Татьяна Млынчик

Необитаемая

Всем,

кто продолжает пытаться.

© Млынчик Т.

© ООО «Издательство АСТ»

Глава 1

Ногти

Мутный от кондиционированного пара воздух салона разре́зал младенческий вой. Я подняла взгляд от книги. Началось.

Я пришла пять минут назад, и уже с порога поняла: сегодняшний визит не задался. У стойки ресепшен стояла похожая на пустую улиточную скорлупу коляска, а подоконник, куда я всегда бросала рюкзак, был занят: там валялась тряпичная сумка, из которой ирокезом торчали подгузники и розовая пеленка. За стойкой было пусто, и пока я вешала плащ, из-за угла показалась пожилая женщина с другой коляской, маленькой – из тех, что трансформируются в автокресло. Она сосредоточенно качала люльку, откуда высовывалась большая лысая голова. Вскоре за стойкой появилась администратор и подтвердила визит: мастер скоро пригласит меня за столик.

Я села на диван, достала из рюкзака книгу и стала притворно водить глазами по строчкам. На самом деле я исподтишка косилась на коляску. Мокрое бордовое лицо младенца исказилось в гримасе. Женщина засюсюкала. Меня взбесила эта экспозиция. Я хотела читать роман, потягивать бесплатную воду, которую незаметно поставит рядом кто-то из сотрудниц салона, не замечать фоновую музыку, а потом пойти к маникюрному столику, усесться в лиловое бархатное кресло и подставить ладони спиртовому спрею. Свободной рукой взять пульт от телека, включить что-нибудь вроде «Бриджит Джонс», чтобы избавить себя от зрелища, как похожий на сверло инструмент будет стирать с поверхности моих ногтей зеленый шеллак. Цвет, который я робко подбирала здесь же три недели назад, думая, что вот-вот забеременею, и гадая, какой оттенок из палитры придется по душе моему будущему ребенку.

Но теперь, когда выяснилось, что моя матка снова подкачала: неделю назад из нее со спазмической болью вышла тонна крови, нарощенного гормонами эндометрия и погибший трехдневный эмбрион, – этот зеленый обжигал. Надо было избавиться от него, словно слой лака впитал происходившее на протяжении последних недель, как радужка жертвы – портрет убийцы в детективах.

У меня уже возникало схожее чувство насчет лака. После неудачного секса или какого-то пьяного приключения нужно было не только отмыться в душе, выстирать всю одежду и белье, но и избавиться от химического покрытия, ставшего свидетелем моего позора. Сегодня хотелось того же, и чтобы всё прошло как можно скорее. Пролетело мимо сознания на автомате.

Жужжание инструмента не заглушало младенечий визг. Я принялась щелкать пультом. Наверное, мать ребенка сидит в соседнем зале на педикюре, а бабка сторожит чадо. Но почему бы им не пойти гулять по улицам?

Крик усиливался. Я поморщилась и оглянулась на других посетительниц. Они сидели с невозмутимыми физиономиями, словно ничего из ряда вон не происходило. Мне хотелось выразить негодование, но сказать вслух что-нибудь вроде «уймите его», как это делают некоторые люди в самолетах, я не решалась. А злоба – я ведь пришла, чтобы поскорее избавиться от всех напоминаний о произошедшем, а попала прямиком в шоурум бренда «у всех вокруг есть долбаные младенцы, а у тебя нет», – клубилась внутри. Я обшаривала глазами тетку, уродливые пластиковые погремушки, прикрепленные к коляске, самого ребенка, похожего на резиновую маску Ельцина из передачи «Куклы», и мне хотелось выделить их пунктиром, как в графическом редакторе, и нажать на «Delete».

Руки были в плену у маникюрши, которая проворно снимала лак с моих ногтевых пластин. Пыль летела во все стороны в свете настольной лампы, а я ощущала себя героем «Заводного апельсина» в тот момент, когда его, привязанного, заставили смотреть видеозапись сцен изнасилования под девятую симфонию Бетховена. С завязанными руками я подвергалась такому же бесчеловечному эксперименту – только меня заставляли смотреть на самое естественное, что может быть на этой планете, самое желанное и одновременно ненавидимое мной – на сочащегося слюной и молочным ароматом человеческого детеныша.

* * *

За три недели до этого я сидела в просторном холле клиники репродуктивной медицины. Мягкий свет, окна на Малую Невку, деревянные панели и лампы, по форме напоминающие молекулу ДНК. Это место больше походило на лобби пятизвездочного отеля, чем на медицинское учреждение.

Посетители ожидали своей очереди на длинных диванах, разделенных продолговатыми перегородками. Каждый отрезок между перегородками был рассчитан на двух человек. Очевидно, эргономический прием: чтобы пары могли спокойно шептаться, скрытые от сидящих в других отсеках. Как в Михайловском театре. При свете публика старается не глазеть на обитателей других лож. А как только гигантская хрустальная люстра меркнет, многие бинокли направляются не на сцену, а на незнакомцев напротив. Но если встретить знакомых в театре – приятно, то визит в такую клинику – сродни спиритическому сеансу. Лиц других участников видно быть не должно. Некоторые приходили сюда в темных очках, я не шучу!

Я устроилась на краешке дивана и крутила в руках одну из фирменных ручек, что стояли в стаканчике на столе. Ручка была превосходная: лиловая, с прорезиненным корпусом – такую хватай и кидай в сумку, чтобы с удовольствием писать в блокноте! Тут это, похоже, даже приветствовалось: ручки можно было забирать в качестве сувениров. Я полюбовалась и осторожно опустила ее обратно в стаканчик. На корпусе красовался логотип и вдобавок было напечатано: «Клиника репродуктивной медицины». Достань я такую ручку на совещании, кто-нибудь обязательно обратит внимание. Или коллега схватит ее с моего стола и поинтересуется. И если не вслух, то подумает что-нибудь про себя. Встревоженно глянет, слегка нахмурив брови, словно я больна чем-то вроде рака и должна проходить курс химиотерапии.

Однажды я присутствовала на собеседовании с женщиной тридцати восьми лет. В финале мой коллега, мужчина, спросил, есть ли у нее дети.

– Нет, – без промедления отрезала она.

В ее глазах на миг возникла ледяная стена – и мне всё стало ясно. Это было не «нет, но точно будут потом» или «нет, хочу пока заниматься карьерой». Это было то самое «нет». Мне захотелось пожать ей руку, но я не пошевелилась. …Потом, когда мы уже долго работали вместе, я поняла, что не ошиблась во время встречи с тайной сестрой, а она поняла то же самое про меня. Но мы никогда не говорили об этом. Всё и так ясно.

Тем более всё было ясно с теми, кто сидел на этом диване меж матерчатых перегородок. Говорят, в советское время, когда люди встречали знакомых в церкви, оправдывались: случайно зашел! Никто здесь не совершал лишних телодвижений, не шлялся по холлу, не брал у всех на виду глянцевые, напечатанные на финской бумаге буклеты.

Я была в клинике уже не один десяток раз – и мало того, что позволяла себе вглядываться в людей, в этот раз решила взять со стола буклет и показательно начала его листать. Текст рассказывал о донорах спермы. Перед заключением договора можно не только узнать всё о здоровье и истории жизни донора, но даже прослушать запись его голоса и прочитать мотивационное эссе, которое тот написал специально для банка клиники. Хотела бы я заполучить доступ к библиотеке этих текстов…

Мне представился гладко причесанный мужчина в очках и расстегнутом бархатном пиджаке, который усаживается за стол в квартире с видом на Матисов остров, берет со стола лиловую ручку и принимается сочинять эссе для людей, которые станут официальными родителями его будущего ребенка. Ребенка, которого он никогда в жизни не увидит. Он даже не будет знать, существует этот ребенок или нет. Один он или их пятеро. Каков мотив этого дядьки? Не говорите, что деньги, – слишком скучно.

Через двадцать пять лет его сын, рожденный в чужой семье, живущий в Риге, студент программы MBA, найдет в комоде у мамаши пожелтевшие листки бумаги – и узна́ет, что его биологический отец был музыкантом оркестра Мариинского театра, играл на ударных. Ходил с круглым чехлом за спиной и жил рядом с музеем Блока…

Из размышлений меня вырвал голос медсестры, приглашающей на прием. Я вскочила, сунула буклет в рюкзак.

Пора поговорить об очередной попытке зачатия. Моем четвертом ЭКО.́́

* * *

Впервые о бездетности я услышала лет в десять.

Мы с братом проводили каникулы у бабушки в Белоруссии. Дядя, папин младший брат, тогда начал заниматься бизнесом – середина девяностых, у него уже был свой офис… Что они там делали: продавали, покупали или же мутили что-то на только что возникшем фондовом рынке, – теперь можно только догадываться. Нас с братом привели в офис на экскурсию, включили комп, дали поиграть в «Поле чудес» или «Вульф» – уже не помню.

Зато очень хорошо помню дядиного партнера по бизнесу – Володю, или, как его звали все вокруг, Вольдемара. Это был долговязый тип с костлявым лицом, в огромном пиджаке и темных очках. Он громко смеялся, подшучивал надо мной и братом и показал мне фак, спросив, знаю ли я, что это такое. У Вольдемара была невеста, тощая блондинка в красном платье. Она подходила к нему и садилась прямо на колени. Меня напугала их развязность.

Год спустя, когда мы снова приехали в Белоруссию, выяснилось, что дядя рассорился с Вольдемаром, что-то они не поделили, и бабушка обругивала горе-партнера и бывшего друга. Под конец она заключила: «Ничего. Бог их наказал. Страшным несчастьем. Он не дает им зачать детей». Я вспомнила эту блондинку, копию мультяшной жены кролика Роджера, сверкающие темные очки Вольдемара, – и представила, как они садятся в свой «Мерс» под повторяющееся эхо бабушкиных слов: «Бог наказал их. Он не дает им зачать детей».

Он

Не

Дает

Им

Зачать

Детей

В универсуме бабушки зачать должен был разрешить Бог. Дать зачать. Значит, это Он не дает мне сделать это уже пять лет?

За эти годы я настолько привыкла использовать слово «зачать», что совсем забыла о временах, когда в моем лексиконе имелся другой глагол. Замужество вывернуло все смыслы – и ввело термин «зачать». Как политики вводят новые понятия, переименовывают привычные вещи на свой лад. Распад Советского Союза стал Перестройкой. Изменение климата – климатическим кризисом. Война – специальной операцией. Так, со штампом в паспорте, на смену старому доброму, знакомому каждой русской девушке лихому и злобному «залететь» пришло блаженное слово «зачать».

Залететь было нельзя ни при каких обстоятельствах. И наказанием божьим в моей личной атрибуции на протяжении десятка с лишним лет считался именно залет. Страх прилагался к сексу, начиная с самого первого раза. «А вдруг я уже залетела? – писала я в своем подростковом дневнике. – Не знаю, где был презерватив в конце…» Выяснить наверняка можно было только с помощью одноразовых тестов на беременность. Иногда мы с подружками делали их вместе, по очереди, в школьном туалете. Прогнозировать сценарий, при котором я бы оказалась беременной в пятнадцать лет, не хотелось совершенно. Секс был опасным занятием, сродни экстремальному спорту.

Однажды после школы в квартире одноклассника проходила вечеринка, и мы с моим тогдашним парнем улизнули в пустую комнату. Когда всё кончилось, мы увидели, что презерватив порвался. Меня охватила паника. Я закрылась в ванной с двумя подружками и рыдала, уверенная, что чертов ребенок уже растет внутри меня. Парни столпились у двери и совещались взволнованными голосами. В итоге один из них, подлиза, учившийся на класс младше, кинулся в аптеку и накупил там всевозможных противозачаточных таблеток. Потом мы стояли у метро «Лиговский проспект» под дождем, он совал мне в руки и карманы белые коробочки, а я считала это чем-то вроде подвига. Мой парень обнимал меня, прижимался лбом к моему лбу и шептал, что мы всё решим. Но я знала, что он ничего тут не решает.

Дома я раскрыла инструкцию к таблеткам, тупо уставилась в ряды маленьких кружочков и силилась понять, что с ними делать – упаковка была рассчитана на длительный прием, на месяц или два. Тогда никто из нас еще не подозревал о существовании «Постинора».

Серьезные противозачаточные, оральные контрацептивы, как шепотом, нервно хихикая, мы говорили друг другу на ухо, как оказалось, надо было принимать непрерывно, курсами; ходили слухи, что от них можно потолстеть или повредиться умом. Кроме того, их должен был подобрать и выписать гинеколог, – чтобы получить рецепт, надо было выдержать осмотр, признаться, что уже не девственница, что занимаешься сексом. Это было немыслимо для пятнадцатилетних школьниц.

А потом нам кто-то рассказал о существовании «Постинора». Волшебная пара таблеток: глотаешь одну, если не уверена в том, что контакт был защищенным, ждешь сутки и пьешь вторую, дней через пять получаешь месячные.

Мы с девочками жрали «Постинор» чуть ли не каждый месяц. Как это влияло на цикл и на здоровье – нас не волновало. Главным было – не допустить худшего. Путь до аптеки, смущенное тихое: «Постинор», мысленная заготовка на случай вопросов, что это для мамы, пара сотен рублей в окошечко – и розовая коробочка, которую быстро суешь в карман. Можно дальше спокойно ходить в школу, на кружки и не ждать заветную кровь на трусах по две или три недели.

Возня с тестами, «Постинор» и мытарства в ожидании месячных добавляли в жизнь флер тайны и настоящих взрослых дел. Только что проглотившая в туалете и запившая водой из-под крана очередной «Постинор», я снисходительно смотрела на одноклассниц, которые, наверное, и не целовались-то еще ни разу. Возвращалась за парту и подмигивала своему парню, голубоглазому, самому красивому в параллели, сладостно промотав в голове всё, что он делал со мной накануне. Решила вопрос. Вот это – жизнь. Не то, что эти ваши косички, ДЗ и другая скучища.

Тесты с одной полоской я складывала в конвертики, приклеенные к задней обложке дневников. Они и сейчас там. О том, чтобы выбросить тест, упаковку от него или от «Постинора» в мусорное ведро дома, не могло быть и речи. Всё это уносилось в заднем кармане рюкзака, на молнии, и выбрасывалось в урны на улице.

Рожать ребенка можно было только в далекой будущей жизни. Обязательно от мужа, а не от какого-то там бойфренда, одноклассника или знакомого скейтера с БКЗ.

В иерархии треша, который может случиться в жизни меня-десятиклассницы, залет был вершиной пирамиды. Поймали с сигаретами, поймали с алкоголем, спалили неделю прогулов, учительница алгебры наговорила гадостей на родительском собрании, – всё это было прелюдией, ерундой, которую можно было без труда разрулить, перетерпев ссору с мамой и выдержав месяц без гулянок после школы. А вот что грозило в случае залета, даже представить было страшно. Химерами метались в воздухе вокруг легенды о том, как кто-то из одиннадцатиклассниц делал аборт. Мне представлялись мрачный разговор, давление, слёзы, разочарованный взгляд папы, наконец, необходимость, глядя в глаза родителям и бабушке, признать, что занимаешься сексом.

О сексе со мной никогда и ни при каких обстоятельствах не говорили. В раннем детстве мама объяснила, откуда берутся дети, на каких-то абстрактных примерах вроде семечек. О том, что нужно предохраняться, и о существовании, например, СПИДа я узнала из статей в журнале «YES» и фильма «Детки».

«Детки» появились в школе на кассете, которую передавали из рук в руки. Мы собирались, чтобы посмотреть фильм вместе у кого-нибудь дома, непременно без родителей. «Детки» в каком-то смысле зеркалили нас самих. Там показаны одни сутки из жизни подростков с Манхэттена. Они болтаются по улицам, пьют, и в финале героиня, у которой секс был только однажды в жизни, выясняет, что подхватила ВИЧ.

Мы тоже были подростками из центровых школ, которые прогуливали уроки, болтались по улицам Петербурга, а зимой прятались в кофейнях, барах или залах Эрмитажа, куда школьников пускали бесплатно, на карманные деньги покупали сигареты, пиво, коктейли и мешочки травы, жили, в основном, в расселенных коммуналках, которые пустовали днем, пока наши родители зарабатывали деньги в офисах. Информацию о презервативах и СПИДе мы усваивали не от застенчивых мам и пап, прятавших разноцветные пачки презервативов между смокингами и платьями в своих шкафах и гардеробных, а из фильмов или глянцевых журналов для девочек-подростков.

«YES» стоил довольно дорого, иногда мне покупала его мама, но существовал и более бюджетный вариант, «Cool Girl». Там был занятного формата разворот, посвященный сексу, – фотокомикс. Например, с таким сюжетом: парень и девушка начинают встречаться, дело доходит до постели. Девушка еще не готова к близости, но парень настаивает. Комикс подталкивал маленьких читательниц к размышлению: кто прав в этой истории? Девушка, которая еще не хочет лишиться девственности, – или парень, который давит на нее и грозит бросить, если она не согласится? Что она выберет: потерять парня – или сохранить, но при этом предать себя и лишиться девственности? А как поступила бы ты? А как поступила бы я?

«Не готова. Не готова. Не готова», – писала я в дневниках. Потом – уже почти готова, но хотела бы сделать это со своим парнем. Потом: хочу поскорее сделать это, преодолеть барьер, избавиться от девственности. Надо поспорить с подругой, что сделаем это до конца учебного года. Зарубиться. Говорят, это жутко больно. Надо поскорее с этим разобраться.

Мы с подружками покупали «Cool Girl» – и первым делом с жадностью отыскивали разворот с фотокомиксом. Родители не смотрели, что я там читаю. Журналы валялись на столе среди моих тетрадей и стояли на полках рядом с учебниками. Но так было не у всех.

В деревне, в трех часах езды от города, у нас была половина старинного деревенского дома. Моя «дачная» подруга Любка жила с мамой и бабушкой в Кронштадте, а летом они снимали веранду в нашей деревне. Любкина бабушка была на редкость консервативной, а еще страдала чем-то вроде деменции, так что можно было переводить время на пару часов назад – и гулять до полуночи, а не до десяти, чем Любка с удовольствием и занималась. Сама бабушка походила на распухшего домовенка Кузю: седые волосы, торчавшие в разные стороны, темные расфокусированные глаза, меховая жилетка поверх исполинской ночной рубашки. Бо́льшую часть дня она проводила за разгадыванием кроссвордов, лежа на тахте, но иногда со скрипом и пыхтением поднималась и шаркала к столу посмотреть, что мы там рисуем. И проверяла всё, что читала Любка. Поэтому та вырывала из журналов развороты с фотокомиксами про секс и прятала их в своей тумбочке, под клубком разноцветных ниток мулине, из которых мы плели фенечки. Однажды, пока мы были на озере, бабушка залезла в тумбочку и обнаружила архив. Когда Любка явилась домой, бабушка обозвала ее проституткой, а изодранные развороты, которые швырнула ей в лицо, – коллекцией порнографии.

– А ты что? – спросила я Любку, когда вечером того же дня мы сидели на своих великах посреди пыльной деревенской дороги.

– Ржала, как дурочка, и говорила, что под дождик из обрывков попала, – Любка хитро сощурила глаза.

Мнение бабушки ее, судя по всему, не волновало: поорет и забудет. Такая реакция поразила меня больше самого факта постыдной находки. Любка была себе на уме, не то, что я. Я бы умерла от стыда, не знала бы, как смотреть в глаза своей бабушке, отношения с которой надо было бы восстанавливать всё последующее лето, случись такое в нашем доме. Я ежилась от страха при одной мысли об этом. Любка же откуда-то знала, что журналы – это нормально, ничего стыдного в них нет, а всё эти крики про проституцию и порнографию – часть идиотской вселенной, в которой жила давно выжившая из ума старуха, и проникать туда Любке было вовсе не обязательно.

Я же обитала во вселенной собственной бабушки – поэтому страшилась ее осуждения, нового мнения о себе. Раз взрослые об этом не говорят – значит, это что-то запретное. Как курение. Значит, всё, связанное с этим, стоит держать в секрете. Ведь их реакция – непредсказуема. Реакцию Любкиной бабушки я уже узнала, и, хотя и подозревала, что моя бабушка – другая: она носила спортивный костюм, короткую стрижку, целыми днями работала в саду и читала, – тем не менее, рисковать мне не хотелось. Легче было притворяться, что соблюдаю все правила (которых, кстати, никто никогда мне не обозначал), – и я тоже стала выдирать развороты с фотокомиксами и убирать их с видных мест, прятать в книжном шкафу вместе со старыми, давно прочитанными компьютерными журналами младшего брата.

* * *

В вестибюль вышла медсестра в фиолетовом костюме и пригласила меня на прием. Мой врач, высокая дама с копной темных кудрявых волос и длинными ресницами, сидела за столом, деловито уткнувшись в монитор. На стеллаже справа стояли многочисленные рамки с фото детей разных возрастов. Ее это дети, или дети, выведенные в результате ее трудов, спросить я никогда не решалась.

– Итак… – начала она.

– Пришла на осмотр после неудавшегося… – протараторила я, чтобы сразу перейти к сути.

После очередного безрезультатного ЭКО, которое мы сделали накануне Нового года, она позвала меня на прием. Но я была не в состоянии явиться в клинику и обсуждать всё произошедшее с моим телом. Собралась с духом – только сейчас, в середине весны.

– Пожалуйста, – она указала рукой на дверь в соседнюю комнату, где в тени за ширмой притаилось гинекологическое кресло.

Мне не надо было объяснять, что делать, ведь я проходила это уже сотни раз. Зайти за ширму, снять джинсы, носки и трусы, натянуть хлопковые бахилы-тапочки и залезть в кресло. Бёдра улеглись в подставки, и, хотя колени норовили машинально свестись, я уже давно не испытывала стыда или смущения. Она подошла к креслу сбоку и начала делать УЗИ. Уставилась в экран.

– Задержка была последний раз?

– Да, дня на три, – ответила я.

Эти три дня я провела в тайной надежде, что забеременела сама.

– Тут киста, – она ткнула пальцем в черно-белые блики на экране. – Это бывает. Уйдет сама через цикл или прямо в этом, – она пару раз щелкнула пальцами по клавиатуре, потом вынула из меня палочку. – Пойдемте.

С шлепком стянула резиновые перчатки и удалилась обратно за свой стол. Я спрыгнула с кресла, оделась и уселась перед ней.

– Готовы к подсадке в следующем цикле? – она шарила глазами по экрану. – Что у нас там осталось?

– Один, – ответила я. – Он один.

– Теперь вижу.

– Он как по качеству? – я не сразу набралась смелости, чтобы задать вопрос.

– Хороший, – она кивнула. – Можно делать.

– А киста?

– Предлагаю встретиться через две недели, убедиться, что она рассосалась, и тогда… Вы же готовы начать в следующем цикле?

– А чего тянуть? – встрепенулась я, словно всё было заранее решено.

На самом деле, я еще не обсуждала этот вопрос ни с собой, ни с мужем. В голове лишь мелькнуло циничное осознание, что перенос во много раз дешевле полного цикла ЭКО, и поэтому можно провернуть дело, не откладывая. Здесь, в кабинете этой уверенной, лет на пять старше меня женщины с цепким взглядом всё казалось простым и логичным. Вот таблицы на экране ее компьютера, вот фотки изнеженных младенцев, вот деликатная медсестра, вот зеленая книжица, что полагалась каждой, кто проходит тут процедуру экстракорпорального оплодотворения, в которой врач уже пишет план действий…

Все часы, проведенные в рефлексии, улетели куда-то в форточку и растворились в стылом воздухе над Малой Невкой. Все вопросы, которые я хотела, но боялась задать, утонули в глотке. Например, почему мне было невыносимо психологически после очередной неудачи? Почему, просыпаясь по утрам, я часами не могла встать с кровати? Не из-за того ли, что уже погибший, но ещё не исторгнутый наружу эмбрион отравлял мое нутро? Это его сизые несуществующие губы нашептывали мне, что прекратить всё это можно – только одним способом? Связано ли это с гормональными препаратами, которые мне пришлось принимать горстями, или еще с чем-то?

Но, разумеется, ни о чем из этого я не спросила. Ее деловой тон, проворность, взгляд, скупость на слова – не располагали к нытью и туманным формулировкам вроде «было скверно на душе». И я запихнула их подальше, как развороты с фотокомиксами в деревенский книжный шкаф. Так, бессознательно, я в четвертый раз угодила в протокол ЭКО. Будто не сама управляла событиями, а они несли меня по реке могучей воли внешнего мира. И чем дольше это продолжалось, тем меньше я понимала, что́ со мной происходит.

Зимой я случайно узнала, что с одной из соосновательниц клиники дружит моя знакомая. Вооружившись рекомендацией, я отправилась поговорить с ней. Мне хотелось обсудить происходящее в доверительной обстановке, без холодного делового взгляда врача на приеме, а заодно избавиться от ощущения, что, поскольку я плачу за эти ЭКО гору денег, то не могу до конца доверять кудрявой врачихе и вежливым медсестрам. Ведь продажа услуг всегда окружена химерами маркетинговых технологий. Откуда я знаю: может, у меня в последний раз не получилось вообще ни одного эмбриона? А в клинике, чтобы не останавливать цикл, каждый этап которого стоит очередного транша с моей карточки, просто играют спектакль? Или они уже давно нашли и знают причину моей бездетности, но не говорят, чтобы я по-прежнему отваливала круглые суммы раз за разом? Поэтому возможность поговорить с кем-то «типа своим» нельзя было упускать.

Соосновательница клиники оказалась коренастой грузинкой в очках-кошечках. Она сразу перешла на «ты» и принялась громогласно меня опрашивать. Когда я сообщила, что уже пятый год пытаюсь забеременеть и три года вожусь с ЭКО, она одернула меня и, загибая пальцы, стала считать – сколько это в неделях, после чего заключила, что эти мои патетические три года на самом деле – всего лишь пара десятков недель в пересчете на голую сумму временных затрат.

– Пойми, ты уже внутри этого процесса! Ничего не поменять, ты не отмотаешь время, это твоя жизнь, – с этими словами она обвела рукой стены вокруг.

Я в ответ рассказала ей о черной тоске на фоне последней неудачи.

– У тебя же всё устроено в жизни, так? – она посмотрела на меня поверх очков. – Всё есть, это видно. А тут, – она хлопнула в ладоши, – не задалось! А тебе надо теперь и это тоже… – Ее речь звучала так, что казалось, это не настоящий врач, а актриса, которую только что загримировали и нарядили в белый халат прямо тут, за ширмой. – Хочешь всего сразу, да?

– Хочу, – эхом отозвалась я.

– Так вот те, кто хотят, моя хорошая, – она поправила очки. – Реально хотят. Бросают на это все силы. Вообще всё. Готова ты на такое?

Я сглотнула и промямлила, что не могу подчинить всю свою жизнь одному лишь ЭКО.

– Вот! – крикнула она и ткнула пальцем в воздух около моего лица. – Вот, куда смотреть надо! А те, кто реально хочет, они…Знаешь, какие они у меня упорные? Они полностью освобождают свое время и мысли, чтобы получить беременность! По полгода отсюда не вылезают. Они живут тут!

Я не знала, что на это ответить. Она наконец угомонилась – и посмотрела в монитор.

– А еще знаешь, что? Вот у тебя, смотрю, никаких проблем, у мужа тоже. Это однозначно клеточный фактор. Может, и поблагодарить надо свой организм, что он не дает ходу нежильцам? Ведь как бывает? Прижиться-то он прижился, а потом – оп! На третьем месяце видим, что плод без рук! Без рук! И что ты будешь с ним делать? Я тебе так скажу – вот этот вот этап, ступень, на которую ты залезть не можешь, это только самое начало.… И стоит как следует обдумать, нужны ли тебе вообще эти проблемы…

По дороге с той встречи я рулила по Адмиралтейской набережной, пялилась на памятник царю-плотнику, на котором Петр похож на пузатую рыбину, и размышляла о том, каким образом забеременевшие жертвы насильников успевают «освободить голову» от других дел, чтобы ребенок незамедлительно пришел в их жизнь.

Вспомнилась повесть Веллера «Самовар». Самовар – это инвалид без конечностей. Герои Веллера – как раз такие инвалиды, они живут в засекреченном госпитале в СССР, и у них особенно мощно работает мозг. Люди Икс жутковатого советского разлива.

Как-то на просторах интернета я встретила историю девушки, которая всем сердцем хотела детей. Из-за проблем со здоровьем мужа им пришлось обратиться к ЭКО. В результате гормональных уколов у нее случилась гиперстимуляция яичников – это когда яйцеклеток образуется слишком много, двадцать, а то и тридцать. После соединения со спермой многие из них успешно оплодотворились – и в криобанк поехало более десяти эмбрионов. Девушка не знала, что так бывает, она не разбиралась в нюансах ЭКО до того, как прибегла к его помощи. Ей подсадили один эмбрион, она родила дочь. Но она не могла перестать думать о десяти других замороженных детях. Она не знала, что́ с ними делать, но не хотела их убивать. Она писала, что, если начнет рожать их по одному, то весь процесс займет больше пятнадцати лет. Но о том, чтобы оставить их в ледяном холоде или отправить в отходы, она не может даже помыслить. Она не могла спать, есть и нормально жить, раздираемая жутким внутренним конфликтом. Она никогда не пошла бы на ЭКО, если бы знала, чем это обернется.

В отличие от этой девушки, я к четвертому разу хорошо представляла всю механику происходящего. И уже ничего не боялась. Меня ждал мой единственный замороженный эмбрион, «снежинка», как их называют женщины на сетевых форумах.

К этому разу я очерствела настолько, что решила вести себя так, будто вообще ничего не происходит. Даже не бросать курить. Позволять себе бокальчик игристого. Делать всё ровно наоборот, чем в первые разы, когда мне казалось, что даже ароматизированный крем, намазанный на кожу живота, может помешать прикреплению эмбриона. А если не думать об этом, не психовать и не рефлексировать, – тогда, может, прокатит?

Сколько эмбрионов, сколько будущих «самоваров» я еще должна убить, чтобы наконец прокатило, Бог отвлекся на более важные дела и, может, случайно дал мне залететь?

* * *

На краю маникюрного стола стоял хрустальный стакан. Крошечной скрепкой к его краю был прикреплен квадратик картона, на котором было напечатано:

Ты потрясающая.

Я поднялась из-за стола, неловкое движение – и стакан полетел вниз.

Стекло брызнуло во все стороны. Бабуля покачнулась и, как солдат на поле боя, попыталась накрыть собой люльку.

Переступив бумажку «Ты потрясающая», которая теперь плавала в луже воды и осколков, я вышла из зала.

Меня интересовал только новый цвет моих ногтей.

Глава 2

Аборт

Первый раз без презерватива был у нас за пару месяцев до свадьбы. Мы с Костей приехали на соревнования в Петрозаводск – он привез на турнир по боксу дюжину учеников. Ехали в Карелию на машине, всю дорогу слушали «Защиту Лужина» Набокова.

В маленькой Петрозаводской гостинице в перерыве между парами он впервые кончил в меня, и всё завершилось естественным образом. Без вскакиваний, резких перемещений, этого шокирующего возвращения к действительности, которое переживаешь всякий раз, когда парень кончает. И ровно в тот момент, когда жидкость вырывается из его члена, в твоем мозгу включается спрятанный до того радар: где сейчас, черт возьми, его сперма?

Впервые я по-настоящему впустила ее. Туда, куда надо, куда задумано природой, а не, например, в рот. Во рту она всегда оказывала на мою слизистую легкий анестезирующий эффект, а как оно там – внизу?

Я лежала на пестром покрывале и кликала кнопками пульта, направив его на круглый гостиничный телек. Впервые в жизни не надо было бежать в душ, стараться всё из себя вымыть.

Это было странное ощущение – после того, как я много лет делала всё, чтобы не залететь. И вдруг стало можно. Не залететь, но зачать. Вот оно, кольцо из белого золота с камнем на моем пальце. Вот улыбчивый лопоухий чувак в белой футболке, который с уверенным видом секундирует у ринга своему ученику, твой будущий муж. Вот планы, как назвать первенца, споры. Вот «Защита Лужина» в колонках и мысли о том, что, услышав Набокова и звон медалек на шеях усаживающихся в машину боксеров, малец точно захочет появиться на свет – ведь с нами так здорово! Кстати, почему малец? Возможно, девчонка!

Рождение первого, а потом и второго ребенка представлялось чем-то вроде очередного приключения. Это будет что-то новенькое, это явно будет интересно. Сама собой разумеющаяся пристань в безопасной гавани брака, куда я собиралась отправиться.

Мама и бабушка промывали мне мозги замужеством, начиная с моего первого длинного романа, который продлился четыре года. Мы с тем парнем постоянно ссорились, слали друг друга нахер, дрались – сейчас у меня в голове не укладывается, как люди, до такой степени ненавидящие друг друга, могут провести вместе столько времени.

Когда он бросил меня впервые, я стояла у окна своей комнаты и думала, что мой мир разрушен. Опустошен. Откуда в моей голове взялась мысль, что именно наличие партнера, возлюбленного делает жизнь полной, а меня саму цельной, я понятия не имею.

Тяга к мальчикам, парням, мужчинам одолевала меня с самого раннего детства. Я влюблялась почти каждый месяц, и частенько мерила поездки или периоды жизни наличием в них очередного объекта привязанности. Смазливого или брутального, высокого или не очень, тихого и серьезного или драчливого… Ума не приложу, как работал этот локатор у меня внутри.

Пиком отношений, кульминацией и хэппи-эндом казалось предложение. И я получала его много раз. То серебряное кольцо «спаси и сохрани», надетое на мой палец одноклассником, пока мы валялись в траве на деревенской пьянке, то вопрос, как я смотрю на то, чтобы расписаться, на веранде старой дачи… Всё это было ерундой. Можно получить множество предложений и даже согласиться на некоторые из них, но до загса в конечном итоге дойти только однажды.

Вопросами «а зачем мне замуж?», «а надо ли вообще замуж?», «а не хочу ли я пожить какое-то время одна?» я никогда не задавалась. Идея замужества постоянно маячит впереди, пока ты встречаешься со всеми этими мальчиками, парнями, мужчинами, как некое логическое завершение, до которого никогда не доходишь, как не доходишь до конца компьютерной игры. Вы когда-нибудь проходили «Супер Марио» до конца? Вряд ли, но играли в него годами с не меньшим удовольствием. Так и тут.

Ты слабо себе представляешь, что будет на следующее утро после свадьбы, тебе в общем-то на это наплевать. Знаешь только, что там будет хорошо и спокойно. Покойно, как писали в девятнадцатом веке, – и это слово отдает чем-то землистым, могильным. Из идей – что́ тебя ждет, помимо клише вроде двоих детей, да материальных зарубок вроде общего дома, – там мало что содержится. Ты не занимаешься проектированием будущей жизни, будущей любви, будущих этапов отношений – ведь будущего не существует. Есть только бесконечное настоящее.

Поэтому что там такое, за свадебным путевым столбом, кроме призрачных «детей», я особо не размышляла. И воображала, что дети обязательно появятся сразу. Вот с первого же раза без презика. Думаю, тогда, до свадьбы, я не знала даже слова «овуляция». У моего жениха в роду были двойняшки, и я полагала, что могу забеременеть сразу двумя. Сорвать джек-пот. А что? Помучаюсь с годик, зато больше не надо будет париться. Семья укомплектована.

Мы обсуждали возможное строительство дачи, и Костя говорил, что я смогу жить там с детьми, а он будет приезжать из города по вечерам. Мне представлялся домик с окнами в пол среди сосен в Комарово. Ветки скребут стекло, а на первом этаже слышны детские голоса. Гуляю с коляской среди могил и высматриваю портрет Курехина.

