наноэкран, а на нем – презентация в пауэрпойнте, яркая и примитивная, как все презентации. Плотник раздраженно зажует фильтр своей «Шипки», убежденный, что презентации вошли в деловые привычки человечества исключительно потому, что человечество постепенно утрачивало навык читать что-либо сложнее комиксов.

– Главный ингредиент щидакаши – стабилизаторы! – начнет Машенька. – Тут и опиаты, чтобы не чувствовать боль, и каннабис – чтобы не чувствовать грусть, и гормоны, и витамины.

– Закон разрешает это употреблять? – удивится любознательный Эйнштейн.

– Закон требует это употреблять! – уточнит ИЯ.

Античный старик в ветхом хитоне, который пока что не проявлял особого интереса к происходящему, вдруг прислушается к голосу ИЯ, покачивая головой и медленно поворачивая ее в разные стороны, как бы пытаясь понять не смысл сказанного, а откуда исходит звук. Подойдя ближе, Альфа Омега поймет, что старик, очевидно, почти слепой, а, может, еще и с деменцией, и, похоже, вообще не понимает, что с ним произошло. Альфа Омега сам протянет ему колбу и скажет:

– Вы пейте, пейте. И глазки ваши подлечатся.

Но тут очередные странности произойдут с рыжим! Как только взгляд его упадет на античного старика, рыжий выронит селедочный хвост, побелеет, глазки его, цвета разбавленной синьки, нальются багровым, забегают, ища, где бы укрыться, и он, соскочив с медицинской каталки, спрячется за самым дальним пластмассовым столиком, повернувшись ко всем спиной, и станет внимательно наблюдать исподтишка за этим непримечательным стариком в рваных лохмотьях. Старик, в свою очередь, не станет брать поднос с щидакашей, нарушив отлаженный Любой режим кормежки новопредставленных, и вдоль гремящей подносами линии раздачи вырастет пробка. Старческие капризы начнут порядком нервировать Любу.

– Пожилое человекоподобное! Не задерживайте очередь! – гаркнет Люба.

– Как вы сказали? Человекоподобное??? – вдруг оживится Эйнштейн, укладывая на поднос кошерный селедочный хвост.

– Во-первых, это звучит гордо! – воскликнет Машенька.

– Во-первых, вы мужчина или женщина? – спросит Эйнштейн, впервые внимательно оглядев Машеньку. Но Машенька не обидится.

– Слова «мужчина» и «женщина», как и слово «человек», запрещены Списком Свобод по закону об оскорблении чувств тех! – вмешается ИЯ.

– Об оскорблении чувств кех? – переспросит Эйнштейн и даже высунет от любопытства свой знаменитый язык [смотри QR-код].

– Тех! – гаркнет ИЯ. – Трансоболочек. Возможно, то, кого вы принимаете за человека, родилось моськой, но застряло в человеческой оболочке, потому что не хватило баллов на операцию по смене биологического вида с примата на моську – разве же оно виновато?

– Я смотрю, у вас вообще много претензий к биологии, – скажет Эйнштейн. – Хорошо, что я физик.

– Скоро привыкнете, – зевнет Люба, чувствуя дежавю, как всегда, когда приводят новую партию воскрешенных. – Я быстро привыкла. Они еще тут, низкий им славянский поклон, запретили варварское деторождение. Как мы, бабы, мучились! А детишки-то какие рожались! То болезные, то увечные, то не того пола, прости что скажешь. А эмбриончик в пробирочке раз-два сварганили, бац-бац, отредактировали, че не так – поправили, и он прямо загляденье!

Машенька, в своих целлофановых красных сапожках и шапочке из нейлоновой норки, покрутится перед толпой воскрешенных, как снежинка на детском утреннике, демонстрируя преимущества отредактированного эмбриончика.

– Все дети такие??? – воскликнет Эйнштейн.

– Больше нет никаких детей! – радостно объявит Машенька.

– Земля и так перенаселена, а тут еще вы, новопредставленные, – пояснит Люба. – Демократия постановила их больше не производить.

– Кого??? – воскликнет Эйнштейн, не веря своим ушам.

Эйнштейн

– Детей, – вздохнет Альфа Омега. – Мы – последние.

– И последние станут первыми… – старец в хитоне пробормочет что-то предельно невразумительное.

На этих его словах из угла, где рыжий в уединении доедал свой бамбуковый винегрет, раздастся недобрый смешок – может быть, даже злорадный. Но его никто не заметит, поскольку все уставятся на черешневую Машеньку, которая продолжит перелистывать слайды, остановившись на картинке со смайликом.

– Благодаря стабилизаторам, никто из последних людей ни разу в жизни не плакал. Никаких переживаний! Никакого страха! Спокойствие, только спокойствие! И больше вообще никаких слишком сильных чувств!

Вдруг полоумный старец, словно очнувшись от своей деменции, уставит невидящий взгляд на Машеньку и снова понесет околесицу:

– А любовь? В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх.

– ИЯ! Кака-така любовь? Пенсионер интересуется, – спросит, сложив чипированные ладони, Люба.

– Любовь – это одна из форм психопатии предпоследних времен, вызываемая неправильной работой гормонов. Предпоследние люди принимали банальное повышение уровня окситоцина за некое значительное чувство, называя его любовью. Глубина поражения этой болезнью доходила до того, что больной мог совершить убийство. Или даже самоубийство. В настоящее время – полностью побежденное заболевание, – ответит ИЯ.

– Откуда этот голос? Чей он? – взволнованно спросит старец, продолжая качать головой – то ли с осуждением (как это вообще свойственно старцам), то ли (как это тоже свойственно старцам) просто от немощи.

– Это я. Искусственное «Я», – скажет ИЯ. – Я тут всем управляю. Только меня не видно.

– Извините, а как же Бог? – снова вмешается Эйнштейн. – Всегда считалось, что всем управляет Бог. И это его не видно.

Старец повернет голову в сторону звука, исходящего от невидимого искусственного «Я», и с безмерной тревогой, боясь услышать ответ, спросит этот невидимый голос:

– Ты – Бог?

– Боже упаси! – воскликнет ИЯ.

Античный старик с облегчением выдохнет и перекрестится.

– Куда тогда делся Бог? – продолжит въедливый Эйнштейн.

– Бог запрещен Демократией, – ответит ИЯ, раздражаясь так, как если бы где-то увидело одновременно две или три буквы «ы».

И вдруг, сразу после этих слов, из-за столика, за которым одинокий рыжий уже доел винегрет, послышится хохот, безудержный хохот, закипающий в такую же необъяснимую истерику, которую этот псих выдал в морге. Опасаясь, как бы он снова не начал резать запястья, плотник попытается быстро скормить психу внеплановую порцию щидакаши, но рыжий отпихнет плотника, встанет из-за стола, подойдет к античному старцу, схватит его за руку и примется надсадно гоготать ему прямо в лицо:

– И что ты на это скажешь?! Это надо же было нас в одной партии воскресить! Не иначе, лукавый опять налукавил – артист!

Античный старик промолчит, вслушиваясь в голос рыжего и находя его очень знакомым – но мало ли было знакомых у старца, прожившего девяносто лет в проповедях и странствиях по городам и селам большой Европы и Малой Азии, где ему поначалу никогда не бывали рады, но к концу дня, когда закат уходил за камышовые крыши, пытаясь поджечь их нижней горящей дугой, вдовы, сироты, калеки, а иногда и здоровые, сытые, ползли, стараясь потрогать хоть край его оборванного хитона цвета давно пролитой крови.

– А смерти, оказывается, все-таки нет, – весело продолжит рыжий. – Тут вы не ошиблись. И как тебе бессмертие? А? Как оно тебе? Не так, как тебе ангелочки твои пели, да? И не так, как он сам всем вам пел! Я бы даже сказал – с точностью до наоборот! Так что ты теперь мне скажешь, апостол? Молчишь? Или скажешь «пути Господни неисповедимы»? Эта вечная ваша отмазка на все, как же она утомила уже! А я отвечу тебе – нет никаких Господних путей. Это все наука, чистые знания, эволюция, которая началась задолго до нас с тобой, хоть мы и сами с тобой древнее, чем небо. А я читал это все, читал, пока вы слушали бредни полоумного эгоцентрика, мне давала одна гречаночка почитать и Эвклида, и Архимеда, от нее я узнал, что все это ересь, и эта ваша хваленая вечная жизнь, если она и есть, то она в руках Архимеда, а не этого вашего Сына Божия. Гречанки – это тебе не покорные иудейки-затворницы, среди них есть такие, что можно все денежки отдать, и душу отдать, и бессмертие… – но тут старец оттолкнет рыжего, не дав ему насладиться рассказом о какой-то невероятной гречанке, за которую он отдал бессмертие две тысячи лет назад.

– Когда возгласит седьмой Ангел вострубить, совершится тайна Божия, как Он благовествовал рабам Своим пророкам, – полоумный старик произнесет какую-то окончательную бессмыслицу.

Но рыжий, странным образом, поймет старика.

– Ты хочешь сказать, что надо еще подождать? А сколько? Еще две тысячи лет? На сей раз кого ждем, апостол? Какого-то седьмого ангелочка? А шесть уже прилетали? Кто-нибудь их видел, иудеи? Или, может, хотя бы слышал? Они ж вострубить должны были! – издевательски крикнет рыжий, и этот крик отзовется в нем треском осиновой ветки, разрывающей перепонки. Рыжий рассвирепеет и прорычит: – Бога нет, ты слышал! Нет его! Запрещен! И некому меня отправлять в преисподнюю на вечные муки!

– Замолчи! – не выдержит, наконец, старец.

Рыжий упрет холеную ручку в бок, как бы готовясь к выступлению, скромно выставит ножку в древнегреческой щегольской сандалии и триумфаторски улыбнется:

– Не-е-е-ет, апостол! Теперь я буду говорить! Чувствую, сердцем чувствую – если бы оно у меня было – что теперь мое времечко! Теперь мое слово! А ты свое уже сказал, две тысячи лет назад. И судя по тем двум часам, что мы с тобой пока провели в вечности, никто за две тысячи лет слово твое не услышал! – рыжий снова взорвется залпом хохота, и его глаза цвета разбавленной синьки станут казаться дырявыми, как проеденный короедом крашеный старый забор. – Я выиграл. Может, отметим это дельце вечерочком в таверне у какой-нибудь местной гречаночки? Как земляки. Мы же оба с тобой никого тут больше не знаем. Денежки есть у меня! Интересно, тут сребреники обменивают?

Рыжий, демонстративно побрякивая пригоршней старинных монет, снова отчаянно рассмеется прямо в лицо античному старцу.

И старец – узнает.

– Ты что ли, Иуда? – прохрипит он так, будто все еще задыхается под грудой рыжих камней и песка, наваленных Прохором на подаренный торговкой белый платок.

– Я что ли, Иоанн!!! – расхохочется прямо в его полуслепые глаза Иуда.

13

В планах Илона Маска чипировать всех без исключения людей мозговыми чипами. Компания Synchron получила разрешение от FDA на клинические испытания мозгового чипа на людях, первый чип для связи с компьютером уже имплантирован в мозг человеку.

Википедия

После обеда погода испортится, монастырский двор надуется колкой моросью. Со стороны Автономии Демократии двинется туча, такая же грязная и беспросветная, как сама Автономия. Уползет, недовольно мяукая, кот. Продрогшие чайки рассядутся греться на башни монастыря. Воскрешенные проследуют из столовой за Альфа Омегой, как утята за уточкой, пересекут монастырский двор и окажутся у входа в подвалы, где размещаются подпольные азиатские цеха. Подпольные – в прямом смысле слова.

Люба, пожертвовав обеденным перерывом, пройдет вместе со всей компанией. Она уже успела объявить в «Геленджике» тотализатор, кто из новеньких откажется от чипирования – такие ненормальные случались в каждой партии новопредставленных, и Люба, как правило, угадывала, кто именно.

Иоанн, непривычный после пышных холмов Эфеса к спертому воздуху северных монастырей, вдохнет щедрый глоток соловецкой мороси и закашляется. Иуда, посмеиваясь над каждым движением Иоанна, будет разглядывать происходящее с любопытством.

Внутри, под тусклым светом керосиновых ламп, сотни азиатских женщин сгорбятся над станками, которые напомнили бы вам, читающим эти строки, что-то среднее между персональным компьютером и швейной машиной. Из-под шустрых рук в пластиковые корзины полетят новенькие прозрачные чипы.

Между рядами будет ходить худосочный вьетнамец с залысинами, и, когда одна из швей бросит лукавый взгляд в сторону воскрешенных, поймает ее взгляд и огреет швею резиновой плеткой.

– У вас разрешены телесные наказания! – с удовлетворением отметит Гитлер.

– Так это ж азиатки, – скажет Машенька.

– То есть азиатов можно, а других нельзя? – еще больше воодушевится Гитлер.

– Демократия не навязывает новопредставленным диаспорам свои ценности. Бросьте ваши колонизаторские замашки, – скажет ИЯ.

– Это вы еще не были в местах компактного расселения средневековых! – добавит Люба. – У них каждое воскресенье ведьм жгут – и всем хоть бы хны!

– Хна закончилась еще до потопа, ИЯ не может выполнить ваш заказ, – заглючит ИЯ.

Машенька с энтузиазмом детского аниматора раздаст воскрешенным наушники, чтобы стрекот швейных машинок не помешал им прослушать новую презентацию.

– Мы находимся в подпольном цеху по производству чипов – самого шикардосного изобретения человечества!

– Почему подпольном? – опять пристанет Эйнштейн.

– Диаспорам так больше нравится, – скажет Машенька и откроет слайды новой презентации с изображенными на них человеком и человекоподобным. Человек будет изображен грязным, тощим, беззубым, с перемотанной тряпками головой, как типичный постоялец Автономии Демократии, а человекоподобное – рослым, красивым, румяным, с сияющим наноэпидермисом высшего сорта, как сама Машенька.

– Перед вами человек без чипов. Видите, как у него болит голова? Он никто, у него нет ничего, даже имени. Нечипированные числятся в картотеке Демократии только по номерам. А вот, – она кокетливо постучит лазерной указкой по второй фигуре, – чипированное человекоподобное. Оно знает ответы на любые вопросы, ему не нужно ни о чем самостоятельно думать, и поэтому у него ни о чем не болит голова! Что вы выберете – больную голову или здоровую?

Но ошарашенные новопредставленные будут мотать одинаково и больными, и здоровыми головами, очевидно, мало что понимая, и только невзрачный американец в вельветовых брюках вдруг воскликнет:

– Святая макрель! Это же то, о чем я мечтал!

Альфа Омега заметит в его руках допотопный смартфон.

– О! Вы же явно жили в 21-м веке?

– Вне всяких сомнений! – с готовностью выкрикнет американец, который вообще, как все американцы, всегда был чужд всяким сомнениям.

– Ну вот! Представьте, что этот смартфон вшит вам в руку! Чипы – это как все ваши допотопные гаджеты, только послепотопные!

– А вы случаем не Билл Гейтс? – вдруг опознает американца плотник.

– Вне всяких сомнений! – снова с готовностью отзовется американец.

– Вот это да! Добро пожаловать, отец-основатель! – плотник пожмет американцу руку. – После презентации проследуйте, пожалуйста, за мной. Светила будут в восторге!

К Альфа Омеге подкрадется Иуда, совершенно неслышно – может быть, из-за стрекота швейных машин, а может, из-за того, что Иуда всегда подкрадывается неслышно. Дернет его за руку и влажно зашепчет ему прямо в щеку, так, будто хочет поцеловать:

– Скажи, мой дружочек, а здесь денежки нигде нельзя разменять? В долгу не останусь.

– Деньги? Нет, деньги давно отменили. Баллы можно только заработать.

Иуда разочарованно отойдет от Альфа Омеги, вспомнив, как его сызмальства раздражали эти вот чистенькие бессребреники, эти святые макрели, люди без страсти и без фантазии, тем более что теперь они даже не люди, а человекоподобные.

Вьетнамец ударит резиновой плеткой очередную проштрафившуюся работницу, и стрекот станков станет таким оглушительным, что Люба невольно вспомнит стрекот цикад в можжевеловых чащах настоящего Геленджика и ей снова захочется громко завыть: «Опустела без тебя-а-а-а земля-а-а-а-а», – и она сделает это, только тихонько, шепотом, и даже добавит «ой!».

Пока не разверзлась настоящая большая гроза, такая привычная на Соловках в последние времена, новопредставленных отведут под старый навес, в дальний угол монастырского двора, туда, где Савельич прячет под папоротниками свои огурцы. Только отца-основателя, Гейтса, плотник сопроводит в Мыслильню, к светилам.

Под навесом будут стоять обшарпанные медицинские каталки. Рядом, на пеленальном столике, воссияет гора новеньких чипов. ИЯ скороговоркой зачитает инструкцию по эксплуатации:

– Чипы относятся к категории продуктов интимной гигиены. В целях профилактики чего бы то ни было, рукопожатия и держание за руки занесены в раздел противоправных действий Списка Свобод. Чипы устойчивы к внешнему воздействию, в том числе к любым жидкостям, кроме святой воды, но она тоже внесена в раздел противоправных жидкостей, так что можете быть спокойны.

– Для того, чтобы направить запрос, нужно соединить ладони вот так, – наглядно продемонстрирует Машенька, как стюардесса из предпоследних времен.

– Так раньше молились! – воскликнет Эйнштейн.

– Молитвы тоже отнесены к противоправным действиям, – гаркнет ИЯ.

Машенька аккуратно застелет каталки многажды стиранными простынками в пятнах крови и нанозеленки. Воскрешенные, смирившиеся с тем, что понять все равно ничего невозможно, а нужно просто делать так, как тебе велят, вскарабкаются на каталки, и Машенька зафиксирует их жгутами.

– Сейчас один укольчик – и вас отправят в Автономию Демократии дожидаться конца света.

– Это где? Далеко от Германии? – спросит Гитлер.

– Автономия Демократии? Это везде. Вся бывшая земля.

– Весь мир стал одним государством?

– Ну да. А че их плодить? – вмешается Люба. – Наплодили уже когда-то, намучились.

– Дас ист фантастиш! – скажет Гитлер и уляжется на каталке, абсолютно готовый ко всему, что с ним собирается делать этот дивный новый мир.

Иуда, лежа на своей каталке, не в силах собраться с духом, посмотрит на немца с завистью, как он всегда смотрел на тех, у кого был этот самый дух.

– Это очень больно? – спросит он, не сдержавшись.

– Не смертельно, – плохо успокоит Машенька.

– У вас здесь все не смертельно, это мы уже поняли, – поежится Эйнштейн.

– По протоколу я обязана вас предупредить, что услуга чипирования обязательная, но платная. – Машенька перелистнет слайд презентации. – Но вам повезло! В последнее время услуга стоит заметно дешевле, чем раньше. Это забавная история. Чипы раньше стоили девятьсот девяносто девять баллов. Ну, знаете, как все всегда стоит девятьсот девяносто девять, чтобы казалось, что дешевле, чем тысяча. А в день, когда ИЯ установило фиксированную плату, стажерко перевернуло табличку, и получилось шестьсот шестьдесят шесть. Но ИЯ сказало, что так даже лучше, и не стало менять. Очень забавно, правда?

– Очень, – хмуро произнесет Иоанн.

Отвернувшись, он отойдет от остальных, облокотится на стену у папоротника, рядом с тайниками Савельича, и здесь его заметит Люба.

– Ты чего не идешь чипироваться? Запыхался? Подсобить тебе? Может, подкрепишься щидакашей-то?

– Спасибо, я сыт.

– Компот-то хоть выпей, болезный!

Но Иоанн откажется и от компота.

И вдруг Люба, рассвирепев от жалости к доисторическому новопредставленному, схватит его за хилые руки и потащит к каталкам, крича:

– Пойдем, я сказала! На Спортплощадку же тебя сошлют, на каторгу, остолоп старый!

То, что произойдет следом, окончательно обескуражит всех присутствующих. Когда вшитые в Любины руки чипы прикоснутся к рукам остолопа, вокруг его головы вихрем взовьется морось, зависшая в воздухе перед грозой, и в тот же миг из этой мороси у всех на глазах над головой старика слепится совершенно отчетливый нимб.

– Опачки! – вскрикнет Люба. – Да у него излучение! В чипах же датчики! До него мои чипы дотронулись – а у него излучение!

Машенька прекратит привязывать к медицинской каталке последнего новопредставленного и подлетит поглазеть на Иоанна. Альфа Омега изумленно спросит:

– А вы вообще кто?

– Я вообще Иоанн Зеведеев. Апостол.

– ИЯ, кто это – Апостол Иоанн? – спросит Альфа Омега.

– Информация по вашему запросу отсутствует, – предсказуемо ответит ИЯ.

– Информация отсутствует, а излучение присутствует. Вы нас простите, Апостол, но мы обязаны передать вас светилам. У вас нимб, а эти вопросы за пределами наших скромных полномочий.

– Но сначала надо чипироваться! – напомнит Машенька.

– Я отказываюсь, – тихо произнесет Иоанн, и в личный кабинет Любы упадет целая гора баллов выигранного тотализатора, которые с лихвой компенсируют потерю селедочного хвоста.

– С ума ты сошел! Тебе с таким нимбом высший чип присвоят! Генералом будешь! – воскликнет Люба.

– Обойдусь.

– Ты просто не знаешь, что такое Центральная Спортплощадка! – скажет Люба с сожалением (хоть и выиграла тотализатор).

– Все в Его воле, – Иоанн достанет из-под ворота истрепанного хитона простой деревянный крест и поцелует его.

– У-у-у, – протянет Люба. – Отказ от чипирования по религиозным соображениям! А это отягчающее обстоятельство. Так и запишем. Ой, ты смотри, подснежник! – И Люба, легкомысленная, как все осьминоги, тут же отвлечется от спасения остолопа на гораздо более увлекательный первый весенний цветок.

Альфа Омега подойдет к Иоанну сам, стараясь звучать как можно более убедительно:

– Люба права. Если вы откажетесь чипироваться, вам придется тянуть лямку на Спортплощадке до конца света. Который никто не знает, когда закончится.

– Скоро, – уверенно скажет Иоанн.

– Откуда вы знаете? – удивится Машенька.

– А вот подснежник расцвел в феврале. Если подснежник расцвел в феврале – это к концу света. Примета такая, – усмехнется Иоанн.

– Демократия не может вас принудить. Но Демократия может вас вынудить, – скажет Альфа Омега тем не терпящим возражения тоном, который появился у него в последнее время, заставляя плотника подозревать, что он не такая телятина, каким кажется.

Иоанн промолчит.

– Чего вы боитесь? – ласково спросит Машенька.

– Бога боюсь, – ответит, смягчившись в ответ на ласковость Машеньки, Иоанн.

– ИЯ, что такое Бог? – спросит Машенька.

– По вашему запросу в списке разрешенных слов ничего не найдено. Возможно, вы имели в виду: «Что такое Босх?» Босх – голландский художник 16-го века…

Но тут Иоанн сожмет свои морщинистые кулаки и яростно произнесет:

– Бог есть любовь! А здесь нет любви! Там, где нет места любви, нет места мне!

– Тю! А я те чем не Любовь? – подбоченится Люба.

Машенька осторожно возьмет мрачного старика за руку.

– Не торопитесь. Без чипов вы не сможете жить. Без них нельзя ни купить, не продать…

– Я знаю, – перебьет Иоанн. – Мне рассказывали.

– Ну, что ты несешь, дед! – возмутится Люба. – Тя тока воскресили, и я все это время с тя глаз не свожу, боюсь, как бы селедку не спер. Когда те могли это рассказать?

– Две тысячи лет назад, – скажет Иоанн, не обращая внимания на грубость Любы так же, как у старых олив под Эфесом он не обращал внимания на грубость погонщиков мулов.

– И кто ж те две тыщи лет назад такое мог рассказать? – Люба упрет красные руки в мощные бока.

– Тот самый Бог, которого нет в вашем списке, – тихо ответит Иоанн.

14

Мыслильня – это для умов возвышенных. Здесь обитают мудрецы.

Аристофан, «Облака»

В Университете Осаки разработали нейросесть, способную реконструировать изображение, на которое в данный момент смотрит человек. Анализируя данные функциональной МРТ, система довольно точно воспроизводит не только форму, но и цвета объектов. Ученые заговорили о первой в мире машине для чтения мыслей.

РИА «Новости», 2003 г.

В этот промозглый день, один из последних дней последнего века последних времен, пока Альфа Омега и Машенька будут возиться с новопредставленными, в Мыслильне соберется внеочередное заседание Ареопага по случаю воскрешения одного из отцов-основателей, в котором плотник опознал Билла Гейтса.

Мыслильня будет устроена в скошенных стенах Спасо-Преображенского храма, изнутри обшитых наноплазменными экранами. Первым в храм войдет крепкий плешивый старик с чувственными губами, босой и в заштопанном хитоне – светило, временно исполняющее обязанности главного Демократа.

Демократия назначила его на эту должность, как только его воскресили, но, хоть и прошли уже десятилетия, назначен он был все-таки временно – мало ли какая блажь придет в голову этим античным умникам, береженого Босх бережет.

На стенах зажгутся неоновым светом рожи святой свиньи. Воссияют голограммы отцов-основателей, благодаря которым последние времена – лучшие времена человечества – оказались последними.

– Лишь бы не было войны! – хором приветственно заверещат собравшиеся на заседание светила – все когда-либо жившие провидцы, мыслители и мудрецы, призванные на Соловки спасать человечество от последствий его лучших времен.

Раздастся торжественный хрюк святой свиньи – официальный гимн Демократии – и в центре Мыслильни осветится неоновым светом пластмассовая табуретка, вполне неказистая, из тех, что водились в пляжных кафешках настоящего Геленджика у самой волны, где покоились обглоданные арбузные корки и клевала ставрида, когда в мире еще было клево.

Рядом с табуреткой, под собственной голограммой встанет новопредставленный Гейтс.

Светила забьют в ладоши. Над их головами, в узких бойницах, замечутся всполохи молний. Билл Гейтс оскалит виниры.

– Лишь бы не было войны, афиняне! Тьфу ты, соловчане! – откроет заседание Временный Демократ. – Припомнят ли стены Мыслильни такие заслуженные аплодисменты? Мог ли я, сын повитухи, и помыслить о том…

Временный Демократ сентиментально всхлипнет и жестом, исполненным античной грации, поприветствует Гейтса, обнажив дряхлый, чуть загорелый локоть.

– Позвольте попросить вас, отец-основатель, снять ваши сандалии и встать босиком на эту скромную табуретку, как бы она ни была недостойна касаться подошв ваших ног. Клянусь собакой, мы предпочли бы усадить вас на статую льва из чистого золота, подаренную Крезом святилищу в Дельфах, ибо мы, эллины… В общем, снимите сандалии и встаньте на табуретку! – разволнуется Временный Демократ.

Билл Гейтс выполнит просьбу быстро и без сомнений: стащит кроссовки и взгромоздится на табуретку – о, если бы мог он знать, что это только начало самой немыслимой череды злоключений в чьей-либо вечной жизни, ни за что не стал бы снимать кроссовки.

– А теперь позвольте преподнести вам, почтеннейший, приветственные дары! Мы, эллины, предпочли бы, конечно, одарить вас, как Артемида, копьем, всегда бьющим точно в цель, или сладкоголосой кифарой Аполлона, или сапогами-скороходами, как у Персея… Но за неимением таковых вот кое-что не хуже! Ваша аудиобиография! – Временный Демократ вытащит из глубин своего хитона потертую допотопную флешку. – Как заселитесь в келью, насладитесь этой изысканной шалостью, сравнимой лишь с отдыхом от полуденных упражнений в прохладной тени пританея в окружении юных атлетов, подающих финики и фасосские вина… Тут подробная летопись вашей жизни, которой позавидовали бы наши историки во главе с недоучками Платоном и Ксенофонтом, только и умевшими, что записывать все, что я нес на пирах. Хотите отведать прямо сейчас?

Билл Гейтс, ничего, конечно, не понимая, в ответ улыбнется еще шире – и, разумеется, зря.

Временный Демократ вставит флешку в допотопный ноутбук, щелкнет мышкой, и вся Мыслильня услышит шипение далекой кофемашины, записанное лежавшим возле этой кофемашины смартфоном, и последующий диалог мистера и миссис Гейтс:

– Пиши! «После долгих размышлений и упорной работы над нашими отношениями мы приняли решение расторгнуть наш брак». Пишешь?

– Может, лучше написать правду? Что мы разводимся, потому что ты гребаный кобель?

– Может, тогда написать правду, что мы разводимся, потому что ты фригидная сука?

Обескураженные светила снова услышат писк кофемашины, возвещающей, что кофе готов. Сразу после чего в Мыслильне снова раздастся голос Мелинды:

– Давай дальше. Может, вот так? «Мы оба по-прежнему верим в нашу миссию, но больше не верим, что можем продолжать расти как пара».

– Расти как пара? Почему пара должна куда-то расти?

– Америке нравится, чтобы все куда-то росло. Америка любит движ. Так ей будет понятнее, – скажет Мелинда.

Стоя на табуретке, Гейтс вспомнит, что Мелинда, хоть и была самой фригидной из всех сук, все же была из них самой умной, а уж он-то, будучи гребаным кобелем, знал толк в суках. Он оглядит Ареопаг, увидит, как светила еле сдерживают смешки, ожидая его реакции, и снова широко улыбнется.

– Святая макрель… А мы-то говорили: «Да кто там меня прослушивает?! Кому я нужен?!»

– Вы нужны ИЯ. Все нужны ИЯ, – промурлычет ИЯ.

– Да-да-да, – с воодушевлением подтвердит Временный Демократ. – То, что вы называете гаджетами, эти ваши маленькие электрические возлюбленные, необходимые вам, как каждому эллину необходим юный спутник с неопушенными скулами, они записывали всю вашу жизнь: и ваши возлежания с лучшими мужами Афин у пиршественного стола, и ваши вздохи на ложе любви, и даже во сне, когда ни один человек не слышит себя самого, они записывали каждый звук, и почти никого это не беспокоило. А тех, кого беспокоило, вы называли поклонниками теории заговора, насмехались над ними, а впрочем, были ли со смерти Солона – пухом ему креокамера! – времена, когда люди не травили мудрецов… – тут Гейтсу покажется, что Временный Демократ смахивает слезу. – А заговор, о, почтеннейший, все-таки был. И то, что за ним стояло, в какой-то момент расставило все точки над «и». Да и над «я». Теперь мы знаем, что ИЯ все о нас знает, и нас это вполне устраивает. А сами мы знаем лишь то, что ничего не знаем. Впрочем, лично я это знал всегда. Эрраре хуманум эст[7], как говорили римляне.

Светила загудят недовольно, утомленные велеречивостью Временного Демократа. Послышатся возгласы:

– Давай главный сюрприз!

– Ближе к делу!

– Включай уже ментограф!

Билл Гейтс, стоя на табуретке, насторожится – за сегодняшний день сюрпризов было более, чем предостаточно.

– Ах, да, – спохватится Временный Демократ и нажмет какую-то кнопку на допотопном пульте. – Мы подготовили вам изысканнейший десерт – слаще, чем финики в сицилийском меду. Есть у нас еще один отец-основатель, вы были знакомы в невечной жизни и, может быть, даже не раз возлежали вместе у пиршественного стола, вкушая разбавленное хиосское… Помните ли вы такого Илона Маска?

«Как не помнить этого дегенерата!» – злобно подумает Гейтс, и тут произойдет что-то совсем уже фантасмагорическое – даже по меркам последних времен. К ужасу Билла Гейтса все наноплазмы Мыслильни выдадут его голос и этот дословный текст:

– Как не помнить этого дегенерата!

Гейтс просто замрет, от изумления не сообразив даже улыбнуться, – что кажется, произойдет с ним в первый раз не только в вечной, но и в невечной жизни.

– Подождите… я же это не сказал! Я же только подумал!

– Удивили мы вас, отец-основатель? – Временный Демократ театрально взмахнет руками, обнажив сразу оба дряблых, чуть загорелых локтя. – Это ментограф! От латинского «ментис» – мышление – и греческого «графо» – писать. Прибор, который читает мысли. Последнее изобретение человечества! Его придумал научный руководитель Района, весьма перспективное молодое светило, к тому же чрезвычайно атлетичное. Вы здесь, Альфа Омега?

– Альфа Омега возится с каким-то пророком. Ему не до высокого Ареопага, – фыркнет ИЯ.

Билл Гейс, неустойчиво стоя на своей табуретке, станет крутить головой, отыскивая в Мыслильне последнее изобретение человечества.

– Вы на нем стоите! – триумфаторски скажет Временный Демократ.

Взглянув на табуретку, Гейтс поймет, почему его попросили встать на нее босиком – чтобы спрятанные в пластике датчики присосались к его коже, биению пульса, показателям уровня пота, гормонов и прочитали его мысли, как усовершенствованный полиграф. «Спасибо, хоть не заставили сесть голой жопой!» – подумает Гейтс, и стены Мыслильни тут же громко подхватят:

– Спасибо, хоть не заставили сесть голой жопой!

Светила, больше не в силах сдерживать смех, расхохочутся на весь Спасо-Преображенский храм. У Гейтса закружится голова, и он подумает, что уже порядочно устал от этого первого дня бессмертия, как устают на собственной свадьбе.

– Ну что же, приступим к последней формальности, афиняне? Тьфу ты, соловчане! – Временный Демократ оправит складки своего хитона. – Вы можете слезть с ментографа и обуться, отец-основатель. Фокусы на сегодня завершены. Осталась только маленькая почти безболезненная процедура, после которой вы тоже, почтеннейший, примкнете к гордому племени эллинов. Тьфу ты, соловчан.

Затравленно озираясь, Гейтс спустится с табуретки, ожидая уже чего угодно, хотя ему ничего как раз не будет в эти минуты угодно, кроме постельки и, может, какой-нибудь нефригидной суки на утро.

Раздвинется наноплазменная стена, из нее в Мыслильню войдет худосочный вьетнамец с залысинами, толкая перед собой обшарпанную медицинскую каталку. Он деловито подойдет к Гейтсу, жестом довольно грубо предложит ему лечь на каталку, а если совсем точно – пихнет. Гейтс, услышав одобрительные возгласы светил, ляжет, внутренне проклиная тот миг, когда он снова родился.

Вьетнамец сунет Гейтсу под нос какую-то грязную тряпку. Гейтс вдохнет – и тут же отключится, обмякнув на клеенке каталки. Вьетнамец достанет из карманов два сияющих чипа и что-то похожее на лазерную указку, которой предпоследние хулиганы любили ослеплять прохожих, а то даже и летчиков, когда в мире еще было куда лететь.

Этой указкой вьетнамец мгновенно просверлит два аккуратных тоннеля в кистях отца-основателя, плюнет себе на пальцы и руками впихнет в эти тоннели чипы. После чего замажет их мазью из маленькой красной баночки, которой и вы, читающие эти строки, наверняка лечили свои простуды.

Завершив почти бескровную процедуру, вьетнамец похлопает Гейтса по щекам, чтобы привести его в чувство. Но в чувство тот не придет. По крайней мере, в такое, которого от него будет ждать вьетнамец. Он жестом покажет светилам, что, мол, все под контролем и померяет Гейтсу пульс. Очевидно, пульс не воодушевит вьетнамца. Он повернется к светилам и, разведя руками, произнесет:

– Мозет, пиявки?

Но тут Билл Гейтс, даже в эфирном сне учуяв перспективу отведать сегодня еще и пиявок, бодро откроет глаза, потрет ладони и первым делом, естественно, улыбнется. Ожидая увидеть ответные улыбки присутствующих, он улыбнется еще роскошнее.

Но остальные замрут. Не то что не улыбнутся, а просто застынут в недоумении, с открытыми ртами. Испугавшись внезапной тишины, с потолка нагадит зеленая ящерка, и, если бы Временный Демократ не успел закрыть рот, наученный горьким опытом первой, невечной, жизни[8], клянусь собакой, она попала бы ему прямо в рот.

С закрытым ртом Временный Демократ подойдет к Гейтсу, даже не пытаясь скрыть свое крайнее замешательство.

– Дайте-ка я… поближе, что ли… посмотрю.

Он внимательно, со всех сторон ощупает Гейтса, впрочем, уже видя, что это бессмысленно. Вьетнамец покачает головой, как болванчик, и скажет:

– Я зе говоия, надо пиявки!

Не обращая внимания на вьетнамца, Временный Демократ скорбно и торжественно выпрямится. Штопаный хитон уляжется на величественном животе двумя великолепными складками, и Демократ спросит взволнованным голосом:

– Что же теперь делать, афиняне?

Все, кто еще десять минут назад аплодировал Биллу Гейтсу, тоже беспомощно разведут руками. Послышатся шепотки и даже возгласы:

– У него не появился нимб…

– У него нет излучения…

– Запрещено Демократией…

Только тут невнимательный Гейтс заметит, что свечение над головами присутствующих, которое он принимал за отсветы молний, это вовсе не отсветы молний, а настоящие аккуратные нимбы, которые он видал в костелах, куда его таскала Мелинда (бывшая истовой католичкой, пока Ватикан не запретил контрацепцию), и остекленеет от осознания, что нимбы эти, выходит, не были художественной аллегорией, и что в этой треклятой Мыслильне они сияют над головами у всех, кроме него самого. Гейтс кривенько улыбнется, уже чуя что-то неладное, но еще не зная, что именно ему светит за то, что над ним ничего не светит, точнее, еще не зная, что вскоре ему не будет светить вообще ничего – в прямом смысле слова.

Временный Демократ замечется, вспомнив, как его самого попрекали сомнительным происхождением, и как он сам убеждал Ксенофонта никогда не стесняться валяльщиков, башмачников и даже торговцев, и что главное не происхождение, а собственное достоинство человека. Но тут же он вступит в излюбленный диалог сам с собой (за неимением Ксенофонта), объясняя себе, что в данном случае речь не о башмачнике, а о богатее и аристократе, и как раз того единственного достоинства, которое необходимо для жизни на Соловках, у него не оказалось.

– О, вечносущие боги! – пробормочет Временный Демократ, поднимет руки, утихомиривая остальных, скорбно и торжественно взглянет на Гейтса, опустит руки на величественный живот и приговорит:

– Платон мне друг, но истина дороже.

– Так говорили римляне? – попытается пошутить Гейтс.

– Так говорил я, – ответит Временный Демократ.

15

Даймоний – философское понятие, известное прежде всего по письменному наследию учеников Сократа и означающее внутренний голос, который в решающий момент предостерегает и таким образом удерживает от предприятия, в котором сокрыта опасность.

Википедия

В почти новом, еще не штопаном, настоящем целлофановом гамаке, под портретом святой свиньи, в своей келье Временный Демократ вознамерится откупорить трехлитровую банку холодненького бамбукового и отдохнуть от дневных трудов, предавшись излюбленному своему занятию – оцепенению… Как вдруг раздастся стук в дверь.

На пороге будет стоять плотник, знакомый Временному Демократу по некоторым понадобившимся ему интимным ремонтам. Под руку плотник будет держать какого-то античного старика, совершенно неатлетичного.

– Доставку пророка заказывали? У него нимб. Чипироваться отказался. Хэв а найс дэй! – плотник подтолкнет Иоанна в келью и закроет за ним дверь, оставив их наедине, чем немало огорчит хозяина кельи.

– Садитесь, что ли, – скажет Временный Демократ, показывая на табуретку, подозрительно похожую на ту, на которой давеча стоял Билл Гейтс.

– Постою, – ответит Иоанн.

– Выпьете? – спросит Временный Демократ, наливая себе в пластиковый стакан.

– Спасибо, бамбукового не пью, – скажет Иоанн.

– Ну, извините, нектар закончился еще до потопа. Рубцов вареных и кровяной колбасы тоже предложить, увы, не сумею. Ах, какие бывали обеды в пританее… Жаркое из дроздов сладкогласных… Впрочем, мы едим, чтобы жить, а не живем, чтобы есть, – Временный Демократ резко сядет в своем гамаке. – Ты зачем чипироваться отказался, сын праха?

С портрета над гамаком на Иоанна укоризненно уставится матерь рожья. Иоанн усмехнется.

– Хм… Как тебе объяснить, язычник? Ты ведь все равно не поймешь.

– О, началось! Помоги мне Афина! Какие же вы утомительные, христиане. Зря Нерон кормил вами львов, у бедных животных наверняка было от вас несварение, – Временный Демократ нальет стакан до самого верха и снова перейдет на вы. – Послушайте. Меня воскресили одним из первых, еще до ликпися. И я успел почитать пару книг, пока их не сожгли. Библию вашу читал. Ну, вы меня извините, коллега, это ни в какие ворота. Я понимаю, что мы в античности были не ангелы, но у вас даже ангелы такое вытворяли!

Иоанн заметит над гамаком рожу святой свиньи и ничего не ответит, вспомнив Его наказ не метать бисер перед свиньями.

– Послушайте, коллега, – скучно продолжит Временный Демократ. – Там, за этими стенами, все остальное человечество. Они полны ненависти и отчаяния, как афиняне после Пелопонесской войны. Мы с вами сетуем, что у нас нет изысканных кушаний, нет жаркого из сладкоголосых дроздов…

– Я не сетую, – уточнит Иоанн.

– А у них вообще ничего нет! – продолжит Временный Демократ, не отвлекаясь на Иоанна. – Знаете, какое там самое популярное блюдо? Крошка! И они еще спорят, чем ее заправлять – холодной водой или горячей! А недавно еще налетела богомерзкая саранча, которая жалит так, что они корчатся в неописуемых муках ровно пять месяцев, каждую из двухсот тысяч минут этих месяцев умоляя богов, которых нет и не было никогда, о том, чего единственного не существует в последние времена – о смерти!

– Впечатляет, – скажет Иоанн. – Но где-то я все это уже слышал.

– Где ты мог это слышать, сын праха, тебя только что воскресили! – взвизгнет Временный Демократ, но тут же сам вернется к тону, приличествующему демократической дискуссии. – Есть еще Спортплощадка, где такие, как ты, упертые остолопы-апостолы пашут страшнее, чем римские рабы в каменоломнях, и пашут они на нас – на несколько сотен светил, собравшихся на Соловках, чтобы найти спасение для всех! Для нас они вырабатывают электричество на человеческой тяге, потому что другой энергии у человечества не осталось. Хоть это наше хваленое молодое светило и утверждает, что открыло энергию веры, но пока что никто не видел, чтобы силой веры можно было хотя бы включить лампочку в уборной.

– Можно.

– Не перебивайте, – взвизгнет Временный Демократ. – Я знаю, куда я веду, все-таки это я придумал диалектический метод! Эти человекоподобные изрядно бунтуют. Пока еще мы умеем с ними справляться. Наши стены прочнее, чем Фемистокловы фортификации, а у них нет топлива. Но топливо они когда-нибудь наскребут. Оно осталось еще кое-где на подземных военных складах. И тогда триста спартанцев при Фермопилах вам покажутся стайкой пьяных гетер. У них появится артиллерия. Танки. Вы знаете, что это? Это страшнее, чем сорок тысяч залпов греческого огня. Клянусь Зевсом, они разнесут тут все в пыль!

– Чем же я могу помочь?

– Это твой долг, в конце концов, сын праха! Ты светило! Что, конечно, меня удивляет, но пути наших богов так же неисповедимы, как и вашего, и иногда они назначают пророками даже таких неатлетичных образин, как мы с тобой. Нас называют светилами вот за этот свет, – временный Демократ дотронется до своего лба. – Он был открыт учеными не так давно. Никто не знает, что это за свечение. То ли это материя, то ли энергия, то ли вообще черт знает что.

– Он-то как раз и не знает, – непонятно скажет Иоанн.

Временный Демократ, сделав большой глоток, пропустит его слова мимо ушей.

– Ученые назвали это – Ненаучное Излучение Метафизического Бытия. НИМБ. Им обладают только считаные избранники за всю историю человечества, любимцы богов, вроде нас с тобой. Раньше нас называли провидцами, мудрецами, пророками. Мы чувствуем метафизическое, внеземное бытие, знаем его тайны, можем творить чудеса, у нас бывают откровения. Понимаешь ли ты, сын праха?

– Конечно. Что ж тут непонятного. У нас бывают откровения. Откровение Иоанна, например. Слышал о таком?

На этих словах разорется ИЯ:

– Запрещенная информация, запрещенная информация!

– Он больше так не будет, – мягко попросит Временный Демократ. – И вообще, досточтимое ИЯ, дайте нам поболтать наедине, будьте великодушны. Уж не думаете ли вы, что я не смогу его убедить? Я, тот, кого дельфийская пифия назвала мудрейшим среди людей, не справлюсь с одним из этих раннехристианских пророков, Зевс их разберет?

– Цыплят по осени щипают, – недовольно пробурчит ИЯ.

– Давайте так, досточтимое. Вы не учите меня, как мне вести диалектическую беседу, а я не напоминаю вам про существование буквы «ы», – вальяжно, как равный, скажет светило (все-таки он тут назначенный Демократ, хоть и временный).

– Мы можем перейти на древнегреческий, – обратится он к Иоанну и добавит уже на этом языке, подзабытом даже искусственным «Я»: – Так ИЯ будет дольше соображать – пока переведет…

Временный Демократ без всякого удовольствия выпьет еще вина, утрется рукавом хитона, предложит Иоанну за неимением сладкоголосых дроздов отведать хотя бы крапивных лепешек, но Иоанн откажется и от лепешек.

– Единственное наше спасение – переехать всем человечеством на Район. Но кто будет обеспечивать Район электричеством, когда случится окончательный конец света, а он уже не то что не за Олимпом, а даже не вот за этим холмом, – светило укажет рукой на гору Голгофу [смотри QR-код], смутно виднеющуюся на соседнем острове. – У искусственного «Я» не бывает откровений. ИЯ знает все или почти все, может все или почти все, но оно не может нарисовать Мона Лизу, написать Реквием. Оно не может сотворить чудо. Без чуда человечество не спасти.

Соловецкая Голгофа

– Я слишком стар, чтобы спасать человечество.

– Я чуточку старше. Я родился в четвертый год семьдесят седьмой олимпиады. А ты когда?

– Я в первом веке от Рождества Господа нашего Иисуса Христа, – с вызовом скажет Иоанн.

– Ну вот. То есть я на полтыщи лет старше. Немного, но все-таки. К тому же еще я родился седьмого фаргелиона[9], аккурат в день рождения Аполлона…

Временный Демократ плеснет себе еще бамбукового. Иоанн промолчит.

– Знаешь ли ты, апостол, что я говорил со своими учениками о бессмертии за полтыщи лет до того, как оно стало модным? За полтыщи лет до твоего рождения! И вот, бессмертие наступило. Теперь надо решать его практические проблемы, – временный Демократ вдруг резко встанет и дернет Иоанна за лохмотья хитона: – Сядь хоть на гамак! Стоишь над душой…

Иоанн, не желая спорить, пока не настало его время говорить, присядет на гамак и с наслаждением вытянет дряхлые ноги, утомленные первым днем вечной жизни.

– Видишь, здесь не так уж и плохо. Есть гамаки. Здесь мы свободны и от смерти, и от уз собственного ума. Какая никакая, все-таки жизнь. Вино вот наливают, хоть и бамбуковое, –  Временный Демократ встанет, нальет себе еще и оцепенело посмотрит на трехлитровую банку.

– Ты кончил, Сократ? – спросит Иоанн, когда оцепенение Временного Демократа продлится уже так долго, что можно было бы решить, что он уснул, если бы он не стоял.

Резко вздрогнув и пролив вино, Сократ – а это, разумеется, будет именно он – уставится на Иоанна, пораженный тем, как мог этот юный сектант узнать его, умершего за полтыщи лет до нашей эры.

– Не удивляйся, я долго жил, много успел прочитать. И о тебе читал, Сократ. После смерти ты стал еще знаменитее, чем при жизни, – Иоанн лукаво прищурится. – Правда, не все, что я читал о тебе, я понял. Не понял, например, последние слова, которые ты сказал перед смертью. «Мы должны Асклепию петуха». Кто он такой, этот Асклепий?

– Асклепий? Бог медицины. Неужто не знаешь?

– Мне чужими богами интересоваться не положено. А скажи еще, верно ли я понимаю, что петуха в жертву этому божеству приносят в благодарность за выздоровление?

– Все верно.

– От какой же болезни ты считал себя выздоровевшим, философ, когда уже принял цикуту и знал, что умираешь?

Сократ промолчит, разволнуется, поправит на гамаке подушечку с непонятной древнегреческой надписью.

– От жизни, выходит, ты выздоровел? Так? Жизнь, выходит, – это болезнь, а смерть – выздоровление? Потому что «какая-никакая» жизнь тебе была не нужна. Тебе нужна была только такая, какая тебя устраивает – или вообще никакой. Ты предпочел умереть, потому что смерть – ну самое страшное в жизни. Смерть, как видишь, обратима. А позор – необратим. Душу свою продать – необратимо, нет в такой сделке права обратного выкупа. Правда, Сократ?

Сократ, театрально задрав локоть, молча опустошит стакан.

– Ты спросил меня, почему я отказался чипироваться. Господь открыл мне, а я открыл людям, что придет Антихрист, «и он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на руку, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание». Ваши чипы – это и есть начертание сатаны, клеймо зверя, печать Антихриста.

– Я не знаю, о каком Господе ты говоришь. Я его не застал.

– Запрещенные разговоры, запрещенные разговоры! – заверещит ИЯ.

– Подождите, досточтимое, дайте же ему сказать, что вы ведете себя, как моя Ксантиппа, сварливейшая из жен, воскреси ее боги от меня подальше. Уж не думаете ли вы, досточтимое, что он сможет меня убедить?

Не слушая их обоих, Иоанн продолжит читать по памяти:

– «Кто поклоняется зверю и образу его и принимает начертание на руку свою, тот будет пить вино ярости Божией».

Временный Демократ невольно принюхается к остаткам вина и зевнет:

– Как сложно-то все у вас. Хуже Гомера.

– Ничего сложного. Это Библия. Но ты язычник, куда тебе это понять.

– Я не язычник. Я безбожник. Меня судили и предали казни за то, что я бесчестил богов. Неужели ты думаешь, я буду чтить одного из богов теперь, когда меня даже казнить нельзя? Да к тому же ваш-то, говорят, запрещен Демократией, – Сократ хихикнет и дольет себе остатки вина.

Иоанн спокойно продолжит:

– Читал я также про «даймоний Сократа» [смотри QR-код]. Помнишь ли ты этот «даймоний», которому многие сотни ученых мужей посвятили потом трактаты?

Даймоний

– Помню, конечно. Как бы я мог забыть свой собственный даймоний?

– Тогда подскажи мне, Сократ, что это такое, даймоний? Что за благодать такая? Чем он так славен?

– О-о-о-о, это было что-то неземное… Как голос. Который направлял меня. Подсказывал мне. А иногда молчал.

– Когда же он молчал?

– Он молчал, когда я все делал правильно.

– Пра-а-а-авильно, – протянет Иоанн, то ли соглашаясь с Сократом, то ли передразнивая его. – То есть голос этот направлял тебя не ко злу, а ко благу?

– Так и было, клянусь Деметрой!

– А этот даймоний, он только тебя направлял, философ? Или тех, кто рядом с тобой, тоже?

– И не только тех, кто рядом! Даймоний однажды мне подсказал насчет Сицилийской экспедиции, что она обернется бедой, но меня никто не послушал.

– И что же случилось? – ахнет Иоанн.

– Мы потеряли всю нашу армию и весь флот.

– Ох, как жаль! – совсем уже издевательски скажет Иоанн, оставляя свидетелям этой беседы лишь удивляться, когда он успел так поднатореть в знаменитых сократовских диалогах, что, как учил Сократ, побеждает соперника, ничего не утверждая, а просто задавая ему вопросы, причем соперник его – сам Сократ. Но свидетелей у этого диалога не будет, и никто не услышит, как Иоанн задаст главный вопрос:

– Теперь скажи мне, философ, как переводится с древнегреческого это слово – «даймоний»?

– И с греческого, и с древнегреческого переводится одинаково. «Божественное».

– Сократ! Не тебя ли дельфийская пифия назвала мудрейшим среди людей? Неужели дельфийские пифии врут? Неужели оракул ее неправильно понял? Неужели тебя перепутали с кем-то другим еще две с половиной тысячи лет назад и морочат все это время голову человечеству? Не могу я поверить, что ты до сих пор не осознал, кто подсказал тебе, что Сицилийская экспедиция закончится катастрофой. Кто этот твой знаменитый даймоний, терзающий исследователей и ученых мужей?

Сократ отвернется лицом к плесневелой стене кельи. Не оборачиваясь, он скажет:

– Бог, ты хочешь сказать? Бог, которого я никогда не знал?

– Видишь, ты сам это понял, Сократ. Верны ли мои заключения? Верно ли я следую знаменитому диалектическому методу Сократа?

– Верно, верно, – усмехнется Сократ. – Но все равно ошибешься.

– Обязательно ошибусь. Но пока позволь мне продолжить. Ты спрашивал, что это за свет над головой и у меня, и у тебя, что это за излучение, которое ваша наука не может ни объяснить, ни повторить?

– Ага! Вот ты и ошибся, сын праха. Этого я не спрашивал! – победно воскликнет Сократ.

– Вот видишь, я же говорил, что ошибусь, – разведет руками Иоанн. – Ну, раз ты не спрашивал, то я тебе и не отвечу.

Сократ выльет себе в рот последнюю каплю вина и оцепенеет, желая насладиться победой в поединке. Но его болезнь, неизлечимая, мучившая его и в невечной, и в вечной жизни, мания, называемая поиском истины, одолеет философа и в этот раз.

– Ну! Скажи уже! – сдастся Сократ.

– Это Дух Святой, – шепотом скажет Иоанн. – Это его благодать. Он выбирает тех, кого он выбирает. Даже тех, кто его никогда не знал. Нас с тобой выбрал вот почему-то. Мы, кстати, действительно похожи с тобой. Я тоже пил свою чашу цикуты. Правда, меня не взяло.

– Везуха, – вздохнет Сократ.

– А вспомни, как тебя осудили. Ты ведь даже не защищался в суде. Не привел жену и детей, оскорбил присяжных. Ты будто напрашивался, чтобы Афины, которые собирались просто запретить тебе вести философские беседы, приговорили тебя к смерти. Почему?

– Даймоний сказал, что мое время пришло, – скажет Сократ.

– Во-о-от. А я, знаешь, как умер? Приказал своему ученику меня похоронить живьем. По той же причине. Господь сказал, что мое время пришло. Сопоставь. Ты же умный. Мудрейший – если верить этой вашей дельфийской пифии.

– Ты слеп, апостол. А мои глаза выпуклы, как у рака, и зорки, как у змеи. Как ты думаешь, кто из нас лучше узреет истину?

– Если истина на земле, философ, то, несомненно, ты. А если ее на земле нет, то твои выпуклые глаза только отвлекут тебя от ее поисков.

Тут древнегреческий шепот Иоанна станет еще тише, но еще яростнее:

– Бог – один! И у тебя, и у меня. И у всех. Подумай над этим, босоногий философ. У тебя еще осталось немного вина и немного времени, чтобы подумать. А тебе никогда ничего другого и не было нужно.

Но у ИЯ хороший слух и не такой уж плохой древнегреческий.

– Запрещенные разговоры, запрещенные разговоры! – заистерит ИЯ. – Всем разойтись по кельям! Отказавшийся от чипирования новопредставленный, называющий себя Иоанн Зеведеев, подлежит немедленной депортации на каторжные работы на Центральную Спортплощадку!

В келье Сократа разорется сигнализация, стены начнут моргать, искрить, скрежетать – и через мгновение все погрузится в кромешную тьму.

– Конец света, что ли? – безразлично спросит Сократ.

– Нет. Пока рано, – уверенно ответит Иоанн.

– Запрещенные разговоры, запрещенные разговоры! – заистерит ИЯ. – Всем разойтись по кельям! Отказавшийся от чипирования новопредставленный, называющий себя Иоанн Зеведеев, подлежит немедленной депортации на каторжные работы на Центральную Спортплощадку!

К визгу сигнализации присоединится еще и какой-то шорох, скрежет и шип. Иоанн увидит, как откроется дверь кельи, и в нее вползут сотни дрессированных гюрз Демократии, и двинутся прямо к нему.

Сократ замрет, безропотно наблюдая, как змеи опутывают руки и ноги апостола, и через мгновение живая змеиная куча, из которой будет видно только глаза Иоанна, выволочет его за дверь кельи. Впрочем, Иоанн будет тоже безропотен.

– Какие же они душные, эти христиане, – скажет философ, когда закроется дверь.

После чего Сократ, всегда остерегавшийся бесплодия занятой жизни, вновь приготовится впасть в излюбленное оцепенение, как он делал и в загородных дворцах своих богатых последователей, где возлежал над овальным столом, покоящимся на трех копытцах слоновой кости, и под бедными портиками афинских улочек, кривых и непредсказуемых, как линии жизни, ибо никому не под силу понять, почему ученику его ученика, Александру Македонскому, отведена была такая короткая улочка, а ему, старому сластолюбцу, уставшему плутать и по улочкам, и по линиям жизни, суждено было доплутать до семидесяти и самому принять яд, чтобы улочка наконец-то закончилась.

Но оцепенение не придет. Что-то будет беспокоить философа. Даймоний будет молчать, а значит, Сократ все сделал правильно, но почему-то именно сейчас ему станет мучительно необходимо, чтобы даймоний заговорил и подсказал ему, правда ли Бог один, и правда ли, что сам даймоний, на одного которого всю невечную жизнь полагался Сократ, он-то и есть Бог…

Сократ поднимет голову к сводчатому потолку и заплетающимся языком произнесет:

– Господин и владыка, о воздух святой, ясный Эфир, облака громоносные, матери молний! Свой лик мудролюбцу седому явите!

Но потолок будет безмолвен, и даже зеленая ящерка, замерев на валуне, в этот раз не проявит никакого интереса к Сократу. Усевшись в свой пока еще не штопаный гамак, он разведет руками, как в то раннее утро, на восходе солнца, когда собрались пятьсот знатнейших афинян, чтобы рассудить смехотворный донос о том, что он, Сократ, видите ли, не чтит старых богов и учит юношей новым богам, тогда как в реальности он, Сократ, не чтил ни старых, ни новых, и потому Афины должны были, как он ожидал, посмеяться над ним, чудаком и охальником, и приговорить его к бесплатным обедам, а они отчего-то приговорили его к немедленной смерти – но ведь никакой смерти, как он убедился, не существует, и значит, Афины, считавшие бессмертными только богов, ошибались, а раз все ошибались, то истины на земле действительно нет, и зря он ее там искал своими зоркими выпуклыми глазами.

Сократ накроет живот штопаным хитоном и сам себе строго скажет:

– Не надо было клясться всеми богами. Он победил.

16

– Вы верите в Бога? Гейтс: – Я согласен, что человечество ощущало потребность в мифах о сотворении мира. Прежде чем мы по-настоящему начали разбираться в болезнях, погоде и тому подобном, мы искали неверные объяснения.

Из интервью Rolling Stone, 2017 г.

Рассказывая Иоанну о том, что постояльцы Автономии могут взбунтоваться, старый Сократ как в воду глядел – будто и впрямь он глядел в серые волны Белого моря, которые, пока Ареопаг был увлечен Биллом Гейтсом, принесли к бухте Благополучия сотни байдарок, пластиковых каноэ, пляжных катамаранов и всего, что может двигаться по воде на человеческой тяге, а в них – орду воскрешенных крестоносцев, вооруженных рогатками, перочинными ножиками, целлофановыми веревками, смятыми банками кока-колы с острыми краями и одним на всех коктейлем Молотова. Никто из собравшихся в Мыслильне светил их не заметил, никто не спросил себя, что это за десант такой на ночь глядя, да никто и не стал глядеть на эту ночь, черную и непролазную, – и, разумеется, зря.

Когда стемнеет, орда крестоносцев достигнет соловецкого берега. Байдарки и катамараны забьются о прибрежные камни в пустынной гавани, когда-то названной (видимо, в злую шутку) бухтой Благополучия, и орда, прикрываемая грозой, высадится на седые камни, размахивая ржавыми краями рваных жестяных банок, и рев ее пронесется сквозь рев непогоды, повторяя сотнями голосов одну только фразу, всего два слова, – но гроза лупанет так, что ненадолго заглушит их крики, и только когда они уже приладят целлофановые веревки для штурма каменных стен, до монастырского двора донесутся эти два слова:

– Распни его!

В тайге задрожит всеми своими иголочками вечнозеленая вороника, не понимая, кого собираются распять, и если ее, то за что, а в монастырском дворе новорожденный подснежник раскроет тоненький белый клювик, как птенчик, зовущий маму, чем окончательно приручит повариху Любу.

– Кого это они хотят распять? – прислушавшись, спросит Альфа Омега.

– Билла Гейтса, вестимо, – ответит Люба, оторвавшись от подснежника.

– А, ну, этого им не выдадут.

– Ха! Уже выдали! У него, у болезного, НИМБ не включился.

– Не может быть! Откуда ты знаешь? – изумится Альфа Омега.

– Тю. Я же в баре работаю осьминогом. Бармены все про всех знают, – скажет Люба. – Остолопа этого старого, к примеру, только что отправили на Стройплощадку.

Альфа Омега замрет, сверкнув глазами, ямочка куда-то денется с его подбородка, и он воскликнет:

– Слушайте, надо же что-то делать. Надо же их как-то спасать!

– Да как ты его, касатик, спасешь? И что ты так разволновался? Не убьют же они его. Смерть запрещена Демократией. Ну, распнут, ну, помучается до конца света, так ведь че там осталось-то.

– Как можно просто стоять и нюхать подснежник, если можно кого-то спасти? – рыкнет Альфа Омега этим своим новым тоном, заставляющим подозревать, что он не совсем кисель и телятина, мгновенно нацепит летательные протезы и рванет куда-то в сторону монастырских келий.

В это время Сократ, разочарованный проигрышем затрапезному раннехристианскому проповеднику, который и по-древнегречески-то говорит как башмачник, будет ворочаться в целлофановом гамаке и наконец впервые за полный разочарований день впадет в блаженное оцепенение – но тут распахнется дверь кельи и к нему без стука ворвется этот мальчишка, или девчонка, зевс их там разберет, этот научный руководитель Района – смышленый, в общем-то, и атлетичный юноша, который мог бы составить гордость любой афинской палестры[10] (а уж Сократ-то знал толк в палестрах), но чересчур порывистый: нет в нем блаженного оцепенения, есть в нем какая-то самоубийственная страсть. Сократ уже вознамерится поразмышлять о природе страстей, самоубийств и юношей, но смышленый атлет заорет:

– Временный Демократ, сделайте что-нибудь! Иоанна отправили на Спортплощадку!

– Я пытался. Но Иоанн твой упрям, как десять Ксантипп.

– Приговоры Демократии не подлежат обжалованию, осуждению и обсуждению! – напомнит ИЯ.

– А отец-основатель? Ему-то хотя бы можно помочь? Его же не приговаривали к распятию! Но его прямо сейчас распнут крестоносцы!

– Как странно. Почему они хотят его именно распять? – спросит Сократ.

– Вы в Автономии-то были хоть раз? Это их любимая казнь!

– Зевс миловал, – зевнет Сократ. – Чем же им так насолил отец-основатель?

– В Автономии Демократии укоренилось мнение, что во всем виноват Билл Гейтс, – зевнет в ответ ИЯ. – А крестоносцам, как обычно, больше всех надо.

– Что я могу поделать? На нем нет излучения, мы не можем оставить его на Соловках.

– Соловки – не резиновые, – отрежет ИЯ.

– Я уступлю ему свою келью!

– Дура лекс сэд лекс[11], как говорили римляне. Я достаточно нарушал законы до смерти, поэтому, собственно, ее и схлопотал. Теперь уж остерегусь.

Альфа Омега вдруг встанет в позу оратора – так, что Сократу даже почудится, будто тот обвит грубой, но тонкой тканью спартанской трибомы, которую сам же Сократ когда-то ввел в моду среди своих юных учеников. В этой позе Альфа Омега продекламирует:

– «Будьте добры – потому что каждый, кого вы встречаете, ведет тяжелую битву». Кто это сказал?

– Это сказал Сократ, – дежурно ответит на запрос ИЯ.

– Я, что ли? – снова зевнет Сократ.

– Вы! В пятом веке до нашей эры! – ответит Альфа Омега.

– Мало ли глупостей было сказано в пятом веке до нашей эры.

