Ядвига Соммер

Записки

Публикация, предисловие и примечания Б.Я.Фрезинского

Внимательные читатели мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (а в 1960-е эти мемуары читала вся страна), несомненно, отметили предупреждение автора о том, что, говоря о близких ему живых людях, он будет многим связан, что вынуждает «опускать занавеску исповедальни». А потому, встречая в многотомной книге Эренбурга иные женские имена, упомянутые едва ли не пунктирно, но так, что за подчеркнутой сдержанностью автора читалось нечто куда более значительное, они не могли не обратить на эти имена особого внимания. Так было сказано о парижских встречах с молоденькой эмигранткой Лизой, ставшей впоследствии известной поэтессой Елизаветой Полонской (Эренбург не написал ни о пылком романе, ни о дружбе, сохранившейся на всю жизнь, но это можно было прочесть между строк). Так возникло на страницах второй части мемуаров имя юной киевской студентки Ядвиги. Подробно, в нескольких главах Эренбург рассказывает о долгом путешествии осенью 1919 из Киева в Коктебель, о нелегкой жизни в Крыму, о драматическом путешествии на Кавказ, а затем в Москву осенью 1920 — и всюду в этих главах рядом с именем жены Эренбурга художницы Любы Козинцевой мелькает имя Ядвиги. Это она, услышав ночью шум на палубе, позвала на помощь и спасла Эренбурга от пьяного белого офицера, пытавшегося «крестить» еврея в море; это она ухаживала в Коктебеле за Любой, которую свалил тиф («Тоненькая смуглая Ядвига, похожая на героинь итальянских неореалистических фильмов, с утра до ночи стирала белье»). В московских прогулках 1921 снова появляется ее имя: «В день моего рождения Ядвига печально сказала, что не смогла раздобыть подарка — ни цветов, ни леденца; шутя она добавила, глядя на звездное небо: „Я тебе дарю Кассиопею…“». Затем это имя исчезает со страниц книги, чтобы неожиданно появиться в шестой, последней из опубликованных при жизни автора, части, где Эренбург вспоминает поездку в Ярославль летом 1945: «Не помню, что было на вечере в Ярославле, но там я увидел Ядвигу. Она ласково улыбалась, как в Коктебеле. Ничего не скажешь — моя молодость меня искала…» Перед этим Эренбург был в Ленинграде и встретился там с Полонской. «Горько встретиться со своей молодостью, особенно когда на душе нет покоя; умиляешься, пробуешь подтрунить над собой, нежность мешается с горечью», — в таком контексте слова «молодость меня искала» звучали особенно щемяще[1]. Я обратил внимание на все это давно, еще читая мемуары в «Новом мире», и потому не удивился впоследствии, когда в эренбурговской «Книге для взрослых» (она написана в 1936) в одной из биографических глав нашел имя Ядвиги.

Все это, как принято говорить в таких случаях, пронеслось у меня в голове, когда в апреле 1972 мой близкий, а теперь уже покойный друг, собравший уникальную иконографию русских писателей XX века, М. А. Балцвиник позвонил мне и со значением в голосе спросил, не говорит ли мне что-нибудь имя «Ядвига»? Ответ был незамедлительным: «Спутница Эренбурга в его скитаниях 1919–1921 годов». К этому я добавил, что никаких ее следов в своих эренбурговских разысканиях не нашел — да и как искать по одному имени (спросить у близких Эренбурга казалось неудобным). «Так вот, — не без победного торжества заявил мой друг, — я вчера с ней виделся и долго говорил». После некоторой паузы мне было любезно объявлено, что, так уж и быть, я приглашен на следующую встречу.

Так 24 апреля 1972 я оказался в необыкновенно уютной красного дерева гостиной Екатерины Константиновны Лившиц, вдовы знаменитого поэта, переводчика и мемуариста Бенедикта Лившица. Уют этот был воссозданным и выстрадан годами лагерей и ссылки, долгой бездомной жизнью — все это, как и смерть единственного сына, свалилось на Е. К. после ареста и гибели ее мужа в 1938. Екатерина Константиновна, несмотря на все пережитое, сохраняла необычайный жизненный заряд; она как бы соединяла в себе светскую львицу с тертой зэчихой, и это соединение не казалось противоестественным. Несомненный вкус к жизни, веселость нрава, любовь к острому словцу во вполне светской беседе, интерес ко всему на свете, легкость на подъем — такой она оставалась до последних дней. Е. К. достойно входит в круг русских жен, спутниц обреченных деятелей культуры 1910-1930-х, в круг, который на наших глазах превращается в легенду, как это уже было с женами декабристов.

На столь броском фоне очень сдержанная, немногословная, замедленная в движениях, оснащенная слуховым аппаратом, высокого роста, в строгом и элегантном костюме, со спокойной улыбкой, не оставлявшей ее лица, Ядвига Иосифовна Соммер выглядела достаточно контрастно. Они были подругами в Киеве 1918-1919-х, затем судьба развела их на полвека, и вот встреча в Питере, куда Я. И. приехала по приглашению Е. К. (жила она попеременно то в Ярославле, то в Москве у дочери).

Старинная бронзовая лампа под колпаком ярким световым пятном освещала круглый стол, накрытый белой хрустящей скатертью; нас ждал ужин. Я забросал Я. И. вопросами (все они сводились к Эренбургу и его окружению), старательно избегая всего, что могло показаться бестактным. Я. И. спокойно и неторопливо отвечала; было видно, что предстоящий разговор ею тщательно продуман. Е. К. прерывала длинные монологи живыми репликами, эпизодами воспоминаний («Когда Бенедикта Константиновича арестовали, я позвонила Эренбургам в Москву. Люба сказала, что как раз выезжает в Ленинград. При встрече в Питере она рассказала, что положение Эренбурга полностью неопределенно: то ли ему дадут визу и их отпустят в Париж, то ли его возьмут»). Когда Я. И. рассказывала о созданной Эренбургом в Киеве студии художественного слова, которую она посещала, Е. К. игриво спросила: «Ну, и чему же он вас, Ядвися, там учил? Искусству страсти нежной?» — но Я. И. оставалась невозмутимой.

Когда мы ушли (я узнал об этом впоследствии из письма Я. И.), Е. К. печально сказала: «Мы для них — только экспонаты былого…»

Придя домой, я тщательно записал все услышанное.

Так началось наше знакомство; оно продолжалось более десяти лет. Мы встречались и беседовали в Питере, Москве, Ярославле; интенсивно переписывались (у меня сохранилось две сотни писем Я. И.); мне кажется, что я довольно хорошо узнал Ядвигу Иосифовну. Конечно, стержнем всего этого был Эренбург, и теперь я могу лишь сожалеть, что мало расспрашивал Я. И. о ней самой, так что могу сообщить читателям немногое.

Ядвига Иосифовна Соммер — киевлянка, она родилась в 1901 в польской семье (у нее было двойное имя Ядвига-Евгения, и в советских документах значилось лишь второе; Ядвигой ее звали друзья юности; в силу историко-литературного происхождения нашего знакомства мне это тоже было позволено). Польская национальность, кажется, тоже исчезла из документов — во всяком случае, в энциклопедии «Герои Советского Союза» брат Я. И. (Андрей Иосифович Соммер) значится украинцем. Впрочем, Я. И. многие считали скрытой еврейкой не только из-за отчества и нерусской фамилии, но и потому, что она всегда открыто и непримиримо выступала против антисемитизма. Если не ошибаюсь, ее отец был военным и рано погиб, а брат, окончив в 1914 Полтавский кадетский корпус, также стал профессиональным военным, дослужившись до генеральского чина в Советской Армии (судя по той же биосправке, его не обошли репрессии 1930-х: окончив Военную академию в 1936, он попал на фронт лишь в 1943 — надо думать, прямо из лагеря).