Что ж, всего этого, очевидно, можно было скоро ожидать. Я поняла, что хочу бросить курить. Точнее, это было нужно для успешного зачатия. Забавно: в школе мы обсуждали, как бы не дать ребенку поселиться в себе, и для этого, как мы думали, надо было как можно больше бухать и курить, – а теперь всё нужно делать наоборот. Хотя на самом деле я знала, что ни сиги, ни даже много коктейлей подряд не выгонят из тела маленького пришельца.

Ведь я через это уже проходила.

* * *

Когда я увидела на тесте еле-еле проглядывающую вторую полоску – сразу кинулась звонить подруге, которая тогда была на пятом месяце. Спросить, может ли это быть ошибкой. Четко ли полоску было видно у нее? Я отрывисто задавала вопросы по телефону, а сама неслась по Московскому проспекту в аптеку – купить еще три теста.

Это было на первом курсе университета. Я подрабатывала репетитором по английскому, учила каких-то третьеклассников. В тот день мамаша одного из них позвонила, когда я была уже на полпути к ним, в маршрутке, и отменила урок. Я вылезла из газели и пошла обратно домой пешком. Был теплый весенний вечер, который неожиданно освободился, и я решила на всякий случай зацепить в аптеке тест. Как-то странно болел живот по вечерам. Как-то странно хотелось есть – и в то же время воротило от еды. За своим циклом я особо не следила, приложений тогда еще не было.

Когда в школе нас впервые, всем классом, привели к гинекологу в поликлинику в бывшем доходном доме на Загородном, бабушка-врач подарила мне и моим одноклассницам календарики, посоветовав обводить ручкой дни месячных. Но календарики я так и вела в уме.

В этот раз я не помнила, когда начались последние месячные. Взяла на кухне стакан и закрылась в ванной. Дома никого не было, и я не торопилась. Сидела на унитазе и вглядывалась в тест. Сначала я решила, что у меня рябит в глазах. Я потерла их – и увидела, как на белом фоне проступает не одна, как обычно, а две сукиных полоски! Я скребла тест, моргала, вышла с ним на балкон, чтобы посмотреть на свет, – точно так же годы спустя я буду вглядываться в белую пустоту десятков нулевых тестов. Потом пихнула его в карман джинсов и кинулась в прихожую, натянула кеды, схватила телефон, ключи, и пока бежала, ссыпаясь с лестницы, набирала номер подруги.

Хотя мы обе заканчивали первый курс, ее беременность была торжественной и желанной. Ее не беспокоила перспектива брать академ, спешно расписываться со своим парнем, ведь с ней случилось чудо. А со мной – самый страшный кошмар.

Сбивающимся голосом я тараторила вопросы и слушала, как она говорит: «Да, они сначала такие и были, бледные, но с каждой неделей – всё ярче». Бросив трубку, я ворвалась в аптеку.

Еще три теста медленно проявлялась на краешке ванны идентичными вторыми полосками.

В тот вечер у нас с парнем были билеты в кино на новые «Звездные войны». Кстати, звали его Вася. Мы встретились у «Колизея» на Невском. В «KFC» взяли ведро бесплатной курицы (он работал админом в таком же кафе в другом районе и мог получать еду просто так), поднялись на второй этаж и уселись за стол посреди зала. Мой парень взял меня за руку. Это был тот самый скандалист, с которым мы всё время ругались. Сегодня он вел себя на редкость учтиво. Тихо сказал, что примет любое мое решение. И у его мамы есть знакомый врач. Я растерянно теребила в руке салфетку. Он уже перешел ко второму варианту. Мы можем родить, и тогда у нас будет малыш. Но для этого мне надо взять академ в универе, куда я поступила с таким трудом. Придется съехаться… Когда я воображала жизнь с ребенком в своей комнате в квартире родителей, мне становилось тепло. Комната представлялась залитой солнечным светом… Мы решили, что думать будем неделю. Взвесим все «за» и «против».

Но решить должна была все-таки я.

Я должна была решить.

«Звездные войны» я смотрела невнимательно. Огромный зал «Колизея» представлялся мне космическим кораблем, который уносил меня из привычной, задуманной для меня жизни в какие-то неведомые дали.

Когда я вернулась домой, в квартире было темно, родители уже лежали в постели. В их комнате работал телек, и мама не спала – я увидела это, когда шла мимо по коридору. Я зашла к ним, подсела к ней на кровать и сказала, шаря глазами по подушке у нее за спиной:

– Мам, я сегодня узнала, что беременна.

Ждала крика. Мы никогда не говорили о сексе и его возможных последствиях. Я была готова даже к пощечине.

Я отправилась к ней с признанием – только по одной причине: я не хотела ничего решать сама. Я должна была решить, но не могла. Я боялась.

Я жалкое существо, которое живет под их крышей и следует их парадигме. Когда они отворачиваются, я делаю, что хочу, и иногда это выходит из-под контроля. Но на этот раз – настолько, что мне нужна их помощь, даже чтобы просто уложить всё это в голове.

Нет-нет, внешне, перед парнем, перед подружками я как бы знала: это будет только мое решение, это мое тело, и я должна понять, готова ли разрешить жизни, которая в нем зародилась, пустить корни. Но принять такое решение я была не в состоянии.

Я вошла в спальню родителей – как на борт спасательной шлюпки. Мне полгода назад исполнилось восемнадцать. Сейчас она скажет – и я подчинюсь. Может быть, мне нужна была поддержка. Мне нужно было разрешение даже на то, чтобы решать дело самой.

Мама переменила положение лежа на положение сидя и спросила, что мы собираемся делать. Я ответила, что не знаю, никакого решения у нас нет. Она сказала, что они с папой поддержат любой вариант, и, если мы решим рожать, – значит, будем рожать.

Будем. Она сказала «будем». В этот момент я ощутила свободу и тепло. А еще спокойствие. Что решать можно будет в комфортной обстановке. Я ощутила, что они разрешают мне родить.

На неделе я продолжила сдавать зачеты в универе, а в пятницу мы с девочками пошли отмечать день рождения подруги в бар «Держись» на улице Маяковского. Мама сказала, что подвезет меня. Пока ехали, я заикнулась о том, что будет, если мы решим оставить ребенка. Она нахмурилась.

– Ты ведь понимаешь, что тогда вам надо будет пожениться, придумать, где жить…

– Зачем?

– Ну как это? Рожать же надо в браке. Это надо думать о свадьбе, о том, куда жить пойдете. У него что-то есть свое? И из универа придется уходить. А после академа – это уже фигня, а не учеба…

В тот момент, обозревая город из окна ее машины, я поняла, что рожать мне уже не разрешают. Пока – мягко, но, если я буду настаивать, – разговор может ужесточиться. Тогда придется ссориться, возможно, уйти из родительской квартиры и думать о том, как и на что жить вне семьи. Что там за жизнь, за ее пределами, я не представляла.

Мама высадила меня около бара. Там я, как ни в чем не бывало, тут же заказала Лонг-Айленд. Девчонки удивились – а как же малыш? Я ответила, что его судьба пока не решена, можно и прибухнуть. А заодно покурить. В то время в барах еще можно было курить.

Подруги высказывали разные мнения. Кто-то настаивал на необходимости сохранить ребенка – ведь это так мило, и мы такая классная пара. Мило, правда? Кто-то считал, что я профукаю универ, и рожать сейчас ни в коем случае нельзя. Мы говорили об этом, заказывали коктейли с шоу-подачей, в ходе которой имениннице надо было лечь на барную стойку и пить текилу с задранной майкой или надеть шлем и пить шоты, пока бармен колотит по шлему палкой. Я веселилась. И продолжала собирать мнения. О том, чего хочу я сама, я у себя так и не спросила.

Как можно хотеть то, чего у тебя никогда не было? Наверное, это похоже на то, как тебя первый раз тянет влюбиться: ты читаешь сказки, смотришь мультики, впитываешь эстетику и негу происходящего – и тебе хочется так же, ты ждешь, когда у тебя внутри что-то екнет. И оно обязательно екает. Тогда ты прикладываешь то, что ощутила, к увиденным картинкам – и силишься сделать так, чтобы они сошлись. Словно обводишь трафарет. Потом, уже с этим оттиском внутри, снова глядишь на реального человека, снова сличаешь… Со временем ты учишься отделять реальность от картинки и задавать себе конкретные вопросы. Иногда ты будешь путать – нечто, показавшееся искрой любви, обернется тягой дружбы. Но с парнем ты уже переспала, и он думает, что ты его девушка…

С детьми похожая история. Подруга, что была на пятом месяце, просто обожала детей. Мы с ней сидели на детской площадке – и она показывала на играющих детей: смотри, какие пупсики, смотри, какие хорошенькие, как же я хочу своего!

– Что тут хорошего? – недоумевала я.

– Когда у тебя есть ребенок, ты расширяешься, – объясняла она. – Это как бы ты, но уже другой человек. Ты расширяешь свое присутствие в пространстве. У тебя появляется лучший друг!

Меня кольнуло это замечание, ведь ее лучшим другом я считала себя.

Мне нравилось возиться с детьми, когда их приводили в гости. Но также я видела их недоразвитость – ребенок пускает слюни, ему надо менять подгузники, терпеть вопли, успокаивать… Что же такое дает женщинам оптику, в которой все эти вещи – приятные хлопоты, а не тяжкое бремя? Где эту оптику раздают?

Однажды я пришла в гости к школьной подруге, и нас неожиданно попросили присмотреть за младенцем, дочерью ее сестры. Девочка сидела в качелях, подвешенных на дверь, и истошно вопила. Ее мордочка стала похожа на смятый помидор. У нас никак не получалось ее утихомирить, сколько мы ни старались, отвлекая ее погремушками, качая и сюсюкая. Два или три часа мы провели наедине с вопящим младенцем – и это повергло меня в ужас. Подруга сказала, что ее сестре, матери девочки, приходится терпеть это неделями…

Итак, с одной стороны – пасторальные картинки с матерями и младенцами, элегические рекламные ролики, с другой – мой собственный утлый опыт, который доказывал мне, что дети – это чертовски сложно. Я и сама пока ощущала себя ребенком.

…На выходных мы с Васей поехали на дачу к друзьям. Там, на карьере поселка Сосново, почти на том же месте, где мы когда-то впервые поцеловались, я сказала ему, что склоняюсь к аборту. Жизнь длинная. Сейчас ребенок нам ни к чему. Да еще и там, на участке, веселятся все наши друзья – и мне тоже хочется выпить! Мы крепко обнялись, покурили, глядя на кромки сосен, а потом зашагали к даче в свете вечернего солнца.

В понедельник меня ждал визит к гинекологу. Мама отправилась со мной. Мы приехали в платную клинику на Литейном. После нескольких минут ожидания меня пригласили войти. Мама сунула голову в дверь, когда я уже была внутри, и выпалила:

– У нас беременность, и мы хотим сделать аборт.

– Понятно, – улыбнулась врач, женщина лет тридцати пяти с хвостом светлых волос. – Давайте сначала проведем осмотр, а затем обсудим детали.

Я была благодарна маме, ведь мне не пришлось произносить эти слова самой. Она всё сделала за меня. Как в детском саду. Несколько суток я ломала голову над тем, как сказать всё врачу, и что вообще будет происходить на осмотре, ведь после школьных осмотров я ни разу не ходила к гинекологу. Записываться черт знает куда, в бесплатную поликлинику, раздеваться, забираться в холодное кресло, признаваться в том, что занимаешься сексом… Бр-р-р… Секс по-прежнему был втиснут в пыльный шкаф между компьютерными журналами брата, и обсуждался только с подружками, с которыми мы для начала хорошенько набирались баночных коктейлей. Чуть позже я именно так и сделала, рассказывая, что было на приеме, и как проходит процедура УЗИ. Чтобы показать палочку для УЗИ, я вытащила из кухонного шкафчика ручку от блендера, и мы все вместе заржали. Никто из них, кроме меня, еще ни разу не был у гинеколога, за исключением того школьного осмотра, хотя нам всем было по восемнадцать и сексом мы занимались уже года по три.

Блондинка-врач показала на монитор, в центре которого мигал и переливался зиккурат черно-белых прогалин УЗИ.

– Где-то пять недель, – тихо сказала она.

До этого я робко и последовательно, словно отвечая билет по теории литературы, поведала ей о своих мытарствах. Не считала цикл. Всё случилось больше месяца назад, на даче. Странно себя почувствовала. Сделала тесты…

С тревогой ждала, что она станет меня отговаривать. Девчонки предупреждали об этом. В бесплатных поликлиниках врач вроде как обязан прочитать тебе лекцию и попробовать отговорить от аборта. «У них же установка на повышение рождаемости, – сказал кто-то. – Слышала, что президент говорил об этом? Я бы на твоем месте подготовилась. Решение всё равно только твое».

Я спрыгнула с кресла, оделась за белоснежной ширмой и подошла к столу. Врач предложила мне присесть. Мои щеки пылали, я ждала морализаторского разговора – отговора, ждала лекции по гинекологии, ждала завуалированных угроз и готовилась парировать: у меня сессия, вот даже сейчас я пришла с зачета, у меня впереди четыре года учебы. Я готовилась к поступлению чуть ли не с девятого класса…

Но она ничего не сказала. Она долго печатала, иногда задавала вопросы про цикл, про мое здоровье, а потом назначила дату и время процедуры, вручила мне направление и попрощалась с великодушной улыбкой, от которой мне вдруг сделалось стыдно. Когда я вышла из кабинета, мама выхватила у меня из рук направление и принялась расспрашивать, как всё прошло. Она явно нервничала не меньше моего.

В назначенный день в университете был зачет по логике, и мы стали судорожно соображать, как мне оказаться в двух местах одновременно. По слухам, зачет ставили просто так. Курс был коротким, только на один семестр, дядька-препод – добрым дедом с кустистыми бровями. Мы решили, что в универ с моей зачеткой пойдет мама, скажет, что у меня что-то вроде аппендицита.

Явиться на аборт надо было натощак. Клиника находилась по соседству с Фонтанным домом, я приехала раньше и решила подождать в сквере, под Ахматовскими окнами. Уселась на скамейку, курила и пыталась заставить себя думать, что Ахматова поступила бы так же. С чего я это взяла? Видимо, ее нос на фото, ее грозный голос, слышанный в записи, подсказывали, что сильные женщины сами управляют своей жизнью и не трусят принимать подобные решения. Не перекладывают все заботы на матерей. Ведь, по сути, после признания маме – всё пошло как по маслу. Платная клиника с блестящими полами и деликатной врачихой, мама, ожидающая в машине на Литейном после, поездка на дачу, горячий суп, папа в облачке дыма на террасе. Будто ничего не случилось. Даже не так: случилась небольшая медицинская манипуляция, и меня надо пожалеть. Мне было плохо, но теперь меня вылечили. Я здорова и нам снова можно сидеть на терассе, ни о чем таком не говоря.

В клинике меня пригласили в кабинет для заполнения документов. Я неловко уселась за небольшой столик, не зная, куда девать сумку. Все мои вещи, мои кеды, кисти моих рук, выбивающиеся из хвоста пряди казались мне донельзя жалкими.

– Всё произойдет вакуумным способом, – сказала медсестра. – Вы будете под общим наркозом.

Я спросила, будут ли у меня дети после этого.

– Это неизвестно, – ответила медсестра.

Я помедлила и зависла с ручкой над договором.

– Ни одна клиника в мире не сможет гарантировать этого, – сказала медсестра.

Когда я размышляла над словом «аборт» на страницах своих дневников, то писала – мол, если не будет гарантий, что я снова смогу иметь детей, я ни за что на это не пойду. Тогда у меня будет малыш, и хер с ним. Но вот, это случилось – и я как миленькая поставила подпись в договоре на прерывание беременности.

Теперь, когда я сидела в клинике, когда значительная сумма за «процедуру» была уплачена в кассу из кошелька моей мамы, а мой парень спокойно отрабатывал свою смену в курином ресторане, пребывая в уверенности, что проблема решена, – переиграть всё не было уже никакой возможности.

Я собирала мнения, спрашивала однокурсниц, подруг, тех, у кого были дети, кто их ждал, кто не хотел детей, кто хотел, – собирала, чтобы понять, что мне делать. Когда я говорила с теми, кто был «за», мне казалось, что я тоже склоняюсь к тому, чтобы оставить ребенка; когда говорила с теми, кто «против», – это звучало еще более логично. Мне хотелось выбрать сразу оба варианта. Я одновременно хотела и не хотела ребенка. Я одновременно хотела и не хотела делать аборт.

Но в итоге оказалась слишком ссыкливой, чтобы пойти против всех. Заявить родителям, что замуж я не собираюсь и съезжаться со своим парнем не хотела бы, а хочу остаться дома и жить с ребенком в своей комнате или на даче, а им предстоит нас обеспечивать, потому что сама я работать буду не в состоянии. А Вася будет помогать, приезжать к нам, потом оставаться с ребенком на выходные, и так, постепенно, мы станем его растить. Поженимся при этом или нет – решим потом. Пока слишком рано. Через год вернусь в универ, буду учиться на заочном или вечернем, постепенно начну работать, оставляя ребенка с мамой или бабушкой. Да что уж там, неужели папа не раскошелится на няню?

Но этот сценарий видно только спустя много лет. Тогда, в восемнадцать, мне было важнее выбрать тот вариант, который встретит больше одобрения. А сама с собой я разберусь потом, не зря же пишу километры дневников…

В палате я переоделась в одноразовую ночнушку в цветочек. В дверь постучали – пришел анестезиолог. Это был молодой парень, он задал необходимые вопросы – и от его ободряющей улыбки у меня возникло ощущение, что все эти люди мне помогают, поддерживают меня. Будто я и правда пришла на лечение. Еще немножечко – и всё закончится. Усну, проснусь, и проблема будет решена.

Вскоре меня пригласила медсестра. Я сунула ноги в резиновые тапочки, и мы пошли по длинному коридору в операционную. Там меня попросили забраться на стол и уложить ноги в подколенники, как у гинекологического кресла. За огромным окном колыхалась зелень. Интересно, а рожают здесь в той же операционной, в которой проводят аборты? Я увидела своего врача, блондинку; нижняя часть ее лица была спрятана под маской, а глаза улыбались. Анестезиолог аккуратно установил катетер в мое правое предплечье, а потом предложил начать считать вслух от десяти до одного. Десять, девять, вос… и я отрубилась.

Открыла глаза уже в палате. Я лежала на кровати. Как я в ней оказалась, не помнила. На тумбочке жужжал мобильник. Звонила однокурсница, одна из тех, кому я сбивчиво рассказывала свою историю в курилке журфака. Она хотела узнать о моем самочувствии. Я пробормотала что-то невнятное – и поняла, что безумно хочу писать.

Между ног лежала толстая пеленка, на которой я разглядела несколько капелек крови. Я села. Голова кружилась. Я поднялась с кровати и вышла в коридор. Там возилась с ведрами уборщица, и я спросила, где туалет. Мне указали на дверь дальше по коридору. Я шла, меня качало, словно я выпила пару баночных коктейлей. Волокнулась об стену плечом. Можно мне сейчас писать или нет, я не знала. А вдруг у меня там, внизу, – всё разворочено? Но боли не было. Крови в моче – тоже.

Я вернулась в палату, позвонила своему парню и сказала, что всё позади. Он сообщил, что завтра приедет ко мне на дачу.

Он жил в крошечной хрущевке с мамой, отчимом и младшим братом, ему приходилось работать, чтобы оплачивать учебу в транспортном колледже. Он вкалывал, ходил на пары, идей о том, когда он съедет от родителей, у него не было. Мне же не надо было работать, родители обеспечивали меня всем необходимым, и уроки английского с третьеклашками были блажью, экспериментом – почему бы не попробовать себя в роли репетитора? Родителям хотелось, чтобы я училась. А мой парень был сыном от первого брака безработной женщины, которая во второй раз вышла за водителя грузовика. С ним они завели другого ребенка, а маргинального пасынка ее новый муж не выносил. Вася показывал кровоподтеки на шее: так отчим его воспитывал. Эти люди наверняка ждали, когда он съедет и освободит для младшего брата комнату.

Готов ли был мой парень к созданию семьи вместе со мной? Конечно, нет! С другой стороны, завести ребенка с девочкой из более благополучной семьи, и подождать, когда ее родители раскошелятся на квартиру для внука, было бы выгодно. Это могло бы решить массу его проблем.

Считается, что это девушки ищут себе богатых парней. Богатый парень будет водить тебя по ресторанам, оплачивать каникулы за границей, ты будешь зависать в его огромной квартире и загородном доме родителей. У него будет тачка, на которой он будет тебя катать. Он будет дарить подарки. А выйди за такого замуж – и он (или его родители) будут обеспечивать тебя и спиногрызов до скончания веков. Но рассказывает ли кто-нибудь об обратном?

Благополучие притягивает людей. Гипнотизирует их. У тебя дома два туалета? У твоих родителей больше одной тачки? У тебя есть приставка, мощный комп, гостиная с огромным диваном и плоским телеком, где можно часами валяться с чипсами, выкурив на балконе косячок, и рубиться в GTA? На всё это ты можешь подцепить гораздо больше парней, чем девочка, у которой за душой комната в коммуналке с больной матерью за шкафом, и которой еле хватает на жетоны метро. Я множество раз наблюдала подобное, ведь среди моих подруг было достаточно обеспеченных. Был бы с ней этот смазливый чувачок, если бы не квартира с видом на Казанский собор, золотая сережка в носу, последняя модель мобильника и машина, купленная папой?

Гордость не позволяла задумываться об этом, ведь я – это я, мои идеи, мои глаза с каемкой, моя улыбка. А остальное – неважно, это всего-навсего приложение. Да, я живу вот в такой квартире. Да, ремонт в парадной тоже сделал мой папа. Но это вторично. Первична – я. Остальное – за скобками, ведь это девяностые привели наши семьи к подобному неравенству. В этом нет чьих-то особых достижений, это данность.

И, конечно, я никогда не позволяла себе думать о том, что мой парень имеет в виду и всё это, когда он снова и снова возвращается ко мне после очередного расставания с оскорблениями, швырянием в меня вещей или словом «шлюха», повторенным в смс пятьдесят раз подряд.

Тогда у меня еще не было прав, но я колесила на маминой машине по нашему дачному поселку, избегая выезда на шоссе. Встречать Васю с маршрутки я поехала одна. Он шел к машине с букетом белых хризантем. В своей кепке. Подарил цветы, поцеловал меня и спросил, как я себя чувствую. Забавно, что аборт сопровождается не меньшим количеством ритуалов, чем роды.

Вечером родители уехали в город, а им на смену приехал мой младший брат с друзьями. Тем летом у него гостили немцы, которые приехали в школу по обмену, и они собирались попить пива и погулять на озере. Один из немцев, длинноволосый Мозес, привез с собой гитару и принялся на ней бренчать. Я сидела в кресле на террасе, пить мне было нельзя, я потягивала яблочный сок и пела вместе с Мозесом. Мне было немного грустно, и я рассказала Мозесу о том, что сделала. Он помолчал, а потом заиграл «Knockin on heaven’s door».

Через неделю я сдала последний экзамен. Думать о произошедшем в клинике не хотелось. Эти недели потребовали сильной концентрации, а когда всё кончилось, захотелось просто насладиться петербургским летом.

После закрытия зачеток мы с подругами гуляли по городу – и оказались около БКЗ Октябрьского, где часто тусовались еще со школы. Тут зависали скейтеры, и один из них, парень по кличке Швед, уже давно оказывал мне знаки внимания.

Высокий, со слегка азиатским лицом, копной кудрявых волос и черными выразительными бровями, Швед был из тусовки постарше, и мне льстило, что он мной интересуется. Вася тоже пытался кататься на скейте, но был полным и неуклюжим. Когда я наблюдала его потуги на доске, мне становилось неловко. Швед же катался на скейте как профик. Он прыгал через шесть ступенек, щелкал доской о мрамор покрытия перед БКЗ, раз – и нос доски оказывался у него в ладони.

В тот вечер мы тусовались в одной компании, болтали, сидя на ступеньках, пили пиво, а потом Швед пригласил всех к себе – он жил в двух кварталах от БКЗ. У него оказалась небольшая квартира с огромными окнами, выходящими на Суворовский проспект. Все толпились на кухне и балконе, а я ушла вглубь квартиры, и в одной из комнат принялась рассматривать вереницу компакт-дисков с рэпом на полке, а потом приоткрыла дверцу шкафа, чтобы посмотреть на себя в зеркало. Швед зашел в комнату и захлопнул дверцу – так, что вместо себя я увидела его, – а потом взял меня за подбородок, так же ловко, как нос скейта, и поцеловал – нежно, мастерски. Мое тело ослабло; я еле устояла на ногах.

Потом все стали расходиться, мои подруги тоже засобирались. «Уверена, что хочешь остаться?» – прошептала мне на ухо одна из них. О да, я была уверена. Мы с ним вышли на балкон посмотреть, как ребята идут в разные стороны по Суворовскому и Советским улицам, и он снова меня поцеловал. Потом мы вернулись в комнату – и занялись сексом.

В моей голове мелькали мысли о том, что с аборта еще не прошло двух недель, в течение которых половая близость была противопоказана. Но реальность – грохочущий RNB, свет белой ночи, заливавший комнату через два огромных окна и облизывавший листья комнатных растений, улыбка Шведа, родинка над его губой, – накрыла меня волной, и это было гораздо сильнее, чем какие-то там показания.

Утром я умылась, оделась, попрощалась со Шведом и отправилась домой. По дороге купила ландыши. На эскалаторе вдыхала их аромат – и читала смски, которые уже начал писать мне Швед.

Мне не хотелось решать, что делать с Васей. Решать больше ничего было не нужно. Впереди было всё лето, прогулки, Швед со своим прищуром из-под кепки, поездка в Италию.

Иногда я писала в дневнике что-то про аборт, но рефлексия эта была искусственной. Сочинение на тему «Как я провела свой первый аборт».

Аборт – это плохо.

Аборт – это страшно.

Аборт – это убийство?

В пять недель у него уже есть душа?

Как я решилась на аборт?

Это встает со мной по утрам и ложится со мной в постель по вечерам.

Как там полагается думать об этом? Как о страшном секрете? В реальности ничего такого я не испытывала. Я пыталась нацепить на себя маску этих переживаний, показать окружающим, что пережила нечто жуткое. В то время как на самом деле мне тогда было по большей части наплевать. Всё было позади.

Позже я пыталась отыскать внутри себя ответ на вопрос: может, на самом деле, я хотела тогда родить, а мне не дали? Может, я сделала это, чтобы быть удобной родителям, от которых зависела, боясь потерять блага, которыми они одаривали меня с рождения? При желании можно было бы подверстать события того лета под такую версию, но только всё это было бы фарсом.

Ни грамма сожаления тем летом я так и не испытала. А испытывала я – радость, чистую радость от того, как на меня смотрел самый красивый парень на БКЗ, радость от купания в озере на даче, радость от поездки в Италию и походов по клубам, где мы с подругой танцевали до утра, от поездки на машине в Венецию с парнями из Амстердама, с которыми подружились…

А потом, когда я вернулась и встретилась с Васей, мы случайно оказались в одной компании со Шведом. Я глазами показала на своего парня. Швед улыбнулся, я тоже.

Через несколько месяцев я наблюдала за их дракой. Вася узнал о Шведе, но сообщил, что, несмотря на измену, останется со мной. Я тоже не спешила уходить – мы встречались несколько лет. На каком-то из сборищ, во дворах около Невского, он отвел Шведа «на разговор». Сначала повысились тона, потом один толкнул другого. Швед был высоким, а Вася – тяжелым. Их никто не разнимал, потому что все знали о предмете драки. Я наблюдала, как они катаются по земле, – и ни о чем не жалела. Зрелище было что надо. Если из-за вас никто никогда по-настоящему не дрался – яростно, кроваво, – спровоцируйте это; не пожалеете, обещаю.

Променяла бы я это на ту залитую светом комнату, что представлялась мне, оставь я ребенка?

Да ни за что. Ни за что.

Глава 3

Злые духи

Пожалуй, увидь ту драку мой муж, профессиональный боксер, – он бы снисходительно посмеялся. Пьяная возня, да и только.

Через десять лет я вышла замуж за человека, который коренным образом отличался от парней моей юности. Он не признавал алкоголь и был спортивным наставником сотен человек. Куда бы мы ни шли, всюду встречали его учеников. Я словно оказывалась в романе Паланика, когда официант в ресторане отказывался приносить нам счет под предлогом того, что касса сломалась, а сам тайком давал пять моему спутнику, на поклоне после спектакля актер приветствовал его, потрясая кулаком в воздухе, а батюшка на воскресной службе вставлял в проповедь историю своего первого выхода в ринг и лукаво поглядывал на моего Костю.

Мой муж не стал бы подкатывать к чужой девушке, целовать ее около полок с дисками, не стал бы избивать кого-то посреди двора. Если такие, как он, ввязываются в драку на улице, и на них пишут заявление, – к сроку автоматом прибавляется пять лет: их умения приравниваются к использованию оружия. Когда мы начали встречаться и я узнала об этом – мне снились кошмары: вот мы выходим из бара, завязывается драка, и он бросается в нее, я кричу, ведь его непременно посадят!

Только вот всамделишным оружием были не его быстрые кулаки или боевое мастерство, а на редкость добрая душа, которая преобладала над физикой. Поэтому я никогда не видела, чтобы он кого-то бил. Разве что – объяснял ударную технику своим воспитанникам, большим и маленьким, высоким и низким, разных полов, национальностей, профессий. Все эти люди благоговели перед ним, его открытой улыбкой, уверенным голосом. Он похлопывал их по плечам и нашептывал что-то на ухо в углу ринга.

Когда я в первый раз пришла на соревнования, Костя попросил меня помочь секундировать: в то время, как он залез в ринг, чтобы проинструктировать ученика, мне внизу надо было быстро промыть в ведре с водой слюнявую, секунду назад вынутую изо рта боксера капу.

Меня поразила ярость, с которой они орудовали в ринге. Пока смотрела бой, ощущала, как по телу гуляет адреналин. Ловкость, злоба, эмоции невероятного накала, кровь, которая брызнула мне на юбку. А потом они все вместе смеялись, ели тортики в «Сладкоежке» и беззлобно шутили.

Меня покорил этот мир – и Костя, глядящий на меня поверх всех. И хотя я никогда профессионально не занимались спортом, сразу ощутила себя как дома. Захотелось остаться, следовать за этим уверенным, великодушным человеком, которому, казалось, была неведома грязь, знакомая мне. Поэтому, когда через год отношений он предложил выйти за него, я тут же согласилась.

Замуж выходишь за хорошего, когда возьмешь всё, что можно, от плохих.

У моего мужа была группа учеников-детей, которые обожали его. Как-то у меня мучительно болел живот – и он прислал мне видео, на котором маленькие боксеры в ответ на призыв «поддержать Машу» с воинственным кличем стучали перчатками. Ребята били изо всех сил, чтобы унять мою боль. В придачу к нему я получила два десятка детей. Но мечтал он – о собственных.

Через пару дней после сделанного предложения он стоял у окна гостиницы, смотрел на море – и вдруг затушил сигарету о подоконник со словами: «Надо бросать. Я детей хочу, Маш». Я тоже хотела детей. Базовые моменты жизненных устремлений мы обсудили, пока встречались.

Тогда я наивно полагала, что стоит нам перестать предохраняться, как один, а потом и второй ребенок тут же обрадуют нас своим явлением. Ведь я видела, как легко это дается окружающим. До свадьбы мы продолжали заниматься сексом, не предохраняясь. Мы не относились к тем парам, которые решают пожить пару лет в браке без детей, насладиться друг другом, а потом, чуть привыкнув к новому статусу, планировать первенца. Мы пустили всё на самотек.

Когда мы с мамой, тетей и бабушкой отправились в свадебный салон мерить платья, я перебрала целую кучу моделей. Женщины моей семьи уселись на розовые канапе, им принесли шампанское и кофе, а я крутилась перед ними в платьях – то с пышной юбкой, то со строгим корсетом, то волокла за собой длиннющий кучерявый шлейф. Было среди них и то, которое приглянулось мне еще на сайте, изученном накануне: пышная голубоватая пачка, которую можно было надеть с конверсами, чтобы сделать образ слегка панковским. Я натянула его – и, посмотрев в зеркало, поняла, что похожа на бабу на чайнике. Когда принялась снимать, тетя сказала маме:

– Знаешь, с таким платьем можно подумать, что она скрывает под юбкой живот. Все будут спрашивать…

Выходило, что черту, за которой уже можно было быть беременной, я пока не пересекла. Ведь я сама не раз потешалась над знакомыми парнями, спешно женившимися на малознакомых девушках, которые от них залетели. Этот настрой женской части семьи, этот тезис, гласивший, что гости на свадьбе не должны подумать, что я выхожу замуж беременная, въелся мне в память. Хотя что, собственно, случилось бы, если бы кто-то подошел к маме и сказал ей что-нибудь про мой живот? Она ответила бы:

– Да, они уже ждут ребенка.

Или:

– Нет, вам показалось.

Или:

– Я понятия не имею.

В чем проблема такой коммуникации? В том, что кто-то решит, что меня берут замуж по залету? Что Константин, как порядочный человек, выполняет долг перед обществом?

А то будут подходить и спрашивать.

А то подумают.

А то будет похоже, что…

А то!

Однажды мой белорусский дядя решил развестись. Бабушка не могла принять этого несколько лет. Больше всего она злилась из-за того, что в маленьком городе, где все друг друга знают, не было ничего хуже, чем уйти от жены. Это было немыслимо. Она не могла смотреть в глаза окружающим. Он опозорил ее! Ее жизнью вдруг начало управлять пустоглазое многоголосое чудище, которое могло что-то сказать. Неважно, что именно, – важно, что это заставляло ее переживать массу негативных эмоций. Чтобы спастись от угрозы, она была готова на многое. А ведь это чудище можно было бы убить одной-единственной фразой: не ваше дело. Почему у нее не было решимости расчехлить это оружие? Знала ли она вообще о его существовании?

Пока я стояла в центре круглого ковра, полураздетая, в зеркальных бликах свадебного салона, – мой мозг впитал ту невзначай брошенную тетей фразу, как губка.

Поначалу я искренне радовалась грядущей свадьбе – ведь я выбрала всё это сама. Вовсю шли приготовления, и я не слышала ритуальных барабанов, под которые меня вели на алтарь исполнения традиционной женской роли. Перед свадьбой я несколько раз поругалась с мамой, потому что не хотела приглашать родню, с которой не общалась. Тогда-то и стало выясняться, что всё происходящее – не совсем про меня. Наша свадьба стала для женской части моей семьи чем-то вроде Луна-парка.

В день свадьбы, когда я вышла из машины и пошла под руку с Костей по Фурштатской во дворец бракосочетания, я увидела вдалеке нескольких родственников ‐– и вдруг испытала смутное желание спрятаться. Закрыть руками платье, забежать в ближайшую парадную, чтобы они не смотрели, не фотографировали, не трогали.

Мне полагалось светиться, купаться во внимании, – а я смогла расслабиться лишь под конец торжества, когда, сняв жмущие туфли, спряталась в компании нескольких подруг за углом ресторана, чтобы не увидели бабушки, и закурила. Только в этот момент я почувствовала себя – собой, а не языческим идолом в цветах, которого несут куда-то, чтобы поджечь и пустить горящим по реке.