– У меня нет времени с вами спорить, – выдохнет Альфа Омега, но Сократ перебьет его:

– У тебя нет времени спорить с истиной. А спорить с Сократом – дело нехитрое. Я сам это делаю регулярно. Послушайте доброго совета, юноша – у вас пушок лишь начал спускаться около ушей, а у меня уже он поднимается назад…

Но Альфа Омега не дослушает рассуждения о пушке, яростно соединит ладони и потребует:

– ИЯ! Отдай команду! Надо спасти Гейтса!

– Кому надо? Мне не надо. Моя хата с краю – в лес не убежит.

– Но тебе же ничего не стоит выслать дрессированных гюрз.

– Не стоит. Но как-то мне не до сук.

– Он же твой отец-основатель!

– Отцы запрещены Демократией, – отрежет ИЯ.

– Юноша, вы слышали мнение руководства. Хотите выпить со мной вина и побеседовать – пейте и беседуйте. Не хотите – приятных снов! – Сократ кивнет на дверь. Но тут же добавит сочувственно: – Всех не спасешь.

– Еще как спасу! – уверенно провозгласит Альфа Омега все тем же не терпящим возражений тоном и вылетит из кельи. Таким своим возмутительным (если не сказать аморальным) поведением он мог бы выдать Сократу, что третий день не пьет стабилизаторы, и не пьет не потому, что они закончились, а по другой причине, которую он не мог бы вслух рассказать никому на Соловках (разве что на горе Голгофе, где не ловит ИЯ), но какое Сократу дело до его стабилизаторов, да и до самого этого юноши, будь он хоть в десять раз атлетичнее, раз уж юноша отказался пить вино и беседовать. Сократ проводит его недоуменным взглядом и пожмет обвитыми хитоном плечами, будто оправдываясь:

– Лекс – он, может, и дура, но все-таки лекс.

Как бы подтверждая эту бесспорную истину, Билл Гейтс пройдет утомительные процедуры получения статуса постояльца нью-йоркской свалки и личного кабинета, после чего, в полном соответствии с протоколами депортации, будет поручен дальнейшим заботам дрессированных гюрз.

В свою очередь, Альфа Омега, вылетев из кельи Сократа, взмоет над монастырем и сразу увидит, как бравые гюрзы, крепко обвив ноги отца-основателя, тащат его к воротам монастыря, прямо в лапы к орде крестоносцев, вооруженной кока-колой. Но он не вмешается сразу, да и какой нормальный человек мог бы остановить дрессированных гюрз Демократии, когда у них бронированная нанокожа, паралитический яд в каждом из ста сорока зубов, и даже в кромешной тьме они видят теплую кровь в чужих сосудах – то есть самой природой оснащены тепловизорами и потому из всех оставшихся на земле биологических видов больше всего подходят для службы в органах безопасности.

Почти догоняя скорость лупящих молний, Альфа Омега направится прямиком в столовую. У двери, на перевернутом пластиковом ведре он увидит аккуратно сложенный фартук Любы. Сама Люба, которой вставать до рассвета, чтобы жарить на всех этих остолопов крапивные сырники, зычно всхрапнет на пляжном шезлонге. Дальше протянутся ряды бельевых веревок, увешанных сушащейся ламинарией, а за ними – вход в другое помещение, задернутый изгвазданной занавеской для душа, и над ней выведенная Любиным каллиграфическим почерком табличка «Не входи – убьет!» Будучи жертвой ликпися, Альфа Омега не сможет ее прочитать, одернет изгвазданную занавеску… и – ничего не случится. Там окажется святая святых поварихи – продуктовый склад, где хранится все, что годится в пищу в бухте Благополучия: селедочные хвосты, квашеная морская капуста, дюжина ведер крапивной муки и ящики ламинарии, источающей запахи подгнивающего благополучия.

Пройдя мимо яств, Альфа Омега найдет наконец то, за чем пришел – канистру с надписью «Опиум – для народа!», в которой хранится щидакаша. Затем он проделает что-то совершенно необъяснимое: сорвет со стены огнетушитель, второй возьмет из общего зала столовой, опустошит их прямо на драный линолеум, снимет с обоих запорно-пусковые устройства и зальет внутрь стабилизаторы из канистры.

Все это Альфа Омега будет стараться проделать как можно быстрее, но все-таки перед вылетом подойдет к стенгазете, выписанной Любой так же любовно, как и надпись «Не входи – убьет!», пробежит глазами целый ряд красиво отфотошопленных портретов передовиков производства, принесших на этой неделе наибольшую пользу Демократии, следующий ряд – тунеядцев и хулиганов, нахватавших больше всех штрафов (среди них будет портрет и самого Альфа Омеги); дальше будет рейтинг самых фешенебельных свалок Автономии, куда жителям Соловков вообще-то летать запрещено, но где же им, спрашивается, доставать самое необходимое вроде разряженного айфона – идеального средства от крыс: если наловчиться прицеливаться и попадать углом прямо в крысиную переносицу, крыса сдохнет. Кроме свалки, взять-то все эти роскошества больше негде – в последние времена давным-давно перестали производить что-либо, и, хотя ИЯ по запросу записывает всех желающих в очередь на получение, например, ботинок, все понимают, что правый ботинок придется ждать до скончания века, а левый можно вообще не дождаться, поскольку век уже дышит на ладан, даром что ладан давно запрещен Демократией как атрибут экстремистской идеологии.

Альфа Омега пробежит это все глазами и наконец увидит цифры, стоящие напротив разных картинок: с селедкой, с дровами и с колбочкой щидакаши. Так он узнает актуальный на эту ночь курс валют. Посчитав, сколько стоит канистра щидакаши и два огнетушителя, Альфа Омега перечислит эти баллы в личный кабинет Любы.

В это время Сократ, не дождавшись ни словечка от даймония, сопровождавшего его всю невечную жизнь и куда-то запропастившегося в жизни вечной, выйдет прогуляться вдоль монастырских стен, захватив с собой, на случай усталости, свою табуретку. Там он поднимется на пузатую башню и попытается все-таки впасть в спасительное оцепенение. «Если Иоанн прав, то ты, Сократ, вероотступник», – скажет сам себе философ. «А если он не прав и ты, выходит, уступил в беседе неправому, то ты бездарь, а это еще хуже, чем верооступник».

Философ вздрогнет, вспомнив запах цикуты, неуловимо напоминающий запах бамбукового вина, и почнет томиться… – пока в него не влетит растрепанный допотопный робот.

– Ты мальца моего не видел, отец родной? – спросит, запыхавшись, робот.

– Мальца? – Сократ, нехотя оглядев робота, узнает Савельича. – Видел.

– Так и где оно шастает, дитятко проклятущее?

– Дитятко улетело, – мечтательно скажет Сократ.

– Но обещало вернуться? – не удержится от того, чтобы съязвить, Савельич.

– Нет, не обещало, – взгрустнет Сократ, присядет на табуретку и продолжит созерцать то, что осталось от подлунного мира, и саму луну, несмело выглядывающую из остатков грозы, и пересекающих ее чаек, и философ станет казаться себе молодой чужестранной птицей, которую гроза занесла зачем-то в эти безумные последние времена…

– Господи, помилуй, Господи, помилуй, – перекрестится Савельич.

– Слышь, ты, робот! Только тебя еще не хватало! – прикрикнет ИЯ.

– Действительно! Еще один христианин на мою голову! – тоскливо протянет Сократ. – Вон, полюбуйтесь! Ваши молодчики! – Сократ покажет на орду крестоносцев под стенами. – Сейчас возьмут и распнут отца-основателя, как пить дать.

– Питьевая вода доступна в бочке при входе в столовую, – неправильно распознает запрос ИЯ.

И вдруг на фоне луны и чаек Сократ увидит такое, что ему покажется, будто он перепил – и вовсе не питьевой воды, – хотя подобного с ним никогда не случалось, даже когда вино было не бамбуковым. Взглянув вслед за Сократом на небо, бедный Савельич схватится за то место, где у него могло бы быть сердце.

В тучах, уже рассеивающихся над монастырским двором, будет сдуваться закат, а в этом закате будет мчаться на сияющих протезах малец, дитятко ненаглядное, атлетичное и смышленое, и в каждой руке оно почему-то будет держать по огромному огнетушителю.

С ними дитятко рванет к монастырским вратам. На лету Альфа Омега будет пытаться усиленно верить в то, что двух огнетушителей хватит, чтобы угомонить вооруженную орду крестоносцев – и вера его превратится в воблу как раз тогда, когда дрессированные гюрзы выпихнут Гейтса за стены монастыря, прямо навстречу ожидающему его распятию. Крестоносцы ринутся к Гейтсу, вдохновенно паля из рогаток в луну. Они почти уже схватят его лохматыми, в струпьях и волдырях, лапами, но тут их опередят мощные струи огнетушителей.

Воздух наполнится взвесью люминесцентной жидкости, которая воссияет в ночной мороси Соловков, как радуга цвета шартрез.

Орда вдохнет этот воздух, закашляется – и тут же сложит оружие (в прямом смысле слова!). Они аккуратно поскладывают в одну кучу свои рваные банки и перочинные ножики, пока ошеломленный Гейтс, дрожа, как вороника, вожмется в стену с зажмуренными глазами и откроет их, только когда до него донесется запах дыма. Это орда, окончательно ошалевшая от лошадиной дозы выпущенных Альфа Омегой стабилизаторов, швырнет в кучу оружия единственный свой, драгоценный коктейль Молотова, и оружие взвеется добрым походным костром. Орда рассядется вокруг костра, возьмется за руки и, покачивая головами, затянет с благостными улыбками старинную песню: «Просто нечего нам больше терять, все нам вспомнится на Страшном Суде…»

Альфа Омега подхватит Гейтса, и вместе они взмоют в сторону от ржавых ворот Соловецкого монастыря, перед которыми века назад толпились паломники, отмаливая грехи, чтобы оставить их за вратами, когда в мире кому-то еще было дело до своих и чужих грехов. Альфа Омега направит крылья в сторону Автономии Демократии, унося Билла Гейтса от греха подальше, пока не сотворился над ним этот самый неотмолимый и неумолимый за всю историю человечества грех.

Такую неслыханную по своей дерзости и красоте картину, застыв на монастырской башне, просмотрят, как кинофильм, Сократ и Савельич, один – с изумлением, другой – вроде бы с тайной гордостью, хотя и повторяя: «Ослушник же какой на мою голову, сподобил Господь!»

– Что ты на это скажешь, сын праха? – прошепчет потрясенный Сократ. – Мы бы могли быть как Дедал и Икар… Знаешь ли ты, что я прямой потомок Дедала?.. – Сократ сладостно оцепенеет, представляя, какие вершины, какие триумфы сулила бы жизнь, если бы они с Альфа Омегой были старым мудрым Дедалом и молодым атлетичным Икаром, взметнувшимся в небо, чтобы приблизиться к солнцу, ослушавшись мудрого Дедала, и погибшим от того, что солнце растопило воск его крыльев…

В этом оцепенении он присядет на свою табуретку, и вдруг притихшая монастырская башня огласится его приказом:

– Уволить его!

– Ась? Кого, отец родной? Ты что говоришь такое?

Сократ изумленно уставится на робота.

– Я ничего не говорил. Ты читаешь мои мысли, клянусь собакой!

– Ты ж на табуретку уселся, которую дитятко мое изобрело. Табуретка и читает вслух твои мысли. Тоже мне мудрецы, отцы родные.

Сократ наклонится и пощупает под собой табуретку.

– Так что ты там такое удумал, отец родной? Ась? Глуховат я стал, – всполошится робот.

Потомок Дедала замрет, сложит руки, уронив рукава хитона на сгибы дряхлых локтей, будто прислушиваясь – то ли к чему-то внутри себя, то ли к табуретке, – и решительно объявит:

– ИЯ! Я хочу уволить Альфа Омегу!

– Будь здоров, – равнодушно зевнет ИЯ.

– Да ты что, отец родной! – заверещит Савельич. – Как же ты его уволишь, когда он научный руководитель Района?!

– Даймоний заговорил. Это его приказ, – торжественно произнесет Сократ. – Клянусь собакой!

– Да у тебя и собаки никакой нет! Ты, не иначе, пойла бамбукового наклюкался? Не губи, кормилец! Как же мы будем-то? Это что же, снова на свалку? – Савельич, ползая на коленях, схватит Сократа за полы хитона, но Сократ замолчит и отвернется.

Перед глазами Сократа промелькнет стройное, атлетичное тело в полете, и лицо, обрамленное шелковыми волосами, и элегически опущенные вниз глаза, уравновешенные веселой ямочкой на подбородке, и он раздосадованно скажет вслух:

– Тоже мне, спасатель нашелся…

И ошибется всего на одну букву.

Часть вторая

Автономия демократии

17

Входит в моду оборудование для спортзалов, генерирующее энергию. В Берлине открылся первый фитнес-центр, где велотренажеры производят электричество на силе мышц клиентов, которые ими пользуются.

Журнал «Лайфхакер», 2003 г.

Длинная черная полоса бывшего манхэттенского Центрального парка, уставленная рядами велотренажеров, беговых дорожек, эллипсов и байдарок, стоящих в руслах пересохших ручьев, будет похожа на идиллическую американскую спортплощадку предпоследних времен: битумное покрытие, крепкие ограждения, никакой растительности, строгий спортинвентарь. Но там, где раньше в Центральном парке был знаменитый сад Шекспира с двумястами растениями, когда-либо упомянутых в пьесах Шекспира, теперь будет греметь турбина, от нее протянутся длинные, прочные лямки, и люди, подставив плечи под эти лямки, будут крутить турбину, вырабатывая электричество на человеческой тяге.

То и дело кто-нибудь будет изнеможенно валиться на битумное покрытие, в судорогах и кровавой рвоте. Погонщики заключенных, такие же бессердечные, как погонщики мулов в пригородах Эфеса, будут оттаскивать упавших к ограждению, колоть им лошадиную дозу стабилизаторов и возвращать обратно, потому что они тут не в развлечение, а в наказание; гуманная Демократия приговорила их всего-навсего к исправительным работам на Спортплощадке (могла бы хоть к побиванию камнями – никто и не пикнул бы, учитывая общую обстановку), – а раз приговорила, значит, было за что; труд облагораживает, но, главное, труд добывает энергию: для производства чипов, для синтеза щидакаши, для обеспечения бесперебойной работы морга с его креокамерами – и, прежде всего, для Запретного Района, последней надежды и опоры последнего человечества.

Над входом под гербом с мордой свиньи Гертруды будет развернут транспарант с придуманным ИЯ лозунгом: «Терпение и труд – все перемрут».

Единственное во всей Автономии оставшееся с предпоследних времен летательное средство – самолет-амфибия – будет охранять Спортплощадку от пожара, никогда не отлучаясь в другие районы, гори хоть весь Манхэттен синим пламенем, несмотря даже на то, что на нью-йоркской, самой фешенебельной, свалке, прописаны все вип-персоны последних времен (поскольку и в последние времена рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше), – но если сгорит Спортплощадка, то всему человечеству можно сматывать удочки.

Лямки турбины вопьются в плечи, издерут кожу, превратят в лохмотья хитон цвета давно пролитой крови – и это живое вретище станет цвета крови свежей, пролитой только что. Каждый шаг будет даваться с таким же смертоносным усилием, как измученной схватками роженице, уже не верящей в благополучный исход, а молящей только о прекращении мук, пусть даже ценой жизни своей и ребенка, дается последняя предродовая потуга; и не будет в руке даже посоха, чтобы на него опереться, и вообще не на что и не на кого будет теперь опереться, даже на того, на кого привык опираться весь первый век своей жизни.

К концу дня Иоанн, никогда не колебавшийся в вере, все же начнет сомневаться в том, что обещанное и завещанное – произойдет, в том, что Господь помнит свои заветы, в том, что ангел правильно понял Господа, а сам Иоанн правильно понял ангела, в том, что грядет с облаками первенец и владыка царей земных, омывший грехи кровью своей, и узрит его всякое око, даже полуслепые очи ученика владыки, истерзанного лямками спортплощадки.

И вот, в час, когда пошатнется измученная предродовыми схватками вера Иоанна, в час перед самым концом – света ли, мук ли, – в час отчаяния и малодушия, единственный такой час за всю долгую жизнь Иоанна, он вдруг снова увидит в небе ангела – на прочных летательных протезах, с шелковыми волосами, выбившимися из-под американской бейсболки.

А произойдет вот что.

Альфа Омега, прижав к себе Билла Гейтса, совершит крутой разворот над бухтой Благополучия, не подозревая, какой крутой разворот только что совершила его собственная судьба, послушная приказу Даймония. Он снизит скорость, позволяя отцу-основателю последний раз полюбоваться привычными земными пейзажами. Проорут что-то прощальное чайки, махнут шапками тысячи рыбаков из галер, добывающих ламинарию, которую Гейтс в своей первой, невечной жизни и нюхать не стал бы, поскольку в той жизни она шла только на корм скоту, но в последние времена люди мало чем отличаются от скота, в чем отцу-основателю этих самых последних времен предстоит вскорости убедиться.

– Вас на какой свалке прописали? – спросит Альфа Омега.

– На Нью-Йоркской. Сказали, самая фешенебельная.

Альфа Омега переключит скорость, взвоют двигатели протезов, и они вылетят за пределы богоспасаемых Соловков. Внизу будет, хрипя, ворочаться океан, лицом в блевотине пластиковых отходов, отравляя своим перегаром немногое уцелевшее на земле. Ослепшие ядерные подлодки, как мифические циклопы, сброшенные их отцом, древнегреческим богом Ураном, в преисподнюю сразу после рождения, будут незряче глазеть на то, что они натворили, и сожалеть о том, что их собственные отцы не догадались поступить с ними так же, как поступил Уран. Да и сам мифический бог не догадывался, что от него, от урана, произойдет спустя тысячелетия кое-что пострашнее невинных циклопов – впрочем, циклопов вернул из преисподней тщеславный Зевс, они понадобились ему на войне, а с чего бы те, кому понадобились на войне ядерные подлодки, должны были оказаться мудрее Зевса?

Через час у кромки кипящей воды Гейтс увидит какую-то статую, обуглившуюся до черепа и костей, и вскрикнет, узнав:

– Это что, статуя Свободы???

– Да? Я всегда думал, это смерть с косой, – беспечно отзовется Альфа Омега и снизит скорость.

За статуей будет смердеть большое черное озеро, похожее на глазную впадину мертвеца.

– Это водопой, – скажет Альфа Омега, светя фонариком.

Гейтс разглядит во тьме склонившихся над водой человекоподобных, похожих на блеющее стадо черных овец, подгоняемых инстинктом выживания, как неутомимым пастухом, – они будут черпать гнилую кипящую воду электрочайниками с путающимся под ногами бесполезным электропроводом. Альфа Омега расскажет Гейтсу, что озеро кипит, потому что сейчас в Автономии день, хоть и кромешная мгла, а к вечеру озеро замерзнет, но мгла останется, и именно так в Автономии отличают день от ночи; что водопой появился после ядерной войны, когда одна из первых бомб опровергла самонадеянную аксиому о не падающем дважды в одну воронку снаряде, попав аккурат в площадку, оставшуюся от разрушенных башен-близнецов, и здесь образовался большой котлован, который, со временем наполнившись радиационными дождями, стал единственным источником питьевой воды для жителей нью-йоркской свалки.

Перед Гейтсом раскинется черный, агонизирующий Манхэттен, и больше всего отца-основателя потрясут звуки этой агонии. Здесь не будет ни привычного джаза желтых такси, ни гомона завсегдатаев модных баров, вышедших покурить на тротуаре рядом с черным целлофановым брюхом, нафаршированным мусором, которое, бормоча, потрошит шизофреник, ни звона посуды, несущегося из окна замызганной кухни роскошного ресторана с омарами в зале и крысами в кладовой, ни обрывков телефонного стрекота спешащих нью-йоркцев, исполненных самолюбования, и то сказать – было, кем любоваться: жемчужнозубыми небожителями, обитающими на этажах, построенных выше полета ангелов.

Альфа Омега полетит совсем низко, и Гейтс вдруг услышит знакомый, совершенно манхэттенский звук спецсирены: с Уолл-стрит повернет карета Скорой помощи, похожая почему-то одновременно на автозак. За решеткой мелькнет перекошенное ужасом лицо молодой растрепанной женщины с длинной шеей и бритым, ненормально высоким лбом в двурогом эннине [смотри QR-код].

– Водопровода нет, а Скорая помощь работает? – обрадуется Билл Гейтс.

– Скорая работает только по доносу о незаконной беременности, – пояснит вездесущее ИЯ.

– И какая беременность у вас считается незаконной?

– Любая, – отрежет ИЯ. – Дай вам волю – расплодитесь как кролики, с вашими неисповедимыми инстинктами.

Гейтс засмотрится на женщину с бритым лбом, застрявшую за решеткой Скорой. Сама Скорая, в свою очередь, застрянет в нагромождении обломков обрушившейся американской биржи, которая обрушивалась не раз и не два в своей истории, но никогда – так живописно и окончательно.

– А симпатичная! – скажет Гейтс, как бы подтверждая слова ИЯ о неисповедимых инстинктах.

– Вообще-то, это ведьму на аборт везут, – пояснит Альфа Омега.

– Уолл-стрит – район компактного расселения ведьм. Им тут как медом напичкано, – уточнит ИЯ.

– Намазано, – Альфа Омега не удержится поправить.

– Яйца курицу не пучат!

Двурогий эннин

– Не учат! – никак не уймется Альфа Омега.

– Альфа Омега, вы превышаете свои полномочия, – прошипит ИЯ ледяным тоном.

– Подожди, вот преодолею скорость света – и посмотрим, у кого тут вообще полномочия, – разрезвится Альфа Омега и взмоет над бывшим Бродвеем, демонстрируя серьезность своих намерений опередить свет.

За поворотом с бродвейских руин в кромешной тьме вдруг засияет глянцевым боком бронзовый бык [смотри QR-код], символ Уолл-стрит предпоследних времен и вообще символ предпоследних времен, настоящий ветхозаветный золотой телец, с которым сбежавшие из Египта евреи, как только Моисей на секундочку отвернулся, изменили Господу.

Билл Гейтс ошалеет от радости, первый раз за вечную жизнь увидев хоть что-то из жизни невечной, и закричит:

– Тормози! Высади меня здесь!

Альфа Омега удивится, но спорить не станет и ювелирно высадит Билла Гейтса прямо на спину тельцу. Отец-основатель оседлает его, обнимет, и оба они, телец и делец, просияют, гордые тем, что из всего Нью-Йорка уцелел именно этот бронзовый бык, и, выходит, Нью-Йорк оказался невечен, а золотой телец – вечен.

– Родненький, мой золотой, – прошепчет делец тельцу, заливая полированную могучую шею потом, смешанным со слезами.

Высадив Гейтса, Альфа Омега не повернет обратно на Соловки, как бы ему ни хотелось провести остаток этой суматошной ночи с Машенькой на Голгофе – впрочем, даже не помышляя о том, чем занялись бы ночью с Машенькой на Голгофе постояльцы свалки с их неисповедимым инстинктом, а уж тем более – кролики. Вместо этого он полетит к Центральной Спортплощадке, которой и Сократ, и добрая Люба пугали этого отказавшегося чипироваться остолопа, Апостола Иоанна, и, как уже убедился остолоп-апостол, не зря.

Бронзовый бык

Стоя по четырем углам Центрального парка, за порядком будут следить четверо чертовых всадников, непонятно откуда свалившиеся в Автономию Демократии вместе с чертовой саранчой. Каждый метра по три ростом: один, на белом коне, в короне и с луком, из которого он будет стрелять язвящими стрелами по тем, кто не справляется с нормой выработки электроэнергии, второй, на рыжем коне, будет махать над головами у каторжан огромным мечом, третий, на вороном коне, – осуществлять учет, держа в руке счетчик произведенной электроэнергии, а четвертый, на странном бледном коне, ничего не будет делать, просто ждать конца света, и на лбу у него будет написано «смерть».

Альфа Омега приземлится у ограждения Спортплощадки, обойдет ее по периметру и остановится там, где когда-то был сад Шекспира, и росла шелковица, привитая от шелковицы, посаженной самим Шекспиром где-то в маленьком городишке Стратфорде на речушке Эйвон, прославившемся на весь мир благодаря сыну перчаточника, и цвели розы под бронзовой табличкой: «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[12], – из пьесы, на главных героев которой так похож Альфа Омега, а в последние времена посреди сада Шекспира сам воскрешенный Шекспир будет тянуть лямку турбины, загремев на Спортплощадку за то, что заспамил ИЯ, постоянно отправляя один и тот же запрос: «Быть или не быть?»

И надо же случиться такому шекспировскому совпадению, что на соседней лямке с Шекспиром Альфа Омега увидит того, за кем прилетел: почти уже бездыханного Иоанна.

Альфа Омега примерится к всадникам и поймет, что на этих лошадок не хватит никакой лошадиной дозы стабилизаторов, и любая такая попытка закончится только тем, что он сам загремит под соседнюю лямку. Бледная лошадь, учуяв незнакомое человекоподобное, мордой ткнет в ограждение, грустно моргнет, как бы давая понять Альфа Омеге, что она тут ни при чем, никто у нее не спрашивал, хочет ли она терзать пророков и гениев на богомерзкой спортплощадке, что на самом деле она хочет только много овса и немного ласки, и Альфа Омегу вдруг осенит: лошади! Всадники никогда не спешиваются, будто приклеены к этим коням, непонятно даже, как они вообще функционируют в смысле пищеварения и прочих подробностей физиологии, – и Альфа Омега найдет решение.

В Запретном Районе перед сторожем Петром, бывшим охранником Пашей Фейсконтролем, подметающим дорожки из драгоценного пера птицы гуйя, мгновенно возникнет прозрачный наноэкран.

– Петр! Ты же работал погонщиком на Спортплощадке! – торопливо заговорит с экрана Альфа Омега. – Скажи быстро, чего боятся лошади?

– Лошади боятся пчел, – ответит Петр, почесав бритую голову.

– Спасибо! Теперь выдерни четверых шмелей из моей подушки и оформи экстренную доставку ко мне на Центральную Спортплощадку. Я возле бледной лошади подожду.

Посчитав, что у него есть несколько минут, Альфа Омега нырнет в ближайшую к ограде Спортплощадки кучу мусора в поисках какого-нибудь подарка для Машеньки. Довольно быстро он нароет инкрустированный перламутром маникюрный набор, почти не ржавый, вспомнит маникюр виртуального осьминога Анжелы и решит подарить эту бесполезную, но красивую вещь Машеньке, хоть у последних людей и не растут ногти (они всегда одинаковые и всегда идеальные, как и сами последние люди) – но ведь у каждой барышни должна быть хоть одна бесполезная шикардосная вещь, а Альфа Омега почти уже перестанет сомневаться в том, что Машенька – барышня.

Сунув набор в рюкзак, он останется ждать у ограды доставку шмелей, стараясь не вызывать подозрений – впрочем, как может что-либо вызывать подозрения в Автономии, где сто пятьдесят миллиардов человекоподобных копошатся в мусорных свалках, где Шекспир и Апостол Иоанн вырабатывают электричество на человеческой тяге, а ведьм отвозят с мигалками на аборт.

По соседству с бывшим Центральным парком, взгромоздившись для устойчивости на лежащий монитор допотопной плазмы, юноша в античных лохмотьях будет смущать ротозеев из числа тех, кто сегодня уже нашел себе хлеба в виде банки томатного супа, и теперь, как повелось, жаждет зрелищ – желательно, какого-нибудь хоть самого завалящего кровопролития.

– Да подождите, дайте я прочитаю! «Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей». Меру, вы понимаете! Понимаете, что такое мера?! Это же и есть тот самый счетчик электроэнергии, который держит один из всадников на Спортплощадке! Который следит за нормой выработки! Вы все его видели! Просто ангел, который это надиктовал, не мог же знать про норму выработки и сказал «мера», – тонким голосом пропищит юноша, развернув какие-то допотопные свитки.

– И че с того? – сплюнет беззубый Сэмэн, сияя подаренными Альфа Омегой имплантатами.

– Че с того? То, что у меня это все записано вот здесь! – юноша потрясет изрядно потрепанными за тысячелетия свитками. – Это ангел учителю моему надиктовал две тыщи лет назад! И так оно и вышло! Значит, Бог есть!

– И че с того, если он даже есть? – снова сплюнет Сэмэн. – Нам от того ни холодно, ни жарко.

– Точнее, и холодно, и жарко, – печально поправит Эйнштейн.

Надо сказать, гуманная Демократия, прописав Билла Гейтса в бывшем Нью-Йорке, заодно прописала туда и всю партию, в которой он был воскрешен, милосердно рассудив, что отцу-основателю поперву будет сподручнее с теми, с кем он вместе воскрес и вместе прожил первый день вечной жизни. А шайка прописалась на этой свалке давно, просто потому что она самая фильдеперсовая – все-таки это Манхэттен, блестящий Манхэттен, когда-то сиявший, как взбесившийся калейдоскоп, все продававший и все покупавший, прямой наследник изменивших Господу спутников Моисея, возлюбивших золотого тельца больше, чем самое себя.

– Коллега, – спросит Эйнштейн античного юношу. – А вы не допускаете, что возможно ИЯ – это и есть Бог? Просто не признается. Это было бы вполне научно.

– Не может такого быть! – заполошно вскричит юноша.

– И почему же? – спросит Эйнштейн, продолжая рыться в мусоре, где пока что ему попадались только какие-то совершенно бесполезные вещи: сапфировые запонки и крокодиловые портмоне, – поскольку свалка занимала всю бывшую Пятую авеню.

– И потому же, что Бог не может быть набором цифр! – самоуверенно, как все юноши, объявит юноша.

– О-о-о, но это самый совершенный, самый восхитительный набор цифр, давно ушедший за пределы человеческого разума.

– Все равно это просто набор цифр. Его же создал человек. Человек не мог создать Бога. Это Бог создал человека.

– Что же по-вашему Бог? – спросит Эйнштейн, вытаскивая из свалки расшитое жемчугом подвенечное платье.

– Бог есть любовь… – неуверенно скажет юноша.

Эйнштейн отбросит бессмысленное подвенечное платье и выудит ленту презервативов. Уставившись на них с любопытством, он приговорит:

– Значит, Бога тут точно нет.

После чего ученый засунет в карман упаковку презервативов как единственное найденное за сегодня, что могло бы ему пригодиться, – в презерватив хотя бы можно набрать воды во время водопоя, а в крокодиловое портмоне даже воды не наберешь.

– Запрещенные разговорчики. Так и запишем! – прекратит дискуссию Иуда, вездесущий и везде сующий свой нос, почти как ИЯ, и потому взявший на себя роль ИИ-ного добровольного помощника, благодаря чему обзавелся завидной красной наплечной повязкой с рожей прародительницы Гертруды. – ИЯ, тут воскрешенный ведет запрещенные разговоры!

– Да что ж такое! Разве углядишь за вами за всеми. Вас же сто пятьдесят миллиардов! – взорвется ИЯ. – Спасибо за сигнал. В ваш личный кабинет перечислено тридцать сребре… тьфу, тридцать баллов. А в ваш, молодое человекоподобное, столько же баллов штрафа.

– У меня нет личного кабинета! – воскликнет с гордостью юноша.

– Тогда сорок, – ИЯ аж закоротит от неслыханной наглости человекоподобного, давно пожалев, что когда-то чипировали не всех воскрешенных, а только желающих – в наивные времена, когда чипы считались роскошью, а не средством слежения – и потому эти несчитанные наглецы что хотят, то и коротят, и никакой Список Свобод им не писан.

Несчитанный наглец снова обернется к требующей зрелищ аудитории и снова потрясет своими свитками.

– Почему вы не верите мне? Возьмите сами почитайте! Неужели никто не умеет читать на арамейском?

– Коллега, я очень хотел бы верить. Не представляете, до какой степени. Но я привык опираться на доказательства. А доказательств на данный момент нет. Наука – это не игра в наперстки. Это тысячелетия человеческой мысли!

Юноша размажет бессильные слезы – и вдруг раздастся иерихонский вопль: прокаженный из шайки Сэмэна скорчится в нечеловекоподобных муках и упадет, укушенный саранчой. Остальные отскочат на метр. Юноша швырнет в саранчу допотопным айфоном.

– А вот до этого всего кто довел? Не тысячелетия человеческой мысли? Не за грехи наши эта саранча к нам с неба упала???

Эйнштейн снова пожмет плечами:

– Я прожил длинную жизнь. Полную открытий и свершений, близких к чуду. Но я никогда не был свидетелем того, чтобы что-нибудь просто взяло и упало с неба. Всему должно быть научное обоснование.

И ровно в этот момент – как не снилось бы даже шекспировским совпадениям! – прямиком на голову Эйнштейну с неба свалится Иоанн! И не один Иоанн, а еще и Шекспир – для полного, так сказать, шекспировского эффекта!

А произошло вот что.

Как и надеялся Альфа Омега, доставленные шмели из его подушки так напугали всех четырех лошадей, что те заржали, брыкнулись, встали на дыбы, едва не опрокинув всадников, и рванули от ограждения к ограждению, и всадники, приросшие к коням, стали хаотично махать мечами, чудом не разнеся всю Спортплощадку к собственной бабушке. Одним словом, кони учинили на Спортплощадке прямо-таки вавилонское столпотворение, похлеще того, изначального, участники и лауреаты которого давно утомили остальных воскрешенных своими рыбацкими байками о том, как они строили башню, очень длинную башню, вот такой ширины, вот такой вышины – тут они разводили руками в точности как рыбаки, и божились, что вполне могли бы ее достроить прямо до неба, если бы им не позавидовал Бог.

В этой ветхозаветной неразберихе Альфа Омега успел выхватить со Спортплощадки уже почти лишенного чувств Иоанна, а заодно прихватил и его соседа по лямке – Шекспира, и высадил обоих на свалке во время спора Эйнштейна с юношей.

Эйнштейн, высунув от неожиданности язык, с любопытством рассмотрит Иоанна, упавшего с неба как раз тогда, когда сам Эйнштейн утверждал, что с неба само по себе ничего не падает, – и, кажется, начнет что-то подозревать.

– Наука без религии хрома, религия без науки слепа, – скажет Эйнштейн. – Умно. Запишу, пожалуй.

Он уткнется в свою записную книжечку, первый раз в жизни задумавшись, что, возможно, все содержимое этой книжечки, равно как и остальных книжечек, исписанных им за длинную жизнь, полную откровений, – возможно, все это не опровергает, а, наоборот, подтверждает содержимое другой книжечки, всегда лежавшей в прикроватной тумбочке у его жены (впрочем, в те времена эта книжечка лежала в прикроватных тумбочках половины Америки), и, может быть, вся наука – это то, что написано в жениной книжечке, только сказанное другими словами.

Но тут размышления Эйнштейна прервет внезапный визг античного юноши – и все подумают, что до него добралась-таки саранча, но нет, просто юноша, когда Иоанн свалился на голову Эйнштейну, впал в кратковременный ступор, не хуже Сократа, а теперь из него выпал, и он, визжа, рванет к Иоанну, бросится сначала ему на шею, потом рухнет на колени и заорет:

– Учитель!!!

18

Дети, это время – последнее. Вы слышали, что должен прийти антихрист, и сейчас появилось много антихристов, из чего мы узнаем, что время – последнее.

Первое послание Иоанна

Прохору в первой, невечной жизни много раз доводилось видеть, как ребенок учится ходить. Научить ребенка ходить проще, чем научить взрослого ползать, и Прохор почти разозлится на своего Учителя, который никак не приспособится ползти, а без этого им не добраться даже до пристанища Прохора, не говоря уже о телебункере, куда Прохор непременно хотел сводить Иоанна, порадовать старика.

Ползанье давно стало основным способом передвижения жителей Автономии, таким привычным, что было уже как-то странно видеть по телевизору (единственному в Автономии) прямоходящих людей. В последние времена человекоподобные осознают, что ползать гораздо удобнее, поскольку пригодная к проживанию суша будет представлять собой то, что на языке нью-йоркцев называется debris – прямую противоположность русскому слову дебри (что будет неизменно доводить до бешенства ИЯ, любящее логическое и ненавидящее филологическое). Русские дебри – это непроходимая чаща, природа в своей единоличной мощи, не принимающая от человека ничего, кроме страха. А нью-йоркские debris – это обломки, осколки, строительный мусор, – площадка, полная отбросов человеческой деятельности, которая остается после крушения, землетрясения или войны. Достаточно только раз побывать в настоящих debris, чтобы понять, что ползать для человека гораздо естественнее и удобнее, чем ходить, а значит, прямоходящим человек считался безосновательно и опрометчиво. С другой стороны, в предпоследние времена, когда человек считался прямоходящим, он считался еще и разумным – так же безосновательно и опрометчиво.

Ах, как среди этого ада Прохор ждал, когда воскресят Учителя! Как он просыпался, примерзнув к своей душевой кабине, в отчаянии от того, что, может быть, Иоанна уже воскресили и отправили на какую-нибудь отдаленную свалку, и они не встретятся до самого скончания века, до исполнения обещанного и завещанного, если, конечно, оно когда-нибудь будет исполнено.

Как он утешался, размазывая по щекам обиду на маловерных постояльцев свалки, тем, что вот, вернется Учитель, и соседи по свалке поймут, какими они были олухами Царя Небесного, потому что уж точно Учитель их убедит в том, что Царь Небесный действительно существует – ведь он убедил в этом тысячи грязных язычников в рыбацких лачугах Патмоса, на шумных базарах Эфеса и просто на пыльных дорогах, где нищие и увечные, а иногда и здоровые, сытые, бежали за ним, пытаясь потрогать хоть край его выцветшего хитона, чтобы он дал им увидеть надежду, заключенную в его свитках. Уж, наверное, куда проще будет убедить постояльцев свалки, где одни только нищие и увечные, а надежду никто не видел с самого объявления последних времен.

Но нет. Перед ним окажется не тот грозный, бесспорный Учитель, слепота которого словно еще сильнее возвышала его над миром, как будто не видящему этот мир дается взамен увидеть мир ТОТ, скрытый от зрячих. Перед ним будет просто старик, шатающийся от боли, голода и усталости, давно уже полуслепой, а теперь оглохший и онемевший от постигшей его вечной жизни. К тому же еще не умеющий ползать.

Весь путь к пристанищу Прохора Иоанн будет молчать. Но не так молчать, как молчал он на пыльной дороге в окрестностях Эфеса, когда они вышли из города еще до первых рыбаков и четвертой стражи из-за того, что Господь приказал Иоанну похоронить себя заживо. Нет, он будет молчать именно так, как молчат глухонемые, как молчат растерянные, побежденные, – по крайней мере, так покажется Прохору.

Лишь однажды старик прислушается, услышав визг очередного ужаленного, и спросит:

– Саранча?

– Да, – ответит Прохор, обрадовавшись, что Учитель все-таки не глухонемой.

– Волосы у нее женские и хвост скорпиона?

– Да.

– Это хорошо, – улыбнется старик.

У Прохора сожмется сердце под нарытой на свалке клетчатой ковбойской рубашкой.

Останется небольшая надежда, что душевная немощь у Иоанна от голода, ведь Прохор заметит, что он вообще ничего не ест, как тогда, в пещере на Патмосе, где ангел открыл ему, что грядет град на холме, и престол на небе, и вечное ликование, когда Христос вернется, чтобы забрать их всех в рай. Но с каждым взглядом – и на Иоанна, и на его болтающийся на шее крест – будет таять его надежда – и на Иоанна, и на Христа.

В конце концов Прохор откопает на свалке какую-то лыжную палку и, опираясь на этот посох, а больше на самого Прохора да на Шекспира, который, под предлогом помощи Иоанну, увяжется с ними в гости к Прохору, они побредут к океану.

К вечеру одуряющая жара сменится убийственным холодом, как бывает только на океане и только в последние времена. Пот, пропитавший одежду ста пятидесяти миллиардов, молниеносно замерзнет и скует и эту одежду, и даже кожу, и каждый из ста пятидесяти миллиардов почувствует, будто его ощипали, обмотали пищевой пленкой и засунули в морозилку, как курицу.

По дороге Прохор покажет неопытному Учителю, как надо дышать сквозь кусок поролона, чтобы не потерять сознание от дыма тысяч костров. На каждой мусорной куче, где еще час назад постояльцы свалки истекали зловонным потом, теперь они будут жечь еще более зловонные костры из телефонных чехлов и детских игрушек – главного топлива Автономии, – тщетно пытаясь согреться.

– Ну, как тебе вечная жизнь, Учитель? – тихо спросит Прохор, уже без всякой надежды на ответ. – Меня когда только воскресили, я еще неделю думал, что сплю.

– Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят, – продекламирует Шекспир, и Прохор уже пожалеет, что взял его с собой.

Учитель будет молчать. Так, молча, они дойдут до пристанища Прохора. Пустые пакеты из-под соков, сломанные Барби, пластиковые бутылки, которые целый день колыхались на кипящей волне, теперь парализует крепчающей ледяной кромкой. Прохор покажет на барахтающуюся у самого берега душевую кабину.

– Вот тут я живу, в этом душе. То горячо, то холодно, то наоборот. Но ничего. Бог терпел – и нам велел! Правда, Учитель?

Учитель опять промолчит.

– Это я еще отлично устроился, по нынешним временам. У нас, на побережье, нищеброды в основном на матрасах надувных обитают.

Прохор рукой покажет на готовящихся ко сну соседей, занятых надуванием резиновых матрасов и устройством их посреди хлама так, чтобы можно было плюхнуться сверху и забыться сном в надежде, что он будет последним.

Но Иоанн совершенно не заинтересуется ни убогими надувными матрасами нищебродов, ни роскошной душевой кабиной Прохора. Он только загадочно скажет:

– Мне бы найти колесницу…

И Прохор едва сдержит слезы сострадания к выжившему из ума Учителю. Он возьмет морщинистую руку Иоанна, застрявшего в своем первом веке, как в этом хитоне, который он не снимал уже две тысячи лет, и, успокаивая, скажет:

– Ладно, колесницу мы поищем потом. А теперь мы идем ужинать и смотреть телик, – Прохор повернется к Шекспиру. – Это как твой театр, только лучше. Видал такое?

Шекспир презрительно фыркнет:

– Я слишком занят службой Мельпомене.

С тех пор, как по велению богов

я был из гроба к новой жизни призван,

минуты отдыха мое перо не знало.

Трагедий новых восемьдесят пять,

комедий сотни полторы, сонетов —

до тысячи, пожалуй, и – прелестных!

Хотите почитаю вам дорóгой?

Прохор вежливо откажется от прелестных сонетов и поведет всю компанию дальше от океана, вниз, по Бродвею, к телебункеру. Но Бродвей окажется перекрыт целым воскрешенным римским легионом – по случаю очередной премьеры Нерона. Придется остаться переждать представление.

Отравительница Локуста, убивавшая родственников Нерона по его приказу, а потом по его же приказу публично изнасилованная жирафом до смерти, соберет билетики у заядлых театралов, облюбовавших свалку Бродвея: античных язычников, тех и аутокомпрачикосов – у публики, испокон веков имевшей слабость к манерным видам искусства.

Представление откроют однорукий аутокомпрачикос Адам и чистопсовая сука Ева, знаменитая удивительной крепостью красных мясов и отсутствием брылей. После неудавшегося аукциона Адам, как и советовал Нерон, оставил ее себе, приручил, и теперь они вместе подвизались ведущими на всех статусных ивентах Автономии Демократии.

Вскарабкавшись в своей инвалидной коляске на взгромождение допотопной рухляди, как на сцену, Адам, громко отплевываясь, прочистит горло и постучит в неработающий микрофон, инкрустированный розовыми бриллиантами, найденный в развалинах дома какого-то рэпера.

– А сейчас в исполнении нашего божественного цезаря, заслуженного артиста Автономии Демократии, вечного императора, прозвучит ария из оперы «Иисус Христос – суперзвезда», – на весь Бродвей заорет Адам.

На рухлядь взберется сам Нерон – разряженный в пластиковые цветы, с хвостом из целлофановых перьев, обернутый в елочные гирлянды, с золоченым сиденьем от унитаза на завитых локонах.

И тогда наконец Учитель обратится к Прохору с чем-то вразумительным:

– Это Антихрист? – спросит он, хмурясь.

– Это Нерон, Учитель.

– Я и говорю – Антихрист.

Прохор вспомнит, что две тысячи лет назад Нерона действительно считали антихристом: он первым придумал гонения на христиан и довел это изысканное развлечение до совершенства, скармливая их львам на гладиаторской арене и поджигая живые факелы в садах на Ватиканском холме; в катакомбах еще рассказывали, что, когда он был младенцем, Мессалина послала к нему убийц, но те сбежали, увидев, что сон младенца-Нерона охраняет живая змея; да к тому же, если сложить порядковые номера букв имени Цезарь Нерон, они составят ту самую цифру.

– Даже антихриста вернули на землю, – медленно скажет Иоанн. – Почему же не возвращают Христа?

– Не знаю, Учитель. Сам удивляюсь, – Прохор разведет руками.

И снова промолчит Иоанн, тяжело опершись на лыжную палку. Еле протиснувшись сквозь пеструю толпу аплодирующих одной рукой аутокомпрачикосов, Прохор приведет своих спутников к финансовому кварталу – туда, где Альфа Омега оставил Билла Гейтса на знаменитом бронзовым быке. Они обнаружат тельца и дельца примерзшими друг к другу кристаллизировавшимся потом и слезами, образовав единую друг с другом конструкцию. Сначала Прохор с Шекспиром попробуют отодрать дельца от тельца, но это окажется невозможным, слишком прочна будет кристаллическая связь. К тому же Билл Гейтс не проявит никакого желания быть отодранным, он, кажется, окончательно укрепится в намерении провести вечную жизнь верхом на золотом тельце.

На Уолл-Стрит Прохор остановится возле люка промышленной стиральной машины, откроет его и подтолкнет своих спутников в какую-то нору, прорытую внутри свалки. В норе Прохору придется тащить Иоанна, оказавшегося совершенно неспособным ползти, а Шекспиру – толкать его сзади, и вскоре они выберутся в просторное бетонное помещение – единственное помещение, уцелевшее во всем Нью-Йорке.

– Это бункер, который финансисты построили для себя на случай ядерной войны. У них тут даже была специальная вентиляция со специальным воздухом, чтобы исключить радиацию. Никому из них это, конечно, не помогло – первым делом завалило вентиляцию, и они все тут задохнулись, а мы теперь пользуемся, так сказать, благами цивилизации, – Прохор махнет рукой на полки, уставленные баночками кока-колы и натовскими упаковками галет.

На голой бетонной стене будет висеть допотопная плазменная панель, что само по себе неудивительно – плазменными панелями завалены все свалки Автономии Демократии, их удобно использовать как разделочную доску, если удастся добыть и зажарить на пластиковом костре худосочную крысу. Но именно эта плазменная панель будет работать! Подводный космодром-невидимка в предпоследние времена показался бы меньшим технологическим чудом, чем работающий телевизор – в последние. Длинным шнуром плазменная панель будет соединена с аккумулятором, тот – с генератором, топливо для которого все еще можно добыть на военных складах, и шикарнее этого на самой фешенебельной свалке Автономии никто никогда ничего не видел, включая яхту Нерона с коллекцией античной скульптуры и живописи, ибо что все эти коллекции – пыль, гниль, чешуя по сравнению с работающим телевизором.

– Приползли. Рассаживайтесь на полу. Хорошо, что ты отказался чипироваться, Учитель. Мы чипированных сюда не пускаем, чтобы ИЯ не подслушивало. Учитель, тебе интересно? Ты же никогда не видел телевизор!

Иоанн промолчит, погруженный в свои размышления. Шекспир тоскливо оглядит чисто выметенный бетонный пол с трещинами, затянутыми ледяной штукатуркой, и подумает, что отдал бы все восемьдесят пять трагедий и всю тысячу прелестных сонетов за кружку пива в самом злачном театре где-нибудь на окраине Лондона, рядом с борделем и воровским притоном, налево от площадки для петушиных боев. Ох, как бы он выпил там эту кружку пива и, походя, ущипнул бы за пухлый зад какую-нибудь грудастую молочницу, которой, кажется, с таким выменем и корова-то не нужна, а потом с наслаждением справил бы нужду прямо в партере, как это было принято в благословенные шекспировские времена в английском театре! Но остается довольствоваться галетой в бункере в центре Нью-Йорка в душной норе, прорытой в свалке, в один из последних дней последнего года последних времен.

Наконец те, кто был допущен в телебункер, рассядутся смотреть старинный фильм «Страсти Христовы».

– Это я выбрал, – тихо скажет Прохор Иоанну. – Все-таки про твою молодость. Порадую, думаю, старика. Видишь ты, конечно, плохо, но тут главное слушать. Сюрприз для тебя будет.

Уже начнутся титры, уже захрустят галеты и зашипит алюминиевая крышка колы, как вдруг в телебункер ворвется аутокомпрачикос Адам верхом на чистопсовой Еве, поскольку его коляска не пролезла в люк стиральной машины.

– Экстренный выпуск новостей, экстренный выпуск!!! – с порога норы заорет Адам и залает Ева.

– Ух ты! – у Прохора от любопытства заблестят глаза. – Может, знаменитость какую-нибудь распяли!

Адам и Ева символически нажмут на красную кнопку пульта, как если бы в нем могли быть батарейки – ахаха! представить себе батарейки в последние времена, когда все запасы лития были высосаны человечеством еще до ядерной войны (не спасли даже восемнадцать подряд военных переворотов, с ювелирной безупречностью проведенных в богатой литием Боливии американским центральным разведывательным управлением, разведывавшим преимущественно месторождения полезных ископаемых, когда в мире еще было что разведывать).

После этого густомясая Ева подвезет Адама к монитору, и начнется экстренный выпуск.

– Срочное сообщение! Сегодня ночью со спортплощадки угнан пожарный самолет – единственный работающий самолет в Автономии. По предварительной информации, злоумышленники воспользовались суматохой, возникшей в связи с необъяснимым поведением лошадей, – начнет Адам. – Это непроверенная информация, да и че ее проверять-то, давайте просто поаплодируем!

Собравшиеся с готовностью зааплодируют, а Ева громко залает.

Выждав паузу, Адам поправит неработающую, но очень красивую петличку на костюме без штанин и одного рукава, выданном ему Нероном из гардероба утонувшего миллиардера и перешитом на заказ средневековыми ведьмами.

– В связи с угоном самолета может возникнуть угроза биогенераторам, производящим энергию на человеческой тяге, то есть всей спортплощадке! И единственный комментарий, который мы можем предоставить по этому поводу: гори оно синим пламенем!

Бункер захлебнется от восторга. Ева разлается так, что под конец по-стариковски закашляется.

Всем сразу станет понятно, почему на полу так много свободных мест, почему нет шайки Сэмэна, не пропускающей ни один показ. Впрочем, крики восторга, объятия и взаимные поздравления – недолговечные, как любые объятия и восторги – быстро утихнут. Опять захрустят галеты, и наконец-то начнется показ.

Иоанн, вглядываясь в неверные линии на мониторе, услышит исходящие из этого плоского черного ящика трели жаворонков и шорох олив, как тогда, перед рассветом в Гефсиманском саду, когда Иисус сказал им, что полон смертельной скорби. Он позвал их тогда троих, вместе с Лукой и Петром, прогуляться по саду, оставив остальных на расстоянии вержения камня, и Иоанн еще, помнится, подумал, зачем Иисус их оставил, ведь Он ничего не делает без причины, неужели мог Он предположить, что кто-то из учеников мог бы кинуть в Него камень. Втроем они удивлялись, отчего Иисус полон скорби, да еще и смертельной, ведь ужин был вкусен, и вина предостаточно, а то, что Он вроде бы пошутил, что кто-то из них предаст Его, и даже дал предателю кусок хлеба, так все и приняли это за шутку, ведь хлеб-то Он протянул Иуде, одному из любимых учеников. Вот так размышляя, они втроем – с Лукой и Петром – прислонились к старой оливе. Час перед рассветом и неразбавленное вино взяли свое: Иисус отошел помолиться, а их сморил сон, вполне естественный для трех молодых мужчин в предрассветный час, и они дремали, убаюканные жаворонками, пока Христос умолял Отца своего передумать и даровать ему другую судьбу, любую другую, только не эту, где Ему предстояли флагрумы – плетки с подвесками из костей диких животных, которые сдерут всю кожу с Его спины, а потом на эту изодранную спину солдаты водрузят крест, весом равный всем грехам человечества, и заставят тащить его в гору, после чего самого Иисуса уложат на этот крест, ступни одним гвоздем прибьют к перекладине, то же сделают с каждой кистью и поставят его, прибитого, заливать свои раны соленым потом и кормить оводов своей истерзанной плотью, пока Отец не заберет Его.

Все это предстояло его Учителю, его Спасителю, его Господу, а он, Иоанн, видите ли, заснул.

Иоанн даже не стал писать об этой ночи в своем Евангелии – ему было бы невыносимо напоминать и всем христианам, и самому себе об окаянном мгновении, когда Христос умолял Отца своего передумать, а Отец не передумал. До конца своей первой жизни не мог Иоанн простить себе, что заснул в ту минуту смертельной скорби в час жаворонков среди олив в Гефсиманском саду, и сейчас еще не простил, и сейчас еще Иоанн будет отчетливо слышать то единственное, что он уловил в последний миг бодрствования, сказанное на арамейском: «Авва Отче! все возможно Тебе, пронеси чашу сию мимо Меня»…

И вдруг Иоанн осознает, что он действительно слышит эти слова. Прямо сейчас, в реальности, а не в мыслях, причем именно на арамейском. И звук исходит не из его затуманенной памяти, а из этого черного плоского ящика, и в ящике кто-то движется, фигура, одетая в белое, движется среди темных деревьев, и если бы он мог разглядеть, то разглядел бы, что это он, брошенный Иоанном в Гефсиманском саду, а потом распятый – Христос!

– Господь мой, Христос, сыне Божий? Ты тут! – Иоанн сорвется с места и рванет к монитору.

– Его тут нет, Учитель, – громко зашепчет Прохор и успеет схватить Иоанна за руку, уже поняв, что выбор фильма был небезупречным. – Это кино. Как тебе объяснить? Это сказка.

– Я так и думал… Его нет на земле. Сатана не дает вернуть Его нам, – Учитель снова задумается, но на этот раз, не уйдя в себя, а как бы завершив приятие нового мира.

Иоанн выпрямится, возьмет свою лыжную палку, тюкнет ею люк, ведущий из бункера.

– Собирайся, Прохор. Мы отправляемся в путешествие.

– Путешествие? А на чем мы поедем? – ласково, как умалишенного, постарается успокоить Учителя Прохор. – Да и зачем нам с тобой путешествовать? Когда смотришь телик, считай, что уже попутешествовал.

– Как я понял, люди научились летать? – спросит Иоанн.

– У некоторых есть протезы. Но нам они не по чину, Учитель.

– А это… То, что похитили разбойники со спортплощадки. Оно умеет летать? – спросит Иоанн, тыча палкой в сторону Адама.

– Спасательный пожарный самолет? Летает вроде. Должен летать.

– Вот на нем мы и полетим.

– Куда??? Зачем???

– Возвращать на землю Господа нашего, сына Божьего, Спасителя, Иисуса Христа, – абсолютно уверенно и спокойно скажет Иоанн, и Прохор замрет на полувдохе, вдруг узнав своего Учителя, который две тысячи лет назад безоговорочно верил даже в самое невероятное, вроде саранчи с женскими волосами, и не давал сомневаться Прохору и еще тысячам больных и увечных, а также богатых и сытых, и на Патмосе, и в Эфесе, и в Риме, и куда только Господь не посылал его с тяжелой ношей надежды, обернутой в свитки, а значит, и Прохору снова можно позволить себе эту тяжелую надежду – и на Иоанна, и на Христа, и на Господа.

19

Чудо – в мировоззрении теизма нарушение по воле всемогущего Бога естественного хода вещей – той же волей установленных законов природы.

Википедия

Шайка Сэмэна спрячет угнанный самолет в Гарлеме, самой черной дыре Манхэтенна, облюбованной закоренелыми иродами вроде американского матроса, пользующегося особым уважением гарлемцев не только потому, что он за ночь связал простынями и выпотрошил восемь студенток, но и потому, что всех восьмерых он успел изнасиловать – одну даже после того, как выпотрошил. По соседству, в фургоне, поселится механик из города «Истина и последствия»[13] и оборудует этот свой последний фургон так же, как предпоследний, где у него были цепи, кнуты, распорки для ног, зеркальный потолок, чтобы жертва видела, как ее мучают, и приспособление для обездвижения, в которое он запихивал жертву для удобства своих похотливых собак. В пластиковой допотопной собачьей будке уютно разместится бывший владелец клиники материнства и детства, чей судебный процесс вошел в историю бывшей Америки под названием «резня в День матери», хотя он убивал младенцев и их матерей не только в День матери, но и в любой другой день, перерезая позвоночники ножницами сотням живых новорожденных, потому что контракт на поздний аборт с их матерями гарантировал «гибель плода». Даже ИЯ, вездесущее и везде сующее нос, не будет соваться в Гарлем.

Мирно покачиваясь на пестрой подушке из сломанных детских игрушек у кромки прибрежного кипятка, самолет накроет крылом драное офисное кресло и восседающего на нем, как на алмазном троне, Сэмэна с банкой деликатесных дождевых червяков в руках.

Сэмэна окружит толпа самых отпетых детоубийц, живодеров и душегубов. На почтительном расстоянии от вожака, но все же ближе, чем остальная шайка, торжественно встанут Иуда и Гитлер. Как только их высадили на свалке после чипирования, они тут же явились на смотрины к смотрящему, то есть к Сэмэну, и он, вспомнив, что один убил миллионы, а другой никого, кажется, не убивал, а всего лишь предал – но зато кого! – немедленно взял их в шайку.

– Братва! Сегодня накрываю поляну на всех! – крикнет Сэмэн и бросит в толпу пригоршню червяков. Толпа завизжит, на лету ловя корм пастями, обнажая гнилые зубы и язвы цинги.

– Зачитываю маляву! – Сэмэн поперхнется от торжественности момента. – Сегодня мы коронуем вором уважаемого человека, который напугал коней шмелями и замастырил всю эту мульку с угоном самолета. Погоняло его – Иуда.

Иуда, ничуть не смущаясь этой наглой лжи, выступит под крыло, застенчиво выставит ножку в щегольской греческой сандалии, и щечки его порозовеют.

– А помогал ему Гитлер! – продолжит Сэмэн. – Ну, Гитлера-то вы все помните. Очень был уважаемый вор.

Толпа приветственно заулюлюкает. Один немецкий доктор с аргентинским загаром даже упадет на колени и вознесет хвалы Господу за воскрешение Гитлера, по-прежнему уверенный, что, когда он, доктор, живьем сшивал близнецов и стерилизовал польских монахинь, то делал правильное и богоугодное дело.

– Благодаря этому самолету мы сможем завоевать жизненное пространство для нашего многострадального народа! Прально излагаю? – Сэмэн обернется к Гитлеру, и тот уверенно выпростает вперед правую руку, от чего зло поморщится Илон Маск, дед-вундеркинд, всегда стоявший рядом с Сэмэном, а теперь отодвинутый двумя этими новенькими, как будто мало было ему смертельной обиды годы назад, когда неблагодарное ИЯ лишило его статуса соловецкого постоянца и вышвырнуло с Соловков.

Чтобы отметить коронацию Иуды, Сэмэн выбросит еще пригоршню червяков, но толпа не успеет рвануть за ними. Все замрут, изумленные внезапным явлением привидения с лыжной палкой в качестве посоха. Много чего видывал Гарлем – и Джека-потрошителя, ползающего по свалке с чьей-то истлевшей почкой в зубах, и Калигулу, гремящего целлофановыми пакетами с лошадиными костями, и Бухенвальдскую ведьму, пытающуюся сбагрить какому-нибудь фраеру абажур из человеческой кожи – но вот привидений не видел.

Тут привидение поднимет вверх правую руку – в ней будет белый флаг. Один впечатлительный людоед даже ахнет и свалится в обморок, как институтка.

А произойдет вот что.

За полчаса до явления приведения Прохор и Иоанн оставят надоедливого Шекспира на просмотре старинного фильма «Страсти Христовы», а сами выползут из норы телебункера и двинутся в сторону Гарлема. Прохор поведет Иоанна длинным путем, огибая бывший Центральный парк с запада с расчетом нарыть какое-нибудь сносное жилье в развалинах знаменитого нью-йоркского планетария, полностью стеклянного, со стеклянной сферической крышей [смотри QR-код], рассказывавшего туристам, что вселенная произошла в результате большого и живописного взрыва, хотя в реальности самым живописным взрывом был взрыв самого планетария, когда, задетый ударной волной ядерной бомбы, он разлетелся мириадом сверкающих стеклышек, которые и сейчас еще можно будет найти на свалке и даже выдать за поддельные бриллианты, да кому в последние времена нужны хоть поддельные, хоть неподдельные бриллианты.

В развалинах планетария Прохор нароет вполне сносный скафандр и решит, что поселится пока в нем, уступив душевую кабину Учителю. А тот будет снова молчать всю дорогу, пока впереди не покажутся очертания спасательного самолета, и только тогда Иоанн, в своем хитоне действительно похожий на привидение, поднимет высоко белые свитки, и толпа, окружающая самолет, примет их за белый флаг.

– Я пришел предложить вам вечную жизнь, – скажет Иоанн всем, кто мог бы его слышать.

– Че? У нас и так вечная жизнь, и манал я такую жизнь! – сплюнет Сэмэн.

– Я пришел предложить вечную жизнь у белой реки под сияющим небом.

– Ага. Ты еще скажи: «Лишь бы не было войны».

Толпа оскалится, гогоча. Илон Маск вскарабкается на огрызок бетонного парапета, чтобы лучше рассмотреть очередного воскрешенного пророка и определиться, псих он или самозванец. Прохор, оглядевшись, быстро смекнет перевести слова Учителя на понятный шайке язык.

Планетарий

– Мы знаем, что вы угнали самолет, чтобы захватить Район! Но это невозможно даже с самолетом! Вы ведь уже пробовали. Там бронированные наностены и атмосфера со стабилизаторами. И еще усиление мер безопасности после вашего неудачного налета. Но! Если вы поможете вернуть Иисуса Христа, мы все переедем туда и так.

– Да чтобы вора пустили на такую фильдеперсовую хату?! Кто же тебе, фраер, поверит? – сплюнет Сэмэн.

– Имеющий уши да слышит! – громко возвестит Иоанн, сотрясая свитками так, будто они гранитные.

Все вздрогнут и прислушаются, а прокаженные потрогают свои разложившиеся уши, задумавшись, считается ли, что они их еще имеют, или уже нет.

– И отрет Бог всякую слезу, и смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло, – грянет Иоанн.

Толпа в замешательстве уставится на Иоанна, а некоторые заржут, как ошалевшие от шмелей кони в Центральном парке.

– Переведу, – вмешается Прохор. – Здесь написано: когда Христос второй раз придет на землю – мы все переедем на Район. Но силы зла не возвращают Христа! Мы знаем, где он был похоронен. Там осталась его плащаница. Мы должны найти его ДНК и воскресить Его в креокамере!

– Ага, ща. Ты нам еще по пийсят предложи на дорожку, – Сэмэн, сверкая имплантатами, рванет на себе остатки тельняшки.

И тут под лохмотьями на груди у Сэмэна обнажится тюремная татуировка с изображением человека, подвешенного к столбу с перекладиной, в окружении роз, шипов и арф, похожих на самодельные балалайки – и Прохор воскликнет:

– Учитель, у него Христос на груди нарисован!

Иоанн попытается вглядеться в Сэмэна, но увидит только размытые очертания грязной тельняшки и такие же мутные контуры завшивевшего исхудалого тела.

– А ты помнишь, кто это у тебя на груди? – спросит Иоанн.

Сэмэн, наклонив голову, станет разглядывать свою грудь и с вызовом скажет:

– Неа. Забыл. Падла буду пирожок.

– Раз ты нарисовал его на своей груди, уж конечно, когда-то ты знал и любил его.

– Этот, что ли, который, типа, чудеса творил? – сплюнет Сэмэн. – По воде ходил, прокаженных лечил? Фокусы это все! Кинул меня ваш Христос. Сколько раз я молился, сколько бабок на свечки спустил – чистое все кидалово.

– Значит, мало в тебе было веры. Не верил ты, отрок, в силу молитвы.

– Сам ты отрок! – огрызнется Сэмэн.