У Я. И. был твердый характер. Она умела не замечать людей, ей неприятных, и, наоборот, быть неизменно внимательной, доброй и ласковой к друзьям. Послевоенные годы Я. И. работала доцентом Ярославского педагогического института, преподавала литературу. «У всех нас, — писала она мне, — жителей Великого Государства, жизнь серая, смутная, безрадостная, и каждый ищет какую-нибудь заслонку, чтобы прикрыть безобразное. Для меня такой заслонкой служат книги». Нет ни одного письма Я. И., где бы она не говорила о прочитанном, о тех книгах, которые готовятся к печати или уже вышли и разыскиваются ею. Вот наудачу несколько фрагментов: «Если действительно выйдут Ахматова и Мандельштам, я готова за них отдать всю мою месячную пенсию» (1973); «Читаю по-русски мало (по-французски — Камю). Прочла письма Марины Цветаевой к Анне Тесковой (изданы в Праге) — горькая книга» (1973); «Ходят слухи, что вскоре у нас будет издан „Доктор Живаго“. Правда ли?» (1974); «В № 5 „Нового мира“ напечатаны интересные записки Гр. Козинцева о „Маленьких трагедиях“ и об уходе Толстого. Я очень обрадовалась, что моя трактовка „Пира во время чумы“ совпала с его мнением, отношусь к нему с большим пиэтетом» (1974); «Письмо Неруды Эренбургу прелестно, оно растрогало меня до слез» (1975)… Значительную часть чтения Я. И. составлял самиздат, но об этом мы могли говорить лишь при встрече (перлюстрация ни для кого не была секретом). Иногда Я. И. и хотела поделиться читательской радостью, но распространенными знаками, вроде небезызвестного Цезаря Карловича (аббревиатура этого имени обозначала для нас власть в целом) она не пользовалась, а подвести корреспондента считала немыслимым, так что, встретив в письме слова «Шестьсот страниц прочла. Хорошо читать классиков», — не сразу можно было догадаться, что речь идет об «Архипелаге ГУЛаг» Солженицына.

В те беспросветно глухие времена книги были главной радостью жизни Я. И. «Для меня невыносима мысль, — читаю в одном из первых ее писем, — что меня лишают тех духовных ценностей, которые мне более нужны, чем пища, одежда и прочие материальные блага. Я не хочу иметь телевизор, который вколачивает мне в голову те мысли и образы, которые мне чужды. Вот почему я хорошо понимаю книжников и сочувствую им».

Поверив в юности словам, написанным на знаменах революции, Я. И. долгое время сохраняла в себе эту веру, но реальная жизнь оказалась сильнее — ко времени нашего знакомства от былых привязанностей мало что осталось, разве что глубокий, продуманный атеизм. «Я считаю религиозные верования свидетельством либо необразованности, либо слабости душевной», — это из письма 13 июня 1976. И в ответ на некоторые мои сомнения на сей счет: «Если наука „не отвечает на некоторые вопросы“, она тем самым побуждает к исканиям, к борьбе, к творчеству. А вера только утешает. Она нужна слабым и ленивым. Я не принимаю никакой веры, никакой религии, не хочу ничего „обожествлять“. Я не знаю, правда ли, что всякая философия религиозна, но если это так, то ее место там же, где находится теология».

Многое из того, о чем писал Достоевский, было воспринято Я. И. очень лично. «Нельзя строить рай, земной или небесный, — пишет она, — на крови, от такого рая все равно откажешься (вернешь „билет“), а если „воспользуешься“ им, то это уже будет не рай. Но человечество всегда шло только таким путем. И потому натура человека безнадежно испорчена». Вообще, самыми любимыми писателями Я. И. были Пушкин, Достоевский и Томас Манн, она не пропускала ни одной публикации об их творчестве.

Внутренне не принимая политического режима, Я. И., чтобы не повредить близким, внешне вынуждена была держаться лояльно. Перечитывая ее письма, по отдельным лишь фразам восстанавливаешь в памяти события тех лет, вызывавшие наш острый и горький отклик: «Коржавин исключен из Союза писателей» (1973); «К Катаеву потеряла уважение, как, впрочем, и к некоторым другим» (это в связи с подписанием коллективных писем против А. Д. Сахарова в октябре 1973), а в следующем письме уточнение: «Имя В. К[атаева] употребила в качестве ширмы — я ему цену знаю давно; что касается В. Б[ыкова] — без него его женили» — западные радиостанции сообщили, что Быков опротестовал употребление его имени в антисахаровской кампании; 10 декабря 1975 сообщили о присуждении А. Д. Сахарову Нобелевской премии мира, и счастливая Я. И., как бы делясь этой радостью, отправила мне бандероль — шла она долго, и я не увязал ее получение с памятным событием, что огорчило Я. И.: «Вы так уныло приняли книгу, посланную Вам с целью отметить знаменитый день. Подозреваю, что Вы не обратили внимания на дату».

«Вы спрашиваете, куда нам плыть. Нашли кому задать этот вопрос. Для меня давно земля окутана смогом, и цели нет предо мной». И — спустя три года, продолжая давний разговор: «Что касается человечества, к нему — это мое крепкое убеждение — и невозможно относиться по-доброму; если подходить к нему исторически, то можно только изумляться, сколько крови и грязи налипло на нем, какая страсть к преступлению, к самоистреблению обуревала его во все эпохи его существования. И если оно погибнет, то по собственной вине — туда ему и дорога. Оно производит иногда выдающихся (умом, добротой, талантом, гениальностью) людей, которые пытаются тащить его за собой и без которых „заглохла б нива жизни“. Их можно любить, ими гордиться и восхищаться, перед ними преклоняться. Существуют и обыкновенные хорошие люди, казалось бы, достойные доброго отношения. Однако сколько в них эгоизма, душевной черствости, невнимания к „ближнему“, нежелания ради кого бы то ни было поступиться своими удобствами, переложить на свои плечи часть чужого бремени, наконец, просто нечуткости. К этим людям можно относиться по-доброму, но нужно им многое прощать. На это способны немногие».

Уже в самые первые встречи я стал уговаривать Я. И. написать воспоминания. Возможно, уговоры возымели действие, и в ноябре 1973 Я. И. сообщила мне: «Начала немножко писать воспоминания — тягостное это занятие. Не знаю, выйдет ли». О ходе работы я узнавал из писем: «Я пишу помаленьку, но трудно — никак не могу загнать себя в тень»; «Выяснилось, что весь июнь пробуду в Старове в полном одиночестве — вот тогда-то займусь вплотную воспоминаниями», — и, наконец, последнее сообщение 26 июня 1974: «Записками своими недовольна: интимно получается, не для посторонних глаз. Оставила покамест, но, вероятно, уничтожу, м. б., попытаюсь еще раз».

Так погиб первый вариант записок; чтобы помочь второй попытке, я посылал Я. И. книги, опубликованные и архивные материалы, списки полезных изданий — хотелось помочь ей воссоздать общую атмосферу давних лет. В ее письмах нахожу следы этой работы: «Спасибо за справки по истории Киева. Они мне очень пригодятся как ориентиры»; «Спасибо за „Вопросы литературы“ [номер с письмами Эренбурга. — Б. Ф.]. Стоили мне эти письма бессонной ночи… Мне очень трудно их читать: я слышу его живой голос, вижу усмешку, жесты. Замечательно то место, где он говорит о своей иллюзорной цельности — очень часто трудно было определить, где кончается его улыбка (скептическая) и начинается пафос. Он сам этого не знал. Но чаще пафос переходил в усмешку, чем наоборот»; «Вздумала просмотреть „Страницы жизни“ Всеволода Рождественского, собственно одну главу „Коктебель“. Прочла, с трудом преодолевая отвращение к его языку»; «Воспоминания А. Цветаевой я закончила. Мемуары обеих — Аси и Али[2] — меня немного ободрили: они откровенно сознаются в провалах памяти. А мне так стыдно было их признать…»; «У А. Гладкова[3] правильное замечание о монологичности И. Г. Эту особенность его общения с людьми я хорошо знала, и она подчас даже тяготила меня. Хотя и была у него привычка, высказав какое-нибудь суждение, тут же спрашивать: „Что?“, но это вовсе не звучало приглашением высказаться; без всякой паузы И. Г. продолжал говорить сам».