Когда всё наконец закончилось, мы поехали в гостиницу, измотанные, Костя тут же отключился, а я переоделась в джинсы и кенгуруху, спустилась на улицу и долго сидела на скамейке в сквере у Исаакиевского собора. Всю радость у меня словно кто-то украл.

Потом я спрашивала у подруг: испытывали ли они нечто подобное? На их свадьбах я наблюдала, как они танцевали, с хохотом целовались с мужьями… И они отвечали: нет, я получала удовольствие, это был мой день, такого дня больше не будет. А ты просто перенервничала.

Но я знала, что не перенервничала.

Когда мы обсуждали предстоящую свадьбу, Костя предлагал уехать на океан и пожениться без свидетелей, вдвоем. Но тогда я сразу подумала, что не смогу взять бабушек – а ведь я хотела в этот день быть с ними и подарить им праздник.

Пойдя на поводу у необходимости угодить кому-то еще, я продолбала один из важнейших дней в своей жизни. Вместо того, чтобы прожить и осмыслить всё происходящее наедине с Костей, я разделила его с другими, – и это не оставило в нем места для меня, только для оболочки невесты в белом платье, архетипической фигурки. Моя же душа свалила в момент, когда все увидели меня на Фурштатской. Она спряталась в подворотне и так и сидела там, пока тело отдавало вульгарный оброк. А всего-то надо было прислушаться к себе и спросить: «Как ты хочешь провести этот день?». Не «как другие», не «как положено», – а как хочешь ты сама? К сожалению, чтобы научиться задавать себе подобные вопросы, а главное – честно на них отвечать, нужно чертовски много времени.

До сих пор, гуляя в Михайловском саду, я смотрю не на ресторан, где проходила свадьба, не на аллею, по которой мы с Костей шли к гостям с катера, а на тот закуток с граблями и мусорными баками, в котором я единожды за всю свадьбу почувствовала себя свободно.

* * *

Через полгода после свадьбы я всё еще не была беременной – и впервые задумалась о том, что для этого надо что-то предпринять. Я взглянула на свой образ жизни. Тут сразу нашлось что-то вроде как несовместимое с зачатием: табак! Можно было бросить курить.

Но бросить просто так не получалось: я курила по пачке в день больше десяти лет. Я тушила сигарету об урну около своего офиса и обещала себе больше не курить, а уже через час шла за новой пачкой. Но было в моей жизни кое-что, что могло помочь справиться. Это был бег.

Бегать, как и курить, я обожала. Бег по пустынному городу был для меня чем-то вроде сеанса психотерапии. Натягиваешь кроссовки, вставляешь наушники, выходишь на улицу – и бежишь, пока не сбросишь накопившийся стресс, а мысли не улягутся в голове. Бегала я по Фонтанке, по Вознесенскому, по Красноармейским улицам, мимо сфинксов и кариатид, вдоль воды, по гранитным плитам петербургских набережных, под крики чаек. Обычно я делала это поздно вечером, когда люди сидят по домам, а город мрачен, полон тумана и принадлежит мне одной. Во время пробежек он показывал потаенные закутки, которые крышками волшебных шкатулок открывались в стенах доходных домов и тьме подворотен. Моим любимым беговым полигоном была Коломна, где по утрам и вечерам как будто вообще не было людей, только призраки Блока, Достоевского и оборванных приказчиков. Я считала, что бег по темному городу – переживание в первую очередь мистическое, и только потом уже физическое.

Я более-менее регулярно бегала уже несколько лет – но больше двенадцати километров за раз я еще не пробегала. И тогда, чтобы поскорее бросить курить, я решила пробежать полумарафон. Мне показалось, что если я сделаю курение по-настоящему опасным для жизни (а бег на длинные дистанции в сочетании с курением действительно таков), у меня получится, наконец, избавиться от вредной привычки.

Бывалые знакомые сказали, что специальная подготовка к полумарафону в принципе не требуется: достаточно повысить дистанцию до пятнадцати километров – и, если получится их одолеть, это будет означать, что ты готова. Из-за того, что с детства спорт не был частью моей обычной жизни, каждая новая тренировка, новая дистанция были для меня сродни какому-то подвигу и приключению. Пробежав пятнашку, я купила себе слот на городской полумарафон.

Маршрут проходил по парку Трехсотлетия и новому Яхтенному мосту. Костя болел за меня на протяжении всей дистанции, подавал воду. Вот где был настоящий праздник для нас двоих!

Я вдруг очутилась в неведомой реальности спортивных достижений, ранних подъемов в выходные, забегов, где тысячи людей в шортах одновременно стартуют, обмениваясь объятиями и задорными возгласами. Всё это было ново для меня, ведь я игнорировала спорт всё детство и юность, со школы считая физру уделом идиотов. Главным тогда было мое содержание, форма же мелькала где-то на задворках, невидимая, вторичная, ненужная.

* * *

Впервые вожделение не к очередному парню, а к спорту я ощутила, когда мне только-только исполнилось двадцать пять. Мы с друзьями проводили зимние каникулы на Бали. Как все, кто впервые приезжает на остров вулканов и океана, мы решили научиться серфингу. Договорились об уроках в школе, организованной на одном из пляжей русскими дауншифтерами.

Тогда мы все плотно пьянствовали. В первые несколько дней, обалдевшие от экваториальной природы, влажности, нашей огромной виллы, низких цен, мы не вылезали из дома. Танцевали, плавали в бассейне, поглощая купленный в аэропорту ром.

Когда подошло время назначенных уроков серфинга, выяснилось, что проходят они на рассвете. В пять часов утра нужно было выезжать на океан и там, сначала на берегу, а потом в воде подвергать свое тело нагрузке, к которой я оказалась совершенно не готова. Из-за выпитого накануне было сложно подняться, а серфинг оказался намного сложнее сноуборда, на котором я раскатывала с детства.

Катание на сноуборде не требовало усилий – мое тело прочно привыкло к стандартному набору движений, к равновесию, да и горки в Ленинградской области совсем невысокие. Чтобы летать с них, не нужно много сноровки. Я вообще не считала это спортом, скорее – прикольным занятием, которое обозначало мою приверженность к очередной субкультуре. На сноуборде я могла кататься пьяной, уставшей, какой угодно: я привыкла, и после катания у меня даже не болели мышцы.

Но серфинг оказался чем-то непостижимым. Чтобы добраться до лайнапа – места, где можно пробовать встать на волну, – нужно было сначала долго идти по дну против гигантских волн, а затем лечь на доску и грести, стараясь противостоять слоям соленой воды, которые норовят перевернуть тебя, крутят и относят обратно к берегу, как щепку. Затем развернуться и ждать, когда небольшая волна тронет твои пятки. В этот момент совершить кульбит, отжаться от доски на руках и одновременно прыгнуть на корточки, выпрямиться и попытаться удержать равновесие. Потом нестись на волне, упасть, глотать воду, удариться головой о доску, пока выныриваешь, – и повторить всё заново. Раз за разом.

Меня тошнило, у меня тряслись руки, я не владела своими движениями. В качестве задания инструктор попросил дома по сто раз повторить «вставания на доску от пола». Орудуя пульсирующими от молочной кислоты конечностями, мы еле сдюжили по десятке, а потом дружно накачались пивом, – и я призналась себе, что нахожусь в чудовищной физической форме. Серферы, которых мы видели вокруг, на пляжах, в барах и в океане, имели идеальные тела, словно сошли со страниц глянцевых журналов. Почему я сколько времени предпочитала занятиям спортом пьянки?..

Религия острова Бали – обаятельный синтез буддизма, индуизма и анимизма. Местные жители ежедневно делают подношения духам: злым и добрым. Считается, что демоны живут в океане, а добрые духи – на вершинах вулканов. Что ж, выходило, что демоны заманили меня в океан – и там рассказали кое-что новое о моем физическом состоянии.

Мы съездили поучиться серфингу еще раз, а после с облегчением вернулись к пьянству. Но в конце каникул все-таки отправились к добрым духам. На вулкан под названием Батур надо было подниматься пешком. Весь путь занимал пару часов. Нас повели проводники – приземистый индонезиец и мальчонка. Сначала шагали по дороге, затем вышли на тропу, которая вела вверх уже довольно круто. Проводники сразу задали бодрый ритм. Я быстро вспотела, но потом нащупала нужный темп. Уверенно перенося ноги через камни, я добралась до вершины вулкана первая. Мои друзья тащились сзади, откашливаясь и ругаясь. Пока поднималась, я думала о горных походах родителей, историями о которых они потчевали нас с братом с самого рождения, и чувствовала, как меня наполняет какая-то новая, неведомая энергия.

Говорят, алкоголизм – на девяносто процентов генетика. В тебе с рождения сидит чертик, который оживает, заведенный ключом первых выпитых порций, – а остановится он потом или нет, зависит исключительно от тебя. Мой папа был алкоголиком, и в том, что выпитое мною раскочегарило чертика еще когда я училась в школе, сомнений не было. Чертик почти захватил управление моей жизнью, поэтому на протяжении нескольких лет по выходным меня не интересовало что-либо, что не предполагало алкоголя.

Но на вулкане Батур чертик вдруг остановился. Я стояла на краю кратера, который оказался поросшим мелким леском оврагом, и смотрела вниз, не в силах отдышаться, а в голове пульсировало: хочу еще, еще, еще!

После возвращения с острова я начала бегать. И хотя пьянки не удалось вытеснить сразу, но год за годом, с повышением количества спорта в моей жизни, они стали отходить на второй план.

Чертик еще сидит внутри, он всегда там, я это знаю. Но чем меньше я думаю о нем, чем меньше пою его, – тем чахлее он становится, тем больше ржавеет, чтобы не завестись уже никогда.

* * *

Тогда, оказавшись на старте своего первого полумарафона с тысячами других бегунов, я задавалась вопросом: как же я всё это проспала?

Дверца в мир любительского спорта открылась мне с отказом от сигарет. За ней спустя всего несколько недель нам с братом предложили будущей осенью поехать в Гималаи в трекинг вокруг восьмитысячника, горы под названием Дхаулагири.

Осилить такой поход можно было только в превосходной форме, для набора которой нужно было тренироваться всё лето. Считается, что ты готов к горам, если можешь без труда и остановок бежать на протяжении двух часов.

Мы с братом подписались на поход; получалось, бег сразу вывел меня в горы, о которых я мечтала уже очень давно.

Опьяненная этой новой реальностью, я успела позабыть о первоначальной причине отказа от курения – деторождении.

– Мой друг Макс с женой не могли забеременеть, а они бегали, – многозначительно заявил приятель после вопроса о наших планах на детей. – И знаешь что? Как только они перестали бегать, у них получилось. Бег пагубно влияет на эти дела. Ты пробовала не бегать?

Что?.. Не бегать?..

Не бегать, не курить, – а что тогда делать? Трахаться по расписанию в попытках зачать ребенка?

– Высчитай овуляцию и трахайтесь каждый день неделю вокруг нее, – учила меня уже успевшая родить подруга. – И еще. Херня, конечно, но ноги на стену я закидывала, и после этого у меня получилось.

На третий день секса по расписанию Костя сказал, что больше так не может. Мне тоже было не по себе: это напоминало механизированную повинность. Во время этих сеансов мне казалось, что ребенок не может получиться от таких вот формальных, лишенных естественного порыва, усилий.

Незадолго до моего отправления в Непал Костя заметил, что ему не очень-то нравится идея с горами. Он хочет ребенка, а я забиваю голову походами и тренировками. Я разозлилась на него: ведь горы уже ждали меня! Мне казалось, что я медленно разворачиваю свиток собственной жизни. История же с деторождением уже начала этому мешать. Она не приносила ничего, кроме ежемесячных разочарований.

В начале поездки я была на подъеме. Я пробежала полумарафон, мне казалось, что я стала профессиональной спортсменкой: как же, бегаю – не просто так, не ради пошлой цели похудеть, а готовлюсь к походу в Гималаи!

На путешествие было потрачено немало денег, одна экипировка стоила целое состояние, поэтому «зачать» на короткий промежуток снова превратилось в старое доброе «залететь». Я получила каникулы от постылой повинности.

В Катманду мы с братом бродили словно по декорациям фильма про альпинистов, удивляясь местным лавкам, грязи и концентрированному азиатскому хаосу. Наша группа состояла из людей, почти каждый из которых имел в послужном списке полноценный марафон или айронмен, и я со своей скромной половинкой марафона почувствовала себя отстающей.

Это чувство усилилось, когда наступил первый день десятидневного трекинга. Вначале мы шагали по ровной дороге среди рисовых полей, а потом перед нами возникла огромная, выдолбленная в скале лестница. Подъем по ней напрочь выбил меня из ритма – и уже через пару километров после лестницы я начала задыхаться и останавливалась каждые пару минут. Перспектива находиться в таких обстоятельствах все десять дней ужаснула меня, тем более, что другие участники трекинга двигались, будто им совсем не было сложно.

Дело усугубилось тем, что тропа вокруг Дхаулагири в прошлом году была разрушена землетрясением. Гиды не предусмотрели этого, и на некоторых отрезках нам приходилось карабкаться по бамбуковым зарослям, перелезать через огромные стволы деревьев, уворачиваться от камнепадов.

Еда на гималайских тропах подается в так называемых лоджах, приютах, где также остаются на ночлег. Иногда это горстка риса, иногда грязные куски картофеля, яйца. Есть всё это не хотелось – а я, не имея опыта, не понимала, что при таких нагрузках, как хождение по горам по восемь-десять часов кряду, с редкими привалами, которых наши гиды почти не делали, видимо, задумав погрузить нас в атмосферу настоящего спортивного похода, еду надо запихивать в себя даже насильно и так много, как только найдешь. Я же воротила нос от гадких трапез и шла впроголодь, после чего целый день на тропе дрожала, испытывала тошноту и страх, а главное – непонимание, почему ничего подобного не происходит с другими.

Почему мне одной так плохо, что со мной не так? Неужели мое тело настолько слабо? А раз так, значит, надо заставить его. И я заставляла. Дух, который сидел внутри, был горделив, тщеславен и зол: что за поганая форма ему досталась? Прислушиваться к своему организму, сотрудничать с ним, заботиться о нем – я не умела. Мое содержание должно было доминировать над формой. Форма – подчиняться содержанию.

В конце концов, на седьмой день похода мое тело не выдержало – и я впала в состояние, при котором прохождение даже десяти метров по относительно прямому рельефу стало проблемой. Атмосфера нового дивного мира спорта и физической активности на высоте пять тысяч метров была лишена достаточного количества кислорода, но с лихвой наполнена снобизмом маститых альпинистов, сопровождавших нас на тропе, которые показывали, кому на самом деле покоряются эти великолепные сверкающие пики.

Я непозволительно отстала от остальных, шла чуть не двенадцать часов, брату пришлось забрать мой рюкзак. У меня посинели губы, я не чувствовала пальцев рук. Утром следующего дня мы с братом загрузились в вертолет и спустились вниз. Такого позора я еще не переживала.

Мы спустились в город, в кислород и жару. Оказавшись в номере гостиницы с душем, двое суток спали и объедались нормальной едой. Я лежала в кровати, на белых простынях, которые навек будет ценить каждый, кто когда-либо ходил в горы, – и вспоминала, как в первые дни трекинга наивно полагала, что смогу быть в лидирующей группе, что мне это по плечу.

Теперь же я пребывала в тотальном ахере. От дикой нагрузки, даже подобия которой никогда не испытывала в жизни, от своей глупой самонадеянности. Мне было жаль себя до слез, но в то же время я ненавидела расхлябанность своей оболочки. До чего я довела ее годами курения и вечеринок? Брат ободрял меня, замечал, что тяжело было всем, – но я-то знала, кто тут на самом деле тряпка.

* * *

Когда мы прилетели домой, я, недолго думая, купила себе слот на марафон в Париже. Мне нужна была новая цель, а главное – равномерные вдумчивые тренировки, которые сделали бы меня сильной. По-настоящему, а не мнимо, как в Гималаях.

Там, на леднике, на высоте пять тысяч метров, со мной произошли, а теперь продолжили происходить важные изменения. И они заслонили, затмили утлую перспективу деторождения.

Перспективу, которая – как я продолжала тайно надеяться – всё равно может нарисоваться в любой момент. Ведь я была абсолютно здорова. Теперь еще и не курила. Много тренировалась. А когда забеременею – просто отменю все свои планы. Ведь женщины рожали детей и в войну, и в голод.

Хотя история про пару, которая перестала бегать – и тут же смогла забеременеть, временами всплывала в голове, как проснувшийся на застекленном балконе среди зимы шмель.

Я опубликовала пост о марафоне в соцсетях, чтобы не отступить от обещаний, подготовиться и выдержать весь процесс. Надеялась увидеть поддержку, пожелания удачи. Но в ответ мне вдруг написала тетя. Она начала с того, что мне следует думать не о марафоне, а о детях, продолжила вопросом, была ли я у врача, и закончила мыслью о том, что, пожалуй, я не шибко люблю Костю, который очевидно уже давно ждет, когда же я его осчастливлю.

Позже к ее реакции присоединилась мама, которая не разговаривала со мной на протяжении месяца, а потом и бабушка. Я почувствовала себя куклой, которая сначала должна была отучиться в университете, потом захомутать мужика, а затем начать исторгать из себя потомство. Новых кукол. В свадебном платье нести новых кукол стыдно, а вот позже – подходит! Но если после того, как со свадьбы минует год, в твоем гардеробе не появится одежда, за которой можно спрятать живот, – надо срочно начать что-то делать, иначе люди что-нибудь скажут.

И ведь им действительно – говорили. В день, когда через год я взошла на вершину Эльбруса, и мама опубликовала в фейсбуке мое фото, какая-то женщина оставила под ним комментарий: «А внуков тебе твоя дочка принести не хочет? У меня уже трое бегают». Когда я увидела это, мне захотелось разбить телефон.

Реальность как бы обязывала меня сделать выбор: с одной стороны – спорт, новая оптика, новая физуха, новые горы, победа над собой, с другой – рождение младенца, пеленки, жизнь в рабстве у маленького орущего свертка. Я видела, как это происходит у других: все девочки были потрясены. Сначала они охреневали от трансформации своего тела, потом от родов, а дальше – от круглосуточного служения детенышу. Слово «счастье» и другие клише были оставлены для конвенциональных постов в соцсетях, в доверительных же разговорах они переходили на мат. В то время как журналы, кино и соцсети кишели младенческими пасторалями.

Это методичное настаивание на том, что мне надо скорее забеременеть, в исполнении моих родственников, по мнению которых брак был подчинен только этой цели, привело ровно к противоположному результату. Когда все вокруг от тебя что-то агрессивно требуют, нужно слать их куда подальше – это и ежу понятно. Но если всё случится само собой, как я того и ждала, – пожалуйста, сопротивляться я не буду.

Вот только ничего не происходило. Напрашивалась мысль, что беременность не наступала из-за того, что моя жизнь была занята чем-то другим, причем не важно, чем-то негативным – вроде алкоголя и сигарет, или позитивным – вроде спорта и экстремальных походов в горы, работы и литературы. Как будто всё это просто не оставляло в моей жизни места для нового человека.

Однако бросить всё и сделать вид, что меня интересует исключительно гипотетический ребенок, я не могла: это было бы обманом, а еще превратило бы мой брак в какой-то пошлый водевиль. Я ведь вышла замуж, чтобы быть счастливой, так? Выражение любви, договоренность создать семью, двигаться вместе, забыв о существовании смерти. Впрыгнуть в замужество – и вместо увлекательной новой жизни подчинить всё программе, в которую тебя тянут чуть не насильно? Ну уж нет.

Я осознала, что, возможно, никогда не окажусь в состоянии, в котором, помимо ребенка, не буду больше ничего хотеть. Возможно, такое состояние доступно некоторым женщинам, возможно, каждая из нас должна приблизиться к образу Богородицы, и лишь такое устремление одарит нас чудом, способностью привести на землю новую душу. Но как может деторождение и взращивание детей стать целью жизни, если это не твоя профессия? Мне это было совершенно непонятно.

Наверное, если бы я забеременела сразу, когда мы перестали предохраняться, у меня просто не возникло бы всех этих сомнений. Но ожидания окружающих, возрастающее ощущение, что у нашей бездетности есть скрытые причины, давили на нас с Костей со всех сторон. И комментарий в фейсбуке моей мамы, где под моей фоткой с вершины самой высокой горы в стране какая-то сука вопрошала, какого чёрта я до сих пор не родила, стал апогеем. Мне хотелось оказаться рядом с этой теткой и отвесить ей затрещину.

Но в реальности я даже не пришла в комменты. Я боялась затрагивать начинавшую становиться больной тему. О таком – не говорят.

Тогда мы уже побывали у врачей, узнали, что базово у нас всё в порядке, и успели забить на дополнительные обследования, решив, что всё рано или поздно случится само, просто время еще не настало.

А пока всё больше вещей и процессов, из которых состояла моя жизнь, становились в моем понимании лишними по отношению к гипотетическому ребенку. Работа на износ, походы в горы, алкоголь, бег, написание прозы, подъемы по лестнице, массаж, острая еда, стрессы, ссоры с окружающими…

После Эльбруса я перестала бегать, а спустя месяц на какой-то вечеринке обнаружила себя с сигаретой. Круг замкнулся.

Сам факт моего существования, вся моя жизнь, обставленная суетой, делами, целями, к которым я стремилась, была лишней в проекте «Ребенок», который я втайне уже начала презирать. Требовалось вычесть вообще всё, вплоть до самой себя, отказаться от всех планов, кроме одного – стать матерью-весной, готовой душой и телом обратиться в служение другому, – и тогда младенец соизволил бы почтить нас своим присутствием!..

Как избавить себя от всех этих мыслей, от цинизма, злости и всего остального, что я успела передумать и перечувствовать, видя кровь на своем белье месяц за месяцем, – я не знала. Ведь даже сам факт наличия всего этого в моем сознании мог влиять на то, что ребенок не хочет зачинаться в теле такой желчной личности. Сначала она была слишком пьяна, потом слишком слаба, потом слишком грустна, зла, слишком суетлива, слишком тщеславна и горда, слишком жива, – и никогда достаточно пуста и хороша.

Как-то подруга полчаса учила меня, как правильно хотеть детей. Всей душой возжелать ребенка, изо всех сил молить Ксению Петербургскую, отказаться от злых мыслей… Я не понимала, о чем она говорит. Как я могу заставить себя что-то захотеть? Как настроить свое хотение на нужную частоту? Почему считается, что, если я до сих пор не беременна, то я недостаточно этого хочу? Неправильно хочу. Не умею хотеть.

В конце концов я возненавидела ту подругу. Будь то разговор, например, о новой тачке, она бы просто посоветовала мне копить деньги, и ничего плохого бы не случилось. Когда же речь идет о производстве на свет нового человека, ставки становятся чрезвычайно высокими. Действо свершается за ритуальными кулисами, куда не принято приглашать других. Но если всё же пускаешь кого-нибудь – стоит ему сделать крошечную ошибку, произнести единственное неверное слово, так приходится тут же раз и навсегда вышвырнуть этого человека не просто за пределы темы, но за пределы твоей жизни. И уже никогда не пускать обратно.

Однажды на тренинге личностного роста мой брат услышал историю мужчины, который вдруг во всеуслышание признался, что, когда купил себе первую машину, это значило для него больше, чем момент, когда он стал отцом: потому что ему ничего не стоило зачать ребенка, а чтобы купить машину, он тяжело работал несколько лет. Только вот в моей версии истории тяжело «работать» много лет предстояло как раз над зачатием…

Залететь было легко.

А зачать – невозможно.

Глава 4

Маленькая художница

Первой клиникой репродуктивной медицины стала платная сетевая.

Вообще-то мы считали себя здоровыми людьми, очень здоровыми. Ни у меня, ни у Кости не было ни одной хронической болезни, у обоих идеальное зрение и стойкая психика, – и это заставляло нас думать, что походы по врачам, так называемые чекапы и прочие лишние телодвижения нам не нужны. Мы вообще редко обращались к врачам.

И не считали, что деторождение надо специально планировать. Мне не хотелось в деталях продумывать всё это – погруженное во мрак засценного пространства, скрытое за кулисами клишированной фразы «когда у нас будут дети»… Спланировать такую перемену в жизни невозможно, ее можно только пройти – и начать разбираться уже на месте. Ведь, если подумать, это всё равно невозможно, правда? Ни участники акта, ни врачи, ни колдуны, ни генетики не могут заранее просчитать, в какой момент таинственный паззл реальности сложится узором свершившегося зачатия.

Год постсвадебной жизни открыл мне бег на длинные дистанции, а затем и походы в высокие горы. Прозрачный воздух, ранние подъемы, короткие шорты, сахарные пики, холодный лимонад, двадцать километров на трекере, выраженные мышцы на бедрах, – вот куда хотелось стремиться. И потом об этом писать. Рождение ребенка поставило бы всё это на паузу. Тогда, собственно, нужно ли оно мне прямо сейчас?

Но со свадьбы минуло уже больше года, а я по-прежнему не беременела. И мы решили все-таки сходить к врачу. Убедиться, что абсолютно здоровы.

Заниматься всем этим страшно не хотелось. Визиты к гинекологам всегда ассоциировались у меня с чем-то пугающим, как юношеский аборт. Если бы тогда мне кто-то рассказал, сколько раз в будущем мне предстоит залезть в дурацкое гинекологическое кресло, я бы, пожалуй, хлопнулась в обморок. Но реальность разогревала меня постепенно.

Это была та самая клиника, в которой я делала аборт больше десяти лет назад. Мама «ненавязчиво» скинула сообщение с полученными по рекомендации от знакомых контактами врачей и предложением сходить на прием и обследоваться: мне к гинекологу, Косте – к урологу. Раз не получается само, так почему бы, в самом деле, не провериться? Я была почти согласна, тем более, что сто лет не ходила к гинекологу.

Последний раз я сдавала анализы несколько лет назад, когда один случайный партнер обвинил меня в том, что я наградила его инфекцией. Это было великое унижение.

Мы переспали на загородном корпоративе. Коллега, высокий черноглазый инженер, явно давно этого хотел, а я не устояла.

В понедельник, когда мы оба пришли на работу, он написал, что нам надо поговорить о той ночи. Я набрала в ответ невнятную дребедень, мол, у меня путаница в жизни, поэтому я бы предпочла оставить произошедшее там, в лесном домике, и с тайным чувством превосходства отправила сообщение. А потом оцепенела, когда прочитала ответ: «Тебе бы провериться. У меня тут какая-то сыпь».

О том, где именно находится сыпь, я спрашивать не стала; было понятно и так. По моему телу пробежала дрожь; надо было возвращаться к работе, а я уставилась в монитор, не в силах пошевелиться.

У себя признаков венерических болезней я никогда не находила. Принялась проводить мысленную ревизию последних партнеров и силилась понять, кто мог меня чем-то заразить. Я знала, что бывают инфекции, которые проявляются только у людей одного пола, в то время как другой лишь переносит их.

В тот же вечер я сидела в кресле у платного гинеколога и сбивчиво рассказывала о случившемся. Гинеколог провела осмотр и заключила, что видимых проблем у меня нет, но придется сдать анализы. Пока ждала результаты, в голове мелькнула мысль: а что, если у меня сейчас обнаружат ВИЧ?

Но анализы показали, что у меня всё чисто. Когда я позвонила тому парню, он как ни в чем не бывало заявил, что, скорее всего, это раздражение от мыла или еще черт знает от чего. Я вздохнула с облегчением.

Почему тщательный контроль над предохранением у меня иногда ослабевал, было решительно непонятно. Вроде как, если не думать об этом, – пронесет. Всех же проносит как-то, и меня пронесет. Словно сама вероятность заразиться была наказанием, и от нее можно просто спрятаться, как в детстве – от родительской опеки.

На уроках ОБЖ в старших классах нам рассказывали о венерических болезнях и предохранении, но жутковатые картинки из медицинских энциклопедий никак не бились с картинкой нашей жизни. Мы – школьники из центрального района, мы спим только друг с другом, – ну какая гонорея, о чем вы? Во время ОБЖшного разговора о презервативах парни надували их, как воздушные шарики, и те белыми дирижаблями летали по классу под общий гогот, пока пожилая учительница в белом халате с прической-ракушкой продолжала деликатный экскурс в венерологию.

Всё это было для меня чем-то абстрактным. Мир венерических болезней существовал в романах Достоевского, в документалке про героиновых наркоманов «Подвалы Дыбенко», в байках Любки из деревни. В компаниях, где бывала она, пожалуй, мог встретиться кто-то с венерической болезнью, а в моих-то откуда он возьмется? Весь рассказ учительницы походил на страшилку из книги «Ошибки и катастрофы», которую я обожала читать в детстве, но которая никак не соотносилось с реальной жизнью.

Тогда я не подозревала о существовании инфекций со сложнопроизносимыми названиями, что бродят по мужским телам, а женщин одаривают спайками в маточных трубах и бесплодием, и что человеком с половой инфекцией может быть не только бомж, который крутится возле выхода из метро, а кто угодно, и даже я сама. Просто потому, что у меня есть тело.

* * *

Все мои занятия и интересы, начиная с детства, были разобщены с физиологией.

В возрасте пяти или шести лет мама отвела меня на отбор в балетную студию. Там надо было раздеться и выполнять разные команды: бежать по кругу рядом с другими девочками, поднимать руки и ноги, крутиться на месте.

Многие из присутствующих девочек были одеты в танцевальные трико поверх белых колготок. Как купальники, но из обычной ткани. Их волосы были убраны в аккуратные кички, справленные специальными резинками. У них имелись все атрибуты будущих балерин. Я же была в обычных белых трусах и майке, волосы – завязаны в хвост. Выполняя команды, которые выкрикивал кто-то из угла огромного зала, я остро ощущала свою отдельность: я была другой, неправильной, стеснялась своего внешнего вида и своих нелепых движений.

После отбора выяснилось, что я не прошла. Я недостаточно худа и не умею правильно выполнять команды. У меня нет данных даже для того, чтобы начать учиться в балетной студии с нуля. Эти телесные практики – не для меня. Точнее, не для моего маленького туловища: оно не может стать объектом искусства. Природа так распорядилась. Тут ничего не поделать.

– Просто ты девочка не такого склада, – говорила мама. – Ты пошла фигурой в папу, а он у нас немного «кабачок».

Ее тон был беззлобным, она констатировала факт, но я хорошо усвоила, что чешки, резинки с сеточками для прически-кички, трико, юбочки, деревянные перекладины-станки, – не для меня. Я девочка другого склада. Но какого?

Мама повела меня на другой отбор, в изостудию Аничкова дворца. Туда меня приняли сразу, потому что я уже умела рисовать. В изостудии не надо было ни перед кем ходить в трусах и выполнять собачьи команды. Там царили другие правила: тело, даже в обычной одежде, надо было запрятать в халат. Чтобы не запачкаться краской. Там требовалась работа головы, и еще немного – рук. Нужно было придумать или выхватить образ из окружающей реальности и воспроизвести его на прямоугольном листе бумаги. Штука была не в том, чтобы стать объектом искусства, а в том, чтобы создать его. Научиться вытаскивать из своей головы. Вжух! И кто автор этой удивительной глиняной фигурки?

Я стала частью младшей группы детей в перепачканных краской халатах. Эти халаты мамы и бабушки шили для нас из чего придется: на дворе стояли девяностые, и никаких специальных форм для юных художников в продаже не было. Поэтому халаты у всех были разные: из джинсы, из парусины, из темной грубой ткани, что делала их похожими на халаты советских инженеров-лаборантов.

Халаты спасали не до конца: я была неаккуратной – и часто метила краской лицо и волосы. В нашей студии была раковина, из крана текла только холодная вода, под ней руки плохо отмывались от краски. После занятий я выходила запачканная, в гардеробе на первом этаже натягивала варежки на окрашенные ладони. Но грязные руки меня не беспокоили, меня беспокоил последний эскиз, над которым я корпела несколько недель кряду, и неспособность создать перспективу между колоннами Аничкова и зданием библиотеки Маяковского на другой стороне Фонтанки. Воображение, умственное упражнение, выражение чего-то, что было у меня внутри, через запечатленный на бумаге образ, – вот что стало предметом моего интереса. Тело отошло на второй план.

То, что происходит у меня в голове, то, что я могу создать в воображении, – многократно ценнее, чем какое-то там тело. Всё, связанное с ним, казалось нереальным.

А вот уютная студия, где увешанная серебряными кольцами преподавательница с улыбкой помогала моей акварели проявиться получше, где были старинные шкафы, уставленные вазами, полными сухоцветов, гипсовые шары и головы неведомых античных божеств, разноцветные ткани и драпировки, где пожилой преподаватель по рисунку, сверкая очками, учил меня линии, не выпуская изо рта пахучую беломорину, и всё, что бы я ни придумала, ни нанесла на белый лист, всё, что ни показала бы, воспринималось как что-то особенное, – стала для меня подлинным центром мироздания. Важно было даже не то, что я там рисовала, лепила, выводила батиком на ткани, а сама драгоценная возможность приходить в этот уют, слушать учителей, познавать новые техники, идти на этюды в прохладный сад за дворцом и выражать свое нутро на белых листах бумаги через мастерство рисунка. Глядеть на гранитную вазу в середине парковой поляны, заглядывать в себя и создавать что-то на бумаге. Изображать. Быть наблюдательницей, исследовательницей.

Важно не то, что должно уравнять тебя с другими, – а твои отличия! Твой дух!

То же, что сообщалось относительно тела, туловища, – притягивало к норме, к стандарту здоровья, стандарту размера, стандарту возраста, словно тело это было не моим, а принадлежало кому-то еще – родителям, школе, стране, было подчинено измерению, проверке, правилам…

Что уж говорить о моем ожидании от реакции гинеколога на запрос вроде: «Я не проверялась на инфекции лет пять, переспала с очередным придурком, а теперь он говорит, что я его чем-то заразила».

Хотелось ли мне ходить заниматься проблемами оболочки, когда всё самое интересное происходило у меня в голове и в душе? Да ни за что.

* * *

Гинеколог в первой сетевой клинике репродуктивной медицины оказался деловитым мужиком с бородой-лопатой. Он был похож на Александра Третьего. Даже не осмотрев меня, выложил на стол буклеты с описанием ЭКО. Спросил, как часто мы занимаемся сексом, и заявил, что при частоте больше двух раз в неделю через два года без предохранения беременность уже должна была наступить. Услышав, что мой муж спортсмен, осведомился, не было ли у него каких-нибудь травм. Я ощущала себя словно на экзамене. Врач как будто смотрел не на мои анализы, а в билет, и изобретал всё новые дополнительные вопросы.

Какая, черт дери, травма яичек? Он что, идиот?

Притащилась сюда по наводке мамы, как в ту балетную студию, и огромный бородач, который увидел меня впервые в жизни десять минут назад, констатировал, что наши с мужем тела, судя по всему, не имели нужных данных для зачатия.

– ИКСИ, – толковал он, – это когда сперматозоид тончайшей иглой помещают прямо в яйцеклетку. Это позволяет нам получать оплодотворение, даже когда сперматозоиды совсем неподвижны.

Я шарила глазами по буклетам и не могла приложить всё это к себе. Боже, какое ЭКО, какое нахер ИКСИ, когда мы с Костей абсолютно здоровы? Зачем мне эти буклеты? Неужели он впаривает мне всё это прямо так, во время первого визита?