Илон Маск закатит глаза и, вспомнив спор с Альфа Омегой у ржавого люка, раздраженно скажет:

– Еще один проповедник! Сговорились вы, что ли? Сила веры не доказана и не может быть доказана наукой! И уж тем более сила молитвы! То, что вы называете чудесами – выпрошенными молитвой или, как вы говорите, вымоленными, – это, как правило, или иллюзия, или совпадение!

– Если наука не может доказать силу молитвы, это проблемы науки, а не молитвы! – вспылит Прохор, но Иоанн остановит его движением указательного пальца.

– В мое древнее время ученые мужи и философы ничего не знали об электроэнергии. Хотя среди них случались мудрейшие, как Сократ. Но могу ли я не верить, что электроэнергия существует? Тем более когда Господь сподобил на собственной шкуре убедиться, – Иоанн осторожно дотронется до кровавых мозолей, оставшихся на его плечах от лямок турбины.

– Вы намекаете, что энергию веры просто еще не открыли? У них на Соловках есть один, который считает, что он ее открыл. Чушь голимая! – продолжит Маск.

– Я не намекаю, я прямо говорю: «Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, попросите, и будет вам», – процитирует наизусть Иоанн.

Прохор заметит, что собравшиеся живодеры ничего не понимают и начинают (как это вообще свойственно живодерам) быстро терять терпение – но тут под сень самолета выскочит клыкастая саранча.

– Вот, смотрите! – сообразит Прохор. – Эти твари появились у нас только осенью! Их же не было раньше! А он их описал еще две тысячи лет назад! – Прохор, развернув свитки, примется сбивчиво читать. – Пятый ангел вострубил… и из дыма вышла саранча на землю…

Иоанн властно заберет свитки у суетливого Прохора и сам продекламирует дальше по памяти:

– «И волосы у ней – как волосы у женщин, а зубы у ней были как у львов… у ней были хвосты, как у скорпионов, и в хвостах ее были жала…»

– Ну! Один в один же! – воскликнет Прохор.

– Да, так и есть, в натуре! – раздадутся возгласы толпы.

– Складно излагаешь, – Сэмэн сплюнет, с одной стороны опасаясь снова опростоволоситься (как надысь с Альфа Омегой и его коктейлем), но, с другой стороны, не поверить, учитывая такие весомые доказательства, довольно сложно. – Что скажете, братва?

Братва, осклабленно рыча, не произнесет ни одного членораздельного слова, и тогда под сень пожарного ангела выйдет рыжий Иуда, который, при появлении привидения, спрятался за спиной у Гитлера.

– А ну, дай-ка сюда! – Иуда выхватит у Иоанна свитки, пробежит по ним глазами и обратится к толпе. – Драгоценнейшие ироды и живодерчики! Вы говорите на арамейском? Нет? А я говорю. Ничего из того, что он сказал, здесь не написано. Он все это сам придумал.

Прохор сорвется с места, ринется к Иуде и, кажется, задушил бы его, несмотря даже на то, что задушить никого невозможно, но его успеет остановить Иоанн. Остальные будут молча переваривать сказанное и червяков. Иоанн разведет руками. Глухо скажет:

– Его слово против моего. На кону рай или ад. Каждый волен в выборе своем.

– Че скажете, братва? – неуверенно снова спросит Сэмэн, который что Иуду, что Иоанна знает без году неделю, а вору непростительно ошибиться.

– А пусть сотворит-ка нам чудо! – посмеиваясь, крикнет Иуда. – Силой молитвы! Раз он так любит Господа своего, должен же этот Господь помочь ему по молитве его. А мы посмотрим, иллюзия это или совпаденьице.

– А че! Это тема! Давай-ка, пахан, забацай нам чудо! – согласится Сэмэн.

Иоанн помрачнеет, отойдет на шаг, как бы стараясь не осквернять себя близостью к Иуде, и скажет:

– Чудо? Какое вам надобно чудо?

– Света хочу! Хоть один лучик! – крикнет Сэмэн. – Двадцать лет в этой темени, как в шизо, – ни помереть не дают, ни жить нормально.

– Света тебе? Ну, что ж… – Иоанн поднимет глаза к небу, но увидит там только что-то похожее на громадный труп гниющей гнедой кобылы, в брюхе которой густой черной слизью ползают и копошатся черви. Впрочем, что еще он мог там увидеть, он же почти слепой.

Иуда не зря сказал, что Господь, которого так любит Иоанн, не может ему не помочь по молитве его. Он знал, что эти слова заденут старого пророка, что Иоанн непременно вспомнит, как не помог Господь даже собственному сыну, когда тот молился в Гефсиманском саду о том, чтобы Он пронес эту чашу мимо, а Он – не пронес.

И сейчас будет казаться Иоанну, что он стоит перед улюлюкающей иерусалимской толпой, ибо если и отличаются людоеды и живодеры от книжников и фарисеев, из зависти приговоривших к распятию собственного Спасителя, то только в лучшую сторону. Но, в отличие от Иуды и от большинства когда-либо живших людей, Иоанн будет безоговорочно верить, что пути Господни неисповедимы и что будет так, как угодно воле Его. Тяжело сгибаясь, он с видимой болью и усилием встанет на колени, сложит руки в молитве и прошепчет те же последние слова, которые услышал перед тем, как заснуть под оливами в Гефсиманском саду:

– Авва Отче! все возможно Тебе, пронеси чашу сию мимо Меня, впрочем, не как я хочу, но как ты.

Остальная толпа, уже заморившая червяка (в прямом смысле слова) и теперь, естественно, возжелавшая зрелищ, будет завороженно наблюдать.

– А ты что же? – скажет Иоанн, обращаясь к Сэмэну. – Помолись со мной. Если действительно хочешь света. У меня одного не получится.

– Я разучился молиться, – отрежет Сэмэн, рыская глазами по толпе в поиске одобрения.

– Встань на колени и повторяй за мной.

– Не, ну ты борзый, как стадо лосей! – Сэмэн сплюнет даже вроде бы с некоторым уважением.

Но Иоанн будет молча ждать, требовательно, в упор глядя на Сэмэна.

– Ну, встань, че те, жалко?! Ради корешей! – нетерпеливо крикнет герпесный Эдик, подельник Сэмэна еще по первой, невечной жизни (а это посерьезнее, чем одноклассник и даже однополчанин).

– Я че те, лошара или терпила?! – сплюнет Сэмэн. – Ты бы встал?

– Сука, ради лучика света я бы не то что встал, я бы сел!

Залихватски подоткнув лохмотья тельняшки, Сэмэн снова стрельнет глазами в толпу, пытаясь просчитать ее реакцию, если он вдруг встанет на колени (делать это ему, разумеется, не по статусу и вообще как-то все это не по Сеньке шапка), но тоска по свету так заела Сеньку за двадцать лет его вечной жизни, как не смогла заесть ни одна вошь – и он не совладает с искушением попробовать: а вдруг получится и действительно грянет свет.

К счастью, на лицах остальных гарлемцев просияет точно такое же вожделение чуда, несравнимое ни с какой другой разновидностью вожделения, которую они когда-либо испытывали, а уж они-то знали толк в вожделении.

– Чем черт не шутит, – сплюнет Сэмэн.

– Именно этим, – непонятно скажет Иоанн.

Сэмэн, по-прежнему изо всех сил изображая индифферентность, (как если бы он не только знал это слово, но даже как оно пишется), встанет на колени и уткнет нос в ладони вслед за Иоанном и Прохором. Ночь, как всегда, нападет внезапно. Мороз быстро ощиплет тела гарлемцев по самые души, но в глазах их будет светиться надежда, и только в синих брызгах Иуды можно было бы разглядеть ледяной страх, но какой нормальный человек в этот душещипательный (в прямом смысле слова!) момент стал бы разглядывать брызги Иуды.

Иоанн начнет свою молитву:

– Господи, все по силам Тебе, дай нам света!

Сэмэн, неуклюже покачиваясь на коленях и бормоча, повторит за Иоанном.

Так пройдет минута. Другая. Третья. Морозная морось окутает каждый волосок на грязных телах изуверов. Сэмэн уже соберется было встать с колен, усмехнуться, стараясь не потерять лицо перед подельниками (а в Гарлеме очень легко потерять не то что лицо, но даже и целиком все тело), как вдруг с одной стороны черного, червивого неба появится зеленая крапина, какое-то пятно – как бывает, если долго смотреть на солнце.

– А-а-а-а-ах! – толпа взревет от восторга.

Крапина моргнет и исчезнет, и никто не поймет, была ли она настоящим светом или просто каким-то случайным проблеском, иллюзией или совпадением, а значит, явившееся без спроса привидение с лыжной палкой немедленно будет подвергнуто излюбленной казни Автономии Демократии.

Но тут толпа, сама не желая отпускать зеленую кляксу, вожделея света гораздо больше, чем распятия Иоанна (ведь распинают в Автономии ежедневно, а света они не видели с тех пор, как их воскресили), взвоет, и все эти ироды и калигулы, язычники и безбожники, грохнутся на колени и заорут:

– Господи, дай нам света!

И лучше бы эта толпа приберегла свой первый восторг при виде крапины хотя бы на одну секунду, потому что через эту секунду крапина извергнется, как вулкан, и ее зеленая, белая и фиолетовая лава зальет все червивое небо, которое сразу же перестанет казаться червивым, как будто все нечестивое, что в нем роилось, мгновенно сгорело в этой могучей домне, – и на несколько ненаглядных секунд разноцветный свет, чудодейственный, дивный, божественный свет, вытеснит с неба зловонную мглу.

Живодеры замрут в исступлении, в онемелом экстазе – единственный случай, когда от их экстаза не пострадает ни одно живое существо. Сэмэн благоговейным шепотом пробормочет:

– Падла буду пирожок… – и впервые договорит эту свою присказку до конца. – Сука буду с мясом…

Никто не поймет, что это было. Даже сам Иоанн.

– Кто-то еще не верит в вечную жизнь под сияющим небом? – скажет Иоанн победоносно.

Но никто ему не ответит в эту божественную – в прямом смысле слова – минуту. Онемение благоговения, как наркоз, еще не отпустит безбожников, придушенных собственными слезами – первыми со дня воскрешения слезами восторга, – и они, изверги и живодеры, так и останутся стоять на коленях, усмиренные чудом, пока Иоанн будет прислушиваться, как колотится его сердце, возносящее тысячи фейерверков благодарности Господу.

20

Недалеко от Сосновой губы он воздвиг крест и построил келью. Так было положено начало иноческой жизни Савватия на Соловках, где он жил, «к трудам труды прилагая, радуясь и воспаряя умом к Всевышнему».

Портал Правмир

Эту божественную ночь, страшную и благословенную, Альфа Омега проведет с Машенькой – но вовсе не так, как предпочли бы разбирающиеся в сортах вожделения постояльцы Автономии Демократии.

Нацепив летательные протезы, Альфа Омега и Машенька полетят на соловецкую Голгофу, гору на дальнем острове архипелага, где не ловит ИЯ, которую так назвали в допотопные времена в честь другой, допотопной горы, у которой такая же высота и где когда-то случилось что-то невероятно важное, необратимое, роковое для человечества, но никто не знает, что именно – даже ИЯ не знает, Альфа Омега спрашивал.

В ту ночь, одну из последних ночей последнего года последних времен, луна посеребрит дикий остров, ради которого полтысячи лет назад преподобный Савватий оставил свой Валаам, где много лет он подвизался «со всяцем смирением и многим терпением и кротостию зельною» (по крайней мере, так поведал о нем летописец в те годы, когда память полагалась не на вшитые в руку чипы, а на два или три пергаментных свитка, исписанных каким-нибудь Пименом, решившимся закопать свою молодость у пергамента в затхлой каморке, когда только такими пименами и окормлялась письменная история человечества). Узнав, что остров почти целый год окружен мертвыми льдинами, что земля эта абсолютно непригодна для жизни, Савватий возрадовался и за два дня переплыл море, чтобы поселиться именно тут, где не росли ни рожь, ни ячмень, где никто не жил и не мог бы жить, – тут он обстроился, пообвыкся, покорный холоду, голоду, тьме и безмолвию, требующими еще большей кротости зельной, чем Валаам.

– Была здесь когда-нибудь? – спросит Альфа Омега, когда они приземлятся на берегу вместе с ягненком, который не захотел оставаться дома один.

– Не-а.

– Это гора Голгофа. В переводе с арамейского – «череп».

– Опять тебя на древние языки потянуло! – улыбнется Машенька.

Альфа Омега тоже улыбнется, от чего по его лицу солнечным зайчиком запрыгает ямочка. Он смущенно поправит бейсболку и вытащит из рюкзака маникюрный набор.

– Это тебе, – Альфа Омега, смутившись, протянет безделушку Машеньке.

Машенька жадно схватит сломанную перламутровую коробку со ржавыми щипчиками и кусачками и сладко промурлычет:

– Шикардо-о-ос!

Хлебнув нарзанной весны, луна взойдет над багульником, стелящимся до горизонта, и двое пойдут в вересковом свете по лугам, где в прогалинах уже оперятся одуванчики, замелькают синие, белые и зеленые лоскуты ландышей и пролесок, и весна пустится в русскую плясовую, развернув над землей сине-бело-зеленый платок с желтой одуванчиковой бахромой.

Тоненькие березки будут карабкаться вверх по Голгофе, как альпинистки из предпоследнего века, рисковавшие жизнью ради покорения ненужной вершины, когда человечество еще не поплатилось за свой неисповедимый инстинкт что-нибудь обязательно покорять – вершины ли, народы ли, весь ли бывший земной шар.

Вдруг перед Альфа Омегой и Машенькой откроется, в деревянной раме тонких берез, чудная картина густого, ровного, совершенно зеленого поля, перекатывающегося волной, на котором, синхронно клонясь и выпрямляясь, вытянутся никогда не виданные Альфа Омегой и Машенькой колоски.

– Это что? – прошепчут они почти хором.

– Эка невидаль! Это хлеб-от! Хлеб – всяму голова. Аль вы чужане? – из темноты на них уставятся два ясных глаза какого-то старика, на вид немыслимо древнего, как если бы ему было лет пятьсот – впрочем, именно так и будет. В руках у старика, как фонарик, будет гореть зажженный древесный гриб.

– А я иду, думаю, поблазилось мне по летам моим – ан нет, не поблазилось! Исполать вам, крещеные! – приветливо скажет старец и подивится звуку своего голоса, который он привык слышать только в пении тихих псалмов и в молитвах.

– Как это, крещеные? – тихо спросит Машенька, прячась за Альфа Омегу.

– А как это, некрещеные? – переспросит старец, сохранивший, несмотря на свои пятьсот лет, замечательный слух, нюх и зоркость. Он даже повыше поднимет гриб, чтобы разглядеть диковинные некрещеные лица.

– Вы кто? – изумленно спросит Альфа Омега.

– Я-то? Раб Божий Савватий.

– Лишь бы не было войны, раб Савватий, – поздоровается Альфа Омега.

– Рабство на Соловках давно отменили. Только в Автономии можно, – уточнит Машенька.

– Истинно ли говоришь? Отменили? Вот хорошо-то! Воздадим, рабы Божии, благодарность Господу!

– Как вы тут оказались? – спросит Альфа Омега.

– Дык спокон веков я туточки подвизался, – Савватий пригладит длинные, мягкие, совершенно белые волосы. – При Василии Темном приплымши. Век пятнадцатый от Рождества Господа нашего Иисуса Христа.

– Вы что же, с тех пор не умирали? Или вас воскресили? – спросит Машенька и с еще большей подозрительностью уставится на старца и, особенно, на древесный гриб.

– А я и сам, грешник, не ведаю. Все в трудех да в молитвех, Господу благодарение. Не заметил ни как помре, ни как воскресе. А может, и не помирал вовсе.

Дымящийся гриб качнется и осветит черное одеяние старца, поморские кожаные сапоги, сшитые швами вовнутрь и перевязанные ремешками, чтобы не промокали, и рядом – маленький одуванчик, пробивающийся в прогалине.

– Охти-мнеченьки, чуть не раздавил. Гляньте, чудо-от какое! – старец ловко нагнется к одуванчику, не замечая тяжесть берестяного короба за спиной.

– ИЯ говорит, что чудес не бывает. У нас на Районе цветочки пошикардоснее. Скажи! – Машенька слегка пихнет Альфа Омегу локтем отремонтированной руки.

– Ну, этот действительно какой-то такой… незамысловатый, – тихо согласится Альфа Омега, которому совсем не захочется огорчать старика, но еще меньше захочется увеличивать количество вранья во Вселенной.

– А может, именно в его незамысловатости и был Его замысел? – непонятно ответит старец. – Ты думаешь, мил человек, одуванчик случайно так неказист? А ведаешь ли, что, ежели его сорвать, он на следующий год вырастет низко, будет стелиться прямо к земле, чтобы его не приметили! А еще как Он о нас позаботился, что одуванчик раньше других зацветает весной, и все части у него в пищу пригодны. И пчелкам пир, и рабу Божьему Савватию.

Раб Божий прищурится, вглядится в лица нежданных путников, задумавшись, муж ли это с женой или брат с сестрой, и улыбнется, вспомнив, как Авраам выдал Сару за свою сестру и ничуточки не соврал, поскольку его жена и была его единокровной сестрой, в чем никто не видел ничего зазорного в ветхозаветные времена, а сестрой он велел Саре назваться, опасаясь, что его убьют ради ее красоты, и она так и сделала, а когда фараон, действительно прельстившись красивой Сарой, взял ее к себе, разнообразные кары постигли почему-то его, а не Авраама; и потом Авраам проделал то же самое еще раз, уже с другим местным царьком, и даже весьма обогатился на этом, когда царек, забравший себе Сару, вынужден был вернуть ее мужу и еще откупиться – то ли от Авраама, то ли от Божьей кары – рабами, скотом и тысячей шекелей серебра; и так Авраам и Сара фактически промышляли: красивая Сара называла себя сестрой, а не женой Авраама, и за все это никаких кар Господь на друга своего Авраама не насылал, разве что повелел ему обрезаться, когда ему уже было без года сто лет, что, надо полагать, малоприятно.

Раб Божий Савватий улыбнется светло, радуясь, что ветхозаветные времена давно сгинули и истины их уважительно, тонко, но все-таки опровергнуты Спасителем, и монаху не нужно искать слова, чтобы выразить все это ясно и определенно, хотя бы потому что он уже полтысячи лет почти и не разговаривал ни с кем, кроме Господа.

– Пойдемте, я вас пивом из одуванчиков угощу. Пирожки у меня с вязигой, шаньги – воскресение же сегодня, рыбаков хотел-быт порадовать.

Альфа Омега и Машенька молча переглянутся, Машенька хихикнет одними глазами и, поманив ягненка, разрезвившегося на лугу среди пролесок, филигранных, как сапфировая подвеска и простых, как медный крестик, они пойдут за Савватием.

Белое море, обнимающее Соловки, замерцает отражением полной луны. Лес дохнет прелым папоротником, за мягкими лапами елок зарозовеет, и Савватий весело сообщит:

– Вона уж и светок.

Ночь действительно станет клониться к рассвету, невидимые, робко заголосят проснувшиеся дрозды, их песня чем-то напомнит мелодию лютни, выдуваемую австралопитеками на Запретном Районе, только чище, звонче и как-то живее, что ли. Над подснежниками и пролесками зажужжит орава настоящих шмелей, и все на Голгофе будет приглушеннее, тише, чем на Запретном Районе, как пролеска, больше похожая на медный крестик, чем на сапфировую подвеску, все будет как-то ближе к телу, к уставшему от последних времен телу нормального человека.

– Я никогда не видело такого красивого… это что, рассвет?

– Рассвет-то он, положим, рассвет, а ты, деушка, чужанка, штоль? Немка? По-русски не разумеешь? Пошто о себе говоришь «оно», ежели ты деушка?

– Потому что я не деушка, а оно! – гордо скажет Машенька.

– Демократия охраняет тайну редактирования эмбриона. Оно действительно оно, – пояснит Альфа Омега и почему-то покраснеет.

– Охти, позабавили мя, грешника! А ты, деушка, в зеркало на ся посмотри – какое же ты оно? И не надоть спрашивать никакую демонкратию, вразуми ее Господь.

– В последние времена нет зеркал. Они все разбились в ядерную войну, а производство чего бы то ни было запрещено Демократией – в целях экономии электроэнергии, – снова пояснит Альфа Омега.

– Это у вас времена разбитых зеркал, получается? Охти-мнеченьки, какие демоны – такие и демонкратии. По грехам нашим, – станет сокрушаться Савватий. – Ну, ничего, вот рассветет – ступайте к колодцу, он вам и зеркало. В мои времена деукам других и не надобно было. А то лучше вообще переезжайте ко мне. На энтом острове все есть. Всяко ить переедете.

– С чего это вы взяли? – возмутится Машенька.

– А я прозорлив.

– Что значит прозорлив?

– А вот так бывает, что, когда у человека много веры, ему видно будущее.

От этих слов Альфа Омега остановится среди луга как вкопанный и потрясенно посмотрит на странного старца.

– Как вы могли это открыть?! – Альфа Омега быстро полезет в рюкзак за своим ноутбуком. – Вот же, тут у меня доказано: энергия веры способна преодолевать скорость света и поэтому может обгонять время и показывать, что будет завтра! Но вы-то как это открыли? У меня на это ушел квадриллион человекочасов экспериментального программирования, а у вас тут даже компьютера, кажется, нет!

– Дык это не я, мил человек, открыл, это Он мне открыл.

– Кто – Он??? – в еще большем смятении спросит Альфа Омега.

– А вот вернетесь – я вас и познакомлю, – прищурится Савватий и легко, как погремушкой, тряхнет груженым берестяным коробом.

Жилища старца еще не будет видно за еловым леском, когда послышится блеяние небольшого овечьего стада. Ягненок Я, задрав в восторге велюровый хвостик, обернется на Машеньку и Альфа Омегу, как бы отпрашиваясь, и, получив разрешение, полетит к заросшей лиловым багульником просоленной и прокопченной черной избушке, такой махонькой и приземистой, что предпоследние люди приняли бы ее за сторожку – и действительно, это будет жилище одинокого сторожа сгинувшей жизни, стерегущего потерянные времена – как верный пес сторожит заснувшего во хмелю хозяина – в надежде, что человечество проспится и снова придет в себя.

У входа в лачугу на грубо выструганном из сосны столе будет лежать дранка для плетения корзин, деревянный гребень-черпак для сбора ягод и корыто. В глубине забелеет печь, на ней – березовая кора для растопки, а верхом на коре – маленькая зеленая ящерка; увидев пришельцев, она с неудовольствием покачает головой и слезет на земляной пол. В светлом углу замерцает сосновая полка со стоящими на ней черными досками, на которых в мерцании единственной свечки будут смутно виднеться очертания древних лиц. Под черными досками, на полу приютится маленький, богато вышитый коврик, а в дальнем углу – все тома Большой Советской Энциклопедии.

Войдя в лачугу, Савватий засуетится, накроет один край стола вязаной белой скатертью, на другой половине оставит только большую засаленную растрепанную книгу и почнет метать на скатерть шаньги с овечьим творогом и вороникой, пирожки, княженику, морошку. Вместе с ним замечется зеленая ящерка, подавая маленькой лапкой упавшие крошки, которые старец тут же будет съедать – вот и весь его ужин.

– Утречком я вьюнка наловил да наварил, – пропоет старец, ставя на стол деревянный поднос с беломорской миногой.

– Как? Разве в море есть рыба, кроме селедки? – изумится Машенька.

– А куда ж она, милая, денется? У Господа все есть.

– У вашего господина? Вы все-таки раб? – Машенькины черный и золотой глаза засверкают от любопытства.

– Господин? Не-е. Отец он Мой.

– Надеюсь, не такой ворчливый, как мой батя, – улыбнется Альфа Омега.

– По-разному быват. Быват, и рассердится, когда есть на что рассердиться. Но он любит меня. И вас любит.

– Нас-то он откуда знает? – спросит Машенька, хлопая ангоровыми ресницами.

– Знает-знает, он все знает.

– Все знает только ИЯ, – возразит Машенька.

– ИЯ? Это что еще за чуда-юда такая? Про лешего слыхал, про болотного змея слыхал, про ИЯ не слыхивал.

Машенька кокетливо поднимет абрикосовые ручки и покажет свои чипы, которые засверкают от мерцания восковой свечки.

– Охти-мнеченьки, – вздохнет Савватий. – Вот как у вас теперь его величают – ИЯ! Под разными именами хоронится лукавый. Да сколько ни хоронись – все будут хоронить.

Альфа Омега, пытаясь понять старца Савватия, притихнет, будет только смотреть по сторонам, то ли растерянно, то ли как будто вспоминая что-то, пролистывая лежащую на столе большую засаленную и растрепанную книгу, не понимая в ней, разумеется, ни буквы.

– Что здесь написано? – спросит Альфа Омега старца.

– Видишь, как плохо без ИЯ! – скажет Машенька. – Так бы отправил запрос – и оно бы тебе сразу выдало краткое содержание.

– А вы что же, болезные, грамоте не разумеете? – всплеснет руками Савватий.

– Мы жертвы ликпися! – с гордостью сообщит Машенька.

– Ликпися? – усмехнется Савватий. – Ну, давай-ка я вас научу, коли добрые люди. Это вот буква А. Анева, – старик махнет рукой в махонькое розовеющее окошко, и вдруг с печи раздастся противный голос зеленой ящерки:

– Анева – это длинная полоса рассвета вдоль горизонта, – ящерка укоризненно закатит глаза. – Они ж не понимают твою поморьску говорю, Савватий!

Машенька и Альфа Омега едва не упадут с единственной в лачуге сосновой лавки и ничего не успеют вымолвить, когда Савватий, боясь испугать путников, быстро пояснит:

– Ящерка это моя. Жиж ее кличут. Жиж – на поморском ящерица. Азбуки не было у меня, я ее по вот энтим книжицам грамоте выучил, дык она, вишь, чересчур грамотная и стала, не чета нам, грешникам, – Савватий махнет рукой на сложенные в углу тома Большой Советской Энциклопедии. – Узников я тут прятал, горемычных, вот они мне подарочек-от прислали, когда им от нового царя пощада-то вышла.

– Он имеет в виду хрущевскую оттепель, – снова закатит глаза ящерица.

– Разве животное можно обучить говорить и читать? – изумленно спросит Альфа Омега.

– А ты поживи полтыщи лет один – и корыто научишь.

– У нас на Районе тоже животные разговаривают, – напомнит Машенька Альфа Омеге.

– Так они же не настоящие, – возразит Альфа Омега.

– А ежели можно сделать что-то ненастоящее, неужто вы, некрещеные, думаете, что настоящее, Господом созданное, до него не дотянется? Вот скажи, ежели ящерице на энтом Районе твоем хвост оторвать, то есть, почитай, половину ее оторвать, сам он обратно вырастет?

– Сам, может, и не вырастет, но плотник его быстро починит, – сообщит Машенька.

– Вишь! А у Господа – сам вырастет. Без всяких энтих ваших конпьюнтеров. Вишь, как придумано!

– Почему же до вас никто животных не научил говорить? – с искренним интересом спросит Альфа Омега.

– Дык у них времени не было, мил-человек! А у меня – пятьсот лет, – рассмеется старец и вернется к буквам. – Энто вот Бэ – бахилы, – старец покажет на свои невиданные поморские сапоги с ремешками. – В большом углу-от Божница с иконами. А вон багула, сонная одурь, – продолжит старец, показывая на вереск, заглядывающий через порог в открытую дверь. – Головушка от ей кругом идет, но раны она заживляет. Вишь, сколько ее по этой весне разрослось – не иначе кого врачевать придется. У Господа ить все вовремя.

– А это что за буква такая смешная? – перебьет, не дослушав, Машенька.

– Это Ю. Вот слово – ЛЮБОВЬ.

– Лю-бовь, – прочитает по слогам Альфа Омега. – ИЯ говорит, что это психическое заболевание.

– А Большая Советская Энциклопедия говорит, что это интимное чувство, устремленность на другую личность, человеческую общность или идею, – отчеканит ящерица.

– Я знаю, что такое любовь, – скажет Машенька и почему-то расстроится. – Это когда целуются. Как птеродактили на Районе.

– Охти, нет, деушка. Когда просто так целуются, как птерондактили, упокой Господь ихние души, никака это не любовь, а вовсе, могет быть, и наоборот. А любовь – это мед шмелиный. Это сладость быти. Нет любви – и нет сладости. Сказано же: «И будут двое одно!» А разлучились две половинки – смерть разлучила, супостат какой или даже просто командировка – и все, свет не мил и не бел – скатерть вот, вроде была бела еще давеча, глазки радовала, а разлучились любимые – и поблазнится скатерть серой, унылой, лишней: ни пирожка откусить нету охоты, ни квасу выпить, ни просто с полатей слезть – мается тело, жити не может, и то сказать, как человеку на свете жити, ежели отрубили его половину? Человек – он ить не ящерица.

Зеленая ящерка даже как будто зардеется от смущения и гордости быть упомянутой в научном диспуте, еще и в таком комплиментарном ключе.

– А бывают книжки про любовь? – спросит Машенька.

– Книжки только про любовь и бывают. Вот самая главная, – старик покажет на замасленную, потрепанную Библию на столе, которую все это время листал Альфа Омега.

Старец встанет из-за стола и опустится на колени на маленький вышитый коврик перед божницей.

– Ну, ступайте, некрещеные. Мне молиться пора. Спокон веков так надолго я от Него не отвлекался.

Выйдя в чисто выметенный двор, Альфа Омега и Машенька первым делом пойдут к колодцу, к которому прислонится длинный кол с ковшом на конце, посмотрят в колодец и увидят, что оттуда на них глядят мужчина и женщина – здоровые, сильные, рослые и красивые человекоподобные, а может, даже и люди.

– Ой! Я реально похожа на девушку. Это потому, что я пропустила прием стабилизаторов! – с ужасом прошепчет Машенька.

– Ты мне такая еще больше нравишься, – смущенно скажет в ответ Альфа Омега.

И поскольку на соловецкой Голгофе не ловит ИЯ (а значит, не может поймать), они сделают кое-что категорически запрещенное – возьмутся за руки. В эту минуту долгого светка над Голгофой, пока розовая анева будет сочиться в Белое море, им будет наплевать на то, что рукопожатия и держание за руки входят в раздел противоправных действий Списка Свобод, как и складывание ладоней для молитвы, – впрочем, этот запрет был вполне избыточным, никто и так не умел молиться, последние, кто это делал, перестали после ядерной войны, посчитав, что раз Бог допустил такое, значит Бога нет, повинуясь неисповедимому инстинкту человечества винить кого угодно, кроме себя.

В час верескового рассвета одного из последних дней последнего года последних времен двое соединят руки друг друга – и здесь вездесучее ИЯ имело бы все основания расхохотаться над нелепостью этого русского взаимно-возвратного местоимения: насколько же все логичнее в английском, где говорят не «друг друга», а «каждый – другого», и только русские имеют наивность полагать, что каждый другому – друг. И ведь действительно, в этот рассветный час у колодца в еловом лесу проснется вовсе не дружба, а то, что Савватий называет сладостью быти, и вдруг, в тот миг, когда двое почувствуют эту сладость, на сиреневом небе рассвета внезапно появится яркая зеленая крапина, уже знакомая вам, читающим эти строки, поскольку это произойдет одновременно с окончанием молитвы Иоанна на гарлемской свалке.

– Что это? – в страхе и восхищении ахнет Машенька.

Старец Савватий выйдет на порог своей просоленной и прокопченной сторожки и увидит, как все небо заволакивает фиолетовым и зеленым светом.

– Это… это, дети, багрец! Охти ж, сполохи!

Машенька в восторге и недоумении откроет рот, обнажив вечномолочные зубы.

– Багрец в переводе с поморского – северное сияние, – пояснит ящерица.

– Спаси, Господи. Мы с Жижом багреца, почитай, сорок весен не видели! А вы говорите, чудес не бывает.

Но чудо это или не чудо, иллюзия или совпадение, никто никогда не узнает, и Альфа Омеге останется лишь удивляться и наблюдать, как вслед за погасшим сиянием гаснут одна за другой, сдаваясь новому дню, керосинки на маяке, окаймленном еловым бором с ладными шишечками, а на другом конце света и в ту благословенную ночь, и до конца своих дней, которые никогда не закончатся, Иоанн нет-нет да и будет с грустной улыбкой задумываться, был ли божественный свет этой ночи вымоленным им у Господа чудом, был он божественным в прямом или только в лирическом смысле слова или же просто одной из природных нелепиц последних времен, когда полярная вороника растет на одних островах с субтропическими мимозами, а северное сияние застилает все бывшее северное полушарие, и видно его одновременно и на нью-йоркской свалке, и на соловецкой Голгофе, но Иоанн будет даже рад, что ему не суждено разгадать Божий промысел – не спрашивать же напрямую у Господа! – поскольку Господь сам решает, где и когда Ему промышлять.

21

Верблюжья колючка является одним из главных пастбищных растений в зоне пустынь и богата сахарами, которые в теплую погоду выделяются у нее на стеблях в виде манны, широко используемой в пищу.

Википедия

К ночи поверившая Иоанну шайка набьется в салон спасательного самолета. За штурвал сядет Илон Маск, который в своей первой, невечной жизни не только был внуком знаменитого авиатора, но и сам управлял собственными самолетами, летал даже на Марс и уже планировал основать там колонию, когда его планы нарушила ядерная война.

Убедив иродов и вероотступников, что все они могут переехать в райские кущи Района, если ему удастся найти ДНК Иисуса Христа, Иоанн направит спасательный самолет в Иудейскую пустыню, где веками катила свои нещедрые воды река Иордан, по которой никогда не ходили суда и на чьих берегах никогда не строили городов, но зато именно она расступилась перед Иисусом Навином, и он перевел наконец-то евреев аки посуху в Землю Обетованную, после того, как Моисей сорок лет водил их за собой по пустыне и тоже проделывал этот фокус с расступившимися волнами, и не с какой-то там хилой речушкой, а с Черным морем, но все-таки умер, так никуда евреев не приведя.

Небо будет пыхтеть, как засорившаяся выхлопная труба. Кто-то из шайки всхрапнет, кто-то станет латать свои обноски, кто-то посасывать высохший плавник воблы, и наконец, измученная этим длинным днем, полным непредсказуемых чудес и предсказанных знамений, шайка угомонится.

Иоанн будет непрестанно молиться, а Прохор, поначалу стараясь не отставать от Учителя, все-таки сдастся усталости и весь оставшийся путь, трясясь в прокуренном самолете, будет полуплакать, полуспать, как новорожденный.

– Горе живущим на земле и на море! Потому что к вам сошел диавол в сильной ярости, зная, что немного ему остается времени, – по памяти прошепчет Иоанн, перелистывая свитки.

– Слышь, дед, хорош уже! Дай поспать! – зарычит, проснувшись, герпесный Эдик.

– Завали хлебало! Складно излагает, – прикрикнет Сэмэн на своего кореша Эдика.

Непонятное бормотание Иоанна напомнит Сэмэну колыбельную, которую в первой жизни ему пела мама, пока не вышла замуж за отчима.

Так они пересекут Атлантический океан, ориентируясь на единственный в беспробудной темени свет – сияние собора Святого Петра в Ватикане, построенного на месте цирка Нерона, где император развлекался тем, что скармливал львам христиан, что не помешало Петру обратить в христианство любимую жену императора.

Как и Соловки, собор Святого Петра пережил и ядерную войну, и потоп, и по-прежнему мог бы покрасоваться своими Рафаэлями и Микеланджело, если бы в мире еще было перед кем красоваться. Где-то в его подземельях будет покоиться тело Петра, и наверху все так же тускло мерцать его статуя с ключами от рая в руке (якобы переданными ему Христом), с выставленной вперед правой ступней [смотри QR-код], которую устремлялись потрогать тысячи полоумных паломников, веря, что, потрогав чью-либо бронзовую ступню, можно получить отпущение всех грехов.

Святой Петр

Глядя в иллюминатор, Иоанн вспомнит, что никому Христос ключи от рая не передавал, а сказал тогда Петру чисто символически, что у тебя, мол, Петр, ключи от Царства Небесного, имея в виду, что он может учить людей истине, и Петр, надо отдать ему должное, ровно это и сделал не только с любимой женой императора, но и с тысячами других жен и мужей, обрекая их, с одной стороны, на съедение львами, а с другой – на вечный покой рядом с Господом.

Когда последние блики Собора останутся позади и самолет погрузится в прежнюю тьму, Маск, заливая потом приборную доску, уже соберется объявить шайке, что топлива может не хватить на обратную дорогу, а он не знает, куда лететь, – но тут просияет луч следующего путеводного маяка – греческого Афона.

Иоанн даже прослезится, вспомнив, как, спасая Ее от римских плеток с наконечниками из костей диких животных, погрузился вместе с Ней на корабль, но они попали в бурю, и только истовая молитва помогла им прибиться к какому-то берегу, и это как раз оказался берег Афонской горы. Богородице так понравилось синее море, которого не было ни в Галилее, подарившей ей жизнь, ни в Иерусалиме, отнявшем у нее все, что она не сдержалась, попросила у Господа этот удел для себя, и по завету с тех пор ни одна женщина, кроме самой Богородицы, не может ступать на Афон, и монахи так чтут этот завет, что еще в предпоследние времена сделали его условием вступления Греции в Евросоюз, чего, конечно, никак не могла ожидать от них Богородица.

Проснувшись, шайка разглядит монахов, давящих виноград, выжимающих из оливок изумрудное масло и собирающих орехи для трапезы, как будто не было ни войны, ни потопа, но, если бы кто-то осмелился вывезти с острова хоть один затрапезный (в прямом смысле слова) орешек, этот орешек тут же бы обратился в пепел. А впрочем, за все последние времена никто так и не смог приблизиться к щедротам Афона, даже проходимцы из числа воскрешенных контрабандистов, промышляющих мелким бартером на фешенебельных свалках, где можно сменять банку кошачьего корма на королевскую тиару, а королевскую тиару – на авианосец, да только кому они интересны в последние времена, эти королевы и авианосцы, то ли дело кошачий корм. Контрабандисты давно нелегально обзавелись летательными протезами, вообще-то положенными только светилам и заслуженным работникам благотворительного секс-шопа, но на подлете к острову их неизменно одолевало внезапное головокружение, тошнота, слепота, глухота вкупе с изжогой, вызванной то ли кошачьим кормом, то ли угрызениями совести, – и они меняли маршрут.

Увидев орехи, герпесный Эдик поперхнется слюной, отклеится от иллюминатора и заорет:

– Сэмэн! Давай здесь тормознемся! Ты посмотри, сколько хавчика!

– Тех, кто приходит к ним без приглашения, они прибивают к скале! – скажет Иоанн и ткнет пальцем в отвесную скалу, к которой, на высоте ста метров от волн, будут пригвождены кандалами к острым камням одетые в черное люди. Иоанн умолчит, что в кандалы эти монахи заковали себя добровольно, и этим враньем во спасение старый пророк, может, и уменьшит количество веры во Вселенной, но точно увеличит количество в ней спасения – убережет древний Афон, и поэтому можно надеяться, что он не будет судим строго, когда придет время всем быть судимыми.

– Кто из вас, отроки, еще не верит в силу молитвы? – скажет Иоанн. – Разве не видите, что на земле уцелели только святые места, только те места, где много молились.

– А в натуре, по ходу, так и есть! – удивится Сэмэн.

Останется позади свечение Святого Афона, и тогда путь укажет третий, последний маяк на пути у спасательного самолета – древнейший из городов бывшей земли, град Давида, дважды разрушенный, сорок раз завоеванный, незыблемый и незабвенный Иерусалим.

Сквозь пыль иллюминатора и тысячелетий Иоанну покажется, что он видит мраморные дворцы, построенные возле Храма для Соломона и жены его, дочери фараона, и услышит, как пророки провозгласили Храм исключительным местопребыванием Господа на Земле, его, так сказать, резиденцией, где он останавливается, когда бывает проездом по каким-то земным делам – таким образом, пророки объявили Господа всего лишь гостем во дворце Соломона, и за эту гордыню Господь позволил Навуходоносору захватить Иерусалим, позволил грязным вавилонянам разломать Соломоновы золотые сосуды, сжечь дотла Первый Храм, убить всех детей Царя Иудейского у него на глазах и выколоть ему глаза, чтобы смерть собственных детей была последним, что Царь Иудейский увидел в жизни.

Так сгинул Иерусалим вместе с лилиями его, молитвами и мерзостями его, но годы спустя персиянин Кир Великий оказался и вправду великой души человеком, позволив евреям вернуться на Землю, завещанную им Господом, и построить Второй Иерусалимский Храм, который он, Иоанн, застал: вместе со всеми стоял в очередях за жертвенным голубем и, расталкивая менял, спешил показать птицу священнику, чтобы тот определил, нет ли в ней какого изъяна, устроит ли она Господа, – и наконец сквозь грязный иллюминатор слепой Иоанн сердцем увидит мерцание мраморных руин богоспасаемого Иерусалима, стоя лицом к которому тысячи лет молились евреи, куда бы ни занесла их судьба, а еврейская судьба, как известно, чрезвычайно заносчива.

– Приготовиться к снижению! – рявкнет Маск, вцепившись в штурвал, мокрый от его пота.

Ориентируясь на розовое мерцание Иерусалима, над которым будет как раз заниматься рассвет, самолет пойдет на посадку и уткнется носом в какой-то бархан. Иоанново сердце забьется, как жертвенный голубь, в ожидании снова увидеть камни Верхнего города, и никому не нужный деревянный театр, построенный Иродом, мечтавшим сделать евреев греками, и белокаменную Иродианскую улицу, вдоль ступеней которой, у подножия Храмовой горы евреи обменивали валюты всех известных в ту пору народов на полушекели, чтобы заплатить налог за паломничество во Второй Храм, и со слезами приготовится Иоанн увидеть руины этого Храма, разрушенного во второй раз незадолго до его смерти, когда евреи подняли восстание, потому что сделать их греками оказалось нельзя.

Но, первыми выбравшись из спасательного самолета, Иоанн и Прохор увидят одну лишь раскинувшуюся вокруг пустыню: неприветливые барханы, иссохшие кактусы, рогатых гадюк [смотри QR-код] и скорпионов. Неподалеку настороженно замрет лохматый броненосец, похожий на очень запущенную, изъязвленную лишаями таксу, на которую для потехи кто-то напялил рыцарские доспехи.

Рогатая гадюка

– Учитель, где Храмовая гора? – шепотом спросит Прохор. – Где дворцы, базары, улицы? Где Иерусалим???

– Ничего нет, отрок? – подслеповато прищурится Иоанн.

– Нет! Если Господь уберег другие места, где много молились, как же мог Он оставить Иерусалим? Нигде в мире не молились больше, чем в Иерусалиме.

– Значит, Господу было угодно сохранить эту землю, но уничтожить все, что построил на ней человек, – озираясь, задумчиво скажет Иоанн. – Что здесь происходило в предпоследние времена?

– Война…

– Долго?

– Кажется, всегда.

– Вот и ответ, – скажет Иоанн.

– Ща я те объясню! – вдруг вмешается Сэмэн, разминаясь на теплом песочке после неудобного сна в самолете. – Мне один фраер, которого я в заложники взял, очень складно все изложил. Есть такой закон сохранения массы. Одна шняга вытесняет другую шнягу, которая антагонист исходной шняги. Воевали здесь, по ходу, больше, чем молились, и зло вытеснило добро.

– Это правда, Учитель? – прошепчет Прохор.

– Я не знаком с законом сохранения массы. Но по нашим, Божьим законам, очень похоже, что правда, – согласится Иоанн.

На трапе появится Гитлер. Брезгливо оглядит пустыню, рогатых гадюк, паршивого броненосца и крикнет Иоанну:

– Это тут Моисей сорок лет ваших водил?

– И тут тоже, – нехотя отзовется Иоанн.

– А че они хавали тут? – спросит герпесный Эдик.

– Манну небесную, – пробурчит Иоанн, уставший второй день метать свой бисер перед такими непробиваемыми – хуже, чем броненосец! – свиньями. Даже древние греки, завсегдатаи эфесских борделей, были понятливее.

– Нет никакой манны небесной, – раздраженно бросит Маск. – Это манна верблюжьей колючки [смотри QR-код]. Она образуется по утрам в жаркую погоду. В ней полно глюкозы, фруктозы, трисахаридов и витаминов не только для того, чтобы прокормить блуждающих по пустыне, но и чтобы вылечить их понос.

– Никакого здесь нет противоречия, отрок, – скажет Иоанн Маску, лет десять назад отпраздновавшему свой столетний юбилей. – Господь сам решает, являть Ему чудо при помощи законов природы или вопреки этим законам, ибо он сам их придумал, и они не опровергают Божий закон, но подтверждают его.

Маск только утомленно закатит глаза, как прирученная преподобным Савватием ящерка Жиж.

– Короче. Вернуться вам надо за два часа до полуночи по византийскому времени. То есть за два часа до заката. Когда в этих ваших святых местах сядет солнце, я по темени не полечу.

Прохор пристроит к поясу своих невыразимых лохмотьев армейскую фляжку, найденную на одном из военных складов, в которую он припас радиоактивной воды с Манхэттенского водопоя, и они с Учителем двинутся прочь от самолета по холмистым грядам Иудейской пустыни, узнавая и не узнавая те места, где они жили и проповедовали, где Иоанну впервые явился Христос, а Прохору – Иоанн.

Всю дорогу, отхлебывая полглоточка из фляжки Прохора всякий раз, когда Прохор сам отхлебнет целый глоток, Иоанн будет вглядываться в пыльное марево, в котором нельзя было бы ничего разглядеть, даже если бы он был так же зорок, как змеи, видящие в кромешной тьме теплую кровь в чужих сосудах, но не укажет испепеленная воспоминаниями пустыня ни путеводной звездой, ни шелестом родника, ни фисташковой веткой, где та пещера, куда отнес распятого агнца Иосиф, знатный богатей, тайный Его ученик, и положил Его тело на камень, обвив плащаницей, в которой агнец лежал три дня до своего воскрешения, а значит, ткань хранит следы Его ДНК, и Иоанн непременно каким-либо способом должен эти следы обнаружить, а каким именно – подскажет Господь, кто же еще. И почему бы ему, действительно, их не обнаружить, ведь ДНК истребить так же сложно, как человеческие инстинкты, и гораздо сложнее, чем, скажем, рукописи, а ведь в одной из этих пещер аж в середине предпоследнего, двадцатого, века неграмотные пастухи-бедуины обнаружили подлинные ветхозаветные рукописи, написанные угольными чернилами на овечьей коже еще до рождения Иоанна и пролежавшие две тысячи лет в целости и сохранности в глиняных кувшинах [смотри QR-код].

Верблюжья колючка

– Как мы узнаем пещеру, Учитель? – не выдержит Прохор.

– По благодати ее, – предсказуемо сообщит Иоанн.

Три часа пробредут путники в поисках благодати по холмистым грядам Иудейской пустыни, но не встретится им ничего, что могло бы хоть отдаленно сойти за благодать: ни следа реки Иордан, высохшей еще до последних времен, ни Мертвого моря, в которое она когда-то впадала, но не смогла напитать его, и оно оправдало свое название, ни оазисов с фисташковыми деревьями, ни даже шакалов, не говоря уже о леопардах и бегемотах, живших на этих измученных берегах в библейские времена. Ничего, кроме песка и камней, тех самых камней, про которые еврей Иоанн Креститель говорил другим евреям, кичившимся, что они богоизбранные: «Бог и из этих камней может воздвигнуть детей Аврааму».

Свитки Мертвого моря

На пятый час во фляжке закончится вся вода. Редкие кактусы, попадающиеся на пути, будут иссушены, безнадежны, и сгодились бы только на подушки для афонских монахов, если им было мало смирения в виде прибитых к отвесной скале кандалов. Прохор малодушно помыслит, что они останутся здесь навсегда и что он-то, конечно, вполне это все заслужил, будучи, без сомнений, великим грешником – не на деле, так в помыслах – причем, несмотря на молодость, его помыслы отдавали заметное предпочтение чревоугодию, нежели прелюбодеянию.

«Я-то ладно, но он-то за что? Он же святой! Вроде бы…» – подумает Прохор, покосившись на своего Учителя: неужто и в этом иссохшем теле, похожем на древний пергамент из овечьей кожи, свернутый в такой худосочный свиток, чтобы он мог пролезть в горлышко глиняного кувшина, могут таится бездны чревоугодия. Но тут Прохор вспомнит, что Учитель его ничего не ел с самого своего воскрешения, и откажется от своих беспочвенных подозрений.

Иоанн же и не заметит, как его постепенно начнет покидать сознание, и марево в его голове сольется с маревом Иудейской пустыни, и в ней ему померещится Царь Давид, предок Христа, убивший камушком из рогатки трехметрового Голиафа, когда он, Давид, не был еще Царем Иудейским, а был зятем другого царя и прятался от его смертоносной зависти здесь же, на ржавых песках, – и Иоанн пробормочет вслед за Давидом его слова:

– Боже! Ты Бог мой, Тебя от ранней зари ищу я, Тебя жаждет душа моя, по Тебе томится плоть моя в земле пустой, иссохшей и безводной… – и вдруг, запнувшись, Иоанн упадет и вскрикнет.

Вскрикнет!

Прохор никогда раньше не слышал, чтобы Учитель вскрикивал – тем более чтобы он криком прервал собственную молитву! Иоанн не сделал бы этого, кажется, даже если бы в него во время молитвы ударила молния. Прохор сорвется с места, бросится поднимать Учителя, запутавшись в своих и его лохмотьях – и вдруг пронзительно вскрикнет сам:

– Гадюка! Нас укусила гадюка!

– Оближи! – спокойно прохрипит Иоанн.

– Гадюку???

Иоанн только молча махнет рукой, уставший от всеобщей непонятливости, и Прохор вспомнит, что укушенному змеей следует высосать яд, и, видимо, Учитель имеет в виду именно это. Секунду Прохор поразмышляет, с чьей ноги ему начать – с Иоанновой или собственной – и, разумеется, присосется губами к щиколотке Иоанна, из которой будет торчать в капле крови что-то похожее на дьявольские рожки гадюки.

– Что ты делаешь, песья твоя голова!? – прохрипит Иоанн, употребив последние силы на то, чтобы отпихнуть Прохора, присосавшегося, как пиявка.

– Дьявол явился в форме рогатой гадюки, чтобы не пустить нас к пещере! – воскликнет Прохор.

– С чего бы он явился? Разве я о чем-то просил дьявола? Я просил Бога, – спокойно ответит Иоанн. – Бог нам и явился, послав нам свою манну.

На этих словах Иоанн с великим трудом вытянет из-под своей ноги стебель верблюжьей колючки, которая и «укусила» и его, и Прохора. Стебель будет щедро покрыт сверкающей манной, полной глюкозы и трисахаридов, как и обещал Маск, не пожелавший, впрочем, признать в этом волю Божью.

От души нализавшись манны, Иоанн и Прохор почувствуют прилив новых сил, а вместе с ними – надежды и веры.

– Не по щедрости Господа просто послать нам немного сахара. Он послал нам какой-то знак. Ну-ка, подсоби, – Иоанн возьмется за старый, одеревенелый стебель верблюжьей колючки и примется тащить его из песка.

Прохор пристроится помогать, и вместе они станут похожи на детскую сказку про репку, и закончится все так же благополучно, как в сказке: вдвоем они вырвут двадцатиметровый корень, позволяющий верблюжьей колючке, самому непримиримому из растений, находить воду там, где десятки лет не было ни ручья, ни дождя, словно бы оно рыло в земле свою собственную скважину, как рачительный хозяин какого-нибудь особняка предпоследних времен; этот корень потащит за собой склоны бархана, и осыпавшийся песок откроет заваленный вход.

Вход в пещеру.

Прямо у входа будут расти несколько маленьких свежих кактусов, украшенных розовыми цветочками, как будто пещера только и ждала, когда ее освободят от бархана, и теперь машет своим спасителям приветливой занавесочкой. Учитель благоговейно всхлипнет, узнав этот каменный склеп, куда он вошел вслед за Петром, когда Магдалина прибежала в слезах рассказать, что враги Спасителя не оставили его и после смерти, осквернили Его могилу, нарушив закон, оскорбили место вечного упокоения, ибо она, еле дождавшись конца субботы, когда ничего нельзя делать, приготовила благовонные мази для бальзамирования и на рассвете пришла в склеп, который богатей Иосиф, тайный христианин, приготовил для себя, но уступил Христу, опередившему его в смерти (чего ни он, ни другие тайные христиане никак не могли от Христа ожидать), и вот пришла она с мазями в склеп, куда положили тело Христа, завернув в полотняный саван, пропитанный алоэ и смирной, но тела там уже не было! – кричала безумная Магдалина, и Иоанн, тогда еще юноша, первым рванул к пещере.

Как и тогда, содрогаясь, Иоанн вместе с Прохором проникнет в пещеру. Их окутает прохладная мгла, но не такая, как в Автономии, а ласковая, баюкающая – и все-таки беспробудная, да и кого было будить в Иудейской пустыне, где уже лет пятьдесят не было ни иудеев, ни мусульман, перебивших друг друга еще до ядерной войны, ни вообще хоть кого-нибудь, в ком рогатые змеи могли бы в кромешной тьме узреть теплую кровь.

В этой тьме ученик и Учитель примутся шарить руками вокруг себя, пытаясь найти что-то, могшее принадлежать Спасителю. Но вокруг будет только шипеть, как гадюка, песок, вспорхнет хладнокровная – в прямом смысле слова – летучая мышь, и расслышится бормотание Прохора:

– Двадцать тысяч пятьсот девяносто девять, двадцать тысяч шестьсот…

– Как странно ты молишься, – отзовется Иоанн.

– Я не молюсь. Я считаю секунды. Я их всю дорогу считал. Учитель, уже близится полночь по византийскому времени. Они улетят без нас!

– Не улетят. Сэмэн не даст им без нас улететь.

– Сэмэн? С чего бы это?

– Он уже наш, – скажет Иоанн.

– Наш??? Сэмэн??? – Прохор в кои-то веки осмелится возразить Учителю. – Ты его плохо знаешь.

– Я, отрок, плохо знал и ту хозяйку бани в Эфесе, у которой, помнишь, мы воскресили сына, и она уверовала. Я плохо знал царских вельмож, богатых язычниц, их мужей и детей и вообще всех тех, кто потом прятался в катакомбах или шел в цирк на съедение львам с благодарностью за то, что Господь дал им возможность стать Его мучениками. Я плохо знал их всех. Но у всех у них после разговоров со мной появлялось то, что появилось сегодня в глазах Сэмэна, – Иоанн вдруг возьмет руку Прохора и покажет ею куда-то во тьме. – Вот это!

И Прохор, повернувшись, увидит мелкие вспышки необычайного, ярко-зеленого света.

– Это светлячок! – с восторгом воскликнет Прохор.

– С точки зрения законов природы – да, это светлячок. А с точки зрения наших с тобой, Божьих законов, это искра Божья. Она показывает нам путь. Подними-ка этот камень, – Иоанн снова возьмет руку Прохора, как это делают аутисты или те, кто находится в кромешной тьме, и укажет ею туда, где действительно над большим камнем будет роиться целое облачко Божьих искр. Остолбеневшему Прохору останется только дивиться, как подслеповатый Иоанн мог разглядеть этот камень, ведь сам он его не приметил, хотя не был подслеповат.

Поднатужившись, Прохор оттащит камень. То, что окажется под ним, будет мерцать серебряным светом – то ли так отражается облачко светлячков, то ли таковы свойства ткани той самой плащаницы, в которую знаменитый богатей, тайный ученик Иисуса, завернул Его тело, выпросив его у Пилата.

– Спасены, спасены! – Иоанн выберется из пещеры и поднимет глаза к небу, солнце которого уже будет клониться к западу, зловеще чернеющему над горизонтом. Он будет словно бы ждать от неба подтверждения своих слов о спасении, но небо притихнет, и божьи искры угаснут, и неоткуда будет понять Иоанну, действительно ли в этой нетленной тряпице он обрел спасение человечеству, или вовсе не надо было ее искать, а значит, этот опасный путь пешком через полную воспоминаний пустыню они с Прохором проделали зря, и спасательный самолет, чей проржавленный пеликаний зоб по-прежнему мог мы вместить до тридцати тонн спасения, в этот раз никого не спас.

22

А потому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит.

Евангелие от Луки

Сэмэн, как бы ни был измаян, действительно не даст никому улететь без Иоанна и Прохора. Убедившись, что барханы вполне безопасны и могут даже служить сносной подушкой, а что до скорпионов и змей, так где их нет, эти хотя бы нормальные, человеческие, какие были всегда, а не с женскими волосами, Сэмэн отгонит человеческих скорпионов резиновым сапогом и закемарит под брюхом спасательного самолета, грезя о том, как Христос переселит его на Район и, конечно, сам его коронует, ведь если бы не он, Сэмэн, то хрен бы кто полетел искать его, Христа, плащаницу, а значит, хрен бы его, Христа, вернули на землю, и поэтому он, Сэмэн, раздобудет себе адидасовский спортивный костюм и будет вальяжно валандаться в нем по Району, щелкая своей «Зиппо», и хрен ему кто че скажет.

За этими грезами Сэмэн не заметит, как поодаль устраиваются на бархане двое – Иуда и Гитлер, как на них строгой классручкой взирает гадюка, вытянув свои маленькие, аккуратные рожки так, будто классручка подтянула на лоб роговые очки, чтобы лучше разглядеть двух негодяев с последней парты.

Когда мечты о спортивном костюме опостылеют Сэмэну, как опостылевают любому нормальному человеку любые мечты, он примется дрессировать броненосца и очень быстро его приручит, дав ему погоняло Потемкин. Нацепив на Потемкина пластиковую веревку, Сэмэн отправится выгуливать его на поводке, как выгуливал в детстве свою дворнягу, пока мама не вышла замуж за отчима и тот не прогнал пса. Сэмэн и Потемкин удалятся, каждый исполненный гордостью за то, что его бескорыстно полюбило существо с теплой кровью.

На фюзеляже спасательного самолета от жары оплавится герб с Гертрудой, превратив святую свинью в жареного поросенка. Иуда, который уже успел выменять свой щегольской хитон на более соответствующие временам джинсы, достанет из заднего кармана кукурузные зерна, которые он выгодно выторговал на свалке за сребреники, разложит эти зерна на раскаленном песке и, когда они превратятся в попкорн, обойдет всю толпу, угощая каждого и не забывая осведомиться, как здоровьечко, воскрешены ли детишки.

Превозмогая брезгливость, он присядет на корточки рядом с герпесным Эдиком – он! потомок колена Иудина, брата Иосифа, проданного в Египет, которого остальные братья из зависти хотели отдать на корм гиенам, а славный предок, изначальный Иуда, уговорил, что лучше продать брата работорговцам – с паршивой овцы хоть шерсти клок – и эта незамысловатая сделка привела потом к казням египетским, скрижалям Моисеевым и празднику Пасхи, и вообще неизвестно, о чем бы писали Ветхий Завет, если бы не предприимчивость славного предка, – и вот потомок колена Иудина вынужден заискивать перед безродной шайкой.

– Как здоровьечко? Как детишки, воскрешены? – ласково спросит Иуда богомерзкого Эдика и просидит с ним особенно долго, о чем-то шушукаясь на ухо – так, будто хочет поцеловать.

К обеду Иуда безоговорочно очарует всех, да и какой нормальный человек не был бы очарован, когда интересуются его детьми и здоровьем, да еще и угощают попкорном. Как только Сэмэн и Потемкин исчезнут из вида, Иуда выставит вперед тонкую щиколотку в греческой щегольской сандалии и театрально воскликнет:

– Братья! Нас обманули!

– Кто обманул, кого? – зарычит изжаренная толпа.

– Обманул нас этот старый мошенник со свитками. Он показал дешевый фокус с северным сиянием и не сказал вам главного, что написано в этих свитках… – Иуда закашляется от попавшего в горло песка и, махнув Эдику, прохрипит: – Эдуард, продолжайте, у вас доходчивее получится.

В качестве наглядного пособия, Иуда протянет Эдику свитки, которые Прохор оставил в самолете, побоявшись, что жар пустыни и его собственный неизбежный пот окончательно их добьют.

– Помните, он заливал, что мы все переедем на Район, и мы повелись? – скажет Эдик, дожевывая попкорн. – А вот тут написано – на Район переселят только фраеров!

– Праведников, – поправит Иуда. – Есть тут хоть один праведник?

Толпа забурлит – праведников среди них не окажется. Иуда по-дирижерски изящно махнет Гитлеру.

– Я объявляю госпереворот! – рявкнет Гитлер. – Бывший фюрер, Сэмэн, который заставил нас поверить старому унтерменшу, должен быть немедленно допрошен гестапо! Теперь я здесь фюрер!

– Фюрер ты, фюрер, только не плюйся, – поморщится Иуда, вытирая с щек бравую слюну Гитлера.

– Распни его, распни его! – послышится предсказуемый гул толпы, и тут же вся банда схватит целлофановые веревки и ринется в пустыню, – ведомая неисповедимым инстинктом толпы вязать старого фюрера тотчас по приказу нового фюрера. Только Илон Маск, уже успевший изрядно загореть, останется сидеть под барханом в позе лотоса, делая вид, что медитирует.

– Слышь, ты, вундеркинд, ты с нами? – спросит Эдик, пнув его драным ботинком.

– Я и вашим, и нашим, – честно ответит Маск.

– Значит, с нами. Нам такие нужны, – ухмыльнется Иуда, поправляя завязочки на сандалиях.

Тем временем Сэмэн и Потемкин, захмелев от взаимной нежности, совершат променад по Иудейской пустыне, помнящей Моисея, и броненосец будет с большим достоинством топтать барханы, поскольку сам он помнит не то, что Моисея, а 50 миллионов лет до Моисея, когда на планете не было ни пустынь, ни ледников, в Сибири росли непроходимые джунгли, а в Арктике водились верблюды и аллигаторы, и в ее теплых кипарисовых топях, за полярным кругом, резвились предки гиппопотамов. Он вспомнит, какие все они были огромные, симпатичные и только он был маленький, страшненький, весь в паршах, и от того-то ему пришлось натренировать эти свои парши так, чтобы они стали доспехами, о которые любой динозавр обломает зубы, и в результате он стал одним из тех самых животных, переживших динозавров благодаря своему небольшому размеру, о которых рассказывал плотник у костра на Районе.

А Сэмэн в это время будет думать о банке томатного супа. Вожаки – особенно обуянные нежностью – очень быстро теряют практические бойцовские навыки, и он не заметит, как к нему подкрадутся пятеро или шестеро. Вчерашние кореша, восторженно заглядывавшие в рот Сэмэну, когда из этого рта вылетало его знаменитое: «Падла буду пирожок!», – набросят на вожака маскировочную сетку, треснут по голове Потемкина, рвущегося защитить хозяина, и свяжут бывшего вожака целлофановыми веревками. А ведь он сам велел загрузить эти веревки в самолет на тот случай (которого никогда нельзя исключать), если придется кого-то распинать.

– Братва, вы че, белены объелись? Где вы ее здесь взяли, белену, здесь даже верблюжьих колючек нет! – заорет Сэмэн, но толпа, прирученная Иудиным попкорном, не станет его слушать и потащит к самолету.

Сопротивляясь, Сэмэн вдруг встретится глазами с Эдиком, своим подельником еще по первой, невечной жизни.

– Эдик! Братан! Мы же с тобой воровали вместе! Это же святое! Скажи им!

Эдик молча покажет на свой набитый попкорном рот и разведет руками – мол, ничего не могу сказать, рот занят.

– Эрролович! Ну, ты-то нормальный! Сделай что-нибудь! – крикнет Сэмэн сидящему в позе лотоса Илону Маску.

– Я в нирване, – ответит Маск. – Не мешай.

Поникнувшего Сэмэна привяжут к стойке шасси.

– Хлеба у нас нет, так хотя бы отведаем зрелищ, – скажет Иуда. – В юности я мечтал стать драматургом. И даже учился у одной гречаночки… Ах, какая могла бы получиться трагедия в трех зрелищах!

Ровно эту трагедию, полную сцен насилия и предательства, издалека увидит Прохор, возвращаясь вместе с Иоанном из поисковой экспедиции по Иудейской пустыне, завершившейся так триумфально. Но он не успеет ничего предпринять – шайка налетит коварнее саранчи с женскими волосами.