Особенно взволновали Я. И. присланные мною тексты писем Эренбурга, сохранившихся в волошинском архиве, — речь идет о двух письмах 1920: одно адресовано Я. И., а второе — Волошину, и Я. И. в нем упоминается. «Почему письмо, адресованное мне, оказалось в архиве М. А., могу только предполагать, — немедленно отозвалась Я. И., — И. Г. пишет из Коктебеля в Феодосию художнику Богаевскому, у которого останавливался Волошин, очевидно, в расчете, что Макс передаст мне письмо. М. б., М. А. меня не нашел, потому что я уже ушла в Коктебель (обычно я ходила пешком туда и обратно, т. к. транспорта тогда не было), а м. б., передал мне поручение И. Г. на словах или выполнил сам. А письмо так и осталось у него. Я только помню, что болезнь Любы началась без меня, а затем я выхаживала ее, проводя возле нее дни и ночи. У И. Г. болело сердце, и я не позволяла ему ничего делать, да он ничего и не умел… Мне очень неприятно, что эта записка попала в архив…»

В июле 1974 в Лисьем Носу, на даче у Е. К. Лившиц я показал Я. И. сделанные мною записи ее рассказов. Она их оставила у себя для просмотра, а потом написала мне: «Единственное чувство, которое вызвали во мне Ваши записки, был стыд, что я не оправдала Ваших надежд, что я растеряла в течение своей долгой жизни те впечатления, которые в свое время формировали мой характер, мое мировоззрение, определяли поведение. Этими впечатлениями я обязана тому, что И. Г. любовно делился со мной своим душевным богатством». Мне кажется, что мои записи помогли Я. И. — она увидела, что если не напишет сама, то останутся загадки, домыслы, сплетни. Свои записи я вел от лица Я. И., и в связи с этим мне был дан совет: «Мне хотелось бы только, чтоб Вы изменили форму: не сплошным потоком от первого лица, а в виде своего рассказа». Стало ясно, что Я. И. снова будет писать о дружбе с Эренбургом.

О том, как продвигалась эта работа, Я. И. сообщала мне регулярно: «Вы спрашиваете о моих записках. Они будут, но я уже не стану так растекаться мыслью по древу, как в первом варианте. Поняла, что необходимо сделать выжимки, дать то, что интересно для характеристики И. Г. и его окружения» (октябрь 1974); «Если раньше я не могла иногда выдавить из себя ни одной строки, то теперь я писала запоем. Мне остается написать небольшое заключение, отредактировать, затем перечитать „Люди, годы, жизнь“ (чего я сознательно не сделала раньше), чтобы уточнить некоторые даты, исправить неточности и т. п.» (февраль 1975); «Мои записки почти закончены, я хотела послать часть их Вам на отзыв. Но я не могу здесь отдать напечатать их на машинке. Если уж Ленинград „превратили в унылую провинцию“, то Ярославль всегда был провинциальным городом. А это значит, что машинистка разнесет по всему городу басни обо мне, и на меня будут пальцем показывать. Придется мне, видимо, взять записки в Старово, там на свободе их спокойненько переписать и послать Вам рукопись» (апрель 1975); «Я попутно исправляю всякие погрешности. Буду посылать Вам записки частями — мне необходимо знать Ваше впечатление от самого начала. Я не знала, что Вы уже приступили к своей работе над летописью (мне очень нравится само название)[4]. Но вряд ли Вам мои записки что-нибудь дадут — ведь это просто история одной дружбы» (май 1975); «Посылаю Вам киевский период. Жду Вашего отзыва. Да, я оставила место для эпиграфа, но пока еще не придумала» (май 1975); «Не бойтесь задеть мое самолюбие, у меня его попросту нет. Если бы мне с самого начала сказали, что все это никуда не годится, я бы бросила писать. Но, поскольку Вы эту работу приняли, я хочу сделать ее хорошо… Больше всего мне хотелось бы предпослать в качестве эпиграфа к моим запискам следующие слова: „Самое страшное в жизни — это думать о прошлом. Оно может быть плохим, может быть хорошим, но оно неисправимо, невозвратимо. Перебрав все виденное и сделанное в прошлом, больше всего думаешь о том, какие ошибки были сделаны и какие последствия в конце жизни они имели. И нельзя ни исправить ошибки в прошлом, ни изменить их последствия в настоящем“. Я поместила бы такой эпиграф, если бы это уже не сделал А. Н. Рубакин в книге „Над рекой времени“» (июнь 1975); «Спасибо за ответы на мои вопросы. Теперь я займусь третьей главой, а в Ярославле доработаю записки в целом… Примите во внимание, что я жила вне политики, газет не читала. Я поверила в справедливость революции и в то, что только большевики могут довести ее до полной победы, и этой вере оставалась верна многие годы. Спорить об этом с И. Г. я избегала, чтобы его не раздражать. Деникинцы, натворив безобразий в первые же дни, объявили о жестокостях большевистской чрезвычайки и открыли для обозрения жителей ее подвалы. Я не верила и смотреть не ходила. Но как об этом написать? Потом была атака красных на предместье Киева. Почему вернулся И. Г.? Да потому, что атака была отбита. Вы считаете, что об этом следует написать? /…/ Лучше эпизод ссоры с Волошиным опустить, хотя я понимаю Ваше желание его осветить, поскольку Вы можете привлечь к делу известное письмо. Уж очень мелко и пакостно и само оскорбление и дальнейшее поведение М. А., судя по письму И. Г. А слова мои „я была причиной ссоры“ зачеркните, тем более, что и по существу это неверно: причиной ссоры я не была. Разве я виновата, что мужчины определенного сорта любят говорить скабрезности о женщинах. У И. Г. не было к этому склонности» (июнь 1975); «Я, право же, больше ничего не могу из себя выжать, о Максе же не хочу, т. к. плохо говорить о нем считаю неудобным, а хорошего в нем заметила мало. Не в Записках, а Вам лично могу сказать, что все в нем было как-то неприятно: величественная фигура („олимпийский бог, венчанный полевыми цветами“, он и впрямь носил венки на кудрях), покровительственная и вместе елейная манера, цепкий и масляный взгляд, а вместе какая-то фальшь… Весь июль я буду зверски работать, чтобы закончить записки» (июль 1975); «Я могла бы уже отослать Вам третью главу, но мне хочется включить в нее воспоминания об И. Г. моей дочери. Я как-то в письме попросила ее написать, что она помнит о двух встречах с ним — у нас в Ярославле и у Эренбургов в Москве на улице Горького. Она неожиданно быстро откликнулась, сообщив, что напишет» (июль 1975); «Записки я закончила, переписала, хотя и не очень аккуратно. Это подарок Вам. Только одна просьба: если вздумаете печатать, то после моей смерти» (сентябрь 1975); «Когда начну снова просматривать Записки (сейчас не могу — опостылели), я Вам еще надоем просьбами внести те или иные поправки» (октябрь 1975).

Поправок, действительно, еще вносилось немало, и окончательный вариант текста Я. И. передала мне в 1976. «Я с полным доверием вручаю Вам Записки, зная, что память Эренбурга не пострадает», — это из письма 13 июня 1976. Кому могла прийти в то время мысль, что мы доживем до крушения режима, что в обозримом будущем наступят времена, когда все оценки поменяются — вместо красного — белое, и наоборот. Я. И. очень боялась навредить Эренбургу упоминанием о том, что он не все одобрял у красных. Теперь его на всех углах обвиняют в том, что он не все одобрял у белых.

Конечно, Записки от этой осторожности пострадали, и ряд эпизодов, суждений и оценок так в них и не попал. Например, рассказ о том, как Леонид Леонов в октябре 1941 в обстановке всеобщей паники сказал Эренбургу: «Я останусь в Москве, я же русский, я надену крест, выйду на улицу, неужто немцы меня убьют?», а после разгрома немцев под Москвой как ни в чем не бывало писал антифашистские опусы…

Я. И. читала свои Записки лишь самым близким людям. «Когда был у меня Миша[5], — писала она мне осенью 1977 года, — я ему прочла коктебельскую главу. Он спросил, не могла бы я сделать Записки более общественно значимыми, т. е. писать больше об Эренбурге, Мандельштаме, Волошине, чем о себе. Я сказала ему, что этого и Вы добивались от меня, но потом, очевидно, махнули рукой, поняв, м. б., что это не в моих возможностях. Мои Записки могли бы стать более ценными, если бы а) я вела дневник и б) если бы сам И. Г. не написал своих мемуаров». В последние годы она часто возвращалась к прежним дням, но, считая свой долг исполненным, от каких-либо литературных предложений отказывалась.