Потом врач пригласил меня за занавесочку, где стояло гинекологическое кресло. Прежде я никогда не была у гинеколога-мужчины, и мне было жутко стыдно. Я сняла штаны и трусы, вскарабкалась в кресло, закинула ноги в подставки и изо всех сил постаралась переключиться, оставить тело в кресле, а самой в это время прогуляться в садах своего разума, побродить по воспоминаниям или по тексту рассказа, который писала. Бородач провел осмотр довольно быстро и отметил, что матка у меня загнута назад. Что́ это значит, так и осталось для меня загадкой. После осмотра, когда я принялась вытаскивать ноги из подставок, он бросил:

– Вылезайте из вертолета осторожнее.

– Что?

– Кресло наше на суржике зовут вертолетом, – усмехнулся он. – Ноги кверху, как лопасти.

Мы вернулись за стол, и он составил список исследований, которые мне полагалось пройти. Я удивленно подняла брови, увидев размер списка, – а он пояснил, что лучше обследовать сразу всё, это будет правильным «в нашей ситуации». Словно с сожалением выписал мне направление на пересдачу с комиссией. Какая ситуация – наша, я спросить не решилась. Мне хотелось поскорее закончить всё это, выскочить в коридор, и там уже подумать, что к чему.

Помимо многочисленных анализов, в списке было слово «лапароскопия».

– Это серьезное обследование, но его нужно сделать сразу, – он постучал пальцем по списку. – Давайте обязательно его проведем. Я выпишу вам направление к моей коллеге, я ей очень доверяю. Тогда мы будем всё точно знать.

В чем именно будет заключаться обследование, он не объяснил; буклеты про ЭКО и ИКСИ пододвинул ко мне вместе с заключением. Я неохотно опустила их в сумку и на выходе из клиники кинула в урну. Я всего-то пришла на прием, проверить, всё ли со мной в порядке. А получила столько информации, будто только что узнала, что у меня смертельная болезнь. Херня!

Дома я рассказала обо всём Косте. Сам он на прием пока не ходил. Когда сообщила, что врач намекал на ЭКО, он взорвался:

– О чем речь? У нас ведь всё в порядке!

– Гинеколог сказал, что при такой частоте секса за время, что мы не предохраняемся, я уже должна была забеременеть.

Костя нахмурился и немного помолчал.

– А ты ему про аборт рассказала? – поглядел на меня с сомнением.

– А ты когда идешь проверяться? – сразу решила поубавить его решимость я.

Он пометался по комнате, потом опустился на диван.

– Тебе не кажется, что после аборта все-таки надо было покаяться? Сходить в храм, отмолить это как-то? Ты же ничего этого не делала. Ведь грех, и батюшка сказал…

– Ты что, говорил об этом с батюшкой?

– Он предложил тебе прийти и проделать определенную работу.

– Какую работу я должна делать, если я не раскаиваюсь? Притвориться? Ты хотел бы, чтобы здесь сейчас сидел двенадцатилетний лоб, мой сын от другого чувака?

– Перестань. Я же просто делюсь соображениями.

– Костя, послушай. Я не понимаю, что от меня требуется. Сначала рожать – и на меня давят. Теперь каяться в том, в чем я не раскаиваюсь. Потом три года сидеть с ребенком дома. Потом… Моя жизнь была бы сейчас другой, если бы не аборт. Я не отучилась бы в университете, не работала бы, не писала прозу… И не уверена, что мы с тобой вообще тогда бы встретились!

– Я убежден, что, если тому суждено, мы бы встретились! Ты можешь сходить поговорить с батюшкой? Просто поговорить?

– Костя, я не понимаю, почему должна заниматься искуплением того, в чем не виновата!

– Но ты виновата!

– Ты хочешь сказать, что это я виновата в том, что у нас не получается, да? Может, дело в тебе? Ты ведь даже не ходил к врачу!

Этот разговор лишь озлобил меня. Меня как будто пропускали через строй: врачи, родители, муж… Отделайте Машу посильнее, и Бог даст вам ребенка. Только Машу надо сначала освежевать, иначе ничего не выйдет. Покажите ей ее туловище, пусть, наконец, осозна́ет, что главное тут – оно, а не то, что у нее в голове. У ее тела много разных недочетов: она спала хер знает с кем и не представляет, какими болячками наградили ее эти проходимцы. Пора провести аудит ее телесности! Она сделала аборт, и это наверняка тоже не прошло бесследно. А если ничего не случилось с ее телом – то случилось с духом! Чтобы обелить его, нужно сходить к батюшке. И покаяться. Покаяться в том, о чем она не жалела.

Перед сном я вспоминала тот разговор с мамой по пути в бар, свою фразу: «А что, если оставить ребенка?» – и мамин жесткий ответ. Про необходимость жениться, про академ… И свой ответный страх. А что, если тогда я на самом деле хотела ребенка? Но мама повлияла на меня. А я хотела. Хотела ли? Да я не знала, чего хотела. И точно не хотела брать на себя ответственность. О каком ребенке могла идти речь? Ведь я сама себя заковывала в кандалы чужих решений. Как же так? Почему я не могу решать сама, почему за меня это должен делать кто-то другой? И как я могу жалеть о выборе, который сделал за меня кто-то другой? Я раскаивалась только в том, что была настолько нерешительной, и мне постоянно нужен был кто-то, кто примет решение вместо меня. То, что жить с этим решением предстоит мне, я почему-то не понимала. Почему я доверяла другим больше, чем себе? Почему постоянно смотрела на них в поисках одобрения? Поэтому и аборт происходил как будто бы не со мной. А теперь Костя хочет, чтобы я пошла и покаялась. В чем? Я даже ничего не решала… И не потому, что у меня отобрали право решать, а потому, что я отдала его сама, как знамя. Вот, мам, неси его, раз первокурсница Маша не может сама решить судьбу своего первого нерожденного ребенка, поэтому реши всё за нее, оплати клинику, а Маша потом попьет пиво у БКЗ и замутит с самым красивым на свете восемнадцатилетним скейтером, будет целоваться с ним под ар-н-би, пока мама ставит зачет по логике и радуется закрытой сессии. А Маша еще немного покурит, глядя на бледный рассвет белой ночи…

Я принялась сдавать анализы, а Костя пошел к урологу и тоже прошел через обследование, получив предписание выполнять какие-то процедуры для улучшения качества спермы.

Через несколько дней я благоразумно отправилась в клинику к коллеге Александра Третьего для обсуждения лапароскопии. Коллегой оказалась хмурая женщина, на вид – ровесница моей мамы. Она стала по календарю высчитывать что-то, связанное с моим циклом, и сообщила, что лапароскопия представляет из себя операцию под общим наркозом, во время которой проверяют проходимость маточных труб. На нее надо приехать рано утром, а еще позаботиться о том, чтобы вечером меня кто-то забрал. Она провела осмотр в гинекологическом кресле и назвала дату, когда мне надо будет приехать на процедуру.

Говорила она путано, и я толком ничего не поняла. А потом назвала стоимость, которая составила примерно две трети моей зарплаты. Но я согласилась. Решила покорно следовать вселенской воле и предписаниям Александра Третьего.

Взяла отгул, собрала наличку, договорилась с Костей, что он заберет меня в конце дня. И в назначенный день, натощак, поехала в клинику на другой конец города. Когда я вошла к врачу в кабинет и сообщила, что готова к операции, она удивленно на меня поглядела – и вяло ответила, что операция не сегодня: для начала она должна взять у меня анализы. Я заявила, что подготовилась, сделала всё, что она сказала. Она стала убеждать меня, что не имела в виду операцию, что до операции еще надо допуститься. Как до экзамена. И она не допустит меня без анализов. Говоря это, она усмехнулась.

Я попрощалась и вышла, нарочно посильнее захлопнув дверь. Собираюсь тут отдать две трети зарплаты – а врач даже не может толком объяснить, что мне надо делать и как всё будет происходить! И вообще, почему я должна ложиться на хирургические манипуляции под общим наркозом, будучи абсолютно здоровой, да еще и тратить на это столько денег? Это всё напоминало какой-то развод. Как будто Александр Третий просто решил втюхать мне все возможные платные обследования. Согласиться на хирургическое вмешательство, приехать на другой край города с тапочками в рюкзаке, – и в результате увидеть взгляд врача, говорящий: «Ты что, идиотка?», будто я должна без медицинского образования понять все нюансы фигни, называющейся словом, которое я узнала две недели назад!

Нет, это было уже слишком. Да пошли они все! Кретинские телесные дела!

* * *

Я решила найти другого врача. Более комфортного. Которого лично знал или у кого наблюдался кто-то из знакомых. Чтобы быть уверенной, что иду к доктору, а не на презентацию-продажу медицинских услуг из глянцевого буклета. Подруга рассказала, что одна наша знакомая наблюдается у гинеколога по фамилии Шалина. Под ее надзором она рожала сына в Институте им. Отта. Эта окутывающая покоем фамилия «Ша-а-алина», а еще название института, в котором родилась я сама, указали мне верное направление. Я записалась на прием.

Шалина принимала не в самом Отто, а в небольшой клинике на одной из линий Васьки. Внутри вкусно пахло и было тепло. В фойе я увидела пару беременных женщин. Я опустилась на диван, воображая, что потом сама буду ходить тут с животом.

Шалина оказалась миниатюрной женщиной с каре. Я рассказала ей, что хотела бы делать всё поступательно и спокойно. Она согласилась, взглянула на мои анализы, прописала еще парочку и предложила начать заново: сосредоточиться на овуляции, отслеживать ее и еще какое-то время продолжать пытаться самим. Она прописала мне витамины и явку через несколько месяцев. Такой подход мне понравился больше.

В то время я начала готовиться к марафону. Вместе со мной слот купили и несколько друзей. Мы нашли тренера и принялись бегать по четыре-пять раз в неделю. Идея пробежать сорок два, мать их, километра, своими собственными ногами захватила меня с головой.

Одновременно с тренировками я начала контролировать овуляцию и снова пытаться зачать ребенка. Как и тренировки, наш секс теперь подчинялся четкому графику.

– Сегодня, – говорила я Косте, и мы принимались за дело.

Начиная не с желанного прикосновения, не с радости или страсти, не с объятий и поцелуев, – а со слова «надо». Ха, посмеялась бы я шестнадцатилетняя над этим зрелищем! Она в ванной вглядывается в тест на овуляцию, сличает его с тестами в предыдущие дни, и орёт, что «надо сегодня».

До всей этой канители я знала определение слова «овуляция» весьма условно. Залетела – сразу после окончания месячных, поэтому не особо верила, что на это дан всего один день в месяц. День, который надо тщательно отлавливать с помощью специальных тестов. Таких же, как тесты на беременность, но по пять штук в одной упаковке. Высчитываешь половину цикла – и начинаешь писать на белые полоски. Чем ярче полоса, тем ближе овуляция.

Овуляция – это когда яйцеклетка созревает до нужной кондиции, трое суток едет по одной из маточных труб, а потом сутки ждет сперматозоид за поворотом. Всё это происходит (или не происходит) в женском организме каждый месяц. Тесты нужны, чтобы подтвердить овуляцию. Ведь у кого-то она просто-напросто не наступает – например, если от рождения слишком маленький запас яйцеклеток или есть какая-то хроническая болезнь. Каждой женщине отведено строго отмеренное количество яйцеклеток. Яйцеклетки закладываются в тельце каждой девочки, когда она находится в стадии четырехмесячного эмбриона в животе собственной матери. Это значит, что каждая из нас провела несколько месяцев в теле собственной бабушки. Пусть лишь намеком, ненадежным обещанием, но всё же.

После секса по расписанию я лежала на кровати с ногами, закинутыми на стену. Представляла, как Костин сперматозоид соединяется с яйцеклеткой внутри меня. Казалось, это можно даже ощутить, если направить внимание к процессам внизу живота.

А потом, через день, два, три выходила на очередную беговую тренировку. Разгонялась, и стоило чему-то еле заметно дрогнуть где-то в районе моего живота, начинала думать: а не пойдут ли все наши труды сейчас насмарку? Вот они соединились, начали делиться, – а потом я даю десять километров по набережной, и эта хрупкая сущность отрывается, не в силах зацепиться хлипкими ручонками за поверхность моей матки? Иногда после пяти-шести километров бега я ощущала спазм внизу живота, похожий на менструальный, хотя до них было еще далеко, и думала: «Блин, а что, если сейчас я убила его?».

Убила – своим тщеславием. Разве не я сегодня снова выложу в сторис фото своих ног в кроссовках с очередной хвастливой цифрой? Ценой этой пробежки может стать наш несостоявшийся ребенок. В голове всплывала фраза друга: «Макс с женой перестали бегать, и у них сразу получилось».

А потом приходили очередные месячные – и я расстраивалась и радовалась одновременно. Иногда думала: может, и не побегу никакой марафон, ведь уже буду беременной! Поеду в Париж болеть за подругу, а потом, спустя годы, буду рассказывать малышу, что он за руку свел меня с дистанции.

Только вот с дистанции меня пока никто не сводил.

Глава 5

Вор горы

По настоянию Шалиной я начала принимать фолиевую кислоту, которая должна была как-то повлиять на наступление беременности. Я сдала ряд анализов, несколько раз сделала УЗИ – и Шалина констатировала, что овуляция происходит регулярно, а значит, никаких препятствий для естественного зачатия нет. Всё должно получиться. Надо пробовать и ждать. На это она предложила выделить три месяца.

Я сообщила, что готовлюсь к марафону. Мне нравилось говорить всем подряд, что я бегаю огромные дистанции. Хотелось подчеркнуть, что я очень занятой человек, а еще – на редкость здоровый, ведь марафон не под силу всяким хлюпикам. Как классический нуб, я кичилась успехами. А всё происходящее здесь, в гинекологическом кабинете, было как бы вторичным по отношению к моим реальным делам. Шалина вздернула бровь и попросила явиться после марафона, а пока – тщательно контролировать овуляцию.

Подготовка к марафону начала заново знакомить меня с моим телом. В отличие от подготовки к беременности, это знакомство меня не пугало, не подавляло и не злило; наоборот, здесь получалось воспринимать тело с благодарностью и заботой. Мне искренне хотелось его натренировать, сделать сильнее, чтобы оно помогло мне оказаться на марафонской финишной черте. Ведь эту цель я выбрала себе сама.

Я узнала, как распределять силы для долгого бега, как правильно одеваться, чтобы не замерзнуть, когда убегаю от дома на десять километров под ледяным дождем, как ставить стопу. В этом процессе я подходила к телу бережно, после каждой новой пробежки осматривала себя в зеркале и вопрошала: «Ну как ты? Справишься с более длинной дистанцией?». И сама себе отвечала: да, справлюсь.

Бег на длинные дистанции распахнул дверь в мир спорта, откуда мне в лицо хлынули потоки воздуха с ароматами разогревающих мазей, раздевалок и манежей. Я больше не была новичком, как в Гималаях: у меня были план и вдумчивый тренер.

Ближе к заветной дате, когда дистанции стали уже огромными, по двадцать-тридцать километров, проект «Беременность» отодвинулся еще дальше. Я честно считала дни овуляции, мы честно «старались», – а потом наступал следующий день и новая длинная тренировка. Могло ли что-то получиться в таких условиях? Вряд ли. Хотя наверняка я не знала.

Мне казалось, Костя смотрит на меня с осуждением. А сама я – признав, наконец, что у меня не вышло забеременеть сразу, – усомнилась в том, что вообще хочу этого.

На одной вечеринке парочка знакомых девчонок, уже родивших по ребенку, рассказали о существовании тренингов, на которых объясняли, как сделать так, чтобы муж не выгнал на работу.

– В каком это смысле – «выгнал»? – удивилась я.

Одна из них заговорщически улыбнулась:

– Ну каком-каком… Родила, ребенок подрос, пошел в сад, и муж говорит: иди работай, хватит дома куковать. А кому охота работать? На тренинге учат, как этого избежать, приемчикам там разным…

Потрясенная, я глотнула вина. Хотелось ли мне стать такой же, обсуждать подарки от мужей, планировать детские сборища и думать, как избежать работы? Конечно, нет! Мне хотелось ходить в походы по горам, бегать по утрам в субботу утром свою дистанцию, писать дебютный роман. Истерзаться на этом пути, чтобы прибыть к его концу с медалями, значками и рукописями. Концепция же этих домоседок с их бездельем выглядела чертовски паршиво.

Подготовка к марафону стала моей попыткой оградиться от мира молодых мамаш. В моей жизни было что-то по-настоящему важное, а это… Это когда-нибудь потом.

Я начала употреблять выражения вроде «спиногрызы», «прицеп». Ввела новые понятия, переименовала вещи таким образом, чтобы было проще их отшвырнуть.

Я говорила не «Ребенок может изменить мою жизнь и вытеснить всё, что в ней есть», а: «Мы поженились не для того, чтобы запиливать спиногрызов» или «Размножение – это халявный смысл жизни, для тех, кому лень искать настоящий». Такие конструкции часто находили поддержку у окружающих – среди моих знакомых было немало людей, которые тоже не торопились заводить детей.

Пусть слово «тоже» покажет степень моего лицемерия. Ведь с момента первых визитов к врачам я начала притворяться перед всеми и даже перед самой собой, что мы не спешим с детьми, потому что больно уж насыщенные у нас жизни. Признанию, что у нас просто не получается, хотя пытаться мы начали еще до свадьбы, что мы понятия не имеем, почему так происходит, что мы хотим, с самого начала хотим, верим и каждый месяц ждем, – не осталось места в мыслеформенном супе, который я сама себе сварила, и которым потчевала себя и других.

Костя наблюдал за этим – и время от времени интересовался, хотела ли я вообще когда-нибудь детей. Я реагировала агрессивно:

– Конечно, хотела! Что ты несешь?

А на следующий же день в разговоре с одноклассником сообщала, что начала писать роман, а дети меня пока не интересуют.

Я отдалилась от подруг, которые родили. Ведь чтобы сохранить отношения, нужно было ездить в гости, общаться с младенцами, демонстрировать заинтересованность – наигранную или настоящую. Все родившие женщины замыкались на детях, и чтобы достучаться до них, нужно было с трудом пробираться в ватный кокон их новой бытности. От новоиспеченной матери больше ничего не требуется, у нее и так полно дел, а вся ответственность за продолжение отношений автоматом ложится на бездетного человека. Это он должен стараться и поддерживать, подстраиваться и проявлять инициативу. Но если опустить руки – общение почти сразу прекратится, будто его и не было. Виновной при этом я всегда считала себя.

Чтобы пробежать марафон, мы с друзьями и Костей прилетели в Париж. Дорога, получение стартового номера в ангаре, по которому шатаются тысячи людей, – атмосфера была праздничной и тревожной.

Считается, что марафон способен пробежать лишь один процент населения Земли, – и я готовилась войти в эту статистику. Позади были полгода подготовки.

Я думала о том, что по закону подлости беременность могла наступить именно в месяц марафона, и задавалась вопросом: побегу ли тогда? Не прервет ли это хрупкую беременность? Ответа у меня не было. Я столько раз мысленно представляла себе финишную черту и так отчаянно желала пройти это испытание, что, возможно, побежала бы, даже забеременев.

Мне казалось, что вместе с марафоном происходило настоящее формирование моей личности. И если я овладею своим телом настолько, что смогу пробежать сорок два километра, то написать роман или родить уж точно не будет проблемой.

Солнечным весенним утром, на старте в районе Елисейских полей, вместе с 50 000 других людей, – я побежала.

Встречи с так называемой «марафонской стеной», когда после тридцатого километра заканчиваются энергия, гликоген в мышцах, и ты не можешь двигаться, у меня не случилось. Но после тридцать пятого километра бежать было очень непросто. Бёдра словно налились свинцом, и пять километров до сорокового стали настоящей пыткой. А потом уже была близость финиша, и Костя, который перепрыгнул через ограждение и присоединился ко мне на последних километрах, – всё это придало сил, и когда я оказалась за финишной чертой, то испытала что-то огромное, не поддающееся четкому определению.

Надев медали, мы с друзьями и Костей отправились в кафе пить сок. Я вспоминала, как три года назад тут же, в Париже, видела ковыляющих людей с медалями – и они казались мне настоящими титанами. Скажи мне кто, что спустя время я сама буду ковылять на изможденных ногах и пытаться осознать, что полугодовой путь подготовки привел меня, наконец, к цели, что я сдюжила эту «долгую прогулку», – я бы вряд ли поверила.

А ведь забеременей я раньше, у меня в жизни не было бы этого момента.

Переживали ли вы миг, когда кроссовок наступает на красную полоску марафонского финиша, и внутри во всю душу расцветает чудовищная, огромная радуга? Если нет, обязательно попробуйте. Поставьте его на полку лучших моментов жизни. Чтобы он смотрел оттуда и кричал вам пошлым лозунгом из мотивирующего спортивного ролика, от которого на глаза всё равно наворачиваются слёзы.

Ты – никогда в жизни не занимавшаяся спортом профессионально, начавшая бегать после двадцати пяти лет, – завоевала звание марафонца!

…Марафонец многое знает о своем теле. Через сколько после начала пробежки пора поесть, почему никогда нельзя бегать впроголодь, что икры надо защищать компрессией, как рассчитать темп, какую технику применить, когда кажется, что сил нет совсем.

Проблема ли заставить свой организм забеременеть, если я пробежала марафон? Вряд ли. Теперь, когда мое тело немного восстановится, всё наверняка получится.

* * *

Я вернулась из Парижа в Петербург с медалью и написала о марафоне большую статью. Я получила кучу восторгов и поздравлений. Я упивалась собой. Кроме того, тогда я уже успела написать несколько глав своего первого романа.

Явилась на прием к Шалиной я в приподнятом настроении. Конечно, не преминула козырнуть новостью о марафоне. Врач пропустила ее мимо ушей, а после осмотра заключила, что раз зачатия до сих пор не произошло, надо проверить проходимость маточных труб. Провести процедуру, названную колючей аббревиатурой ГСГ. Я робко предположила, что мои беговые достижения могли повлиять на процесс, но она отрезала:

– Беременеют же как-то спортсменки, – и записала меня на ГСГ в институт Отта, где время от времени принимала сама.

На проверку нужно было прийти в определенный день цикла. Ладно, решила я: проверка труб так проверка труб. В конце концов, та лапароскопия тоже нужна была для этого, а я слилась.

ГСГ выпала на день накануне городского полумарафона, куда я записалась, чтобы не потерять форму. Шалина пообещала, что процедура займет от силы пятнадцать минут.

Я приехала к институту Отта заранее. Прогуливаясь вдоль решетки, вспомнила, как однажды, прямо здесь, меня ограбила цыганка, когда я училась в одиннадцатом классе и занималась на соседнем историческом факультете с репетитором. Я прошлась вдоль елок, которые видели это ограбление почти пятнадцать лет назад, вспомнила ту себя, в пальто и наушниках, с дисковым плеером. Какой наивной я была. Да и сейчас не лучше.

Зашла в сад института Отта. Был май, и вовсю цвели розы. В саду был старый круглый фонтан и какие-то статуи. Я вошла в Институт и побрела по веренице сводчатых коридоров, любуясь архитектурой старинного здания. Хотелось сообщать всем и каждому, что я родилась именно тут, в таком месте. А теперь пришла, потому что хочу родить сама.

Захотелось позвонить маме. Но я боялась делиться делами, связанными с беременностью, ведь, узнай она правду, обязательно насядет, расспросы перерастут в давление, она расскажет всем вокруг о моих проблемах. Мне надо было защитить себя одиночеством, спрятаться от чужих мыслей и слов.

Помещение для ГСГ выглядело зловеще. На потолке белела лепнина, в предбаннике с кушеткой стояло огромное антикварное кресло, – а в середине зала возвышалась космическая установка и сбоку мерцала застекленная кабина, в которой за мониторами сидели люди. Меня попросили раздеться ниже пояса и проследовать к космической штуковине. Под ней был металлический стол с распорками для ног.

– Спортом занимаешься? – спросила пожилая врач-рентгенолог, которая возникла рядом с Шалиной; обе они были в масках и напоминали служительниц какого-то культа. – Видно по ногам.

Шалина сделала мне в живот укол местной анестезии. После этого я смотрела только вверх, боясь наблюдать за тем, что происходит внизу. Космический аппарат загудел. При проверке труб в матку под давлением закачивают специальную жидкость, чтобы было видно, проходимы они или нет. В то же время рентген сверху делает снимки. Лязгающие звуки и шум усилились. Мне стало нестерпимо больно внизу живота – словно включили менструальный спазм и вывернули тумблер ощущений на максимум. У меня пересохло во рту.

– Потерпи, – ласково сказала Шалина; медсестра в шапочке и маске взяла меня за руку. – Почти всё.

Я смотрела на потолочную лепнину – и думала о том, что маме, наверное, было гораздо больнее, когда я появлялась на свет.

Наконец, боль ослабла, звуки затихли, и мне разрешили осторожно слезть. Меня проводили к кушетке, выдали толстенную прокладку, дали одеться и попросили прилечь. Им нужно было минут десять понаблюдать за мной и убедиться, что я перенесла процедуру нормально. Шалина попросила подойти к ней с результатами и удалилась. Боль прошла окончательно.

Пожилая врачиха уселась в антикварное кресло и уложила ноги в аккуратных туфлях на кожаную приступку. Когда мне разрешили встать и сказали, что снимки готовы, она пригласила меня в темную кабинку, чтобы взглянуть на них.

– Обе трубы проходимы, – произнесла она, глядя на полупрозрачные рентгены. – У тебя всё нормально. Забеременеешь. – Меня удивил контраст ее прически, аристократических манер, обстановки и этого обращения на «ты»: – Во всём виноваты мужики, – добавила она.

– Что? – удивленно переспросила я.

– Запомни: во всём виноваты мужики. Сейчас из трехста человек до донорства допускается всего один. Ты представляешь? У всех поголовно негодная сперма. Так что иди, и всё будет как надо. А мужик твой пусть сам проверяется, – с этими словами она вручила мне конверт с заключением.

– Только смотри, спортом своим сегодня не занимайся, – добавила она, когда мы шли по коридору.

– А завтра? У меня забег.

– Завтра – пожалуйста.

Мы всё еще шагали рядом, и я осмелилась задать вопрос:

– Слушайте, а то, что я бегаю, влияет на зачатие?

– На него всё влияет, – отрезала она.

– Но все-таки: что мне, спортом перестать заниматься?

– Слушай, – вздохнула она. – Вот нравится тебе? Чувствуешь себя здоровее? Тогда живи, как живешь. И всё придет. Виноваты мужики. А мы, женщины, всегда и во всём правы. Запомни.

На следующий день я побежала полумарафон. После пяти километров начала задыхаться. Шалина прописала мне несколько антибиотиков – и, видимо, от лекарств, пережитых боли или вмешательства, тело плохо мне подчинялось.

Захотелось сойти с дистанции. Забег проходил на Крестовском острове, я бежала, постоянно оглядываясь на кусты и газоны, которые так и приглашали замедлиться, уйти в прохладную тень. В голове вертелись мысли, что я слишком на себя наседаю: нельзя после такой процедуры подвергать себя тяжелой нагрузке. Но статус спортсменки и воображаемый разговор с Костей (который, конечно, пожалел бы меня, но втайне решил бы, что я сдалась) не давали мне остановиться.

В итоге я добежала до финиша с самым плохим, по моим меркам, временем, но все-таки добежала. Я фоткалась с компанией друзей и знакомых, которые тоже участвовали, и улыбалась во весь рот: на глазах у других я жила супернасыщенной жизнью, бегала, собиралась в горы и не планировала никаких детей.

Постоянные визиты к врачам и болезненные процедуры были тайными. Я не хотела признавать свою растерянность. После ГСГ я вновь убедилась, что со мной всё в порядке, и надо просто тщательнее контролировать овуляцию. Всему свое время.

И я начала готовиться к восхождению на Эльбрус.

* * *

Роман – это марафон на ниве писательства. Как и бег на длинную дистанцию, он требует массы сил и времени, но не имеет предсказуемого результата. Ты не знаешь, добежишь ли, не знаешь, издадут ли тебя, как не знаешь, забеременеешь ли: можешь только надеяться на лучшее, полагаться на свои силы, несгибаемый дух, а еще – на удачу.

Дух тоже нужно тренировать. Не говоря уже о технике. В беге это – постановка ног, наблюдение за пульсом, за темпом, еда каждые пять километров после пятнадцатого, намеренное замедление. А в писательстве – замысел, идея, представление о сюжете и персонажах, и далее – терпеливое письмо.

С замыслами у меня всё было неплохо, но когда я начинала обдумывать будущий текст подробно, мне становилось скучно. Голова как бы уже выполнила всю работу: я знала логику развития сюжета, я знала, чем всё кончится. Зачем тогда что-то писать? Ведь всё готово. Поэтому в работе над романом хотелось оставить лакуны, незакрытые задачи.

О чем он может быть, я размышляла еще зимой, пока готовилась к марафону. У меня был материал, который наполнял меня решимостью: фактура моей юности и тусовок на Малой Садовой, концертов в клубах, скейтерских конвентов и бешеных вписок. Однажды я написала об этом рассказ, и когда он сложился, поняла: вот оно! Вот о чем я хочу писать. Но создавать очередной так называемый «роман поколения» мне казалось слишком скучным. Поэтому я решила добавить к своим подросткам тему электричества, объединить две темы в насыщенный химический раствор.

В литературной студии при издательстве, в которую я ходила пару месяцев, объявили конкурс: во-первых, на лучший выпускной текст, во-вторых, на возможность подать рукопись на рассмотрение редакторам того же издательства. Я решила написать первую главу и предъявить ее мастерам в качестве выпускной работы, своеобразного тизера, выслушать их фидбэк – и за год написать роман целиком. Первую главу обдумывала скрупулезно. Для завязки решила взять эпизод из своей школьной жизни.

Тогда мы с двумя одноклассниками вместо первых уроков пошли к одному из них домой, напились водки, а потом пьяные полезли в ванну. В момент, когда мы в белье стояли в ванне и обливались водой из душа, в квартиру вошла его мама. Мы выскочили из ванны – и полуодетые, пьяные побежали в школу.

В нашей идее залезть в ванну не было ничего похабного – мы действительно пошли туда обливаться водой, потому что были слишком пьяны. Мы просто хотели протрезветь. Я хорошо знала этих ребят и была уверена, что ни один из них не стал бы приставать или склонять меня к сексу. Хотя откуда я могла знать наверняка? Возможно, кто-то из них и задумал что-то такое, залезть в ванну ведь предложила не я. Может, эта мамаша спасла меня от жуткой ошибки, переспи я с обоими после банных процедур? Но тогда я точно ни о чем таком не думала. Помню, что сняла всё, кроме трусов и лифчика, а потом судорожно нацепляла на себя вещи перед тем, как сбежать.

Когда я обсуждала случившееся с окружающими, когда писала об этом в своем школьном дневнике, когда спустя пятнадцать лет начинала с этого свой дебютный роман, – я упорно продолжала доказывать, что в том происшествии не было ни намека на телесное. Вместо уроков я отправилась пить водку со своими друзьями, да, один из них был моим бывшим, а со вторым я крепко целовалась пару раз, – но хотела думать, что мы проводим время как товарищи. Что они видят во мне не женщину, а собутыльника. Ведь я лучше всяких телок! Ведь со мной они говорят по душам. Ведь я – важнее своего тела. В ванную лезла маленькая художница, а не шестнадцатилетняя девушка, которая втайне была не против заняться сексом сразу с двумя чуваками.

Это были «Мечтатели» в моей версии. Вместо красного берета Евы Грин – красные волосы, вместо вина – водка «Охта», вместо парижской квартиры – расселенная коммуналка в центре Петербурга со старинной чугунной ванной посреди кухни. Правда, герои «Мечтателей» не стеснялись своих тел: они целовались в ванной и не переживали по этому поводу. Я же превратила произошедшее в фарс – и с пеной у рта доказывала всем, какое произошло недоразумение, и что в нем не было никакого похабного умысла. А что, если бы он был? Тогда я бы сказала, что перестала себя уважать, а на самом деле просто продолжила бы прятать свое тело и свои желания ото всех вокруг, в том числе и от себя самой.

Этот эпизод открыл мою книгу, героиня которой по загадочным причинам исторгала из себя электрическое напряжение в моменты эмоциональных всплесков. По ходу повествования ей предстояло разгадать тайну, заключенную в ее физиологии. Первую главу я отправила на суд мастеров одновременно с поездкой на марафон, так что финиш подготовки совпал со стартом нового вызова, интеллектуального.

Сразу после ГСГ я получила ответ: мастера прислали письмо с лучшими текстами курса. Я открывала папку дрожащими руками. Моя работа была первой! Это значило, что книга имеет шанс на издание.

Мне предстояло разработать поглавный план и приниматься за работу. На нее у меня был год, который истекал следующей весной. Теперь, помимо репродуктивных дел и восхождения на Эльбрус, в моей жизни была еще одна важная миссия.

* * *

Тогда я не сомневалась, что вопрос деторождения не затянется. Никаких объективных причин для бесплодия у нас не нашлось. ГСГ еще раз это подтвердило. Поэтому я решила просто следовать ненавязчивым указаниям Шалиной и ждать. Всё должно было случиться вот-вот.

Хотя от перспективы провести лето в попытках зачать несло болотной тиной. После марафона и успеха первой главы моего будущего романа я еще сильнее убедила себя в том, что живу не ради вульгарного размножения.

За полгода марафонской подготовки я узнала, что такое упорство. Что такое небольшими, но явными шагами двигаться в сторону ранее недостижимого, в сторону мечты. Мне хотелось доказать себе и всем вокруг, что жизнь не заканчивается после свадьбы, что сценарий «вышла замуж, родила детей и всё» – точно не про меня, а про лентяев, которые предпочитают следовать паттернам, придуманным за них тысячи лет назад. Эти паттерны хотелось не то, чтобы сломать, но как минимум упрямо им сопротивляться, чтобы показать, что может быть иначе. Ведь я пробежала марафон. Ведь я пишу роман. Ведь я взойду на Эльбрус!

После фиаско в Гималаях, набрав марафонскую форму, я должна была доказать себе, что способна на большее. Родить ребенка может любая дура. А вот забраться на самую высокую гору…

Хотя если начать разбираться, то в Гималаях я сошла с тропы, которая оказалась слишком сложной даже для опытных альпинистов. Но я упорно продолжала оправдываться. Написала большой текст о походе, рефлексировала, стараясь разобраться в том, что́ сделала неправильно, почему так вымоталась. Переквалифицировала обычный опыт, первую пробу гор – в оглушительную личную неудачу.

Никто не задавал мне целей, я как всегда сделала это сама. Ставлю перед собой условия, потом сама же нарушаю их и корю себя, придумывая изощренные оправдания.

Кто сказал, что в шестнадцать лет нельзя пойти в душ сразу с двумя парнями, а может, даже и заняться с ними там сексом? Зачем я превращаю это в историю, в которой силюсь оправдаться перед окружающими? Разобрать всё на кирпичики, что-то допридумать, – а потом начать судорожно объясняться со всей вселенной о том, что же произошло на самом деле.

Теперь я радовалась, что Шалина отпустила меня в свободное плавание: раз мои трубы проходимы, нужно просто пробовать. Можно было со спокойной совестью ехать на Эльбрус.