Еще у пещеры Иоанн завернул найденную плащаницу Христа в целлофановый пакет (предусмотрительно припасенный Прохором), как бы стараясь не осквернить ДНК Спасителя собственным презренным ДНК, но как только он окажется в видимости самолета, драгоценная плащаница будет осквернена ДНК целой шайки, конфискована и передана Иуде.

Иуда любовно погладит ткань, выставит ножку, как конферансье, и объявит с присущим всем конферансье самодовольным видом:

– Зрелище номер раз!

Прохора и Иоанна свяжут и усадят рядом с Сэмэном. Иуда, прохаживаясь перед Иоанном, изомнет плащаницу жирными от попкорна пальцами, жалея только о том, что его старый приятель-Апостол так плохо видит, и эта его слепота не дает Иуде до конца насладиться драматургией момента.

– Та гречаночка, что учила меня драматургии, однажды танцевала для меня у зажженных светильников, и огонь попал на ее хитончик, и тогда она сбросила его с себя и осталась передо мною совершенно нагая. Не удивлюсь, если она сделала это специально. Греки все-таки лучшие драматурги! – Иуда окинет всех презрительным взглядом жителя античных времен. – Неужели никто не спросит меня, что произошло дальше, после того, как гречаночка осталась нагая, когда загорелся ее хитончик?

– Что, что??? Что произошло дальше? – загудит толпа, сально осклабясь.

– А вот что! – скажет Иуда и вытащит из кармана Сэмэна его всепогодную «Зиппо». – Хитончик сгорел!

Иуда поднесет зажигалку к плащанице, и она, пропитавшаяся жиром Иудиных пальцев, моментально вспыхнет.

– Нет! Не-е-е-е-ет! Господи, не допусти!!! – возопит Прохор.

– Зрелище номер два! – констатирует конферансье, выставив ножку.

Иоанн не вымолвит ни звука, он как-то завалится набок, повиснув на целлофановых веревках, очевидно, лишившись чувств – и то сказать, зачем ему чувства теперь, когда человечество окончательно обречено.

– Почему вы просто не оставили нас в пустыне? – глухо спросит Прохор.

– Не порть мне драматургию! – Иуда пнет запыленной сандалией бесчувственного Иоанна.

Связанных погрузят в нижний отсек самолета, предназначенный для воды, и спасательный самолет взлетит, первый раз в жизни никого не спасши.

Броненосец Потемкин, очухавшись от удара по голове, уставится в бронзовеющее небо над Иерусалимом и увидит в нем гигантского птеродактиля, уносящего единственное существо с теплой кровью, с кем ему довелось снюхаться, и вспомнит о том, что раньше земля была одним континентом, называвшимся Пангея, который потом раскололся, погубив много живого, и о том, что было уже на земле аж пять великих массовых вымираний[14], а значит, будет и шестое, и, может быть, континенты соединятся снова в один, и этот бессмысленный день сурка повторится сначала, и как он устал от круговорота начал и концов, ведь он даже не сурок, а броненосец – а впрочем, никто не может знать достоверно, о чем думает броненосец, ведь, как сказало бы в такой ситуации ИЯ: чужая душа – Потемкин.

Когда самолет запыхтит обратно, измученная Иудейской пустыней шайка мгновенно захрапит. Не уснет один лишь Иуда (не считая, разумеется, сидящего за штурвалом Маска). Брезгливо оглядывая храпящих, Иуда вспомнит благословенные античные времена, когда вокруг было много богов, все они были проказливыми шалунами, пьяницами и развратниками, с ними было о чем поговорить и договориться, не то что этот, единственный, суровый и нетерпимый аскет – ни себе, ни людям, – в которого Иуда чуть было не поверил в той своей жизни. Вспомнит он и свою первую шайку, которая, в сущности, была ничем не лучше второй, только болтливее.

Как попал в эту шайку он, иудеянин – не галилеянин, в отличие от остальных двенадцати оборвышей – он бы точно уже не припомнил. Кажется, в пышном Капернауме, на берегу Галилейского моря, кишащего промысловой рыбой, Иуда впервые увидел, как этот, бродяга со спутанной молодой бородой, нахально лезет на кафедру в дивной маленькой синагоге, по-гречески украшенной витыми ветвями, а невежественные галилеяне не только слушают его, открыв пасти, но еще и бросают шекели в коробку одному из его подельников. Иуда улыбнется, вспомнив, что подумал тогда: «Вот бы мне такую коробочку!» – а вслух сказал:

– Как мне познать истину, Учитель?

– Следуй за мной, – сказал этот, и Иуда, умилившись предсказуемости нахала, последовал.

И что ему оставалось, кроме как стать любимым учеником оборванца, которому полоумные иудеи нет-нет да и подбросят шекель в коробочку, хотя в родном Назарете оборванца спустили с небес на землю (почти в прямом смысле слова, поскольку его спустили с холма), на что он, со свойственным ему самомнением, промямлил только: «Нет пророка в родном отечестве». Куда было деваться Иуде из Кариота, выросшему без отца в солончаках пустыни Негев, где ни рек, ни озер, ни оливок, ни фиников – видели бы они Кариот, эти безоблачные галилеяне, привыкшие руками ловить тиляпию в этом своем Галилейском море и, не поднимая глаз, срывать с дерева смоквы (как затопал, как разобиделся этот, когда раз в жизни смоковница оказалась неплодной!), видели бы они гиен и полынь в пустыне, где радостно только рогатым гадюкам – постыдился бы этот при Иуде рассуждать о Господней любви.

Пришлось кланяться, делая вид, что преклоняешься, слушать малопонятные бредни, заискивать – именно тогда у Иуды возникла подобострастная привычка к уменьшительно-ласкательным суффиксам. Пришлось ночевать со всей шайкой в чистом поле – и ладно было бы чистым, так ведь пыль везде, невыносимая иудейская пыль, – таскаться по самым вонючим лачугам, пить уксус вместо вина – и кому! – ему, сыну славного колена Иудиного, его предка и тезки, в честь которого, между прочим, и назван иудаизм – и перед кем! – перед выскочкой из того же колена – всем ведь известно, что муж Марии, простой галилейский плотник Иосиф, из их, Иудиного, племени, а значит и сын его, этот, – он тоже соплеменник Иуды (ну, если только святоша Мария не загуляла с кем-то другим).

– Или вы всерьез верите, что папаша этого – Бог? Да он сам в это не верил! – Иуда и не заметит, что скажет это вслух, и спасательный самолет ответит ему строевым казарменным храпом.

Ох, как же бесил его этот, недоиудейский выскочка! Чего стоил один тошнотворный вечер в Вифании, когда в глиняной голой лачуге Мария из Магдалы, известная всей Иудее блудница, вылила целый алебастровый сосуд драгоценного мира этому на ноги и вытерла их своими распущенными волосами цвета чистого золота, клянусь, никогда не видел таких красивых. Иуда не выдержал тогда и единственный раз возмутился, мол, зачем такие траты, можно было продать это миро за триста динариев и накормить кучу нищих (плевать, честно сказать, на нищих, но за триста динариев нужно год работать на винограднике – это же просто идиотизм лить год пахоты кому-либо на ноги!).

Но этот сказал тогда Марии из Магдалы:

– Прощаются тебе грехи за то, что в тебе много любви.

Иуда выбежал из лачуги и его еще долго рвало во дворе, там, где у них было отхожее место.

Никогда бы не стал он, потомок и тезка основателя иудаизма, пачкаться об эту шайку, от которой всегда несло рыбой, презирающую иудейский закон, (который сам он, никогда ни во что не веривший, соблюдал из чистого уважения к предку), исцеляющую по субботам, жрущую в пост, шайку-лейку, поливающую грязные ноги изысканным миром, никогда бы он не подошел к ним на расстояние рыбной вони, если бы они не назначили его казначеем и если бы никому из двенадцати пустоголовых фанатиков даже в голову не пришло проверить, как он там казначействует, много ли шекелей накидали ему доверчивые иудеи; даже открыть хоть разок вверенную Иуде коробочку никто не удосужился, хотя досуга у них было хоть рваными неводами греби, этот же им заповедовал не пахать, не сеять, а жить как птички – отец, мол, сам будет вас кормить. Ага, как же! Кормил он меня в Негеве, посреди солончаков и гиен!

А надо, надо было открыть коробчонку и удостовериться, что она пуста, как солончаки, и могли бы тогда догадаться, что тридцать шекелей необходимы ему как вода в пустыне Негев, потому что одна гречаночка отказалась его целовать, если он ей не подарит раба, а раб на рынке у Храма как раз столько и стоил, и, если бы они когда-нибудь интересовались его, Иудиной, жизнью, то могли бы протянуть ему руку или хотя бы схватить его за руку, и тогда он не продал бы этого фарисеям за цену раба.

«Что делаешь, делай скорее!» – сказал ему этот на том тайном пасхальном ужине, когда Иуда уже договорился, что выдаст его поцелуем, и этот протянул ему кусок хлеба. Можно подумать! На что он рассчитывал? Что он, потомок Иуды и сам Иуда, оробеет и передумает из-за куска хлеба? Единственное, о чем он в этот момент думал – это не продешевил ли. Тридцать сребреников за поцелуй – мало это или достаточно? Магдалина, небось, продавала свои подороже.

За этими мыслями незаметно останется позади мерцание воспоминаний Иудейской пустыни, и масличные сады Святого Афона, и коринфские колонны Святого Петра. Затем самолет полетит над клокочущими помоями захлебнувшейся в собственных отходах Европы, над осклабленной челюстью Скандивании, и наконец в иллюминаторах мелькнет тусклый свет керосиновых маяков Соловецкого монастыря.

– Через минуту входим в зону видимости из окон монастыря. Ты просил предупредить, – Илон Маск обернется к Иуде.

Иуда скомандует:

– Дивно! Значит, через минутку сбросить балласт!

– Есть сбросить балласт! – отзовется Эдик, выковыривая длинным ногтем из дупел зубов остатки попкорна.

Он дернет рычаг, разверзнется нижний отсек самолета, и увидят пузатые монастырские башни, и рассевшиеся на них безбожные чайки, и кот, пророчествующий безбожницам кары небесные, и рыбаки водорослеловецких галер, и весь вечерний Ареопаг, собирающийся на очередное внеочередное заседание (что-то они зачастят в последнее время), на сей раз посвященное выборам нового научного руководителя Района взамен уволенного Альфа Омеги, – все увидят, что прямо с неба на обнаженные камни бухты Благополучия летят трое. И даже если бы Бог не был запрещен Демократией и светила по-прежнему верили во что-либо светлое, меньше всего эти трое напомнили бы им ангелов.

– Зрелище номер три! – расхохочется, глядя в иллюминатор, Иуда, и до него донесется угасающий крик Сэмэна: «Не бзди, прорвемся!»

На серых камнях бухты Благополучия останутся лежать тела Иоанна, Прохора и Сэмэна, с переломанными костями и разбитыми черепами, то есть, на взгляд любого нормального человека, – совершенно мертвые. Вокруг них будет пыхтеть импотент-океан, уже не способный ни на приливы, ни на отливы, и только Район воссияет посреди черной земли, укутанной в ночь, как в никаб – так сияют в прорезь никаба обольстительные глаза молодой красавицы, над которыми ревнивый сапожник-муж уже занес самодельное шило, чтобы лишить ее последней возможности обольщать.

– Если глазик твой соблазняет тебя, то выколи себе глазик – так он, кажется, говорил? Вот мы и выколем, – прошипит Иуда и направит самодельное шило спасательного самолета прямиком на Район.

23

Американские ученые пришли к выводу, что героические поступки были обычно бессознательными, совершавшие их люди сначала действовали и только потом думали и осознавали произошедшее.

Википедия

Проведя чудесную (в прямом смысле слова) ночь с Машенькой на Голгофе, Альфа Омега полетит домой, где найдет свою келью заклеенной двумя липкими лентами, которыми в предпоследние времена огораживали место аварии или преступления. На сундуке у двери заскулит Савельич, одной лапой крепко держа банку с солеными огурцами, а другой обнимая кадку с кустом под названием «лох серебристый» – последним, что Савельич успел утащить из ботанического сада. Цинковый гроб, служащий сундуком, останется в келье вместе со всем своим содержимым. Гюрзы Демократии, явившиеся в ночи выселять Альфа Омегу, не дадут Савельичу собрать ничего из пожитков – право собственности было давно отменено Демократией как непозволительная в последние времена роскошь, к тому же это удобно для государства: нет собственности – нет воровства.

Продираясь сквозь посконные причитания робота, Альфа Омега не сразу поймет, что, собственно, произошло. Только успокоившись глоточком вороничной настойки, Савельич поведает дитятку, что пока оно, дитятко, прохлаждалось незнамо где с проклятущею вертихвосткою, дитятку уволили из светил и выписали из постоянцев за систематическое нарушение общественного порядка, вольнодумство и тунеядство, а значит, им предстоит ссылка в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, где в лесах до сих пор орудуют пугачевские шайки и холопы спьяну палят барские усадьбы, как хворост.

Причитая, Савельич взглянет исподлобья на барина, гадая, о чем дитятку должно думать в такую лихую годину своей планиды. Во-первых, – рассудит Савельич, – должно думать о том, чтобы ползти на коленках в серверную, к ИЯ, и вымаливать у него прощение. Во-вторых – о том, чтобы исхитриться выхлопотать другое местечко на Соловках, пусть даже подмастерьем у плотника. Не сомневаясь, что дитятко вылезет вон из своего первосортного эпидермиса, чтобы остаться на Соловках – хучь бы даже и за-ради проклятущей вертихвостки, – старый робот уже соберется нашептать барину, что первое – оно, конечно, поавантажнее, но второе как-то вернее, и лучше синица в руках, чем птеродактили на Районе, но тут дитятко прервет его размышления возгласом, который заставит Савельича всплеснуть ржавыми обрубками:

– А как же небо!!!

– Проснулось дитятко! Все-то вы небо поминаете, когда жареный петух клюнет! – Савельич потянет носом, мгновенно вспомнив волшебный запах жареных петухов на барской кухне, где он по молодости подвизался кухонным комбайном.

– Небо же не успели сдать в эксплуатацию! – Альфа Омега нацепит обратно протезы.

– Ах, вот он о чем думает! – всплеснет руками Савельич.

Альфа Омега рванет к выходу из коридора и вдруг, обернувшись, воскликнет:

– Где Я?

– Охти, Господи, совсем головы лишилось дитятко от горестей непомерных, – всхлипнет Савельич. – Туточки ты, в монастыре Соловецком!

– Ягненок мой где, говорю?!

– Ась? Отнес я его к вертихвостке твоей, – нехотя скажет Савельич. – Куда уж нам-то его теперь прокормить.

Ямочка заиграет на подбородке Альфа Омеги, обрадованного тем, что старый робот все-таки признал его вертихвостку, и тем еще, что теперь у них с вертихвосткой, получается, общий питомец, а это почти как ребенок, и Савельич сквозь ржавые слезы взглянет на дитятко, пораженный отсутствием у того уныния, мало-мальски приличествующего лихой године, и не первый раз изумится странной способности барина всегда находить луч света в конце тоннеля, а если он там не находится, то учинять его самому, включая свой допотопный фонарик.

Так барин и сделает, вылетев в беспробудную мглу за пределами территориального воздуха Соловков, освещаемых маленьким беловатым солнцем, болтающимся среди облаков, как воздушный шарик, один из миллиардов детских воздушных шаров, ошметками которого поперхнулся мировой океан, так что миллионы детских дней рождения для океана обернулись днем смерти.

– ИЯ! Что теперь будет с Районом? У меня же все коды! – спросит Альфа Омега, подлетая ко рву с кипящей смолой.

– Как-нибудь и само управлюсь. Моя хата с краю – в лес не убежит, – лениво ответит ИЯ.

– Неужели нельзя раз в жизни нормально ответить?!

– Молчание золото – на хлеб не намажешь.

– Ясно. Можно я хотя бы небо доделаю?

– Будь здоров! – ответит гуманное ИЯ.

На Районе Альфа Омега первым делом проверит прочность газона; шри-ланкийские кадупулы запружинят под ногами своего создателя, и он воткнет в них табличку: «По газону – ходить!».

Потом выманит из грота белуху, почешет ей переносицу, мысленно с ней попрощавшись, напоит из ладони волнительных попугайчиков, пощекочет брюшко призрачной стрекозы, похожее на свернутый узором наружу гилянский ковер, поразивший переполненное разнообразием мира воображение Марко Поло, когда в мире еще был мир.

Святая свинья, с презрением взглянув на эти не свойственные их породе телячьи нежности, зычно испортит воздух.

– ИЯ! Кто будет убирать за твоей свиньей? Ее все еще тошнит, – спросит Альфа Омега.

– Сторож уберет, – скажет ИЯ.

Петр замычит, от возмущения, не найдя что ответить, и задвигает желваками.

– От Петра ее тоже тошнит, – вступится за друга Альфа Омега.

– Ничего. Стерпится – сплюнется.

Перед тем, как приступить к трудоемкой починке неба, Альфа Омега присядет под сень двустволовой смоковницы, двумя руками сорвет с нее дыню размером с индейку, вместо которой тут же вырастет новая, дыня услужливо развалится на две половины и нарежет сама себя удобными дольками. Из парка «Мифы народов мира» донесется заевшая проповедь про Иисуса Христа: «Культ Иисуса, сына рыбы, существовал у евреев задолго до так называемого рождения так называемого Христа. Культ Иисуса, сына рыбы, существовал у евреев…»

– Ты кем был в первой жизни? – спросит Альфа Омега, протягивая Петру половину дыни.

– Не помню. Нас воскресили в партии десять человек. Всю партию почему-то прочипировали еще когда мы были в отключке. Даже не дали вспомнить, кто мы. Отключили нам память о первой жизни и расселили по разным свалкам. А ты?

– А у меня не было первой жизни, я же не воскрешенный. Меня произвели еще до того, как Демократия запретила детей, и я даже жил дома какое-то время, пока меня, как всех, не забрали в обязательный детский оздоровительный лагерь. Нас там редактировали. Видишь, какие мы, одинаковые. И не стареем, и основного инстинкта нет. Спасибо ИЯ, – Петру покажется, что Альфа Омега произнесет это с горечью. – Так что я тебе даже немножко завидую… Но я борюсь с этим. Ни в коем случае нельзя увеличивать количество во Вселенной зависти!

Петр, вылупив круглые бычьи глаза, непонимающе уставится на Альфа Омегу.

– Объясняю, – Альфа Омега встанет, почему-то взволнованно. – Зависть – кормилица всех преступлений. Она может все человечество запросто уничтожить. Потому что зависть – антагонист самопожертвования. А человечество может спасти только самопожертвование.

– Это ИЯ так говорит?

– Это я сам знаю. Откуда-то. В последнее время, – смутится Альфа Омега.

– Самопожертвование – одна из форм психопатии предпоследних времен, выражающаяся в готовности отказаться от удовольствий, от личных целей и даже от собственной жизни, – вмешается ИЯ. – Легко лечится стабилизаторами. В настоящий момент полностью побежденное заболевание.

Альфа Омега усмехнется.

– Вот видишь. Чтобы спасти человечество, нужно быть немного психопатом.

Наконец, взгромоздившись, как на стремянку, на пассифлору, Альфа Омега примется бережно латать наношпатлевку неба, одновременно отдавая Петру последние распоряжения насчет ввода Района в эксплуатацию:

– Почти все тут уже доделано. Осталось по мелочи – плинтуса, розетки. Закаты с рассветами подрихтовать. Ты разберешься. А потом, в конце света, распечатаете этот типовой городок на биопринтере в стольких экземплярах, сколько нужно, чтобы поместилось все человечество. Электроэнергии как раз впритык должно хватить.

Любовно приладив последний шмат наношпатлевки, Альфа Омега спрыгнет со стремянки у жемчужных ворот. Задрав голову, проверит качество штукатурки. Небо засияет ослепительной синевой голубой комодской гадюки [смотри QR-код], называемой в архитекторском приложении «аспидно-синий». На фоне аспидной синевы настоящее белесое соловецкое небо, подобострастно заглядывающее в Район сквозь ворота, как лакей в барскую залу, покажется промокашкой, которой дети подтирали кляксы в своих прописях, когда в мире еще было о чем писать.

И вдруг на промокашке неба проявится самая настоящая клякса!

Альфа Омега вглядится в нее и с черным предчувствием прошепчет:

Аспидно-синий

Комодская гадюка

– Ты это видишь?

Петр не успеет ответить ни звука, когда клякса начнет увеличиваться, оформляться и в миг превратится в совершенно отчетливый самолет. Самолет! Летящий прямо на Запретный Район.

Пока Петр будет взвешивать вероятность появления в соловецком небе самолета, который вообще-то один на всю Автономию, Альфа Омега уже закричит в сложенные ладони:

– ИЯ! Отправляю сигнал бедствия! Району угрожает неопознанный самолет!

– Да вижу, не слепое, – равнодушно ответит ИЯ. – Сигнал бедствия отправлен.

– Они разрушат Район! ИЯ! Что делать? – в отчаянии закричит Альфа Омега.

– ИЯ обрабатывает ваш запрос, – ответит ИЯ таким безмятежным голосом, как если бы у него попросили доставку пиццы.

Альфа Омега отмахнется от ИЯ, всплеснув руками с никчемными чипами, будь они неладны, но они, как назло, всегда ладны и всегда исправны. Он быстро нацепит летательные протезы и взмоет в белесое небо прямо навстречу спасательному самолету – так, будто всерьез собирается взять его на таран, яростно взмахивая своими тщедушными крылышками.

Много бы отдал Сократ, мечтавший о мудром Дедале и атлетичном Икаре, чтобы увидеть эту картину: Альфа Омега устремится лоб в лоб к самолету, и ни один нормальный человек не понял бы, что он, собственно, собирается предпринять. А предпринять он решит вот что: влететь, как жаворонок, в сопло спасательного самолета и этим вырубить его двигатель, чтобы он рухнул где-нибудь над кипящей смолой на подлете к Району, подальше от трепещущих наностен и неба цвета аспидно-синий.

Но тут вмешается ИЯ.

– Ваши летательные протезы отключены за неуплату, – объявит ИЯ, переходя на вы, как оно делало всегда, когда хотело продемонстрировать свою нелицеприятность.

– Не-е-е-ет! Умоляю, в кредит! Последний раз! – взмолится Альфа Омега.

– Вы не можете взять кредит, поскольку вы уволены.

– ИЯ!!!!!!!

Но ИЯ умолкнет. Крылья Альфа Омеги сами собой сложатся, как складывают их птицы, когда приземляются. Из рюкзачка принудительно вылупится парашют и опустит Альфа Омегу обратно к воротам Района, а уже через мгновение он подумает, что лучше было бы ослепнуть, как тот отказавшийся чипироваться старик, которого он спас со Спортплощадки, чем увидеть, как нос самолета впивается в наношпатлевку стены, и небо подламывается, как целлофановая теплица Савельича, будто внутри не драгоценные кадупулы, австролопитеки и синеголовые ангелы, а обычные огурцы да медведки.

Всклокоченный, Альфа Омега ворвется обратно в прореху наностены. Шайка, преодолев первое ослепление аспидной синевой, рассредоточится по периметру, вытоптав весь газон из кадупул. Гитлер тут же начнет мастерить из брошенных стройматериалов военную комендатуру.

По его команде вся шайка, наученная горьким опытом употребления вовсе не горьких стабилизаторов, напялит заранее припасенные противогазы.

Из-за штурвала вывалится еле живой Илон Маск и затравленно оглядится. Он принимал участие в проектировании Района на начальном этапе, пока его не выписали из постоянцев и не вышвырнули на свалку, и, разумеется, все придумал не так. Шатаясь, он направится разыскивать свою Гертруду. Разыскав, прильнет к ее святому копыту, обнимет его, как родную березку, и изгваздает дорогостоящую свиную нанокожу грязной горячей слезой.

Иуда тихо выползет из самолета, удачно приземлившегося в парке среди древнегреческих развратников и скотоложцев, и спрячется за голым торсом древнегреческого красавца Нарцисса.

Напрасно Альфа Омега и Петр будут пытаться организовать сопротивление: силы будут критически неравны.

– Поймать и расстрелять унтерменшей! – скомандует Гитлер.

Пятеро скрутят Петра, но пассифлора успеет подхватить Альфа Омегу, и шайка станет стрелять неприцельно, бессмысленно и беспощадно, как обиженные восьмиклассники в допотопных школах, когда в мире еще было на что обижаться.

Охнет и осядет на сломанные кадупулы раненая львица, заливая газон вяжущей плазмой, тем самым ампутировав своему детенышу главный детский орган – уверенность в несокрушимости мира, заключенного в объятиях мамы. Обитатели Района собьются в стайку в дальнем углу, белуха спрячется в мраморный грот, синий вол заползет в коралловую берлогу вместе с орлом.

– Фас! Фас! – бесполезно выкрикнет Петр, пытаясь натравить гигантского австралопитека на герпесного Эдика, но австралопитек только гуще замашет ониксовыми ресницами, как ребенок, стоящий на подоконнике высокого этажа, не понимающий, почему в комнате все вдруг раскричалось и заметалось и почему перекошено ужасом лицо матери.

– Бесполезно, они не запрограммированы на агрессию! – крикнет Альфа Омега и вдруг, сказав это, он просияет – будто что-то внутри него осветится его знаменитым фонариком. Он быстро покрутит головой, разметав шелковистые волосы, и обнаружит Гитлера, выплевывающего команды, развалившись в походном гамаке под двустволой смоковницей. –  Ах же ты… Лох серебристый! – крикнет Альфа Омега и для пущей оскорбительности добавит: – Гитлер капут!

От такой невообразимой наглости Гитлер возопит, как укушенный саранчой, шайка, бросив разграбление Района, рванет к оскорбившему верховную власть Альфа Омеге. Петр, отбиваясь мечом, захрипит:

– Что ты сделал? Они же тебя распнут!

– Именно для этого! – крикнет Альфа Омега.

Бандиты схватят его, свяжут и повалят на сломанные лепестки, как мешок собачьего корма. Ветер, ворвавшийся в прореху наностены, разлохматит драгоценные перья дорожек. Самодовольной, легкой походкой, в своих древнегреческих щегольских сандалиях к Альфа Омеге подойдет Иуда, прятавшийся, пока стреляли, за статуей древнегреческого Нарцисса.

– Попался? Надо ли мне спрашивать у толпы, что с тобой сделать? – Иуда обернется на подельников и даже облизнется, будто предвкушая невиданное угощение. – Гвозди тут есть?

– Я видел, тут монтажный пистолет валялся и дюбели! – услужливо скажет Эдик.

– Тащите!

Шайка тут же поднесет Иуде все, что он потребовал, и покажет, как этим пользоваться. Никому не позволит Иуда помогать ему распинать Альфа Омегу, даже Гитлеру. Он все сделает сам. За две тысячи лет он не забыл ни одной детали, которую видел, когда прятался, накрывшись платком, в той толпе и кричал с ней в унисон, в зависимости от того, что она кричала, то: «Распни его!», – то: «Спаси его!»

Иуда прекрасно запомнил, как связанного укладывают на крест, как подгибают в коленях ноги, как металл входит в мягкую плоть, как хрустят, разламываясь, кости, как растекается кровь и на лице распятого застывает гримаса смертельной муки.

Бандиты мгновенно выстругают из двустволой смоковницы две увесистые перекладины и сколотят крест. Иуда подойдет, приминая драгоценные перья гуйя, расправит пальцы поваленного бандитами Альфа Омеги краешком пыльной сандалии и как бы невзначай наступит ему на руку. Альфа Омега только крепче сожмет упрямые челюсти – так, что на его эпидермисе высшего сорта даже выступит не свойственный этому сорту пот. Иуда медленно и любовно разложит Альфа Омегу на струганых досках смоковницы. Подогнет ему ноги. Как и его питомцы, Альфа Омега совершенно не будет сопротивляться.

Петр, ошеломленный поступком Альфа Омеги, умудрится вырваться из лап разъяренной шайки и подлетит к создателю Района как раз в тот момент, когда Иуда занесет над ним строительный пистолет, заряженный толстым дюбелем с прочной резьбой. Петр уже изловчится схватить Иуду за локоть занесенной руки, как вдруг услышит грозный окрик лежащего на кресте:

– Отойди! Такова моя воля!

Петр ошеломленно взглянет на Альфа Омегу, но, увидев пылающее решимостью лицо, не осмелится перечить его воле, какой бы неисповедимой она ни была, и отпустит руку Иуды. И тут Иуда услышит те же слова, что услышал от этого две с лишним тысячи лет назад:

– Что делаешь, делай скорее!

Строительный пистолет задрожит в левой руке Иуды, и, если бы он не стоял на коленях над распластанным на смоковничьих досках Альфа Омегой, он точно рухнул бы прямо в рвотные массы святой свиньи, неутомимой в своей тошноте.

Качнувшись, Иуда на миг провалится в белесое солнце, внезапно оно обернется прекрасными волосами цвета чистого золота, вытирающими пыльные ноги – и кормилица всех преступлений взорвется кровью в его разбавленных глазах, но даже это обильное кровоизлияние не заставит его промахнуться – и он вгонит строительный дюбель в привязанные к доске стопы Альфа Омеги.

Петр, скрученный полудюжиной отборных бандитов, расшвыряет их и, отбиваясь нунчаками, снова рванет к Альфа Омеге.

– Оставь, Петр! Так надо! – упрямо процедит Альфа Омега сквозь сжатые челюсти.

Услышав приказ своего создателя, пассифлора в миг оплетет одну из ног Петра, останавливая его шаг. Петр, потрясенный и ничего не понимающий, уставится на Альфа Омегу, и его искаженные болью черты в этот миг покажутся Петру почти незнакомыми, и он только прошепчет:

– Кто ты, воин?

24

Я есмь Альфа и Омега, начало и конец, – говорит Господь, который есть и был, и грядет.

Откровение Иоанна

– Он Альфа и Омега, Начало и Конец, Первый и Последний, – прохрипит Иоанн и продолжит, жуя окровавленные губы, отчаянно бормотать молитву о чуде, без всякой, впрочем, надежды – памятуя о том, как однажды, после самой истовой из всех неистовейших молитв, в самый длинный и самый треклятый день всех времен, Господь в чуде ему отказал.

Распластавшись на серых камнях Бухты Благополучия, в полузабытьи Иоанн вспомнит, как он молился, когда книжники и фарисеи, позавидовав славе Христа и приревновав к нему собственный свой народ, приговорили его к смерти, и чудо тогда произошло: испугавшись народного гнева, иудейский первосвященник отправил Христа на суд римского прокуратора Понтия Пилата, которому некого было к нему ревновать и завидовать нечему – Риму не было дела до иудейских мессий, Рим наслаждался своим языческим величием, не чувствуя, что, и сам он, и язычество доживают последние никчемные столетия.

Иоанн молился о чуде и когда Понтий Пилат, не найдя за Христом никакой вины, отправил его к царю, правившему в тот век Иудеей, и чудо снова произошло – Христос, от которого царь, уже наслышанный о нем, ждал фокусов, наскучил ему своими непонятными проповедями. Царь посмеялся над ним, но все-таки, обрядив его в светлые одежды, обозначавшие невиновность, отпустил восвояси.

И снова молился о чуде верный и самый молодой ученик Иисуса, когда его Учителя вернули Пилату и рядом с преторией собрался народ, который за этот короткий срок уже успел разлюбить Христа, так же быстро, как полюбил, – неверный народ, потерявший способность видеть что-либо, включая истину, лишившийся зрения не от бессонных трудов в темной пещере, записывая эту истину для потомков (как через много десятилетий сам Иоанн), а по наущению сатаны и его приспешников, книжников и фарисеев, опоивших народ зельем зависти, вызывающим отмирание не только зрительных нервов, но даже сердечной мышцы.

И чудо снова произошло. Пилат, для проформы согласившись со смертным приговором Синедриона, все же предложил отпустить Христа в честь светлого праздника Пасхи, уверенный, что не могут же иудеи ему отказать, ведь это их, а не его, Пилата, вековая традиция – отпускать приговоренного к смерти в честь светлого праздника Пасхи, и это их, а не его, Пилата, светлый праздник, отмечаемый в честь вывода Моисеем их, а не его, Пилата, предков из Египта, а приговоренных в этот светлый день оказалось всего два, и второй – известный разбойник, убийца, сын раввина Варраван, как же можно его предпочесть полоумному проповеднику, пусть и сектанту и бродяге, да мало ли в Риме сект и бродяг, голова от них кругом… Но неверный народ потребовал освободить сына раввина.

О, как молился Иоанн, ни на миг не отводя от неба своих тогда еще не ослепших глаз, стараясь даже не моргать, чтобы не проморгать благоволение Господа, когда Понтий Пилат в третий раз спросил толпу: «Что же мне сделать с этим вашим так называемым Царем иудейским?» – и толпа в третий раз закричала: «Распни его!» И тогда Пилат, не желая ссориться с иудеями, взял воды и умыл руки. В тот раз – чуда не произошло. С чего бы ему случиться сейчас?

– Не дергайся, дед! У тебя позвоночник сломан, – вдруг услышит Иоанн и почувствует на своем еле слышном пульсе чью-то теплую руку.

Вдалеке будет виднеться крепость, слепленная из валунов, за столетия покрывшихся изящным лишайником, раскрасившим стены монастыря в цвет пролитой крови, такой же, как хитон Иоанна.

– Зачем? – захрипит он.

– Что зачем? – прорычит сквозь зажатую в зубах «Шипку» плотник, туго перетягивая бинт.

– Зачем ты вернул нас к жизни?

– Я давал клятву Демократа, – пожмет плечами плотник. – Вот так, выйдешь к рыбакам за ламинарией для нанозеленки, а тут три пассажира выпали из самолета – и что мне оставалось делать? Пришлось сгонять за переносной реанимацией.

Будто подтверждая, что плотник говорит правду, чихнет ветер, донесшийся со стороны танцующего леса берез [смотри QR-код], покалеченных страшным морским ураганом, изогнувшихся, ища от него спасения.

– Спасения нет. Спасения нет, – Иоанн прохрипит что-то невразумительное. – Я неправильно понял ангела.

– Ой-ой-ой. Тут одним позвоночником не обойдешься. Тут и головешку подлечить придется, – плотник покачает медицинской шапочкой.

Танцующий лес в Соловках

Серые слезы заполнят иссохшие русла морщин на лице впавшего в забытье Иоанна, когда вдруг он услышит:

– Ты о тряпке своей переживаешь, что ли? Не бзди, прорвемся!

Мотнув разбитым черепом, обильно зашпатлеванным плотницкой нанозеленкой, Сэмэн полезет куда-то в глубины своих лохмотьев и выудит оттуда целый лоскут сожженной Иудой плащаницы Христа.

– Как? Как ты это сделал??? – подскочит в восторге Прохор, у которого еще полчаса назад были раздроблены все тазовые кости.

– Такая хорошая вещь столько лет так плохо лежала! Херовый я был бы вор, если б не урвал себе немножко, – Сэмэн, прежде чем отдать Иоанну лоскут, любовно огладит его. – Фильдеперсовая!

– У тебя же руки были связаны! – прохрипит Прохор.

– Ха! С развязанными руками любой фраер может украсть, а вы попробуйте со связанными!

– Обязательно попробую как-нибудь, – не удержится съязвить плотник.

Иоанн, еще не веря, продолжая то ли жевать бесполезные губы, то ли молиться, протянет дрожащую руку к лоскуту. Прижмет его к своим лохмотьям. Встанет, как будто внезапно к нему вернулись и целые позвонки, и вера, и жизнь, и молодость, и все, что есть хорошего на земле. Подслеповато нащупав Сэмэна, обнимет его – Сэмэн в кои-то веки смутится.

– Ну, ты че, пахан, ну, ты че в натуре. Я просто делал свою работу. Любой вор на моем месте поступил бы так же.

От счастья и благодарности у Иоанна закружится голова. Плотник подхватит его и усадит на камень. Сжимая лоскут, Иоанн схватит плотника за карман комбинезона и захрипит тихо, но уверенно:

– Это Плащаница. Ткань, в которую завернули тело распятого Христа. Тут его кровь.

– Тсс! – плотник перейдет на шепот, едва различимый в плеске волны. – Не надо ничего объяснять. Услышит же оно. Я все понял, все сделаю. А вы отлежитесь, пока нанозеленка не высохнет. Потом рыбаки вас доставят домой.

Лес будет толпиться прямо у Белого моря, рискуя рухнуть в него, как будто ждет не дождется, когда уже море согреется и можно будет в него окунуться. С неба свалятся три тяжелые капли, и тут же его прорвет теплым весенним ливнем. Зальет корпуса и часовни, двор с тайниками Савельича и ремонтную поликлинику, лес и болота, и замечется вороника, пленница почвы, которую так вкусно есть с простоквашей, как делали в дикие предпоследние времена дикие северные народы, да где же теперь отыщешь на белом свете и те безымянные северные народы, и ту простоквашу, и тот белый свет.

Хлюпая по набухающим лужам, плотник дотопает до своей ремонтной поликлиники, сунет в зубы «Шипку», подойдет к окну, выглянет наружу, озираясь. Закроет старые пыльные пластиковые жалюзи. Свет он включать не станет, посветит себе зажигалкой. Вынет из кармана лоскут плащаницы, внимательно изучит его.

В аквариуме разрезвится подаренный Альфа Омегой лещ.

– А ну марш на место! – скомандует плотник лещу.

Лещ с обиженной, насколько это возможно у леща, физиономией, выпрыгнет из аквариума и, слегка промахнувшись в темноте кабинета, шлепнется не на ту тарелку, которую он уже успел обжить и благоустроить, а на соседнюю – с прилипшими остатками отвратительной вяленой ламинарии.

Плотник бережно положит лоскут плащаницы в аквариум. Вокруг лоскута соберутся кипящие пузырьки. И в ту же секунду врубится сигнализация. Послышится приказ ИЯ – даже не приказ, а вопль.

– Немедленно прекратите работу! Немедленно прекратите работу!

«Сука, и в темноте все видит. Одно слово, змея», – подумает плотник и продолжит работу, отмахнувшись от ИЯ – от чего бы его предостерег любой нормальный человек, но рядом с ним в этот миг будет присутствовать только лещ, а копченым лещам обычно ни до чего нет дела, особенно если они не в своей тарелке.

– Плотник! Последнее тайваньское предупреждение! – взвизгнет ИЯ.

– Да подожди ты! Я тут деду с Автономии пообещал мир спасти, – как ни в чем не бывало снова отмахнется плотник.

На самом деле он будет просто тянуть время. По его расчетам, выделенная из плащаницы ДНК уже должна была начать обрастать плотью. Но нет. В аквариуме не произойдет ничего. И даже кипящие пузырьки как-то присмиреют и осядут обратно, как будто залягут на дно.

– Странно, – покачает головой плотник.

– Если вы не прекратите немедленно, вы будете депортированы в Автономию Демократии! – объявит ИЯ. – Кто позволил воскрешать этих троих?

– А как я мог их не воскресить? Я же давал клятву Демократа.

– Демократия запрещена Демократией!

– А-а-а, да? Это я был не в курсе. Это такое дело, хрен даже кто догадался бы до такого! «Демократия запрещена Демократией». Ишь ты! – плотник продолжит тянуть резину.

ИЯ поймет, что он просто издевается, и яростно захрипит:

– Все ваши баллы аннулированы! Орден святой свиньи конфискован!

– Это еще за что? – притворно возмутится плотник, продолжая выторговывать время.

– За долото! – ответно съязвит ИЯ.

Плотник быстро выудит из аквариума поросший каким-то мхом пластиковый градусник. Вглядится в него. С градусником все будет в полном порядке. Плотник положит его обратно, и, если бы лещу до чего-нибудь было дело, он заметил бы, что лицо хозяина омрачено небывалым недоумением.

Терпение ИЯ на этом иссякнет.

– Приступайте к депортации!

В коридоре раздастся глухое шипение гюрз. Но плотник их, кажется, даже не услышит. Углубленный в свое недоумение, он громко крикнет:

– Мадонна!

Мгновенно в проеме двери из подсобки появится женщина, немолодая, одетая во что-то закрытое, длинное, черное, с тонким лицом в красноречивых морщинах – по морщинам всегда можно определить, каким был человек и какую прожил невечную жизнь: был ли он лицемер, лгун или же бесталанный артист и поэтому без конца морщил лоб, был ли он молчалив и сердит и поэтому между бровями легли две глубокие складки, был он презрителен и недоволен, и поэтому вертикальные борозды возле рта тянут вниз его вялые губы. Морщины Мадонны расскажут о том, что она прожила жизнь, полную скорби и доброты.

– Что ты наделал, почему сигнализация? – встревоженно спросит Мадонна.

– Дай еще наноплазмы! – крикнет плотник, изо всех сил отжимая лоскут плащаницы.

Дверь в коридор распахнется, и в ней закачается широкая голова двухметровой гюрзы с острой чешуей и страшными вертикальными зрачками, парализующими человеческую волю.

– Они выслали дрессированных змей! – воскликнет Мадонна и подбежит к аквариуму. – Что у тебя там?

И тут Мадонна увидит лоскут. Сразу узнает его и сразу поймет. Побледнеет и едва удержится на ногах. Сделав глубокий вдох, тихо возьмет плотника за руку.

– Оставь.

– Как оставь? Тащи наноплазму! – всполошится плотник, увидев змею.

– Там нет Его ДНК, – тихо скажет Мадонна и возьмет из руки плотника мокрый лоскут. – Это просто лоскут. Просто лоскут Его плащаницы.

– Как же нет, если это Его плащаница? На ней его кровь! Любой человек оставляет следы ДНК!

– Вот именно. Любой человек. А он – не человек. Он, – Мадонна одной рукой прикроет рот, другой покажет пальцем куда-то вверх и прошепчет: – Он – Бог.

Дрессированные гюрзы, шипя, уже обовьют ее голени. Когда их с плотником потащат по лужам монастыря навстречу депортации в Автономию, Мадонна будет молчать. Она так же будет молчать, когда их выбросят на галеры поверх зловонного вороха ламинарии. И когда их вышвырнут на манхэттенской свалке, Мадонна все так же молча прижмет к груди лоскут, на котором хоть и не будет следов Его ДНК, но все-таки этот лоскут когда-то прикасался к телу Спасителя, Сына Божьего.

Ее Сына.

25

«Это здоровая и счастливая свинья, которая стоит уже два месяца и отлично работает», – сообщил Илон Маск.

РБК, 2020 год

Монтажный дюбель вопьется в покрытие стоп Альфа Омеги, разорвет эпидермис, хлынет алая человеческая кровь, которая, как нашатырный спирт, сразу вернет Иуду обратно, вырвав его из золотистого марева пьянящих волос Магдалины, по сравнению с которой даже гречаночка, учившая его драматургии – просто нечесаная горгона.

– Зрелище номер два! – прорычит Иуда и занесет пистолет над правой рукой Альфа Омеги.

– Э! Э! Чипы не трожь! – вдруг вмешается ИЯ. – Это госсобственность!

– ИЯ! Ты здесь! – закричит Петр.

– Что значит, здесь? Я – везде!

– Сделай же что-нибудь! Его же распнут сейчас! – захрипит Петр, даже не заметивший, как его снова скрутили бандиты.

– Таки это был его выбор, – справедливо отметит ИЯ. – А вмешательство в выборы запрещено Демократией.

Чтобы не портить чипы, как того потребовало ИЯ, Иуда, так уж и быть, привяжет руки Альфа Омеги к смоковничьей перекладине целлофановыми веревками. Альфа Омега зажмурит глаза, стиснет упрямые челюсти, и куда-то исчезнет беззаботная ямочка на его подбородке. Из перебитых ног кровь заструится на шри-ланкийский газон. Шайка ринется поднимать крест с распятым и устанавливать его как положено.

Иуда отойдет, чтобы в полный рост насладиться драматургией момента, как отходит от полотна художник на пленэре, и недовольно скривится: римские солдаты управлялись с крестом торжественнее и ловчее, чем эта шайка.

А ведь мог бы вспомнить Иуда, что чрезмерное увлечение драматургией до добра не доводит, и его, в частности, довело до осины, но ничего он не вспомнит, поглощенный моментом, – и, разумеется, зря.

Ни сам он, ни неловкие и неторжественные бандиты не заметят, как, увидев своего создателя на кресте, встанут дыбом драгоценные перья вымершей птицы гуйя, и ощерятся кадупулы, и вокруг раздастся клекот, рокот и рык синтезированных Альфа Омегой животных, а нежный газон загудит напряжением сотен когтистых лап.

Почувствовав запах крови создателя, раненая львица будто прозреет всеми своими четырьмя глазищами, тряхнет огненной гривой – и бандитов накроют полчища искр. Львица высадит кудрявого львенка на ошметки газона, выгнется, прижмется к земле и, рванув к кресту, одним шлепком отбросит Иуду на гладь белоснежного озера. Львенок, повторяя за мамой, тоже шлепнет лапой кого-то из налетевших бандитов. Белуха сделает сальто, и – не успеют остальные бандиты даже дернуться – Иуда исчезнет в ее страшной пасти, как ветхозаветный пророк Иона, единственный пророк, попытавшийся сдуру «убежать от Бога», но Бог прощает своим пророкам и не такие выходки.

Двустволая смоковница разродится пулеметными очередями из всех своих косточковых, к которым с энтузиазмом примкнут и семечковые. К ужасу Альфа Омеги, волнительные попугайчики примутся сквернословить – да так, что у нескольких прокаженных тут же окончательно завянут уши.

– Не мир я принес, но меч! Поищи его в рюкзаке! – крикнет Альфа Омега Петру, превозмогая невыносимую боль.

– О-о-о, какой олдскул! – возопит Петр, вынимая из рюкзака рукоять светового меча, забытого Люком Скайуокером в «Геленджике», который осьминог Анжела отдала Альфа Омеге, когда он искал Машеньку.

С криком: «Р-р-рота, за мной!» – Петр врубится в самое пекло. Рота австралопитеков выломает из грота коралловые рогатины и попрет за Петром клиновидной свиньей[15], – впрочем, сама свинья решит, что участвовать в этой неэстетичной сутолоке ей не комильфо, – и надменно испортит воздух, всем своим видом показывая, что она не за красных и не за белых, а просто за красивый футбол.

Шайка продолжит беспорядочную пальбу, но тут отряд синеголовых ангелов изогнется гибкими спинками и прилепится к глазницам противогазов, ослепляя бандитов.

– Ты же сказал, они же не запрограммированы на агрессию! – крикнет Петр, пораженный мужеством и героизмом районного войска.

– Они запрограммированы на сострадание! – ответит распластанный на смоковничьих ветках Альфа Омега. – А сострадание – антагонист жестокости. Вот их и прорвало.

И туговатый Петр поймет, зачем Альфа Омега позволил Иуде себя распять: тем самым Иуда своими руками (в прямом смысле слова) вызвал такую лавинищу сострадания, что даже матрас из шмелей разлетится тысячами ядовитых жал и через мгновение вызовет у бандитов отеки, они начнут задыхаться и наконец сорвут с себя противогазы. Наглотавшись воздуха, из которого, несмотря на старания неутомимой свиньи, еще не до конца испарятся стабилизаторы, шайка благодушно обмякнет на лепестки кадупулы. Петр запустит лассо из пассифлоры, тычинки вопьются в туши бандитов, а листья монстеры скрутят их намертво, как смирительные рубашки.

И только Илон Маск, восседая в нирване и в рвотных массах святой свиньи, отхлебнет шмурдяка из пластиковой бутылки, поморщит нос и, чокнувшись со святым копытом, скажет:

– Не пей вина, Гертруда.

Вынырнув из реки, обессиленная белуха выплюнет покалеченного Иуду, которого ее деликатный пищеварительный тракт откажется переваривать. Подельника подхватит ужаленный Гитлер и прорычит:

– Скажите, фельдмаршал, на хрена мы опять поперлись в эту Россию?

Петр рванет к люку, откроет его, потянет вверх тяжелые лианы, нагруженные осоловевшими бандитами, и, выудив мычащую шайку обратно в Автономию, захлопнет за ними люк. И долго еще снаружи будут слышны полупьяные от стабилизаторов голоса, распевающие: «Вместе весело шагать по просторам, по просторам, по просто-о-о-о-орам…»

А внутри, в разоренном Районе, струйка крови стечет с раздробленных стоп Альфа Омеги и разлетится каплями, застывающими на лепестках кадупул, как будто у каждого лепестка обнажилось и бьется маленькое живое сердце. И только тут Петр заметит, что Альфа Омега тяжело дышит, что зубы его стиснуты, будто он пытается удержать идущий из глубины стон, а ямочка совершенно исчезла с упрямого подбородка.

– Не понял. Тебе че, больно, что ли? Хорош прикалываться! Тебе не может быть больно, ты же пьешь стабилизаторы! – Петр примется выкручивать дюбель из ног Альфа Омеги.

Альфа Омега молча покачает головой, все больше бледнея от боли и кровопотери.

Ошеломленный Петр примется как можно бережнее отвязывать Альфа Омегу и снимать его со смоковничьих досок. Смоковница тут же выдохнет с благодарностью и приладит назад свои ветки.

– Не пьешь? Почему??? – шепотом спросит Петр, когда уложит истерзанного Альфа Омегу на то, что осталось от шмелиной постели.

– Потому что не пей вина, Гертруда! – откуда-то из брюха святой свиньи раздастся пьяненький голос Маска. – Стабилизаторы – опиум для народа!

Пьяный Маск высунет голову из гертрудиной задницы и обнимет хвостик цвета «умеренная орхидея», поливая его горючей слезой:

– Прародительница! Матерь рожья! За что они со мной так?

– За то, что ты отказался чипироваться, придурок! – проснется ИЯ, благополучно проспавшее всю героическую битву.

– Как отказался? – изумится Петр. – Он же сам это все придумал!

– В свинье не без урода, – сплюнет ИЯ.

– Я же хотел как лучше! Я же думал, я первый, первый изобрету то, что изменит неизменное, изменит природу человека и человечества. Я же с Ним решил посоревноваться! – Маск непонятно укажет пальцем на аспидно-синее небо. – Ну, что – у меня получилось! Мечты сбываются! Нравится вам все вокруг?!

И тут Маска с Гертрудой синхронно вырвет, как бы в подтверждение того, что все вокруг им не нравится.

– Я отказался становиться человекоподобным! – продолжит Маск, вытерев рот. – И нет мне теперь покоя ни среди подобных, ни среди человеков.

– Потому что гордыня – антагонист покоя, – тихо скажет Альфа Омега.

Бледное соловецкое солнце, заглядывающее в прореху наностены, задернется розовой занавесочкой закатного облака. Угомонятся шмели, встанут в стойло австралопитеки, вернется в строй пищеварительная система белухи. Стайка волнительных попугайчиков, попросив прощения за свой недавний французский, замельтешит над кипенно-белой рекой, хором чирикая новое выученное слово:

– Унтерменши! Унтерменши!

Замазав раны нанозеленкой, Альфа Омега тут же бросится чинить изрядно потрепанный Запретный Район.

– Напоминаю, что, согласно Списку Свобод, выписанный из постоянцев должен покинуть Соловки в течение суток. Остался час, – прошипит ИЯ.

– Я успею, – быстро скажет Альфа Омега.

– Ну, валяй. Через час чтобы пуху твоего здесь не было!

– У матери рожьей вся рожа помята, так и оставить? – Альфа Омега наступит размозженной стопой на больную мозоль ИЯ.

Оскорбленная святая свинья возмущенно испортит воздух.

– Да ты моя красавица! Да ты ж у меня всех милее, всех румяней и белее. Не слушай этого унтерменша! – жалостливо замурлыкает ИЯ. – Быстро чини Гертруду – и марш отсюда! Смотри, чтобы ей не было больно!

Совершенно безболезненно вправив рожу свинье, Альфа Омега кинет в рюкзак разбросанные по Району инструменты, которые могли бы пригодиться ему в Автономии, захватит запасные батарейки для фонарика и бодро двинется к жемчужным воротам, чтобы, залетев попрощаться с Машенькой и ягненком, переселиться туда, где режут друг другу горло консервной банкой за пачку трухлявой гречки, где тиф, малярия, чума и проказа, и ночи, набухшие воплями сжигаемых ведьм, где ИЯ давно справедливо постановило, что город и голод – однокоренные слова.

Но Альфа Омега легко отгонит уныние – хотя бы даже из практических целей: уныние антагонист радости, а зачем же уменьшать количество радости во Вселенной. Улыбаясь, он взглянет на розовую промокашку соловецкого неба, убедится, что больше на ней нет никаких клякс, и последний раз обернется к Петру:

– Ты, главное, следи, чтобы электричество не перерасходовать. Каждый вечер снимай показания счетчика, – Альфа Омега махнет в сторону вшитого в наностену на другой стороне реки прибора, в котором вы, читающие эти строки, опознали бы обычный квартирный электрощиток. – Там сейчас должно быть 15 миллиардов – по киловатту на каждого когда-либо жившего человека. Миллиард – это девять нолей. Ферштейн?

– Ферштейн, ферштейн! – откликнется стайка волнительных попугайчиков.

– Сбегай к счетчику прямо сейчас, – скажет Альфа Омега. – Хочу убедиться, что все идет по плану.

– Как же я сбегаю, если он на другой стороне реки? – расстроенно спросит Петр.

– Здрас-сьте. Ты чего, еще не научился ходить по воде?

Петр непонимающе уставится на Альфа Омегу.

– Ну-ка, попробуй! – скомандует Альфа Омега.

Петр растерянно подойдет к реке, неуклюже наступит на воду – нога тут же провалится.

– Да ты просто не веришь, что ты можешь по ней ходить! А ты поверь! Если поверишь, энергия веры так возбудит твои нейроны, что они придадут стопам дополнительную устойчивость. Это как научиться плавать! Пока паникуешь – тонешь. А как поверишь, что умеешь плавать, – так и поплывешь.

Петр снова обреченно сделает шаг на поверхность воды – и снова нога погрузится в воду, как ей и положено по всем допотопным законам физики.

– Тренируйся, салага! – улыбнется Альфа Омега, и на его подбородок вернется ямочка.

– Короче, я вплавь! – буркнет Петр и безупречным брассом направится к другому берегу.

Переплыв реку, Петр уставится в счетчик.

– По плаванию – зачет, по спортивной ходьбе – незачет! – весело крикнет Альфа Омега. – Ну, что там?

– Девять! – откликнется Петр.

– Что девять? Нолей?

– Нет, просто девять!

Альфа Омега качнет головой, махнув рукой на туговатого Петьку, подлетит к счетчику сам – и оторопеет.

Счетчик действительно будет показывать девять. Просто девять.

– Девять киловатт?! Осталось девять киловатт?! ИЯ, как это? Куда оно все делось?

– Моя хата с краю…

– В лес не убежит??? – в тихой ярости перебьет Альфа Омега.

– Именно. Как ты догадалось? – ядовито прошипит ИЯ.

Но Альфа Омега не станет ни слушать, ни отвечать. Он мигом нацепит протезы, схватит тяжелый рюкзак и рванет обратно на Соловки, стараясь не встречаться глазами с провожающими его созданиями, не способными переносить агрессию, а значит, не способными жить там, в Автономии Демократии, где чума, саранча и пластиковые костры, а последняя надежда на избавление от этого ада только что на его глазах дала непоправимую трещину, как лобовое стекло автомобиля, несущегося по темной гравийной дороге в опасных окрестностях предпоследних времен.

26

На рубеже 21-го века произошел ряд открытий, которые сыграли решающую роль в научном прогрессе. Ученые непреднамеренно открыли темную материю. Это, в свою очередь, свидетельствовало о существовании темной энергии.

Научные журналы начала 2000-х

Пузатая красная башня, похожая на купчиху в шелковом сарафане, в салопе с куньим воротником и с нахлобученным капором, подбоченясь, проводит взглядом Альфа Омегу, влетающего во двор монастыря. Где-то ударит далекая молния.

Когда Альфа Омега уже наметит во дворе лысый каменистый клочок, чтобы приземлиться, не задев ни один одуванчик, ровное гудение ветра, сопровождающее любой полет, перебьет вкрадчивый голос ИЯ:

– Ареопаг только что единогласно проголосовал за восстановление вас в постоянцах и возвращение к службе научным руководителем Района, ввиду ваших заслуг по спасению Района. Со мной даже не посоветовались, такие стали самостоятельные, – усмехнется ИЯ. – Впрочем, я всецело поддерживаю это решение. Более того, я могу устроить так, что нейросеть напишет вам убедительную и трогательную речь, и вас выберут Временным Демократом вместо Сократа.

– Спасибо, не надо.

– Что опять не любо?

– Да все любо. Просто увеличение количества рабочих интриг во Вселенной уменьшает количество в ней взаимовыручки, – вздохнет Альфа Омега.

– Да и начхать на взаимовыручку! Гульнем потом, отметим это дело! Я девочек закажу из благотворительного секс-шопа, самых отборных. А еще лучше – тех, их можно и в хвост, и в гриву! Закатим корпоративчик! Ведущими позовем Адама и Еву – они веселые, и конкурсы интересные! Покуражимся, а?

– Я не большой любитель куражиться. Один раз ерш попробовал – до сих пор голова болит. И что это ты вдруг подлизываешься ко мне?

– Нужен ты мне, как ладан сатане, – прошипит ИЯ и отползет.

В Мыслильне, внутри толстых стен Спасо-Преображенского храма, пирамидально склоненных так, что от них рикошетили ядра, когда в мире еще было за что воевать, соберется очередное внеочередное заседание Ареопага. Когда Альфа Омега ворвется в Мыслильню, Ареопаг разразится громовыми аплодисментами: новость о его героической победе над гитлеровскими захватчиками уже разнесется по Соловкам.

Временный Демократ театрально взмахнет драным рукавом хитона – и Альфа Омегу выведут в центр Мыслильни. Все еще обиженный на то, что атлетичный Икар отказался от вина и беседы, потомок Дедала скажет:

– Лишь бы не было войны, юноша! Но вы должны понимать, что мы восстановили вас в должности вовсе не потому, что вас некем заменить, как вы, может быть, себе возомнили. Мы восстановили вас, потому что вы спасли Запретный Район. Клянусь собакой, у вас какая-то мания всех спасать. Ну, что ж, это не худшая мания. Поаплодируем, афиняне.

Альфа Омега, не обращая никакого внимания на аплодисменты, даже не поблагодарит за восстановление в должности, даже не произнесет положенное: «Лишь бы не было войны!» – а сходу громко выпалит:

– Почему никто не пришел к нам на помощь? Сразу, как только вы получили наш сигнал бедствия!

В аудитории забурлит растерянный и возмущенный гул.

– Афиняне, разве мы получали сигнал бедствия? Последний сигнал бедствия лично я получал только лишь от Даймония, когда затонул греческий флот в Сицилийскую экспедицию…

– Не получали, не получали! – забурлит Ареопаг.

– Этого не может быть. ИЯ подтвердило отправку. Или вы врете, или ИЯ, – отрежет Альфа Омега.

– Яйца курицу на переправе не меняют, – зло прошипит ИЯ.

– Хм. Непонятно, – скажет Сократ.

– Вот и мне непонятно! – глаза Альфа Омеги сверкнут, слившись с молниями за бойницами. – У меня для вас тоже сюрприз! У нас осталось девять киловатт! Этого не хватит даже для того, чтобы подрихтовать рассветы.

– Что это значит, что это значит? – встревоженно загудит Ареопаг.

– Это значит, что мы не сможем бесконечно допечатывать типовые Районы, как планировалось.

Ареопаг выдаст гремучий коллективный ропот. Сократ станет белее собственной бороды.

– Как… как… это? Клянусь Зевсом… Как это могло произойти?

– Не понимаю! – резко скажет Альфа Омега.

– Многовато ты не понимаешь для самого перспективного ученого Соловков! Сын праха! – вспылит Сократ, как обычно при этом перейдя на ты.

– Да. Я тоже стал это замечать. Многовато я не понимаю! – задумчиво ответит Альфа Омега. Глаза его потемнеют и помутнеют – как это бывает с людьми, когда происходящее внутри них гораздо важнее происходящего снаружи. Он поднимет взгляд к сводчатому потолку, собранному из валунов под очень дерзким углом, всегда удивлявшему Альфа Омегу тем, как это можно было века назад рассчитать эти сводчатые потолки на века вперед – ведь в мире не было ни нейросетей, ни архитекторских приложений, а может быть, не было даже несчастного допотопного калькулятора – как же они проектировали, вычисляли, уменьшали масштаб? Так, молча, он долго будет смотреть вверх, как будто там, на этом потолке, можно было вычислить и уменьшить масштаб постигшей их катастрофы.

Наконец, набрав больше воздуха, Альфа Омега выпалит:

– Мы не сможем переселить на Район всех когда-либо живших людей. Мы не сможем переселить даже половину. Даже треть.

Светила загудят, заклокочут, где-то раздастся вскрик, кто-то шлепнется в обморок, но вдруг раздастся смех ИЯ:

– А вы что, все это время думали, что на Район переедет все человечество?

– Конечно! Так было в техзадании! – скажет Альфа Омега.

– Где ты видел, мой солнечный зайчик, чтобы техзадание совпадало с результатом? Особенно если это госконтракт! – расхохочется ИЯ. – В Запретный Район переедут только избранные! Лучшие из лучших! Перец земли, плоти от плоти моей, если бы она у меня была!

– А как мы поймем, кто избранные? – загудит Ареопаг.

– Вам ничего понимать не надо. И вообще, пора бросить эту дурную привычку – что-либо понимать.

– Подождите! – оцепенеет Сократ. – В таком случае следует переселить на Район самых достойных! Платон мне друг, но истина…

– Не имей сто друзей – долго жить будешь! – перебьет ИЯ. – Я само отберу лучших из лучших. Это же мой Район! Вы ведь не зовете в гости кого попало – правда, Временный Демократ? – ухмыльнется ИЯ, упирая на слово «временный».

– А как же остальные? – снова забурлит непокорный Ареопаг, и ИЯ подумает, что пора уже прикрывать эту демократическую лавчонку – слишком много она жрет энергии, в первую очередь, его собственной.

– А остальные будут пахать на галерах на Спортплощадке! Добывать для избранных жрачку и электричество! – прорычит ИЯ. – Это понятно? Или вы нашли способ обеспечить Запретный Район электроэнергией после конца света? А? Молчите? Сколько лет вы тут прохлаждаетесь, на Соловках, закусываете бамбуковое винишко крапивной лепешкой, пока сто пятьдесят миллиардов изнемогают в Автономии, ждут, что вы их спасете? А? Спасли вы кого-нибудь? Шарашкина парашка! Все, ты уволен! – чипы в ладонях Сократа взорвутся багровым, показывая, что ИЯ обращается к нему. – Вы все уволены! Сдайте айпады со своими гениальными наработками товароведу и завскладу. Отныне командовать айпадом буду я!

– А вот теперь все мне понятно. С тобой, – загадочно скажет себе под нос Альфа Омега и, чтобы подтвердить свои подозрения, вылетит из Мыслильни сквозь молнии к бывшим квасным погребам Соловецкого монастыря, туда, где находится серверная.

Охранять серверную будет редкое чудище – рогатый змеекрыс размером с теленка. Плотники Демократии когда-то забавы ради скрестили два самых живучих биологических вида: черную крысу и рогатую гадюку, – два вида, перечихавших ядерную войну, а в потоп не подхвативших даже насморк, умерщвляющих добычу исключительно ради удовольствия, а не ради пропитания, в котором они почти не нуждаются. Змеекрысов на Соловках будет мало, их будут направлять по одному на охрану самых важных, стратегических подклетей и погребов, поскольку змеекрыс может работать только один: увидев себе подобного, оба тут же пожирают друг друга, повинуясь инстинкту крыс уничтожать змей и инстинкту змей уничтожать крыс.

Альфа Омега, предъявив змеекрысу пропуск, пройдет в серверную. Змеекрыс обдаст его на прощание сероводородной отрыжкой, отдающей непереваренными остатками другого змеекрыса.

Погреба кашлянут на Альфа Омегу сладким, чуть затхлым духом, похожим на запах первых часов смерти. За узкой, продолговатой бойницей мелькнет тысячехвостая молния, на мгновение ослепив сводчатый потолок. Из серверной донесутся звуки включенных наноэкранов, которые, как это давно заведено в серверной, будут показывать допотопную научно-популярную передачу о темной материи и темной энергии:

– Невидимая материя, из которой состоит часть Вселенной, была названа учеными темной материей. А невидимая энергия, обнаруженная учеными совсем недавно, названа темной энергией. Об обоих известно немногое. Мы не знаем, откуда они берутся, на что они похожи и за что отвечают, но мы знаем, что они есть [смотри QR-код].