Под занавес судьба нанесла Я. И. жестокий удар — в 1981 после изнурительной болезни умерла ее единственная и любимая дочь. «Это мое самое большое горе в жизни», — написала Я. И. в письме. Вскоре я навестил ее в Москве — Я. И. очень сдала; ее единственным утешением оставались книги…

Ядвига Иосифовна Соммер скончалась в Москве 19 января 1983. Ее Записки печатаются здесь полностью по рукописи; фрагменты из них были использованы в комментариях к последнему изданию мемуаров Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (М., 1990) и в Летописи жизни и творчества Эренбурга (Т. 1. СПб., 1993).

Записки

Илью Григорьевича Эренбурга я хорошо знала в 1919–1921 годах, много раз встречала и потом. Последний раз я его видела на обсуждении «Оттепели» в каком-то московском клубе, а последнее письмо от него получила в 1959 году.

Сорок лет.

Поздно принялась я писать свои воспоминания — мне 75 лет. Память ослабела, некоторые страницы жизни словно песком занесло, имена и даты забылись, совершенно стерлись бытовые подробности. Но то, о чем я буду писать, я вижу отчетливо. Ни на йоту я не отступлю от правды.

Мне придется рассказывать не только об И. Г. и людях, его окружавших, но и о себе. Это необходимо для того, чтобы читающий эти записки мог судить о значительности и ценности приведенных свидетельств, суждений, отношений.

Начну с внешности И. Г.

Фотографий Эренбурга сохранилось бесчисленное множество, а все-таки они не дают полного представления о его фигуре во весь рост. Крупная голова, широкая сутулая спина и тонкие ноги, семенящая торопливая походка, худые, узкие, с длинными пальцами и продолговатыми, красивой формы ногтями руки, слабые руки: когда он в Коктебеле пытался колоть дрова, я не могла смотреть на его тщетные усилия, и кончалось тем, что отбирала топор. Ему было 28, мне 19 лет, сноровки не было у обоих, и все же я лучше справлялась с этим делом. Когда И. Г. сидел, у него был вид солидного человека, но эта солидность пропадала при ходьбе. Помнится, в Литгазете было напечатано фото Хрущева и идущего рядом И. Г.[6] (происходила встреча Н. С. с писателями на правительственной даче в июле 1960 г.). Вероятно, не без дурного умысла газета поместила фото, на котором И. Г., казалось, подобострастно изгибаясь, торопится за главой государства. На самом деле, ни тени угодливости не было в отношении и в обращении И. Г. с Хрущевым — во всем виновата походка: И. Г., семеня, явно не поспевал за широким шагом своего собеседника.

Я видела И. Г. в трудных и опасных обстоятельствах: при нападении белогвардейских казаков на наш вагон осенью 19-го года, на катере «Русь», когда его по обледенелой палубе тащил за борт пьяный офицер[7], во время шторма на Черном море, когда зигзагами прыгала груженная солью баржа за ведущим ее пароходом, то скользя в пропасть, то взлетая на гребень высокой, как гора, волны — всюду и всегда, в любых обстоятельствах И. Г. вел себя со спокойным достоинством и исключительным мужеством.

В этом человеке была бездна иронии, но не было веселости: он никогда не смеялся, он усмехался, кривя рот. Но беспощадная ирония совмещалась в нем с некоторой долей сентиментальности — это очень ощутимо в его стихах и прозе. И. Г. так любил иногда пожалеть себя, почувствовать себя обиженным, несчастным. Когда, уехав из Тифлиса, мы остановились на ночлег в какой-то чайхане на Военно-Грузинской дороге, Люба[8] и я, не сговариваясь, стали писать своим новым друзьям-грузинам (была возможность отправить утром письма в Тифлис), И. Г. долго сидел молча, грустно и обиженно качая головой.

Но большей частью ирония крепко сдерживала проявление чувств И. Г.: растроганность, душевное волнение обнаруживались подчас только смущенной улыбкой, иногда даже усмешкой над собой.

Для характеристики человека очень существенно его отношение к людям. В обращении с ними И. Г. был сдержан и вежлив. Даже в состоянии раздражения он никогда не был грубым — свидетельство его подлинной, я бы сказала, органической интеллигентности. Благодаря ироническому складу ума И. Г. быстро подмечал недостатки и смешные стороны окружающих, говорил о них насмешливо. Но никогда не унижался до злословия, в его оценках людей всегда было больше великодушия, понимания, чем осуждения (лучшее доказательство — его мемуары). Он мог говорить и даже писать о долгах Мандельштама, мог дразнить М. П. Кудашеву словами И. Северянина: «Это все для ребенка, это все для ребенка»[9], но при этом он горячо любил О. Э. и дружески относился к Майе.

Если же что-нибудь в человеке его возмущало, отталкивало, он стремился уйти, отстраниться от него. В таких случаях И. Г. прибегал к характерному жесту: сложив ладони обеих рук, он прислонял их к уху и отклонялся в сторону, как бы не желая видеть и слышать того, кто вызвал его негодование. О дурных поступках людей, особенно близких, он говорил с грустью.

Насилия, которым мы подвергались во время путешествия из Киева в Феодосию, заставляли его надолго замкнуться, он тяжело их переживал в душе.

Еще следует сказать о деловитости И. Г., отмеченной в печати Ф. Левиным («Из глубин памяти»[10]). Только эта деловитость спасла нам жизнь во время пребывания в Крыму. Об этом я расскажу ниже.

Меня всегда поражала исключительная память Эренбурга, та россыпь знаний, которая так богато обнаруживалась и в его произведениях и в личном общении. В 19–21 годах у него не было никакой библиотеки; когда много позже я бывала у него в Москве на улице Горького, я видела книжный шкаф, обклеенный вырезанными из папиросных коробок цветными полосками и картинками (временная прихоть, успокаивающее нервы занятие, как в Коктебеле — созданье акварелек, иллюстрирующих детские стихи, а в старости — коллекционирование и разведение цветов); но он, этот шкаф был набит книгами самого И. Г. и их переводами на языки чуть ли не всего мира[11]. Я не слишком часто видела его читающим книги (другое дело — газеты, которых он, по его словам, терпеть не мог — ему претил специфический «газетный» язык, — а все же читал постоянно); он не делал вырезок, выписок; записные книжки его отличались, как известно, краткостью исключительной. Очевидно, только отличная память сохранила в его мозгу такую массу знаний и всегда преподносила в нужную минуту. Как правило, память больше теряет в течение жизни человека, чем накапливает, — она расточительна. Она и коварна, т. к. склонна ошибаться. Но Эренбург не ошибался.

Душевная жизнь И. Г. была очень сложной, убеждения рождались и вынашивались в результате мучительных раздумий. Между тем находились люди, мыслившие примитивно и трафаретно, которые позволяли себе обвинять Эренбурга в недомыслии, ренегатстве и одергивать его с высоты своего величия.

Я хочу обрисовать эволюцию политических взглядов И. Г., которая совершалась на моих глазах. Мы все, дети века, ее пережили — это черта эпохи, но у каждого она протекала по-разному, следовательно, это и черта личности.

Особенностью И. Г., которая в нем оставалась неизменной на протяжении всей жизни, было его критическое отношение к любой власти. Как человек мыслящий, он оставлял за собой право независимо судить о ней. Он хорошо понимал природу власти как таковой. Вот почему Эренбург не пользуется полным признанием ни на Западе, ни в СССР — нигде его не считают по-настоящему «своим».

Он мучительно пережил Октябрьскую революцию, признавал ее историческую необходимость, но в то же время его отталкивало, как и других гуманистов (Короленко, Горький), варварство стихийных мстителей, накопивших «горы ненависти, злобы» (Ленин, «Толстой как зеркало русской революции») за испытанные народом страдания. Он часто цитировал пушкинскую фразу о народном бунте, «бессмысленном и беспощадном», говорил о пролитых потоках крови. Высоко ценя созданную человечеством культуру, он не мог примириться с разрушением ее памятников, не мог спокойно говорить о сожженных библиотеках и картинных галереях, о разрушенных церквах, о том, с какой яростью народ уничтожает ценности, созданные его же трудом и гением, уничтожает потому, что они составляют собственность помещиков и капиталистов. «Где же вера в торжество революции, в то, что власть и богатство и все дары культуры будут принадлежать народу?» — говорил он.