В Минеральные воды мы полетели с подругой. Там нас ждал водитель, который привез к подножию Эльбруса. Подготовка к восхождению, акклиматизационные выходы сопровождались тревогой и нервным предвкушением. Получится ли у меня взойти? Хватит ли сил? Всё ли будет нормально? Ведь на Эльбрусе каждый год гибнет куча народу…

Первые выходы показали, что мы с подругой в отличной форме. Я научилась прислушиваться к своему телу и держать темп. Когда идешь по горам, главное – найти подходящий ритм, не выбиваться из него, не гнаться за кем-то впереди. Но и не останавливаться. Здесь мое натренированное тело меня не подвело. На марафоне тоже самое главное – не обгонять выбранный темп. Иначе, двигаясь быстрее, рискуешь израсходовать больше положенных сил, и их не хватит, чтобы добежать до финиша. Может, в жизни мне тоже стоило не обгонять темп, который я должна была выбрать для себя сама? Не лезть в гущу событий, а просто двигаться так, как комфортно мне, и тогда ребенок рано или поздно появится?

Группу возглавлял рыжеволосый бородатый мужчина по имени Гриша. Он рассудительно объяснял разные альпинистские нюансы и подсказывал, шел впереди всех и не давал разогнаться. Каждый час делал привал, на котором мы пили чай из термосов и ели прихваченные с собой снеки. Внимательность, спокойствие и уверенность Гриши задали тон всему нашему походу. Он научил не только правильному темпу, но и австрийскому шагу через снег, надеванию кошек, работе с ледорубом, преодолению горной болезни. Под его руководством было не так страшно отправляться в ледяную тьму в ночь восхождения.

Накануне штурма я купила в местном аптечном ларьке тест на беременность. Убедиться, что не беременна, чтобы не рисковать на восхождении, – взрывная нагрузка и высота точно были бы нежелательны для будущего ребенка.

Думала о том, что́ буду делать, если увижу две полоски. С одной стороны – вроде радостно, мы же так давно этого ждем. С другой – я что, правда спущу в унитаз всю подготовку и откажусь от восхождения на вершину? А если у меня возникают подобные колебания – может, я на самом-то деле не хочу никаких детей? Ведь если бы хотела, все на свете вершины меркли бы перед светом маленькой души, которая могла ко мне подселиться. А мне эта душа сразу кажется вором, что украдет мою гору.

Когда в два часа ночи под невероятными звездами мы выходили на восхождение в полном обмундировании, я оглянулась и подумала: «Вот это да!». Во время восхождения состояние и сознание постоянно менялись из-за огромной высоты. Всё становилось нереальным. Последние сотни метров до пика шли, двигаясь совсем медленно, как под водой.

На вершине моя подруга расплакалась. Я же вздохнула с облегчением: цель достигнута.

Было очень холодно, и мы лицезрели землю вокруг на много километров: альпинисты называют это призмой – когда природа на вершине дарит восходителям умопомрачительный вид.

Что ж, я покорила Эльбрус.

Когда спустились – были поздравления, фотки, рассылка близким аудиосообщений о том, как это было. Как пила нурофен из-за головной боли, как подруге пришлось справлять нужду при всех, потому что на седловине не спрячешься, как солнце ослепительно освещало всё вокруг, а я думала о том, что завершаю папин путь. Когда-то он был здесь, но не прошел дальше седловины – из-за жуткой погоды. Когда на такой высоте налетает непогода, надо тут же разворачиваться. Мои знакомые так не дошли до вершины сто метров – порывистый ветер сделал движение опасным для жизни. Для меня было важно закрыть этот гештальт для нашей семьи.

…А кто будет завершать мои пути, если я не хочу детей?

Глава 6

Ручка, полная игл

– Эта штука похожа на шариковую ручку, – бойко произнесла Шалина, не отрываясь от своих бумаг. – Я напишу, сколько колоть каждый день. Сверху дозатор: выставляешь нужное число…

Она говорила так, словно все по умолчанию умеют делать себе уколы. Меня же шприцы приводили в ужас, и я бы никогда не смогла уколоться.

…Через год после аборта я начала стремительно набирать вес. Заметила не сразу: раньше у меня не было необходимости взвешиваться, сидеть на диетах, худеть. Я всегда была примерно одинаковой. Ничего лишнего: в платьях и обтягивающей одежде ощущала себя уверенно. А потом все вещи будто разом сели. Я просыпалась отекшей, и казалось, что одутловатость усиливается с каждым новым днем.

Это заметила мама. Она говорила: «По-моему, ты еще поправилась», «Ты взвешиваешься?», «Выглядишь полной…». Она пыталась контролировать мое питание – и мне стало неловко подходить к холодильнику по вечерам: каждый раз, когда я брала еду, мама налетала на меня, как коршун. Она распахивала дверь в мою комнату и снова говорила что-нибудь о моем теле.

Не так давно я разошлась с Васей, от которого залетела, – и это сводило меня с ума. А мой новый вид – пугал; я ужасалась, когда видела себя на фотках. Вес постепенно увеличился на двадцать килограмм.

Мама купила абонемент в спортзал, чтобы я могла сбросить вес, и я отправилась на пробную тренировку. Амбал-тренер с вмятиной на лбу прогнал меня через все тренажеры подряд. Он не спросил, когда я последний раз тренировалась (никогда), как у меня вообще дела со спортивной формой, – просто подводил к очередному железному скелету и предлагал сделать двадцать или тридцать повторений. Во время одного из подходов, когда надо было лежать головой вниз, а ногами толкать прямоугольную платформу, меня резко затошнило; я спрыгнула с тренажера и через зал и раздевалку побежала в туалет, зажимая рот рукой. Какая-то женщина бросила вслед: «Беременная что ли?». Эти слова, произнесённые презрительным тоном, запомнились мне, подбитые диким стыдом. Больше в зале я не появлялась.

Мама настояла на том, чтобы я посетила эндокринолога. Там обнаружили, что гормон щитовидной железы – ТТГ – повышен у меня во много раз. Узнав об этом, мама сказала:

– Так тебе рожать срочно надо! Иначе потом будет нереально.

Иначе

Потом

Будет

Нереально

От кого я должна была рожать, хотела ли я рожать вообще, почему мне срочно надо это делать теперь (ведь я уже была беременна в прошлом году – и тогда почему-то рожать было не надо), она не уточнила. Естественно, я не собиралась замуж, а тем более – рожать.

Что за гормон такой ТТГ, за что он отвечает, для чего нужен в организме, почему в моем так сильно превышен, – мне тогда было непонятно. Мне прописали лекарство и сообщили, что принимать его придется всю оставшуюся жизнь. Каждый день. Одну маленькую белую таблетку. А по поводу веса эндокринолог сказала, что он у меня не такой уж и избыточный, достаточно начать соблюдать диету – и всё придет в норму.

Маме я соврала, что, по мнению врача, мой вес нормален. Я ненавидела то, что она лезет в мои физиологические дела, то, как она хочет, чтобы я была худой… Мне хотелось, чтобы меня оставили в покое и дали самой решить, какой мне следует быть. Я продолжала быть толстой – только чтобы не признавать, что она права.

Маму не устроило мнение врача, которая полагала, что превышение гормона нельзя вылечить, а можно лишь взять под контроль таблетками, и она записала меня к новому эндокринологу, в Военно-медицинскую академию. Тот попросил сдать целую гору анализов, и по их результатам рассудил, что щитовидка моя барахлит из-за аварии, в которую я попала, когда мне было четырнадцать. Меня тогда сбила машина, и после этого, по словам врача, мозг стал медленно и постепенно отторгать щитовидку. Он предложил эксперимент: назначил ряд таблеток и месячный курс уколов, которые должны были перезагрузить мою эндокринную систему, и тогда, возможно, она смогла бы обходиться без ежедневных таблеток.

Приемы он вел прямо в помещении кафедры, меж столов, за которыми сидели его коллеги. Когда его ладонь ощупывала мое горло, он вдруг спросил:

– Орального секса не было?

Я кашлянула, решив, что мне послышалось.

– Оральный секс был? – повторил он.

– Нет, – автоматом тихо соврала я, озираясь на окружающих людей, которые продолжали работать за своими столами, словно ничего не происходило.

– Верно, это заметно по вашему строению, – отозвался он.

Я вышла из Академии в оцепенении. Интересно, а как оральный секс может сказаться на строении горла? Это что надо делать, чтобы горло и щитовидка деформировались от этого процесса?

Тем не менее, указаниям эксцентричного доктора я последовала. Уколы мне делала мама. Но как-то раз я поехала за город с ночевкой, на день рождения. Там мамы не было, и передо мной маячила перспектива самой делать себе укол. На помощь пришла подруга, в процессе мы сделали смешную фотку – я в бумажном колпаке и со шприцом. Вместо Марка Рентона с герой Маша с больной щитовидкой.

Через год-другой я постепенно похудела, выкинула одежду размера L, словно она никогда и не касалась вешалок моего шкафа. Уяснила, что пропуск ужинов и занятия спортом эффективно укрощают мое непредсказуемое туловище и делают его таким, какое требуется мне, – той, что находится внутри.

…Всё это пронеслось в голове, пока я слушала Шалину. Она прописала мне препарат, стимулирующий рост фолликулов в яичниках, – чтобы их стало больше, и в дни овуляции мои шансы на оплодотворение повышались. Контролировать процесс надо было с помощью УЗИ.

Сбиваясь, я рассказывала всё это Косте. Что теперь у нас будет специальная схема. Говорила с ним, а сама рулила в аптеку. Оказалось, одна ручка с препаратом стоит почти десять тысяч. На такую сумму я не рассчитывала, но делать было нечего: мной руководил рефлекс цели – сейчас, еще немного, всё получится, и мы оставим этот досадный затык в прошлом.

Дома я распаковала лекарство. Внутри пластикового футляра лежала круглая штуковина, действительно похожая на шариковую ручку с десятью цветными стержнями, такие я любила в начальных классах. На конце патрона находилось колесико и маленькое окошко, где надо было выставить дозировку препарата. Я глядела на прозрачную жидкость в ручке: неужели это зелье поможет нашему ребенку появиться на свет? Расскажу ли я ему об этих манипуляциях? Колоть сегодня было рано: начать предстояло в первый день цикла после УЗИ.

Тащиться на УЗИ во время месячных было страшно унизительно. Ведь менструальная кровь, в отличие от крови, скажем, из пальца, – стыдная. Все парни делятся на две категории: одним плевать на месячные, они готовы заниматься сексом, несмотря на них, им не противна кровь, испачканное белье, они воспринимают всё это как должное. Вторые преисполняются брезгливости, если речь заходит о месячных, или им попадается хоть краешек испачканного белья. Ведь прятать кровь нас учат с детства. С тобой происходит что-то тайное, о чем лучше лишний раз не упоминать. Женские дела, женские секреты, окровавленные тряпки и использованные прокладки: стыдно, непотребно, мерзко, в конце концов… Недаром в рекламе прокладок кровь показывали не красной, а голубой: у девочек же голубая кровь, они ведь принцессы! Принцессы не протекают в школе, не приходят домой с кровавым пятном на заднице, и не стирают джинсы быстро-быстро, чтобы оскверненную одежку вдруг не увидели папа или брат. Наш маленький кровавый секрет.

Теперь же кровь на белье стала знаменовать для меня еще и гибель очередной надежды. Кровь вспыхивала на трусах – и я понимала, что мы снова в пролете. Еще одна неоплодотворенная, а может, оплодотворенная, но не закрепившаяся яйцеклетка вместе с поверхностью матки выходит наружу. Она погибла. Ты наблюдаешь эту символическую смерть каждые несколько недель – и видишь, как что-то, что могло превратиться в нового человека, снова и снова погибает в твоем организме. Но кто в этом виноват? Тебе хочется протестовать, не видеть эту кровь, не получать эту мучительную ежемесячную весть. Громче и громче возвещать себе самой:

Но я-то здесь!

Я-то – жива!

Я – есть!

Вы не отберете у меня саму меня.

Вы, бессмысленные кровавые комки.

Вы ни черта про меня не знаете, не определяете меня, не сообщаете ничего о том, кто я такая.

* * *

Я явилась на УЗИ в первый день цикла. Они должны были в чем-то там убедиться, прежде чем я начала бы колоть себе снадобье из чудо-ручки. Узистом, слава богу, оказалась женщина; она ободрила меня приветливой улыбкой и показала на ведро, куда можно было выбросить окровавленный тампон. Пока я возилась, она застилала кушетку двойным слоем бумажной ленты и заверяла, что всё будет сделано очень осторожно. Я улеглась плавно, стараясь не проронить ни капли крови куда-нибудь мимо бумаги. Узист начала процедуру.

– Так тут всё отлично! – сказала она. – А зачем вы, собственно, это делаете?

– Да вот, не могу забеременеть уже почти два года.

– Странно, ведь фолликулы созревают, и немало, – она указала на монитор.

Потом протянула мне пачку салфеток, и, когда я встала, осторожно собрала бумагу с моей кровью с кушетки.

– Сейчас дам распечатку. Ее надо будет отправить вашему доктору.

– Спасибо, – отозвалась я из-за ширмы, где пихала в трусы пачку салфеток: новый тампон взять я забыла.

– Возвращайтесь беременная!

Шалина в ответ на мое сообщение с фотками УЗИ и заключения написала: «Можно начинать». Теперь план состоял в том, чтобы делать ежедневные уколы примерно неделю, а затем явиться на новое УЗИ.

Костя с недоверием покрутил ручку-шприц в руке.

– Ты уверена в происходящем? – спросил он. – Это точно нормально?

– Кажется, да, – робко ответила я. – Если само не выходит? Можем дальше пробовать, а можем как-то ускорить процесс. Наша цель ведь – ребенок, помнишь? Давай к ней двигаться!

– Сейчас поищу видео, как это колоть.

Я легла на диван и оголила живот. Кожа над джинсами встретила еле заметную иголку из ручки практически бесчувственно.

– Больно? – спросил Костя, сосредоточенно сдвинув брови.

Я помотала головой. Мне почему-то хотелось оправдать эти странные действия, защитить перед ним план Шалиной, как проект на работе. Почему я вдруг оказалась так преданна этому плану? Пожалуй, мне хотелось поскорее решить надоевший вопрос, забеременеть уже – и срезать этот болтающийся над головой Дамоклов меч.

На следующий день Костя сделал мне очередной укол в живот. И на следующий. И через день. Еще и еще, пока ручка не затрещала, возвещая, что содержимое кончилось, и мне пора на новое УЗИ: убедиться в наличии овуляции.

В кабинете УЗИ меня вновь встретили приглушенный свет, вечерний уют и мерцание черно-белого монитора.

– Овуляция начнется в течение суток, – сказала узист. – Но растут они у вас не шибко хорошо. На этом препарате должно было сразу расцвести неестественно много фолликулов, а у вас их – как обычно…

Эти слова меня слегка задели.

Теперь, по предписанию Шалиной, следовало «жить половой жизнью» два дня подряд. Что мы с Костей добросовестно и выполнили. После я лежала с ногами, закинутыми на стену, пока он мылся в душе и пил сок, стоя в свете открытой двери холодильника.

– Думаешь, получится? – спросил он.

Каждый раз, когда он задавал такие вопросы, у меня возникало чувство, что он подозревает меня в нежелании иметь детей. Будто я специально делаю что-то такое, чтобы зачатие не наступило, – а перед ним играю спектакль со всеми этими врачами, препаратами и манипуляциями. Почему мне вообще казалось, что он так думает? В его глазах мигало еле заметное недоверие, слишком пристально он иногда в меня вглядывался. Как детектив в подозреваемого. По его мнению, убийство я уже совершила, когда сделала аборт, – и, возможно, была способна на что-то еще.

Это заставляло меня постоянно оправдываться, доказывать ему, что надо продолжать пробовать, и рассуждать о детях с преувеличенным энтузиазмом. Словно двоечница, которая пришла к преподу исправлять оценку и берет себе отработку. Мне и в голову не приходило поменять расстановку сил – и начать считать главным виновником наших неудач Костю. Мне не хватило духу даже передать ему слова Александра Третьего, намекнувшего, что со спермой Кости не всё идеально, и спросившего, не было ли у моего мужа каких-то травм, раз он профессиональный спортсмен. И вместо того, чтобы попросить Костю пройти дополнительные обследования, я предпринимала всё новые шаги сама. Мне казалось: вот еще одна схема – и сейчас всё точно получится, это затянувшееся недоразумение разрешится, и мы будем потешаться над ним, или вообще предпочтем забыть. Ребенка же будем любить вдвойне, ведь он заставил себя так долго ждать.

Как-то Костя прислал сообщение: «Говорят, дети выбирают будущих родителей сами. А с нами придется много читать и много тренироваться. Такого смельчака надо поискать среди сотен! Но он точно где-то есть, я знаю!».

Прочитав это, я ощутила облегчение. Вот же объяснение! Никто просто не отваживается! Но мы будем терпеливы.

После двух дней «половой жизни» мы принялись ждать. Была осень, и я гуляла по Летнему саду, ловя фантомные искорки боли внизу живота. Может, получилось? Может, прямо сейчас он прикрепляется к матке? Мне казалось, что я почувствую это, что я непременно пойму, или ребенок приснится мне, подкинет знак: привет – я здесь, уже готов читать про Раскольникова и фигачить по мешку!

Сидя на работе, я ощущала, как тянет живот, – значит, получилось, на этот раз уж точно! Грудь вроде как тоже налилась. Мое тело шлет маячки, ведь если то, что я чувствую, не первые признаки беременности, то что это такое?

А потом в туалете я увидела кровь на трусах. Зависла над ней. Что ж… Не беда – это была всего лишь первая усложненная попытка.

Вернулась в свой кабинет, села за стол и принялась анализировать прошедшие дни, чтобы отыскать причину неудачи. Может, слишком острая еда? Или ссора с коллегой? Может, нервотрепка из-за романа? Настала осень, а я написала лишь половину – где же я потом возьму время на редактирование, чтобы успеть отправить его в издательство?

Я написала Шалиной, и мы решили начать всё заново. Еще одна дорогущая ручка. УЗИ, уколы, еще УЗИ.

На этот раз после двух дней «половой жизни» мне предстояло лететь к подруге в Ригу, смотреть биеннале современного искусства, которое она курировала. Летела с пересадкой, не спала ночь, мерзла.

В первый же вечер мы с подругой напились вина. Я читала вслух одну из глав своего романа, мы долго спорили про политику и литературу, вспоминали нашу отвязную юность…

Утром я отправилась смотреть биеннале. Во многих павильонах было промозгло, а мое пальто было легким. Я шла меж доков Рижского порта под ледяным осенним ветром, глядела на черную воду Балтики – и размышляла о том, что все эти обстоятельства и мои действия явно помешают наступлению беременности.

Работа в офисе

Стрессы

Перелеты

Осенний холод

Вино

Курение

Дефицит сна

Вредная еда

Но щелкнуть пальцами, отменить дела, поездки и планы я не могла.

На этот раз врач вдобавок к УЗИ, уколам и сексу в день овуляции прописала еще и специальный гель. Его надо было втирать прямо в живот два раза в день. В Риге я не стала рассказывать подруге про свои манипуляции – и прятала обертки из-под гелей в карманы, а на улице выбрасывала в урну. Прямо как когда-то упаковки из-под «Постинора». Тогда – «Постинор» от мамы, теперь – гормональный гель для закрепления эмбриона от бездетной незамужней подруги, с которой мы чокались за нашу шикарную взрослую жизнь.

Биеннале, романы, вино и Европа: всё, как мы и мечтали. Мы же никогда не жаждали стать мамами. Есть девушки, которые грезят о детях с самого детства, а потом влетают в материнство, как в конфетную лавку. Что при этом важнее: сам ребенок или статус матери, – ясно не всегда. Мы же – мечтали о другом: ходить в горы, стать писательницами, журналистками, открыть собственное пиар-агентство или книжный магазин, заниматься современным искусством… Нам было, куда влетать.

Однако это вовсе не исключало материнства. Просто оно должно было настигнуть нас в ворохе этих деяний и становлений, как сам собой разумеющийся этап. Как школа, университет, работа. Вы ведь не прыгаете от нетерпения, мечтая стать школьницей, вы просто знаете, что школа будет частью вашей жизни. Это – данность. Поэтому, когда вы подходите к ее воротам, а они вдруг оказываются заперты на огромный амбарный замок, – вы испытываете чувство недоумения: неужели внутрь пустили только тех, кто открыто о школе грезил?..

Вторая попытка тоже провалилась. Но мы с Костей не остановились. Третья попытка выпадала на новую поездку, в Испанию: я отправилась болеть за подругу, которая впервые бежала марафон. У меня тоже был на него слот, но я не стала готовиться: о каких тренировках и подготовке идет речь, если мне надо беречь себя и ждать прикрепления эмбриона, который должен был вот-вот синтезироваться внутри меня? Несмотря на мысли о беременеющих спортсменках, я чувствовала, что это сложно совместить. Вдобавок – роман. Моя жизнь стала слишком густой, я не могла позволить себе уплотнить ее еще и новой порцией бега на длинные дистанции.

Кроме того, я поняла, что уже испытала всё самое интересное. Что нового я отыщу в тридцатикилометровой дистанции, если я ее уже пробегала? Вряд ли забуду, как сделала это впервые: выбежала из дома морозным утром, побежала по Фонтанке, Пряжке, Неве, Ваське, Петроградке, до Крестовского, потом через Яхтенный мост, почти до самой башни Газпрома. Заключительная десятка – в Парке трехсотлетия, около которого меня в машине ждал Костя с «Колой» и бананами. Это было умопомрачительно. Я не подозревала, что мое тело на такое способно. Когда я перешла на шаг, мои ноги пульсировали, а в голове, как канарейка в клетке, металась мысль: неужели я и так могу? Той осенью я поняла, что в повторе уже не будет эмоций подобного калибра. Поэтому поехала в Валенсию в качестве болельщицы.

Там снова было вино и ранние перелеты, но был и теплый испанский климат, мандарины, радость от наблюдения за близким человеком, который покоряет новую для себя высоту. Я сидела в садике дома, который мы сняли, потягивала вино и смотрела на оранжево-розовое небо. Я верила, что на этот раз у нас с Костей всё получится.

Подруге и ее мужу я ничего не говорила. Сказала – только на обратном пути, когда в туалете московского аэропорта на пересадке обнаружила, что у меня начались месячные. Что их вызвало? Алкоголь? Самолеты? Смена климата? Я была зла, как сатана. С обескураживающей яростной откровенностью рассказала всё подруге и ее мужу, который прятал глаза в чашке кофе. Написала Косте: проклятые месячные опять тут как тут. Они еще и оказались обильными и болезненными, словно кто-то издевался надо мной: на́ тебе крови, да побольше, да погуще, утопи в ней свои смешные чаяния; о чем ты думала, когда хлестала испанское винище?

«Месячные начались. Мы опять в пролете».

«Ничего страшного!»

«Да блин, сколько денег мы на это потратили? Уколы эти. Я на узи восемь раз была. Что еще мы сделать-то должны?»

«Стараться лучше».

«Мы уже два года стараемся. Можно, конечно, попробовать еще новую тему, которую врачиха предложила, но я бы сделала какой-то перерыв».

«Давай перерыв. Нам хорошо и вдвоем!»

Зимой я углубилась в свой роман. Днем, с утра и до шести-семи вечера я работала, после шла за кофе в соседнюю кофейню, возвращалась в офис и сидела над текстом, пока не начинали слипаться глаза. Писала – и затем редактировала главы раз за разом, иногда выходя из кабинета уже за полночь. К концу января у меня был почти готов черновик.

Я писала, не помня себя, но радость от процесса не могла заглушить мысли о том, что писательский образ жизни вгоняет организм в очередной стресс.

Я расхлябанно питалась и вдобавок снова начала курить. Это произошло еще летом, после гор. На первую сигарету я сорвалась на дне рождения. Решила, что вечеринка на Заливе стоит того. Я с удовольствием хлебала игристое и пускала дым. Костя поглядывал на меня и разочарованно качал головой. Меня же словно выпустили из клетки. Сколько можно себя мучить?

Осенью вернулась к табаку окончательно. Для меня знаком того, что я не просто сорвалась, а вновь в игре, стала покупка пачки своих любимых сигарет. Они сопровождали меня чуть ли не со школьных времен.

То, что я снова закурила, заставляло меня думать, что я сама же отменяю все приложенные усилия. Одновременно двигаюсь вперед и вспять, набираю слово «ребенок», а потом жму на «delete». Но заставить себя бросить только ради будущего потомства означало признать свою бесплодность, болезненность, уязвимость. А разве я уязвима? Это был год, когда я пробежала марафон, взошла на Эльбрус и почти целиком написала роман. Год, который показал, что я способна на что-то такое, что недоступно другим. Это я-то больна? Как среди всех этих усилий я брошу курить, если отдых за сигареткой в перерыве от рукописи помогает мне сосредоточиться и придумать, что писать дальше? Это было невозможно.

Как и зачать. Ворочаясь в кровати перед сном, я думала о своем романе и своем неполучающемся ребенке. Отказаться от романа я не могла. Не довести работу до конца из-за отмазок о необходимом покое… Брехня всё это, наши бабушки рожали наших мам в голодные послевоенные годы, их самих рожали вообще в тридцатые, а вокруг меня все беременели словно по щелчку пальцев.

На дне рождения, где я сорвалась на сигареты, заметила, что моя всегдашняя главная собутыльница, подруга, которая любила покуролесить и обычно дымила, как паровоз, не курит. Скоро она отозвала меня на разговор и сообщила, что беременна. Уже целых три месяца. Они поженились всего-то год назад, и она не любила детей. Они ее раздражали. Теперь она сидела на деревянной барной стойке, прикрыв живот просторным свитером, и смущенно улыбалась. Я поздравила ее, притворно умилилась. Не хотелось признаваться себе в том, что я завидую: ведь нельзя испытывать по отношению к беременным, да еще и к подругам, подобные чувства. Сделала вид, в том числе перед самой собой, что рада, что расцениваю это как замечательное событие. На самом же деле эта новость меня ранила, и особенно злила дурацкая церемонность, которую соблюдают беременные, – скрывают первые три месяца, а потом блаженно открывают перед всеми завесу этой милой тайны. Мне самой под фотками с не очень удачным ракурсом пару раз писали: мол, ждешь? Я отвечала резко: не только нет, но нет и в планах. Хотелось показать всем, что планы у меня – другие. Чтобы никто не касался своими липкими пальцами этого вопроса.

«Почему у вас до сих пор нет детей?»

Для самоуспокоения я собирала истории знакомых о том, какая жесть начинает твориться в жизни людей, когда у них рождаются дети. Ребенок отнимает у тебя сон, время, нервы и здоровье. Хотелось ли мне на самом деле добровольно отправляться на эту плаху? Кто это вдруг прописал мне желать нескольких лет жизни, в которые придется оставить всё, что для меня важно, – работу, прозу, спорт и легкую жизнь с мужем, и окунуться в быт, служение существу, которое даже не поймет, что я ему служу? Уж не оберегает ли меня вселенная от ошибки? Вот как хотелось мыслить, чтобы спасти себя от падения в пропасть под названием «мы бесплодны по необъяснимым причинам».

Вскоре Костя тоже отправился к новому урологу. Там сдал сперму и понял, что результаты не слишком хороши. Ну, или они были нормальны, а платные лекари пользовались тем, что бездетный чувак первый раз в жизни вглядывается в лист с результатами анализов в попытке выяснить, какой из параметров влияет на зачатие. Он начал какие-то процедуры, сменил нескольких врачей. В итоге стал ходить к дядьке, который работал в частной клинике репродуктивной медицины около Сенной площади. Тот прописал Косте витамины и процедуры «для улучшения показателей».

Несколько раз Костя предлагал вместе с ним сходить на прием к этому доктору. Я не понимала, о чем я должна говорить с урологом, но после трех неудач с гормонами, и после того, как я, наконец, дописала свой роман, поддалась на уговоры. Костя попросил взять последние анализы и снимки с ГСГ.

В клинике нас ждал невероятно тучный мужчина с усами и бородой. Он пригласил меня присесть возле стола, развернул мои снимки ГСГ и долго разглядывал их на свет. Костя стоял у меня за спиной.

– Вот смотрите, – произнес толстяк. – Видите, как тут закручены трубы? – он водил ручкой по прозрачному руслу, изображающему одну из моих маточных труб. – Во время процедуры ГСГ жидкость проходит через трубы под невероятным давлением. А в спокойном состоянии они снова скукоживаются, скручиваются.

Я кивнула.

– Такая картина не говорит ни о какой стопроцентной проходимости, – продолжил он. – У вас же был хламидиоз, так? – он сузил глаза.

– Был, – неохотно подтвердила я.

– Это значит, что спаечный процесс мы все-таки не можем исключить.

– И что с этим делать? – мне вспомнились слова пожилой врачихи из института Отта: «Запомни: во всём виноваты мужики».

– Почему вы до сих пор не задумались о возможности сделать ЭКО?

– Мы надеялись как-то сами, – я жалобно оглянулась на Костю; он внимал врачу с мрачным выражением лица.

– Сколько времени вы уже пытаетесь?

Я замялась.

– Два с половиной года, – отрезал Костя.

– Вы же знаете, что уже через год после неудачных попыток можно начинать делать ЭКО? Существует разная методология…

Он достал из ящика стола зеленый буклет, похожий на буклет Александра Третьего, принялся описывать процедуру… У меня в голове метались мысли: «ЭКО – это дорого и страшно. Разве это не для совсем безнадежных?». Толстяк тем временем уже выписывал направление к гинекологу из этой же клиники.

Мы с Костей вышли на улицу и побрели к машине.

– Что думаешь? – спросила я.

– Может, правда, пора попробовать? Потому что, сколько нам лет…

– Давай, схожу на прием, а потом будем решать. Наверное, можно.

– Только ребенок об этом – никогда не узна́ет!

– Почему ты об этом вообще думаешь? – удивилась я.

– Его станут дразнить. Ты должна пообещать, что никто не узна́ет.

– Я же еще ни на что не соглашалась! – меня разозлило, что он ставит условия, канючит, наводит панику – вместо того, чтобы поинтересоваться моим отношением к тому, что в моем теле будут производить подобные манипуляции.

– Не хочу, чтобы кто-то знал! – яростно выпалил Костя, хлопая дверью машины.

Перед сном я гуглила ЭКО. Выяснилось, что для женщин до тридцати пяти лет шансы на успех составляют примерно 50 %. Не густо. Я-то полагала, что если уж мы решимся на это, то получился с первой же попытки.

На следующей неделе я вновь явилась в ту клинику, на этот раз – на прием к гинекологу. Раз методики Шалиной ни к чему не привели, пора показаться кому-нибудь еще.

Мне нравилось, что клиника находится возле Сенной площади. Тут мы гуляли в детстве с мамой, на здешнем рынке бабушка знала каждого торгаша, тут шатался Раскольников, и каждый клочок пространства был пропитан петербургским мифом.

Врач оказалась моей ровесницей. Она осмотрела меня, а потом мы перешли за стол.

– У вас небольшая эрозия, я назначу анализ, посмотрим, что там такое.

– Это серьезно?

– Нужно всё проверить. Сколько лет вы не можете забеременеть? – спросила она.

– Два с половиной.

– Почему же вы до сих пор не сделали ЭКО?

– Это довольно накладно, – выпалила я свое первое возражение.

– Но вы ведь можете получить квоту.

– Моя знакомая получала квоту и рассказывала, сколько пришлось отсидеть в очередях.

– Вы правы, процесс трудоемкий. Но у вас официально нет детей спустя два года после свадьбы, у вас есть анализ, который показывает дефицит гормонов щитовидной железы, вы можете всё это предъявить – и вам дадут квоту.

– Слушайте, – мне уже хотелось закончить разговор. – Я даже не знаю, где находится моя женская консультация.

Она порылась в бумагах на своем столе и вдруг сказала:

– Если хотите, могу помочь. Есть знакомый доктор… Вы в каком районе прописаны? Придется перекрепиться к другому. Пойдете к нему, это в Невском районе, и он даст квоту к нам в клинику. Платить не нужно. И сдавать горы анализов у них – тоже: он заранее напишет, что принести.

– Хм, – я замялась. – Наверное, можно попробовать.

Вышла из клиники и позвонила Косте. Один из наиболее неприятных аспектов ЭКО заключался в том, что оно стоило кругленькую сумму. Идти за деньгами на такое дело к родителям не хотелось. С квотой всё становилось реалистичнее. С ней нам точно не пришлось бы ничего афишировать.

– Только, Маша… – сказал Костя. – Мы никому об этом не говорим!

Я подчинилась. Решила, что не буду посвящать даже лучшую подругу. Мне представлялось, что сейчас мы быстренько всё провернем, я забеременею, и никто никогда не узна́ет, как это случилось. Да, у нас были сложности, но потом всё произошло само собой.

…К концу зимы я закончила работу над рукописью. Несколько недель упорно редактировала текст, резала и сокращала, читала вслух и снова правила, перечитывала, перечитывала, еще раз перечитывала. И вот – закончила.

Я вставила новую пачку бумаги в офисный принтер и распечатала текст. У меня в руках, покрытая узором букв, лежала стопка бумаги – мой дебютный роман. Я смотрела на него, оматериаленного бумагой, отсоединенного от моего сознания, и по телу бежали мурашки. Он стал отдельным.

Я написала большую форму.

Глава 7

Квота

Я закончила работу над романом. Мне больше не нужно было искать формулировки, выбирать лучшие из возможных слов, кромсать и латать буквенное туловище. Всё вокруг затихло.

Тихо кружился и падал на землю мокрый весенний снег, тихо брели по слякоти неизменно одетые в темное петербуржцы, вечерами тихо пил чай на кухне Костя, а я, как героиня стихотворения Лидии Чуковской, сдавшая все работы, двигалась по заснеженному мосту навстречу чему-то неведомому.

Я отправила текст в разные издательства, контакты которых нашла в интернете, и приготовилась терпеливо ждать. Знакомств ни в одном издательстве, за исключением того, куда я ходила на курсы, у меня не было. Несмотря на то, что курс давно кончился, меня как лучшую ученицу пригласили в ежемесячную бесплатную литературную студию. Через пару недель после того, как я направила роман издателям, администратор студии прислал письмо с предложением разобрать рассказы на семинаре.

Литературный семинар – это формат группового публичного разбора текстов, который вроде как изобрел Максим Горький. Участники заранее читают тексты друг друга, которые будут разбирать, а на семинаре по очереди высказываются о текстах, чаще – критикуют с разным градусом жестокости, но бывает, что и хвалят. Высказываются и мастера, ведущие семинара, – обычно в этой роли выступают известный писатель и редактор издательства или «толстого» литературного журнала.

Я удивилась, что меня пригласили на разбор сразу после отправки рукописи. Может, лысоватый издатель, который явно по достоинству оценил мою прозу, уже прочитал роман – и хочет заодно с рассказами поговорить и о нем?

Размышляя об этом, я летала по офису в предвкушении семинара. Я предъявила миру свой первый роман – и вокруг этого сразу же начинают возникать какие-то события! Со страхом и трепетом я ждала оценок.

Кроме издателей, я показала рукопись друзьям и литературным товарищам, и собрала первые отклики. Люди быстро прочитывали мой текст. Они говорили, что «было не оторваться». Они говорили, что, читая, вспоминали свою юность. Они говорили, что я создала замечательную героиню.

Человек, которого я считала своим литературным учителем, поздравил меня и заключил, что я написала профессиональный текст и быстро выросла. Не обошлось и без нареканий: он сказал, что я завалила концовку, и дал целую кучу советов и замечаний, с которыми я была согласна, но уже не могла принять их как следует: я оторвалась от работы над текстом, и мне казалось, что вносить правки мне предстоит на этапе редактуры перед публикацией. В том, что она непременно случится, и моя рукопись превратится в книгу, я втайне была уверена. И надеялась, что помочь с этим мне сможет в том числе и учитель. Но он ограничился лишь литературным разбором, хоть и говорил о тексте так, будто не сомневался, что его издадут.