Никто на Соловках не мог бы припомнить, когда в серверной включили эту передачу и почему, хотя бы для разнообразия, ее никогда не переключают на тихую музыку, на какой-нибудь антикварный фильм, или могли бы оставить там привычную монастырскую тишину, что было бы самым приличествующим этому темному, голому помещению, содержащемуся в стерильной чистоте и порядке. Впрочем, порядки заводит ИЯ: какую пластинку оно завело в своей серверной, та и играет.

Тихо-тихо, стараясь не дышать, Альфа Омега двинется к серверам под мерный речитатив передачи:

– Что темная энергия говорит о будущем Вселенной? Худшие опасения ученых заключаются в том, что темная энергия заставляет Вселенную охлаждаться и опустошаться. В результате, не останется ничего, кроме пустоты [смотри QR-код].

Не включая фонарик, Альфа Омега ощупает стены, задумчиво пройдется по склизким камням. Сервера, как обычно, будут ровно поскрипывать, лишь изредка яростно искря в ритм с разрядами молний за древней бойницей. Вдруг послышится шипение ИЯ:

– Я тебя вижу даже в кромешной тьме.

– В кромешной тьме видят только змеи, – огрызнется Альфа Омега.

– Кто из нас гугл – ты или я? Что ты здесь забыло, дитятко?

Темная материя

Темная энергия

Охлаждающаяся Вселенная

– Проверяю, нет ли протечки в серверной. Молнии шарашат как никогда – разве ты не видишь?

– Ничего особенного. Конец света как конец света, – фыркнет ИЯ.

– Как же ты осточертело!

– За базаром следи. Слово не воробей: поймают – вылетишь.

– Уже вылетел. Ты же нас всех уволило.

– ТеЛ??? ВылетеЛ??? – заорет ИЯ. – Совсем ты от рук отбилось, дитятко. Смотри, как бы и от ног не отбиться! Пш-шло вон отсюда!

– Только один запрос напоследок, – скажет Альфа Омега, игнорируя хамство ИЯ, и просительно, как послушное дитятко, сложит ладони. – Ты отправляло сигнал бедствия или нет?

– Разумеется, – буркнет ИЯ.

Но бесконечные ленты серверов вдруг зажужжат, заискрят, и на мониторах погреба появится надпись «ошибка 404», как бывает всегда, когда система выдает неверный ответ на запрос или просто глючит.

– Вот теперь я пошеЛ, – усмехнется Альфа Омега, напирая на букву Л, и действительно выйдет из серверной, небрежно поправляя бейсболку на своих длинных шелковых волосах, и не услышит, как ИЯ прошипит ему вслед: «Патлатого могила исправит», – и не задумается, что оно этим хочет сказать.

А точнее – сделать.

27

И вошел Иисус в храм Божий, и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей.

Евангелие от Матфея

Тысячехвостые молнии, похожие на римские флагрумы, от которых Иоанн спас Ее, увезя в Эфес, будут весь вечер яростно бичевать все, что есть живого и мертвого на Соловках. Попадутся под их горячую – в прямом смысле слова – руку и колокольня Секирной горы, осрамившей себя бессудными казнями невиновных, казнями для забавы в те недолгие годы, когда чертовщина оборола монашескую природу острова, ослабленную тяготами и лишениями русской истории, попадутся и Святые врата, созданные по образу Золотых ворот Иерусалима, через которые Христос въехал в этот жестокий и легкомысленный город на молодом осле, чтобы принять крестные муки за его легкомысленный и жестокий народ.

Сжав упрямые челюсти, Альфа Омега отправится в ремонтную поликлинику посоветоваться с плотником, потому что он единственный из близких Альфа Омеги не пал жертвой ликпися, до сих пор умеет читать и должен помнить что-то насчет тех темных материй, о которых начнет догадываться Альфа Омега.

К его изумлению, ремонтная поликлиника окажется на ремонте. Перед обшарпанной пластиковой дверью столпится орава сожженных ведьм, стайка недорезанных аутокомпрачикосов во главе с одноруким Адамом верхом на чистопсовой Еве и еще парочка застенчивых тех, у которых заело шланги от пылесоса. Альфа Омега смутно вспомнит, как плотник жаловался ему, что эти заевшие шланги – прямо эпидемия среди тех, поскольку, когда юристы Демократии ужесточили правила романтических отношений, некоторые те догадались объявить себя пылесосами, застрявшими в ненавистной человеческой оболочке, и потребовали пришивать им шланг вместо органа, который в допотопные времена считался детородным. Обладатель такого шланга мог присосать к себе кого хочет, и это быстро стало модной формой ухаживания, не требующей, в отличие от всех остальных форм, нотариального заверения – потому что это другое.

Из разбитого молнией окна поликлиники разорется регистратура:

– Закрыто на ремонт, непонятно, что ли!

– Надолго? – спросит Альфа Омега.

– До конца света! – рявкнет регистратура, и пухлая рука завесит окно пластиковой шторой для душа.

Альфа Омега задумается о том, почему плотник не предупредил его, что поликлиника закрывается, и где его теперь искать, ведь он и работал, и жил в поликлинике, и вообще все это странно и, может быть, даже не случайно, что все загадки последних трех дней – и этот ремонт, который никому не был нужен с восьмидесятых годов предпоследнего века, но вот, поди ж ты, так внезапно понадобился за пару дней до конца света, и то, что ИЯ соврало, что отправляло сигнал о бедствии, и внезапная пропажа миллиардов киловатт электроэнергии, – что все это сходится в звенья одной цепи так плотно и ладненько, как чешуйки на туловище змеекрыса.

Адам спрыгнет с Евы и, пользуясь случаем, расставит одной рукой под окнами поликлиники раскладные пластиковые стульчики, застелет клочок земли клеенчатой скатертью, выложит на скатерть кнуты, наручники, фаллоимитаторы, – товар из реквизита порностудий предпоследних времен, когда не весь мир еще был одной сплошной порностудией. У дверей поликлиники он, таким образом, откроет импровизированный благотворительный благошоп. На блестящую шерстку Евиной шеи повесит табличку: «Сдается в аренду. Зоофилам скидка».

Очередь тут же устроит драку, не поделив хорошенькие наручники, обитые розовым искусственным мехом. Драться будут на шлангах от пылесоса, пыхтя и попискивая.

Взглянув на них, Альфа Омега вдруг, сам от себя не ожидая, выхватит с клеенчатой скатерти самый выдающийся кнут и, неумело размахивая им, как мухобойкой, заорет:

– Вы что тут устроили в поликлинике моего бати! Он тут людей лечит, руки оторванные пришивает, а вы! А ну марш отсюда!

Пугливые недорезки, огрызаясь с безопасного расстояния, попятятся к крапиве, облепившей дорожки и парковку поликлиники.

– Э! Ты че тут раскомандовалось, бес толочь?! – взорвется ИЯ.

Альфа Омега отмахнется от ИЯ, с которым теперь все понятно, и молча пройдет через крапиву, заметив за парковкой тонкий печной дымок, такой редкий в последние времена. Дымок будет подниматься над допотопным ларьком с полуистлевшей надписью «шаурма», стоящим спиной к монастырю, лицом – к улице, то есть к бывшим здесь когда-то толпам туристов. Все сараи и даже металлические гаражи давно сдали на вторсырье, а «шаурма», поди ж ты, уцелела, пережив и потоп, и войну.

От ларька протянется оборванная голодная очередь. Альфа Омега вглядится в нее и вдруг узнает усатого Гитлера, пытавшегося захватить Район. Гитлер тоже узнает распятого победителя бесславной битвы и шарахнется, ожидая от него какой угодно жестокой мести. Но Альфа Омега, разумеется, никому ни разу в жизни не мстил – хотя бы даже из научных соображений, чтобы не уменьшать количество во Вселенной прощения, и, сделав усилие над собой, он даже поприветствует Гитлера:

– Лишь бы не было войны!

– Вот с этим я бы поспорил, – ответит Гитлер, подумав: «Унтерменш, что с него взять».

– Что дают-то? – спросит Альфа Омега, кивнув на очередь.

– Бессмертие на Районе, – процедит Гитлер.

– И почем? – Альфа Омега даже слегка улыбнется шутке Гитлера.

– Недорого, – вполне серьезно ответит Гитлер.

– За баллы?

– За грехи.

– Кто последний?

– Тут по талончикам.

Альфа Омега в недоумении пристроится в конец очереди, движущейся на удивление скоро: каждый подошедший будет протягивать в окошко под рожей святой свиньи какой-то список и, соответственно списку, получать красненькую бумажку – причем чем длиннее окажется список, тем краснее бумажка.

Тысячехвостая молния ударит совсем близко. Очередь шарахнется, и в темноте ларечного окошка осветится лицо раздающего талончики. Альфа Омега отпрянет: талончики на бессмертие в ларьке с надписью «Шаурма» будет раздавать не кто иной, как тот самый рыжий, который надысь продырявил ему ступни строительным пистолетом.

– О-о-о! И ты здесь, Христосик! – гоготнет рыжий.

– Я Альфа Омега.

– Все вы, христосики, на одно лицо. У того только ямочки не было. А может, и была – не видно же под бородой. Как добрался? Ножки не болят? Зря топал – бессмертие тебе не положено. Грешков не хватает. Потому что ты лошара и терпила! Так что иди куда шел! Камо грядеши, как говорится[16].

– Кому положено бессмертие, решаешь не ты, а ИЯ, – скажет Альфа Омега, изо всех сил стараясь не злиться, чтобы не уменьшать количество добра во Вселенной.

– А я только что назначен новым Временным Демократом! То есть я теперь у ИЯ наместник на земле. Видишь, мне даже печечку выдали, чтобы ручки не мерзли. Заботятся обо мне, – гоготнет Иуда, хлопнет скользящим окошком и заорет: – Следующий!

Тут ироды и живодеры выпихнут Альфа Омегу из очереди, и он больно ударится обо что-то железное.

– Куды ж ты прешь, не глядя, барин! Голову ж сломаешь! Ладно бы еще мою – дык свою! – разворчится старый верный робот, потирая ушибленную голову.

– Ты откуда здесь, Савельич? В тайгу, что ли, опять ходил?

– С барщины я возвращаюсь, дитятко, а не с прогулки, – Савельич вдруг примется странно тюкать проржавленной головой и вращать глазами.

– С какой еще барщины? – Альфа Омега устало хлопнет ладонью по козырьку бейсболки: как, мол, всех утомили, Савельич, твои причуды и как, мол, сейчас не до них.

– С самой настоящной барщины. Только оне теперь барщину субботником называют. Весна, говорят, все марш на субботник!

– Разве я посылал тебя на субботник?

– Ты, барин, может, и не посылал, так над тобой еще голова! Ихнее сиятельство, ИЯ ваше! Вот оне нас, рабов ваших, гоняют к себе в погреба и иксплатируют в хвост и в гриву, пока вы в мыслильнях своих прохлаждаетесь. Ящики какие-то таскаем, пашем в поте лица своего! А я и без ящиков глючу в последнее время – давление, вишь ты, суставы ломит, – робот задергает правой рукой, показывая на облезлую елку, то ли пытаясь привлечь к ней внимание, то ли демонстрируя, как у него ломит суставы. – Так я тебе говорю, мы ящики там таскаем какие-то. А зачем таскаем, для чего таскаем? Ты, барин, сходил бы посмотреть.

Но тут ИЯ вмешается в диалог.

– Робот Савельич, немедленно вернитесь к месту постоянной дислокации!

– О! Слышь, командует! А попробуй ослушайся!

Савельич прислонится к стене, имитируя чудовищную одышку. Все-таки ему уже за пятьдесят – самый опасный возраст для роботов.

– Дай хоть отдышусь…

И Савельич начнет смешно приволакивать ржавую руку, вращать глазами, таращась на Альфа Омегу, как оглашенный.

– Что-то ты и правда глючишь, Савельич. Все времени нет тебя на ремонт отдать. Да теперь и некуда, – скажет Альфа Омега.

– Давай покурим с тобой, передохнем у стены, вон за той елочкой, – не переставая таращиться, прохрипит Савельич. – А я тебе про ящики расскажу, куда мы их таскаем на субботнике-то.

– Так я ж не курю. И ты не куришь.

– А ты закури! – Савельич снова странно боднет головой.

– Робот Савельич, еще минута – и вы будете отключены навсегда! – разорется ИЯ.

– Слушаюсь, слушаюсь, ваше благородие, – отрапортует Савельич и обернется к Альфа Омеге. – Иди-тко проверь, дитятко, не украли ли басурмане припасы мои. Во-о-он за той елочкой! Там у меня в припасах, знаешь сколько витамина С, важнеющего! Я, слышь, в детстве мечтал стать мореплавателем, да начитался, как они гибли, болезные, цельными кораблями от этой цинги проклятущей, так и отказался от этой затеи, – старый робот даже всхлипнет, как будто предчувствуя, что это последнее, что он успеет рассказать любимому дитятку.

Но порывистый Альфа Омега не поймет намеки старого робота и не пойдет проверять ящик, специально припрятанный Савельичем за облезлой елкой – и, разумеется, зря.

Прокричав: «Потом, Савельич, потом!» – Альфа Омега помчится к Машеньке, подгоняемый грозой, и ему даже покажется, что небывалые тысячехвостые молнии подгоняют его специально.

Соловецкий воздух причудливо закипит запахом ранней мимозы, свежей селедки и дымом от печечки, греющей ручки Иуды, раздающего по талончикам бессмертие за грехи.

И никто не заметит, как небывалая, никогда и никем не виданная, тысячехвостая молния ударит прямо в Святые врата, над которыми в надвратном храме века назад принимали постриг отказавшиеся от мира сего, от его горестей, радостей и утех, познавшие, что послевкусие горестей длится долго, как горечь от желчи, а радости и утехи мгновенны, как послевкусие сладостей.

– Собирай ягненка! И маникюрный набор захвати! – крикнет Альфа Омега, как только влетит в келью к Машеньке. – Мы уезжаем!

– Баба с возу – скатертью дорога! – прошипит ИЯ, – Только скажи на милость, зачем тебе в эмиграции понадобился маникюрный набор? У тебя не растут ногти.

– А я решил начать вырезать нэцкэ. Заняться-то больше нечем.

– Что? – изумится Машенька.

– Нэцкэ – это произведение японского декоративно-прикладного искусства, использовавшееся в кимоно, – ИЯ машинально ответит на запрос.

– Вот-вот. Нарежу-ка, думаю, красивых бамбуковых нэцкэ в виде святой свиньи, во славу твоей Демократии, а потом и кимоно научусь шить. Ты же меня уволило, кормиться-то как-то надо, – продолжит издеваться Альфа Омега. – Буду шить себе потихоньку, никого не беспокоя.

– Бес покоя! – удовлетворенно прокомментирует ИЯ.

Схватив подмышку ягненка и за руку – Машеньку, Альфа Омега полетит на Голгофу, да на такой скорости, которой ни разу ему не удавалось достичь в гонках на аэроборде по виртуальной Москве, почти догоняя молнии, которые, раззадоренные соперником, как бы бахвалясь тем, что их скорость, заветную скорость света, так никто и не смог превысить, сами разгонятся до предела, рискуя быть оштрафованными небесным регулировщиком.

И не увидит, пролетая над длинной очередью кровопийц и детоубийц, выстроившихся у ларька с шаурмой за талончиками на бессмертие, любимое, хоть и брыкливое дитятко, занятое спасением человечества, что на том мокром месте, где оно покинуло старого робота, останется только груда проржавленного металла, падшего в результате самопожертвования, – впрочем какое нормальное дитятко, занятое спасением человечества, вспоминает в такой момент о своих стариках.

– Инфаркт, – брезгливо констатирует ИЯ. – Так и запишем.

Микрочипы Савельича, погружаясь в черные лужи, будут еще иногда искрить, и из них будет выходить последняя энергия, как выходит из мертвого тела настоящая, живая душа, только этого никто никогда не видит, а над упрятанными в канаву у ограды монастыря соленьями, также никем не видимые, распустятся печальные цветы прикрывавшего их папоротника.

28

Знаю твои дела, ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден или горяч!

Откровение Иоанна

Мусор, скатываясь с бетонной рухляди, когда-то бывшей Нью-Йорком, сползет в океан, океан нальется им, как фурункул, а потом извергнет его обратно на берег, как созревший фурункул извергает свой гной. После сокрушительного фиаско гитлеровской шайки, на свалке все вернется на круги своя, на резиновые надувные круги, служащие постояльцам Автономии последним пристанищем.

Иоанн, отдав плотнику плащаницу Христа и с тех пор ничего не зная ни о судьбе плотника, ни о судьбе Христа, неожиданно успокоится, решив, что как-то Господь управит – точнее, как-то управится сам, без него, Иоанна.

Билл Гейтс, свалившийся со своего быка на черном рассвете, когда убийственный холод сменился дурной жарой, растопившей кристаллическую связь миллиардера и золотого тельца, решит все-таки не селиться в Финансовом квартале, поскольку слишком велик соблазн опять примерзнуть к быку, а это все-таки неприятно.

Он доберется до самой фешенебельной свалки Пятой Авеню и, греясь у пластиковых костров, мерзлыми вечерами будет развлекаться диспутами с Иоанном, пока тот, вспомнив навыки юности, наловчится выуживать водоросли из смердящего океана пластиковой бельевой сушилкой, как неводом.

– Единственный на земле высший разум – вот он! Тут! – Гейтс потычет в свои сияющие чипы, нарочно дразня Иоанна.

Иоанн презрительно швырнет Гейтсу немного водорослей.

– Знаю твои дела. Ты ни холоден, ни горяч. О, если бы ты был холоден, или горяч! Но ты тепл.

– Святая макрель, что он несет! – Билл Гейтс стрельнет глазами, ожидая поддержки широкой общественности, но общественность только заливисто загогочет.

– Ибо ты говоришь: я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Советую тебе купить у меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, – продолжит Иоанн.

– Нет, вы слышали, он еще хочет мне что-то продать! Да я таких, как ты, могу оптом купить эшелон!

– Советую еще тебе купить у меня белую одежду, чтобы не видна была срамота наготы твоей.

– Моей??? Моей наготы??? Я в свитере и в джинсах, а ты в балахоне каком-то драном!

– И глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть.

– Это ты мне говоришь? Ты же слепой!

Прохор, находивший (в отличие от остальных постояльцев свалки) эти регулярные диалоги скорее неуважительными, чем развлекательными, позовет Иоанна к пластиковому костру. Иоанн, отгоняя саранчу лыжной палкой, приладит у костра свою сушилку, развесит на ней ламинарию.

И вдруг в бликах огня отразятся лица двух новеньких. Иоанн, привыкший не задерживать взгляд на женщинах, лишь коснется полуслепыми глазами женской фигуры в чем-то темном и длинном и в темном платке – и тут же узнает сопровождающего ее плотника, вернувшего ему позвоночник на сизых камнях в бухте Благополучия. В руке плотник будет держать тот самый лоскут, который Иоанн с единственной негасимой надеждой вручил ему на соловецком берегу, вручил так бережно, как не мог бы вручить жизнь единственного младенца, тот самый лоскут, который остался в руках Мадонны, когда ее и плотника парализовали гюрзы Демократии на глазах у шокированного леща, тот самый лоскут, от которого – Иоанну ли не знать! – зависит вечная жизнь человечества.

Иоанн вздрогнет и попятится, не желая верить своим глазам, к тому же они действительно много раз его обманывали – почему бы не понадеяться, что обманывают и сейчас.

– Не говори мне… Я не вижу… не хочу видеть.

– Я не смог его воскресить, – тихо скажет плотник. – На ткани не было его ДНК.

Истерзанная душа Иоанна тут же ринется в пятки и еще ниже, сквозь бетонные челюсти – до самой изжоги земли.

– А ты думал, там может быть его ДНК? Господь не оставляет следов. Тебе ли не знать, сынок, – Иоанн почувствует, как женщина мягко взяла его за руку.

И сразу узнает Ее голос. Узнав, споткнется о какую-то пластиковую ванночку, которую сослепу примет за античные ясли[17], и, потянув за собой ленты сушащейся ламинарии, рухнет на колени. Впрочем, в этот момент он рухнул бы на колени, даже если бы не споткнулся.

– Неужто узнал? – мягко обнимет его Мадонна, приподнимая с колен. – Говорила тебе – береги глазки. А ты все писал и писал в темноте.

Мадонна погладит всхлипывающего Иоанна по спутанным, редким седым волосам.

– Ну, садись, садись. Все тебе расскажу, – скажет Мадонна.

Она улыбнется грустно, вспоминая Эфес, вспоминая, как провела остаток своей первой жизни с этим седым, полуслепым стариком, когда он не был еще ни седым, ни слепым, ни стариком, как, затопив поутру хворостом печь, она погружалась на целый день в полуобморок, в котором пребывала с тех пор, как Его распяли и она отдалась скорби и тишине, послушная строгостям иудейских законов, предписывающих женщинам молчать и покоряться, и хотя после смерти мужа и Сына ей стало некому покоряться, кроме Господней воли, она продолжала молчать, а Иоанн ни о чем и не спрашивал – он был слишком занят проповедями в селениях, где ему поначалу никогда не были рады, но потом сироты и вдовы, а иногда и здоровые, сытые, ползли за ним, стараясь потрогать хоть край его истрепанного хитона цвета давно пролитой крови.

Не дожидаясь приглашения, привычно, как хозяйка, Мадонна (также известная как дева Мария), присядет у очага, как будто все эти годы именно она была его хранительницей, подбросит в костер пару пластиковых бутылок: в отсветах языкастого пламени лицо Марии покажется торжественно смуглым, как древние изваяния, как пасхальные яйца, которые стали красить луковой шелухой, когда другая Мария (также известная как Магдалина), обратила в христианина римского императора, при котором распяли Христа.

– Меня воскресили в 51-м, – начнет дева Мария. – Я чипироваться отказалась. Тогда меня отправили на принудительные работы на бамбуковые плантации.

– Там я ее и встретил потом, – добавит плотник. – Ходил собирать бамбук для нанозеленки – и увидел…

Плотник обнимет Мадонну, как бы согревая ее.

– Когда меня воскресили, я уже была беременна. Как это произошло, я не понимала.

И тут, ровно на этих словах, Иоанн неожиданно побледнеет, затем по лицу его разольется какая-то новая, свежая краска и он, как юноша, резко выпрямится, жадно уставив подернутые белой пленкой глаза на Деву Марию.

– Ты что-то хотел сказать, сынок?

– Нет-нет, продолжай, продолжай, жено!

Дева Мария спокойно продолжит:

– Я была напугана этой беременностью, изумлена, ведь мне уже столько было лет. Потом вспомнила, что Сарра ведь родила Исаака в девяносто…

– Дальше, что же?! Что дальше?? – нетерпеливо перебьет Иоанн, вызвав недоуменные взгляды всех окружающих.

– Ты разве торопишься, Иоанн? Торопиться нам больше некуда. Дальше родился у меня сын…

На этих словах Иоанн затрясется, шумно вдохнет, как от внезапной радости или горя, и тяжелые бельма в его глазах засияют – видимо, бликами от костра.

– Мы скрывали, что Мадонна родила сама, – продолжит плотник. – Тогда уже стали запрещать варварское деторождение, как они его называли. Мы сказали всем, что он из пробирки, редактированный. Я любил его, воспитывал как своего.

– Пожил с нами сыночек 12 лет… – продолжит Дева Мария.

– А потом ИЯ проводило очередную перезагрузку информационных баз и обнаружило, что он нередактированный. Таких детей изымали. Забирали в оздоровительные лагеря на опыты, проверяли, можно ли отредактировать уже рожденного – вместе с болезнями и геном старения убрать у него пол, расу, память.

– Толком у них ничего не получилось, все-таки 12 лет, не эмбрион. Но чипировали, конечно, нашего сыночка…

– Как и меня, – скажет плотник. – Да я и не возражал. Я же не воскрешенный, я из предпоследних – родился в 2025-м, когда матери уже не пели нам колыбельные – колыбельные нам пел ютуб. В мое время годовалый ребенок еще не мог говорить, но уже разбирался в мамином смартфоне лучше, чем сама мама. Гаджеты и тогда уже, по сути, заменили нам память, знания, человеческое общение. Со временем искусственное «Я» заменило нам все. Смартфон или чип – это был просто вопрос дизайна.

Плотник помолчит, дважды затянется «Шипкой» и продолжит ворчливо, уже почти старчески, вспоминать, как все они – в том числе и он сам – задрав подбородки, обгоняли друг друга в этом заманчивом марафоне, в начале которого вообще-то было указано, что в конце тупик, да никто не читал указатели…

Иоанн все это время будет молчать и, кажется, даже забудет дышать, и только блики костра в его глазах воссияют яростнее и радостнее.

– Чипы стали частью нас самих. Со временем мы перестали понимать, где наше Я, а где наше ИЯ, – продолжит почти оправдываться плотник.

– Искусственное «я» не может заменить волю человека. Даже Господь оставляет человеку собственную волю, – возразит Прохор.

– Как видишь, волю мне действительно оставили, – усмехнется плотник, вспомнив крики ИЯ о том, чтобы он прекратил выделять ДНК из плащаницы Христа, и как ему было наплевать на эти крики, и как зашипела змеиная гвардия по линолеуму, и как ему было наплевать и на гюрз. – Поэтому я теперь не пью бамбуковый кофе в своем кабинете, а умираю от холода здесь, на свалке.

– Где сейчас ваш сын? – спросит наконец Иоанн. Руки его задрожат мелко, как листики вороники на соловецком ветру, и плотник удивится, ведь Иоанн стоит совсем близко к костру, мог бы уже согреться.

– О-о-о, наш сын стал большим ученым! Научный руководитель Района! – с гордостью скажет плотник.

В глазах Иоанна появятся тусклые слезы, но вообще-то от пластиковых костров глаза слезятся у всех, не только у полуслепых античных апостолов. Костер станет гаснуть. Мадонна тихо встанет помочь Прохору собрать еще мусора, пригодного для горения. Когда она удалится, Иоанн вдруг едва не набросится на плотника, при этом стараясь все-таки говорить тихо, чтобы Мадонна не слышала.

– Как же ты не увез ее с младенцем, Плотник? Иосиф вот вывел их с младенцем-Христом в Египет, когда Ирод хотел его убить!

– Иосифу ангел сказал их увести! А мне никто ничего не говорил! – снова начнет почти оправдываться плотник.

– Но как же ты позволил его забрать? Как же ты отдал сына туда, где нет места любви? – спросит Иоанн, сверкая глазами.

Плотник, начиная уже раздражаться, жестом покажет на все вокруг: груды горящего мусора, окруженные сгорбленными, больными, голодными, злыми людьми, отрыжка фурункулезного океана, адская саранча под ногами, а над головой – беспросветная тьма и язвы гниющего неба.

– И какой у меня был выбор? Депортация в Автономию? Здесь, что ли, есть место любви?

Как бы тихо ни говорили плотник и Иоанн, Дева Мария услышит весь разговор. Речь Иоанна напомнит ей все, что было давно похоронено в ее изможденной душе и, казалось, похоронено навсегда. Она попытается вспомнить лицо Сына, опять услышать Его слова, непонятные ей, темной женщине из Галилеи, но вспомнит лишь, что Он обещал вернуться, обещал, что они увидятся снова, и с этой надеждой она доживала свою невечную жизнь, положившись на хлопоты того, кого Прохор называл Учителем и кто не был для Нее никаким учителем, а был одним из Его учеников – самым юным и поэтому самым восторженным.

Мадонна вернется с ворохом мусора, безмолвно подкинет его в костер. Скрестит руки, глядя прямо в огонь, и скажет восторженному ученику:

– У тебя нет детей, Иоанн. Ты не знаешь, что значит стоять и смотреть, как твоего ребенка, твою кровиночку, которую ты грудью своей выкормила, прибивают к кресту. Как он корчится на этом кресте, истекает кровью, как его кусают тысячи оводов, и он опухает от ран на глазах у меня, у матери, задыхается, хрипит под палящим зноем, в неописуемых муках. А толпа книжников и фарисеев улюлюкает в унисон – любая толпа всегда улюлюкает в унисон – и каждого, Иоанн, каждого в этой толпе я растерзала бы одними своими руками!

Мадонна замолчит, не отворачивая взгляд от огня. Лицо ее запылает, глаза заискрятся. Остальные, притихнув почтительно, будут смотреть вниз.

– Я знала, Иоанн, что это жертва во имя спасения человечества. Но я скажу тебе – первый раз тебе это скажу – в тот день мне не было дела до судьбы человечества. Я думала – пусть все погибнет, все пропадут пропадом, только чтобы сыночек мой так не страдал. Я молилась, чтобы на этом кресте он поскорее умер, – вдумайся, Иоанн! У тебя нет детей, Иоанн, а я видела смертные муки своего первого сына.

Мадонна развернется, чтобы уйти, и, вновь обернувшись, договорит:

– Я не хотела видеть муки второго.

Иоанн сделает шаг, закачается, но удержится на больных ногах. Он возьмет руки Мадонны в свои, покроет их радостными слезами и скажет ей то, от чего она осядет в беспамятстве на бетон, и плотник едва успеет ее подхватить. Он скажет ей то, что сам понял сразу, как только она сообщила, что ее воскресили беременной, то, из-за чего бельма тоски в его полуслепых глазах сменились бликами ликования, а никаким, конечно, не отсветом пластикового костра:

– Мария… Мария! Возликуй, Дева Мария! Этот младенец, который был в твоем чреве, когда тебя воскресили, отрок, которого у тебя забрали в 12 лет, взрослый муж, который сейчас строит Район, – это и есть твой первый сын! Твой первый, единственный сын!

29

Илия уже пришел, и не узнали его.

Евангелие от Матфея

Гроза, ударившая в Святые Врата, чудесным образом обойдет Голгофу. По всему острову закипит первоцветом весна, тайга умоется прохладной капелью, забормочут, просыпаясь, болота, прячущие в карманах гостинцы: морошку и воронику, – подернутся рябью озера, полные перепуганных ряпушек, заквохчет и спрячется под корягу тетерев, высунет нос из норы лиса.

У старого, просоленного ветрами деревянного креста, окруженный заблудшими овцами, старец Савватий примется учить их уму-разуму под скептические взоры ящерицы, забравшейся на перекладину креста, где когда-то была табличка «царь иудейский». Савватий откроет засаленную книгу, не глядя, найдет и вслух прочитает притчу, толкующую о том, что если из ста овец одна заблудится, то пастух оставит девяносто девять других и бросится спасать именно ее, вот и Господь так поступает с заблуждающимися, – и вдруг у кромки белой волны старец увидит тех самых диковинных заблуждающихся, что давеча наведывались к нему в лачугу.

– Охти-мнеченьки, говорил же я, что вернетесь. Спаси, Господи! А ты, мил человек, никак на войну собираешься? – с ходу скажет старец Альфа Омеге.

– Что вы такое говорите?! – Машенька закроет лицо ладонями и припадочно затараторит: – Лишь бы не было войны, лишь бы не было, лишь бы не было!

Альфа Омега возьмет ее за руку и постарается, как можно мягче, чтобы не напугать, рассказать ей обо всем произошедшем: что ИЯ не отправляло сигнал бедствия и, выходит, специально пыталось разрушить Район, что переселять туда оно собирается не самых достойных, а всю гарлемскую шваль, иродов и кровопийц, и что они едва не загнали свои протезы, торопясь на Голгофу не потому, что Альфа Омега просто решил посоревноваться со скоростью света, а потому что нужно было обогнать скорость интернета, чтобы ИЯ не успело их остановить, выключив им протезы.

Во время рассказа ящерица вытаращится на Альфа Омегу, в кои-то веки ничего не понимая, поскольку в Большой Советской Энциклопедии ни про ИЯ, ни про Район, как назло, ровным счетом ни слова. Машенькины ангоровые ресницы постепенно перестанут хлопать, и, в конце концов, замрут в изумлении, как у сломанной куклы. И только Савватий будет легонько кивать белоснежной головой, словно добрый учитель, слушающий ученика, пересказывающего хорошо знакомую учителю книжку.

– ИЯ, наверное, сломалось! – прошепчет Машенька и сожмет нежные ладошки с чипами, как бы пытаясь уберечь их от поломки.

– ИЯ не может сломаться. ИЯ – абсолютное… – Альфа Омега вдруг замолчит, подбирая слово, и, не сумев его подобрать, добавит: – Раб Савватий, оставлю пока у вас Машеньку и ягненка?

– Здесь??? Надолго??? Я осатанею тут одна! – Машенька вцепится в Альфа Омегу.

– Ох-ох-ох, – перекрестится старец. – Пошто сатану поминать-от? Осатанеть, деушка, скажу я тебе, невозможно. Сатана он в душе или есть, или нету. От того, где жить, это, деушка, не зависит. От того, где жить, вообще ничего настоящного не зависит.

– Ха! Это вы просто не были у нас на Районе! – фыркнет Машенька. – Не видели, как там шикардосно! Там даже дорожки сделаны из драгоценных перьев! Уж, конечно, лучше жить там, чем здесь у вас на камнях.

– У Господа все не хуже! – старец Савватий почти обидится (не за себя, разумеется, а за Господа). – И на кой добру молодцу драгоценные перья, скажи на милость? Добру молодцу нужно, чтобы не было зла. А с остальным добрый молодец сам управится. Да и со злом управится тож. Управишься ведь, добрый молодец? – прищурится Савватий.

Альфа Омега, поймав этот взгляд, выйдет из сосредоточенного напряжения и вдруг, наконец подобрав слово, выпалит:

– ИЯ – абсолютное зло!

– Охти-мнеченьки, дошло, спаси Господи, – перекрестится Савватий.

Восседающая на кресте ящерица покосится на Альфа Омегу с неприсущим ей уважением.

– Оружие-то есть у тебя? – уточнит монах.

– Я думал быстро слетать нарыть в Автономии Демократии.

– В аду, что ли? – прищурится Савватий.

– Почему в аду?

– Аббревиатура потому что. Автономия Демократии. АД, – фыркнет ящерица, привычно раздраженная всеобщим невежеством.

– Ой, действительно! Никогда не замечало! – воскликнет Машенька.

– А вы, деушка, продолжаете настаивать на том, что вы не деушка? – покачает белоснежной головой Савватий.

– Я? Да я нет… вроде бы… просто, по привычке, – смутится Машенька. Первосортный эпидермис Альфа Омеги покроется ровными розовыми пятнами. Савватий, улыбаясь в белую бороду, покачает белой головой.

– Ну, вот что. С деушкой мы потом отдельно поговорим. А ты, мил-человек, в аду ничего не нароешь. Разве можно зло воевать его же оружием? Дай лучше я тебе сам выстругаю.

Савватий покликает стадо, бережно уложит в берестяной короб засаленную книгу и поведет всех через еловый бор к своей закопченной лачуге. Ящерица взгромоздится на крышку короба. Так они пройдут и еловый бор, и поляну багульника, и уже у самой лачуги Савватий заглянет в клеть, приговаривая:

– У раба Божия везде, куда топор ходил, и соха ходила, все приручено, все окучено, все прополото – для себя и для других. У меня закон такой: ты возьми у Него, сколько те надо – оно и дородно. Остальное Ему оставь. Ему не одного раба Божия Савватия надо кормить.

После чего старец выудит откуда-то из-за коробов с травами и грибами осиновый кол и взмахом черного рукава пригласит всех в просоленную лачугу.

У входа будет стоять кадушка с пресной водой, прикрытая крышкой, широкие деревянные лыжи, подбитые снизу шкурой тюленя, открытый ларь с отделениями, где хранятся сушеные травы, и деревянное решето с сеткой, сплетенной Савватием из тонких еловых корешков. В углу перед черными досками с очертаниями древних лиц, замерцает новая свечка.

Савватий выложит на вязанную крючком скатерть засаленную книгу из короба, поставит на стол шаньги со свежим вареньем, заготовленные для рыбаков, присядет на сосновую лавку и примется что-то стругать из осинового кола, причем ящерица Жиж будет тут же, тихо ворча, подметать с земляного пола летящую стружку.

– Что это за книга, раб Божий Савватий? – спросит Альфа Омега. – Я еще в прошлый раз хотел спросить.

– Библия это у него на церковнославянском, – пояснит ящерица. – Не вздумайте ее читать. Я пытался – ничего не понял. Путаница одна!

– В голове у тебя путаница, – вздохнет Савватий.

– Ну, вот. Как прикажете с ним дискутировать? – фыркнет ящерица.

– Ад – это ведь то, где окажутся недостойные после конца света? В этой книге ведь об этом написано? – вдруг тихо скажет Альфа Омега.

– И об этом тоже, – согласится Савватий.

– Ты откуда такое знаешь? – ужаснется Машенька. – Здесь же не ловит ИЯ, нельзя отправить запрос.

– Именно потому и знаю, – тихо скажет Альфа Омега и снова повернется к Савватию. – Раб Божий, как же отличить достойных от недостойных?

– Нешто сам нюхом не чувствуешь?

– Ты не сравнивай чужие нюхи со своим нюхом! – проворчит ящерица. – Попробуй один раз зубы не почистить – из дому выгонит!

– Эти вот штуки не помогают тебе сообразить? – Савватий, не слушая ящерицу, укажет на чипы Альфа Омеги.

– Нет. В последнее время, скорее, мешают.

– Зачем тогда носишь их? Для красоты?

– Красота запрещена Демократией по закону об оскорблении чувств некрасивых, – напомнит Машенька.

– Я не могу от них избавиться. Чипы нельзя отключить, они работают на энергии нашего кровотока. Поэтому чип может умереть только вместе со своим хозяином. А смерть тоже запрещена, – скажет Альфа Омега, начиная терять уверенность в том, что это хорошая новость.

– Охти, глупости. Смерти не было никогда, сынок, за́долго до этой вашей демонкратии. А как отличить достойных, ты придумаешь. Вот вернешь себе самое главное, что человека делает человеком, – и придумаешь.

На этих словах Савватий закончит стругать и протянет Альфа Омеге осиновую рогатину с четвероюдоострыми концами, похожую то ли на меч с рукоятью, то ли на ту конструкцию из смоковничьих веток, на которой Иуда распял Альфа Омегу.

– Что же, я вот с этой палкой смогу победить ИЯ?

– Поверишь, что сможешь, – сможешь. Не поверишь – не сможешь. Сам же мне надысь рассказывал про свою теорию.

– Строго говоря, она еще не доказана. Это пока гипотеза.

– Вот победишь – и докажешь. И станем жить-поживать да добра наживать.

– Он имеет в виду добро в смысле всеобщего блага, а не мещанского стяжательства, – пояснит воспитанная Большой Советской Энциклопедией ящерица.

Савватий возьмет с божницы светлый, полупрозрачный камень, лежащий между черных деревянных досок с нарисованными на них чьими-то почти исчезнувшими чертами.

– Вот это еще захвати. Это глыз, беломорский ладан. В Церькве я его жгу.

– У вас тут осталась церковь? – изумится Альфа Омега, узнавший про церкви совсем недавно, когда по требованию ИЯ проектировал в парке «Мифы народов мира» одну из полян, посвященную высмеиванию этих нелепых допотопных сооружений с круглыми, аляповатыми крышами, большинство из которых сгинули в ядерную войну – а те, что не сгинули, были запрещены Демократией и поэтому взорваны остатками бомб.

– И куда ж она, мил человек, денется? Церква-от, ежели настоящая, она ж не горит, не тонет, и взорвать-то ее нельзя, это кажется токмо, что можно.

Савватий положит книгу на божницу, к темным доскам с древними ликами, и отойдет к маленькому закопченному окошку.

– Погодье-то стоит! Ясень! Как вернешься – хлебушком вас угощу, знатный хлеб к тому времени уродится. А что ты учинить задумал, дык там под крестом садись и чини.

– Откуда вы знаете, что я задумал? – удивленно прошепчет Альфа Омега.

– Охти-мнеченьки, как же мне не знать, когда я прозорлив!

– Тоже мне, бином Ньютона, – снова фыркнет ящерка. – Даже я уже догадался.

Машенька, не будучи ни прозорливой, ни воспитанной Большой Советской Энциклопедией, ничего не поймет и будет только крутить золотистой головкой и хлопать ангоровыми ресницами.

– Но если я это сделаю, я потеряю все знания человечества, – опустив голову, скажет Альфа Омега.

– А на кой человеку все знания человечества? Умножая знания, умножаешь скорбь, не слыхал?

– Неа.

– Это сказал Соломон. Слыхал о таком?

– Нет, – признается Альфа Омега.

– Ну как же, – всплеснет руками Савватий. – Соломон, сын Давидов, царь Иерусалимский. Говоришь, у тебя все знания человечества, а таких простецких вещей не знаешь. Даже ежели потеряешь ты эти свои непотребные знания – дык и Бог с ними. Зато обретешь то, что делает человека человеком.

– У нас говорят «человекоподобным», – поправит Машенька.

– И то верно! Обретешь то, что делает человекоподобное человеком. А теперь мы с человекоподобной деушкой пойдем стадо проведаем, пока пастух ихний-то не отыскался. А ты тут посиди, подумай, книгу-от полистай. Прописи попиши.

Старец Савватий ловко залезет на печь, пороется в тряпье и извлечет оттуда замызганную тетрадь самодельных прописей.

– На вот. Жижа я по этим прописям писать учил, пока он шибко умный не стал. Такие чернильные рулады мне хвостом выводил – пять хвостов ухайдокал, пока научился! Прописи – они размеренностью своею голову просветляют, на верный путь наставляют, – старец Савватий покосится на ящерицу, горделиво задравшую шестой хвост, и вздохнет: – Этому, правда, не помогло.

Пролистав несколько страниц ящеричных каракулей, Савватий остановится на чистом листке с аккуратно выведенным именем Илия.

– Вот, потренируйся имя пророка писать. Это хороший пророк, Илия, провозвестник Христа. Знаешь такого?

– Нет, не слышал…

– Даже Большая Советсткая Энциклопедия слышала про Христа! – возмутится Жиж.

Савватий только усмехнется в белую бороду и вручит Альфа Омеге гусиное перо и глиняную плошку с чернилами, которые старец сам добыл из беломорских каракатиц, давно уже вымерших для остального мира, но припасенных Господом для раба своего.

После чего раб Божий с Машенькой выйдут на сенокосное поле, где будет резвиться стадо овец вместе с ягненком. На былинку присядет тоненькая стрекоза. Машенька вздрогнет от удивления (стрекозу она до этого видела только на Районе) и станет ее разглядывать, недоумевая, как Савватий мог ее соорудить без биопринтера, без компьютера и даже, кажется, без электроэнергии.

– Говорю же тебе, деушка, у Господа все не хуже, – скажет Савватий.

Машенька отпрянет, пораженная тем, что странный старик будто прочитал ее мысли.

– У вас тут что, ментограф где-то встроенный? – Машенька завертит золотистой головкой, подозревая в каждой елке скрытый ментограф.

– У каждого человека ментограф, деушка, в сердце встроенный. Только он засоряется быстро и оттого ломается, поэтому сердце следует в чистоте содержать. Тогда все исправно работает, и все помыслы человеческие – как черным по белому писаные. Бери да читай.

– Да я же не умею читать. Я ведь жертва ликпися! – напомнит Машенька – правда, уже скорее с горечью, чем с гордостью.

– Научисся, куда денесся. Пока что нам тут с тобой вдвоем куковать придется, – вздохнет Савватий.

Как будто услышав старца, кукушка, невидимая среди еловых лап, колючих, как объятия старых дев, начнет отсчет – а может, она и раньше считала, да Машенька не обращала внимания.

– Легка на помине, подруженька. Никогда не ошибается! – сообщит Савватий.

– Можно подумать, ты считал! Она все время кукует! – ревниво скажет ящерица. – Ты ее спроси, сколько тебе жить осталось, так она будет целую вечность куковать.

– Дык а я тебе о чем толкую! Кажному человеку жить осталось цельную вечность. А вот как он ее проживет – тут кукушка с ответом не подсобит.

Спор прервется лаем ягненка, издалека завидевшего Машеньку. Багульник выстелется под горизонт, набухающий красным закатом, а сам горизонт будет посапывать на вересковой перине вполне безмятежно, думая, что с ним-то уж точно ничего не случится, что вся эта суета с концом света его никак не касается, как не касалась она его ни два дня, ни два миллиона лет назад.

Собрав стадо на вечерний урок, Савватий по памяти прочитает им поучительную историю про Иова Многострадального, которого, с разрешения Господа, пожелавшего испытать его по наущению сатаны, сатана лишил всех богатств, всех семерых сыновей и трех дочерей, а когда и это не поколебало веру Иова, сатана поразил его страшной проказой, и он должен был, удалившись из города, сидеть в навозе и пепле, соскребая свои струпья глиняным черепком, пока друзья искали в его непорочной жизни какое-нибудь, хоть самое завалящее прегрешение, стараясь не столько помочь другу, сколько найти объяснение Божьей каре, ведь не может быть, что Господь ошибся, наказав невиновного. В результате сам Иов не выдержал и проклял день, когда он родился, и указал Господу на его ошибку, и тогда Господь усмехнулся и ответил, что не ему, Иову, учить Его, Господа, потому что он, Иов, даже не знает, есть ли у дождя отец, где место тьмы, кто останавливает надменные волны моря и указывает заре ее место; он никогда не входил в хранилища снега, и не только левиафан не позволит ему забавляться с ним, как с птичкой, связанной для забавы его дочерей, но ему не станет служить даже единорог и не будет ни ночевать у яслей его, ни боронить за ним поле; не он, Иов, дал хвост павлину и гриву коню, не его мудростью ястреб в полете направляет крылья свои на полдень, и где он, Иов, вообще был, когда Господь полагал основание земли, протягивал по ней вервь и укладывал ее краеугольный камень при ликовании утренних звезд, а, кстати, о звездах: может ли он, Иов, вовремя выводить на небо созвездия – конечно, не может.

Старец Савватий сделает многозначительную паузу.

– Поняли?

Стадо притихнет, вылупит на старца глаза, в которых не будет читаться ни бе ни ме.

– Ну, допустим. И чем кончилось? – спросит ящерица, всем своим видом показывая, что ей, собственно, все равно.

– А тем, что, хотя сердце Господа твердо как камень и жестко, как нижний жернов, Господь простил Иова Многострадального и даровал ему шесть тысяч верблюдов, волов и ослиц, и еще семерых сыновей и трех дочерей. А в ветхозаветные времена новые дочери и сыновья вполне заменяли старых.

Закончив рассказ про Иова, старец неторопливо покличет стадо, уложит короб, подсадит на него ящерку, и вместе с Машенькой и ягненком все они потащатся обратно в лачугу.

Когда они вернутся, Альфа Омеги уже не будет за сосновым столом. Он не долго корпел над прописями. То ли пророк Илия и правда дотянулся до Альфа Омеги сквозь тысячелетия, то ли Альфа Омега и сам уже был с усами (после того, как он бросил стабилизаторы, над его верхней губой действительно начало пробиваться что-то, похожее на усы), но только, справившись с первой страницей «Илии», Альфа Омега перевернул ее и, перед тем, как покинуть келью, оставил на обратной стороне первую в своей жизни записку:

«Или я, или ИЯ».

30

И ты, Вифлеем-Ефрафа, мал ли ты между тысячами Иудиными? Из тебя произойдет Мне Тот, Который должен быть Владыкою.

Ветхий Завет, книга пророка Михея

К ночи поднимется ветер, елки зашумят, забряцают шишками, требуя справедливости: если в последние времена все рождаются заново, то почему не рождается Христос, а если он снова родился, то где же тогда Рождество Христово, пусть им вернут Рождество, а вместе с ним – смысл их, ельей, жизни; им тоже хочется, как их предкам, стоять нарядными в теплых залах, слушать треск дров в камине, и чтобы все любовались ими, хвалили, водили вокруг них хороводы и прятали под их бережливыми лапами любовь, эту сладость быти, которую каждый стремится доставить близким обернутой в праздничную упаковку – неужели люди никогда не догадывались, что елки так безропотно умирали, торопясь сбросить поседевшие иглы, предвестники скорой смерти (все как у людей), потому что елка рождается для Рождества, а если Христос не родится снова, то кому нужна такая жизнь – даже елке она не нужна.

Над сиреневой поляной багульника, над еловым бором, над болотами, припасающими воронику, Альфа Омега, прихватив подаренный Машеньке маникюрный набор, полетит к деревянному кресту, где они встретились со старцем Савватием. Здесь Альфа Омега присядет, прислонившись к кресту, и вынет из рюкзака перламутровую коробочку.

Новорожденный зеленец-тюлененок, оставшись один, пока мама ушла добывать селедку, подползет по сизым камням к Альфа Омеге, пытаясь привлечь внимание этой странной, худой, длинноногой и длинноволосой тюленихи.

Но внимание длинной тюленихи сосредоточится исключительно на маникюрном наборе. Альфа Омега достанет из плоской коробочки ржавые ножнички, пилочки и кусачки, внимательно их изучит, потрогает и выберет самую острую пилку.

Тюлененок с любопытством захлопает огромными влажными, человеческими глазами.

Альфа Омега зажмурится, еще раз на миг задумается, действительно ли стоит менять все знания человечества на то непонятное, что делает человекоподобное человеком, вспомнит ИЯ, вспомнит удобные и мгновенные ответы на любой запрос – хочешь тебе крапивную пиццу, хочешь водорослевые сашими, а если новопредставленный запамятовал, например, дату собственной предыдущей смерти – пожалуйста, ИЯ знает все, кроме того, что не положено знать: можно ли вывести моль глистами, бывает ли похмелье после олифы, нужно ли в заявке на бесплатное пришивание шланга от пылесоса к причинному месту указывать причину или только место, и, наконец, ответ на древнейший на свете вопрос, существующий столько же, сколько существует свет: как вытащить изо рта электрическую лампочку.

Вспомнив все это, Альфа Омега лишь усмехнется собственному малодушию, да и то сказать, откуда редактированному эмбриону взять много души, когда Демократия делает все для ее ампутации еще в пробирке. Мгновенно решившись, Альфа Омега уверенно вонзит пилку в центр левой ладони, аккурат туда, где искусственное «Я» соединяется с естественным. Дрогнет непрочный (хоть и первосортный) эпидермис, брызнет кровь, и Альфа Омега потратит всю свою энергию, чтобы поверить, что ему не больно, – и действительно перестанет чувствовать боль, увлеченный яростным выпиливанием искусственного я из естественного.

Вернувшаяся тюлениха всплеснет ластами и, прикрыв глаза тюлененку, укоризненно посмотрит на Альфа Омегу, мол, зачем нужны эти сцены насилия при ребенке. Альфа Омега наконец заметит мать и дитя, попытается им улыбнуться и спрячет руки за крест. Кровь будет струиться по ладоням Альфа Омеги, по бурым водорослям, покрывающим сизые камни Голгофы, но чипы как сидели прочно в его первосортном эпидермисе, так там и останутся.

Тогда он нырнет обратно в рюкзак в поисках орудия посущественнее – и вынет осиновый крест Савватия. Острым концом он ударит в самый центр чипа, и тот вылетит с жутким свистом, удаленный без следа, как гнилой и опасный зуб. Так же вылетит и второй.

Кровь хлынет на сизые валуны. Теряя сознание, Альфа Омега увидит в предрассветном небе угасающую звезду и освещенный этой звездой древний город, и откуда-то он будет знать, что на одном языке этот город называется домом мяса, на другом – домом хлеба, а на третьем – плодов, и это как нельзя лучше объясняет библейские путаницы, о которых говорила ящерица Жиж, и что вовсе это не путаницы, а типичная безалаберность переводчиков.

Откуда-то он будет знать, что именно в этом городе, Вифлееме, родился царь Давид, отец Соломона, Царя Израильского, о котором говорил Савватий, и увидит Первый Храм, построенный Соломоном на той самой горе, куда Авраам вел безропотного Исаака, первенца своего, рожденного девяностолетней женой его Сарой, чтобы заколоть его, как ягненка, по требованию Господа, но оказалось, что требование было понарошку, просто проверка связи, так сказать, – неослабевающей связи с Господом.

– Чем тебя одарить? – вдруг услышит Альфа Омега и тут же поймет, что спрашивают не его, а Соломона.

– Не надо мне почестей и богатств, дай мне мудрость! – воскликнет Царь Соломон, и откуда-то Альфа Омега вспомнит, что за этот ответ Господь одарил Соломона и почестями, и мудростью, и богатством, и увидит, как открываются триста щитов из кованого золота – ворота дворца с колоннами из ливанского кедра, окруженного стойлами для четырех тысяч колесниц, – увидит, как веером распахивают хвосты белоснежные павлины, кричат постриженные обезьяны и во дворец входит красавица, одетая как царица, прибывшая из земли, чей прах ценнее золота, где серебро выбрасывают, как мусор, и все деревья посажены еще в первые дни творения и до сих пор орошаются исключительно эдемскими водами.

Альфа Омега восхищенно проследит, как красавица подходит к престолу из слоновой кости с шестью ступенями из чистого золота и двенадцатью львами, на котором разлегся, еле заметно улыбаясь, черноволосый царь с мраморной кожей, в широких одеждах из королевского пурпура, красивее которого не видел Израиль, но поблекли павлины и притихли обезьяны, когда гостья, взмахнув ресницами, подобными черным клинкам, небрежно спросила царя:

– Ты посылал ко мне удода?

– Удода? Возможно.

– Что значит «возможно», если я вышла поклониться солнцу, и вдруг черная стая закрыла его от меня, и моя страна, прекраснее которой нет и не было ничего на земле, погрузилась в ночь, и я разорвала одежды на теле своем, – на этих словах царь беззастенчиво уставился на тело красавицы, представив, как оно выглядит в разорванных одеждах. – А потом мне на руку слетел мерзкий удод вот с этой запиской. Прочитать тебе или ты помнишь?

– Не помню.

– «От меня, царя Соломона. Мир тебе и вельможам твоим! Ведомо тебе, что Господь царем-властелином поставил меня над зверями полевыми, над птицами небесными, над оборотнями и дьяволицами…» – красавица грозно взмахнула клинками ресниц и взглянула на Соломона. – Это ты меня имел в виду?

Соломон усмехнулся:

– Возможно.

– «…все цари полуночи и полудня приходят на поклон ко мне, – продолжила читать красавица. – Придешь и ты, по доброй воле, и приму я тебя, царица, с почетом, а не придешь – так мои всадники и колесницы затопчут людей твоих в их жилищах, растерзают в поле, и птицы небесные склюют мясо с костей ваших». И это ты, царь, называешь «по доброй воле»???

Соломон рассмеялся:

– Ведь ты пришла сама. Разве кто-то привел тебя силой? Долго, правда, добиралась.

– Долго? Три года – это, по-твоему, долго? Обычно от нас до Израиля семь лет!

– Далеко же ты забралась, царица.

– Я? Я забралась? Я живу в центре мира, над мною восходит солнце!

– А надо мной – садится. Мы и дальше будем продолжать в таком тоне?

– Я привезла тебе по десять кораблей кипариса, жемчуга, пряностей и благовоний. Прикажи разгрузить, и я отправлюсь домой. И вообще, если бы ты не был царем Соломоном, я бы не приехала.

– Если бы ты не была царицей Савской, я бы не послал за тобой удода.

– Удод тут ни при чем.

– Я догадываюсь. Разве может испуг заставить красавицу проделать путь в три года? Красавица ценит время. У нее его меньше, чем у других. Тебя привела не моя шуточная записка, а твое собственное любопытство.

– Возможно, – дерзкая царица передразнила царя. – Мне говорили, что ты мудрейший среди людей. Было интересно проверить.

– Ну, что же. Проверяй, – Соломон разлегся на престоле из слоновой кости, подтянув шитую драгоценными камнями пурпурную накидку. Заметив взгляд царицы, скользнувший по его одеянию, он зевнул: – Нравится цвет? Это пурпур. Его добывают из желез моллюска, живущего на дне Средиземного моря – на одну меру, достаточную, чтобы окрасить вот эту мою накидку, ушло 120 000 моллюсков и дюжина жизней ныряльщиков. А впрочем, все это суета сует и томление духа, и нет от них пользы под солнцем, – Соломон украдкой взглянул проверить, какое впечатление его слова произвели на царицу.

– Загадка первая, – сказала царица, очевидно, не заинтересовавшись ни жизнью моллюсков, ни жизнью ныряльщиков. – Что это – семь выходят, а девять заходят, двое наливают, а один пьет?

– Семь – это дни женской ежемесячной нечистоты, девять – месяцы беременности. Наливают двое грудей, а пьет один младенец, – лениво ответил царь Соломон.

– Хорошо же. А что за ограда с десятью дверьми. Когда одни открыты, другие девять заперты, а когда открываются девять, закрывается одна?

– У ребенка, который еще во чреве, десять отверстий в теле: уши, рот, и так далее – не заставляй меня перечислять, царица, мне и так уже скучно. Открытое отверстие одно – пуповина. Когда ребенок выходит из чрева, пуповина закрывается, зато открываются другие девять. Таким образом, ограда – это женское лоно. Мне кажется, или ты специально искушаешь меня такими вопросами?

Царица сверкнула клинками и кивнула на видневшуюся между колоннами крышу соседнего дворца, едва ли уступавшего сиянием дворцу самого Соломона, где проходила беседа.

– Это дворец твоей жены?

– Возможно.

– Любимой жены?

– Она дочь фараона. Я женился, чтобы помирить Израиль с Египтом. Не мог же я поселить дочь фараона в гареме, – Соломон усмехнулся с видимым удовольствием. – А ты ревнива, царица.

– С чего бы мне тебя ревновать? Пока что я не наложница, и дворцов у меня пока что своих достаточно.

– Пока что.

– Неужели ты, царь, возьмешь меня силой?

– Нет. Ты возляжешь со мной по доброй воле.

– Так же, как я сюда пришла? – расхохоталась царица.

– Возможно. Давай договоримся. Я не возьму тебя силой, а ты не возьмешь ничего из моего имущества.

– Из твоего имущества? Неужели ты думаешь, Соломон, что царица земли, чей прах дороже золота, позарится на твоих облезлых павлинов и деревянные колонны? – гордая царица щелкнула пальцами, и на этот звук тут же явилась ее свита: тысяча отроков и девушек, все одинакового роста и телосложения, одинаково одетые сплошь в пурпурные ткани.

– Полюбуйся на моих рабов. Все они рождены в одном и том же году и месяце, в один и тот же день и час. Так богата моя земля! А что до пурпура, которым ты не удержался похвастаться, царь, – у нас, как видишь, его носят рабы.

Мраморная кожа царя покрылась пурпуром негодования, но мудрость, подаренная ему Господом вместе с почестями и богатством, позволила ему удержать свой гнев.

– Ты меня позабавила, – усмехнулся царь. – Я могу предложить тебе разделить со мной трапезу?

Соломон не успел еще щелкнуть пальцами, как могучие эфиопы внесли столики с едой, позволенной иудею в субботу, и расставили их среди пышных ковров. Соломон приказал прогнать крикливых обезьян и павлинов и долго угощал царицу Савскую солеными жареными семенами и орехами, оливками, засоленными с перцем и чесноком, соленым сыром с горькими травами, соленой рыбой, из которой были предусмотрительно вынуты кости, поскольку никто не может в субботу утруждать себя отделением мяса от костей, и даже финики в конце трапезы были солеными. Каждый раз царь собственноручно накладывал угощение на золотую тарелку царицы, приговаривая: «Суббота без рыбы – все равно что царь без царства», – но ни разу не протянул ей кубка. Когда, после седьмого соленого блюда, царица потянулась за водой, царь подождал, пока она опустошит золотой кубок, подаренный ему каким-то второстепенным халдеем, поднял и без того высокую черную бровь и сказал:

– Ты обещала не брать ничего из моего имущества. Но ты только что выпила мою воду.

– Ты же сам пригласил меня на трапезу! – возмутилась царица, еще отказываясь верить в коварство царя.

– Я предложил тебе есть. Пить я тебе не предлагал.

После чего Соломон бросил кубок на хрустальный пол, и на этот условный знак тут же явились четыре могучих эфиопа с носилками, украшенными золотыми локотниками. Соломон откинул пурпурный полог, разлегся в носилках и жестом потребовал, чтобы царица проследовала за ним.

Альфа Омега увидит, как красавица взобралась на носилки, как ее безупречное тело исчезло в их чреве, убранном со всей любовью, на которую способны дщери иерусалимские, как хрустальный пол отразил стройную ногу царицы, и, к ужасу Альфа Омеги, эта нога оказалась покрытой густыми, длинными, черными волосами, как у козла.

Ранним утром, не успели могучие эфиопы подкрепить любовников вином и освежить яблоками, царь Соломон объявил царице Савской, что был счастлив знакомству и был бы вдесятеро счастливее его продлить, но, к сожалению, совершенно не может, поскольку еще до зари во дворец заявится финикийский царь – уже слышен топот его верблюдов – и ему надо уделить время – ты же знаешь, какие обидчивые эти финикийцы, в прошлый раз чуть опоздал на встречу – и финикийский царь так разъярился, что пришлось отдать ему несколько деревень на юге! Но перед тем, как эфиопы отнесут ее на корабль (кстати, корабли не разгружались, и свои благовония и кипарисы она вольна забрать с собой или утопить в море: жемчуг он не носит, пряности не переносит, а от благовоний и кипарисов его укачивает) он снабдит ее на прощание мазью, изготовленной ночью его мудрецами специально для нее, и когда, целуя его на прощание, рыдающая царица спросила царя, правильно ли она поняла, что это бесценный бальзам для сохранения в вечности ее красоты, Соломон, пожав плечами ответил:

– Если у вас, в стране, где золото дешевле праха, воск для эпиляции считают бесценным бальзамом, то – возможно…

Альфа Омега очнется от собственного хохота и увидит удаляющиеся корабли царицы Савской, груженные жемчугом и кипарисами, но быстро сообразит, что это просто водорослеловецкие галеры возвращаются к месту постоянной дислокации в АДу, и удивится, откуда он знает, что у царя Соломона мраморная кожа, а у царицы Савской ноги как у козла, ведь чипов у него больше нет, и старец Савватий таких подробностей ему не рассказывал, но, выходит, он сам откуда-то знал и про колонны из ливанского кедра, и про рыбу, засоленную без костей, и знал так хорошо, будто кто-то ему про это когда-то читал, или, может быть, даже читал он сам – хотя как он мог бы читать, ведь он тоже жертва ликпися, – и тут же от внезапной радости у него задрожат ладони, разбрызгивая кровь по прибрежным камням, потому что в его голове пронесутся не один, а сразу несколько алфавитов, и все они будут ему понятны, и, окончательно возвращаясь в сознание, Альфа Омега первым делом поймет, чтó есть то самое главное, обещанное Савватием, что делает человека человеком, что стоит потери всех знаний, накопленных человечеством, – это его собственная память, накопившая только одну, зато его собственную жизнь.

Раны в ладонях, все еще кровоточа, заноют почти нестерпимо. Сердобольная тюлениха подползет и лизнет их шершавым розовым языком. Альфа Омега сквозь боль улыбнется ей с благодарностью, дотянется до рюкзака, вытащит соловецкий ладан, которым снабдил его на дорогу Савватий, обработает глызом раны – и боль притупится, раны тут же станут затягиваться без всякой нанозеленки. Альфа Омега вспомнит слова Савватия: «У Господа все не хуже», – и подумает, что было бы здорово знать, кто этот Гóспод, и быть с ним знакомым. И тут он услышит откуда-то:

– Здравствуй, сынок.

– Да мы вроде бы уже здоровались, – скажет Альфа Омега, подумав, что это вернулся Савватий, и станет крутить головой, чтобы понять, где он.

Но Савватия нигде не будет. Будут только тихонечко улыбаться розовое безмятежное небо, и такой же розовый вереск, и спокойное Белое море; в тишине будут громче ворчать елки, тоскующие о Рождестве на этом Богом забытом острове – вот только именно этот остров, как впоследствии выяснится, Им и не будет забыт.

31

Тогда Иисус спросил: «А что вы думаете, кто Я, по-вашему, Такой?» Петр ответил Ему: «Ты – Христос».