Когда установилась власть большевиков, И. Г. пристально следил за общим направлением политики и за отдельными мероприятиями. Он сомневался, что в отсталой России можно построить социализм. «Кто же будет строить? — спрашивал он меня. — Где найдутся строители? И куда денут врагов советской власти? Врагов многочисленных и непримиримых? Ведь их не переубедишь и не перевоспитаешь за короткий срок. Значит что же? Диктатура? Насилие? Физическое уничтожение? Разве может среди морей крови расцвести „благоуханный остров“ социализма?»

И он спрашивал меня: «Средневековые алхимики пытались превратить отбросы в золото. Современные алхимики сумеют ли превратить зло в добро?»

Сочувствовал ли И. Г. белым? Если и были у него какие-нибудь иллюзии, они рассеялись быстро[12], при первом же знакомстве с «подвигами» деникинской армии. Деникинцы, взяв Киев, откровенно заявили о себе жуткими погромами, расстрелами красных, террором. Началась полоса жизни под их властью, не сулившей ничего доброго: контрразведка свирепствовала, офицерство вело разгульную жизнь.

Вспоминаю наши разговоры осенью 19-го года. И. Г. соглашался с тем, что во время 6-месячного пребывания большевиков в Киеве чувствовалось какое-то дуновение свежего ветра, проникновение новых отношений между людьми, ощущалась попытка перестроить жизнь — приучить всех людей работать, подобрать беспризорных детей, приобщить массы к искусству (даже улицы запестрели плакатами, призывами, знаменами), вдохновить небывалыми задачами молодежь — тогда как при белых жизнь сразу окрасилась в темные, мрачные тона: будущее сулило одно — реставрацию, возвращение к прогнившему режиму, еще более омраченному хаосом, беспорядками, неуверенностью во всем.

И. Г. уехал в Крым, в Коктебель.

Там, в доме М. А. Волошина, в условиях «убежища», для И. Г. настало время раздумий, осмысления того потрясения, которое переживала Россия, и ее путей. В результате долгих и мучительных сомнений, колебаний явилось твердое убеждение в закономерности и необратимости исторического процесса, но отсюда было еще далеко до его оправдания. В дальнейшем жизнь в Москве привела И. Г. к мысли, что «голодные крестины куда привлекательнее самых пышных похорон»[13]. Впрочем, хоронить западную цивилизацию, капиталистический мир было еще рано: надежды на всемирную революцию не оправдались.

Обстоятельства заставили Эренбурга уехать в Париж, и там он написал свою первую книгу о двух мирах[14].

С тех пор наши встречи стали редкими, поэтому я не берусь писать о дальнейшей эволюции политических взглядов И. Г. Но о ней можно судить по его собственным признаниям в книге «Люди, годы, жизнь».

Киев

Наша первая встреча произошла весной 19-го года. Я хорошо знала появившиеся недавно в Киеве сборники стихов Эренбурга «Одуванчики», «Стихи о канунах», «Молитва о России»[15]. Вдруг я услышала, что автор в Киеве и открыл студию для молодых поэтов и любителей поэзии. Я стихов не писала, не грешна, но любила и изучала пристально. Набралась храбрости и записалась, аккуратно посещала занятия. Их проводил всегда И. Г., других руководителей я не видела, м. б. потому, что запоздала.

Помню первое впечатление об И. Г. Он вошел в аудиторию быстро и неслышно, как будто несколько смущенный, остановился у стола, опустив руки и плечи. Одежда на нем сидела мешковато, волосы были взъерошены. Заговорил тихо и сразу, без предисловий, приступил к беседе.

Несколько слов о внешнем облике И. Г. Я не привыкла обращать внимания на одежду своих собеседников, интересоваться ею. Поэтому запомнила немногое. Больше всего мне нравилось, когда И. Г. надевал в летнее время голубую или кремовую рубашку, у него даже лицо светлело от нее. Запомнила знаменитую пижаму песочного цвета, которую он носил в Коктебеле. Сначала штаны были длинные, потом, когда их порвала собака, Люба подрезала их до колен. Фигура было довольно колоритная: волосы торчали, как у дикобраза, спина сутулая, ноги босые и… легкомысленные штанишки.

Полная метаморфоза произошла в Париже. Вскоре после отъезда И. Г. за границу я получила сделанную, очевидно, в лучшем ателье фотографию, на которой он выглядел во всем новеньком, только что от портного, совсем, как «денди лондонский».

Еще запомнился мне его пышный и невыносимо алый галстук, в котором И. Г. приехал из-за границы, кажется, в 34-м году. Я долго не могла отвести глаз от этого украшения, но потом поняла, что это просто дань моде, а не собственному вкусу.

Из занятий в студии ничего не помню, кроме одного неприятного эпизода. И. Г. прочитал строку из своего сборника, изменив в ней одно слово: вместо «первого» — «первый» и предложил исправить ошибку. Все чувствовали и понимали, что смысл и ритм требуют замены, но бывает так: вдруг «заколодило», никто не мог догадаться, какое слово и как нужно изменить. И. Г. бился с нами минут 10 и наконец был вынужден сам раскрыть карты. Видно было, что ему досадна такая тупость аудитории. Все были очень сконфужены.

Я заметила, что И. Г. обычно приходит и уходит с молчаливой и сумрачной девушкой, Лизой Молдавской[16]. У нее были длинные косы, круглое украинское лицо и большие черные глаза. Впрочем, она, кажется, была еврейка: глаза были скорбные, как у всех евреев. Однажды Лиза не пришла на вечерние занятия. Все студенты быстро разлетелись, я выходила последняя, вслед за мной вышел И. Г. Вежливо осведомился, в какую сторону я иду. Я жила в то время в общежитии дошкольных курсов (где училась) на Бибиковском бульваре. Он жил на Рейтарской, а студия помещалась на Николаевской, в Липках. Нам было по пути, мы свернули на Владимирскую и долго шли по ней. Народу было мало. Время было весеннее; недавно прошел дождь, улицы блестели, дышалось легко. Я была в берете и черной суконной накидке. Мы заговорили о любимых поэтах и сразу нашли общий язык. И. Г. спросил, знаю ли я его стихи. Я прочла запомнившееся стихотворение из «Одуванчиков». И. Г. вел меня под руку, проводил до общежития, поцеловал руку. Много лет спустя, это было примерно в 42 году, моя дочь Таня[17] вернулась вечером из института, ее провожал однокурсник. Она вбежала радостная, румяная, со снежинками в волосах, бросилась ко мне на шею: «Мама, Леня поцеловал мне руку!» Она была счастлива, моя девочка, как ее мать 23 года назад. Мне не с кем было поделиться радостью, я пришла и тихонько легла, но долго не могла уснуть.

С тех пор И. Г. не уходил больше с Лизой Молдавской. Каждый раз он провожал меня. Как-то шли мы с ним еще засветло по Мариинско-Благовещенской. Вдруг он, прощаясь, прислонил меня (именно так) к стене какого-то дома и поцеловал в губы при всем честном народе, прошептав: «Любимая! Ненаглядная!» Помню, в общежитие он прислал мне букет чудесных ирисов. Это случилось в тот день, когда я выкурила свою первую папиросу. И. Г. несколько раз предлагал мне закурить, я отказывалась, тогда он сказал: «Вам пойдет папироса». Я и решила поупражняться предварительно дома. Конечно, мне стало плохо, закружилась голова, я легла. В эту минуту мне принесли ирисы.

Помню еще эпизод, связанный с курением. Однажды мы встретились утром, и И. Г. повел меня в какое-то кафе. В нем было по-домашнему уютно, народу не было, мы одни. Удобно расположились в глубоких соломенных креслах за круглым столом, покрытым чистой скатертью. Хозяйка, полька, пожилая и очень достойная женщина, напоила нас кофе со сдобными булочками, после чего И. Г. закурил сигару и предложил мне. Я говорю: «Не знаю, с какого конца за нее приняться». — «Я тебя научу». Срезал кончик, зажег, подал. И тут хозяйка кафе не выдержала: «Как вам не стыдно, господин! Вы ведь взрослый человек, а ваша спутница — девочка». Короче, она его отчитала, очень была возмущена. И. Г., смущенный, молча выслушал упреки, — возразить ведь было нечего, — встал, расплатился, и мы вышли.

Жаль, что я не сделала выводов из этого урока, после того 30 лет курила. А так легко было бросить!