Оставалась надежда на издателей с курсов. Хотя меня и коробила их редакция: в ней выходили развлекательные книжки и фэнтези, обложки которых часто были чудовищными и напоминали аляповатые фантастические серии, которые в детстве читал мой младший брат. Но я думала, что если уж они возьмут мой текст, то со мной всё обязательно будет по-другому. С этими размышлениями я отправилась на семинар.

До этого я уже года три принимала участие в литературных семинарах, поэтому публичный разбор и критика меня не пугали. Я умела стойко выслушивать сказанное, отделять самолюбование ораторов от искреннего стремления принести пользу, и знала, что мои тексты могут не нравиться и даже вызывать раздражение. Сейчас к делу примешивалось мое щенячье ожидание оценки от лысоватого редактора. Во время курса он хвалил мои тексты, и мне казалось, несмотря на его строгость и даже жестокость, граничащую с грубостью, что я стала его любимицей.

Профессии «писатель» не существует в российском реестре профессий. Не существует и понятных механизмов, которые делают человека писателем. Ты пишешь художественные тексты, ты занимаешься в школьной или студенческой литстудии, даешь читать друзьям и родным, хранишь тексты на жестком диске. Потом тебе попадаются литературные курсы, потом другие… Все вокруг вроде как говорят тебе, что ты писательница. Ты пишешь рассказы, побеждаешь в конкурсах, пишешь повесть, пишешь большой роман. Но при этом совершенно не представляешь, что конкретно нужно сделать, чтобы твой текст издали. Теоретически у тебя есть знакомые писатели, но мало кто из них готов пойти к своим издателям и предложить им твою рукопись. Мои наблюдения показывали, что многие из них часто не знали, куда девать собственные рукописи.

Поэтому появление на горизонте редактора издательства, пусть и не очень престижного, меняло положение дел. А если издатель еще и, как это было в моем случае, симпатизировал текстам, это давало надежду на удачу – заключение договора и издание книги.

Долго выбирала, что надеть на разбор своих рассказов. Предвкушала похвалу и даже триумф. Когда на курсах объявляли авторов лучших домашних заданий, в этом списке неизменно оказывалась я.

Бизнес-центр, где проходила литературная студия, располагался на Петроградке. Я приехала заранее, припарковалась и долго курила в машине. Семинар шел прямо в редакционном офисном помещении, участники брали стулья и рассаживались, где придется. Я обычно садилась вдали от всех, но сегодня решила расположиться поближе к мастерам.

Приступили к обсуждению. Отзывы на мои тексты были разными: рассказы, которые я отправила, нельзя было назвать однозначными. А потом дело дошло до мастеров. Первым слово взял не лысый издатель, а толстый пожилой самодовольный фантаст.

– Коллеги, а разве представленные тексты можно вообще назвать рассказами? – спросил он, обращаясь к окружающим с лукавой улыбкой. – По сути, перед нами недокрученные зарисовки. В них нет персонажей, в них страдает логика…

Я слушала его с робкой улыбкой. Меня ошарашила эта жестокая оценка, ведь во время курса я получала исключительно похвалу. В конце он направил на меня взгляд и произнес:

– Если вы перестанете халявить, то вас ждет блестящее будущее. Возможно, великое. Но то, что мы сегодня обсуждаем, – халтура!

За ним слово взял лысый редактор.

– Соглашусь с предыдущим оратором, – отчеканил он. – Налицо недоработка.

Мое сердце полетело куда-то вниз, как ударившийся о стену мяч. После того, как всё закончилось, я подошла к нему, и не успела открыть рот, как он отрезал:

– Пока не прочитал.

Извинительно улыбнувшись, я поплелась к выходу. Голова трещала.

Я прощалась с другими участниками семинара как ни в чем не бывало. Мне надо было показать, что я в полном порядке; я же не буду вести себя как психичка, как, например, та девочка, что убежала с разбора осенью. Тогда я высокомерно подумала, что у нее, должно быть, совсем нет семинарского опыта. Сейчас мне самой хотелось орать и плакать.

Я села в машину и вздохнула. Надо было набраться терпения и ждать ответа по рукописи; уж в чем-чем, а в ней я была уверена! Рассказы писались до того, как я приобрела грандиозный романный опыт. Тем более, мой учитель похвалил текст. А тут вообще издатели – они могут при желании довести до ума и сырую рукопись…

Мне было, чем занять время: ведь пора было начинать ходить по врачам. Я отправилась на запланированный прием по поводу эрозии шейки матки.

– У вас дисплазия шейки, – сказала, осмотрев меня, пожилая тетенька с прической-ракушкой. – Во-первых, это деформация клеток, и нужно будет отправить их на проверку, относительно новообразований. А во-вторых, если планируете ЭКО, то вам нужно эрозию прижечь.

– Как прижечь? – воскликнула я, и без того напуганная словами про новообразования.

– Очаг воспаления прижигается электродом. Током. Делается под местным наркозом, занимает минут десять-пятнадцать.

Интересно, а то, что я написала роман об электричестве, которое раздирает изнутри юную героиню, и то, что теперь мне будут фигачить током прямо в матку, как-то связано между собой?

Через несколько дней пришли результаты исследования: никаких новообразований у меня не нашли, но перед ЭКО надо было сделать это несчастное прижигание.

– Заживление длится полтора месяца, – сказала врачиха. – После него противопоказаний к ЭКО у вас не будет. Лучше прижечь поскорее.

Так как мы уже решились на ЭКО, а прижигание оказалось условием для его выполнения, выбора у меня не оставалось.

Я пришла на процедуру в субботу, впереди был целый день, который можно было провести, валяясь дома. В углу просторного кабинета стояло гинекологическое кресло, а рядом с ним – квадратные устройства, похожие на приборы для проведения электрических измерений и испытаний, с которыми я имела дело на работе. Я разделась и залезла в кресло. В кабинет вошла пожилая врачиха в сопровождении медсестры. Мне сделали укол обезболивающего, и врачиха устроилась внизу, под моими ногами, уложенными в подставки. Раздался щелчок, прибор загудел и началась процедура. Вниз я не смотрела, шарила глазами по потолку и оконным карнизам, но, судя по моим ощущениям, там происходило нечто, похожее на выжигание по дереву. Всё сопровождалось треском, и вызывало дикую боль. Через минуту мои бёдра непроизвольно затряслись. Я шумно дышала, как делала в горах, когда было особенно невыносимо.

– Почему вы так дышите, вам плохо? – спросила врачиха.

– Больно, – отозвалась я.

– Терпите.

И я терпела. Казалось, оттуда идет дым, а еще я ощущала запах горелой плоти. Боль волнами гуляла внизу живота.

Как я докатилась до такого?.. Жила себе, была здоровой, радовалась жизни, – а теперь лежу распластанная, как лягушка на дощечке средневекового врачевателя, стараясь унять дрожь в ногах, тех самых ногах, что пробежали 42 км марафона и вознесли меня на вершину самой высокой горы, а теперь не могут просто замереть спокойно – и дергаются, изнемогают, а всё мое тело сжимается, словно спрашивая: «Куда ты нас притащила, что ты творишь?».

…После процедуры мы с Костей сидели в кафе. Свет был приглушен, других посетителей не было. Мы выбрали стол у окна, и я завалилась на бок на кожаном сидении. Заказала жареную картошку, хотя есть, по правде говоря, совсем не хотелось. Я чувствовала себя выжатой половой тряпкой после этого бенефиса боли и тошнотворного запаха, которые следовало терпеть, ни в коем случае не сдвигая ноги. Костя глядел на меня с жалостью. Я не рассказала ему подробностей, чтобы не вызвать неприязнь к своему телу.

Дома я без сил упала на диван. Смотрела бездарный фильм про Хармса, дремала, наблюдала город в окно. Отпуск на море, в который я собиралась, пришлось отменить, ведь купаться и загорать теперь было нельзя. Что ж, сказочки, в которых я была писательницей, ночами трепещущей над своим романом, храброй альпинисткой или марафонцем с медалью на груди, были окончены. Судя по всему, началась реальная жизнь. Пахла она неуверенностью, стыдом и моим горелым мясом.

Пока ждала заживления, надо было озадачиться прикреплением к другому району по страховому полису, чтобы намутить квоту на ЭКО. Я брела в МФЦ подавать заявление на смену поликлиники и недоумевала: какого чёрта я должна всем этим заниматься? Почему, чтобы получить ребенка, мне надо проходить сначала физические испытания, а затем бюрократические?

Мы с Костей решили работать на цель. Мне было больше тридцати лет: с каждым годом мои и без того утлые шансы будут падать. Если забить и не заниматься этим, ничего не произойдет, и я вдруг очнусь сорокалетней, внезапно понявшей, что хочу ребенка, но с организмом, который уже не будет на это способен. Вот почему следовало разобраться с этим прямо сейчас.

Из МФЦ меня отправили в поликлинику Невского района. Там нужно было соврать, что я переехала куда-то неподалеку. Милая врачиха дала мне какой-то адрес. Когда отдавала заявление, и надо было вслух произнести, что я переезжаю, я ощутила неловкость: нагло обманываю людей. Теоретически я могла отправиться получать квоту в своем районе. Однако знакомая, которая получала квоту без всяких там блатов в поликлиниках, рассказывала про дикие очереди, горы анализов и десяток осмотров… Заниматься таким не хотелось совершенно. Я решила пойти на поводу у врачихи. Наверное, у нее имелась своя выгода, ведь такие как я несли квоты в ее клинику, а не в другие, более раскрученные. Как бы то ни было, она экономила нам с Костей несколько сотен тысяч рублей.

Поликлиника Невского района оказалась сырой и обшарпанной; стоя в очереди, я вспомнила документалку «Подвалы Дыбенко». Но мои манипуляции прокатили – заявление приняли, и уже через несколько дней я получила новенький полис. Ради квоты я стала мертвой душой Невского района.

Следующим шагом был визит в местную женскую консультацию, на прием к знакомому моей врачихи. Номерок был только на восемь утра, выехать из дома пришлось в семь. Я села в машину и поехала. Улица была сильно заснежена, и я не сразу поняла, что с машиной что-то не так. Что-то мешало ей ехать. Я остановилась у обочины и обошла ее по кругу. Передний номер был сорван и волочился по земле. На капоте я увидела огромную вмятину. Видимо, ночью с крыши на нее свалился лед. Под снегопадом, в утренней тьме я стала пытаться приладить номер на место. У меня ничего не вышло, он был почти полностью оторван. Меня охватила паника: почему именно в утро, когда мне нельзя опаздывать, моя машина отказывает мне? Может, так она предупреждает, что мне не следует во всё это вписываться?

Я решила бросить машину и вызвала такси. Пока таксист вез меня через сумеречный Володарский мост, вспоминала, как во время учебы в университете сдала экзамен по философии, притворившись беременной.

Философ был дико свиреп. Летом я еле получила зачет: за прогулы препод заставлял читать книги Бибихина и потом таскаться рассказывать ему свое понимание их содержания. В том семестре я снова напропускала пар, и знала наверняка, что он точно меня завалит. Но вдруг по потоку прошел слух, что он ставит тройки беременным просто так. Девчонка из моей группы подтвердила эту информацию. Тогда я решила сдавать последней и сказать философу, что собираюсь брать академ, потому что жду ребенка. Одна знакомая согласилась дать мне свой снимок УЗИ. Вооружившись черно-белой картинкой и надев широкую кофту, я вошла в аудиторию. Взяла билет, подготовилась, дождалась своей очереди, села перед преподавателем и принялась отвечать. Философ глянул на мою посещаемость, и начал было говорить, когда я прервала его:

– Должна вам сказать, что после сессии ухожу в академический отпуск по беременности.

– Вот как?

– Так уж вышло… И я бы, конечно, не хотела с пересдачей… – мямлила я.

Он молча взял со стола мою зачетку и начал выводить там вожделенную тройку. Снимок УЗИ доставать не пришлось. Протягивая зачетку, он произнес: «Лучше бы ты училась», презрительно тыкнув. В эту секунду мне внезапно стало жаль наших летних, полных Бибихина разговоров на пересдачах. Я схватила зачетку и выскочила за дверь. О том, как я объяснюсь, если встречу его в коридоре в следующем семестре, или если он спросит в деканате, ухожу ли я в академ, я не думала.

Мне было невообразимо стыдно вспоминать об этом. Этот эпизод лежал в памяти черным камнем. Не то чтобы я осознавала, что сжульничала, но на каком-то подспудном уровне ощущала, что это было ошибочно. Возможно, и за это тоже я сейчас расплачиваюсь?

В очереди в консультации сидели одни старухи. Их диалоги и попытки проникнуть в кабинет без очереди напоминали абсурдный рассказ Марата Басырова, в котором он выставляет женскую консультацию эдаким непостижимым мужикам женским святилищем.

Наконец, подошла моя очередь. В кабинете – два стола и два гинекологических кресла, без всяких ширм или перегородок. Мир бюджетной гинекологии показывал мне язык с одного из них. Врач, к моему ужасу, оказался моим ровесником, в очках с модной оправой, со спортивными часами той же марки, что у меня. Если сейчас он попросит меня раздеться и залезть в кресло для осмотра, я умру от стыда. Он перебрал бумажки и принялся проверять, все ли анализы готовы для квотного пакета документов. Из-за того, что за соседним столом сидела другая врач, грузная блондинка с отросшими корнями, я не решалась спросить напрямую: всё же будет нормально? Он закончил проверку и сообщил, что теперь покажет пакет комиссии, квоту подпишут, и он оставит ее для меня в регистратуре.

Я с облегчением вышла на снежную улицу. Оглянулась на здание консультации – серый прямоугольник среди хрущевок, оно и вправду было похоже на поликлинику из рассказа Басырова. Может, Басыров жил в Невском районе?

Через неделю я приехала сюда за бумажкой, в которой было сказано, что я получила квоту. Значит, всё, что отныне будет происходить со мной в клинике репродуктивной медицины, оплатит государство.

Перво-наперво мы решили, что ЭКО начнется уже во время следующего цикла. Я записалась на прием и принялась ждать. Но когда пришла, меня отправили не в знакомый кабинет, где принимала моя врач, а в другой; внутри меня ожидала незнакомка, врач гораздо старше. Она покровительственно пригласила меня сесть. Я сказала, что сегодня вступаю в протокол.

– Давай сюда документы, – тыкнула она.

Я протянула ей стопку; она принялась небрежно их перебирать.

– Смотри, так, кровь просрочена…

Я не вполне понимала, что происходит.

– Надо заново сдавать. И АМГ нет. Где у тебя АМГ?

– Всё должно быть там.

– Должно быть… Сама не знаешь, что у тебя есть? Видишь этот список? Тебе такой давали? – она принялась выводить галочки около отдельных строк. – А вот, сколько еще не хватает. Иди сдавай, а до того – никакого протокола… Не знаю, что она тебе там наговорила, – она усмехнулась. – Сдавай всё и тогда приходи, понятно?

Я вышла в коридор. В горле стоял комок. Это такой резкий переход от платных услуг к бесплатным? Я подошла на ресепшен и спросила, где мой прежний врач. «Она больше не работает в клинике» – был ответ. Ее уволили за помощь с квотами? Понятно было только то, что теперь мне надо досдать анализы и возвращаться к той злобной тетке. Именно она, судя по всему, будет делать мне халявное ЭКО.

Домой шла подавленная. На следующий день, взяв себя в руки, я позвонила в клинику и попросила прислать мне список недостающих анализов письмом, сказала, что вчера пришла начинать протокол, а наткнулась на чужого врача и белиберду с анализами. Мне прислали список. Я сдала всё, что требовалось. В маленькой лаборатории на углу канала Грибоедова и улицы Гривцова меня уже знали в лицо. Я регулярно ходила сюда сдавать кровь и мазки. Иногда я понимала, что́ сдаю, иногда нет.

Как-то вечером я получила сообщение от своей врачихи. «Добрый день! Мне очень жаль, что вас не взяли в протокол. Я уволилась из клиники. Мне предложили место заведующей ЭКО в Военно-медицинской академии. Из-за этого с руководством уладить мой уход мирно не получилось. Поэтому, наверное, вышла такая неразбериха. Если не будете делать там, то приходите ко мне, помогу получить новую квоту». Что ж. У людей есть карьеры, они хотят двигаться вперед. Военно-медицинская академия – это респектабельно.

Я решила не дергаться и всё равно делать ЭКО в клинике на Сенной. Заново проходить канитель с квотой не хотелось. Я уже потратила кучу денег на анализы, которые будут просрочены, если я сменю клинику.

В начале нового цикла со стопкой анализов я притащилась на прием. На этот раз решила быть увереннее и одернуть врачиху в случае грубости. Только в кабинете она была не одна. На стуле в глубине кабинета, угнездив руки на подоле пышной юбки, сидела еще одна женщина. Судя по ее виду и статности, это был кто-то из топ-менеджмента клиники. Однако никто из них никак не прокомментировал происходящее. Врачиха театральным жестом пригласила меня к столу. Она заговорила притворно ласковым голосом. Долго разбирала принесенные мной бумаги. Все анализы были на месте. Потом пригласила в кресло для осмотра. Женщина не сдвинулась с места и молча наблюдала за происходящим. У меня было ощущение, что я присутствую на сеансе вуайеризма, хотя умом я понимала, что происходит «контроль качества». Очевидно, не я одна столкнулась с хамским обращением, и теперь начальница решила лично понаблюдать за работой своей подчиненной. Всё это сбивало меня, я отвечала на вопросы и тут же забывала суть разговора. Вместо того, чтобы запоминать наставления, я напряженно размышляла о происходящем. Репродуктивная медицина, должно быть, очень конкурентная сфера – лечение стоит немалых денег, а длится от силы пару месяцев. При этом никто не дает никаких гарантий, и это безусловно избавляет клиники от жесткой ответственности. Хотя кто знает, на что способны попрощавшиеся с мечтой потенциальные родители? Может, конечно, у них просто нет сил на разборки или суды, или они предпочитают пускать их остатки на новые попытки…

Явившись на свое первое ЭКО, я всё еще считала себя угодившей сюда случайно. Происходящее словно не совсем относилось ко мне. Сложился ряд обстоятельств, я вдруг на халяву получила квоту, и теперь заступила сюда одной ногой. Я оглядывала других женщин как экспонаты, считая себя попаданцем. Они сидели, кто-то тревожно теребил ремень от сумки, кто-то вжимал голову в плечо сидящего рядом мужа, тревожные, напуганные. Я же яростно хотела отгородиться от них. Как в детстве старалась отгородить себя от других атрибутами приверженности к субкультурам, пирсингом, одеждой, кедами. Мне не хотелось быть тут своей, привычной, быть еще одной бесплодной женщиной, которая принесла сюда свою надежду. Я была гастролером, которого привела сюда цепь случайностей, и у которого, в этом я не сомневалась, всё получится с первого же раза. Потом мы с Костей скроем от всего мира, что беременность случилась не сама собой, и я забуду о произошедшем – возможно, лет через двадцать использую эту фактуру в каком-нибудь тексте. Только и всего! Только и всего, девочки!

Наконец, врач закончила говорить. Из сказанного я поняла, что мне нужно подписать документы на ресепшен, и после этого я, наконец, вступлю в протокол. Потом мне дадут полагающиеся препараты. Их тоже дадут просто так, без денег, ведь это входит в объем квоты. На отдельном листке с таблицей она расписала дозы уколов по дням и прибавила к ним несколько видов таблеток.

Схема была похожа на манипуляции с лекарством-ручкой. Ежедневные уколы десять дней подряд растят в моих яичниках много-много фолликулов. Я хожу на УЗИ, чтобы она наблюдала, как происходит рост, а потом их вынимают под общим наркозом. Это называется пункция. После пункции клетки соединяют со спермой моего мужа, несколько дней из них растят эмбриона, после чего один или несколько отправляется обратно внутрь меня, в матку, где благодаря горстям таблеток, которые я буду глотать все эти дни, вырастет шикарный эндометрий, призванный прикрепить к моему организму будущего ребенка. Примерную дату пункции мне тоже сообщили – через две недели.

Стараясь уместить всё это в голове, я поплелась на ресепшен. Пока ждала распечатки договора, расторопная медсестра пригласила меня в небольшой кабинет, уставленный шкафами, выдала две коробки с ручками-шприцами и две пачки таблеток. На ресепшен передо мной положили стопку листов договора. Там было приложение, в котором спрашивалось, что делать с эмбрионами в случае моей смерти.

– А тут что надо указать?

– Тут надо указать, кто будет наследником эмбрионов, если с вами что-то случится. Все пишут мужа.

Если эмбриончиков будет много, они подвергнутся криоконсервации, и могут находиться в ней очень долго.

Я взяла ручку и вписала данные.

До этого мы с Костей не поднимали таких вопросов. Наследство. Что делать в случае, если с кем-то из нас что-то случится… Мы были женаты всего три года, и пока не добрались до таких мрачных тем.

Мне представилось, как он приходит сюда, и ему в руки передают парящую сухим льдом капсулу. В ней зеленоватым светом переливаются эмбрионы. Куда он понесет их?..

Меня поторопили, и я стремительно подписала остатки бумаг. Договор на создание нового человека.

Когда-то на лекции о формировании персонажа учитель говорил об алхимии, средневековых старцах и науке о гомункулах – причудливых человечках, попытках вывести копии людей. Он сравнивал писателя с алхимиком, который клепает своего персонажа с помощью синтеза магии и науки.

Получается, что алхимия никуда не исчезла, и прямо сейчас я подписала договор именно на такую процедуру. Создав дюжину гомункулов-персонажей на страницах своего романа, я только что приступила к созданию гомункула в своем собственном теле.

Я вышла из клиники и закурила. Курить придется бросить в ближайшие дни. Начинается мое первое ЭКО.

Глава 8

Чашка Петри

Костя исправно делал уколы мне в живот каждый вечер, и это не было чем-то новым, ведь мы уже экспериментировали по схемам Шалиной. Однако теперь доза вещества была многократно выше, чем выписанная мне в прошлом году, во время тех робких проб, которые, как стало понятно теперь, были репетицией настоящего ЭКО.

Обсудить происходящее мне было не с кем, ведь мы договорились держать всё в тайне. Да и не было у меня подруг или знакомых, проходивших через такое. А если и были, то я не знала об этом, потому что на подобные темы женщины говорят шепотом, в кругу своих семей. Они боятся своего состояния, боятся, лишний раз открыв рот, сглазить себе следующую попытку.

Зато открывать рот не стеснялись на анонимных форумах в интернете. Там, вбив в поисковую строку слово «ЭКО» и название препарата, которым меня снабдили в клинике, я нашла тонны всевозможных обсуждений. Женщины писали о тянущих болях внизу живота, о скверном самочувствии и о риске так называемой «гиперы» – гиперстимуляции. Это слово, судя по всему, было синонимом слова «передоз» из наркоманского сленга, с которым я была знакома с подросткового возраста. Настала новая эпоха моей жизни – и я, как пилигрим, постигала новый неведомый язык: сленг женщин, которые пытаются забеременеть с помощью репродуктивных технологий.

Гипера

Снежинки

Перинка

Призрак полоски

Полосатиться

Я водила глазами по экрану телефона, чтобы отвлечься от боли, пока Костя ставил мне очередной укол.

Нужно было бросать курить. Я размышляла об этом за каждой новой сигаретой. Что хуже скажется на яйцеклетках – если я буду продолжать пичкать свое тело никотином, или если разом брошу и организм офигеет от стресса? Я врала себе, что хуже будет резко бросить, поэтому я просто сокращу количество сигарет. С двадцати в день до десяти.

Я бродила по весенним петербургским улицам – и размышляла о том, что внутри меня растут и зреют, как гроздья зеленого винограда, эти чудные, вызванные вне очереди яйцеклетки. Обычно такие вещи происходят незаметно, за кулисами наших тел, и ребенок в конечном итоге является из женщины как результат тайного промысла. ЭКО предельно обнажает и деконструирует все необходимые для зачатия и наступления беременности процессы.

Как в литературной школе, где изучаются законы создания художественного текста. Однако всем известно: собери ты в кучу и примени хоть сотню теоретических изысканий – никто не гарантирует, что написанное превратится в литературное произведение. Для этого требуется щепотка волшебства.

Так и в репродуктологии. Ты узнаёшь, что в твоем теле происходит целый ряд сложнейших процессов и совпадений, узнаёшь про ограниченный запас яйцеклеток, про желтое тело, про овуляцию, про окно имплантации, про гормон ХГЧ, про маточные трубы, про причудливый загиб собственной матки, про эрозию, про эндометрий. Эрозию палят электрическим током, в маточные трубы под давлением вливают жидкость, чтобы проверить их проходимость, каждая манипуляция еще больше выворачивает наизнанку самое секретное и интимное, спрятанное в глубине твоего тела, твое женское естество. Никаких гарантий всё это тоже не дает. Почему всё это выпало мне?

– А что будет потом, ведь дети от ЭКО наверняка отличаются от нормальных? – с тоской говорил Костя.

– Ерунда, никто ни от кого не отличается, – парировала я.

Мне почему-то надо было продолжать питчить перед ним всё происходящее. Он непрерывно сомневался. Мне приходилось регулярно напоминать, что мы вместе идем к цели и буксовать сейчас не время. Меня злило, что самая трудоемкая работа лежит на мне: мне нужно колоть чёрти что, мне нужно расходовать яйцеклетки, запас которых вообще-то ограничен и четко очерчен для каждой, меня ждут гормональные нарушения и проблемы, о которых писали безликие женщины на форумах… От Кости же требуется лишь чайная ложка спермы в день пункции.

Через неделю я явилась на проверочное УЗИ. Гинекологиня начала процедуру без лишних церемоний. Она не спросила, как у меня получается делать уколы, как я себя чувствую. Глядя на монитор, она удивленно хмыкнула.

– Что-то плохо растем, – сказала она.

– Как это? – я встрепенулась.

– Слабая реакция на препарат. Тут пока полтора калеки, – она ткнула пальцем в экран.

– И что делать?

– Дозу повысим. Но не намного. Молодая ещё, – она написала новые цифры дозировки в таблице стимуляции.

– А сколько всего их должно получиться? – спросила я.

– Непредсказуемо. Как реагировать будешь. Значит, колем еще четыре дня. А потом тебе дадут другой шприц, это триггер. Надо будет ровно за тридцать шесть часов до пункции его вколоть. Он вызовет овуляцию. Сможешь высчитать?

– Смогу.

– А пункция у нас будет 20 апреля, в 12:00. Надо будет всё сделать и явиться вместе с мужем. Всё вместе займет пару часов.

– А наркоз долгий?

– Нет, это легкая версия. Заберу вас на пункцию, проспите полчаса, потом проснетесь, мы вас понаблюдаем и пойдете домой. Мужу надо будет сдать сперму.

Я поехала домой. Курила так же по десять сигарет в день – и ждала момента, когда яйцеклетки заберут, и я вновь окажусь в своем теле одна, буду отвечать только за себя и травить только себя.

Ближе к уколу-триггеру я и правда начала ощущать тяжесть внизу живота. Там словно что-то гуляло, перекатывалось. Яйцеклетка считается самой большой клеткой в теле человека. О том, чтобы пойти бегать, я и не мечтала: казалось, бег, тряска сразу разобьют эти новые яйцеклетки, размажут их друг об друга. Я прочитала в интернете историю потери беременности из-за бега. Девушка продолжала бегать до шестого месяца и не особо обсуждала это с врачами. Полагала, что она, как опытный бегун, всё контролирует, и не хотела жертвовать привычным образом жизни. А потом у нее случился выкидыш. Она писала, что во всём виновато ее тщеславие. Поэтому на собственное я решила пока что забить. Бег подождет. Рукопись подождет. Тем более, от главреда издательства не было никаких вестей. Пока все мысли занимал процесс кропотливой генерации яйцеклеток и гадание, сколько же их выйдет. У меня было ощущение, что я села за стол с рулеткой.

В прошлом году я ездила в Ригу на девичник. Программу расписывали заранее: в ней непременно должно было быть казино, а еще – невеста хотела попробовать кокаин. Я наркотики не пробовала, и для меня их употребление всегда лежало где-то за буйками дозволенного. В подростковом возрасте я не перешла эту черту: меня пугало происходящее с другими на их фоне. Люди, которые стали употреблять, пропадали в клубах с механической электронной музыкой, жаловались на отходняки, во время которых не хотелось жить. Я видела, что с людьми под наркотиками, будь то спиды, колёса или что-то еще, творится нечто нездоровое. Нечто пугающее больше, чем эффект алкоголя. И еще видела, как они хотят этого снова и снова. И на что готовы пойти, чтобы раздобыть наркотики. Я убедила себя, что это не для меня: я слишком увлекающийся человек, мне это может понравиться, и что я тогда буду делать? Мне и так уже нравились сигареты и алкоголь. Поэтому я навсегда осталась на другой стороне, на стороне, где эти состояния не познаны.

Находиться в присутствии людей под наркотой мне не нравилось: они словно хранили какой-то общий секрет, к которому у меня не было доступа, и мне от этого делалось не по себе. Я ревновала окружающих к этому состоянию, но разделять его с ними не собиралась. Поэтому новость о том, что подруги в Риге будут нюхать, мне не понравилась. Всё предстоящее казалось уже не желанным отдыхом, полным приятных моментов, типа болтовни до утра, смеха до слез, воспоминаний, нарядов, а каким-то трипом в обсыпанную белым порошком неизвестность, где я окажусь на отшибе. Не буду знать, чего ждать.

ЭКО было похожей вечеринкой. Что ждет твое тело и твое сознание каждый следующий день, как они изменятся, какие эффекты словят, было решительно непонятно. Но то, что ты окажешься за столом с рулеткой – и вполне можешь сорвать куш, тоже было очевидно. И ты тут не профессиональный игрок, лудоман со схемой, а залетная птичка. Которая, потягивая Лонг-Айленд, сейчас получит в руки гору шальных фишек. А потом со смехом выйдет на уличный свет, и все будут удивляться: новичкам везет! Я явилась сюда не потому, что сама этого захотела, а потому что так сложилось, это почти случайность! Сейчас заберу свой приз, а потом быстренько обо всём забуду, как забывают о том, что происходило в темном дымном зале казино в четыре часа утра.

И у меня был повод втайне верить, что всё получится.

За пять лет до этого я оказалась на приеме у гадалки. Была обеспокоена отношениями с очередным парнем. Чувствовала, что он меня обманывает, но отказаться от веры в то, что он любовь всей моей жизни, без посторонней помощи не могла. Гадалка жила на Петроградке и была всего лет на десять старше меня. Она пригласила меня за укрытый зеленым сукном стол, уселась напротив и спросила, с чем я пожаловала. Я достала фотку парня. Она раскинула таро. Без лишних прелюдий объявила, что мой чувак – далеко не окончательный вариант. У него на уме совсем другие вещи, и уж точно не я. Я перешла к другим вопросам. В финале, после обсуждения судеб членов моей семьи и работы я отважилась на вопрос о детях. Спросила, сколько их у меня будет. Тогда вопроса, будут ли они вообще, в моем универсуме еще не существовало. Гадалка встала из-за стола и вытащила откуда-то пару желтых церковных свечей, переплетённых между собой. Встав у окна, она зажгла их и произнесла:

– Передо мной сидит женщина. Эта женщина может иметь детей?

Ветерок из окна поколебал пламя.

– Еще как! – воскликнула она. – Больше одного? – и тут же кивнула. – Больше двух?

На этот раз замолкла надолго. Пару раз легонько кивнула.

– Ну, два будут точно.

Это «еще как» с восклицательным знаком жило со мной последние годы. И противоречило всему происходящему в реальности. Делало его нелепой ошибкой, дурацкой незадачей, которая отгораживала меня от моего «еще как». Раз «еще как», то уж ЭКО точно должно решить вопрос первого ребенка!

Моя удача всегда была со мной. Я находила деньги на улице. Выходила с кучей монеток, когда в детстве играла в автоматы в супермаркетах в Финляндии. Никто и никогда при мне не выигрывал больше меня во время стихийных визитов в казино.

Поэтому я не сомневалась – и в том казино, где вместо зеленого сукна и черно-красных ячеек были цифры статистики успешности ЭКО по возрастам, мне обязательно должно пофартить с первого раза. Я и так уже достаточно вынесла. Безуспешные стимуляции шприцем-ручкой. Прижигание эрозии. Смена врача. На столе лежало нормально фишек. Я рассчитывала, что они окупятся сразу же.

…Перед пункцией нельзя было пить и есть. В клинике мы с Костей сели на диван, и спустя несколько минут меня вызвали. На этом моменте мы должны были попрощаться, чтобы идти каждый на свою часть процедуры: я – на пункцию, а он – на сдачу спермы, чуть позже, после того, как из меня извлекут яйцеклетки. Я поднялась с дивана и ударила кулаком по кулаку Кости, как делали его спортсмены прежде, чем идти в ринг. После этого жеста к глазам вдруг подкатили слёзы, и я, не оборачиваясь, прошла на лестницу, вслед за медсестрой.

Меня провели на другой этаж, где располагались палаты и процедурные кабинеты. В палате с низким потолком (мы ведь были в районе, где жил Родион Раскольников) стояли две кровати.

– Я буду не одна?

– На сегодня назначена еще одна пункция. У вас будет соседка.

Вот тебе раз. Вот тебе и квота. Общая палата. Значит, когда я буду отходить от наркоза в беспамятстве, за этим будет кто-то наблюдать.

– Переодевайтесь и проходите на беседу с анестезиологом, – сказала медсестра и указала на одноразовую ночнушку, сложенную на кровати; рядом, на полу, стояли голубые пластиковые тапки. – Белье пока можно не снимать, потом снимете, уже перед операционной.

Она вышла. Я с тоской посмотрела на деревья за окном. Внизу под ними мы с Костей недавно курили и обсуждали происходящее. Хотелось открыть окно, перелезть на ветки и скрыться в проходных дворах.

Анестезиолог оказался пожилым мужиком с седой щетиной. Он спросил всё, что обычно спрашивают анестезиологи, а я спросила, сколько всё продлится.

– Около получаса. Потом проснетесь в палате и ничего не вспомните.

Вернулась в палату. Там на соседней кровати уже раскладывала вещи моя соседка, девушка с узким лицом и волосами, убранными в хвост. Я поздоровалась.

– Тоже на пункцию? – задала я нелепый вопрос.

Внезапно неравенство наших одеяний смутило меня, я села и положила ногу на ногу. Она разглядывала свою ночнушку, которая пока еще лежала на кровати.

– Ты первый раз? – спросила она.

– Я – да.

– И я. Вы сколько пытаетесь?

– Мы три года.

– А мы почти два, – она заправила локон за ухо. – Ты тоже по квоте?

– Ага.

Я впервые открыто говорила о происходящем с другой женщиной, не бывшей врачом.

– Я в «Скандинавию» хотела, но туда очередь типа год. А сюда вроде как просто попасть.

– Понятно, – в детали своего получения квоты я решила ее не посвящать.

– Хорошо, что можно квоту получить, а то это жутко дорого, – продолжила она. – Мы с мужем торгуем дверьми. У нас небольшая компания. А вы чем занимаетесь?

– Мой муж – тренер по боксу. А я пиарщица. Еще пишу прозу.

– Ого! Это книги?

– Пока только закончила первый роман.

– Круто! Вот это я понимаю!

Переодеваясь в ночнушку, она выражала эмоции с детской непосредственностью – и совсем не была похожа на измученную бесплодием тетку. Я надеялась, что не похожа была на такую и я. Минут через пятнадцать за мной пришли.