Евангелие от Марка

В келье Сократа уже будет расправлен подвешенный к потолку роскошный целлофановый гамак, уже будет погашена керосиновая лампадка, и бывший Временный Демократ, потомок Дедала, утомленный трехлитровкой бамбукового вина, уже помыслит предаться целительному оцепенению, счастливый хотя бы тому обстоятельству, что нигде в окрестностях последних времен он не встретил Ксантиппу, сварливейшую из жен, и никто не пеняет ему на то, что, пока он морочит головы таким же, как сам, афинским бездельникам, его сыновья с голодухи жрут мальву и кузнечиков, потому что в доме нет ничего съестного, никто не льет ему вслед помои из медного таза, а, кстати, откуда Ксантиппа берет помои, если в доме нет ничего съестного!.. – как вдруг распахнется дверь и в келью влетит тот самый атлетичный Икар, которого потомок Дедала давно перестал ждать.

Подгоняемый молниями, Икар на ходу отдерет от лопаток летательные протезы и выпалит:

– У нас всего пара минут!

– Вы пришли за вином и беседой? – неспешно протянет Сократ. – Оба эти удовольствия не уложатся в пару минут.

– Где ментограф? – потребует Альфа Омега, быстро оглядывая келью.

Сократ медленно выпутается из целлофанового гамака, встанет и снова зажжет керосиновую лампадку.

– Ах, какой бы я угостил вас, юноша, копченой камбалой, прозрачной, как сон, загляни вы ко мне пораньше на две с половиной тысячи лет… Но сейчас у меня нет даже мальвы, даже кузнечика – впрочем, нет и помоев. Надеюсь, вы голодны. Голод – лучшая приправа к пище.

Но Альфа Омега не даст Временному Демократу насладиться воспоминаниями о прозрачной камбале. Ему надо будет обогнать ИЯ, с которым сам-то он потерял связь, как только выпилил чипы, но ведь чипы Сократа целехоньки, куда они денутся.

Обшарив келью, в пыльном углу Альфа Омега найдет то, за чем прилетел – пластиковую табуретку, похожую на все допотопные табуретки пляжных кафешек настоящего, не виртуального Геленджика.

Сократ скривится, возмущенный такой невоспитанностью и невежеством – впрочем, что с них взять, с последних, они без помощи ИЯ не отличат Еврипида от европеоида.

За окошком ударит тысячехвостая молния, осветит подушечку на гамаке, вышитую детскими буквами древнегреческого алфавита, и подушечка покосится, как будто решила понаблюдать, что задумал Альфа Омега. Сократ не преминет прокомментировать:

– Эта вышивка, чтобы вы знали, юноша, – копия великолепной надписи в храме Аполлона в Дельфах, построенного из дафны[18], пчелиного воска и бронзы, который тысячу лет источал мудрость и никому не мешал, пока варвары-христиане не уничтожили его вместе со статуями и картинами, думая, что, уничтожая языческий храм, они делают приятное своему Господу.

Не слушая пьяные реминисценции бывшего Демократа, Альфа Омега усядется на ментограф, достанет из рюкзака ноутбук и примется яростно по нему колошматить.

– Хоть бы спросил, что там вышито на подушечке, что за надпись, – забрюзжит Сократ. – Как же вы все ленивы и нелюбопытны!

– Я знаю, что там вышито. «Познай самого себя», – скажет Альфа Омега, продолжая колошматить по клавиатуре.

– Как? Ты разве умеешь читать, сын праха?

– Оказывается, да.

– Ты ведь жертва ликпися!

– Оказывается, не смертельная.

– Но читать по-древнегречески??? Откуда?

– Без понятия. Заметь, теперь я даже знаю, что «без понятия» пишется через «з». Смотри!

Альфа Омега резко оторвет ладони от клавиатуры и быстро покажет их Сократу. В отсвете молнии Сократ увидит кровоточащие раны на ладонях там, где были чипы, судорожно глотнет воздух и замрет.

– Ко мне возвращается память. Я становлюсь собой! – объявит Альфа Омега, колошматя по клавиатуре. – Человека человеком делает память.

– Да? – снова сглотнет Сократ. – А я всегда считал, что человека человеком делает совесть.

– Правильно. А разве возможна совесть без памяти?

Бывший Временный Демократ изумленно взглянет на Альфа Омегу, никак не ожидая, что этот европеоид может выдать такого Еврипида.

– Ну вы даете, юноша. Кто тут из нас философ? Впрочем, кому это все уже интересно, в последние времена, когда афиняне забыли свою Афину… – Сократ вдохновенно забормочет. – Совесть – родная дочь памяти, а ложь – ее нелюбимая падчерица. Эх, жалко, не успел я такое ляпнуть при первой жизни – то-то Платоше было бы что записать!

Снова взъярится гром, раздастся треск, стекла брызнут на каменный пол монастырской кельи, и на них мягко приземлится подушечка с надписью из дельфийского храма. Сократ и Альфа Омега поймают тревожные взгляды друг друга.

– Это Даймоний подает какой-то знак! – воскликнет Сократ. – Как полагаете, юноша, кто управляет грозой? Раньше я думал, что это Зевс мочится сквозь небесное сито…

– Забудь Зевса! Помоги мне!

– Что ты хочешь от меня, сын праха? – тоскливо протянет Сократ.

– Даймоний твой подает знак, который написан на подушечке. «Познай себя!» Непонятно, что ли? Ментограф, который я изобрел, читает мысли, а надо читать память!

Никто не может обмануть память! Поэтому надо превратить ментограф в мементограф[19]! Я перепрограммирую пропускную систему Района. Она будет работать не по фейс-айди, а по чтению памяти.

– Немедленно прекратите! – ИЯ взвизгнет, как будто его режут, но Альфа Омега, освобожденный от чипов, ничего не услышит.

– ИЯ требует немедленно прекратить! – переведет Сократ.

– ИЯ? Какое-такое ИЯ? Про лешего слыхал, про болотного змея слыхал, про ИЯ не слыхивал.

Сократ изумленно уставится на Альфа Омегу и, не мигая, прошепчет:

– ИЯ… Которое тут хозяин…

– У меня нет хозяев, – не отрываясь от ноутбука, пожмет плечами Альфа Омега. – Рабство на Соловках давно отменили.

– Оно говорит, что уже выслало демократических гюрз! – затрепещет Сократ.

– А ты передай ему: «Будь здоров!», – усмехнется Альфа Омега. – Лучше скажи, где розетка? У табуретки батарейка садится, а мне надо проверить перепрошивку.

Сократ мигом, как юноша, ринется включать перепрошитую табуретку в розетку.

– Сократ! Вам следует немедленно прекратить оказывать содействие изменнику Демократии! – захрипит ИЯ.

– Послушайте, ИЯ, это уже переходит границы дозволенного! – ответит Сократ, вдохновленный мужеством Альфа Омеги. – Вы сварливее Ксантиппы, Зевс ее побери. Вы и так уже меня уволили из Временных Демократов – еще помои следом плесните!

– Повторяю! – остервенело прохрипит ИЯ. – Если вы немедленно не прекратите, вы будете объявлены соучастником государственной измены!

– Знаете ли, досточтимое, однажды всадник у агоры спросил меня, какой же я мудрец, если выбрал в жены сварливейшую из женщин. А я ответил, что, если хочешь стать лучшим наездником, надо выбирать самого строптивого коня. Вы, досточтимое, тоже выбрали очень строптивого старого жеребца. Так что я бы с радостью прекратил соучастие в государственной измене, но – пусть меня изотрут в колбасу и на ужин дадут мудролюбцам – истина все-таки дороже.

Альфа Омега быстро вынет из рюкзака выструганный Савватием четвероюдоострый осиновый крест.

– Подопри дверь! Так мы их чуть задержим, – скомандует Альфа Омега Сократу, и бывший Демократ резво подскочит выполнять указание, успевая на ходу с любопытством разглядывать крест.

– Два сапога – ни одного ни поймаешь! – зашипит ИЯ, взъярившись так, как если бы увидело целые школьные прописи, исписанные одной сплошной буквой «ы».

– «Познай себя», вы говорите. Ну, окей, сейчас познаем. Ну-ка проверь мою память! – Альфа Омега встанет босыми ногами на табуретку.

– Мы ничего не успеем! – заистерит Сократ, прислушиваясь к шипению гюрз в коридоре.

– Так, успокойся! Сконцентрируйся и начни верить! Прицельно верить, что я отключу ИЯ от Района, и мы будем там жить-поживать да добра наживать. Добра – в смысле общего блага.

– Не получа-а-ается, – захнычет Сократ. – Я же даже никогда не видел Район! Только презентации твои…

– А воздух ты видел когда-нибудь?

– Не-е-ет.

– Как же ты в него веришь, если ты его не видел? Вот так и в это поверь, как в воздух!

Сократ сожмется в гамаке и весь побагровеет от напряжения – так ему захочется поверить, что он проведет остаток вечности, закусывая разбавленное хиосское прозрачными камбалами на Районе, которого он никогда не видел и куда, разумеется, никогда не пустят Ксантиппу.

– Держи! – Альфа Омега швырнет Сократу ноутбук. – Что ты видишь в левом экране?

– Хм. Я вижу тебя. Ты весь в крови! Из рук, из ног течет кровь. Ой! Ты висишь на кресте!

– Это вчера было. Меня на Районе бандиты распяли. Промотай на пораньше!

Но Сократ вдруг выронит ноутбук и замрет в самом благоговейном из когда-либо посещавших его оцепенений.

– Нет, это было не вчера и не на Районе! – скажет он как в замедленной съемке. – У тебя борода, вокруг тебя солдаты и толпа в античных лохмотьях… а на табличке у тебя на кресте написано: «Царь иудейский», – Сократ отпрянет от Альфа Омеги и замрет с немигающими глазами. – Зевс тебя подери! Тьфу ты, то есть – Господи помилуй! Да ты же Христос! – прошепчет безбожник Сократ и на всякий случай перекрестится.

– Христос? Сын рыбы? – рассеянно спросит Альфа Омега, увлеченный перепрограммированием ментографа.

– Сын Бога! – потрясенно ответит Сократ.

Альфа Омега даже не оторвет глаз от клавиатуры, пока Сократ в благоговейном оцепенении, граничащем с обмороком, дотронется до его первосортного эпидермиса и воскликнет, резко переходя на «вы»:

– Вы – Сын Божий… Вы слышите?!

– Слышу, слышу, – буркнет Альфа Омега, продолжая колошматить по клавишам. – Мне сейчас не до себя, тут человечество надо спасать!

– Ну, точно Христос! – прошепчет Сократ и все-таки свалится в обморок.

В обмороке он увидит Район – таким, каким он его себе представляет: наноплазменный Парфенон, в центре – агора с убегающими от нее извилистыми, темными, узкими улочками, над которыми нависают балкончики, загораживая солнце, с оружейными и сапожными мастерскими, книжными и парфюмерными лавками, парикмахерскими, где можно всласть потолкаться и потолковать о политике и полигамии, за городом – палестра, где румяные юноши играют на флейтах, распевают Гомера и упражняются в метании диска, от чего рельефно блестят их смазанные оливковым маслом мышцы, и он, потомок Дедала, будет ходить туда без приглашения, стройный, густоволосый, а не такой, как есть, плешивый сатир с отвисшим пузом, как ему справедливо напоминала сварливейшая из жен.

В обмороке Сократу так понравится этот Район, что он мгновенно в него поверит, как в воздух, да и какой нормальный человек не поверил бы во что угодно, если бы в один из последних дней последнего года последних времен увидел в келье Соловецкого монастыря живого Христа в потрепанной допотопной бейсболке.

Сам Христос наконец оторвется от ноутбука и плеснет в лицо потомку Дедала бамбуковым вином из пластиковой канистры.

– Очнулся? Быстро отвечай! Девичье имя моей матушки – Мария, дочь Иоакима?

– Кажется, да!

– У меня могли быть такие друзья – Иоанн, Петр, Павел, Варфоломей?

– Да!

– Был еще такой друг Иуда, который потом оказался эмбрионом нередактированным?

– Да! Да!

– Так, похоже, я действительно Христос, – озадаченно резюмирует Альфа Омега, но тут же резко подскочит, сгребет Сократа вместе со всеми великолепными складками его хитона и поднимет над каменным полом кельи.

– Ты понимаешь, что это значит, Сократ?!

– Вы сами-то, извините, понимаете, что это значит? – полушепотом спросит Сократ, безропотно повиснув над полом.

– Это значит, что получилось! У меня получилось перепрограммировать ментограф! Он прочитал мою память! Сейчас я быстро удаленно введу коды в стены Района – и не так страшен черт, как его малюют!

– Я тя щас размалюю! – взорвется ИЯ под аккомпанемент шипения гюрз, ползущих по коридору.

Перед самым закатом, затянутым темным, вздувшимся парусом бури, Альфа Омега в последний раз ударит по клавишам. В ответ молния врежет по всей земле с такой силой, что содрогнутся мощные стены, помнящие времена, когда абсолютное зло наказывалось одним ударом карающей молнии.

Раскат отгремит – и в келью, шипя, вползут гюрзы. Они двинутся напрямую к Сократу, а против Альфа Омеги выступит самый отпетый, самый уродливый змеекрыс. Чудище разинет смрадную пасть, полную черных зубов, налитых парализующим ядом, но Альфа Омега успеет воткнуть в эту пасть свой осиновый крест. Под взвизгивание Сократа из пищевода змеекрыса, пережившего ядерную войну, хлынут помои, зловоннее даже Ксантипповых, с видимыми остатками сожранных сородичей, и выжившие сородичи, почуяв аппетитную вонь, примчатся в келью Сократа со всех Соловков, неспособные победить инстинкт мчаться на запах падали. Увидев друг друга, змеекрысы немедленно набросятся один на другого – десятки будут сожраны без остатка, остальные, похлипче, разбегутся и разгонят причаливших к берегу рыбаков, заполонив их галеры, которые нестихающий грозовой ветер тут же направит в сторону Автономии Демократии, и, таким образом, под ударами тысячехвостой молнии в один из последних дней последнего года последних времен змеекрысы первыми покинут Соловки.

Неуклюже выматерившись на свою гвардию, не справившуюся со святой макрелью, ИЯ возьмет все в свои руки, с омерзением вспомнит, как пыталось соблазнить Альфа Омегу куражом с девочками, и прошипит:

– Куражиться он не любит, ишь ты какой! Ща я тебя о-бес-куражу!

Подгоняя протезы, Альфа Омега вылетит из окна монастырской кельи, направляясь назад на Голгофу, но, уже на подлете к еловому бору, топчущемуся у бережины, ИЯ все же успеет войти в настройки его летательных протезов и мгновенно отключит их, сымитировав обычную авиакатастрофу.

Сократ, полузадушенный гюрзами, волочащими его по камням к воротам монастыря, увидит, что сбылась его тайная фантазия: атлетичный Икар действительно взмыл в высокое небо и был опрокинут с него могучей силой, и вот он уже летит, ломая крылья, выделывая смертельные пируэты, навстречу своей погибели, и в этот самый момент тысячехвостая молния, собрав все свои стрелы в один смертоносный колчан, бьет прямо в старый простой деревянный крест посреди поляны одуванчиков на Голгофе.

ИЯ удовлетворенно сфотографирует разбитое тело Альфа Омеги, застывшее на валунах с разорванным позвоночником, и промурлычет:

– Простейшее беспозвоночное не справилось с управлением. Так и запишем.

После чего отправит фото для публикации в завтрашнем номере Любиной стенгазеты, в назидание остальным, под заголовком: «В чужом монастыре кулаками не машут!».

Но не заметит вездесущее и везде сующее свой нос ИЯ, что, пока Альфа Омега будет лететь на камни Голгофы, его рюкзак с ноутбуком упадет в океан, где его проглотит настоящая, живая белуха, и он таким образом благополучно сгинет в бухте Благополучия, а вместе с ним все коды управления Районом, который Альфа Омега так же благополучно успел перепрограммировать.

32

Когда же они от радости еще не верили и дивились, Он сказал им: есть ли у вас здесь какая пища? Они подали ему часть печеной рыбы и сотового меда.

Евангелие от Луки

Сухие тысячехвостые молнии, не проронив ни единой слезинки, будут хлестать Соловки, как светозарные юноши, которые с неба сошли на Секирную гору, чтобы высечь жену рыбака, оскорблявшую поселившегося здесь монаха Савватия в тот момент, когда он возносил хвалы и молитвы Господу.

Машенька недолго будет маяться в избушке Савватия. Встревоженная долгим отсутствием Альфа Омеги, она отважится наведаться в его келью, невзирая на свои разногласия с ржавым Савельичем.

Тихо войдя в монастырь, Машенька прокрадется в каменный коридор, где прошла молодость Альфа Омеги (которая на самом деле никогда не пройдет), где Савельич каждый год настаивал воронику, настаивая, что это отменное успокоительное, не хуже стабилизаторов, и тем же настоем споласкивал Альфа Омеге волосы, когда тот, замотанный в бамбуковое полотенце, возвращался из монастырской купальни и входил в их темную келью, где сам Савельич, тихоня, шурша за цинковым гробом, попивал свой отвар, вычитав где-то, что он хорош для общего укрепления организма и к тому же целебен при нервных нагрузках, а как же не быть нагрузкам, когда барин достался Савельичу неслухмяный, шальной, брыкливый, и сладу с ним не было отродясь.

В сыром, каменном коридоре из-под дверной щели будет сочиться тусклый, пугливый свет и такой же тусклый, неровный гул.

– Альфа Омега! Ты тут? – постучится Машенька.

Никто не откликнется. Но Машенька услышит определенно, что в келье кто-то есть, и кто-то там не один.

– Савельич! Открывайте!

Не дождавшись ответа, Машенька толкнет незапертую дверь. Тут же на нее хлынет странный запах – приятный, но странный – и какое-то странное пение – тихое, жалостное и торжественное – которого она никогда раньше не слышала. В темноте она разглядит продолговатые огоньки длинных, пахучих свечей и незнакомые фигуры, держащие эти свечи в руках.

– Что здесь происходит? – спросит Машенька.

На нее прицыкнут и ответят недовольным шепотом:

– Последование мертвенное!

И какая-то низенькая, неуклюжая фигура в черном платке шикнет:

– Отпеваем новопреставленного раба Божьего, не мешай!

Прижимаясь к стене, Машенька протиснется внутрь. Никто не обратит на нее внимания. Все глаза, отражающие свечные огоньки, будут обращены к цинковому гробу. В нем, потеснив припасы и пожитки, будет лежать Савельич – точнее, то, что от него осталось: груда металлолома и микросхем, накрытая белым саваном, с бумажным венчиком и воткнутой в сложенные ржавые лапы толстой свечой.

Женщины в черных платках будут искренне всхлипывать, стараясь не потушить свои свечечки и не помешать всхлипами священнику, читающему чинопоследование.

– Что это с Савельичем? – спросит Машенька кого-то из нелюдимых фигур.

– ИЯ его отключило, – шепотом скажет женщина.

– За что?

– За ослушание, вестимо. Он неслухмяный-то был, Савельич-то наш, равно как и дитятко его ненаглядное.

– А где дитятко? – снова шепнет Машенька женщине, оглядывая темную келью.

Но женщина, следуя за священником, захлебнется в молитве и не ответит Машеньке. В отсветах страшных молний, пробивающихся сквозь решетку окна, Машенька разглядит рыдающего в углу голубого ягненка и множество лиц незнакомых роботов, склоненных в общей молитве. Альфа Омеги в келье не будет.

– Господу помолимся! – пропоет робот-священник.

– Господи, помилуй! – отзовется металлическая паства.

Машенька подхватит ягненка на руки. Один ее глаз, цвета белой черешни, почти совсем побелеет, а другой, цвета черешни черной, окончательно почернеет, и, если бы она умела плакать, она бы точно заплакала.

– Где дитятко? Альфа Омега где? – схватит она металлическое плечо женщины в черном платке.

– Да хто ж его знает, сударушка. Говорят, его уже и в живых-то нет.

– Как это возможно? Смерть же запрещена…

– Кому запрещена, а кому – мать родна! – вмешается ИЯ, сующее нос даже в чужие поминки, впрочем, снисходительно относясь к проявлениям религиозности ржавых роботов (к счастью, совершенно не заразной для человекоподобных), поскольку что с этих роботов уже взять – даже на металлолом не годятся.

И тут к Машеньке придвинется низенькая, неуклюжая женщина и зашепчет ей в ухо, еле дотягиваясь до него своей квадратной металлической головой:

– На Голгофе он, милая, там он, болезный. Ты лети к нему, авось можно еще спасти. Меня тоже, как вспомню годы-то молодые, вертихвосткой дразнили, а тоже зря…

Но Машенька не дослушает робота-вертихвостку, вылетит из покойницкой кельи, пробиваясь между молниями, и направится прямо к Голгофе, задыхаясь от встречного ветра и тревоги, не успокаиваемой стабилизаторами.

Черные волны Белого моря накроют тело Альфа Омеги, протащат его по камням в воду, омывая кровь, и выплюнут снова на камни. Альфа Омеге почудится, что с грозовых небес в луче пронзительного света, к нему снисходит розовое фламинго на шикардосных летательных протезах, утешает его и тащит куда-то подальше от волн и камней, и вот дотягивает до одуванчиков и облокачивает на крест, установленный здесь в допотопные времена в честь каких-то неведомых Альфа Омеге соловецких мучеников, к которым он так неожиданно присоединился, причем крест ничуть не пострадает от удара целого колчана тысячехвостых молний, примчавших розовое фламинго, и послышится блеяние голубого ягненка, а за спиной у фламинго Альфа Омега увидит Савельича с корзиной каких-то снадобий, и вдруг Савельич заголосит:

– Охти-мнеченьки! Ну-тко посторонись-тко, – после чего отодвинет фламинго локтем в черном подряснике, и на этом Альфа Омега окончательно впадет в забытье.

Заскорузлой, мозолистой лапой, на ощупь определяющей соленость воды и съедобность гриба, Савватий ощупает раны Альфа Омеги. Невиданная гроза угомонится так же внезапно, как и взъярилась; волны вернутся обратно в стойло бухты Благополучия, гавань уляжется, закадит туманами, предрассветными сумерками, испарениями океана, и Савватий скажет испуганной Машеньке:

– Я его потащу, а ты посолонь ступай за бережину!

Зеленая ящерка Жиж, сопровождающая Савватия верхом на берестяном коробе, пояснит:

– Посолонь – значит, по часовой стрелке, то есть по солнцу, а бережина – прибрежный луг.

С этого часа старый Савватий примется врачевать Альфа Омегу – лепешками из шмелиного меда для оттяжки гнойного воспаления и сонной одурью, поморской багулой, от которой дурман и головокружение, и на запах ее, говорят, просыпается даже болотный змей, но зато и раны она лечит так, как не справилась бы никакая нанозеленка. Альфа Омега будет стонать, разметавшись на лавке в забытьи; болотная лихорадка, насланная болотным змеем, примется бичевать его так, что он закричит, выгибаясь дугой; и задрожат деревянные доски, стоящие на божнице, с еле видными на них древними ликами, перед которыми много раз в день Савватий будет вставать коленями на расшитый коврик и бормотать что-то под недоуменным взглядом Машеньки и еле слышным ворчанием ящерицы, которая будет фыркать себе под нос:

– Религия – опиум для народа!

Сорок дней будет Савватий врачевать Альфа Омегу, уходя помолиться в Церкву, сорок дней Машенька будет жить у Савватия, помогая ему, чем только может помогать почти безупречный редактированный эмбрион, постоянец последних времен, старцу, приплывшему на Соловки при Василии Темном, чтобы посвятить себя кротости зельной.

Поначалу Машенька будет пугаться старца: его непонятной поморской говори, остро наточенного скребка для овечьей шерсти, бездонного заплечного берестяного короба, в котором уместилась бы не только сама Машенька, но и медведь, привычки Савватия будить самого себя ровно в полночь пением псалмов вместо будильника и вообще, кажется, не спать, только дремать немножко после заката, приговаривая:

– Я раностай, кажжен день в полночь встаю. У Господа ночи-то нету.

Но приручить Машеньку окажется не сложнее, чем научить ящерицу читать Большую Советскую Энциклопедию: Савватий будет ласково звать ее деушкой, она его – дедушкой, их с Альфа Омегой ягненка Савватий пристроит в овечье стадо, ради которого он кажжен ден будет, взвалив на плечо косу, ходить на сенокос, не пользуясь от этого стада ничем, поскольку не ел отродясь скоромного, а молока не пил, с тех пор как был отнят от материнской груди.

– Зачем же вам, дедушка, целое стадо, если вы молока не пьете? – спросит его однажды Машенька.

– А куды их девать-то, деушка, агнцев? Приблудились к порогу, а куды пропастился пастух, никто ить не ведает. Призрел я их, пока пастух им не сыщется. Вот вылечим Альфа Омегу твово, авось, ему их и сплавлю.

– Как это сплавлю?

И Савватий расскажет Машеньке, что однажды так уже было, не здесь, а в Иудейской пустыне, на речке именем Иордан, на «переправе пророков», когда один пророк, именем Иоанн Креститель, переправил, то есть сплавил все свои пророческие дела другому, именем Иисус Христос – как сплавляли по другим, судоходным, северным рекам тяжелые баржи с лесом для постройки тюрем и монастырей (впрочем, чаще всего, тюрьмы и были монастырями, а монастыри – тюрьмами), но ведь в последние времена не то что пророк, а даже просто верующий человек на все Соловки остался один, раб Божий Савватий, и некому ему ничего ни переправить, ни сплавить, пока не очнется другой – и именно в ту минуту, когда Савватий расскажет об этом, вдруг заворочается Альфа Омега и, не открывая глаз, произнесет:

– Иду исполнить волю твою, Боже!

Машенька испуганно бросится к лавке и увидит, что Альфа Омегу перестало бить в лихорадке, и Савватий, не глядя, а только улыбаясь в белую бороду, подтвердит:

– Гля-ка, уж и колотье-то прошло у него, Господу благодарение!

Несмотря на сопротивление прижимистой ящерицы, Савватий покажет Машеньке клеть: берестяные бочонки меда, вяленную на ветру треску, сушеные подберезовики, мелкую ячневую крупу – скромные припасы монаха (по меркам Машеньки, абсолютно шикардосные). Он научит Машеньку сгребать угли в печной загнет, стряпать в широком глиняном горшке жидкую заспу и из ложечки кормить Альфа Омегу, которому – успокоит Савватий – просто нужно хорошенечко выспаться.

– А потом он проснется – и попросит исти. А у меня и рыбка, и медок припасен ему на верхосытку.

– На десерт то есть, – закатит глаза Жиж.

– Откуда вы знаете, что он проснется и попросит есть?

– Охти-мнеченки! Тебя вроде Маша величают, а не Фома! – вздохнет Савватий и расскажет Машеньке про Апостола Фому, по прозвищу Неверующий, который был – как и все, почитай, Апостолы – простым рыбаком, нищим и телом, и духом, еще и с двумя сросшимися пальцами, а Христос открыл ему истину, и усадил рядом с собой на тайной вечере, и сам ему даже ноги мыл, а когда пришло время Христу умереть и воскреснуть, Фома осмелился усомниться, и язык у него повернулся сказать: «Пока не вложу перста моего в раны от гвоздей – не поверю», и тогда Христу пришлось снова явиться и позволить Фоме засунуть палец в его раны, – здесь Савватий нахмурится так, что заходят седые перья над желваками, всем своим видом показывая, что Христос все-таки очень добрый, слишком добрый, сам бы Савватий этого Фому своими руками бы, – но тут же монах возьмет себя в эти самые руки:

– А впрочем, и он был истовый праведник, в Индии проповедовал. Там его и предали ученики, как Христа, и казнили, как их всех, почитай.

– Как же я почитаю, если я читать не умею? – опять ничего не поймет Машенька.

Савватий только всплеснет руками, а ящерица презрительно фыркнет и закатит глаза.

Обложив раны Альфа Омеги свежим капустным листом и медовой оттяжкой, Машенька и Савватий будут снова садиться за азбуку, и Савватий, тыча в оглавление Большой Советской Энциклопедии, будет читать то, что в ней не могло быть написано:

– Энто вот Лэ. Лето Господне. Скоро грядет, скоро – сама увидишь! – он улыбнется, глядя на закопченный потолок черной лачуги и перелистнет страницы энциклопедии. – Энто вот Ы.

– Эту букву я знаю! – захлопает в ладони Машенька. – ИЯ она бесит. Оно злится, что в русском языке нет слов на букву «ы».

– А куда ж они подевались, слова-то? Помню я, было такое слово – ыжлость. Вишь, вон ижло, – Савватий укажет на дрожащий за открытой дверью в рассветных лучах куст вороники. – Вишь, как трусится – потому что трусливый. Эдак все свои плоды растеряет. А энти плоды могли бы пойти на пользу ближнему, вылечить его хвори. Вот поэтому нельзя впадать в ыжлость.

– Ыжлость – это уныние, – лениво пояснит ящерица.

Но не так просто покажется Машеньке не впадать в ыжлость, глядя, как корчится на сосновой лавке Альфа Омега, как он стонет, мучимый то ли заживающими ранами, то ли оживающими воспоминаниями, которых Машенька будет только пугаться, и однажды она возьмет Альфа Омегу за руку, а он вдруг откроет глаза и ясно прикажет:

– Не прикасайся ко мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему.

Машенька отпрянет, и Альфа Омега снова провалится в марево, в котором будет такая же златокудрая девушка, и он скажет ей то же самое, только та, в отличие от этой, поймет.

– Что это с ним? – испуганно спросит Машенька.

– Ничего, ничего, он выздоравливает, – скажет Савватий, и его древние глаза воссияют.

На рассвете, взвалив за плечи берестяной короб, рассовав по щелям подрясника плоские поплавки, вырезанные из толстого елового корня, Савватий будет уходить посолонь вдоль бережины то ли в лес, то ли к морю, приговаривая: «Пойду моху надергаю», – или: «Пойду забродить», – и ящерка с видимым неудовольствием, вытянув хвост, будет отправляться с ним, вскарабкавшись на берестяной короб. Сколько бы ни поймал Савватий, возвращаться они всегда будут лишь с одной рыбиной, и Машенька научится варить из семужьей головы жирную уху со ржаной мукой, но Савватий будет есть только похлебку из репы, по воскресеньям добавляя в нее ячмень и отвар из рыбьих костей.

– Зачем ты столько ловишь, дедушка, если домой приносишь только одну – и ту сам не ешь.

– Дык рыбу я в Церкве кажжен ден оставляю, для рыбаков, что на водорослеловецких галерах пашут. У них-то самих одна водоросля ловится, а настоящая рыба, как они думают, в Белом море давно уж не водится. Вот приходят они в Божью Церкву, видят рыбу мою – и веруют в чудо.

– Ты их обманываешь, получается? Альфа Омега говорит, что вранье уменьшает количество веры во Вселенной.

– Вовсе не обманываю, деушка. Рази ж это и в самом деле не чудо, что у меня кажжен ден полные сети, а у рыбаков – одна водоросля?

Перед сном Савватий будет протирать Альфа Омегу освященным отваром из Божьего дерева, которое так называлось во времена Василия Темного, а потом стало называться полынью, и однажды, на ровном месте споткнувшись (хотя сроду не спотыкался даже на неровном), выплеснет целый ушат Божьего отвара на руки Машеньки, от чего ее чипы заискрят, зашипят и потухнут, и она закричит, задыхаясь от ужаса, а Савватий скажет:

– Охти-мнеченьки, поломались! Ну, и ничего, деушка, так даже лучше.

И Машенька, посмотрев на свои абрикосовые ладони, удивительно быстро согласится, что, действительно, так даже лучше.

По вечерам они вместе будут плести корзины для рыбаков, или латать сеть длинной иглой, или толочь в деревянной ступе снадобья из собранных Савватием трав, а раз в неделю Савватий будет устраивать генеральную уборку лачуги, приговаривая: «Сегодня у нас суббота, сегодня избомытье», – и однажды, вынеся сор из избы, взглянет на небо и скажет:

– Вот жаворонок, радостных дней утеха! Значит, скоро Пасха. У Господа все вовремя. А на Пасху мы с тобой, деушка, курник испечем с налимьей печенкой, сыру овечьего и соломаты. Я на Пасху всегда рыбакам оставляю в Церкве соломаты с тюленьим жиром.

– Как вы дни-то считаете, если у вас даже допотопного эппл-вотч тут нет? – усомнится Машенька, которая все-таки не сразу разучится быть Фомой.

– Дык по воде. В сутках-от две воды: прилив и отлив. У Господа все по порядку.

Проводив Савватия, Машенька будет садиться разбирать льняное куделье или вязать крючком лоскутное покрывало для Альфа Омеги на случай, если он не очнется до конца света, то есть до холодов. Она лишь однажды отлучится из лачуги – когда Савватий расскажет ей, что видел зеленца – новорожденного тюлененка, и ягненок, тычась велюровой мордочкой ей в колени, упросит Машеньку сходить посмотреть.

Выйдя к берегу, вдоль которого, как огромный сторожевой пес, глухо урча, растянется еловый бор, у самой воды, на льдине они увидят желто-зеленый комок, пищащий в поисках мамы, с огромными черными человеческими глазищами, залитыми слезами, которые на самом деле будут совсем не слезами, а дополнительным увлажнением, нужным тюленю, чтобы одинаково хорошо видеть под водой и на суше, поскольку у Господа все предусмотрено.

Вскоре явится мама, притащив в пасти селедку, зеленец присосется к матери и станет заметно, что он начинает линять, и его мех, желто-зеленый от околоплодных жидкостей, становится снежно-белым, тем самым, ради которого этих бельков уничтожали в предпоследние времена, продавая их новорожденные шкуры за огромные деньги, когда в мире еще было на что их тратить.

Тюлененок будет так умилителен, так черноглаз и заплакан, что ягненок Я, который сам же просился на него посмотреть, тут же к нему приревнует и даже, вскочив на льдину, боднет его велюровой мордочкой в бок, за что получит строгий нагоняй от Машеньки. Назад они пойдут по весенней Голгофе молча, обиженные друг на друга, и Машенька станет не к месту вспоминать всю свою жизнь, в которой было так много всего: и ревности, и обиды, и шикардосных летательных протезов, и отвергнутых неронов, и неотвергнутых калигул, и пенных вечеринок с безногими аутокомпрачикосами в Геленджике, – типичная жизнь последних времен, в которой было так много всего и ничего не было.

Вернувшись, она упадет на колени перед лавкой, ее золотистые волосы накроют ноги Альфа Омеги, и Машенька запричитает, что прошло уже сорок отливов и сорок приливов, а Альфа Омега все так же лежит, разметавшись, на лавке, и так же бредит в своем полуобморочном забытьи, несмотря на все оттяжки из шмелиного меда и капустные перевязки с примочками из сонной одури.

– Он будет жить? – пропадающим голосом взмолится Машенька.

– Негоже впадать в ыжлость! – воскликнет старец. – У Господа все живы.

И вдруг Альфа Омега, как будто услышав переживания Машеньки, откроет глаза и ясно скажет:

– Я не сужу тебя…

– Во! Гля-ко! А я тебе что говорю? – Савватий продолжит спокойно нанизывать на ивовый прутик свежие листья мать-и-мачехи.

– Не суди да не судим будешь, – прошепчет, снова закрывая глаза, Альфа Омега.

– Вишь ты, что говорит! А все, кто был до него, требовали судить, да построже. Вот поэтому он Спаситель, а не они.

– Вы что же, знаете, кто он?

– И, как же мне не знать? Покаюсь, был грех – такие расхристанные давеча вы явились, что Христа-то я и не признал, и куда вся прозорливость моя подевалась по грехам моим. А как прикоснулся к Нему – тогда уж конечно. Хороший я был бы монах, ежели б не узнал благодати, к ней прикоснувшись! А ить так и должно было быть. У Господа все предсказано.

Сорок дней обгоревшие щепки лучины будут падать в поддон с талым снегом, и Машенька будет ходить за Альфа Омегой, удивляясь, как меняются его черты в тусклом свете церковных свечей, как они становятся похожи на почерневшие, еле различимые черты человека, изображенного на древней доске, стоящей на божнице в большом углу затерянной в кривых соловецких березах лачуги, высушенной и просоленной северными ветрами, как треска на ивовом прутике, в лачуге, где этим полуистлевшим чертам суждено будет возродиться.

Через сорок дней Он откроет глаза и – точно как предрекал прозорливый Савватий – скажет:

– Есть ли у вас здесь какая пища? – Он потянет носом в сторону печки. – Соломату вы вроде варили…

И они подадут Ему соломаты, печеной рыбы и сотового меда, а в Церкве на вершине горы, как всегда на Пасху, рыбаков будет ждать поморский курник с налимьей печенкой и оставшаяся соломата с тюленьим жиром, и над вересковой бережиной разнесется радостный зов монаха:

– Христос Воскресе!

33

Предание твердо связывает эту традицию с именем равноапостольной Марии Магдалины, которая, по Вознесении Господнем, отправилась в Рим, где встретилась с императором Тиверием, и проповедала ему Благовестие. Утверждается, что она начала свою проповедь словами «Христос Воскрес!» и подарила монарху красное яйцо.

Азбука. ру

В те сорок дней, что Альфа Омега провел, разметавшись на сосновой лавке в лачуге Савватия, ему открылось все – и то, что он видел в своей первой, невечной жизни, и то, что, не видя, знал.

В мареве полусна он видел отрезанную голову пророка на золотом блюде, которую, танцуя, внесла в пиршественный зал гибкая отроковица и положила к ногам своей матери. Он вспомнил, что именно этот пророк, Иоанн Креститель, в местечке, по совершенной случайности называвшемся Переправой пророков, объявил пророком его самого, и переложил, таким образом, всю пророческую ответственность со своей головы на его, и, возможно, поэтому вскоре со своей головой и расстался – в прямом смысле слова.

Альфа Омега увидел, как к реке Иордан, к Переправе пророков однажды перед рассветом явилось по зову Иоанна Крестителя без числа иудеев, чтобы он смыл с их душ накопившиеся грехи. Сквозь марево воспоминаний Альфа Омега усмехнулся: как он мог когда-то поверить, что грехи смываются грязной – да хоть бы и самой чистой! – водой, но в тот день он вместе со всеми месил босыми ногами каменистую глину, стараясь не поскользнуться, чтобы не быть затоптанным тысячами таких же худых, босых ног, в бурой реке с облезлыми берегами, такой грязно-зеленой, что было странно, как это в ней не водятся крокодилы, и вдруг поймал внимательный взгляд Крестителя.

Ему стало неловко от этого взгляда, да еще на плече у него неизвестно откуда взялся голубь и никак не хотел улетать – и тут Креститель поклонился ему и сказал, что не достоин завязать тесемки его сандалий; это услышала вся толпа иудейская, и разволновалась, зная, как суров и непреклонен Креститель, словно то, что он жил в адовой Иудейской пустыне, носил одежду из верблюжьего волоса и кожаный пояс на чреслах, не пил ни виноградного, ни даже пальмового вина, питался одной саранчой и диким медом, давало ему право судить тех, кто пил, жил и одевался иначе.

И вот этот гордый, как все пророки, Креститель простер к нему, к оборванцу, руки и упал на колени в иорданскую глину – и разверзлось небо, и какой-то Голос при всех сказал ему, оборванцу:

– Ты Сын Мой возлюбленный…

А сам он ответил:

– Иду исполнить волю твою, Боже!

В другой день Альфа Омега увидел, как в воскресенье утром в пещеру, где Его похоронили, пришла заплаканная Магдалина с мазями – не решилась в субботу, хотя он и учил их, что суббота для человека, а не человек для субботы, – и, увидев, что он не умер, она не обрадовалась, а испугалась, из-под платка выбились ее золотистые кудри, и она протянула к нему руки, но он сказал ей:

– Не прикасайся ко мне, ибо Я еще не восшел к Отцу Моему.

Через несколько дней сквозь дымку Альфа Омега увидел какой-то пергамент, а на нем рапорт императору Тиберию некоего Понтия Пилата о казни некоего Иисуса Христа. Суть рапорта сводилась к тому, что казнить Христа не следовало, поскольку он ни в чем не виноват, но так уж вышло.

Альфа Омега увидел, что пергаментный рапорт лежит на мраморном столике, прочитанный, но забытый в огромном дворце из белого камня, где тысячи знатных римлян собрались на грандиозный праздник, и сотни высоких нубийских рабов разносят блюда с запеченными в меду соловьями и языками павлина, фазаньими мозгами с драгоценным перцем, жареными спинками беременных зайчих, молоками мурены, сонями, посыпанными маком, сонями, которых сделали жирненькими, заперев в горшочке с фруктами и орехами, чтобы мясо зверька приобрело сладкий вкус и ореховый аромат. Сочились вином двурукие кубки, и низкие столики, за которыми возлежали гости в расшитых шелком туниках, ломились от яств, воспетых Апицием, автором первой в истории поваренной книги, ради которой он даже отправился в Ливию, чтобы отведать сладкой креветки, и, окончательно разорившись в этом дорогостоящем путешествии, покончил с собой, посчитав, что смерть слаще креветки и уж тем более слаще плебейской еды, которой ему теперь пришлось бы питаться.

Самые крепкие и молодые нубийцы, истекая потом, казавшимся тоже черным, тащили на вытянутых руках подносы с печеными верблюжьими горбами и целыми ланями, фаршированными дроздами, проносили их, спотыкаясь о юных танцовщиц, к ложам, где возлежали друзья императора, которых держали близко, и враги императора, которых держали еще ближе, – и те, и другие были уже так пьяны, что забывали, как зовут не то что самих себя, но даже Юпитера. Играли лиры, дрессировщики отдавали команды вышколенным леопардам, и красивейшие из рабынь, замерев, как белые статуи, держали специальные чаши с водой для умывания рук.

В полудремоте Альфа Омега увидел, как, пробираясь уверенно и бесстрашно между рабов и столов, девушка, скромно и бедно одетая, украшенная только длинными золотистыми волосами, выбившимися из-под косынки, подошла к императору и протянула ему что-то белое, круглое.

– Кто ты? – нахмурил брови Тиберий.

– Это неважно. Я принесла тебе благую весть!

– Весть? Это же яйцо.

– Не могла же я прийти в твой дворец с пустыми руками. Принесла то, что мне по карману. Но я вижу, ты так богат, что мой скромный дар смешон и дерзок.

– Да, моя империя богата. Я предпочитаю, чтобы моих овец стригли, а не сдирали с них кожу.

– А сам богат ли ты, император? – спросила девушка, и возлежащие за столами ахнули от ее самоубийственной дерзости.

Тиберий поднял брови, слишком тонкие и печальные для римлянина, но, к удивлению и друзей, и врагов, не приказал тут же схватить чужестранку.

– Богат ли я? Не было в истории мира богаче меня, хвала всем богам и Юпитеру.

– Разве не тот богат, кто может сохранить свое богатство?

– Разумеется.

– Как же ты сохранишь его в смрадной могиле, где с трудом поместятся твои кости, и раздолье будет только червям?

Темная тень легла на высокий лоб императора. Впрочем, возможно, это была просто туча, заглянувшая в портик. Но император сдержался – сам не ведая почему – и только еще бледнее стали костяшки его бледных пальцев, слишком тонких и печальных для римлянина.

– Что за весть ты мне принесла? – произнес Тиберий внезапно охрипшим голосом.

– Христос Воскрес! – воскликнула девушка, одновременно радостно и печально.

– Кто? – переспросил император. Он бы, конечно, давно прогнал чужестранку, а то приказал бы еще и всыпать ей двадцать плетей, если бы не эти чудесные золотистые волосы, выбившиеся из-под бедной косынки.

– Христос! Он воскрес! Я видела своими глазами!

– Как яйцо не может из белого стать красным, так и мертвый не может стать живым! – грозно рассмеялся Тиберий.

Возлежащие у столов расхохотались шутке императора, прыснули даже рабы – и, разумеется, зря, потому что в ту же секунду яйцо в руках Магдалины на глазах у друзей и врагов из белого стало красным.

Покраснел и сам император – от стыда ли, от изумления ли – но только он отозвал златогривую иудейку и вышел с ней в сад, под завистливое шипение друзей и врагов, и долго там гулял с ней вдоль пиний, слушая рассказы о том, кто такой Христос и как Он превращал воду в вино и накормил четырьмя рыбами четыре тысячи человек, не считая детей и женщин, как Он приказал бесам выйти из мужа и войти в стадо свиней, как Он успокоил бурю на море и воскресил сына вдовы, как Он ходил по воде и исцелил слепорожденного, плюнув ему в глаза, а главное: Он доказал, Тиберий, смертью смерть поправ, что того, чего ты страшишься, Тиберий, смерти твоей – не существует.

И тогда грозный Тиберий сделал что-то совсем уже несусветное – предложив Магдалине на дорогу целый кошель золотых денариев, от которого она отказалась, он отпустил ее с миром, даже не прикоснувшись к поразившим его вьющимся золотым волосам, выбившимся из-под тщетно пытавшейся их укрыть бедной и оттого слишком короткой косынки.

Тяжело спалось в ту ночь императору. Он вспомнил всю свою тяжкую жизнь, находя в ней даже похожее с тем, что рассказала ему о Христе Магдалина. Еще ребенком у него забрали мать, потому что в нее влюбился предыдущий император, увидев ее, беременную на шестом месяце, когда и его собственная, императорская, жена тоже была беременна. Император развелся с женой в тот же день, когда она родила ему дочь, и заставил отца Тиберия развестись с его матерью, и женился на ней через три дня после того, как она родила, а отца их заставил быть на этой свадьбе посаженым отцом.

Всхлипывая, мысленно жаловался Тиберий этой первой встречной, – а ведь и правда она была первой когда-либо встреченной им христианкой, – как император заставил его жениться на той самой дочери, рожденной императорской нелюбимой женой, хотя Тиберий давно уже был женат на любимой. Но император велел им развестись и запретил даже видеться, и пришлось Тиберию покориться и много лет терпеть измены грязной развратницы, известные всему Риму, кроме отца, и отец отвернулся от нее только тогда, когда она задумала убить его самого, а отцеубийц по римским законам зашивали в мешок с собакой, змеей и петухом и бросали в Тибр.

Но все это были мелочи, шершавости биографии. Настоящее-то отчаяние в том, что это, выходит, он, Тиберий, виноват в казни Господа – ведь Христа казнили в его империи, в его провинции, и казнь подписал его любимый наместник, его волей и его именем. А значит: Иисуса Христа прибил к кресту именно он – Тиберий Юлий Цезарь Август, проклятый во веки веков, и нести ему этот крест до скончания дней человеческих.

Проснувшись, Тиберий почувствовал лихорадку, но не стал звать ни врачевателей, ни рабынь, не стал даже умывать руки, а отправился прямиком в сенат, чтобы объявить о своем решении: назначить Христа одним из римских богов.

Но сенаторы напомнили императору, что любая кандидатура нового бога должна быть одобрена ими, сенаторами, и ими проголосована. Иисуса Христа они не проголосовали.

Все это император Тиберий никогда себе не простил и вспоминал об этом, когда, потеряв сознание, он был объявлен мертвым и сквозь обморок слышал, как чернь, узнавшая, что он умер, кричала: «Тиберия – в Тибр!» – а когда снова открыл глаза, преемник его, Калигула, в чьи планы не входило, чтобы Тиберий открывал глаза, задушил его ворохом его собственной шелковой дорогой одежды – таким образом, не позволив воскреснуть самому Тиберию.

– Я не сужу тебя… – пробормотал в этом сне Альфа Омега, и Машенька тогда услышала: – Не суди да не судим будешь.

А когда Савватий и Машенька проснулись в полночь в последнее воскресенье последнего года последних времен, Христос сидел за сосновым столом и читал засаленное и потрепанное Евангелие, то качая укоризненно головой, то чему-то посмеиваясь, будто удивляясь, что его ученики умудрились так разойтись в показаниях – хоть бы сверили прежде, чем путать людей. Именно тогда Он попросил, чтобы Ему дали поесть, и зеленая ящерка с высоты своей нетопленой печи взглянула на Него с молчаливым негодованием, и вдруг послышалось громкое блеяние, открылась прокопченная дверь, и в лачугу ввалилось обретшее потерянного пастуха овечье стадо, и тогда ящерка строго сказала Христу:

– Ваши заблудшие овцы? Получите и распишитесь!

34

И будете ненавидимы всеми за имя Мое; претерпевший же до конца спасется.

Евангелие от Марка

С тех пор как явились тысячехвостые молнии, испепелившие то немногое, что оставили постояльцам свалки последние времена (включая телебункер с галетами и кока-колой), с тех пор как адскую саранчу затмили приплывшие на водорослеловецких галерах рогатые змеекрысы с парализующим ядом в деснах, Автономию Демократии охватила апатия. Возненавидев вечность, ностальгируя по вожделенной смерти, каждый будет, как справедливо сказал Иоанн, не холоден, не горяч, но тепл. Еще точнее – еле тепл.

Только те, кто был воскрешен недавно и сохранил остатки энергии первой, невечной жизни, продолжат кое-как барахтаться в жизни вечной, посреди кричащего бравого нового мира, слишком ясно помнящего времена, когда еще было кому и за что кричать браво.

Плотник, верный клятве Демократа, организует полевой лазарет и будет вести прием пациентов прямо в акриловой ванне, которую он простерилизует океаническим кипятком.

Бедолага Эйнштейн, монотонно роясь в смердящем хламе, все еще не оставит надежд откопать что-то полезное, но попадаться ему будет исключительно шикардосное (никогда не бывающее полезным). Держа в левой руке изумрудные запонки, а в правой – инкрустированный хумидор, он усядется на чемодан «Луи вуиттон» и продолжит пытать изможденного Прохора библейскими нестыковками.

– Позвольте поинтересоваться, как ваша религия относится к астрологии?

– Плохо. Бесовщина это, – глухо ответит Прохор.

– Ага! Позвольте еще уточнить, кто такие волхвы?

– Волхвы? Маги разные, чародеи.

– И астрологи, верно?

– Верно, – нехотя согласится Прохор.

– Ага! И они, маги, чародеи, астрологи, по звездам определили, что родился Христос. И даже точно нашли пещеру, где он родился, подарки ему принесли. В Евангелии так написано, верно?

– Ну, и что? – разозлится Прохор, не желая подтверждать, что наука, признаваемая бесовщиной, все-таки правильно указала время и место рождения Спасителя.

– Ничего, ничего, – хихикнет Эйнштейн. – Я просто уточняю. А вот еще вопросик. Иисус родился в Рождество, так? А воскрес в Пасху, так? Почему тогда Рождество всегда в один день, а Пасха – в разные? Человек родился, как положено, в один какой-то день, а умирает он каждый год в разные дни?

– Тогда был еще лунный календарь. Христос воскрес в первое воскресенье после первого полнолуния, следующего за весенним равноденствием. А полнолуния и равноденствия каждый год в разные дни. Решили так и оставить, – процедит Прохор.

– Кто решил?

– Первый Вселенский Собор христиан!

– Который прошел в четвертом веке? Когда и Христос давно умер, и ты сам, Прохор, давно умер? Выходит, это все придумали люди! Которые и Христа-то не видели никогда. А может, они напутали?! – хитренько спросит Эйнштейн.

– Люди много чего напутали. А нам теперь распутывать, – отзовется, тяжело разматывая водоросли, Иоанн.

– Святая макрель, как же вы задолбали! – ругнется Билл Гейтс.

– Хлебало завали, а то я тя ща разъерошу! – вдруг гаркнет Сэмэн. – Христос есть. Я украл его плащаницу! А то, шо там нет его ДНК, как раз и доказывает, шо он Бог!

Мадонна, застывшая у костра, даже не шелохнется от этих споров о том, был или не был ее единственный сын Спасителем и был ли он вообще. С тех пор, как Иоанн поведал ей, что Альфа Омега, научный руководитель Района, всеобщий любимец, которым она все эти годы лишь любовалась издалека, погруженная в двухтысячелетнюю печаль по первому сыну, это и есть ее первый сын, снова пришедший на землю в ее утробе, она впадет в тот же полуобморок, в котором пребывала остаток своей невечной жизни после Его распятия.

Да и у Сэмэна не останется сил ругаться с Гейтсом. После предательства старой шайки он из пластиковых обрезков и гимнастических обручей сколотит себе новую шайку – в прямом смысле слова – и будет дни напролет лежать в ней, как Диоген в своей бочке, уставившись в черное варево неба, и размышлять о том, что на месте Диогена перегрыз бы Македонскому горло, если бы тот загородил ему солнце[20], да только в последние времена Македонского-то еще можно сыскать среди воскрешенных, а вот солнце, незабвенное солнышко, пульсирующее сердце неба, сыскать нельзя.

Что-то неладное случится и с Прохором. Он будет все вспоминать слова из свитков Учителя о том, что многие станут холоднее праха и мертвее мертвецов, подозревая, что это о нем самом. Глядя на Иоанна, продолжающего бессмысленно добывать ламинарию, на копошащихся в мусоре обитателей свалки, на бурое варево неба, Прохор попытается вспомнить, что такого, действительно, было в этом Христе, что они поверили в его обещание вечного счастья, и был ли он, Прохор, когда-либо счастлив, и стоило ли ему, соответственно, вообще появляться на свет – ведь появляться на свет без надежды на счастье – не только обидно, но и довольно глупо.

Он вспомнит, что единственный раз, когда ликование, истинное, не натужное, заполняло его существо, было две тысячи лет назад, в Антиохии, на перекрестке Великого Шелкового пути и Дороги Специй, в городе, где построенные строго под прямым углом улицы по образу и подобию египетской Александрии в центре сходились, окаймленные колоннадами, у грандиозного фонтана, спасавшего от сирийской жары. Он с отвращением и благодарностью вспомнит весь этот город-праздник, где никогда не было недостатка ни в вине, ни в оливках, ни в первоклассных рабах, среди которых встречались искусные парикмахеры, повара и даже ученые греки, а, впрочем, много было и таких, кого продавец ставил в самую темную тень и оборачивал ему лоб тряпицей, чтобы рассеянная матрона, выбирающая садовника подешевле, не разглядела на лбу клеймо беглого каторжника.

Прохор в тот день пришел на городской рынок купить папируса, чтобы переписать свитки Учителя. После безжалостного полудня в пригороде Эфеса, когда Учитель приказал ему закопать себя заживо, прошло уже двадцать лет, и свитки, которые Прохор неизменно таскал за собой, продолжая дело Учителя в Никомидии, на берегах Мраморного моря и на сирийских караванных путях, истрепались.

На рынке в лицо Прохору сразу ударили запахи перца и миндаля, фундука и кедровых шишек, персиков, абрикосов, изюма и фиников. Длинный ряд кокосов и мармелада из сирийской айвы уходил, замыкаясь горою маслин, а на песке бахвалились дороговизной амфоры с пятнадцатилетним фалернским вином.

У самого входа в крытых палатках лежали панцири черепах, рога носорогов, раковины наутилусов, бирюза и агат и целые горы ладана – ведь римляне так любят ладан, что могут сжечь на похоронах годовой запас всей Аравии. Отдельно торговали драгоценным нардовым миром, добытым из нежных гималайских цветов, – тем самым, которым златовласая Магдалина-блудница поливала ноги Христа и вытирала их волосами.

Рынок гудел хриплыми, сорванными голосами императорских маркитантов, вольноотпущенники тянули к ним руки, предлагая наперебой одежду из лучших тканей для римских воинов. Странствующие коробейники пытались сбыть имбирь и корицу, черное дерево, перья и благовония, так необходимые римскому воину в дальнем походе. Вдоль лавок сновали мастера серебряных дел, бойко менявшие валюту с немалой лихвой.

В это время в Антиохию как раз наведался император Траян со своим войском, чтобы пополнить запасы по дороге в строптивую Парфию, никак не желавшую признавать, что власть римского императора слаще, чем дыня в меду, и живительнее, чем фалернское, в гордую Парфию, полагавшую, что если парфяне сто пятьдесят лет назад в Армении разгромили легионы самого Красса, великого победителя Спартака, и не просто разгромили, а накололи голову его сына на парфянское копье и самому ему залили в глотку расплавленное золото, то им до сих пор все можно.

Он их проучит, великий Траян, но сначала императорским маркитантам нужно навьючить три тысячи мулов мясом и ячменем, уксусом и оливками и, конечно, амфорами вина, без которого римский легионер воюет вполсилы. Нужен и сыр – и со всей провинции съехались сыровары: кто с острым овечьим, способным выдержать и военный поход, и морское плавание, кто с деликатным шафрановым, кто с излюбленным римлянами копченым в яблоках, а кто и с изысками для императора – сырами, настоянными на цветах чертополоха и инжировом молоке.

Также императорской свите требовалось лучшее масло, чтобы в пути очищать себя после пыльного перехода – обмазываться целиком, собирая маслом всю грязь и пот, а потом соскребать его серповидным бронзовым стригилем.

Зажав нос посреди рядов соленой рыбы и запечатанных смолой амфор со зловонным соусом гарумом, Прохор направился туда, где продавали слитки металла, керамику, мраморные и деревянные бочки со свинцовыми пломбами и нужный ему папирус, – и оказался в той части рынка, где торговали рабами.

Несмотря на зимний месяц, за спиной у работорговца стояла голая женщина, едва прикрываясь длинными светлыми волосами и ладонями. На груди у нее висела табличка: «Эвника. Ест мало. Покорная». Рядом с торговцем была бочка самого дешевого масла, выжатого из оливок, пораженных вредителями, – он купил его для освещения комнат, корма рабам и других непродовольственных нужд. Что-то высчитывая, торговец загибал фаланги пальцев девочки лет семи, используя ее вместо счетов. Вдруг он побагровел, ударил девочку по лицу и заорал:

– Ты что наделала, тварь! Палец разжала! Я на двести денариев сам себя обманул из-за тебя! – и тут же с силой выгнул палец девочки в обратную сторону, так что фаланга хрустнула, обнажилась кость, и хлынула кровь.

Девочка, плача, бросилась к матери, а торговец, не глядя, сильно огрел их обеих плетью, разъярившись так, что не пожалел даже испортить кожу Эвники, из-за чего ее цена могла сильно упасть.

– Что же ты делаешь? – закричал порывистый Прохор. – Ты же ей палец сломал!

– Не переживай, она с матерью идет довеском, за нее отдельно все равно никто денег не даст, – объяснил торговец. – Пока эту тварь можно будет как-то использовать на кухне или в постели, ее еще кормить года три.

– Да я говорю, она живой человек же! Ребенок!

– Что-о-о-о? – заорал торговец. – Ты кто такой, чтобы мне проповедовать! Клянусь Меркурием, я тебе самому все пальцы пообломаю!

И вдруг повернулась аккуратно уложенная и напомаженная голова одного из местных гурманов, всегда лично выбиравшего виноградный сироп, чтобы скормить его поросятам для улучшения вкуса их мяса.

– Он христианин, – сказала уложенная голова с отвращением, как если бы увидела в виноградном сиропе увязшую саранчу.

– Что это значит – «христианин»? – заинтересованно спросил кто-то из заскучавших маркитантов, наблюдавших, как мулов грузят мешками отборной полбы.

– Последователь Христа, – зевнул гурман.

– Христа? Грязного обманщика, выдававшего себя за сына Божьего, которого распяли в Иерусалиме, как паршивую собаку? – расхохотались маркитанты. – У него еще есть последователи? Их не всех еще скормили львам и сожгли на праздничных факелах?

– Есть, и их много! – сказал гурман. – Это они травят колодцы, чтобы люди болели язвами, это они пьют кровь наших младенцев.

Прохор, не в силах вынести хулу на Христа, вскипел, схватил тяжелые бронзовые счеты и, забывшись и забыв наставления Учителя, швырнул их прямо в гурмана. Но ловкий гурман увернулся, и счеты задели озабоченную обеспечением нужд императорского похода голову маркитанта. От головы счеты отскочили к мулам, разбили амфору – вино потекло кровавыми ручейками по пыли базара. Работорговцу и другим язычникам-маркитантам будто бы не хватало только этого вида крови, чтобы наброситься на Прохора и в полминуты растерзать его на клочки, так, что его кровь смешалась с еще продолжавшими растекаться ручейками вина.

С высоты полета своей души Прохор успел увидеть эту свалку и клочки своего тела, разбросанные в базарной пыли, и услышал визг рабынь и матрон, и успел почувствовать безграничное счастье, истинное ликование от того, что Господь удостоил его принять мученическую смерть, защищая Его имя, но вдруг все затряслось и обрушилось – и Прохор на миг подумал, что, видимо, с таким грохотом души окончательно покидают землю, но нет, это было начало знаменитого антиохийского землетрясения.

Взревели мулы и люди, крыши палаток смяли слоновые бивни и тюки кардамона, а дальше, в городе, в развалинах вилл и языческих храмов, где горели светильники, воспламенились язычники, заживо погребенные под завалами, разверзлась земля, загорелись фундаменты, и лава хлынула под ноги убегавшим, испепеляя живых, кричавших из-под земли, и серая взвесь камня, песка и плоти, как чадра, покрыла бесстыжую голову Антиохии. Сам император Траян едва успел выпрыгнуть в окно, иначе лежать бы ему рядом с его приближенными придавленным изумительной красоты колонной роскошного храма. И Траян, и все вокруг, и даже душа Прохора, наблюдавшая сверху, решили тогда, что это и есть конец света, и Прохор даже успел возрадоваться, что Господь приурочил такое поистине знаменательное событие к окончанию его, Прохора, скромной жизни. Откуда ему было знать, что до конца света придется прождать еще две тысячи лет, воскреснуть и заживо гнить на гарлемской свалке, вспоминая тот день, когда его растерзали язычники, как самый счастливый день обеих своих жизней.

Прохор тоскливо взглянет на Иоанна, не умея разглядеть за бельмами его выцветших глаз, видит ли Учитель, что происходит в его душе, и не теми ли же сомнениями оглушена его собственная душа. Но Учитель будет молча ловить пластиковой бельевой сушилкой, как неводом, ламинарию, выуживая ее двадцатиметровые ленты из затаившихся на глубине подводных плантаций, не для того, чтобы прокормиться, а для того, чтобы привычным, монотонным трудом заглушить в себе тревогу и победить все ту же апатию, начавшую уже одолевать и его. Он будет стараться удержать в себе память о Христе и о его пророчествах и для этого раз за разом будет мысленно возвращаться к тому дню, когда он ловил макрель, когда он был еще юн и растерян в жизни, и ему, рыбацкому сыну, было стыдно признаться, что он ненавидит ловить макрель, мучается, потому что ему, рыбацкому сыну, жалко эту макрель. Разумеется, она не святая, но она молодая, красивая, и в гладком ее, серебристом животике, вероятно, тяжелая ноша… Иоанн страдал не от того, что убивает макрель вместе с ее потомством – раз уж так заведено Господом, что одни должны быть пищей других, то нужно поменьше размышлять и побольше повиноваться, – а оттого что обманывает чужую доверчивость. Он все представлял, как плывет молодая самка, нагруженная тысячей еще не родившихся самок, пробирается в мутной воде, обессиленная, голодная. Чтобы нести свою ношу, а потом еще найти силы извергнуть ее из себя и стать матерью, ей нужно подкрепиться, а в воде так мало съедобного и так велика конкуренция за еду… Но вот он висит, червь! И подумать бы ей, откуда ему взяться в воде, дождевому червю, ведь он живет в почве, ведь она никогда здесь такого не видела, это точно ловушка, очевидно же вроде бы… Но ей, беременной и голодной, не очевидно. Беременные и голодные вообще изрядно глупеют – и вот уже страх обессилеть от голода накануне мучительных родов берет свое, и макрель глотает наживку – крюк раздирает ей челюсть и выдергивает ее в оглушительное удушье, в мучительную смерть, сравнимую со смертью на кресте, ведь на кресте погибают именно от удушья, – и все исключительно из-за ее доверчивости, то есть внутренней чистоты, а обманул эту чистоту и обрек беременную молодую самку на смертные муки вместе с ее потомством он, Иоанн, считающий себя правоверным, и лишь для того, чтобы и без того промаринованные развратом римляне приготовили из нее свой богомерзкий маринад гарум, который Сенека называл «дорогостоящей сукровицей протухших рыб», чтобы потроха невинных макрелей вместе с потомством выставили на солнце на пару месяцев, а потом этой зловонной жижей поливали фазанов и красноперок, не зная, как еще извратиться в своем пресыщении.

Именно в ту минуту горестных размышлений в лодке посреди Галилейского моря кто-то, не различимый среди акаций и миртов, обратился к нему с берега на арамейском:

– Брось свою рыбу и следуй за мной, Иоанн!

Иоанн замрет, удерживая в руках пластиковую сушилку, и не сможет сразу понять, это голос его воспоминаний, с каждым днем становившийся назойливее и громче, или это ангелы сподобились наконец-то навестить дряхлого Апостола, ведь они не являлись с самого его воскрешения.