Между тем Лиза постаралась со мной познакомиться и однажды пригласила к себе. Она была немного старше меня, и ей легко удалось найти дорогу к моему сердцу. Лиза рассказала, как она любит И. Г., и вынудила меня к откровенности. Мне очень понравилась наша беседа, и я, гордясь, думала про себя: «Как у Достоевского!»

И попало же мне от И. Г.! Когда мы увиделись, он уже знал от Лизы о нашей встрече и изъязвил меня своими ироническими замечаниями. Он эту сцену воспринял как обыкновенную безудержную девчоночью болтовню и стыдил меня и издевался. Вот из этого урока я сделала выводы и, хоть мне часто приходилось впоследствии выслушивать откровенные излияния на интимные темы, сама я никогда больше не распускала язык.

Мы встречались с И. Г. в греческом кафе на Софиевской улице, о котором он пишет в своих воспоминаниях[18]. Мы сидели там часами, и он мне рассказывал. Как много он рассказывал! Я постепенно узнала о его детстве, юности, о том, как он был большевиком, как эмигрировал; как жил в Париже, маялся, голодал, работал на погрузке (это со своими слабыми руками!), как стал поэтом, посещал «Ротонду»[19]. Рассказывал о своих друзьях: А. Н. Толстом[20], М. А. Волошине[21], Т. И. Сорокине[22], о жене своей Кате[23] и дочери Иринке[24], о подругах: Е. Г. Полонской[25], Шанталь[26]. Говорил о своей любви к Парижу (описывал его подробно), о французских поэтах и художниках; впервые я узнала от него биографию Франсуа Вийона — И. Г. читал мне наизусть свои переводы[27]; о Пикассо[28] я слышала раньше, но имена Сутина[29], Шагала[30], Модильяни[31] прозвучали для меня впервые. Познакомил меня с русским философом Степуном[32], заинтересовал Хлебниковым[33].

И. Г. много рассказывал о 1-й мировой войне. С особенным волнением он говорил, как потрясла его тупость и бессмысленная жестокость немцев, подпиливших в садах на занятой ими французской территории чудесные цветущие яблони. Вид увядающих деревьев истерзал его: ему казалось, что и он в ответе перед ними — ведь он тоже человек. А 2-я мировая война «обогатила» его новыми переживаниями. В книге «Стихи 1938–1958» он пишет:

Был час один — душа ослабла.

Я видел Глухова сады

И срубленных врагами яблонь

Еще не зрелые плоды.

Дрожали листья. Было пусто.[34]

И. Г. нашел во мне благодарную слушательницу. Я не замечала убогой обстановки кафе, грузчиков, играющих в домино, и поэтов. Приходили туда Осип Эмильевич[35] с Надей Хазиной[36], поэт Маккавейский[37], вероятно, еще многие другие — они меня не интересовали, я смотрела на них, как на досадную помеху, т. к. прекращался, хоть временно, поток воспоминаний, признаний, рассуждений И. Г.

Но вот что интересно отметить. Расставшись в 21-м, мы встретились в 26-м году. Когда стали вспоминать прошлое, перебирать старых знакомых, И. Г. удивился, что я многих забыла, приписывал это моей дурной памяти. Позднее я поняла, что не в этом дело — просто память у него была другая. У него уже образовалась профессиональная писательская память: каждый человек представлял для него интерес, он запоминал его внешность, манеру одеваться, его словечки, высказывания, любил прослеживать дальнейшую судьбу. Меня в то время книги интересовали больше, чем люди. С тех пор мне приходилось встречать немало начинающих писателей. Я проверяла: если он внимателен к людям, их поведению, мнениям, образу жизни, можно рассчитывать, что писатель из него выйдет; если же он сосредоточен только на себе, он скоро выдохнется.

Впоследствии я по-особому читала Эренбурга: было занятно встречать в его романах знакомые детали, ситуации, мысли, выражения, выхваченные из жизни, но трансформированные, творчески преображенные.

Возвращаюсь к греческому кафе. И. Г. читал много своих стихов, особенно любил цитировать «Пугачью кровь», «Судный день», «Молитву о России». Я выросла убежденной атеисткой, поэтому религиозные мотивы не встречали у меня никакого отклика. Но я чувствовала за ними мятущуюся душу, и глубокое страдание, эти стихи надрывали мне сердце. На протяжении многих лет нашей дружбы мне часто приводилось слышать, как И. Г. читает свои стихи. Впечатления наслаивались одно на другое, но я долго не могла понять, почему стихи в его чтении так сильно хватают за душу.

Однажды в деревне я услышала причитания молодой матери над ее погибшим мальчиком. Слова были бессвязны и почти бессмысленны, но рвавшиеся из уст женщины вопли выражали такое лютое горе, такое неутолимое страдание, как будто все матери мира оплакивали своих мертвых детей.

Многие стихи Эренбурга, созданные как бы одним дыханием, напоминали мне с тех пор эти горестные вопли.

Додумать не дай, оборви, молю, этот голос.

Чтоб память распалась, чтоб та тоска раскололась…

……………………………………………………

Не дай доглядеть, окажи, молю, эту милость,

Не видеть, не вспомнить, что с нами в жизни случилось.[38]

Как сочетались эти душевные муки И. Г. с его трезвостью и скептицизмом? Трудно сказать. Вероятно, так же, как горячая лава с покрывающей ее застывшей коркой.

Иногда И. Г. читал чужие стихи: «Настанет день, печальный, говорят» М. Цветаевой[39], «Я не слыхал рассказов Оссиана», «Декабрист», «Я изучил науку расставанья»[40] О. Мандельштама, «Марбург», «Коробка с красным померанцем» Б. Пастернака[41] и др.

Свои рассказы И. Г. подчас облекал в стихотворную форму — такие импровизации длились часами.

Меньше всего мы говорили о политике: и место было неподходящее, да и взгляды были разные. Я твердо стояла за социализм, за большевиков, меня увлекали поэты революции, романтика революции. И. Г. приводил мне пример небольшого шведского городка, где, по его мнению, все рабочие были прекрасно обеспечены материально и жили на началах справедливости и равенства с капиталистами. Он спрашивал меня, нужен ли социализм таким рабочим. Я уклончиво отвечала, что если существует такой город, то это исключение. Эрудиции И. Г. я противопоставляла свою непоколебимую убежденность, основанную не на разуме, а на чувстве. И. Г. относился к этому расхождению во взглядах в общем добродушно[42].

Вскоре в наших отношениях произошел перелом: И. Г. решил познакомить меня с Любой. Он сообщил мне о своем намерении жениться, охарактеризовал Любу и ее семью (которая противилась тогда этому браку) и предложил встретиться. Я молча приняла удар. Я не думала, во что выльются наши отношения, не строила никаких иллюзий, но меня тогда потрясло, что он мог говорить одновременно «любимая» и ей, и мне. И. Г., вероятно, боялся моей реакции и с опаской на меня поглядывал, но я сидела, как замороженная.

На другой день они вместе пришли в студию, когда там никого не было, кроме меня. И. Г. познакомил нас, оставил вдвоем в комнате, а сам куда-то исчез. Люба начала светскую causerie[43]. Он появился в тот момент, когда она закончила фразу, а я не успела отреагировать. И. Г. усмехнулся и спросил: «Вы так и молчали все время?» — «Нет, — сказала Люба, — я рассказывала Ядвиге Иосифовне…» Этим был задан тон нашим отношениям. Мы, почти ровесницы (она старше меня на год), никогда не звали друг друга по имени, только по имени-отчеству и на вы. И вообще у всех троих было принято (с первой до последней встречи) величать друг друга и обращаться на вы. Только наедине мы оставляли этот светский тон.

Вскоре И. Г. рассказал мне, как их регистрировала Ванда, знакомая мне девушка, веселая, остроумная, живая. В то время запись всех актов гражданского состояния производилась в одном помещении. Он был в восторге, слушая, как Ванда жонглировала своими бумажками: «Вам свидетельство о смерти? А вам записать младенца? Вы вступаете в брак? А вы уже решили развестись? Скоро же вы! И двух месяцев не прошло, как поженились». Потом по требованию родителей Любы их обвенчал раввин. И опять И. Г. рассказывал со смехом, как ему пришлось во время церемонии шепотом попросить у Любы булавку, чтобы пристегнуть сползающие брюки.