– Снимайте белье снизу и носки и пойдем, – скомандовала медсестра.

Мне было неловко раздеваться при посторонних, но приветливый разговор с соседкой поднял настроение, и я чувствовала себя увереннее.

По длинному коридору я пошла за медсес-трой – полуголая, без телефона, волосы спрятаны под нелепую шапочку, – навстречу новой жизни.

В небольшой комнате с такими же низкими потолками стояло гинекологическое кресло под операционной лампой. После того, как я уселась, кресло подняли. Вокруг ходили медсёстры, показался анестезиолог. Находиться в центре внимания стольких людей в распластанном состоянии было неприятно. Анестезиолог ввел мне в вену катетер. Потом попросил считать от десяти назад. Я не ожидала, что всё начнется так стремительно, думала, будет время как-то отрефлексировать, подготовиться.

Но и моргнуть не успела, как реальность обрела скользкие очертания, по которым я, как по горке в аквапарке, полетела вниз, в темное и мягкое.

Очнулась от звуков голоса соседки. Она лежала на боку, повернувшись к стене, и лепетала что-то про двери. Она будто повторяла продажный скрипт. Двери. Это же Джим Моррисон мне ее сюда подселил!

Я потянулась за телефоном. Руку кололо, как если бы я ее отлежала, а в глазах рябило. На экране телефона плыло уведомление почтового ящика. Письмо от редактора! «Прочитал, готов общаться» – увидела я. И сразу нажала «Ответить». Вот она, награда за пережитое, вот он, мой джекпот! Я силилась напечатать что-то, но клавиатура не слушалась ослабших пальцев, выходила абракадабра. Я отложила телефон.

Соседка тем временем повернулась ко мне лицом и слабым голосом, гораздо более слабым, чем она бормотала о дверях, спросила:

– Ты как?

– Да ничего, – я подняла руки над собой и попыталась сжать кулаки – моя всегдашняя проверка на состояние тела.

– Нас, видно, сразу, по очереди…

В голове метнулось: а что, если наши яйцеклетки перепутают? Ее, дверные, соединят со спермой Кости, а мои… Я видела их на ресепшене, он с лысиной!

Заглянула медсестра:

– А, проснулись! Сейчас чай принесу. Надо чаю с сахаром.

Телефон зазвонил. Это был Костя. Я уже приготовилась сообщить, что со мной порядок, прихожу в себя, – но не сказанные слова натолкнулись на его расхлябанный голос, который напугал меня: он никогда не говорил таким тоном.

– Маш, не могу, – сказал он. – Не получается.

– В смысле?

– Не могу из себя ничего выдавить, – голос звучал глухо.

Я села на кровати.

– Физически?

– Да. Треш какой-то.

Я принялась что-то ему советовать, опять опустилась на подушку, а сама думала: что, мать вашу, происходит, почему он не может, почему навешивает это на меня сейчас, после наркоза? Он словно прочитал мои мысли:

– Ты проходишь всё это, а я нас подвожу… Врач сказал, у меня тут есть еще час, а потом всё – их надо соединить прямо сейчас, иначе они погибнут. А что, если у меня вообще не получится?..

– Успокойся, сейчас надо успокоиться, – говорила я.

– Как же так?..

В это время медсестра вошла в палату с подносом и принялась расставлять на маленьком столике чашки с чаем и блюдца с шоколадками. Костя повесил трубку.

Во мне бушевали волны паники, жалости к нему, жалости к себе, эгоистичной злобы: от него не требуется вообще ничего, никаких уколов, никаких инквизиционных визитов к гинекологам, никаких психологических настроек – просто один раз сдать свою чертову сперму. И он теряет самообладание, да еще и пугает всем этим меня, которая валяется в палате после пункции…

Я выпила чай, съела несколько маленьких шоколадок. Потом взяла телефон и ответила редактору – я готова встретиться с ним в четверг, приехать в издательство.

Чтобы отвлечься от мрачных мыслей о мытарствах Кости, стала рассказывать соседке, что меня только что пригласили в издательство для обсуждения моего романа. Она была в восторге.

В палату вошла врач, но не моя. Она села на стул рядом с кроватью соседки и сообщила, что ей удалось получить двенадцать клеток. Теперь их соединят со спермой ее мужа, и через три дня будет понятно, сколько клеток оплодотворилось, сколько из них вышло эмбрионов. Ее врач говорила ласково, любезно, всем своим видом стараясь поддержать соседку в этом выпотрошенном от яйцеклеток положении. Минут через десять в дверях показалась и моя врач. Она не присела на стул, даже не подошла к кровати, – так и говорила, стоя в дверях.

– У вас пять клеток.

– Пять? – удивленно переспросила я.

Зная себя, я думала, что раз у соседки их двенадцать, то у меня будет минимум так же, а максимум – двадцать пять.

– Всего пять. Такая реакция на препараты. Теперь надо ждать. Вам позвонят по результатам.

Я кивнула. И молча откинулась на кровать. Пять – значит, пять. Кто знает, может, из каждой получится эмбрион?

Особо не разговаривая, мы с соседкой лежали еще с полчаса. Она не спросила ничего про мои нервные переговоры с мужем, и я была благодарна ей за тактичность.

Медсестра стукнула в дверь: пора было одеваться и уходить. Костя трубку не брал и не отвечал на сообщения. Мы с соседкой одновременно оделись, собрали свои вещи. Смятая кровать, окошко с видом на дерево во дворе, – я оглядела свое временное пристанище, которое на пару часов сделалось даже уютным, помогло мне восстановиться.

Мы спустились в холл – и соседка сразу поспешила к дивану, оттуда ей навстречу уже поднимался лысоватый мужик в спортивном костюме. Они обнялись и пошли к выходу. Мы больше никогда не увидимся, как случайные попутчики, соседи по купе. Или по плацкарту, раз уж ЭКО мы с ней делаем по квоте, а не за деньги. Вспомню ли я ее лицо, увидев ее где-нибудь на улице? Вряд ли. Вряд ли и она вспомнит мое.

Кости нигде не было. Я подошла к стойке и спросила у администратора, в клинике ли он. Она ответила, что он до сих пор находится в процедурной. Я уселась на диван. Хотелось поскорее выйти на воздух, выпить кофе, посмотреть на весеннее солнце. Хотелось, чтобы меня обняли и увели прочь. Но, судя по всему, «обнимать» предстояло мне. Я просидела на диване еще целый час. Наконец, Костя появился. Его лицо было ошарашенным.

– Пойдем отсюда, – сказала я и взяла его за руку.

Мы молча дошли до машины.

– Ты себе не представляешь, что я перенес, – сказал он, заводя машину.

– А я? Тебя не интересует, как я всё это перенесла?

– Это случилось, потому что я нервничал: тебе приходится идти на такое, ты столько берешь на свой организм, мы так долго готовились… А я, как идиот, не могу собраться. Как будто мне четырнадцать…

– То есть, я еще и виновата? Ты не хочешь узнать, как я – после общего наркоза?

– Хочу, конечно. Просто… Это был ад.

Я понимала, что нужно поддержать его, найти какие-то слова, быть милосердной… Но разве не он сам заварил эту кашу с детьми? Ему первому они были нужны – и теперь, когда мы прибегнули к крайней мере, и от него требовалось лишь одно маленькое усилие, – он умудрился и тут перетянуть фокус на себя. Я молчала.

Мы припарковались у дома, поднялись. Я завалилась на диван и включила кино. Сил, чтобы разговаривать или снова одернуть его – эй, где моя забота, где моя вкусная еда и вопросы о самочувствии? – у меня не было.

Всё это наталкивало на мысли о том, что вопрос рождения детей вместо того, чтобы объединять, дико нас разобщал. С самого начала. Начиная с подозрений, в ком из нас проблема, продолжая соревнованиями, кто здоровее, и заканчивая сегодняшним днем.

* * *

А в это время в чашке Петри в клинике соединяли наши биоматериалы. Сколько моих клеток окажется достаточно сильными, чтобы переродиться в эмбрионы? Даже в этой ситуации я была на передовой, и всё словно вновь зависело исключительно от моего организма. Сперматозоидов ведь миллионы даже в крошечной капельке спермы. А вот яйцеклетки можно пересчитать по пальцам. И в этот раз я произвела ничтожное их количество. Ничтожное по меркам ЭКО.

Где-то через пять дней меня ждал перенос. Эмбрион заселят в мою матку – и начнется новый сеанс ожидания, самый мучительный. Две недели неизвестности, прежде чем тест покажет, прижился ли будущий ребенок. Пока же я могла насладиться свободой, еще немного покурить и подготовиться к ожиданию результатов таинства в чашке Петри.

Хотела ли я контролируемо стать беременной? Оказаться в ситуации, когда тебе сразу всё нельзя, когда надо отказаться одновременно от курения и от спорта, не нервничать, не думать о плохом, не объедаться, не пить алкоголь, ни с кем не ссориться и молча ждать? Конечно, не хотела. Всё это представлялось мне каторгой, которую для меня придумал кто-то насмешливый и жестокий, на которую меня притащили чуть ли не насильно. С другой стороны – иметь ребенка (лучше сразу шестилетнего) я желала. Как это уживалось во мне одновременно?..

Следующие дни я провела довольно беззаботно – ходила на работу, вкусно ела, купила пачку сигарет и потихоньку ее выкуривала. Ждала встречи с редактором. Предвкушала, как за день до переноса получу предложение подписать договор на издание книги. Пока рукопись будет готовиться к публикации, я буду растить в себе ребенка, и они с книгой войдут в мир одновременно.

Накануне визита к издателю долго выбирала одежду – выряжаться не хотелось, чтобы он не понял, как мне важно происходящее. Но новые белые кроссовки все-таки натянула. Приехала на встречу, как это всегда бывает, когда я нервничаю, слишком рано. Пару раз обошла квартал. Курить около бизнес-центра не отважилась – вдруг издатель будет возвращаться с обеда и увидит меня, нервно смолящую возле урны? Не такое впечатление я хотела произвести.

Я надеялась, что после критики моих рассказов он изменит мнение о моих литературных способностях, откинется в кресле и скажет что-то вроде: «Можете же, когда хотите!». Ведь, если бы ему не понравился текст, он не звал бы меня на встречу, а просто написал бы, что рукопись не подходит, как делают другие при отказе, или не ответил бы вовсе.

С этими мыслями я поднялась по лестнице, зашла в знакомое помещение и сообщила секретарю, что я на встречу к главному редактору. Сказали, что он еще не вернулся с предыдущей, и пригласили присесть на стул возле одного из столов сотрудников: специального места ожидания в редакции не было. Я села, принялась копаться в телефоне. Часы показали сначала время, на которое была назначена встреча, потом четверть часа после, потом полчаса, сорок пять минут… Сотрудники поглядывали на меня сочувственно поверх своих мониторов.

Наконец, главред влетел в редакцию, на ходу вынимая наушники. Жестом пригласил следовать за ним в кабинет. Пока я размещала свою сумку на спинке стула, пока усаживалась, а он снимал куртку и вешал ее куда-то возле двери, и еще до того, как занял место в огромном кресле за своим огромным столом, – он вдруг метнул в меня вопрос:

– Твой муж же боксер, верно?

– Ну да…

Я удивилась не столько неожиданному вопросу, сколько внезапному тыканью. В литературной среде, как и в академической, повсеместно принято обращение на «вы». На «вы» ко мне обращались мои учителя, хотя мы были знакомы много лет, на «вы» обращались друг к другу люди на литературных семинарах – строго так, пока не происходила договоренность о переходе на «ты». Поэтому этот скачок – неуместный, внезапный, ничем не предвещаемый – сразу задел меня.

А следующий его вопрос звучал так:

– Он что, мало тебя бьет? Чего текст-то слабый такой?

Я беспомощно улыбнулась. Очевидно, он пытался так пошутить. Устроился в кресле, положил перед собой сложенные в замок руки и продолжил:

– Этот текст – никуда не годится. Сейчас объясню, почему. В нем отсутствует главная героиня. Отсутствует история. В нем вообще всё отсутствует. Ты можешь объяснить, о чем он?

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы начать говорить.

Главное, не разреветься.

Главное, не разреветься.

Главное, не разреветься прямо сейчас.

– О взрослении и разгадке тайны своего «я», своего тела…

– Ой, да какая там загадка, эта твоя линия с электричеством – туфта… Это я тебе как человек с профильным образованием говорю…

Он продолжал что-то говорить, а я стала медленно уплывать из реальности – и ощутила, как мои глаза наполняются влагой. Принялась осторожно дышать, чтобы подавить предательские слёзы, пока он проходился по моему тексту.

– Я просто-напросто не могу это издать, чтобы тебя не позорить, – неслось над столом; наконец, он замолк.

– Не знаю, что вам сказать, – я шарила глазами по поверхности стены за его спиной. – Я старалась, как могла.

– Старалась, да не достаралась! – вскричал он. – Я тебе скажу, что с этим можно сделать. Убери оттуда всю эту электротехнику и сделай нормальный роман взросления. Который будет интересно прочитать девочкам того же возраста, как твоя героиня. Тогда из этого может выйти толк.

– Наверное, – эхом отозвалась я.

– Когда ты его полностью перепишешь, можно будет о чем-то говорить. Но пока… Это немыслимо.

– Ясно, – ответила я. – Тогда я, наверное, пойду?

Я сняла сумку со спинки стула и направилась к двери.

– И, слушай, – вдруг окликнул меня он.

Я оглянулась.

– Ты только руки не опускай, – эта реплика была издевательской цитатой из моего недавнего поста о спорте, который он лайкнул.

Я выскочила за дверь, схватила с вешалки пальто и быстро пошла прочь из редакции. Из здания. Из квартала. На набережной Невы, около памятника Нобелю подпалила сигарету – и зарыдала.

По глади реки плыли огромные белые льдины. Я всхлипывала, прикрывала глаза ладонью, прерывисто дышала. Я была как маленькая девочка, которая плачет в полную силу, уткнувшись в мамины волосы. Только я вместо них уткнулась в Невский ледоход, в табачный дым и модернистский памятник Альфреду Нобелю.

Кто-то будто собрал в кучу все мои самые большие литературные страхи и создал из них эту сцену. Зачем он вообще позвал меня? Он мог ограничиться письмом о том, что издательство не заинтересовано в моей рукописи… Что мне было делать теперь, ведь я писала свой текст – в надежде на эту редакцию, в надежде на похвалы, которые получала от главреда и его напарника, пока проходила их дурацкий курс…

Я позвонила папе и, шмыгая носом, обрисовала случившееся. Он попытался приободрить меня. Ведь мы оба знаем, что мой текст уж точно не абсолютно провальный. И те, кто его уже успел прочитать, тоже так считают: например, мой учитель, опытный человек. Уж он-то не стал бы мне врать. А вот цели этого редактора неизвестны. Действительно, почему было не написать, зачем эта встреча, неужели он не понимал, что́ будет значить для дебютанта письмо, которое он написал? Конечно, знал. Может, это была такая стресс-проверка?

– Знаешь, как спартанцев испытывали? – спросил папа. – Им кидали под ноги змею, и если воин отпрыгивал, это значило, что он никуда не годится, он испугался. А вот если он краснел от злости – значит, будет драться. Ты вот сейчас как, испугалась или от злости покраснела? Он тебя так испытывал.

– Как можно испытывать человека, который год писал роман? – не унималась я.

…Вечером мы с Костей бродили по набережной Фонтанки. Я продолжала лить слёзы.

– Значит, где-то недоработала, – говорил Костя. – Знаешь, как говорится, выигрывать надо так, чтобы ни у одного судьи не было возможности придраться. А если спорно, то победу всегда смогут отсудить, отобрать…

– Мой текст – не драка в ринге. Тут не сосчитать количество ударов, в литературе нет объективных параметров, как ты не понимаешь? Или я действительно написала такой херовый текст, а никто из прочитавших не решился мне сказать…

– Брось. Просто критерии этого редактора не дали тебе пройти дальше по очкам. И всё. Надо искать другого, того, кто заинтересуется текстом. Работать дальше.

– Сколько можно работать?

– Значит, этого не достаточно. Если честно, я бы его отмудохал только за то, что он привел тебя в такое состояние накануне переноса.

– Да ладно тебе, я сама туда пошла, я сама предложила этот день. Потому что была уверена…

– Ты же не готова переписывать текст, как он сказал?

– То, что он предложил, убьет мой замысел.

– Пойдём домой, завтра важный день, – Костя обнял меня, и мы пошли прочь от набережной.

Глава 9

Десять причин

Что ж, не вышло писательницы, выйдет мать, с горечью думала я.

Утром в день переноса, натягивая на себя носки в полоску (на форумах писали, что полосатые вещи приносят удачу как рифма двум полоскам на тестах), я продолжала злиться на редактора и крутила в голове обидные слова.

Я испытывала одновременно привязанность, жалость к своему тексту – и что-то вроде стыда за него. А если и правда всё, что я там напридумывала, накрутила, всё, что помогал конструировать мне с сюжетом папа, оказалось фигней? А все эти люди, что давали восторженные отклики, всего-то не хотели меня обижать? Но, когда я перечитывала роман, тот или иной эпизод, текст мне нравился. Можно, конечно, было, вооружившись теорией, начать проверять всё написанное, призвать на помощь Лотмана, отца Павла Флоренского, Шкловского и других, раз за разом лопатить рукопись… Но что это тогда будет, если не бездушная конструкция, мертвечина?

Я не могла понять, что думать, какую стратегию избрать, как расценивать произошедшее: как инициацию, что предложил мне папа, как недобранную по очкам победу, что предложил Костя, как сеанс самоутверждения злобного больного ублюдка, которого надо послать, – или как-то еще? Уверить себя в том, что мой роман замечателен, было бы слишком самонадеянно. А еще – больно, с учетом его туманной судьбы. Разгромить себя и утвердиться в том, что я бездарна, и все мои усилия ни к чему не приведут, было страшно. Я застряла. Знала одно: я вложила в этот текст много старания, и когда возвращалась к нему, ощущала, что, наткнись я на такую книгу, сама с удовольствием прочитала бы.

Превратить поток моих эмоций в какое-либо мнение у меня не было времени: мы притащились в клинику.

– Кстати, мне никто не позвонил и не сказал, сколько у нас эмбрионов, – спохватилась я.

За этой канителью с романом я совсем забыла о результатах оплодотворения.

– Вам всё скажут, – отрезала администратор.

Вскоре за мной пришли и отвели в ту же палату, где я валялась после пункции. Я посмотрела на дерево за окном как на старого друга.

В палату вошла моя врач и положила на тумбочку передо мной бумагу с напечатанным заявлением на перенос:

– Итак, у нас с вами два эмбриона. Надо сейчас решить и вписать сюда, сколько будем переносить.

Я молчала. Во-первых, мне хотелось с кем-то посоветоваться, во-вторых, я не знала, хорошо это или плохо, какие это эмбрионы и прочее.

– Советую подсаживать обоих. Так шансы будут выше. Даже если один не приживется, он даст сил второму.

– Хорошо, – отозвалась я. – Двоих так двоих.

Думать о том, что́ я буду делать, если родятся сразу два ребенка, я не хотела. Но разве не об этом я помышляла когда-то, в безоблачные времена, когда полагала, что забеременею сразу после замужества? Выполнить программу разом…

Я подписала бумагу.

– Теперь переодевайтесь, за вами придут.

Я посмотрела на себя в зеркало. Последний раз вижу себя небеременной – ведь технически, после возвращения в палату, я буду нести в своей матке сразу двух будущих детей!

По темному коридору я шла в операционную. Наркоза на этот раз не предполагалось – перенос, по их словам, был почти безболезненным. Я забралась в гинекологическое кресло. За время всех этих процедур я почти перестала стесняться. Медсестра подошла, нажала на кнопку, и кресло поползло вверх, пыхтя, как паровоз. Я оказалась высоко, почти на уровне глаз врача, которая тоже уже вошла в операционную. Она принялась ставить в меня специальное зеркало. Было немного больно.

– Расслабься. Потерпи. Расскажи нам что-нибудь. Что вчера делала?

Я усмехнулась:

– Честно? Ходила на встречу с издателем, чтобы обсудить свой роман.

– О, писательница? – оживилась медсестра.

– Я пошла на встречу, надеясь, что он возьмет мою рукопись для издания. А он ее разгромил.

– Ничего себе! – врач с медсестрой продолжали орудовать внизу, пока я говорила всё это, глядя в потолок:

– Сказал, что не будет издавать ее, чтобы меня не позорить. Поэтому надеюсь, мне повезет хотя бы тут.

– И мы надеемся, – подхватила врач и крикнула в сторону: – У нас всё готово!

После ее слов в окошке появилась фигура женщины в шапочке и маске. Она распахнула окошко и сказала, обратившись ко мне:

– Назовите себя.

Я назвала. Она повторила мое имя и добавила:

– Два эмбриона.

Женщина достала шприц, с конца которого свисала длинная трубка, осторожно передала конструкцию врачихе. Та приняла и стала возиться внизу. Я ощутила какие-то прикосновения.

– Терпи. Осталось немного.

Я смотрела в потолок. Вот он, момент соединения со своим потомством. У обычных людей он проходит незаметно. У всех, но не у меня. Наконец, врач убрала зеркало.

– Вот и всё. Сейчас опущу кресло и можно вставать.

– А лежать не надо?

– Можно полежать в палате минут двадцать, но это на ваше усмотрение. Никто не выпадет.

Я аккуратно опустила ноги на холодный пол. Пошла в палату, не спеша переоделась. Снова посмотрела в зеркало. Теперь со мной эмбрионы. Наверное, нельзя больше психовать, курить и метаться из-за романа. Надо на время забыть об этом.

Вышла из палаты и спустилась вниз, к Косте. Мы поехали обедать. Я рассказала, что подсадили сразу двух эмбрионов. Он удивился.

Момент, и правда, был странным. Как человек в моей ситуации мог за две минуты принять решение: один у него будет ребенок или два?

Давайте подсадим два, чтобы увеличить шансы.

А если второй погибнет? Как должен воспринимать это муж? Что должна чувствовать я, носившая его в себе? Конечно, можно было относиться ко всему этому исключительно как к медицинским манипуляциям: не одушевлять эмбрионы, не думать, что там «два ребенка», а атрибутировать это как две клетки, которые через много месяцев могут стать детьми, а пока это всего-навсего биологические штучки… Но нацепить на себя такую оптику было решительно невозможно. Как тогда можно было верить в успех, если не стараться разговаривать с ними, не думать о том, почему они могут захотеть остаться…

– Есть теперь надо за троих, – сказал Костя.

Я смотрела, как он робко улыбается, думала о его надежде, о его горячем желании иметь детей, – и это впервые не вызывало у меня раздражения.

Мы ели курицу, а потом он заказал мне десерт, который нам упаковали с собой – ему надо было ехать на тренировку. Я шла к машине по набережной канала Грибоедова и смотрела на кусок торта, обсыпанный сердечками. Неужели и у меня появится вся эта детская атрибутика, которой я упорно сторонилась? Пожалуй, она тоже может быть клевой. И теперь мне можно к ней присмотреться.

Через десять дней мне надо будет пойти и сдать кровь на ХГЧ. Если беременность наступит, тест должен ее показать.

Я следила за каждым шагом. Боялась подниматься по лестницам. Тщательно выбирала еду, не понимая, какую стратегию избрать – есть всё, что хочется, или, наоборот, ограничивать себя. Мне казалось, что даже крем, которым я мажусь после душа, способен повлиять на результат.

Мне хотелось что-то сделать, установить с этими крошечными клетками какую-то связь. И тогда я принялась писать им послания.

Десять причин составить нам компанию

Суббота: покер

В этот вечер ожидания я играю в покер. Мы с Костей пришли в гости к друзьям. Мы сидим за столом на кухне, жуем пиццу и хумус, ребята пьют белое вино, а я колу. На столе фишки. Раздаем по очереди. Я обожаю казино, рулетку и автоматы. Карты – не так рьяно. Сегодня мне прет с самого начала. И даже в конце, когда начинаю проигрывать и выхожу, а Костя дает мне фишек на тысячу, я в одну раздачу получаю каре из королей и поднимаю: хватает, чтобы вернуть Косте и вынести еще две тысячи. Мне хочется надеяться, что это двойная удача, ведь в моем теле с сегодняшнего дня есть пассажиры.

Азартные игры как из ведра окатывают внезапной удачей, воздух искрится и трещит, когда к тебе приходят карты, когда мигает автомат, когда останавливается рулетка. Всякий раз это ощущение одинаково сильно, тревожно и упоительно. Я понимаю, на что подсаживаются игроки. Но, чтобы магия работала, играть надо редко. Так редко, как только можешь.

За игрой я думаю о Достоевском. Представляю его в тусклом свете казино Баден-Бадена, и непременно в позе и одеянии с портрета Перовского. За столом он не пьет, не курит. Его глаза – только в картах.

Итак, первая причина принять наше приглашение в этот мир – воздушный поцелуй фортуны, любимцем которой периодически становится каждый из нас.

Воскресенье: Лимонов

Сначала я думала, что сегодня расскажу о Достоевском, и это зарифмуется с окончанием вчерашнего игорного чуда, ведь утром я жарила Косте блины и слушала «Братьев Карамазовых», – но уже в ночи я наткнулась на интервью Лимонова Познеру, которое не показывали по телеку, и сполна насладилась речами Деда, его нервной жестикуляцией и всклокоченной шевелюрой.

Лимонов – первосортный писатель и человек эпохи модерна, который превратил свою жизнь в произведение искусства, в приключенческий опус. Он воевал, сидел, писал, болел, любил и сражался за свою правду.

Как-то раз в книжном магазине на Лиговском, на презентации его романа, я отважилась взять в руки микрофон и задала ему вопрос, как побороть неуверенность молодому автору. Он ответил: вставать, как бы сильно ни били. А бить – будут. Потом я подписала у него книгу, он засмеялся какой-то моей шутке.

Проза Эдуарда Лимонова – в которой он кормится из помойки, наслаждается жизнью, проповедует, учит подниматься и ржать над теми, кто нас избил, – вызывает желание стать похожим на него. Эти истории стоят того, чтобы родиться и открыть их; первый раз, конечно, будучи подростком.

Понедельник: первая прогулка со своим зверем

Сегодня мы с Костей первый раз взяли на улицу нашу кошку.

Мы решили прогуляться перед сном. Пока натягивали кроссовки в прихожей, кошка замяукала. Мы вышли из квартиры, ждали лифт, а кошка за дверью продолжала ныть, громко и жалобно. Я вспомнила, что на днях Костя купил ей шлейку и поводок, и предложила взять зверя с собой. Вернулись. Зеленая шлейка подошла к ее смоляной шубке. Но ощущения от надетой шлейки кошке не нравились, она царапалась и каталась по полу на спине.

Во дворе я опустила ее на землю. Костя запротестовал: у нее не были сделаны прививки. Она неуверенно ступала, подогнув лапы и прижавшись пузом к земле. Из парадной вышел сосед с собакой, и Костя подхватил кошку на руки. Через проходные дворы мы выбрались на Московский (я думала, что от шума машин она начнет беситься и вырываться, но она спокойно сидела у Кости на руках и по-королевски обозревала происходящее), побрели по Серпуховской. Кошка крутила головой и разглядывала машины, людей, приветливо высовывалась навстречу собакам. Ее мир только что расширился, и наблюдать, словно ее глазами, как он шумен, как сверкают вечерние уличные огни, как, похожий на дракона, медленно движется по бульвару силуэт овчарки, и тянуть носом весенний воздух, – было чертовски любопытно.

Сегодняшняя причина: способность смотреть на мир сквозь оптику других существ. Суперсила, растящая в нас эмпатию, умение в любой момент взглянуть на вещи с неожиданной точки зрения, постараться разобраться, поискать правду, которая всегда находится где-то между людей и зверей, как музыка в межнотном пространстве. Оторваться от себя как центра вселенной и перемещаться, открывать других.

Вторник: в одиночку против всех

Сегодня на рабочем совещании мне пришлось отстаивать свою точку зрения, в то время как другие были со мной не согласны. Последние годы я всё чаще ощущаю, что на меня нападают без причины, что конкретный рабочий вопрос – лишь повод. Я не умею примыкать к толпе и сидеть, не высовываясь. Не боюсь идти против всех, подавать голос, когда не согласна с другими. А не согласна я часто. И хотя это непросто, и приносит много конфликтов, но в эти моменты и после них я ощущаю внутри себя странную силу, которая, даже если весь мир будет против меня, не даст усомниться в том, что у меня есть право голоса, и что мой голос – громче других. Я надеюсь, вы получите от меня эту штуку, и я наконец буду в этих столкновениях – не одна.

Среда: тайны других людей

Сегодня я на целый день отправилась за город, на съемку рабочего видеоролика об электроприборе. Нам надо было отснять все этапы монтажа продукта. Я координировала процесс, сверяла все действия со списком необходимых сцен, следила, чтобы монтажники не отказывались разъяснять те или иные моменты, смотрела, как выглядит готовый материал. Всё вместе заняло пять часов.

После мы с техническим директором Сергеем ехали в город – замерзшие, уставшие, голодные. С разговора о нерадивых монтажниках перешли к маленьким городам, и внезапно выяснилось, что Сергей до переезда в Петербург играл в народном театре. И участвовал примерно в ста пятидесяти постановках. При этом Сергей – скромный парень, инженер. Когда решили, что на съемке ему надо быть в кадре и говорить, я вздохнула устало – думала, десять эпизодов с кучей дублей займут пару часов: обычно людям сложно говорить на камеру. Но, к нашему с оператором удивлению, он улыбался, говорил громко и четко, и всё получилось снять с первого раза. Вот и объяснение: Сергей – актер народного театра. О спектаклях и капустниках он говорил с любовью, вспоминал режиссера и творческого руководителя… Мы обсудили современный театр, классные спектакли, которые идут в городе, новую драму. А еще он помогал мне усмирить монтажников и вел себя как настоящий лидер.

Сегодняшняя причина: двойное дно в биографиях других людей. Когда узнаёшь, что на первый взгляд угрюмый технический специалист – на самом деле заядлый театрал и артист, когда обнаруживаешь профессорскую начитанность в обычном менте, когда вдруг обнажается искрометное чувство юмора или странное хобби, вроде чайных церемоний… Поднять голову и хорошенько вглядеться в других людей, вступить в диалог, наладить контакт (как советовал в своих мастерских драматург Михаил Угаров) – невероятный кайф. Верить в людей и хотеть стать другом. Узнавать себя через других.

Четверг: кино и начос

После работы я убиралась в квартире, пока Костя вел онлайн-тренировку. Потом я начала смотреть триллер под названием «Глотай» про женщину, которая ела стеклянные шарики, шурупы и батарейки. Под фильм мне захотелось начос, мы с Костей слегка повздорили, он ушел гулять, – а вернувшись, вручил мне две пачки начос.

Я думала о том, что же важного, архитипического и глобального было в этот день, а потом решила: к чёрту. Поэтому причина – обыкновенная радость от лежания на диване с солёной хрустящей закуской и захватывающим фильмом, сюжет которого не вспомнишь уже через пару недель.

Пятница: живопись

После работы я в компании подруги отправилась забирать картину, которую купила на этой неделе у городской художницы. На ней изображена размытая голова с двумя пятнами в середине овального лица. Пятна похожи то ли на ноздри, то ли на глаза; эта картина напомнила мне научно-фантастические тексты и кино. Подруге картина показалась жуткой, а Костя, когда я принесла ее домой, заявил, что надо отправить ее на дачу, и отказался помогать мне подыскать ей место в квартире. Даже бутылка вина его не задобрила. Я же находила картину крайне притягательной.

В детстве я несколько лет посещала кружок по истории искусств в Эрмитаже, до этого рисовала сама. Поэтому я обожаю живопись, обожаю расшифровывать те или иные работы, бродить по Эрмитажу, где чувствую себя как дома. В моей квартире много картин, каждая из которых иногда втягивает в себя, заставляет фантазировать.

Сегодняшняя причина: притягательная сила изобразительного искусства. Мы часто будем ходить с вами в Эрмитаж и другие музеи. Будем вместе биться над загадками современного искусства и обязательно посетим Биеннале в Венеции.

Суббота: сон

Вчера я, начитавшись форумов, решила, что раз с переноса прошла неделя, пора сделать тест. И утром отправилась в аптеку. Убедила себя, что тест пока не должен ничего показать, но я порадуюсь, если он покажет что-то, а если нет – продолжу спокойно ждать.

Я сделала два теста, и на обоих показалась только одна полоска. Вначале я смотрела на них без тревоги, а потом открыла инет и увидела сотни комментов из разряда: «Пустой тест на седьмой день – это пролет», «есть ли надежда» и прочих. Всё это выбило меня из колеи. Я стала думать о том, что ничего не получилось, и дико расстроилась.

В это время мы собирались выезжать на дачу, а до этого надо было завезти кошку к бабушке. Мне не хотелось говорить, не хотелось заходить к бабушке, я отправилась в супермаркет и бродила между полок.

На даче были гости. Я не хотела ни с кем общаться, поднялась к себе в комнату и отключилась на диване. Сон немного помог, и через пару часов я спустилась вниз более бодрая. После ужина играли в покер. Потом я легла спать и спала до полудня воскресенья.

Сегодняшняя причина: сон и возможность наблюдать за собой даже в самых негативных эмоциях. Стараться принимать их, не гасить, учиться переключать внимание и перезаряжаться. Чудодейственная способность человеческой психики к перерождению.

Воскресенье: рок-н-ролл

Днем гуляли на даче у родителей. Приехали друзья, которые решили купить своей маме дачу в поселке, и мы шатались по соседним садоводствам, разглядывая дома с объявлений. Толпа с тремя собаками, заглядывающая в щели заборов, выглядела довольно комично, и прогулка вышла веселой. Потом шумно обедали.

Вечером мы вернулись в город, и я наткнулась на фильм Серебренникова «Лето» о молодости Майка Науменко и Виктора Цоя. Мы начали смотреть – и фильм сразил меня наповал. Он переносит зрителя в начало восьмидесятых, окутывает бесшабашной атмосферой. И, конечно, заставляет потом на репите слушать «Кино».

Рок-н-ролл в любых проявлениях делает тебя юным, храбрым. Напоминает, что внутри каждого из нас горит огонь. Помогает искать собственные ценности, опрокидывать их, подвергать себя сомнению. Знать, что можно в любой момент сорвать с себя маску, скомкать ее и поджечь. Жизнь с улыбкой, музыка внутри нас, дым изо рта, поэзия, сотни рук в воздухе… Если бы из всех причин появиться на земле мне надо было бы выбрать одну-единственную, я выбрала бы ее. Рок-н-ролл.

Понедельник: милосердие

Каждый из нас обладает даром исцелять окружающих. Подать руку другому человеку, рассказать о себе смешной случай, помочь словом или делом.

Сегодня помощь нужна мне. Я очень хочу иметь детей.

Иногда от досады и обиды я воплю, что дети меня не интересуют, но это лишь защита. Защита от боли и тоски, которые как цунами окатывают меня в моменты разочарований, когда понимаю, что опять не вышло, опять я что-то сделала не так. Опять все оказались достойны, а я нет.

Сегодня я прошу вас протянуть мне руку и сделать шаг навстречу мне и Косте. Начать свой путь в мире первым добрым делом.

А с остальным мы как-нибудь разберемся. Вместе.

* * *

Результат теста на ХГЧ: меньше 0,0000001.

Расшифровка: не беременна.