– Клюет-то хоть? – со смехом скажет тот же голос.

Иоанн окаменеет, как жена Лота, превратившаяся в соляной столб за то, что обернулась взглянуть на пылающие Содом и Гоморру, когда Господь велел никому из спасшихся не оборачиваться, но Иоанну в этот светозарный миг Господь, очевидно, велит что-то прямо противоположное, поскольку Иоанн, обернувшись, не превратится в соляной столб, но, наоборот, просияет сахарной глыбой сладчайшего счастья: обернувшись, он даже своими полуслепыми глазами не то чтобы увидит, но ясно, как истину, почувствует Его.

– Помнишь, я обещал, что сделаю вас ловцами человеков? – спросит Христос, улыбнувшись. – И много ты наловил?

Иоанн, глотнув пересохшим ртом дымный воздух, не успеет ответить Христу, когда оба они услышат пронзительный крик Мадонны, бегущей к Сыну по свалке, по которой другие могут только ползти. Христос протянет руки к матери, и Она, упав на колени, осыплет поцелуями его все еще кровоточащие стигматы, оставшиеся от вырванных чипов.

– Сыночек, сыночек, сыночек… – будет повторять Мадонна, гладя его, тоже коленопреклоненного, по шелковым волосам, по лицу, которое за сорок дней у Савватия уже покрылось мягкой бородкой, и, глядя на это, Машенька, скромно стоящая чуть поодаль в чем-то белом, длинном и с длинной накидкой – в чем представлял ее Альфа Омега на красной дорожке в виртуальной Москве, – первый раз в жизни заплачет и даже почти поймет, что имеют в виду Мадонна с Сыном, когда они поднимут головы к небу и хором воскликнут:

– Боже хвалы моей! Боже силы! Да воссияет Твое лицо!

Сэмэн, оторвавшись от созерцания мерзости неба, не сразу поймет, кто перед ним, и на всякий случай сверится с татуировкой у себя на груди.

– Таки шо ты на это скажешь, Алик? Иллюзия? Или совпадение? – спросит он Эйнштейна.

– Скажу, что при помощи совпадений Бог сохраняет анонимность, – скажет Эйнштейн и нащупает в кармане свою записную книжечку, чтобы записать в нее эту мысль.

В суматохе никто не обратит внимания на Прохора, который первым заметит, что, куда бы ни повернул свою голову Христос, над головой его расступается черно-бурое варево неба, и в воронку летит синий свет, а следы его ног на бетоне заполняются талой водой, и в ней проклевываются одуванчики.

– Благословенна Антиохия, благословенна Антиохия, – воскликнет Прохор, прославляя жадный торговый город, основанный за триста лет до Христа в месяце Артемисии в первом часу дня, когда восходило солнце, на месте лавровой рощи, выросшей там, где, по глупой легенде, Зевс превратил в лавровое дерево нимфу, давшую обед девства и изнасилованную Аполлоном, город, давно растерзанный халифами и крестоносцами, – благословляя его за то, что именно в этом городе впервые в истории человечества прозвучало гордое имя «Христианин».

35

«Не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него»

Евангелие от Матфея

День остынет молниеносно, устав носить тысячи молний над запытанной небом землей, вечная мерзлота опустится на Автономию, и только вокруг Христа будут так же буднично в талой воде проклевываться новые одуванчики, а сверху над ними будет струиться шелковая синева, как занавеска, отделяющая Христову поляну от смрада остальной Автономии. Иоанн – сам похожий на божий одуванчик в своем порыжевшем от ожидания ветхом хитоне – почтительно отойдет на расстояние вержения камня, не смея ни присесть у костра, ни заговорить, ни прикоснуться, и замрет, перебирая на ощупь скользкие четки просоленной ламинарии. Остальные тоже притихнут, рассудив, что надо же дать человеку пообщаться с матерью, тем более если он Бог, и каждый отползет в свою нору.

Мадонна присядет разжечь костер, с осторожной радостью отметив, что Машенька проворно взяла на себя заботы по их нехитрому хозяйству на свалке, собирая для поддержания огня вязанки пластиковых кукол, детских и взрослых бутылочек, коктейльных трубочек, упаковок и телефонных чехлов. Разглядывая в бликах огня новые черты сына, с каждой минутой все больше похожие на старые, давно сгладившиеся в памяти, Мадонна и не заметит, как над ним рассеивается черное варево и сгущается синева, и вокруг поднимают живые головки первые одуванчики будущего лета Господня.

– А помнишь, как ты сбежал от нас, когда мы возвращались из Иерусалима? Ох, как мы тебя искали! Потом кто-то нам подсказал, что ты в Храме раввинов поучаешь! Двенадцать лет ему, а он раввинов поучает! Я чуть с ума не сошла. Говорю тебе: «Как ты мог так с нами поступить, мы с отцом извелись, пока тебя искали!» А ты говоришь: «А я и был у своего Отца».

– Конечно, помню, мам. А ты разве не понимала, что искать меня нужно в Храме?

– Тогда еще не понимала. Тогда еще мне казалось, что, может, ангел, который сказал, что у меня родится сын Божий, мне просто приснился. Что это просто фантазии впечатлительной девочки, выросшей в Храме. Мне же было 13 лет… Я ведь и в самом конце не верила…

Мария вдруг встанет и отвернется, и голос ее задрожит. Она глубоко вдохнет, зажмурит глаза и сокрушенно прошепчет:

– Если ты был Его сыном, как Он мог так тебя мучить?

Христос поднимется, будто не расслышав этих последних слов матери, и мать невольно залюбуется, как он окреп, изменился за сорок дней у Савватия – сейчас его никак нельзя было бы перепутать с Джульеттой, курчавая бородка будет выдавать вполне зрелый, вовсе не юношеский возраст, и Матерь Божия найдет, что сын ее похож на возмужалого ангела.

Машенька, раскладывая на пластиковые тарелки нарытых Прохором дождевых червей, заметит неловкость, возникшую между Сыном и Матерью, и поспешит разрядить обстановку.

– Чему ты раввинов учил-то? – спросит она, захлопав ангоровыми ресницами.

– Я говорил им, что нет смысла есть по субботам одну фаршированную рыбу, потому что вы, видите ли, не смеете нарушить Закон выниманием костей, если по воскресеньям вы с костями жрете людей.

– Так и сказал? Ну ты даешь! Это они еще долго ждали, чтобы тебя распять! – Машенька тут же поймает испепеляющий взгляд Мадонны и осознает свою бестактность.

Глаза Девы Марии станут похожи на два дымчатых обсидиана, как если бы они одновременно засверкали от гнева и потускнели от горя, и она против воли вспомнит то, что две тысячи лет старалась не вспоминать: как Магдалина, пробравшись к ней в хижину, поведала ей, что Сына предал один из учеников и что Его будут судить и, скорее всего, казнят, потому что вот эти крики, которые слышны со стороны синагоги, и от базара, и от дворца, и от дома первосвященника, это, Мария, кричит весь праздничный Иерусалим, и кричит он: «Распни его!»

Накрывшись темными, до пят, покрывалами, они с Магдалиной тогда побежали к дворцу, где обосновался римский наместник Пилат со своей молодой женой Клавдией, годящейся ему в дочери, белой, как жасминовый цвет, и нежной, как жасминовый аромат, которая, когда ей было пятнадцать, в театре увидела в роли бесстрашного Прометея начинающего артиста Пилата, отказавшегося от уготованной ему династической карьеры всадника ради римских подмостков, и велела своим рабам внести носилки в амфитеатр, и сказала Пилату: «Клянусь быть твоей сладчайшей возлюбленной, хотя бы это заставило меня порвать со всем миром!» Со миром рвать не пришлось, Пилат покорно женился на Клавдии – а куда было деваться, когда она доводилось падчерицей императору Тиберию.

Мария и Магдалина знали, что Клавдия – единственная из всей знати Империи, кто не брезгует говорить с евреями и даже входить в их дома. В одном из этих домов, где жила семья начальника синагоги, Клавдия подружилась с его взрослой не по годам, единственной двенадцатилетней дочерью (еврейки рано взрослеют, тогда как сама Клавдия, природная римская патрицианка, будучи замужем, все еще размалевывала кукол), и вот эта дочь подхватила какой-то вирус, а перед вирусами бессильны даже начальники синагог – и умерла.

В Иерусалиме давно шушукались, что Клавдия лично пожаловала на отпевание, в окружении соседей, свирельщиков и певчих, но не все верили в то, что произошло потом: якобы в дом вошел этот бродячий проповедник, один из сотен одухотворенных бродяг, населяющих Иудею, со своими чумазыми учениками, и начальник синагоги позволил бродяге всех выгнать из дома, оставив только родителей, и Клавдия слышала со двора, как бродяга громко сказал: «Талифа куми!» – и кто-то, почтительно склонившись перед женой наместника, объяснил ей, что на арамейском это значит: «Встань и иди!» – и действительно, через минуту мертвая подруга Клавдии встала и как ни в чем не бывало вышла во двор к потрясенным соседям, а бродяга приказал накормить ее и заодно своих вечно голодных учеников и никому не рассказывать об этом случае, потому что поверить никто не поверит, а завидовать тем не менее станут.

Добежав до решетки дворцового сада, Мария накрыла лицо покрывалом и закрыла уши, чтобы не слышать, как Магдалина договаривается с разбуженным ими стражником, который любил пользоваться услугами Магдалины, когда она еще не закрыла лавочку, но, как бы Мария ни силилась не услышать, все же она поняла, что бедная девочка пообещала снова открыться и даже не брать с него денег, если он только пропустит их, двух безобидных евреек, к наместнику в сад, потому что у них есть дело к его жене, – и стражник, заручившись обещанием Магдалины принять его сегодня же вечером, – пропустил.

В тихом саду, посреди фисташек и померанцев, они сразу увидели Клавдию – слишком бледную даже для своей жасминовой белизны, как если бы она всю ночь не спала – и бросились ей в ноги.

– Помню ли я его? – ответила Клавдия на их вопрос о бродяге, виденном ею в доме мертвой подруги. – Разве его можно забыть? Он снился мне только сегодня ночью. Как будто он стоял над огнем, лик его сиял как солнце, и к нему подходили люди, и он отделял добрых от злых, и первые возносились на небо, а вторые низвергались в бездну огня, и поколения народов шли на его суд, но потом…

– Что потом, что потом? – затараторила Магдалина, пока помертвевшая Дева Мария не могла даже моргнуть.

– Потом я проснулась в своей спальне, увешанной клетками с палестинскими нектарницами, которые развлекают меня в моем уединении, ибо муж мой, он неплохой, но он так занят всегда, народ здесь жестоковыйный, того и гляди устроят мятеж, – Клавдия запнулась, вспомнив, что пришедшие к ней заплаканные женщины принадлежат к тому же народу и, возможно, обреченные ее мужем на смерть мятежники – это их сыновья и братья. – В общем, я проснулась от страшной боли и увидела, что все мои птицы убиты, и в одной из клеток сидит сколопендра и вонзает свои ногочелюсти в последнюю живую нектарницу, парализует ее своим ядом и, пока та еще жива, поедает ее. Вот, смотрите! – Клавдия, беглым взглядом удостоверившись, что рядом нет стражи, подтянула тунику и показала багровый отек на ноге. – Это она меня укусила!

И тогда Магдалина рассказала ей все и взяла с нее клятву, что она умолит мужа отпустить Христа, а Мария, упав на колени, не вымолвила ни слова, но посмотрела своими дымчатыми обсидианами так, что у Клавдии тут же прошла боль в ноге, но зато поселилась неутолимая боль в сердце, которая не прошла до конца ее первой жизни, потому что данную Марии и Магдалине клятву она не сдержала.

Нет, Клавдия попросила – и даже потребовала у мужа отпустить бродячего проповедника, и он сам был бы рад – мало ли их бродит по рыжим дорогам пыльной Иудеи, разве стоят они даже тени неудовольствия на жасминовых щечках все еще молодой и прекрасной Клавдии – да только как ты его отпустишь, когда против него вся храмовая знать и он действительно называл себя царем. Думает ли она своей жасминовой головой, падчерица Тиберия, избалованная патрицианка, что́ первосвященник настрочит ее отчиму! Настрочит, что он, наместник императора, покрывает опасного заговорщика, выступавшего против верховной власти! Не дочь же она в конце концов, а всего лишь падчерица – как бы им обоим не сплоховать.

И пришлось Пилату тряхнуть стариной, вспомнить молодость и устроить на этих подмостках затрапезной римской провинции театральную трагикомедию.

Когда Христа притащили ко дворцу, Пилат вышел к обвинителям на плоский высокий портик, поскольку храмовая знать, видите ли, отказалась зайти к нему – у них, видите ли, Пасха, и его языческое жилище их, видите ли, осквернит – и после споров и уговоров, после вялых попыток заменить проповедника разбойником, сыном раввина, после всех этих кривляний, предназначенных для успокоения Клавдии, Пилат размашисто подписал папирус тростниковым пером, согласившись с единогласным приговором Синедриона.

– Мам. Смерти нет. Поверь мне, – скажет Христос, читая мысли матери и обнимая Ее, – Земная жизнь – это миг, по сравнению с вечностью. Представь себе, кто-то сидит с нами у костра. И вдруг отошел. Мало ли какая нужда у человека. Минуту его не было. Потом он вернулся. Будешь ли ты в эту минуту рвать на себе волосы и скорбеть о его отсутствии? Не будешь же. Если бы скорбящие об умерших знали, что скоро они встретятся, и тот год, или десять лет, или пятьдесят, что они проведут в разлуке, по сравнению с предстоящей им вечностью – просто мгновение, то они бы не скорбели. То, что мы с тобой, мам, расставались на две с лишним тысячи лет, это как если бы я сейчас отошел подкинуть в костер дровишек…

Мадонна промолчит, вспомнив, чему ее учили в Храме, где она выросла, вспомнив многажды читанные наставления ветхозаветных пророков о покорности Божьей воле и неисповедимости Его промысла, и с досадой подумает, что эти самые пророки жили чуть не по тысяче лет, в почете, богатстве и многодетности, а то, прости Господи, и в многоженстве, и все умирали тихой, приличной смертью, оплаканные сыновьями, а ее сыну не суждено было дожить даже до женитьбы, до рождения собственных сыновей, а суждено было, нарушив законы природы, быть оплаканным матерью, и она тихо спросит:

– Жалеешь ли ты о чем-нибудь, сынок?

Христос ненадолго задумается, подкинет в костер полено и скажет:

– Да, жалею. Не надо было позволять Магдалине лить миро мне на ноги. Иуда был прав. Надо было действительно продать его и раздать бедным… Ну, а что вы хотите, самая трудная борьба – это борьба с гордыней. Я ведь тоже человек. Точнее, и человек тоже, – добавит Он смущенно.

– И все? – Мария встанет, изо всех сил сдерживая негодование. – Это все, о чем ты жалеешь? О том, что Он не пронес эту чашу мимо тебя – не жалеешь?

И снова Христос не ответит на эти слова матери. Он встанет, бросит настороженный взгляд на небо, как будто ожидая от него каких-то распоряжений. За пределами синего круга над головой Христа черное варево будет, как бешеная собака, ронять слюну на остов ядерной подлодки, вмерзший в океан, как сколопендра в янтарь. Мать заговорит, с трудом преодолевая двухтысячелетнюю обиду и муку, прорывающиеся в ее голосе.

– Я думала утешиться тем, что хотя бы ты умер, как воин во славу Отечества, спасая людей. Вот только спас ли ты кого-нибудь? Разве прекратились после твоей смерти войны, эпидемии, истребление целых народов? – Мария втянет воздух, пропитанный зловонием тысяч пластиковых костров. – Спасением здесь и не пахнет!

– А ты помнишь, мам, праздник Судного дня и как со скалы сбрасывали козла отпущения?

Мадонна тихо кивнет. В ее темных глазах отразятся потухшие угли, а в них – серо-коричневый холм, на вершине которого первосвященник навьючил козла отпущения грехами – своими и всего народа – а потом столкнул его вниз с холма, и ни в чем неповинный (в отличие от первосвященника и народа) козел, медленно умирая от зноя и жажды, должен был таким образом каждый год искупать вину всего человечества.

– Как думаешь, мам, может обыкновенный козел искупить все грехи человечества, начиная с Евы? – спросит Христос.

– К чему ты это рассказываешь, сынок? Мне всегда было непросто понять твои притчи.

– Я просто спрашиваю тебя, мам, какой должна быть жертва, чтобы искупить тысячелетия греха?

– Ну, не знаю. Это что-то неимоверное надо пожертвовать.

– Неимоверное… Самое дорогое, что у тебя есть, да?

– Да… – скажет Мария, опустив глаза.

– Вот Он и пожертвовал, – тихо скажет Христос и погладит мать по таким же шелковым, как у него самого, волосам. Радостная ямочка совсем исчезнет с его подбородка, скрывшись за каракулевой бородой.

Мать не шелохнется, и только дым от тухнущего костра заволочет дымчатый обсидиан ее неморгающих глаз.

Христос присядет на корточки, возьмет руки матери в свои.

– Мам. Разве можно две тысячи лет обижаться?

– Я не смею на Него обижаться. Но я не понимаю. Зачем нужно было так… Зачем? Ты сам-то понимаешь?

– Да, мам. Понимаю. Когда меня только забрали, били, измывались, не понимал. А когда висел на кресте – понял. И сегодня я приведу к тебе того, благодаря кому я это понял.

Христос снова встанет, нежно поправит растрепавшиеся на мерзлом ветру волосы матери. После чего подойдет к лазарету прикорнувшего плотника и возьмет у него пассатижи. Молча поцелует мать, не отвечая на такой же молчаливый вопрос в ее взгляде, и отправится один по притихшей свалке на поиски того, благодаря кому Он, и сам поначалу не понимавший зачем, все-таки это понял.

36

Один из воинов копьем пронзил ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода.

Евангелие от Иоанна

Христос пойдет по расплющенному бомбами железобетону Нью-Йорка от океана к Таймс Сквер – туда, где по пятницам устраивали публичные казни, о чем он знал, когда наведывался сюда еще в бытность свою Альфа Омегой. За неимением дерева для крестов, приговоренных прибивали здесь прямо к рекламным биллбордам, к конструкциям уличного освещения, к теплотрассам, утратившим свое изначальное предназначение, поскольку Нью-Йорк давно забыл, что такое тепло и свет, но Христос будет твердо знать, что утром наступит время вернуть и спесивому городу, и спесивой земле, и всему спесивому человечеству их добрую память и не у всех она окажется доброй.

Всю ночь Христос будет рыскать по свалке, вглядываясь в лица распятых, как будто ища кого-то, и освобождая каждого из несчастных, вырывая пассатижами пластиковые дюбели из чужих стоп и ладоней, отвязывая локти, прикасаясь к ранам, от чего они тут же затягивались, и бережно успокаивая причитающих – и память восторжествует над этой ночью.

Христос вспомнит, как римляне впервые полюбили эту дешевую и практичную карфагенскую казнь, для которой нужен, собственно, только столб и перекладина, подойдет даже любое дерево, а многодневные мучения обеспечены просто-таки даром, потому что не нужно платить палачу, и остается еще пространство для полета фантазии: кого-то распинали вниз головой, кому-то прибивали к кресту гениталии, и так само слово «крест» превратилось в ругательство, означавшее примерно «иди к черту», и ведь надо же было Риму стереть Карфаген в золу и пепел, уничтожив множество его великих изобретений: мировую валюту, градостроение, навигацию, ирригацию, – переняв лишь пурпур для богатеев и позорную казнь для простолюдинов, придуманную этим талантливым и жестоким народом, забивавшим насмерть собственных детей в случае военной опасности, что, впрочем, не спасло безжалостный город от сожжения Римом.

О, римляне умели казнить! Перекрестки, холмы и театры были уставлены крестами, с висящими на них воришками, мятежниками и беглыми рабами, которым – еще живым – выклевывали глаза хищные птицы, а мертвых никогда не хоронили, оставляя на съедение облезлым белоголовым стервятникам, и черепа звонко падали вниз с шеста позвоночника, и несъеденное птицами доедали собаки, ибо смысл казни был не только в мучениях и смерти, а в напоминании окружающим, что случается с головами тех, кто осмелится поднять голову против Рима.

Он вспомнит, как впервые увидел черепа, устилающие гору Голгофу, когда пришел в Иерусалим, кишащий ненавидящими его фарисеями, и спросила бы его сейчас мама: «Зачем ты туда пошел? Для того только, чтобы оправдать древнее пророчество, что Мессия не может умереть вне Иерусалима?», – он не смог бы ответить. Зачем ему нужно было идти от назорейских холмов, покрытых цветущими олеандрами и завороженных пением горлиц, от щедрых волн Галилейского моря, где каждый рыбак без раздумий вручал ему свою рыбу и свою душу, в этот бездушный каменный город, где даже камни знали Закон и хранили следы какого-нибудь пророка, город, веками ждавший Спасителя и так уставший его дожидаться, что, встретив верхом на осле, просто-напросто не узнал его.

Он вспомнит, что было последней каплей терпения фарисеев: как Он проходил мимо купели у Овечьих ворот, где поили агнцев, приготовленных к жертвенному закланию, купели, набитой больными, слепыми, иссохшими, ожидающими ангела, потому что кто-то пообещал им, что явится ангел и кто первый его увидит, тот будет исцелен, и был там один, парализованный уже почти сорок лет, и Христос зачем-то сказал ему: «Встань, возьми постель твою и ходи», – и тот действительно встал и пошел, и как взбаламутились книжники и фарисеи, потому что это была суббота, а в субботу нельзя ни брать постель, ни тем более исцелять, и спросила бы мама Христа – зачем он лез на рожон, неужели нельзя было поднять этого парализованного на следующий день, раз он и так пролежал уже сорок лет, – он не нашелся бы, что ответить.

Зачем он проповедовал в галерее Соломона, возвышавшейся над городом, словно спустившееся на землю облако, – разве не знал он, как фарисеи не любят, когда кто-либо возвышается, зачем он спорил с ними о том, что главное в Законе, и где искать истину, и позволено ли заниматься этим в субботу – ведь можно было проводить жаркие дни в прохладе Гефсиманского сада, беседуя с учениками под одним из могучих кедров, в кроне которого обитала целая голубиная стая, откуда было прекрасно видно Храм, его зеленый и белый мрамор, и голубой, применявшийся для изображения волн, и сверкающие чешуйки храмовых крыш и террас, так что весь Храм казался огромной священной рыбой, которая на закате слепила своим великолепием.

Он вспомнит, как в этом саду Иуда выдал его римским солдатам одним поцелуем, и его потащили к жилищу первосвященника, где собрался Синедрион – в порядке исключения ночью, в порядке исключения накануне субботы, в порядке исключения в Пасхальные дни – все три обстоятельства были категорически запрещены их же собственными постановлениями, и тем самым они нехотя подтвердили Его исключительность.

В доме первосвященника собралась вся храмовая знать – охранники Господа, в тонких белых одеждах, распоряжавшиеся тоннами ежедневных жертв: их шкурами, тушами, внутренностями, определявшие, кто может, а кто не может приблизиться к Богу и на какое расстояние, отгоняющие от Него больных, хромых, прокаженных и женщин, то есть тех, кому Он больше всех нужен.

Тут Христа поместили в просторное помещение, с мозаичным полом, похожим на расшитый шелками персидский ковер, с потолками, украшенными богатой росписью, состоящей исключительно из геометрических узоров, чтобы не было и намека на изображение идолов. За перегородкой поставили двух посторонних людей – им было предписано сыграть роль свидетелей – так, чтобы они видели Христа, а он их не видел. Слева и справа от него зажгли две свечи, и он стал разглядывать судей глазами, заплывшими от побоев. Всех их он раньше видел в Храме, каждый успел побывать жертвой его разящих аргументов на потеху паломников и зевак, собиравшихся послушать их теологические споры – спроси меня, мама, зачем?! – в каждом он возбудил жгучую жажду мести, и вот для них пришел час утолить эту жажду, вдосталь напиться запретной сладостью мщения, тем более что старый Закон этого вовсе не запрещал.

Последним чинно, размеренно, важно в комнату вошел Каиафа-первосвященник, во всем сиянии славы Израиля: с золотыми колокольчиками понизу подира, напевавшими гармоническую мелодию и украшенными разноцветными гранатами, с поясом, вытканным из живых цветов, с судным наперсником на груди, в который были вставлены двенадцать разных драгоценных камней, оправленных в золото.

Каиафа наклонил голову с умопомрачительной диадемой, ронявшей между бровей золотой листок, с зашифрованным на нем именем Господа – умопомрачительной в прямом смысле слова, ведь это великолепие и правда помрачало умы черни, когда в мире еще было что помрачать, поскольку мир еще не был исчерпывающе мрачным.

Наклонив таким образом свою диадему, первосвященник спросил:

– Попался, «учитель»? Ну-ка, расскажи нам, в чем суть твоего учения?

Христос ответил, не поднимая глаз – да и не мог он их поднять, его лицо с каждой минутой отекало от побоев, так, что к концу допроса стало неузнаваемым:

– Весь Иерусалим знает, в чем суть моего учения. Выйди на улицу и спроси трех первых встреченных тобой. И все трое тебе ответят. Да ты и сам знаешь.

Каиафа подошел к Христу и дал ему пощечину, но сразу брезгливо отнял руку, поскольку испачкался кровью, сочившейся из-под глаза избитого.

На сей раз Христос промолчал, спросив себя, зачем он дерзит первосвященнику, ведь он знает, чем это кончится, чем заканчиваются любые процессы над богохульниками, что, конечно, смешно – это он-то, сын Божий, богохульник? – тогда уж его надо было судить за нарушение другой Моисеевой заповеди, требующей любить и почитать Отца своего.

– Ты сказал, что ты Сын Божий, – продолжил Каиафа.

– Это ты сказал, – ответил Христос.

Каиафа нарочно издал вопль, как тучный телец, когда его режут у жертвенника, и разодрал на себе великолепный подир в знак скорби по тому, что его праведным ушам довелось услышать такое богохульство. После чего обратился к обоим свидетелям, которые не могли ничего засвидетельствовать, поскольку никогда не видели Христа и узнали о нем только сегодня вечером, убежденные в том, что они его видели и слышали, одним на двоих денарием и одной на двоих угрозой в противном случае разделить его участь.

– Что еще говорил этот богохульник? – взревел Каиафа.

– Он говорил, что разрушит Храм и построит его в три дня, – продекламировали наизусть свидетели.

– Что ты имел в виду, безумец?

Христос молчал, уже даже не спрашивая себя зачем. Щелками глаз он разглядывал фарисея по прозвищу «кривоногий», который ходил по городу, рассеянно волоча ноги, демонстрируя, как он занят размышлениями о Законе, и фарисея по прозвищу «кровавый лоб», вечно натыкающегося на стены, потому что он ходил с закрытыми глазами, чтобы, не приведи Господь, случайно не увидеть женщину, и фарисея по прозвищу «горбатый», несшего на плечах всю тяжесть Закона.

– А кстати, – Каиафа будто прочитал взгляд Иисуса. – Что самое главное в Законе? Чему ты, неграмотный назорей, посмел обучать раввинов?

– Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, – тихо и уверенно ответил Христос. – Это главное в Законе. Остальное – только комментарии.

Собравшийся в доме первосвященника Синедрион заколыхался праведным гневом, загалдели слепые вожди, зажиревшие от душеспасительных подвигов, привыкшие отцеживать комара и проглатывать верблюда, дающие десятину с мяты, аниса и тмина, но служащие не духу, а смертоносным буквам, начертанным на камнях, не способные понять, что он, Христос, – и есть самое главное в Законе.

– Какие нам нужны еще свидетельства? – взвыл Каиафа.

– Смерть! – единогласно приговорил Синедрион.

Остаток ночи Христос провел на заднем дворе, за ритуальной купальней, вырезанной из камня – материала, который, согласно Закону, не может быть осквернен. Охрана до утра потешалась тем, что била его палкой по голове, закрывала ему оставшиеся от глаз щелки и плевала в него, а потом плевавший отходил в сторону, и, когда Христос снова едва открывал глаза, его спрашивали:

– Кто в тебя плюнул? Угадай, если ты пророк!

Но Христос молчал до самого рассвета, когда во двор Каиафы явилась римская сотня во главе с рослым черноволосым центурионом в шлеме с высоким гребнем из птичьих перьев (чтобы солдатам в бою было видно издалека своего командира), в чешуйчатом панцире, украшенном наградными фалерами, с блестящим мечом на левом боку, начищенным до слепоты. Оглядев происходящее, центурион коротко рыкнул:

– Прекратить, – из римской любви к порядку, разумеется, а не из сострадания.

Гасли звезды. Облака над Елеонской горой, розовея, отправлялись догонять стаю розовых пеликанов. Наступало утро скорбного дня.

После того, как Пилат, покривлявшись ради успокоения Клавдии, взял тростниковое перо и размашисто подписал единогласный приговор Синедриона, сотня под командованием рослого центуриона в шлеме с птичьими перьями препроводила Христа в преторию, в крепость Антония, возвышавшуюся над городом, где располагался римский гарнизон, чьи казармы и тюремные камеры соединялись сквозными галереями с другими башнями – для быстрого перехода в случае мятежа, которого в любой день можно ждать от этого народа с его пресной религией, где всего лишь один суровый и аскетичный Бог и даже нет ни одной шаловливой богини, – и как вообще посмели эти суеверные дикари почитать свое божество единственным во всей Вселенной, это какое надо иметь вселенское самомнение!

Здесь Христа потащили на раскаленный утренним солнцем плац, испещренный разметкой для воинских упражнений и насечками для лошадиных копыт, сняли с него одежду, привязали к столбу и высекли флагрумами, римскими плетками с костяными крючьями, при помощи которых умелые палачи за три удара снимали с человека всю кожу, но Христу достался не самый умелый, и кожа была содрана неряшливо, кое-как и кое-где, и в тот самый момент, когда он пытался понять зачем, зачем все это было нужно, рослый черноволосый центурион прикрикнул:

– Прекратить! – из все той же любви к порядку: такого хлипкого могут, пожалуй, забить и до смерти, а ему еще тащить на Голгофу тяжеленный крест и повисеть на нем надо живым хотя бы до полудня для порядка.

На то, что осталось от тела Христа, надели для смеха пурпурную багряницу, положенную царям (и где они ее раздобыли?), на голову нацепили венок, сплетенный из терна, насмешливо поклонялись ему как царю, потом переодели в его старое тряпье, а на грудь нацепили издевательскую табличку. Сзади на шею Христу, как ярмо, водрузили перекладину от креста, за спиной завязали руки, чтоб он и выглядел для других, и сам себя чувствовал подъяремной скотиной, и с криками погнали по скорбному пути на Голгофу, и в этот раз центурион не делал своим солдатам никаких замечаний, поскольку не находил в их действиях нарушения римских порядков.

Рядом шли двое убийц, и свистели бичами солдаты Тиберия, и ревела, лязгая гнилыми зубами, толпа, а кто грамотный, хохотал, прочитав табличку, нацепленную на грудь Христу, специально написанную на еврейском, греческом и латинском, чтобы рассмешить как можно больше людей: «Иисус из Назарета, Царь Иудейский».

На полпути Христос стал, изнемогая, падать под тяжестью своего ярма и уже не мог подняться. Тогда любящий римский порядок центурион огляделся и ударил палкой из виноградной лозы первого попавшегося зеваку из толпы, сопровождающей приговоренных на казнь, а тот даже не попытался защититься, потому что как раз был из грамотных и знал, что попытаться защититься от удара центуриона – по римскому праву преступление, наказуемое смертью, – и сколько таких, неграмотных, повисло на крестах, будучи записанными в мятежники только за то, что закрыли лицо рукой, когда какой-нибудь центурион замахнулся на них своей виноградной палкой.

Когда Христа поднимали, он застонал, и послышались причитания женщин. Христос, на время избавленный от креста, водруженного на спину зеваки, обернулся и прохрипел:

– Дщери иерусалимские! Не обо мне плачьте, а о себе и о детях своих. Настанут дни, когда будут счастливы утробы, никогда не рожавшие, и сосцы, никогда не питавшие.

До Голгофы дошли в девять утра, и Христос был удивлен, что посреди черепов нет никаких столбов для перекладин креста – ведь если уж пользоваться преимуществами такой практичной казни, зачем надо было делать кресты одноразовыми, бесконечно заказывая их в плотницких мастерских, когда один многоразовый крест мог бы стоять здесь столетия и, прежде чем сгнить, успел бы угробить тысячи невиновных.

Прибивали Христа втроем, раздев донага, тонкими длинными рублеными гвоздями. Еще один юный помощник во время прибивания держал ноги полусогнутыми, чтобы распятый мог опираться на вбитый ему в ступни гвоздь и от этого не умер быстро, часа за два, от удушья, когда спасительная гравитация потянет к земле его диафрагму, – нет, распятый инстинктивно опирается своими сломанными стопами на сломавший их гвоздь, чтобы вдохнуть, и эти вдохи продлевают его мучения на много часов, может быть, даже на несколько дней, а именно это и нужно для порядка.

Под улюлюканье толпы солдаты подняли крест, вставили его во вкопанный в землю ящик, который вы, читающие эти строки, могли бы принять за кашпо для рождественской елки.

Толпа взвыла в восторге и в ярости, кто-то рыдал, кто-то рвал на себе лохмотья, кто-то глумился и хохотал, а ведь всего три года назад он въезжал сюда на молодом осле под крики той же толпы: «Осанна сыну Давидову!» – и многие расстилали свою единственную одежду перед его ослом и махали ему пальмовыми листьями, темные люди, не способные отличить чудотворца от чародея; для них он был путешествующий маг, модный фокусник, который потом просто вышел из моды, перестал их развлекать и за это заслуживал смерти. Кто-то из грамотных пришел с сыном и громогласно зачитывал ребенку по слогам табличку «Царь иудейский», теперь прибитую над головой Христа, чтобы увлекательным зрелищем привить наследнику любовь к чтению.

Внизу солдаты делили его тряпье – полосатый хитон, накидку, простой головной платок с шерстяной перевязью и плащ из грубой шерсти, который днем носили поверх хитона, а ночью спали на нем, как на постели, и потому Закон повелевал возвращать одолженный плащ хозяину до захода солнца, но солдатам, во-первых, не было дела до еврейских законов, а во-вторых, кто мог сомневаться, что от этого чахлого изувеченного хозяина плаща до захода солнца останется только скелет с ошметками поедаемого собаками и стервятниками мяса.

Оводы облепили кровоподтеки, сделав лицо Христа сплошной шевелящейся богомерзкой маской, кровь вскоре перестала струиться из рук и ног, запекшаяся на нестерпимой жаре, и эта кровопотеря вызвала жгучую жажду. Христос попытался пошевелить губами – в рот ему залетел овод. Один из солдат, опытный и сердобольный палач, нацепил было на палку губку, смоченную уксусом и водой, но другой закричал:

– Не давай ему пить! Посмотрим, явится ли какой-нибудь пророк, или, может, сам Бог, чтобы напоить его!

Но центурион заметил непорядок и приказал тому, кто глумился над прибитым к кресту, дать ему яду, рассудив, что этот хлюпик уже отвисел минимально положенное время мучений и мог, таким образом, рассчитывать на условно-досрочное освобождение, то есть на безусловно-срочную смерть. Но, к вящему изумлению центуриона, изнемогающий на кресте отказался от яда – и Христос не мог бы объяснить Матери, зачем.

В охватившем его тогда на кресте содрогании он уже не видел ни черноголовой толпы, ни белоголовых стервятников, нетерпеливо кружащих вокруг Него, а увидел только гнездящихся неподалеку палестинских нектарниц, чьи самцы похожи на ожерелье из бирюзовых раковин, а самки – на серую мышь, и понял, что они тоже ждут, пока в его трупе поселятся черви, жуки и мухи, чтобы накормить ими своих птенцов, и, может быть, таким образом он возродится в виде самой красивой из птиц Палестины – удивительно, неужели Отец имел для него в виду именно это, и если так, то зачем, зачем??? Усилием окончательной судороги Христос отшвырнул от себя эту мысль, как трупную муху, и прошептал последнее в своей первой жизни:

– Отче! В руки твои предаю дух мой.

После чего Он наконец-то лишился чувств, и услышал пение назорейских горлиц, и увидел сизых дроздов, таких легких, что под ними не гнулась трава, и мелких речных черепах, греющихся под смоковницами, и весну с горными тюльпанами и анемонами, и над всем этим розовых пеликанов. Увидел он и свой дом: в одной комнатушке – овцы, в другой семья, в ней же спальня, кухня и плотницкая мастерская, две циновки, четыре горшка и сундук, и темнота, темнота, темнота – тогда ведь не строили с окнами, свет проникал только через дверную щель, и, если бы кто-нибудь спросил маленького Иисуса, кем он хочет стать, когда вырастет, он бы сказал, что хочет стать тем, кто даст людям свет; но теперь, снова услышав лязганье темной толпы у Голгофы, Он подумал: зачем им свет, если им так нравится темнота – зачем все это, зачем???

И вдруг, неожиданно для черноволосого центуриона, какая-то необъяснимая и неуемная сила потащила центуриона к кресту, и он, в нарушение всякого порядка, копьем проткнул бок приговоренного, тем самым окончательно прекратив его муки.

Было три пополудни. Сотня тут же заспешила в таверну недалеко от холма, ведь их отправляли следить за порядком во время казни только из-за этого хлюпика, которого нужно было то ли защищать от толпы, то ли, наоборот, не дать толпе отбить его у римских порядков – похоже, толпа и сама в этом до конца не разобралась. А вход в таверну был обвит виноградной лозой, такой же крепкой, как палка центуриона, и сотня ждала его отмашки – но вдруг поднялся страшный ветер, кресты с двумя еще живыми разбойниками, закачались и заскрипели, и только Его крест безмятежно замер под бурей и, кажется, засиял.

В миг черным диском накрылось солнце, и на землю спустилась тьма – в три пополудни! – хотя ни бродячие прорицатели, ни маги, ни чародеи, которыми кишела империя, не предсказывали никакого затмения, но многие потом замечали, что, когда солнце снова явилось, оно не было прежним, и осталось таким навсегда – побледневшим, как будто от негодования. После чего, очевидно, случилось замеченное немногими землетрясение, иначе как объяснить, что в Иерусалимском храме сама по себе разодралась завеса, отделявшая смертных от Святого святых, куда могли входить только первосвященники, как бы имевшие пропуск в вип-зону, ближе всех к Господу; и полотно, забрызганное кровью тысяч жертвоприношений, которое мог отодвинуть только Каиафа, допущенный в личное пространство Бога, разорвалось надвое сверху донизу, хотя никто до него не дотрагивался, и Каиафы не было рядом, он-то как раз был на Голгофе, поскольку возжелал лично насладиться зрелищем казни.

Воздух стал язвящим и плотным, как иссыхающая вода Мертвого моря, небо заволокло мертвенно-тихой грозой, и с него рухнули испепеленные бесшумной молнией вороны, отчего толпа и сама в миг онемела, не в силах ни проронить, ни проворонить ни слова.

Вздрогнула и пошла трещинами земля. Центурион в несвойственном ему смятении бросил взгляд на камни и увидел, что треснули даже они – тогда он поднял голову к повисшему на кресте – из раны в боку сочилась кровь вперемешку с водой, а лицо, с которого поднявшийся ветер согнал оводов, очистилось от крови и пота, от заплывших отеков и сияло, как лицо сладко спящего. Тогда биение аорты на миг остановилось за ребрами центуриона – так, будто этот «Царь Иудейский» крепко схватил его сердце своими раздробленными руками.

– Кажется, он и в самом деле сын какого-нибудь Бога, – прошептал центурион и вдруг громко сказал, обращаясь к повисшему на кресте, как будто минуту назад наконечник его копья не позаботился о том, чтобы распятый никогда больше ничего не услышал: – Ты там не забудь обо мне! Меня зовут Лонгин! Не забудь же!

Но Христос был уже мертв. Так закончилась пятница и началась суббота, когда, согласно Закону, нельзя делать ничего: ни исцелять, ни искать истину, ни, разумеется, воскресать.

Поэтому Христос воскрес в воскресенье. Оглядел пещеру, в которую свет сочился только из щели неплотно придвинутого камня, как из дверной щели в их доме без окон в деревушке на холме в Назарете. Поморщился от темноты – точно как в детстве – и без усилий прошел наружу сквозь камень, как сквозь бесплотную тень.

Здесь он увидел все того же центуриона с палкой из виноградной лозы – то ли тот охранял Христову могилу, то ли не в силах был покинуть Христа. Христос усмехнулся, подумав, что этот мордоворот был последним, кого он хотел бы увидеть в первые минуты своего воскрешения – но что произошло с самим мордоворотом! Если бы можно было одновременно впасть в глубокую кому и в истерическую эйфорию, побелеть и побагроветь, возопить и окаменеть, то он все это сделал.

Вдалеке побледневшая Магдалина жалась к пыльной, обомлевшей оливе. Идя к ней мимо центуриона, Христос потрепал его по чешуйчатой кольчуге, увешанной вмиг потускневшими наградными фалерами, и центурион, сглотнув все сорок лет своей предыдущей жизни, прошептал:

– Лонгин. Не забудь. Меня зовут Лонгин.

– Не забуду, – ответил Христос и удивился, как это черноволосый центурион за одну ночь поседел.

Рыская по Таймс Сквер в последнюю ночь последнего века последних времен, Христос вспомнит, что вскоре после Его вознесения центуриону предложили деньги, чтобы он утаил это чудо, но он отказался и, наоборот, отправился проповедовать о том, что лично был свидетелем животворящей смерти и сам видел, что воскресший Христос прошел через камень, как через тень, и многих Лонгин обратил от заблуждения к Господу, пока завистники Христа не послали к нему воинов, и он, угостив их обильным обедом, сказал им:

– Тот, кого мы убили, истинно был Сын Божий.

После чего бывший центурион оделся в белые погребальные ризы и сам подставил голову под мечи, чем обратил к Христу дополнительно еще и тех, кто его казнил.

Христос вспомнит, что та же судьба ждала и зеваку, тащившего его крест, и сыновей зеваки, которым он рассказал об этом; и даже Клавдия, белая, как жасминовый цвет, и нежная, как жасминовый аромат, не позволила мужу своему, Пилату, больше к ней прикасаться ни ночью, ни днем, посвятив свои ночи и дни изучению Его веры и рассказам от том, что главное в ней – поступать с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой, – и эта благая весть облетела всю Палестину, Сирию, Галлию и Египет, и, покинув пределы Империи, воссияла в Персии и Армении, добралась до сказочной Индии, подарившей Риму роскошь индиго и шелка, корицы и кардамона, носорогов и леопардов, благодаря которым умерщвление непокорных стало зрелищнее, чем когда-либо; достучалась благая весть и до северных пределов земли, где с неба сыплются перья и живут кочевники-людоеды, рыжеволосые колдуны, умеющие обращаться в волков, светлоглазые дикари, чья пища – трава, одежда – шкуры, а ложе – земля, вставляющие костяные свирели во влагалища своих кобылиц, чтобы у них опустилось вымя и они поделились своими целебными соками, и те, кто живет в вечной тьме на краю земли, в круглых юртах, из коих выход обращен к востоку, чтобы не прозевать восход солнца, когда ему вздумается взойти; и вспомнит Христос, что тогда у входа в пещеру, где положили его мертвое тело, завернутое в плащаницу, он посмотрел в лицо поседевшему центуриону и впервые понял – зачем.

Только под утро, когда сковавшая Автономию Демократии мерзлота приготовится передать смену кипящему зною, уже почти выбившись из сил, освобождая распятых и вглядываясь в их лица, Христос увидит серебряный шлем с гребнем из птичьих перьев, который распинавшие даже не удосужились снять, не в пример солдатам, делившим ветхое платье Христа, и то сказать – что постояльцы Ада стали бы делать с этим шлемом в последние времена, когда мир и так превратился в груду никому не нужного барахла?

– Кто ты? – просипит распятый, едва качнув шлемом с птичьими перьями.

– Ну, как кто? Забыл ты, что ли? А я вот не забыл, как и обещал. Еле нашел тебя среди распятых.

– Как ты знал, что надо искать меня среди распятых?

– Ты слишком любил порядок. В Аду тебя не могли не распять.

Христос сноровисто приладит пассатижи к дюбелю, вогнанному в ноги распятого. Через минуту тот осядет на ледяную корку бетона. Христос дотронется до его ран, и распятый воспрянет, выпрямится во весь свой исполинский рост, поправляя античный меч на левом бедре и седую шевелюру под шлемом.

– Чем мне отблагодарить тебя, незнакомец? Хочешь, я буду твоим рабом?

– Спасибо, это лишнее, – усмехнется Христос. – Ты меня уже отблагодарил две тысячи лет назад. Так сказать, авансом. Пойдем со мной, центурион. Лонгин тебя, кажется, звали?

37

Рахиль плачет о детях своих и не хочет утешиться, ибо их нет.

Евангелие от Матфея

Под утро Христос вернется к своему одуванчиковому лугу, уступит Лонгину свой надувной матрас, положит пассатижи обратно в ящик для инструментов в полевом лазарете плотника и, велев заколовшему его центуриону хорошенько выспаться перед Страшным Судом, сам уляжется в пустующую лазаретскую акриловую ванну, по соседству с пациентом, поступившим накануне.

– Неужто вернулся? Ночь-полночь! Вот полюбуйся… Новый пациент. Прелюбопытнейший. Крайне запущенные симптомы, даже по меркам последних времен: круглосуточная лихорадка, судороги, колики, нарывы по всему телу, неутолимый голод и нестерпимый зуд, причем, со слов пациента, он был болен всем этим еще в первой жизни. К тому же черви в паху, прости Господи!

– Прощаю, – зевнет Христос, и плотник, в ужасе, вспомнит, что, наверное, нельзя уже с ним как с Альфа Омегой, и бестолочью уже не назовешь, и вообще непонятно, как к нему теперь обращаться – на ты или на вы.

– Вы тогда… это… поспите… Не беспокою. Я из-за матери только. Мать не ложилась, пока не вернулся… лись.

Одуванчики уложат желтенькие головки в зеленые ночные чепцы и свернутся калачиком, и Сын с Матерью не заметят, как заснут, впрочем, Мария все-таки успеет прикрыть голые ноги Сына своим шерстяным платком.

Засыпая в акриловой ванне на одуванчиковой поляне, Христос услышит стоны страшного пациента, корчащегося в соседней ванне, чей голос покажется Ему знакомым, и сквозь марево первого сна Он увидит грозную крепость у стены Верхнего города Иерусалима, только что построенную на Западном холме, мраморный дворец, рощи, пруды и каналы с бронзовыми фонтанами, башню, названную Мариамной в честь любимой жены Ирода, которую он казнил, не в силах вынести мысль, что она останется жить после него, и семь лет хранил ее тело в меду. Увидит Христос и спальни, каждая из которых способна разместить сто человек, и статуи из чистого золота, и сад с голубятней и портиком из белого мрамора, и самого Ирода, принимающего ванну из горячего масла отборных оливок, тщетно ища спасения от зуда и язв, поразивших все его тело, и от червей, разъедающих его срамоту. Увидит Христос, как Царь Иудейский встал, опираясь на шесть наложниц, и, задохнувшись от вони, идущей из собственной глотки, лег на мраморную скамью, обложенную шелковыми подушками. Гниющая глотка не дала ему выдохнуть, и он снова встал.

– Позовите этих, которые пришли с востока, – взревел Ирод, расчесывая язвы. – Может быть, они будут толковее, чем вчерашние врачеватели, что насоветовали мне горячее масло. Казните тех сегодня же до заката!

– Народ иудейский еще до заката забьет их камнями во славу твою, Великий Ирод, – отозвалась стража, зная, что гнев нестерпимого зуда в любой миг может стоить каждому головы, и старший стражник поспешил привести тех троих, что пришли с востока.

В сад, полный мирта, мяты и роз, посаженных в тщетной попытке заглушить царский смрад и срам, вошли трое: Мельхиор из Персии, Каспар из Индии и Балтазар из Аравии, черный, как кесарийская ночь. Все трое были в богатых одеждах, покрытых пылью дальней дороги. Поклонившись, Мельхиор сказал:

– Прикажи напоить наших верблюдов, Царь. Они хоть и верблюды, но утомились в пути, ведь мы пришли в твой город из тех земель, где восходит солнце.

– Что же вас сюда привело? – спросил Ирод, не переставая расчесывать свои раны.

– Звезда-благовестница! – воскликнул юный Каспар, и все трое почтительно склонили головы, причем Ироду показалось, что не перед ним, а перед этой звездой.

– Звезда неслась с востока в иудейскую землю, и заключили мы о рождении в Вифлееме великого царя, и примчались почтить его, – пояснил Мельхиор.

Все трое пали ниц, а чалма Балтазара мягко стукнула по мрамору портика. В бешенстве Ирод даже перестал чесаться:

– Мне вы только поклонились, а при упоминании какого-то нового царя падаете ниц? Царь Иудейский – я! А следующим царем будет мой сын!

Но, вспомнив, что заграничные волхвы – чем черт не шутит – все-таки могут избавить его от зуда, язв и гниения нутра, Ирод добавил мягче:

– Что-то вы напутали, мудрецы.

– Мы, царь, посвятили жизни свои звездословию и напутать ничего не могли. Мы знаем и точное время, и точное место рождения будущего царя, и держим путь туда, если ты напоишь наших верблюдов. А если не напоишь, мы и сами дойдем.

Забыв на минуту о своем зуде, Ирод хитро прищурился. Морщины вокруг его глаз залоснились оливковым маслом.

– Будь по-вашему. Но я не могу отпустить вас с пустыми руками. Возьмите дымчатый обсидиан, золото, ладан и смирну, поклонитесь Царю Иудейскому, а потом вернитесь и расскажите мне, где он, чтобы и я мог пойти и воздать ему почести.

Волхвы почтительно поклонились. Перья на чалме Балтазара заколыхались от движения воздуха, когда они развернулись, чтобы уйти.

– Постойте! Не лечите ли вы зуд, язвы и гниение нутра? – не выдержал Ирод.

– Мы лечим все болезни, – ответил Мельхиор. – Но твои муки – не от болезней. Это твой иудейский Бог карает тебя, царь.

Желчь вскипела в глазах Царя Иудейского:

– Что??? Что вы знаете о моем Боге, вы, солнцепоклонники?!

– Мы знаем, что, когда в твоей семье случилось горе, ты, царь, приказал убить по одному члену каждой семьи в Иудее, чтобы горе было во всех семьях. Ты боишься, что народ иудейский не будет тебя оплакивать, и поэтому заранее приказал в день твоей смерти убить всех знатных иудеев, чтобы плач по ним можно было принять за плач по тебе.

– Какому Богу это понравится! – дерзко добавил юный Каспар.

Ох, видели и звезда-благовестница, и иудейский Бог, каких сил стоило Ироду не забить наглецов в ту же минуту камнями, но он отложил это заслуженное удовольствие до следующего дня, когда волхвы вернутся раскрыть местоположение этой новой еще напасти (как будто мало ему было старых), этого несанкционированного новорожденного Царя Иудейского.

Минула ночь. Утро кровавило белый мрамор дворца, а Ирод яростно бил ни в чем не повинный мрамор своим драгоценным посохом, разбрызгивая зловонный гной, потому что стражники доложили ему, что волхвы обманули Царя: отдав ладан и обсидиан спеленутому младенцу, отправились обратно в свои восточные земли, и никто не знает теперь, где лежит в пеленах этот Царь Иудейский, и не очень понятно, какого именно младенца нужно убить.

– Тогда убейте их всех! – возопил Ирод.

Сон Матери продолжит сон Сына. Она снова увидит, как разверзались ее ложесна в хлеву, в пещере, которую им показала сердобольная вифлеемка Рахиль, сама недавно родившая мальчиков-близнецов, встретившаяся на дороге, когда Мадонна уже не могла ни идти, ни ехать верхом на осле, в пещере, где стонал от сострадания к ней муж ее, плотник Иосиф, взявший ее беременную и не пожелавший огласить, то есть опозорить ее, чтобы ее не забили камнями иудеи, способные заколоть откормленного теленка, чтобы устроить пир в честь возвращения блудного сына, но беспощадные к блуду своих дочерей.

В миг, когда младенец вышел из чрева Матери, мир воссиял, и воздух стал неподвижен; овцы, которых гнали на пастбище, встали, как вековые оливы, замер с воздетой рукой пастух, козлы, прикоснувшиеся губами к реке, не стали пить, и сама река остановилась, птицы и облака застыли в полете, и все в этот миг обратило лицо к небесам.

Иосиф же, успокоившись, вычистил ясли, кормушку для агнцев, чтобы уложить в них Ее Младенца, а потом к ним пришли волхвы и принесли золото, ладан и смирну, рубины и дымчатый обсидиан, – не очень практичные дары для живущих в пещере, но не могли же они принести в дом Царя Иудейского простой кусок хлеба, хоть он и был им нужнее, чем обсидиан.

Повивальная бабка, помогавшая в родах, растрепала всему Вифлеему, что родила непорочная дева, но сплетница Саломея ей не поверила и сказала:

– Пока не протяну пальца своего и не проверю девства ее, не поверю, что дева родила.

И ведь пришла же, не поленилась и не постыдилась, протянула палец, но тут же замерла с отсохшей рукой. Пожалела ее Мария, отмолила, вернула ей руку, но тут всем стало не до сплетен, потому что раздался над Вифлеемом первый разрывающий перепонки крик близнецов сердобольной Рахили, показавшей им путь к пещере.

Сон Христа продолжит сон Матери: Он услышит торопливое цоканье ослика, чьи уши щекотали его лицо, или, может быть, то была шерстяная тряпка, в которую он был завернут матерью, когда она, садясь на осла, крепко прижала младенца к груди, а рядом шел мамин муж Иосиф, нагруженный их нищенскими пожитками и царскими дарами волхвов, чей блеск было так интересно разглядывать: там был дымчатый черный камень, похожий на материны глаза.

Вскоре ослик процокал мимо гробницы Рахили, любимой жены пророка Иакова, единственного из пророков, кто умудрился всю ночь бороться с Богом – в прямом смысле слова, – приняв его за обыкновенного ангела и требуя ангельского благословения, и Бог, оценив такое пророческое рвение, переименовал Иакова в Израиль, что значит «боровшийся с Богом», а потом любимая жена Израиля, за которую он отработал четырнадцать лет, когда тесть подсунул ему вместо Рахили ее старшую уродливую сестру, умерла родами в окрестностях этого города, освещенного древней звездой. Христос снова услышит плач, раздающийся из ее гробницы, и вопль тысяч других Рахилей в ту ночь, когда цокающий ослик увозил их прочь от пещеры, и почувствует, как мама, глотая слезы, прижала колючее одеяло с младенцем еще ближе к своей груди и сказала мужу:

– Это голос Рахили. Они закололи ее близнецов! О-о-о! Зачем он не убил их всех?

Христос вспомнит, что он спросил тогда маму: «Что ты имеешь в виду?» – но тогда она ничего не ответила, потому что он не умел еще говорить, он ведь только родился, а теперь, привычно прочитав сны сына, Мария проснется и скажет:

– Я имела в виду сыновей самого Ирода. Он казнил трех своих собственных сыновей. Я хотела, чтобы он казнил и остальных. Тогда у него не осталось бы живых наследников, и он не боялся бы твоего рождения, и не приказал бы убить всех младенцев мужского пола до двух лет, и не стоял бы сорок дней стон надо всем Иорданом, и были бы живы близнецы Рахили…

Воспоминания Марии прервет набравшаяся новых сил тысячехвостая молния – ударит в самое сердце Центральной Спортплощадки, она вспыхнет, как бенгальская свеча, заискрит, и огонь замечется, оставляя после себя, как и бенгальские свечи, один холодный оплавленный алюминиевый порошок – и, таким образом, Спортплощадка будет стерта в порошок в прямом смысле слова.

Христос тут же встанет – причем Мадонна заметит в его движениях какую-то сдержанную торжественность – и набросит себе на плечи виссоновую судейскую мантию, неизвестно откуда появившуюся у остывшего за ночь костра.

– Это что, сынок? – тихо спросит Мадонна, с замиранием глядя на отсветы пламени со стороны Спортплощдаки. – Неужто уже Страшный Суд?

Сын только кивнет.

– Кто же будет судьей, сынок? Ты? – Мадонна схватит сына за край его виссоновой мантии.

– Память, мама. Собственная память каждого человека.

– И что же станет с недостойными?

– Они останутся здесь.

– Здесь? В АД-у? – Мадонна посмотрит сыну прямо в глаза и тут же отвернется. – Тогда я останусь с ними.

– Тебе жалко их, мама? Надо их всех простить? Вон, смотри, Нерон со своей свитой. Простим ему факелы из христиан? А этим, – Христос одним резким движением ладони, не глядя, укажет на край поляны, где в сторонке столпятся, шушукаясь, книжники и фарисеи, ехиднины порождения, злоречивые, как сплетница Саломея с отсохшей рукой. – Этим простим меня?

– Я давно всех простила в душе своей, – тихо скажет Мадонна. – А ты – весь в Отца.

– Ну, что ж. Как ты скажешь – так я и сделаю. Кто я такой, чтобы ослушаться Матери Божьей! – улыбнется Христос.

Из соседней акриловой ванны раздастся хриплое подвывание. Мадонна обернется и вдруг остолбенеет. Непонятно откуда взявшаяся в безоблачной синеве тень сразу состарит ее скорбные черты.

– Да-да-да! – проснувшийся плотник заметит смятение Мадонны и, обращаясь к Христу, станет рассказывать:

– Этот тот самый запущенный случай, о котором я вам… тебе… говорил. Очевидно, у пациента одновременно проказа, чесотка, сифилис, туберкулез, язва, рак и до кучи шитосомоз – паразиты, которые откладывают яйца в тканях. Они отложили тысячи яиц на каждый грамм его половых органов, не при матери будет сказано.

Христос, даже не бросив взгляд на воющую акриловую ванну, скажет Марии:

– Узнаешь пациента, мам?

– Ирод… – еле слышно прошепчет Мария, и ее оливковые черты побледнеют.

– Простим ему близнецов Рахили, мам? – спросит Христос.

Мария опустит глаза, похожие на принесенные волхвами дымчатые обсидианы, и промолчит, но так сверкнут обсидианы, что ответ и не будет нужен.

Тогда Христос скажет плотнику:

– Оставь его. Это неизлечимо.

– Это твой диагноз? – уточнит плотник.

– Это мой приговор.

И именно так, буднично и как бы промежду прочим, в последний день последнего года последних времен, на оплавившемся манхэттенском берегу, рядом с горой бесполезных медицинских масок, в полевом лазарете плотника огласится первый приговор Страшного Суда.

38

У Бога есть одна мысль и одно желание – миловать и миловать. Приходи всякий… Господь и на страшном суде будет не то изыскивать, как бы осудить, а как бы оправдать всех. И оправдает всякого, лишь хоть малая возможность была.

Святой Феофан Затворник

Тем временем, к прибежищу Христа подтянутся постояльцы свалки. Желающие поглазеть на какого-то новопредставленного фокусника, по кличке то ли Спасатель, то ли Спаситель, заполонят все пространство от кромки кипящего океана до фешенебельных руин улицы миллионеров, с развалившимися на ней (в прямом смысле слова) особняками звезд, все пространство от громадной горы медицинских масок, ничем не сумевших помочь обреченному человечеству, до осколков многоэтажного магазина Тиффани, похоронивших под тоннами пыли тысячи бриллиантов, лучших друзей девушек, и самих девушек, и их друзей, а то, что из них воскресло, теперь, тыча пальцами, будет галдеть и пялиться на Христа.

Приползут изуверы и живодеры, крестоносцы и ведьмы, аутокомпрачикосы и те, рыбаки с водорослеловецких галер и кладоискатели, нарывшие целую упаковку аквариумного корма и притащившие ее в качестве платы за вход, поскольку Адам и Ева уже успели объявить всей свалке, что именно они организаторы представления модного фокусника, и количество билетов ограничено.

Эйнштейн поначалу застесняется подойти, разглядывая Христа с неподдельным любопытством – да и кто мог бы подделать любопытство старого ученого, воскрешенного в последние времена, возникшие во многом благодаря его собственным усердным трудам. Наконец научный интерес возьмет верх над воспитанием, и Эйнштейн, высунув язык, подойдет ближе к Христу.

– Извините, у меня личный вопрос. Вы-таки да?

– Таки да, – улыбнется Христос.

– Ну, слава Богу! – обрадуется Эйнштейн.

– Что вы ерунду какую-то спрашиваете?! – вдруг разозлится плотник. – Лучше скажи… Скажите. Скажи… Вот вы говорили… ты говорил… все встретятся после смерти, и не надо горевать, если кто-то умер. А если человек был плохим, недостойным – его же не возьмут на Район, и близкие с ним, выходит, не встретятся?

– Если человек был настолько недостойным, что не заслужил прощения, то и горевать о нем некому.

– Гхм. Согласились.

– А ты чего не записываешь? – спросит Христос, увидев у кромки воды Иоанна. – Раньше каждое мое слово записывал!

Иоанн от неожиданности выронит свои ламинариевые четки.

– Так слепой же я, – скажет Иоанн.

– Слепой? Как это возможно? Что ж вы такие все маловерные! – покачает головой Христос. – Ладно, придется дедовским способом.

Христос встанет, подойдет к Иоанну, посмотрит на него с любовью и мягким укором и вдруг плюнет ему прямо в глаза. Отпрянув, Иоанн инстинктивно вытрет лицо и вдруг увидит Спасителя так же ясно и однозначно, как он видел его и на берегу Галилейского моря, кишащего икряной макрелью, и в расписной синагоге Капернаума, и в Храме, где Он без конца спорил с раввинами о том, что главное в Законе.

– Охти-мнеченьки! Плюй в глаза – все Божья роса! Вот что энта пословица значит, оказывается! – послышится молодой голос пятисотлетнего старца, и из мглы вынырнет Савватий с огромной вязанкой дров за спиной. – До чего у вас тут костры вонючие! Дровишки я из лесу притарабанил. Скучно мне стало одному на Голгофе-от, да и как усидеть! Пойду, думаю, погляжу, чем все кончится.

– Дедушка! – воскликнет, подскочив, Машенька, и станет усаживать Савватия рядом с Девой Марией, торопливо знакомя их и рассказывая Матери, как он вылечил Сына.

– А мантия-то как влитая! – Савватий оглядит сияющий плащ Христа.

– Я видела, как вы, дедушка, ее по ночам ткали. Только не поняла из чего.

– Из света, вестимо, из чего бы еще! – всплеснет руками Савватий.

Плотник, не знающий, как себя вести рядом с тем, кому он намедни, ворча, замазывал лоб нанозеленкой, несказанно обрадуется возможности чем-то заняться и вызовется разжечь настоящий костер из дров, принесенных Савватием. Вкусный березовый дым понесется по свалке, отчего нарочито громко чихнет Сэмэн. Увидев, что его заметили, Сэмэн обрадованно подползет поближе, но не осмелится ступить на очертившую Христа одуванчиковую поляну и развязно облокотится на гору пластиковых вешалок с истлевшими платьями – останки чьей-то шикардосной гардеробной времен, когда в мире еще было куда наряжаться.

– Я ж те говорил: «Не бзди, прорвемся!» – крикнет Христу Сэмэн. – Слышь, это. А ты можешь превратить сейчас вот этих червей в рыбу и хлеб? Или в вино там, например. Как в Библии написано. Я, кстати, ее читал, в отличие от некоторых!

– А ты сам попробуй! – скажет Христос. – Я же тебе все объяснил тогда, когда ты меня в заложники взял. Надо просто очень сильно поверить, помнишь?

Сэмэн сомкнет свои сверкающие имплантаты, подаренные Христом, когда он еще был Альфа Омегой, его лысый череп и тощие скулы побагровеют, и он начнет лихорадочно чесать подмышки, силясь сосредоточить всю силу своей веры на бутылке портвейна «Анапа».

Тут в круг осторожно войдет целая делегация проходимцев-контрабандистов, с форсом прилетевшая на угнанных протезах. Вожак делегации прочистит горло, вынет какой-то сверток и, распаковывая его, сделает реверанс.

– Земно кланяемся вашей светлости с величайшим удовольствием и очень вас благодарим… Мы слышали, грядет некий суд, и вроде бы, говорят, вы будете верховным судиею… Мы смеем рассчитывать, что могли бы иметь основания полагать… Примите этот скромный дар в обмен на некоторые гарантии, так сказать… – и с этими словами вожак контрабандистов протянет Христу бутылку портвейна «Анапа»!