Внешне в их жизни ничего не изменилось. И. Г. не переехал к Козинцевым, Люба не переехала к нему. В это время И. Г. стал часто поговаривать, как бы он хотел отправиться к Максу Волошину, пожить в Коктебеле. Но это было невозможно: в Крыму были белые, между ним и Киевом пролегал фронт.

Эренбург тщательно следил за событиями по газетам. Если я приходила на Софиевскую утром, то всегда заставала его обложенным ворохами газет. Он часто сообщал мне политические новости, газет я тогда не читала. Но реагировали мы на события по-разному. Эренбург иронически относился ко всем мероприятиям большевиков. Я же им сочувствовала, ненавидела царизм и белых. Все мои друзья были комсомольцами и коммунистами. Помню, летом 19 года красные покидали Киев. По Крещатику спешно уходили красноармейцы, усталые, запыленные, с мрачными лицами. Я шла и плакала, пришла зареванная в кафе. И. Г. поиздевался над моими слезами. Но вскоре красные вернулись, отбив натиск белых.

Между тем я закончила курсы дошкольных работников, куда поступила после закрытия Высших женских курсов, где проучилась два года. Всех моих товарищей разослали в разные города. Меня же И. Г. не отпустил. Он в это время работал с О. Э.[44]в Тео, театральном отделе Губнаробраза. Он попросил записать меня в штат его воспитательниц, т. к. организовывал театральные зрелища в детских домах. И я стала работать под его руководством.

И. Г. воспользовался идеями и опытом театра импровизации для художественного воспитания детей. Это было прекрасное и очень своевременное начинание. По его совету я взяла для постановки сказку Андерсена «Соловей». Познакомившись с детьми указанного мне детдома, я рассказала им сказку, затем предложила поиграть в «Соловья». Дети сами распределили между собой роли, но вначале смущались и едва выжимали из себя скудные реплики. Игру стали повторять каждый день, и постепенно дети освоились, стали придумывать свои слова, действовать живей и свободней. Встречая с моей стороны поощрение своих «находок», они перестали стесняться. С каждой репетицией («игрой») текст пьесы удлинялся, придумывались новые мизансцены, диалог становился более слаженным. Декорации нам не требовались, в театре импровизации, как в детских играх, господствует условность. Но очень строго и настойчиво дети требовали, чтобы были необходимые, с их точки зрения, аксессуары: звонок, занавес (его сшили из детдомовских одеял); понадобились также зрители.

Я успела поставить лишь один спектакль. И. Г. на нем присутствовал.

Власти сменились в Киеве. Пришли деникинцы, и сразу же — говорили, что с разрешения командования — какая-то «дикая», или «осетинская» дивизия стала громить евреев. Это продолжалось несколько дней. Мне хочется описать собственные впечатления от пережитых мною жутких ночей.

Я жила в это время не у себя в Лукьяновке, а у подруги на Жилянской улице[45], заселенной в основном еврейскими богачами. Эдварда жила во дворе, во флигеле, с родителями, людьми среднего достатка. К вечеру улица замирала: ни пешего, ни конного. Ворота всюду были завалены изнутри штабелями дров, парадные двери заперты на все замки, засовы, цепочки, в вестибюле дежурили двое жильцов, сменяясь каждые два часа. Как только темнело, воцарялась могильная тишина. Но вот вдали начинало что-то грохотать, все слышнее, ближе, и вдруг из-за угла на улицу врывались несколько грузовиков с орущими солдатами. Первый грузовик, облюбовав какой-нибудь дом, останавливался и начинал «наступление», другие катили дальше. Стук, грохот, удары прикладами в двери, угрозы стрелять по окнам.

Удивительное дело! Дежурные, к которым сбегались мужчины со всего дома, не выдерживали и сами открывали входы. Солдаты ломились в квартиры. К этому времени весь дом был охвачен паникой и… выл. Этот вой из соседних домов слышали мы с Эдей, сидя в темной передней на сундучке, накрывшись одной шалью, тесно прижавшись друг к другу и замирая от ужаса.

Только к утру все стихало.

В эти страшные дни в одной из киевских газет появилась подлая статья Шульгина «Пытка страхом»[46]. Я еще как-то могла объяснить себе поведение пьяных, озверевших дикарей, но понять, как мог образованный человек, депутат Киевской думы их оправдывать, то есть фактически натравливать… Я спрашивала об этом И. Г. Что он мог сказать мне? И чтобы отвлечь от тяжелых мыслей, он, смеясь, рассказывал мне, как робкий офицерик заскочил к Козинцевым и сунул в карман серебряный портсигар, стыдливо пробормотав: «Беру на память».

Несчастный Киев! Сколько раз в нем менялись власти, город обстреливался, бои вспыхивали даже в центре, на перекрестках устанавливали пулеметы, и они трещали, простреливая все пространство улиц, т. ч. нельзя было нос высунуть за пределы подворотни. Сколько раз я оказывалась приплюснутой к воротам чужих дворов на Крещатике, Владимирской, Б. Житомирской!

Помнится, ранней осенью 19 года Красная Армия осаждала город, пытаясь отбить его у деникинских войск. И. Г. воспринимал это как серьезную угрозу для себя. На его совести была статья «Добро пожаловать!»[47], о которой он впоследствии не мог говорить без содрогания. Он решил уходить, как сотни напуганных людей. С ним, естественно, собралась Люба, их путь лежал в Харьков, к отцу И. Г. Как в их компании очутилась я — совершенно не помню. Как могла меня отпустить мама и как я могла оставить ее — мне непонятно. Я ли вызвалась сопровождать И. Г., он ли предложил мне не расставаться с ним — не знаю, не знаю. Я помню только дорогу на Святошино, по которой бесконечно шагали какие-то люди, больше мужчины, женщин было мало, с котомками за плечами и в руках, иные с мешками, одетые плохо, в какие-то потертые, старые пальто. М. б., погода была пасмурная, но у меня осталось от них впечатление сплошной серости. Иногда мелькало знакомое лицо, но люди тут «не узнавали» друг друга. Помню профессора Довнар-Запольского. Он, отец моих приятелей Славы и Води, убежденных большевиков, был монархистом, членом Союза русского народа (оба сына его погибли: Водя был убит, Слава, младший, мой сверстник, воевал, умер от сыпняка). Мне стало, помню, мучительно стыдно оказаться в одном ряду с черносотенцем.

Поздно вечером мы пришли в Святошино, стали искать ночлег. Нам удалось влезть в вагон, уже забитый людьми, но вскоре они куда-то исчезли. Вагон похож был на современный купейный. Примостились мы, конечно, в проходе. Не помню, как мы спали (вероятно, на полу, больше не на чем), только знаю, что ночь провели скверно. Я не остереглась, позабыв, что купе заняты людьми, и громко сказала: «Хоть бы большевики победили!» — «Вы хотите, чтобы нас избили и вышвырнули отсюда?» — отчитал меня И. Г.

Наутро распространилась весть о том, что белые отбили большевиков. И мы вернулись. Дороги не помню. Очевидно, шла очумелая от усталости. Очнулась только, когда проходили по Крещатику, возле трупа, валявшегося у парадного входа в дом. Кажется, именно в этот день я единственный раз была в семье Любы, куда меня пригласили передохнуть. Помню мать Любы и Гришу Козинцева[48] с товарищами — они вбежали веселые, оживленные, с какими-то вестями.

Под властью белых опостылела оседлая жизнь, всех потянула дорога, «стала вновь Россия кочевой».

Почему Эренбург рвался в Крым? Вероятно, многим художникам необходимо «убежище», чтобы могли отстояться впечатления, чтобы обдумать быстротекущую жизнь, чтобы творить. И. Г. знал, что дом М. А. Волошина будет для него таким убежищем, — и, действительно, там родилась его книга стихов «Раздумья»[49], там он пришел к определенным политическим выводам, там понял, что его место — в Москве.