Я стояла на пороге офиса и как баран пялилась на экран своего телефона, куда минуту назад упало письмо с результатом теста. Может, ерунда, может, еще вырастет? Может, сдать еще через пару дней?

Может, я написала настолько херовый роман, что ребенок решил не рождаться, только чтобы не пришлось читать это дерьмо?

«Увы, – написала в мессенджере врач. – Отменяйте поддержку и ждите месячные. Когда пройдут, приходите на прием».

Я побрела в магазин, купить сигарет. Наконец можно спокойно покурить. Не коря, не ненавидя себя, впервые за несколько месяцев.

Костя примчался на машине через пятнадцать минут. Он обнимал меня, шептал, что всё наладится. Я не знала, что сказать. Поверить в то, что столько усилий привели нас в точку неудачи, которая ничем не объяснима, что мы даже не знаем, что исправлять в следующий раз, было сложно.

После окончания кровавого исхода, во время которого у меня особенно сильно болел живот и поднялась температура, я явилась на прием.

– По моим прогнозам ты должна была забеременеть, – сказала врач. – Странно.

– Что мне теперь делать? – спросила я.

– У нас же не осталось никого в заморозке, правильно?

– Не осталось.

– Тогда погуляй полгода, а потом возвращайся. И квоту лучше получить прямо сейчас, пока у тебя анализы свежие.

– А почему не получилось?

– Непонятно. Тебе мало лет, осложнений никаких… Ответа нет, можно только снова пытаться.

Ответа нет, можно только снова пытаться.

И я пыталась.

Снова и снова.

Пыталась и пыталась.

Пыталась следующие четыре года.

Глава 10

Климакс

Мне было уже тридцать шесть, и однажды я решилась заглянуть на прием к новому врачу. Из любопытства.

За последние четыре года я сменила несколько клиник, толпу врачей, один из которых был светилом по ЭКО всея Руси, а бетонная плита с кривой надписью «никто не знает, почему я не беременею» продолжала лежать на моей спине и давить меня. Я пыталась избавиться от интенции завести ребенка, потом возвращалась к ней вновь, мы с Костей прошли через стимуляции, уколы, пункции, ожидания, пролеты и огромные траты уже не два и не три раза. Каждый год я ходила в горы, мой роман давно издали, и он продавался во всех книжных магазинах. Я по-прежнему чувствовала себя здоровой и выносливой, как лошадь.

Свой первый танец на свадьбе мы с Костей танцевали под «Beast of burden» «Rolling Stones». Мик Джагер поет о том, что не желает быть ломовой лошадью, а хочет исключительно любви. Тогда смысл для меня сводился к отбрасыванию функциональности любви. Мы вступаем в брак не для того, чтобы один из нас был вьючным животным другого. Юзал его. В любом возможном смысле: бытовом, интеллектуальном или биологическом. Однако, несмотря на мою любовь к Косте, с самого первого дня в ЗАГСе я ощутила, как меня хочет поюзать какая-то незримая древняя сила.

И я умела быть ломовой лошадью: бегать марафон, подниматься на пять тысяч метров, писать роман на одиннадцать авторских листов, строить на даче, таскать мешки, красить сотню квадратных метров вагонки, вписываться в срочный проект на работе, писать рассказ за ночь и побеждать с ним в конкурсе. Такая работа на износ даже приносила мне удовольствие, условие одно – я должна была искренне захотеть этим заниматься. Чтобы в волеизъявлении не было ни капельки чужого: совета, просьбы, требования, ожидания. Это может быть только мое. Исключительное. Рожденное, как собственная идея.

Так идея заново обследоваться пришла ко мне в момент, когда я была одна. Костя был в отъезде, остальные были заняты накануне Нового Года, и у меня было достаточно пространства, чтобы заниматься своими делами без чужого присмотра. Без необходимости с кем-либо советоваться.

А еще я достигла такого уровня спокойствия, что мне было уже практически наплевать. Я почти перестала надеяться, считать годы, смотреть вперед по мысленному календарю или воображать себя пятидесятилетней несчастной дамой, иссушенной бездетностью.

Я просто взяла телефон.

Подруга рассказала, что перед тем, как забеременела, эта врач нашла у нее не пролеченный хламидиоз. Позорное заболевание, которое покрывает трубы спайками, затрудняя зачатие. Помню, как мы злобно перебирали имена людей, которые потенциально могли нас им наградить.

У меня тоже был такой эпизод в загашнике.

* * *

Я в баре, тусуюсь и выпиваю в большой компании друзей и знакомых. Среди них замечаю симпатичного чувака.

Мы сидим и болтаем за барной стойкой. Он показывает причудливые татуировки с мексиканскими скелетами на предплечьях. Обсуждаем музыку и Чарльза Буковски. Стакан, другой, третий. Эти барные бородачи отродясь не читали никого, кроме Буковски.

Мы на набережной Фонтанки, ловим тачку. Он смазливый, этот чувак. Когда снимает очки у меня на кухне, оказывается еще привлекательнее. Я что-то втираю о том, что пишу прозу.

…Утром я с ужасом обнаруживаю его рядом, выскакиваю из постели и закрываюсь в ванной. В это время он просыпается и начинает греметь посудой. Я выхожу. Он хочет приготовить нам завтрак. Говорю, что мне пора, у нас нет времени ничего готовить. Есть шарики «Nesquik» и молоко. Мы молча жуем шарики, и я пишу подруге: «Тут этот чел, а я даже без понятия, как его зовут». Потом выпроваживаю его.

Несмотря на то, что я тогда ни с кем не встречалась, была уже взрослым человеком, имела полное право ходить в бары в выходные и цеплять там кого душе угодно на одну ночь, – этот эпизод грохотал молотом стыда в моей голове еще много месяцев. Притащила домой черт знает кого и даже не узнала, как его зовут! При этом я чувствовала, что стыд и тягостное ощущение – какие-то иррациональные: обычно я не корила себя за секс, даже за измены, а тут на душе мгновенно становилось паршиво, стоило вспомнить, как он снимает очки, как мы лежим в полумраке моей спальни. Хотя он был мил и дружелюбен. Очевидно моего формата, моего поколения, чей-то там дальний знакомый. Не было ни единого странного или спорного момента, он даже хотел приготовить завтрак, может, как-то провести вместе день… Но мне нужно было лишь, чтобы он поскорее убрался.

Поэтому, когда мы с подругой обсуждали хламидиоз, мне сразу казалось, что наградил меня им, конечно, он, этот парень с татуированными предплечьями. Хотя встреть я его где-нибудь на тусовке, точно полюбовалась бы вновь, подумала, какой классный.

Получается, я разрешала своему телу следовать за своими потребностями, когда напивалась. Я проснулась и осознала: вчера вечером я стала целоваться с парнем, который мне понравился. Потом пригласила его к себе, и мы занялись сексом. Я повеселилась в баре, потом повеселилась дома. Это ничего не значит, просто приятное времяпрепровождение. Но по какой-то неведомой причине я начинала крутить в голове осуждающие формулировки, вымышленные чужие оценки, вновь и вновь загоняла себя в иррациональный стыд. Получается, я знаю, чего хочу, – но когда отваживаюсь взять это, после открещиваюсь, словно это была не я. Это было туловище, но мы с ним глубоко разобщены. Плоть же вторична, так? Ее вообще нужно умерщвлять.

О том, что именно тело помогло мне достичь множества моих целей, исполнить мечты, что рисовала и писала я не силой мысли, а с помощью мозга, кистей рук, несла себя на горные вершины с помощью бедер и икр, летала на досках, скоординированная им, – я не думала вовсе.

Я ведь – не всё это мясо, правда? Но где тогда я? Бесплотный дух внутри телесной капсулы? И это тоже неверно. Я – где-то между, и там, и там. Я – синтез, я – магия межнотного пространства.

Только пойму я это – гораздо позже.

* * *

Новая гинеколог сразу предложила сдать особый тест на антитела после хламидиоза.

– Этот диагноз у нас ставят всем подряд, «на всякий случай». Сдайте кровь – и посмотрим, был ли он у вас на самом деле.

Результат пришел мне на почту – и я поняла, что никакого хламидиоза у меня не было. Хотя до этого получила положительный анализ и пропила антибиотики. У Кости тогда ничего не нашли, и он сочувственно на меня поглядел.

Конечно, из нас двоих я более порочна, думала я. Сомневаюсь, что Костя когда-либо вез к себе домой первую встречную из бара и спал с ней в полупьяном забытьи, а потом не помнил, использовался ли презерватив. А я вот делала так, и поэтому наказана.

Мое тело опорочено всем, чем только можно: абортом, алкоголем, курением, сексом с кем попало. Я постоянно разделяла себя с ним. Его нужды вырывались наружу, когда я позволяла себе лишнего, и тогда могла поцеловать понравившегося чувака прямо у барной стойки. Наутро я приходила в себя и хотела побыстрее вымести парня из квартиры, забыть о том, что мое тело вырвалось из-под контроля. Снова сделать вид, что оно – вторично. Первична – та, кто сидит внутри, моя душа, маленькая художница.

А всё, что завязано на теле, должно вызывать порицание. Если рядом нет никого, чтобы это порицание озвучить, можно на всякий случай загасить себя самой. Тело можно только держать худым, моря себя диетами, наряжать и красить, чтобы без отвращения смотреться в зеркало, а о том, что́ оно на самом деле такое, можно не думать.

Это не я ловила тачку на Фонтанке и тащила парня к себе, не я раздевалась перед ним в своей спальне, это было оно. Я тогда крепко спала внутри. А когда проснулась, обалдела от ужаса.

Я обращалась со своим телом, как колонизатор с маленьким мирным островом. Я противопоставляла его себе, принимала за нечто неведомое, непредсказуемое, а значит – требующее подчинения и бездумного покорения. Я не видела его, когда смотрелась в зеркало и красилась по утрам, когда ходила к косметологине колоть в лицо ботокс и прочие снадобья, когда надевала на него платья или прокалывала губу в четырнадцать лет.

Я начала немного ощущать его, когда вскарабкалась на вулкан на Бали впереди всех остальных. Тогда я чувствовала, как ему тяжело, как оно болит и потеет, но продолжала двигаться вперед – и оно несло меня к чему-то важному, уводило от земли внизу и от старой жизни, полной тусовок, и от притворной позы, что жизнь в череде постоянных пьянок – то, что мне действительно нужно. Тогда я поднялась на вулкан – и была благодарна этим ногам, этим глазам, этим легким и своему сердцу. Именно оно подсказало мне: вот для чего ты рождена. Тебе надо идти дальше, забираться выше, быть впереди всех. Чтобы сдюжить это, о теле придется заботиться, узнать его, поверить ему.

Но это было лишь началом, а я была еще далеко от понимания, что остров – мой дом, а не актив, которым нужно распорядиться как можно более выгодно. И от того, чтобы разглядеть его, сделаться его собеседником, наконец, полюбить его и понять, что я и оно едины, меня отделяло еще чертовски много событий.

Я смотрела на свои руки – и словно впервые их видела.

* * *

– Судя по всему, у меня то, что называют необъяснимым бесплодием, – говорю я новому репродуктологу; это высокая светловолосая женщина, ровесница мамы.

– Это было бы верно, если бы оно не было неуточненным, – улыбается она.

– Но я ведь исследовала всё, что можно? – я киваю на стопку своих анализов за разные годы, таблиц стимуляций, в которые разные руки вписывали разные дозы гормонов, пожелтевшее от времени описание далекого ГСГ и другие.

– Вы же не делали лапароскопию и гистероскопию, так?

– Нет, но мне говорили, что ЭКО можно делать и без этого, что, если там есть спайки, ЭКО решает эту проблему.

– Решать-то решает, но там может быть еще масса всего. Эти операции называют золотым стандартом репродуктивной медицины. Если вы сделаете их, и у вас по их результатам по-прежнему всё будет в норме, – ваше бесплодие действительно можно будет назвать необъяснимым. Готовы ли вы пойти на них?

– Пожалуй, – я открываю календарь в телефоне, чтобы понять, когда выкроить время на такую манипуляцию.

Проворность нового врача заражает воодушевлением. А вдруг там и правда что-то обнаружат?

Уже через пару недель я отхожу от наркоза в клинике. Звоню Косте, но голос не слушается: операция длилась несколько часов, и в моем горле побывала трубка искусственной вентиляции легких. Говорить трудно, я хриплю. Сил встать тоже нет: это совсем не похоже на состояние после пункций, тело не на шутку ослаблено, будто кто-то выскреб его изнутри, забрав всю силу.

Пью сок через трубочку, через окно гляжу на фасады Кирочной улицы. Тут, прямо через дорогу, вот в этом зеленом доме, по замыслу, жил один из персонажей моей книги!

Через полчаса в палате появляется хирург, проводившая операцию. Она осведомляется о моем самочувствии и говорит:

– Вот что мне удалось обнаружить: трубы у вас непроходимы. Спаек при этом нет, но я загоняла туда жидкость три раза – и все три раза она не проходила дальше. Они у вас аномально длинные, я такого никогда не видела. Мы иссекли миому, материал отправим на проверку. Кроме того, там эндометрит, и… Я всё опишу в протоколе операции. Еще у вас деформирована шейка матки, это надо будет учитывать, когда вы забеременеете.

– То есть, – шепотом отзываюсь я, – теперь понятно, почему у меня не получалось?

– Безусловно. С таким эндометритом там точно никто не мог закрепиться, даже с ЭКО. Вы – редкий случай, собрали целую комбинацию особенностей. Я всё зафиксирую, и завтра вы получите бумаги. Пока отдыхайте, – она улыбнулась и покинула палату.

Я глядела на книгу Ирины Одоевцевой, лежащую на одеяле.

Получается, спустя шесть лет я хотя бы знаю, в чем дело.

* * *

Гуглю: как побороть приливы при менопаузе? Мне тридцать шесть, и я мучаюсь от искусственного климакса.

Новая врач придумала для меня кое-что особенное. После изучения результатов операции она воодушевилась пуще прежнего. Я пропила два курса антибиотиков, чтобы погасить воспаление внутри матки и подготовить ее поверхность к будущему переносу, теперь же врач решила провести эксперимент со стимуляцией.

– Судя по прошлым схемам, ваши яичники не очень хорошо реагируют на уколы гормонов. Тут спрятана разгадка, почему каждый раз вы получаете так мало яйцеклеток, и они так плохо оплодотворяются. Предлагаю провести так называемую перезагрузку.

– Это как? – я с энтузиазмом подалась ей навстречу.

С тех пор, как я узнала причину своего бесплодия, энергии у меня стало больше, и всё происходящее в клинике стало восприниматься сквозь линзу «я менеджерю себе беременность», а линза «что за фигня со мной происходит, и почему я должна через всё это проходить» исчезла.

– Как перезагрузка компьютера. Мы вколем специальный препарат, который остановит ваш цикл. Матка будет несколько месяцев отдыхать. А далее всё перезапустится, мы начнем стимуляцию, и яичники должны будут произвести больше качественных яйцеклеток. Укол делаем в первый день цикла. У некоторых месячные останавливаются сразу, у некоторых – после второго или третьего укола, посмотрим, как будете реагировать, второй же укол будет примерно через месяц.

– А что будет после укола, какие-то побочные эффекты? – спрашиваю я, памятуя о побочках стимуляции: мрачном настроении, увеличении цифр на весах и депрессивном состоянии после очередной неудачи.

– Так это будет климакс, – улыбнулась она. – Всё как при климаксе. Приливы. Потом это пройдет, и вся функция восстановится, можете не бояться.

Она выписывала рецепт на укол, а я судорожно вспоминала, что знаю о климаксе. Что там говорила Саманта из «Секса в большом городе»? У нас в семье женщины это не обсуждали. Видимо, это такая же неприличная тема, как бесплодие.

Через пару дней Костя вкатил мне первый укол. Перед этим мы смотрели на YouTube видео о том, как смешивать это зелье. Препарат, который используют для лечения рака простаты. Он вводит организм в обратимое кастрационное состояние. Класс, да? Бахаюсь лекарством от рака.

Я предупредила Костю, что будут некоторые эффекты, будет жар, но слово «климакс» произносить постеснялась. Почему? Казалось, если применю его к себе, оно отмаркирует мое тело как старое, как вышедшее в тираж, как негодное, бракованное. Хотя куда уж дальше? Сколько уколов он сделал мне в живот за шесть лет? Сколько раз видел, как я лежу с ногами, закинутыми на стену? Сколько раз забирал меня сонную после пункции или блюющую после очередной неудачной попытки? Он видел и знает всё, а климакс – это то, что будет происходить со мной уже лет через пятнадцать.

С укола прошло несколько дней – и я заметила перепады температуры. Тело время от времени начинало резко гореть, как лицо, когда краснеет от какой-то новости. Поначалу было даже неплохо: на улице стояла зима, я вечно мерзла, а так – резко становилось тепло и в некоторой степени приятно. Но приступы усиливались. Особенно досаждали ночью: от жара я просыпалась и волоклась к холодильнику пить ледяной сок. Вода комнатной температуры из фильтра не утоляла приступы, надо было открыть холодильник, засунуть туда лицо, достать запотевшую бутылку ледяной жидкости и сделать несколько огромных глотков.

После первого укола я не ощутила никаких перепадов настроения, и, когда пришла на новый прием, с энтузиазмом рассказывала об этом врачу. Приправив всё это месседжем о том, что пишу прозу, и всё происходящее непременно станет фактурой моего текста.

– Вы удивительная женщина, – сказала она и прописала мне второй укол.

В тот день у меня было много дел. После приема я поспешила за лекарством, а затем помчалась домой, чтобы Костя успел сделать мне укол. Потом надо было вернуться в офис, провести совещание.

Я легла на диван и спустила штаны. Костя отогнал кошку, которая с интересом наблюдала за странным процессом, сел надо мной, сквозь свет из окна посмотрел на шприц, потом осторожно нацелил его и вонзил в мою ягодицу. Я сжала диванную подушку.

– Что-то не идет, – он вынул шприц. – Смотри, тут еще половина, – он надавил на пластиковый привод. – О, пошло.

Я снова напряглась. Он вонзил иглу один раз, а потом еще один.

– Черт! – крикнула я.

– Прости, пожалуйста, плохо получилось, – он протер больное место салфеткой.

Я быстро встала, оделась и поспешила обратно на работу. У меня совсем не было времени, я схватила распечатки с заготовками к совещанию и побежала в переговорную. Там ждали четверо коллег, все – молодые мужчины.

Модерировать процесс предстояло мне. Именно я должна была собрать у них информацию, чтобы после сформулировать позиционирование для одной из наших компаний. Это совещание я готовила пару недель. Все уже сидели на своих местах, я начала говорить. Взяла маркер, стала рисовать на флипчарте схему. В кабинет вошла одна из помощниц с чайником и чашками для чая. Мне пришлось замолкнуть, пока она расставляла их. Один из коллег начал разливать чай и пролил его, пришлось искать салфетки, чтобы вытереть стол. Во мне начала подниматься волна гнева. Я что, аниматор на банкете? Какого чёрта они попросили принести чай, когда нам предстоит такой важный разговор? Коллега, проливший чай, извинился, кинул салфетки в мусорку, и я смогла продолжить. Когда я заговорила, меня перебили, я попыталась вклиниться обратно, ведь я модератор, но меня оборвали вновь. В течение следующих пяти минут это повторилось трижды. Мои руки мелко дрожали. Они говорили и говорили, а я просто стояла перед столом, как чучело. У меня закружилась голова. Мне захотелось закричать на них или даже дать кому-то пощечину, чтобы одернуть. Один из коллег заметил что-то на моем лице и внимательно в меня вглядывался. Без корпоративной маски. От этого милосердного взгляда я преисполнилась жалости к себе, к глазам подкатили слёзы. Одновременно с этим снизу вверх поднялся удушливый приступ жара – силой, которая превысила прошлые раза в три. Я почувствовала, как на лбу выступил пот. Мелькнула мысль признаться, что я не в состоянии продолжать, что мне полчаса назад вкололи ядерный гормональный препарат и, судя по всему, он сильно действует на мое сознание и физическое состояние. Одновременно я вспомнила, как долго не могла всех состыковать, и как необходима мне эта встреча для дальнейшей работы. Уходить было нельзя. Это было бы просто-напросто непрофессионально и…

Сколько еще я должна вынести, притворяясь, что в моей жизни ничего такого не происходит? Потому что, если я озвучу информацию про препарат, меня тут же спросят, от чего именно я лечусь. Мне придется произнести это, раскрыть всем, что я провожу над своим телом эксперимент с раковым лекарством, потому что за шесть лет мы почти отчаялись. А мы хотим детей. Признать, что то, чего я хочу – это не все эти совещания, не все эти «серьезные дела», не все эти «вызовы международного рынка», – а ребенок в люльке. Чтобы от меня все отстали, оградили меня от мира деловых обязанностей и дали просто побыть.

Это значит проявить слабость? Показаться одномерной, показаться простой – вот чего я боялась больше всего на свете. Фишка в том, что я ничем не лучше мамы, тети и бабушки, которые боятся чужого осуждения и того, что им кто-то что-нибудь скажет. Ведь я и сама почему-то опасаюсь, что выпаду из образа себя, который строила на протяжении всей жизни. Совершенно не веря в то, что ребенок может обогатить и углубить этот образ.

* * *

– When was the first day of your last period?[1] – спросила женщина в платке.

Я сидела в небольшом кабинете медицинского центра корпорации «Масдар», куда пришла проходить медицинское освидетельствование для получения рабочей визы ОАЭ. Я запнулась. Вообще-то мой английский очень хорош, я не испытывала никаких проблем в разговорах с окружающими, я объясняла, что такое микрогриды, системы накопления электричества и обсуждала распределенную энергетику. Но как, скажите пожалуйста, объяснить этой мусульманке, что мне сделали специальный укол препарата, которым лечат рак простаты, чтобы моя матка отдохнула перед очередным ЭКО?

– I am preparing for in vitro fertilisation and I have special treatment… – в ответ на эти слова она кивнула и подалась вперед, словно поняла, о чем я. – So, my period for now has been stopped… To make everything relax before IVF[2], – я водила ладонью над своим животом и видела, что она на самом деле не поняла, что я имею ввиду.

А так ли оно вообще переводится на английский? А не запрещено ли оно строго-настрого в этой консервативной стране? На дворе стоит Рамадан, и снаружи запрещено пить и есть до захода солнца. Водитель такси сделал мне замечание, увидев у меня в руке зажигалку: сообщил, что сейчас Рамадан, поэтому курить можно только внутри, у себя дома.

Разрешает ли Аллах делать детей в чашках Петри, м?

Чтобы перевести словосочетание ЭКО, мне для начала пришлось погуглить, как аббревиатура расшифровывается на русском. Вот так, делала эту штуку пять раз, а как правильно назвать – не знаю. Вбила «экстракорпоральное оплодотворение» в переводчик и, получив ответ, показала медсестре экран телефона.

– But are you sure, you’re not pregnant now? You’re gonna take an X-ray, so maybe you can do the test to make sure?[3]

Выходит, она все-таки не поняла. Может, решила, что я уже сделала ЭКО, и поэтому месячные были два месяца назад.

– I’m sure, I can’t be pregnant.[4]

Она позвала в кабинет рентгенолога, еще одну женщину в платке, и та тоже спросила, не беременна ли я. Я заверила их, что всё в порядке: да как я могу быть беременной, если прямо сейчас сижу и ощущаю накатывающий прилив своего искусственного климакса?

Наконец, они пригласили меня в кабинет рентгена. Там платок попросила снять лифчик, при этом подчеркнула, что платье снимать не надо, только лифчик и украшения. Всё это время мне было неловко: у себя в стране я произвожу возможно незаконные здесь мутантские манипуляции, мудрю, что-то колю себе, плачу кому-то деньги, суечусь, чтобы получить своего не-от-бога, а от-людей ребенка, – тут же мне неловко за то, что я вся покрыта татуировками, за проколотый нос, за коленки, которые видны из-под платья, щиколотки над кроссовками, сигареты, торчащие из рюкзака, – всё это женщинам тут запрещено, запрещено, запрещено, а я притащилась со своим багажом, своим оскверненным туловищем, и демонстрирую его всем, а теперь еще и получаю статус резидента.

В коридоре я встретила коллегу, которая только начинала проходить осмотр. После, пока мы ждали такси, я поделилась своими эмоциями. Что мне пришлось объясняться, а они ничего не понимали, – и, кажется, такие вещи тут глубоко незаконны.

Медикал крайм. Мое тело – преступно.

Тут же загуглила: оказалось, в ОАЭ ЭКО совсем не запрещено.

Коллега была в курсе ситуации: год назад я попросила ее прихватить из Москвы журнал с моим рассказом о бесплодии, и по пути она его прочитала. За кофе она призналась, что они с мужем делали ЭКО семь раз, пока у нее не заподозрили онкологию. После этого они обратились к услугам суррогатной матери, и их дочке уже три года.

– У нас же РПЦ тоже не одобряет ни ЭКО, ни сурмам, – рассказывала она. – А мы решили покрестить дочку. Батюшка был шокирован, когда узнал, как она появилась. Ну, я сказала, это мой грех, но ребенка-то покрестить надо, верно? И он согласился. Так и прокатило.

Когда мы вернулись в офис из медицинского центра, наш начальник спросил:

– Надеюсь, не ели перед сдачей крови?

– А что случилось, если бы ели? – спросила я.

– Будет в крови сахар повышен. Выкатят страховку как для диабетика, а она стоит в два раза дороже.

О том, что из-за меня там собрался целый консилиум, я промолчала.

Пока мы с ним сидели перед экраном одного на двоих компьютера в зуме, боролась с приливами. Гадала, замечает ли кто-то со стороны, насколько сильно я потею, когда это происходит. Дома, стоя перед зеркалом после душа, ощутив начало нового прилива, я видела, как мой лоб, щеки и шея краснеют, словно я пробежала пять километров. После этого стала бояться, что во время разговоров краснота заметна, и собеседники могут решить, что я фонтанирую эмоциями. Вслед за жаром наступал озноб, и мокрая одежда противно липла к телу, как это бывает в горах, если после долгого перехода не сразу переодеться в сухое…

* * *

Новая стимуляция шла плохо. Но на этот раз я планировала подойти к процессу максимально умно, взломать его. На шестой раз я уже знала, что есть риск набрать пять килограмм, быть вялой и к пункции ощущать себя раздутым шаром, который проколют, и он обвиснет, как в мультике про Винни-Пуха. Поэтому решила не прекращать бегать, набрать побольше дел и не рефлексировать по поводу происходящего. Первый раз за все эти годы я знала, что́ со мной, я пролечилась и перетерпела почти три месяца климакса. Для стимуляции врач выбрала новый препарат.

– Он состоит из двух компонентов, такого вам еще не давали. Швейцарская штука… Будете колоть по две ампулы за раз.

Она выписала мне рецепт, и я спустилась в процедурную на первом этаже. Там мне выдали десять квадратных коробочек.

– А покажите, как смешивать, – попросила я медсестру.

Та продемонстрировала механизм. Я собрала коробочки и мешок, полный шприцев, в рюкзак и отправилась домой. Вечером Костя сделал мне первый укол.

На следующий день я пошла бегать. Следила за питанием, внося всё съеденное в специальное приложение. Ничего, думала я, пережду неделю в режиме повышенного внимания, потом пункция – и я свободна.

Делать перенос я планировала летом, предварительно проверив все эмбрионы на генетику. После такой проверки вероятность наступления беременности повышается многократно. Об этом я узнала только недавно, на предпоследнем же ЭКО поленилась и поскупилась платить за проверку. Кроме того, мне никто не объяснил, что делать ее можно только до заморозки эмбрионов.

На первое УЗИ я шла воодушевленная. Мой вес не сдвинулся ни на грамм, я бегала и много гуляла – всё, чтобы не тонуть в побочках, которых пока не было заметно. Во время УЗИ обычно оптимистичная врач нахмурилась:

– Они, конечно, тут есть, но не шибко много…

Я молча ждала, когда она закончит. Мы перешли за стол.

– Слушайте, в конце концов, такого длинного протокола у вас еще не было… Вот сейчас доведем его, а там посмотрим. Крест ставить на себе точно рано.

– Но ведь они там есть?

– Да, но после климакса я ожидала большего. Гораздо большего. Рост пока медленный. Давайте-ка добавим еще препарат, – она произнесла название знакомой мне ручки и дозировку. – К тому, что уже колите. И приходите в пятницу.

Я забрала со стола бумаги и поплелась в процедурную. Там мне должны были не только выдать новый препарат, но и поставить укол старого.

Опять двадцать пять. Такая картина была у меня на каждом первом УЗИ каждого моего ЭКО: врач хмурится, считает яйцеклетки и констатирует, что их мало. Я вспомнила всех врачей, через которых прошла, операцию и гребаный климакс, который еще продолжал фигачить меня остаточными приливами. К глазам подкатили слёзы.

В процедурной я задрала кофту, чтобы мне поставили два разных укола.

– Тут такая ручка… – начала медсестра.

– Я всё знаю, – оборвала я ее. – Это мое шестое ЭКО.

– А почему это ваше шестое ЭКО? – спросила она, видимо, сама не до конца понимая смысл своих слов.

Я внимательно на нее смотрела, силясь не разреветься.

– Потому что не получается.

– Ничего, сейчас у вас знаете, какой доктор хороший? – сказала она ласково. – Всё вырастет, можете не сомневаться.

Выйдя на улицу, остановилась около фасада здания, закурила. Мне предстояла встреча с другом, перед которым я не собиралась распускать нюни. Надо быть веселой, рассказывать о своей работе за границей, хвастать картой зарубежного банка и выдавать свои обычные остроты и шуточки. Прежде, чем напялить на себя эту маску, я посмотрела на небо. Главное – дотерпеть до пятницы, а там, может, и рост будет лучше. На следующий день у меня был запланирован утренний поход на скалодром и несколько совещаний.

…Я проснулась в пять утра в луже собственного пота. От очередного приступа жара подо мной промок даже матрас. При этом я тряслась от холода: озноб был уже тут как тут.

Я закуталась в халат и пошла курить на балкон. Город внизу был залит рыжим утренним светом.

Написала во все рабочие чаты, что заболела. Сил делать вид, что ничего не происходит, у меня больше не было.

Разум вдруг заметался: что лучше, пойти жить свой обычный изматывающий день, выдыхаться на скалодроме, силясь дотянуться до нужной зацепки, спорить на работе, прийти домой уставшей, – или остаться здесь, спать, готовить еду, смотреть кино на диване, словно я болею… Что из этого будет хуже? Сделала выбор в пользу дня дома. Проспала до одиннадцати и не стала отвечать никому по работе. Могу же я раз в несколько лет законно выпасть из всех процессов? Разрешить себе это?

Я повалялась в кровати – и поняла, что чувствую себя абсолютно здоровой; от ночного бессилия не осталось и следа. Тогда я решила сходить на маникюр, а потом погулять. Возможно, купить продукты и сварить суп. Прожить день женщины, которой никуда не надо.

В салоне выбирала цвет лака. Что там у меня было во время прошлых неудачных ЭКО? Наверное, не стоит делать такие же цвета. Хотя хочется. Вот зеленый. Я люблю травяной зеленый, но сейчас брать его нельзя, иначе опять пролечу. Вся экошная кухня образует в моем сознании жизни причудливый узор, включающий в себя наукоемкие процессы, репродуктологов с микроскопами, шприцы, наполненные препаратами из Швейцарии, хирургические вмешательства, а еще – карты таро, загаданные цвета, полосатые носки на удачу и ритуалы, ритуалы, бесконечные ритуалы…

После маникюра отправилась гулять, решила пройти свой беговой маршрут пешком. Когда брела вдоль решетки, отгораживающей от улицы здание школы, ощутила, как сознание стало отслаиваться от тела. Словно выпила слишком много и отключалась. Я остановилась и взялась рукой за решетку.

Вертолет кружил меня и нес куда-то вбок, вниз, вверх и снова вниз, будто специально, лишь бы мне было похлеще, вертолет из дьявольского гормонального коктейля, вертолет из десятков, а может, сотен гинекологических кресел, в которых я провела часы и даже дни за последние годы.

Я думала о Лидии Чуковской, о ее повести «Софья Петровна», читанной накануне. Вот этим людям было плохо. Вот кому было плохо. В блокаду было плохо. А я… Я просто изнеженная дочь капиталистической эпохи, которая за деньги покупает себе попытку обмануть мироздание. И вот ее кружит-кружит, а она стоит тут и еще на что-то жалуется. Что у нее нет сил пойти на скалодром.

Всякий раз, встречая новые репродуктивные препятствия, я хотела отыскать виновного. Хоть какой-то скелет логики. Хотя могла бы давно привыкнуть, что всё это – часть моей жизни. Когда раз за разом становилось скверно от в очередной раз сорвавшейся и ухнувшей куда-то вниз, превращающей меня в тряпку надежды, в этом хотелось кого-то обвинить. Сначала я винила маму, силилась найти доказательства того, что это давление загнало меня в такую ситуацию. Может быть, если бы не оно, у меня уже давно был бы ребенок? Может, так же, как я противостояла этому с лишним весом, бессознательно упрямо противостою и с ребенком? Потом врачей. Тех, кто беременел, и у кого рождались дети. Тех, кто, не скрывая, мечтал о детях с самого начала. Да пошли вы все! Хорошо звучит? Эдичка гордился бы мной.

Мимо прошел алкоголического вида мужик с девочкой на руках. Даже у таких есть дети.

Дети есть у всех на свете, кроме меня.

Но на этот раз обвинять было некого.

Я выбрала это сама.

Я сама принесла деньги врачам, я сама сделала операцию, сама радовалась результату, сама подписала договор на новое ЭКО. И знала, на что иду. Просто я пока не научилась делать всё это – без веры. Хватит ли у меня сил когда-нибудь пойти на ЭКО, будучи уверенной в неудаче заранее, чтобы потом, в случае успеха, приятно удивиться?

Я шла домой, голова всё еще кружилась, телефон разрывался от сообщений в рабочих чатах.

Сейчас сварю себе куриный бульон, съем его и немного приду в себя. Покурю на балконе и скажу пару слов несуществующему ребенку.

Продолжу ругать это всё на чем свет стоит – и в то же время буду снова, и снова, и снова озвучивать свои ожидания, сочинять послания, проводить день за днем, стараясь ухватить в них нечто важное, что-то такое, ради чего стоило бы их прожить, присоединившись ко мне. На моем острове. В моем теле.

Буду верить, что у моего послания когда-нибудь появится адресат.

Окружающим именно его появление возвестит – я обитаема.

Пусть.

Мне такие вести не потребуются.

Я знаю это о себе и без ребенка.

Его задача проста: сделав мое тело обитаемым, освободить меня.

Санкт-Петербург

2022–2023

Примечания

1

Когда был первый день цикла? (англ.)

2

Я готовлюсь к экстракорпоральному оплодотворению и прохожу специальное лечение. Поэтому мой цикл сейчас остановлен. Чтобы всё там отдохнуло перед ЭКО. (англ.)

3

Но вы уверены, что не беременны сейчас? У вас будет рентген, поэтому можно сделать тест, чтобы убедиться. (англ.)

4

Я уверена, что не беременна. (англ.)

Content

Татьяна Млынчик
Необитаемая

Глава 1 Ногти

Глава 2 Аборт

Глава 3 Злые духи

Глава 4 Маленькая художница

Глава 5 Вор горы

Глава 6 Ручка, полная игл

Глава 7 Квота

Глава 8 Чашка Петри

Глава 9 Десять причин

Глава 10 Климакс

Примечания