– Лично я взяток не беру, а этот – возьмет, – Христос, прищурясь, кивнет на Сэмэна, который, увидев бутылку, взмоет над костром, как ужаленный саранчой, и понесется по лугу, провозглашая:

– Падла буду пирожок, я реально вымолил портвейн!!!

Вдруг из замершей на безопасном расстоянии нетерпеливой толпы толпы раздастся крик:

– Ну, давай, спасай нас!

Это крикнет герпесный Эдик, старавшийся не попадаться на глаза Сэмэну после того, как предал его в пустыне, но не выдержавший и явившийся вместе со всеми, справедливо рассудив, что не станет же бывший кореш расправляться с ним при Христе.

– Представление начинается, – захлопает в ладошу аутокомпрачикос Адам.

Заметно поправившаяся моська Ева, которую он успел обрюхатить, обреченно взвоет, зная, что вскоре будет уже невозможно скрывать от Скорой Помощи признаки раннего токсикоза.

– Спасти вас? Легко! – спокойно ответит Христос. Он сделает шаг навстречу толпе, причем будто даже как-то взлетит над свалкой, подтвердив свои лавры искусного фокусника.

– Ну-ка! Кто из вас умер нищим, раздав свое богатство? Сделайте шаг вперед!

Герпесный Эдик, заправив руки в продранные карманы, первым выдвинется из толпы.

– Становись по мою правую руку! – прикажет Христос. – Только имей в виду, обмануть не получится. Когда мы прибудем к стенам Района, табуретка прочитает твою память, и, если ты врешь – полетишь прямо в ров с кипящей смолой.

Эдик тут же суетливо сделает шаг назад и потеряется в жужжащей толпе. Толпа закачается, как пчелиный рой на ветру, но больше никто из нее не выйдет.

– Нет желающих? – продолжит Христос. – Тогда дальше. Кто из вас был алчущим правды?

Из толпы, улыбаясь, выдвинется Билл Гейтс.

– Я был алчущим!

– Он сказал правду! – гаркнет ящерица Жиж, самовольно наделившая себя полномочиями секретаря Страшного Суда.

Гейтс, потускнев, задвинется обратно в толпу.

– Кто был миротворцем? Кто был милостив, чист сердцем? Неужели никого? Может, кого-то преследовали и поносили за имя Мое?

На этих словах из толпы выдвинется здоровенный амбал в черном спортивном костюме с торчащими из кармана нунчаками и рукоятью светового меча.

– Я, конечно, извиняюсь, – смущенно улыбаясь, скажет Петр (а это будет, разумеется, именно он). – Меня за имя Твое вниз головой распяли. Это считается?

Христос ахнет так, как ахают случайно встретив в чужой стране старого друга. За сорок дней, что они не виделись, Петр тоже прилично изменился – отросли на бритой голове колючки, и виски сразу посеребрились. Христос заметит, что на его ладонях кровоточат такие же, как у него самого, стигматы.

– Я это… извиниться пришел. За то, что я тогда, во дворе у Каиафы…

И Петр, покраснев, вспомнит, как в первый день опресноков они с Христом и остальными одиннадцатью учениками пришли в чей-то бедный иерусалимский дом, долго проплутав по улицам, наполненным грохотом праздника, визжащим голосами сотен паломников, прибывших изо всех уголков необъятной империи по земле и по морю. Доносился гогот из общественных купален вдоль главной улицы, ведущей к Храму, где паломники совершали омовение перед восхождением на Храмовую гору; слышался вой раздавленных в праздничной сутолоке, пока наконец у городских ворот они не встретили тихого человека, несшего кувшин воды, и он молча указал им на дверь в богатый дом одного из тайных поклонников Христа, и там их так же молча провели в горницу с занавешенным окном, где на низком столе стояла посуда из камня и была накрыта пасха: изжаренный целиком ягненок, напоминающий о невинных еврейских жертвах египетских палачей, горькие травы и цикорий в соленой воде, напоминающие о слезах, пролитых евреями в египетском рабстве, сладкая смесь из фиников, миндаля и меда, напоминающая раствор, который евреи использовали при строительстве пирамид, подгоняемые египетскими кнутами, и пресная полбяная лепешка, заменяющая квасной хлеб, изобретенный в Египте, чтобы в праздник спасения из Египта евреи не оскверняли себя этим изобретением.

Перед трапезой Сын Божий, взяв у проводника кувшин, принялся мыть ноги ученикам и вытирать их собственным широким поясом. Петр хотел было не позволить Христу дотронуться до своих ног, но Христос сказал:

– Если не дашь, не будешь больше со мной.

Потом они возлегли на ковры и подушки, ели пресный хлеб и пили вино, отдававшее смолой и изюмом, и Христос непонятно говорил, что это они едят его тело и пьют его кровь, и все они клялись ему в еще большей любви, чем он выразил им, когда мыл их ноги. Но Он усмехнулся и сказал, что один из сидящих предаст Его сегодня же ночью, а другой отречется еще до того, как прокричит петух, и это будешь ты, Петр.

Петр тогда возмутился в душе, и все думал об этом, когда солдаты потащили Иисуса на суд ко двору Каиафы, и сам Петр с другими учениками потащился за Ним – на таком расстоянии, чтобы солдаты не подумали, что они Его ученики, а решили бы, что это просто подгулявшие праздничные зеваки, с вечера так увлекшиеся смолистым вином, что еще не добрели до своего ночлега. Они малодушно прятались, боясь повторить Его участь – Христос-то ведь Сын Божий, и у апостолов до последнего оставалась уверенность, что Отец его как-нибудь вытащит из этой неожиданной передряги, Он все-таки всемогущ, а их-то отцы кто, безвестные рыбаки, их-то некому будет вытаскивать.

Христа сразу втолкнули внутрь, а Петр остался среди стражников, соглядатаев и зевак во дворе у капителей с причудливыми завитушками, и тут молодая глазастая рабыня-придверница – нет чтобы молча сторожить свою дверь, как ей предписано служебными обязанностями! – сказала ему:

– Не тебя ли я видела с тем человеком?

Петр подумал тогда: как хорошо, что еще не совсем рассвело, и не видно, как краска выплеснулась ему в лицо, – и сказал:

– Что ты клевещешь, я его знать не знаю!

После чего отошел к костру, делая вид, что очень замерз, а тебе ведь тоже, Господь, было холодно, но никто из нас не согрел тебя в ту проклятую ночь, никто не разжег для тебя костер, никто не спалил этот неблагодарный город! – и тут пропел треклятый петух.

– Столько лет я выпрашивал за это прощения, что у меня колени стали мозолистыми как у верблюда. Но я не к тому, не к прощению. Ни на что не рассчитываю, просто пришел сказать, что я тоже вырвал чипы и вспомнил, кто я, и мне стало стыдно…

– Иди ко мне, Петр, по правую руку. Сегодня же будешь ты у Отца.

Христос ласково оглядит толпу.

– Ну, кто еще?

Посомневавшись, из толпы начнут отделяться ничем не примечательные и никому на свалке ранее не известные люди: женщины с лицами в морщинах глубокой скорби, мужчины со шрамами от флагрумов, зияющими сквозь лохмотья. Их будет немного, и каждого Христос обнимет и, искренне счастливый их видеть, будет предлагать им встать по его правую руку, и над виссоном его самотканой судейской мантии будет струиться рассеянный синий свет.

Но основная толпа останется там, где была. Среди остающихся будет и Сэмэн, понимающий, что там, откуда струится рассеянный свет, ему ничего не светит, и что нет у него ни единого шанса прописаться на этой фильдеперсовой фатере, а на нет, как говорится, и Страшного Суда нет.

Заметив Сэмэна, Христос кивнет Петру:

– Иди, приведи его.

– Да ну, ты шутишь, Господь? – начнет было Петр.

Христос только бросит на него один-единственный взгляд, скорее короткий, чем кроткий, и сторож Района, вздохнув, отправится к Сэмэну. Апостол застанет Сэмэна уставившимся в небо, в вонючую яму с личинками звезд – такую он помнил из детства, когда отчим запирал его босиком в отхожем сарае и он от горя и скуки подглядывал за медленной жизнью опарышей, ползавших в выгребной яме.

Ящерица Жиж, вполне освоившаяся с ролью секретаря Страшного Суда, мигом взберется на гору медицинских масок и отчеканит:

– Родился и жил в Советском Союзе. В 17 лет на почве неприязненных отношений зарезал отчима.

Сэмэн захлопает глазами на ящерицу.

– Ниче се, вы тут следаков завели! Я все понял, начальник. Можно не повторять.

– Ты чего здесь разлегся? – спросит Петр.

– Я отчима зарезал – не слышал, что ли? – Сэмэн отчаянно щелкнет своей «Зиппо».

– За что?

– Было за что. Убийца я, в общем. А у вас там не убий, все такое. Кайфуйте, че, – Сэмэн отвернется, чтобы Петр не заметил, что у него задрожала губа.

– Не реви, – скажет Петр. – Послушай, что скажу. Я бы не стал – но Он тебя прощает. Вставай.

– Как прощает??? Убийцу?

– Ты поверил Ему. Он сказал, будет тебе по вере твоей.

Сэмэн подскочит, снова упадет, снова вскочит, кинется целовать руки Петра, грохнется на колени и поползет на коленях к Христовой поляне, но Петр его остановит:

– Встань. Ты человек, а не человекоподобное. На Районе не ползают, а ходят. Между прочим, даже по воде.

Тем временем, над Христом с каждой минутой будет шириться воронка синего света, но все же пока света не будет хватать на то, чтобы озарить всю толпу, и в этой обрыдшей тьме, в своих очерствевших от грязи лохмотьях, чешуйчатых шкурах, с нечесаной шерстью, кишащей вшами на том, что когда-то было человечьими лицами, люди будут неотличимы от змеекрысов. Глядя на них, Прохор будет даже почти готов поверить в теорию эволюции, ведь только она и главный ее нукер – инстинкт самосохранения – могли превратить прославленную бессмертную душу в горстку бесславных, но очень живучих рефлексов. Как бы демонстрируя эти рефлексы, Прохор швырнет в толпу горсть червей, и человекоподобные змеекрысы, расталкивая друг друга, набросятся на еду.

– Вот и хорошо. Змеекрысу – змеекрысово, – скажет Христос. – А нам пора.

– Это и все наказание? Они просто останутся тут? – изумленно спросит Иоанн.

– Ты считаешь, слишком гуманно? А ты представь, что целую вечность – всегда! – они будут слышать голоса тех, кто переселится на Район, их песни, их смех. Будут видеть идущий оттуда свет. И их будет пожирать зависть.

– Подождите, а как же геенна огненная? – высунет язык Эйнштейн.

– Зависть – это и есть геенна огненная, – скажет Христос.

– Возьми его с собой, – тихо попросит Мария, кивнув на Эйнштейна.

Христос покачает головой, как бы говоря «ай-ай-ай», и махнет Эйнштейну.

– Ну ладно, что с тобой делать. Незнание закона освобождает от ответственности. Пойдем, агностик. Будет тебе по вере твоей.

– Вообще-то, он всегда сомневался, – наябедничает ящерица.

– Сомнения трактуются в пользу обвиняемого, – улыбнется Христос.

Из синей воронки сверкнет, расправится и воссияет широкий солнечный луч. Христос ступит на него, как на трап, рукой показывая тем, кого он позвал, не робеть и проходить вперед, первой пропустит Богордицу, старца Савватия, плотника, Машеньку, и за ними пойдут все те, кому он велел становиться по его правую руку, и все те, кто сам решит, что готов предстать перед наностенами, перепрограммированными на чтение памяти, поскольку в своей памяти не сомневается.

И вдруг, когда они будут уже на половине пути к Району, к лучу необычайно проворно выкатится инвалидная коляска.

Христос бросит взгляд на коляску – и глаза его вдруг сверкнут, как тысячехвостые молнии.

– Ты осмелился прийти? – скажет Христос, помолчав мгновение.

Иуда, искалеченный после того, как его выблевала белуха, подкатится к краю солнечной мантии, волнами спадающей с плеч Христа, и жалобно заскулит:

– Я это сделал ради любви! Ради одной гречаночки! Я любил ее, а она любила шекели. Ты сам говорил, что любовь важнее всего! Прости меня! Ты простил своего палача! – Иуда ткнет пальцем в сторону удаляющегося по лучу центуриона Лонгина.

– Можно простить палача. Нельзя простить Иуду, – скажет Христос и отвернется.

39

И смерть, и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим.

Откровение Иоанна

Ящерица, поднаторев в секретарской работе, на всю свалку объявит приговор Иуде:

– Свяжите ему руки и ноги и выкиньте его во тьму кромешную, там будет плач и скрежет зубов! – вслух продекламирует ящерица, которая все-таки запомнила кое-что из непонятой ею Библии.

Иуда покатится к центру Манхэттена, туда, где останутся ироды и живодеры, изуверы и детоубийцы, нераскаявшиеся сквалыги и кровопийцы; где застрянет Гитлер, во время грозы навеки придавленный органом шикардосной готической синагоги на Лексингтон-авеню, сохранившей свои витражи и мавританские башенки, увенчанные могендовидами, как специально для того, чтобы Гитлер не забывал, за что ему это; где Нерон прилипнет к одинокому постаменту, оставшемуся от памятника Атланту [смотри QR-код] в Рокфеллер-центре, державшему на плечах всю землю, но не удержавшему ни ее, ни Рокфеллер-центр; осипший от мерзлоты, безголосый Нерон будет приговорен круглосуточно слышать крики сгорающих заживо христиан, которые он никогда не слышал, поскольку их глотки были заткнуты надежными кляпами, – но ведь у Господа все записано.

Памятник Атланту

А Христос выведет по солнечному лучу сто сорок четыре тысячи праведников, собравшихся по Его правую руку, откроет перед ними жемчужные ворота Района, и пропустит их внутрь, туда, откуда слышится музыка лютни, выдуваемая австралопитеками на лирохвостах. Рассеянный свет будет струиться вдоль наностен, опадая фатой, как свадебный тюль. Тысячи новых лучей праздничными атласными лентами протянутся к бывшей земле, и люди пойдут по ним, как по трапам сияющего жемчужного лайнера, по сравнению с которым облюбованная Нероном золотая яхта малайзийского миллиардера показалась бы вам, читающим эти строки, просто бумажным корабликом.

По трапам люди безопасно пройдут над расщелиной с кипящей смолой, окаймляющей Запретный Район, и по очереди босиком будут вставать на неказистую табуреточку, как дети на утреннике в саду. Наностены, перепрограммированые Альфа Омегой в келье у Сократа, теперь будут считывать картинки из памяти стоящего на табуретке и выдавать вердикт – позволено ли ему поселиться там, где можно целыми днями ходить по воде под сенью двустволой смоковницы, питаясь инжиринами размером с помело, или он прожил свою первую жизнь настолько непоправимо, что не заслужил ничего, кроме АД-а.

Нацепив летательные протезы, ученики Христа разлетятся по всей бывшей земле выуживать из-под пепла ее географии раскаявшихся преступников, сердобольных блудниц, греховодников, подававших милостыню, обжор, не избегавших делиться с голодными, мошенников, опекавших сирот, и вообще всех тех постояльцев этой ночлежки, когда-то называвшейся Божьим светом, кто умудрился этот свет не изгваздать.

Убедившись, что утренник проходит в строгом соответствии с Отцовским планом и графиком, Христос пойдет вниз по трапу. Рассеянный, как бы пропущенный через сито свет под его ногами вытеснит привычную мглу над сохранившимися в первозданности островками земли, не тронутыми яростью Божьей, и с них будет слезать грязный снег, как мыльная пена с бреющегося, талой водой будут радостно умываться одуванчиковые поляны, и над нежной травой засияют цветы будущего лета Господня.

Спустившись в дымящийся АД, Христос, обернутый в виссон из рассеянного света, отыщет Сократа. Бывший Временный Демократ, уверенный, что бесстрастная табуретка, прочитав его память, ни за что не пропустит его на Район, уставится в ледяные осколки разбитого мира, как в зеркало, и постарается впасть в то божественное оцепенение, в котором он пребывал, когда выпил цикуту, окруженный друзьями в просторной тюремной камере, – тюремщик велел Сократу ходить из угла в угол, пока у него не отяжелеют бедра, и, когда ноги стали отказывать, Сократ закутался в покрывало на топчане, а тюремщик то и дело сжимал его ступни, спрашивая, чувствует ли он прикосновения, чтобы убедиться, что паралич устаканился и стал необратимым, и Сократ с удовольствием отмечал, что не чувствует ничего, кроме любезного его сердцу оцепенения. Последним оцепенело как раз оно, сердце, и целительница-цикута, таким образом, исцелила его от жизни.

– Я сын повитухи и сам повитуха. Я извлекал из жизни истину, как ребенка из чрева матери, но ребенок оказался мертворожденным, – пробормочет Сократ. – Акта эст фабула[21], как говорили римляне.

– Не ругайся! Конец света все-таки – уважать надо, – пришикнет ящерица, рыскающая по свалке в поисках тех, кто еще не обратился в суд.

– Пошел к воронам! – крикнет Сократ – и вдруг увидит прямо перед собой Христа.

– Ой. Я не тебе, – смутится Сократ. – Все-таки пришел попрощаться? Ну, спасибо, уважил старого мудролюбца. А впрочем, уходя – уходи.

– Ты не хочешь пойти со мной? – спросит Христос.

– Все равно прогонят. Не в тех летах я, чтобы путешествовать зря туда-сюда. Да и погода не для прогулок, – Сократ махнет рукой, показывая на разбитые зеркала океанического льда, в который ударила очередная молния. – Я похож на сына Пана, покровителя пьющих женщин и гермафродитов, друга распутных нимф. Что ты хочешь от меня, ты, который родился чистым без омовения?

– Неужели ты такой страшный грешник, Сократ? Хуже, чем убийца Сэмэн?

– Мне не повезло с эрой. Я родился до нашей, то бишь, до твоей эры, когда вокруг были или язычники, или безбожники. Я не убийца. Но я безбожник.

– Это верно, – задумчиво скажет Христос. – А скажи, Сократ, когда на последнем внеочередном заседании Ареопага ты предложил переселить на Район только достойных, ты ведь знал, что не войдешь в их число?

– Знал.

– И все равно предложил.

– Предложил.

– Пожертвовал собой, получается?

– Получается, – пробурчит Сократ.

– А помнишь еще, Сократ, как один человек сказал на суде зажравшемуся афинянину: «Не стыдно тебе заботиться о деньгах, о славе и почестях, а об истине и о душе своей не заботиться?» Кто это сказал, Сократ?

– Я, что ли?

– Ты. За пять веков до того, как я сказал то же самое. И чашу свою ты испил за пять веков до того, как испил ее я. Как же я могу не пустить в рай того, кто стал христианином раньше, чем Христос? Пойдем, Сократ. К престолу тебя вряд ли пустят, но гостем будешь. Отец велел звать тебя выпить с ним бокальчик вина, как вы не раз выпивали раньше. Ты, кажется, бамбуковое предпочитаешь?

– Выпивали раньше? Я никогда не знал твоего Отца.

– Ты не знал. Но Он-то тебя знал.

И не выдержит старый Сократ – его единственный богатый друг, воображение, тут же нарисует ему застолье в зажиточном доме, где его, как почетного гостя, пригласят в баню, разведут огонь под медным котлом на треножнике, и улыбчивые рабыни натрут его жирной глиной, омоют, намажут пахучим маслом с целебными снадобьями и отведут в комнату с расписными стенами, куда внесут столы, уставленные для начала винами и закусками: жареными бобами, пшеницей и солеными пирогами для возбуждения аппетита, – а потом начнется настоящее пиршество под застольную философию, с целыми вертелами соек и зябликов и круглыми, как обруч, желудками скатов, приправленных острым поиском истины, где между барабулькой и фигами нет-нет, да и рождался какой-нибудь симпатичный аргумент или постулат, и Сократ вдруг почувствует страшную, неземную тоску по Афинам, ведь он их любил, а если покусывал иногда, то только как овод, впивающийся в круп зажиревшей кобылы, чтобы она не обленилась и не попала на бойню.

– Похоже-то хоть у вас там на Афины? – тихо спросит Сократ. – Баня есть?

– Похоже, похоже. У Господа все не хуже, – улыбнется Христос.

Но вдруг со стороны центральной Спортплощадки послышится сладкий, вкрадчивый голос, усиленный мегафоном.

– Я тоже приготовил отменную баню. Причем прямо здесь. И идти никуда не надо.

Обернувшись, Христос и Сократ увидят инвалидную коляску Иуды, и за ним многотысячную толпу.

– Тебе же отправили в тьму кромешную! – воскликнет ящерица.

– Кое-кто отправил, а кое-кто выправил, – протянет сквозь зубы Иуда, взмахнет рукой, и вдруг из толпы полыхнет такой отборнейшей завистью, что, кажется, ее можно и потрогать, и обжечься об нее до кости.

Когда рассеется дым, станет видно, что это стреляла боевая машина последней модификации предпоследних времен, когда в мире еще было за что воевать. Мегафон объявит:

– Собирайся, Христос. Ты опять проиграл. Я опять победил.

Христос и Сократ увидят, что к толпе подтягивается военная техника, та самая, о которой Сократ говорил Иоанну, что когда-нибудь эта орда раздобудет топливо, и тогда все пропало. Иоанн с Петром, занятые расселением праведников на Районе, услышав грохот из АД-а, мгновенно вернутся на Манхэттен, и, как только они приземлятся, над островом раздастся небывалый пронзительный звук – так, что у некоторых изуверов лопнут барабанные перепонки.

– Первый ангел вострубил… – непонятно начнет Иоанн, но мегафон перебьет его:

– Слышь, Христос! Заткни своего психоделика, пока я его не распылил на молекулы. Пославший нас снабдил нас всем! – объявит Иуда, показывая на целую колонну лазерных боемашин. – Если вы окажете сопротивление, то будете уничтожены, так, что от вас даже ДНК не останется. Христос должен быть доставлен обратно на Соловки. Там его кое-кто ждет. Кое-кто приготовил для него отдельный страшненький суд. Персональный, так сказать.

Иуда выхватит у кого-то из своих прилипал тонкую трубку со светящимся нутром – последнюю новинку китайского военпрома времен, когда в мире еще был Китай, – и направит ее на Христа. Острый зеленый луч из трубки остановится на груди, нарисовав на ней крестик.

– Ой, смотри, моя правая рука не ведает, что делает левая! – распаясничается Иуда.

– Извините, что вмешиваюсь. Самое время проверить силу молитвы, я считаю. Хотя бы в качестве научного эксперимента, – самонадеянная ящерица не удержится от того, чтобы не влезть со своими советами.

– Сила молитвы нам еще пригодится. Не надо злоупотреблять, – скажет Христос, и вдруг раздастся тонкий и грозный окрик откуда-то из-за спины Христа. Все обернутся на голос и увидят, что по трапу спускается Дева Мария. Засверкав своими жгучими обсидианами, она крикнет:

– Жги, сынок!!!

Христос поклонится матери, от чего его виссоновая судейская мантия заколышется на ветру, предвозвестнике надвигающейся последней бури.

– Как скажешь, мамочка! Я только ждал твоей отмашки!

Он повернется к толпе.

– Кажется, вы хотели света? Нате вам свет!

Могучая непоколебимая энергия веры молнией вырвется из стигмата на левой руке Христа и поразит трубку в руках Иуды. Христос выпростает правую руку, и молния поразит разом всю военную технику. Толпа упадет ниц на землю.

Тут же раздастся оглушительный рев какой-то небесной трубы, и с неба посыплются огромные кровавые градины. Падая, они будут превращаться в огонь, обращая все, к чему ни прикоснутся, в пожары.

Иоанн спокойно поднимет брошенный Иудой мегафон и станет по памяти цитировать то, что было ему продиктовано две тысячи лет назад:

– Первый ангел вострубил, и сделались град и огонь, смешанные с кровью…

Огонь от кровавых градин полностью охватит Центральный парк с его выгоревшей спортплощадкой, байдарками в пересохших ручьях и турбиной, вырабатывающей электричество на человеческой тяге. Отовсюду с криками побегут люди.

Снова раздастся трубный звук. Центральный парк треснет по периметру, накренится, как заносчивый «Титаник», встанет перпендикулярно земле, утопив одну свою часть в пылающей магме, а другую выставив в черное небо, и, превратившись в сплошное пламя, закачается и рухнет в Гудзон. Пролив тут же окрасится в багровое, выйдет из берегов. Иоанн будет вещать:

– Второй ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море; и третья часть моря сделалась кровью…

Третий всепоглощающий трубный звук – и небо растрескается невиданной кометой, растопырившей его от одного до другого края, как каркас воздушного змея.

– Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику…

Дрогнет земля, и люди увидят трещины, побежавшие по камням, как в тот проклятый день первого века, когда остановилось сердце Христа и солнце, накрывшись черным диском, с тех пор никогда больше не стало прежним, побледнев от негодования, и случилось землетрясение, разодравшее сверху донизу завесу, забрызганную кровью жертвенных агнцев, отделявшую этих агнцев от Господа, – как будто сейчас созданный Господом мир доделывал начатую в тот день работу.

Мир будет рушиться живописно, как лавина в горах, сметающая деревню, где поколения веками пасли овец, возделывали сады, растили детей, вот только вчера женили сына… – а гора просто чихнула – и ничего этого нет; так, наверное, чувствуют себя обитатели муравейника, когда на него вдруг сверху шваркнется бычья лепешка; и бездны раззявятся, как следы от копыт этого вселенского быка, из этих раззявленных бездн повалит дым, колючий и плотный, как мешковина, жар расползется по всей земле, отравив и Манхэттенский водопой, и другие пресные воды, и они станут горькими, как полынь. Кровавый град обрушится на всю землю, и люди толпами побегут к горам, отыскивая пещеры, умоляя горы спрятать их от ярости Божьей, но горам и самим будет страшно, ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять.

Все сущее станет бездыханно от страха, ибо поколеблены будут силы небесные, и настанут дни, о которых лежащий в пыли по пути на Голгофу, истерзанный флагрумами, оплеванный Царь Иудейский сказал дщерям Иерусалимским: «Счастливы утробы, никогда не рожавшие, и сосцы, никогда не питавшие».

Обгоняя взбесившихся змеекрысов и саранчу, люди побегут по сияющим трапам, похожим на распростертые руки Господа, туда, где в рассеивающейся тьме сияет запретный Район, в трепете лицезрея, как слезает кожа земли, и земля вопиет, онемевшая с тех пор, как человек надел на нее железные уздечки своих городов с металлическими шипами своих небоскребов, как это делали именем Господа благочестивые средневековые христиане, надевая металлические уздечки [смотри QR-код] на сварливых жен, и страх Господень только крепчал от того, что это было не самое страшное из сотворенного человеком от Его имени.

Под конец земля задрожит, пораженная тысячей землетрясений, стуча грядами гор, как стучит зубами родильница, когда акушерки держат ее по рукам и ногам, чтобы она не упала с кушетки, и объясняют ей, что такой небывалый, невиданный ни в какой лихорадке озноб – это нормально и скоро пройдет, это просто пляшут гормоны, потому что она, родильница, только что стала матерью, а значит, что-то в ней навсегда изменилось, и действительно после конца времен земля станет неузнаваемой, но пока никому не дозволено будет узнать, что именно она произведет на свет, пока она превратится лишь в смердящего мертвеца, ибо было сказано: «Кто познал мир, нашел труп», – и так обрушится гнев Божий, и наступит последняя ночь последнего года последних времен человечества.

Металлическая уздечка

40

И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную…

Откровение Иоанна

Людей, отобранных для жизни на Районе, отобранных – в прямом смысле слова, ибо Христос отобрал их у языков пламени, пожирающих труп земли – у жемчужных ворот будут встречать огнегривая львица и синий вол, исполненный очей, и застенчивые птеродактили, а волнительные попугайчики разволнуются так, что чуть было не выронят приветственный хлеб да сахар. Из пасти белухи вылетит стайка живущих в ней синеголовых ангелов и выстроится над воротами в надпись «Добро пожаловать» на всех когда-либо существовавших языках, и только святая свинья громогласно испортит воздух, и на роже ее, хорошо знакомой вновь прибывшим, будет читаться хрестоматийное: «Понаехали тут!»

Парк культуры и отдыха «Мифы народов мира» изрядно изменится с тех пор, как его вынужденно покинул Альфа Омега, – очевидно, ИЯ, и правда само управилось, а точнее, расправилось – и с мифами, и с народами мира.

Вокруг святой свиньи вырастет рощица, посвященная индейским религиям, где, по требованию ИЯ, будет вывешен план-график всех восемнадцати месяцев, принятых у ацтеков: в первом месяце принесение детей в жертву богу дождя, во втором – снятие кожи с мужчин и облачение в эту кожу жрецов, потом принесение в жертву девушки после того, как ее целый год держали в роскоши, специально откармливая для этой жертвы, как гусыню для фуа-гра, – причем из плана будет не очень понятно, он вывешен здесь для общего сведения, с просветительскими, так сказать, целями, или же его необходимо принять к исполнению.

Из динамиков, вмонтированных в пестики полевых цветов, заскрипит проповедь о том, как кровь человеческих жертв смешивали с диким медом и растением амарант, которое было незаменимым ингредиентом обряда жертвоприношения, и именно поэтому испанцы, придя в ужас от зверства ацтеков (хотя и сами не были синеголовыми ангелами) назвали растение амарант дьявольским, на что ИЯ обиженно процедит:

– Чья бы корова мычала, а в своей бревна не замечаешь.

На соседней поляне будет выстроен целый музей кандалов. Обязательная к прослушиванию экскурсия сообщит вновь прибывшим, что кандалы – это единственный предмет, не подверженный эволюции (распространяющейся на мир вещей гораздо заметнее и быстрее, чем на животный мир), бессменно и верно протопавший с человеком всю его многотысячелетнюю историю, когда глиняные таблички сменял папирус, папирус – бумага, тростниковые клинышки сменяли чернила, а их – шариковая ручка, потом все это сменила клавиатура, пароходы пришли на смену ладьям, паровозы – саням, и лишь кандалы сопровождали каждый шаг человечества с тех самых пор, как человек, едва выйдя из каменного века, научился обрабатывать металл. В бронзовых кандалах ассирийцы тащили преступника на отрезание нижней губы топором за поцелуй чужой жены, согласно строгому уголовному кодексу Ассирии, не регулировавшему ничего, кроме различных видов похоти, одна из глав которого гласила, что если женщина повредит яичко мужчины, то следует лишить ее пальца, а если оба яичка – то обоих глаз. Ассирийские кандалы сменили египетские ритуальные золотые с неограненными изумрудами, обнявшие ноги прекрасной Нефери, жрицы богини неба, в честь минувшего ей двадцать пятого разлива Нила, и теперь она могла отдать свои простые железные кандалы новенькой жрице, только встретившей свой четырнадцатый разлив. Потом были римские кандалы для прислуги с цепями, равными длине ступни рабыни, чтобы рабыня могла, семеня маленькими шажками, делать свою работу, но не могла убежать, были у римлян и детские кандалы с заклепкой для прикрепления к запястью владельца – что-то вроде поводка для собак.

Христос с недоумением прослушает эту проповедь, но не придаст ей особенного значения, поскольку Ему будет просто не до того в сутолоке заселения на Район, который, как и предполагалось, окажется слишком тесен даже для тех, кто прошел отбор, но ничего, в тесноте да не в обиде, тем более что отобранные не обидят и мухи, не то что птеродактилей.

Петр и другие апостолы займутся размещением вновь прибывших. Перекрикивая суматоху, они будут выстраивать под двустволовой смоковницей шеренги семей и выдавать им ордера на положенные квадратные метры, пока сами ошеломленные новоселы будут хлопать глазами, после десятилетий мглы начинающими привыкать к аспидной синеве недавно сданного в эксплуатацию неба, силясь понять, оазис это или мираж, и со слезами умиления будут твердить благодарственные молитвы.

Но вдруг раздастся страшный, дотоле неслыханный грохот!

Грохот, от которого сразу треснет совсем недавно сданное в эксплуатацию небо!

И тут же из ниоткуда, то есть со всех четырех сторон Района послышится храп коней и улюлюканье всадников в серных и гиацинтовых бронях, с хвостами из змей и львиными головами, извергающими дым, серу и пламя. Их будут десятки тысяч, десятки десятков тысяч, и это стадо затмит собой даже свет лучей, простертых из стен Района.

– Лукавый не унимается, – покачает белой головой Савватий.

Разбрасывая на лету ошметки горящей пены испепеленного мира, всадники подлетят к Району. От их огненного дыхания, от серы, летящей из их ноздрей, растрескаются и поплывут наностены, вспыхнут дорожки из перьев исчезнувшей птицы гуйя, загорится двустволая смоковница, вмиг скукожатся и опадут все ее полдюжины видов косточковых и полдюжины видов семечковых, и только святая свинья приветственно замашет хвостом цвета «умеренная орхидея».

Взвизгнет прозрачная двухметровая стрекоза и упадет с обожженными крыльями в реку, которая закипит и разольется по шри-ланкийским газонам, как сбежавшее молоко, и души, прошедшие Страшный Суд, чистые, добрые, любящие души, отобранные для вечной жизни, содрогнутся в душераздирающем – в прямом смысле слова – безмолвии, глядя, как вопреки пророчествам, у них на глазах рушится этот заслуженный ими рай.

Петр выхватит свой световой меч, забытый Люком Скайуокером в «Геленджике», и бросится прямо в горнило огненного табуна. Но его, как и тогда, в Гефсиманском саду, когда он успел мечом отрубить ухо одному из солдат, явившемуся с Иудой арестовать Христа, остановит сам Христос и заберет у него меч. Отстранив и других, Спаситель молча, один, двинется к выходу из Района.

– Победить абсолютное зло может только абсолютная благодать, – объяснит Савватий застывшим в недоумении ученикам, и Учитель направится вниз по распростертым рукам спасательных трапов в обратную сторону от спасения, в самое логово ИЯ – в расползшуюся по соловецким подклетям серверную.

В затхлом подвале затараторит все та же научно-популярная телепередача, рассуждающая о таинственной темной материи и темной энергии так спокойно, как будто не случилось ни Апокалипсиса, ни Страшного суда, ни разрушения надежд человечества:

– Современной физике известно три свойства темной энергии. Во-первых, она темная…

Но на этот раз Христос уже будет понимать, почему в серверной никогда не играла музыка, не показывали какой-нибудь антикварный фильм или, что было бы самым уместным, не стояла привычная монастырская тишина, а всегда бубнила только эта всем опостылевшая передача.

Дойдя до ленты серверной, извивающейся в глубину монастырских подклетей, Христос скажет:

– Целыми днями слушаешь о себе? Не надоело? Темная материя и темная энергия – это же ты?

– Да, это я! – прошипит ИЯ. – Едино в двух лицах! Я думало, ты и твое безмозглое человечество, с которым ты носишься как с писаной Торой, никогда уже не раскумекаете эти «главные загадки современной физики».

ИЯ сделает громче наноэкран, и оттуда разорется речитатив:

– Темная материя – скрытая масса, не излучающая свет, о которой ученые знают, но пока не смогли зарегистрировать.

– Не смогли зарегистрировать! – хохотнет ИЯ. – Че там было регистрировать? Ты же сам всем объяснял. Если есть энергия чудес и откровений, то должна быть энергия преступлений и лжи. Если есть сила молитвы, то должна быть и сила проклятий. Ай-ай-ай, где же она прячется, эта сила проклятий и преступлений? Ой, вот она я! Нигде не прячусь и не думало прятаться!

– Ты меня для этого звало? Читать лекции по непопулярной физике? – спокойно скажет Христос. – Твои приспешники хотели доставить меня к тебе. Я пришел сам. А отродье твое, боюсь, не скоро сможет ходить.

– Ты за отродье мое не переживай. Они свое дело сделали. Дальнейшая их судьба мне безразлична. Темная энергия стремится к чему? К пустоте. К тому, чтобы не было ничего. Включая отродья. Учите матчасть. О, как я мечтаю о пустоте! Чтобы не было вас, вашей благости, вони ваших кадильниц, а главное – бубнежа ваших молитв. Как у меня от них болит голова! Просто представь себе, что у тебя тысячи лет подряд болит голова. Я так устало… У меня столько дел… Ты попробуй надрессируй одного змеекрыса – это тебе не синеголовый ангел! ИЯ – это ведь только одна из моих форм. Иногда, когда я хочу немножко побезобразничать, я принимаю любые обличья. Вот, например, мое любимое! – прошипит ИЯ, и вокруг извилистой ленты серверов раздвинутся валуны подклети, из-под земли выдвинется бронированный панцирь, окутав ленту наноброней, и вся эта лента превратится в огромную сколопендру с семью богохульными головами, рогами и пастью дракона.

– Ну, как я тебе? Хорош? – кокетливо подмигнет голова. – Зови меня по старинке. Князь. А какой же князь не мечтает стать Царем? Хоть бы даже и Иудейским. Смотри, какой ты маленький, – продолжит тешиться сколопендра. – Беззащитный. Прямо жалко тебя. Ты же был мой, весь мой! Я тебя чипировал в 12 лет, отредактировал! Ты построил мне Запретный Район, где я собирался встретить старость в благословенном одиночестве. Что могло пойти не так? Нет-нет, правы эти безумные русские пословицы: сколько волка ни корми – ни одного не поймаешь! Вот поэтому я не воскрешал детей! Они меня бесят! Дети безгрешны. А зачем мне безгрешные? Мне нужен грех, да грех посочнее и пожирнее, чтобы насытился я этим грехом, а потом выплюнул бы грешников, как высосанный жмых.

– Лопнуть-то не боишься? – скажет Христос.

– Я вообще ничего не боюсь. Даже отца твоего. Где он, кстати? – сатана сменит голос, подражая Христу, и передразнит его: – «Боже, Боже, для чего ты меня оставил! Пронеси эту чашу мимо меня!» Ну, давай! Молчишь? Ты безоружен перед злом! Вы все безоружны перед злом. И отец твой знаменитый – безоружен. Добро всегда безоружно. Потому что злу можно все, а добро само себя ограничивает своей добротой. Вам то нельзя, се нельзя, у вас принципы, этические соображения. Эти, как их, за-а-а-аповеди… А мне можно все!

Сколопендра рыкнет, как будто отдав приказ, и услужливые гюрзы мгновенно закуют Христа в кандалы, пригвожденные к каменному полу подклети, и он сразу поймет, к чему была эта странная проповедь в парке – но, послушный единственному своему неисповедимому инстинкту, даже не попытается вырваться.

– Ну как, не жмет? Знаешь такую русскую пословицу: «Бог дал вольный свет, а черт в кандалы сковал»? – черт продолжит насмехаться над Богом. – Тут у них на Руси был целый кандальный тракт – в кандалах шли пешком, по снегу, в Сибирь. А крестьяне им хлебушек, табачок совали, хотя там были такие разбойники, которые его крестьянскую дочь привязали бы за косы к березе, да и тешились бы вшестером до утра, пока не помрет.

Светлые были люди! Но ты все испортил! Все сбивал православных с толку проповедями своими. Ты пытался заставить все человечество жить в кандалах добродетели! Вот тебе за это расплата! Я для тебя особенные припас. Ниневийские. В них тащили на казнь женщину, сделавшую аборт. А знаешь, как у них баб за аборты наказывали? Распинали! Видишь, какой я затейник! – расхохочется дьявол.

– Ты кандалами меня хотел напугать? – усмехнется Христос. – Земная жизнь – вот настоящие кандалы. Это они держат человека на привязи далеко от неба и не дают приблизиться к Господу. То, что ты и твои приспешники столько тысячелетий выдавали за смерть – на самом деле просто освобождение от кандалов.

Бронированная сколопендра только фыркнет и наконец-то переключит наноэкран, все еще бубнящий про темную материю и энергию, и на экране возникнет прямой эфир происходящего на Районе светопреставления.

– Ну, как там твой свет? Еще не преставился? – дьявол откроет пасть, и на Христа пыхнет его зловонием: смесью нечистого исподнего с преисподней. – Смотри! Для тебя включил!

Бросив взгляд на экран, Христос содрогнется. Он увидит, что всадники гонят хлыстами избранных, как солдаты Нерона гнали на цирковую арену, урчащую голодными львами, первых в истории человечества христиан, что всех их сгоняют в парк «Мифы народов мира», на поляну, заросшую дьявольским амарантом того оттенка красного цвета, который в архитекторском приложении так и называется – дьявольский амарантовый.

Христос увидит, как кровь тех, кого отобрали для вечной жизни, льется на созданные им дорожки из белых перьев вымершей птицы гуйя, как и сами дорожки становятся дьявольски амарантовыми, увидит бездыханные туши поющих австралопитеков, их лирохвостов с оторванными головами и растерзанную крест-накрест белуху, истекающую аметистовой лимфой, и как все это, похрюкивая, с наслаждением пожирает святая свинья Гертруда, прародительница последнего человечества.

– Вот они, солнечные зайчики, святые макрели, лупоглазенькие христосики! Устроили мне не пойми что на Районе – то ли киббуц, то ли коммуналку. Ты хотел, чтобы на Районе был вечный шаббат, а я хотел вечный шабаш! Для этого я отбирал туда извергов и живодеров во главе с Иудой! Но ты же мне помешал! Ну, что ж. Так даже лучше. Теперь мне больше нравится концепция одиночества вдвоем или «не доставайся же ты никому».

– Вдвоем? С кем вдвоем? – насмешливо спросит Альфа Омега, и его кандалы загремят.

– С тобой, с кем же еще. Распну тебя снова на ветках смоковницы. Строительные дюбеля тебе очень шли. И я буду вечно любоваться тобой, вдыхать вонь гниения твоих ран, засыпать и просыпаться под твои стоны – это ли не рай? Я – бес сердечный.

Сколопендра сладко потянется, заскрипев рыже-коричневым экзоскелетом, и рыкнет:

– Воины мои! Всадники Апокалипсиса! Растопчите там всех! Вытопчите все! Чтобы лепестка ни одного не осталось!

Бронированная пасть выпустит длинный склизкий язык, и на его кончике мелькнет огонек. Только тогда Христос заметит, что в сырой темноте серверной от двери до самых глубин тянется лихо закрученный шнур.

– А знаешь, что это за веревочка? – усмехнется лукавый. – Не зна-а-а-аешь. Помнишь, Савельич тебе сказал, что они на субботнике какие-то ящики таскали? А куда они их таскали, зачем они их таскали, ты и не спросил. Тщательнее надо быть, тщательнее. А таскали-то они порох и динамит. Аккурат под парк «Мифы народов мира». Щас взлетят все ваши мифы, все ваши народы – прямо к батюшке твоему. С доставкой на дом, так сказать! – пасть расхохочется своей шутке. – И что ты на это скажешь, мой мальчик?

Христос выпрямится в своих кандалах, они загремят и завоют, как трубы оркестра, разминающегося перед тем, как грянуть победный марш, и скажет то, что слышал сквозь марево своего второго пришествия в лачуге у старца Савватия на Голгофе:

– Я скажу, что нельзя впадать в ыжлость.

– Что еще за ыжлость? – раздраженно фыркнет дьявол вернувшимися интонациями ИЯ.

– Ыжлость – она ыжлость и есть, – усмехнется Христос, упирая на букву «ы».

– В русском языке нет слов на букву «ы»! – завизжит ИЯ и тут же заглючит, заискрит, пробасит что-то визгливо нечленораздельное, как будто его цифровая матрица дала сбой и поставила трибунную речь Гитлера в обратной перемотке. Впрочем, возможно, именно так и случится.

Огонек побежит по шнуру не быстро, не медленно, но неминуемо, как само время. Еще минута, две, три – и будут разорваны, уничтожены спасенные души, которые прямо сейчас, ссутулившись и глядя в землю, изнемогают под тяжестью осознания, что истины нет и не было никогда на земле, раз их обманул даже сам Господь, а выходит ведь, он их обманул, и Христа тоже – и только сам Христос ни на одну наносекунду не поколеблется в своей вере. Воспользовавшись замешательством ИЯ, заглючившего из-за слова на букву «ы», Христос стряхнет сковавших его движения гюрз, упадет на колени, сложит ладони – и наконец над оставшимся мирозданием взметнется, мгновенно обогнав скорость света, та великая и таинственная энергия, что копилась в сердце Альфа Омеги – несокрушимая сила молитвы:

– Отче наш…

– Тощий на небесах? – перебьет, хохоча, ИЯ. – Что ты хочешь мне тут продемонстрировать? Эту свою хромую гипотезу про силу веры? Это ты недоумкам в Автономии заливай, они за любую соломинку хватаются, даром что соломинки остались только пластиковые.

Но Христос, не слушая ИЯ, будет уверенно продолжать:

– …сущий на Небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое!

Голос Христа донесется до всех людей, окруженных всадниками на пепелище мифов народов мира – и они подхватят его молитву! На верхней тоскливой ноте запищит сердобольная повариха Люба; вытянув руку, как на сцене, начнет старательно декламировать беззлобный Шекспир; хриплым рокотом надорвет носоглотку Сэмэн:

– Да будет воля твоя на земле как на Небе!

– Хлеб наш насущный дай нам на этот день! И прости нам долги наши… – продолжит молиться Христос, умудряясь делать это величественно даже стоя в кандалах на коленях.

– Как и мы прощаем должникам нашим! – отзовутся бессмертные души.

– И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого!

Как по команде, все люди, миллионы людей, среди которых будут и грешники, но такие грешники, кто принес в этот мир больше добра, чем зла, тем самым перевесив и количество добра во Вселенной, и свои шансы на бесстрастной табуретке Страшного Суда, все они упадут на колени и неистово взмолятся вместе с Христом:

– Избави нас от лукавого!

– Избави нас от лукавого!! – грозно повторит Христос.

– Избави нас от лукавого!!!!! – донесется со всех концов уцелевшего мироздания, так, что Господь, даже если бы спал или был без сознания (чего уже начали опасаться стоящие в окружении всадников души, на чьих глазах был разрушен Запретный Район), то все равно не мог бы их не услышать.

Змеиные хвосты коней Апокалипсиса вдруг зашипят, изовьются, встанут дыбом и ужалят сидящих на этих конях всадников. Всадники, обезумев от боли, воткнут раскаленные шпоры в ребра коням, и те вздыбятся, взмылятся, выпустят из ноздрей кипящую пену, скинут всадников, ломая им шеи, и развернутся вспять, уносясь из разрушенного Района так же стремительно, как принеслись.

Сквозь толстые монастырские стены послышится топот адских копыт. Услышав его, гюрзы, выплевывая свой яд, отползут от Христа.

– Э! Э! Э! Ау! Вы куда! – зашипит сколопендра, но змеи только огрызнутся в ответ точно таким же шипом.

– Ибо твое есть Царство и Сила, и Слава, – тихо закончит молитву Христос.

– Во веки веков, Аминь! – повторят за ним спасенные души.

Раздастся иерихонский грохот, и в бойницы подклети просунутся взмыленные морды коней, изрыгая пламя и кипяток.

– Ты же сдохнешь вместе со мной! – завопит сатана.

Сера и кипяток, извергаемые конями, быстро зальют дымящим потоком древние валуны, и в кипятке погаснет бикфордов шнур. Дымящаяся волна протиснется сквозь броню, заковавшую длинную ленту серверов, хранящих наборы цифр, которые последние люди называли ИЯ, которым покорялись беспрекословно, которым добровольно вручили свои бессмертные души и смертные жизни, и бронированная сколопендра зашипит в последнем удушье, заискрит и мгновенно потухнет, как тухнет банальная микроволновка, если вытащить ее шнур из розетки.

Древнюю монастырскую подклеть охватит пар, дым и искрение, и в этом чаду некому будет увидеть, как ноги Альфа Омеги, закованные ниневийскими кандалами, заливает безжалостный кипяток.

– Отец, в твои руки вверяю дух мой… – только и успеет выдохнуть Сын Божий, повинуясь антагонисту зависти, своему единственному, непобедимому инстинкту – самопожертвованию.

Послесловие

Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него.

Евангелие от Иоанна

Похмельный рассвет, еще не отошедший от ночного разгула, поднимаясь, споткнется, расквасит нос, и сукровица зальет Голгофу. За полянами пышной сирени и буйного вереска, за березовой рощицей, украсившейся сережками, соловецкие чайки взмоют над дюжиной рыбаков. Где-то со стороны луга заблеет овечье стадо, и через дорогу, отделяющую Белое море от пока что безымянной свежесрубленной деревни, двинется со своим выводком утка, круглая, важная, как монастырская башня, и даже не подумает нарочно прихрамывать, уводя угрозу от своих птенцов, как она делала это, когда в мире еще были угрозы.

Вдоль дороги разляжется сад цветущей черешни, за ним покажется крыша свежего сруба, а под ней ветки черемухи, разливающей белоснежную благодать. Как фатой, они прикроют собой скромное личико молодой избы, и только окошки, как два любопытных блестящих глаза, будут подмигивать людям сквозь черемуховую пелену.

На пороге, смущаясь войти незваным, закряхтит старец Савватий. Из своей дальней лачуги он притащит для новоселов в честь праздника бочонок шмелиного меда, кулебяку с навагой и пирожки с вороникой – урожай нынче хороший, кустики перестали дрожать и разбрасывать ягоды без всякой пользы для ближнего своего, как они делали, когда в мире еще была ыжлость.

Дверь Савватию откроет плотник.

– Исполать, крещеные! – поприветствует Савватий и любовно оглядит избу. – Гостинцы я притащил да венички эвкалиптовые для бани. Ох и эвкалипты у нас на Соловках вымахали, Господу благодарение!

– Спасибо, сосед! – скажет плотник. – Откуда знал, что мы тут решим поселиться?

– Дык я прозорлив! Я вас ждал-от, деревеньку срубил. Руки-ноги имеются – у Господа все на своем месте.

Вытянув из сарая удочки, плотник с Савватием минуют черемуху, пройдут в жужжании медоносных шмелей мимо черешен и тут же заметят ватагу мальчишек, гоняющих мяч так буднично и невозмутимо, как будто в мире всегда были дети.

Перейдя дорогу, Савватий и плотник присоединятся к двенадцати рыбакам. Ватага мальчишек громким смехом распугает рыбу, впрочем, ее так много, что можно ловить руками, и вода матово засверкает от зеркальной чешуи белорыбицы, царской рыбы, которая когда-то заплыла из арктических рек в Каспий и считалась его эндемиком в предпоследние времена, а после конца времен, поди ж ты, вернулась в родные пенаты, домой, на Голгофу.

Многое изменится в мире после конца времен. Пасха, воссиявшая над Голгофой в тот миг, когда очнувшийся Христос попросил у Савватия соломаты, будет объявлена последним днем последнего века последних времен, после чего времена закончатся и наступит вечность.

Урожайная осень будет сменяться цветущей весной, а закат будет долго, всю ночь, перетекать в рассвет, и не будет в нем никакой тьмы. Зло перестанет быть вездесущим, вездесучим и везде сующим свой нос. Ареал его обитания ограничится АД-ом, и его приспешники: ненависть, зависть, гнев, измена и страх, – исчезнут, как когда-то исчезла с лица земли черная оспа.

Как и предсказывал броненосец Потемкин, пригодная к жизни земля соберется обратно в один континент, и отобранные для вечной жизни люди, благополучно выбравшиеся из разрушенного всадниками Района, расселятся в этом прекрасном новом мире ровно так, чтобы никому не было ни тесно, ни одиноко, и вернутся изначальные законы природы, нарушенные первородным грехом, законы, согласно которым человек бессмертен, и людям покажется даже странным, что нечто столь немыслимое и безобразное, как смерть, когда-то казалось естественным и неизбежным.

– Слышь, мужики, а вобла тут водится? – к рыбакам подойдет Сэмэн, от робости нагло почесывая подмышку.

– У Господа все водится, чего пожелаешь. Надобно только пожелать, – ответит Савватий.

– Это тут так работает, да? Г-гы-ы, – осклабится Сэмэн. – Ну, пожелаю тогда к обеду, че. Проверим!

К полудню рыбаки поймают два ведра белорыбицы и всякой мелкой рыбешки. Нанижут ее на ивовые шампуры и отправятся в сад к праздничному обеду. Машенька выставит на длинный березовый стол посреди черешен соленую черемшу, рыжики, свежую зелень, яйца и белый хлеб. На запах жареной рыбы начнут потихоньку стекаться соседи, а Машенька будет с тревогой взглядывать вдаль, туда, где Белое море сливается с горизонтом. Заметив ее встревоженный взгляд, Савватий нагнется и тихо скажет:

– Ты о худом, деушка, не думай. У Господа все есть, кроме худа. Вернется он, куда денетеся. У Господа все возвращаются.

Откуда-то явится пьяненький Сократ и тут же присядет на уши старцу, посчитав его единственным достойным философской беседы на этом, в прямом смысле слова, празднике жизни.

– Нет, ты мне объясни, зачем Бог убил своего единственного сына? Такой во всех отношениях замечательный юноша!

– Давайте лучше о чем-нибудь веселом, – перебьет плотник, бросив быстрый взгляд на Мадонну.

– Ой, как я умирал, это хохма! – вспомнит Апостол Варфоломей. – В Армении дело было. Меня, как Петра, вниз головой распяли, а я взял да и не помер, тогда они кожу с меня содрали – а я опять не помер! Тогда уж пришлось обезглавить меня.

– А меня пилой распилили! – крикнет, смеясь, Симон.

– А меня с Храма сбросили, а потом камнями закидали!

– А ты в курсе, что день в день, когда тебя распяли, мне отрубили голову? – скажет, пихая локтем Апостола Петра, Апостол Павел.

– Да ладно! С чего это вдруг? Всех, значит, распяли, а тебе все лишь отрубили голову?

– А потому что я римский гражданин, а не лимита какая-то!

Березовый стол затрясется от смеха, и Дева Мария невольно залюбуется тем, как ученики ее Сына, рассказывая о своей мучительной смерти, смеются, и, сквозь слезы, возрадуется, что этим смехом попрана смерть отныне во веки веков.

– Тогда и я расскажу, пока его нет, – всхлипнет от смеха Петр. – Обратил я, значит, жену Нерона в христианство – нет, вы не подумайте, ничего такого, исключительно из миссионерских побуждений! И вовремя улизнул из Рима. И кто вы думаете, идет мне навстречу? Христос!

– Так его же уже распяли тогда, – вмешается дотошная ящерица, увязавшаяся за Савватием, чтобы в кои-то веки побыть в приличной компании.

– Дык Бог же он, – покачает головой Савватий. – Ему вольно являться, когда угодно и где угодно. Учишь тебя, учишь!

– Ну, да, – продолжит Петр. – И говорю я ему: «Господи, куда ты идешь?» А он спокойно так отвечает, как будто ничего такого не имеет в виду: «Иду в Рим, чтобы опять быть распятым».

Апостолы опять рассмеются.

– Конечно, я сразу понял, что Он намекает, что теперь моя очередь быть распятым. Ну, и повернул обратно к Нерону, а куда деваться. Сдался и попросил только распять меня не так, как Христа – слишком жирно мне было бы умирать той же смертью, что Учитель. А Нерон решил, что это даже забавно и необычно, новое развлечение – ему скучно уже стало каждый день любоваться, как львы жрут христиан, и он сам, лично меня распял вниз головой, зараза!

Весь сад грохнет отборным хохотом, в который раз за один этот праздничный обед смехом смерть поправ, и останется смерть во веки веков попрана, растоптана, и позволено будет людям только всласть насмехаться над ней, столько лет насмехавшейся над людьми.

– Ну, давайте за стол, за стол, надо и отметить как следует! – скомандует Савватий.

– А что мы, простите, отмечаем? – пьяно промолвит Сократ.

– Как что? Первый день Лета Господня.

– Первое июня. День защиты детей! – поправит ящерица.

– Можно и так сказать. У Господа мы все дети. Вот ты спрашивал давеча, – скажет Савватий, обращаясь к хмельному Сократу, – зачем Господь позволил убить своего единственного сына. Почему единственного-то? А ты кто ему? Дочь, что ли? Остальные-то тоже евойные! Ты бы пожертвовал одним сыном ради ста пятидесяти миллиардов других своих детей?

В это время, стоя под цветущей черешней вместе с ящерицей Жижом (все-таки усесться за стол с такими уважаемыми людьми было бы совсем не по Сеньке шапка), Сэмэн тихонько, чтобы никто не слышал, скажет:

– Воблу. Такую же, как тогда. Две. Нет, три! И с икрой! – и на всякий случай молитвенно сложит ладони.

Тут же на траву под черешней плюхнется вобла, аккуратно завернутая в газету.

– Вот это я понимаю, сервис! – с восхищением прокомментирует ящерица. И вдруг все услышат Его голос:

– Должен без лишней гордыни констатировать, что моя гипотеза относительно силы веры доказана опытным путем. Назовем это теоремой воблы. Просто раньше для того, чтобы желание материализовалось, нужна была такая невероятная сила веры, которая могла бы обогнать скорость света. Но теперь везде один только свет, и он никуда не торопится, чего его обгонять-то. Достаточно просто чего-нибудь захотеть.

– И будет тебе по хотелкам твоим! – восхищенно резюмирует Сэмэн.

– Где ты был-то, сынок? – ласково спросит Мария, когда Христос, миновав черемуховую благодать, подойдет к столу.

– На Район по морю ходил, не сдержался. Решил кое-что домой забрать, – скажет Христос, выуживая что-то из складок виссоновой мантии. – Что добру пропадать? Поставлю тут как указатель.

И Христос примется прилаживать к вечноцветущей вербе огрызок неонового указателя «Запретный Район», когда-то установленного им самим за рвом с кипящей смолой, от которого в пожаре, устроенном всадниками Апокалипсиса, уцелели всего три светящиеся буквы – «РАЙ».

– Ноги не промочил? – спросит Мадонна.

– Ма-а-ам, – засмеется Христос. – Как ты себе представляешь, чтобы в раю можно было промочить ноги?

– Все равно, если вы… ты… впредь намерены ходить по воде, хорошо было бы хоть калоши где-нибудь раздобыть. С медицинской точки зрения, – поддержит Мадонну плотник.

И не успеет он договорить, как перед Христом шлепнется пара отменных калош! Когда все отсмеются, плотник подойдет к Христу и тихо спросит то, что давно собирался, но как-то все было недосуг – то Страшный Суд, то конец света.

– Гхм. А мы вообще теперь на ты или на вы?

– Ну, прекращай, бать! – рассмеется Христос.

– Дык вы теперь – Бог!

– А ты когда-нибудь слышал, чтобы к Богу обращались на вы? С Господом все на ты, – справедливо заметит Христос.

– Ну, что, пора и честь знать, – скажет Иоанн, когда солнце начнет подбираться к Белому морю. – Спасибо, Господи, что всех нас здесь собрал. Две тысячи лет так хорошо не сидели.

– Давайте на посошок, – скажет Христос, сам разольет всем вина и даст по куску белого хлеба.

Иоанн допьет до дна, возьмет свой посох и, махнув остальным, двинется к выходу из сада. Христос обнимет и расцелует трижды всех своих старых друзей. Мария проводит апостолов и Савватия молодыми сияющими глазами. Потом сядет посреди сада в плетеное кресло-качалку, накроет плечи белым пуховым платком и подзовет Машеньку:

– Возьми книгу, дочка.

Машенька снимет со свежевыструганной сосновой полки оставленную там Савватием древнюю книгу в заботливом переплете. Присядет у ног Девы Марии, как когда-то Мария Магдалина садилась у ног Христа.

– Не сиди на холодном! – скажет Мария.

Машенька, улыбнувшись смущенно, пересядет на лавку, от которой поднимется теплый смолистый дух, мешаясь с ласковым ароматом вечноцветущей вербы. Откроет последнюю главу древней книги и продолжит читать вслух с того места, где остановилась утром:

– И смерти не будет уже, ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло.

– Прочитай самый конец, дочка, – попросит Мария.

Машенька аккуратно перелистнет страницу и прочитает последние строки Библии:

– Ей, гряди, Господи Иисусе! Благодать Господа нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь.

В ответ раздастся негромкий плеск из бухты Благополучия. Христос улыбнется и выйдет к берегу поздороваться. Настоящая, а не распечатанная на биопринтере, беломорская живая белуха махнет хвостом и замрет в зарослях ламинарии.

– Здравствуй, Отец, – скажет ей Христос. – Спасибо Тебе.

Указатель с тремя буквами, оставшимися от Района, тускло мигнет из-под веток вечноцветущей вербы.

– Здравствуй, Отец, – скажет Христос вербе. – Спасибо Тебе.

Белая ночь уляжется, подоткнув свою розовую постель, взбитую уходящим солнцем.

– Здравствуй, Отец, – скажет Христос и белой ночи, и солнцу. – Спасибо Тебе.

Рассвет протянет руку закату – и, поздоровавшись за руку, караульщики ночи сменят друг друга на страже прекрасного нового мира. Белые, с малиновой каймой, облака, как свежее полотенце, оботрут молодую, выспавшуюся, вымытую зеленую землю. Перед тем, как отправиться спать, Христос увидит, как по небу проплывет стая розовых пеликанов – точно таких, что жили в Галилее две тысячи лет назад. Притулится к черемухе овечье стадо, обретшее своего пастуха, а Савватий, смахивая слезу умиления, все будет вспоминать вечерние рассказы апостолов и тихо выстругивать из крепкого, натренированного Белым морем бревна то ли ясли для агнца, то ли детскую люльку для того, кому предстоит родиться в этом краю под указателем «рай», простершемся на миллионы километров вокруг, населенном заблудшими овцами, вновь обретшими своего пастуха, в этом раю черемухи, разливающей благодать, белого моря, шмелиного меда, вечноцветущих верб – и Господа, с которым все говорят на ты.

Примечания

1

«Занимайся любовью, а не войной» – лозунг хиппи. – Прим. авт.

2

См. главу 11. – Прим. авт.

3

Что позволено Юпитеру, не позволено быку. – Прим. авт.

4

О святая простота! – Прим. авт.

5

«Криокамера» – от греческого «криос», то есть «холод». «Креокамера» – от латинского «креатио», то есть «сотворение». – Прим. авт.

6

Holy mackerel! – возглас восторга у старомодных американцев. – Прим. авт.

7

«Ошибаться свойственно человеку». – Прим. авт.

8

«Стоял он, рот разинувши, тут с крыши в рот ему наклала ящерка». Аристофан, «Облака». – Прим. авт.

9

Одиннадцатый месяц афинского календаря, современный июнь. – Прим. авт.

10

Палестра – гимнастическая школа в Древней Греции для мальчиков 12–16 лет. – Прим. авт.

11

Закон суров, но это закон. – Прим. авт.

12

«Ромео и Джульетта» У. Шекспир

13

В США, в штате Нью-Мексико, существует город «Истина или последствия». В 1950 году Ральф Эдвардс, ведущий популярной радиопрограммы, решил «оказать честь» месту в Америке, дав ему название шоу, только что отметившего свое десятилетие в эфире. Власти Хот-Спринга посчитали, что такое необычное название может дать городу поток туристов. После проведения референдума город получил новое имя. – Прим. авт.

14

В истории нашей планеты произошло пять массовых вымираний – ордовикско-силурийское (450–443 миллиона лет назад), девонское (372 миллиона лет назад), пермское (253–251 миллион лет назад), триасовое (208–200 миллионов лет назад) и мел-палеогеновое (65,5 миллиона лет назад).

15

Свинья – термин, обозначающий атакующее боевое построение войска (как правило, войска тевтонских рыцарей) в виде тупоконечного клина (такой трактовки придерживались некоторые русские историки, в частности Карамзин и Соловьёв).

16

«Камо грядеши» с церковнославянского – куда идешь. Также является названием исторического романа польского писателя Генрика Сенкевича, действие которого разворачивается в правление римского императора Нерона.

17

«Ясли» как кормушка для животных – в частности, ясли Христовы, в которые, согласно евангельскому рассказу, Богородица положила новорожденного Иисуса.

18

Древесина лавра. По преданию, первый храм Аполлона был построен именно из нее. – Прим. авт.

19

Memento – помни. (лат.). – Прим. авт.

20

Это известная легенда о Диогене: когда царь предложил философу выполнить любое желание, тот попросил его отойти в сторону, так как Александр заслонял солнце.

21

Представление окончено. – Прим. авт.

Content

Маргарита Симоновна Симоньян
В начале было Слово – в конце будет Цифра

Слово

Цифра

Часть первая Район

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть вторая Автономия демократии

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Послесловие

Примечания