И. Г. оказался, к моему удивлению, отличным организатором: хорошо обдумал свой план, подготовил его выполнение, подобрал подходящую компанию: в нее вошли братья Мандельштамы, Осип и Александр Эмильевичи, театральный художник И. Рабинович[50] и другие. Затем И. Г. предложил ехать и мне. Я этого никак не ожидала и заранее грустила, страшась разлуки. «Откуда я возьму деньги на дорогу, на жизнь?» — это был единственный вопрос, возникший у меня. И. Г. объяснил, что денег надо немного, что нужно мобилизовать внутренние ресурсы, а он, И. Г., обменяет эти несчастные дензнаки на валюту. А мои педагогические способности могут найти приложение в любом месте: в белогвардейском Крыму так же, как в белогвардейском Киеве. Мне показалось это убедительным. Ехать очень хотелось. Правда, меня грыз еще один вопрос: а мама? Но все уладилось. Мама поняла, что меня не удержишь (мне было очень плохо дома из-за вечных неладов со старшим братом), и отпустила без просьб, без слез, без упреков. Она принесла большую жертву: отдала мне все сохранившиеся от лучших времен драгоценности, огромный медвежий воротник на шубу, тонкое кружевное покрывало на кровать. Все это я загнала на толкучке, деньги отдала И. Г. и стала готовиться к отъезду.

Вот в чем проявилась деловитость И. Г.: он нашел единственное средство сохранить быстро падавшие в цене деньги.

Чтобы было понятно мое согласие, должна сказать, что после женитьбы И. Г. я старалась незаметно отдалиться от него: часто пропускала условленные встречи или сокращала их до минимума, ссылаясь на мамины поручения и т. п. И. Г. тревожился и огорчался. Потом, видимо, понял нарочитость моего поведения и стал «выяснять отношения».

— Ты хочешь расстаться со мной? Почему? Разве тебе плохо со мной?

Нет, мне было хорошо с ним.

— Ты так привязана к родным и друзьям?

— О, нет!

— Боишься сплетен?

— Если ты не боишься, то я и подавно.

— Так не надо ломать дружбу. Это преступление передо мной и перед собой.

Это была хорошая, честная дружба с оттенком некоторого опекунства с его стороны — это естественно, он был почти на 10 лет старше меня. Я могла бы ему сказать: «И смело вам себя вверяю». Я ему вверилась безоговорочно, без всяких сомнений, и он не обманул моего доверия. Я не думаю, чтоб эта ноша была так уж легка для И. Г.: иногда я проявляла свой дурной характер, подчас раздражала его своей наивностью да мало ли еще чем, я была причиной его ссоры с М. А., иногда дико тосковала по маме, по своим друзьям, по Киеву и однажды даже пыталась утопиться, но И. Г. никогда и ничем не обидел меня, всегда был заботлив, мягок и предупредителен и легко прощал мои вины.

Надо отдать должное и Любе. Наши отношения были всегда (за исключением времени, когда она болела) холодными и отчужденными, но вполне корректными. А ведь она могла, имела право требовать, чтобы наше трио было ликвидировано, чтобы я не мешала ей жить. Впрочем, мы с ней квиты: если я и причиняла ей неудобства, если стесняла ее, то все же я, а не кто другой, выходила ее от сыпного тифа.

Итак, мы готовились к отъезду. Вскоре одна встреча несколько омрачила наши отношения. Как-то вечером я пришла в наше кафе с Борисом Фельденкрайзом, моим сверстником и другом, моей первой любовью. Мы давно не встречались, впрочем, оба не теряли друг друга из виду. Это была прощальная встреча. Мы сидели и тяжело молчали, как вдруг неожиданно появился И. Г. Он подошел ко мне, я его познакомила с Борей, и он, насупившись, сел за мой стол. Беседа не клеилась, говорил один Борис, я молчала, мне было не по себе. И. Г. выпил чашечку кофе и, будто за этим только пришел, поднялся и спросил меня: «Вы идете? Нам по пути». Я сказала: «Да» и хотела встать, но Боря шепнул мне: «Останься», — таким умоляющим тоном, что я не могла ему отказать.

— То есть нет, — неловко поправилась я, — я еще не могу уйти.

Ссутулившись, И. Г. быстро вышел.

Я высоко ценю, что он никогда не напоминал мне об этом вечере, он понял все без слов. Понял, что мне надо было проститься с моей юностью, с друзьями, с родным и любимым Киевом, с самым дорогим человеком, так как в Борисе было сосредоточено все.

В середине октября 19 года мы уехали.

Дорога. Коктебель. Тифлис.

Жизнь для меня началась невиданная, полная неожиданностей и странностей, сумбурная, но безумно интересная. Оторвавшись от родной почвы, я смотрела на мир большими глазами, замирая от удивления, и стремилась впитать как можно больше впечатлений. Я жила согласно стихам Блока:

Душа моя рада

Всякому гаду

И всякому зверю.

И о всякой вере.[51]

Не скажу, чтобы я принимала гада и зверя и всякую веру, но я вознамерилась их понять. Понять каждого и научиться говорить с каждым. Во время нашего двухнедельного путешествия в теплушке я отдалилась несколько от Эренбурга, подружилась больше всего с поэтом Гуревичем[52] и его молоденькой женой, а в основном тратила время на длиннейшие беседы со всякими случайными попутчиками. Помню пономаря Ростовской церкви, казачку, какого-то усатого фельдшера. Удивительно, как мало нужно, чтобы чужой человек вдруг почувствовал к тебе доверие и рассказал, как на духу, свою жизнь, — только умей сочувственно слушать.

Мы все тяжело переживали дорожные происшествия: налет белых казаков на наш вагон, пощечину, полученную комендантом вагона от дикого поручика-антисемита.

Эренбурги уехали в Харьков к отцу, а я должна была ждать их в Ростове. Заботу обо мне взяли на себя, очевидно, по просьбе И. Г., Мандельштамы и Гуревичи. Помню нелепую первую ночь. Меня поместили в хорошие по тем временам условия — в приемную администратора то ли кино, то ли ресторана. Там было, по крайней мере, тепло и стояла тахта. Только что я прилегла, как в комнату ворвалась раскрашенная девица и бросилась ко мне с криком: «Спасите, он убьет меня! Спрячьте меня!» Куда я могла ее спрятать? Но видя, что ее не преследуют, она тут же уселась на моей тахте и спокойно стала смотреться в зеркальце, тараторя все время о том, что ее хахаль приревновал к кому-то и с ножом погнался за ней. Я поняла, что передо мной проститутка и, несмотря на дикую усталость, стала «изучать» эту разновидность рода человеческого, сравнивая ее с знакомыми образами из «Воскресения» Толстого, «Ямы» Куприна и рассказов Л. Андреева. Вскоре пришла старуха, покрыла мою собеседницу темным платком и увела куда-то. Когда я рассказала позже эту историю И. Г., он ужаснулся.

Я ждала возвращения Эренбургов около месяца. Ростов произвел на меня отвратительное впечатление, он был переполнен белогвардейцами. Весь этот месяц прошел под знаком дружбы с Катей К., киевлянкой, которая входила в кружок «Куков» (Кружок учащихся киевлян). К нему принадлежали Борис Фельденкрайз, братья Довнар-Запольские (именем Води Д.-З. названа одна из улиц Киева[53]), Миля Казаков, Катя Трощенко[54], Катя К., Алеша Селивановский[55] и я. Катя первая указала мне на «ложное положение», в котором я находилась. Она предупреждала, что люди будут плохо обо мне думать (и, по ее словам, «будут правы»), уговаривала меня не ехать в Крым, остаться в Ростове. Катя была старше и, вероятно, умнее меня, но была очень осторожна в жизни, считалась с мнением даже тех людей, которых презирала в душе. Я была беспечна, безудержна и умела проходить мимо моралистов с их ординарным мышлением и мещанскими предубеждениями. Я уверяла Катю, что эти подозрения неосновательны.

— Но люди думают иначе, — стояла она на своем.

— Я не хочу и не буду с этим считаться.

Когда много лет спустя я рассказала И. Г. об этих разговорах, он коротко сказал: «Я не допустил бы, чтоб ты осталась».

Из Ростова мы уехали на пароходе «Возрождение», затем пересели на катерок «Русь». В дороге я познакомилась и много говорила с чахоточной еврейской девушкой, и она, узнав, что я еду в Феодосию, где буду искать работу, предложила давать уроки ее братишке, который не ладил с арифметикой и русской грамматикой. Это мне пригодилось впоследствии.

И вот мы в Коктебеле.

Максимилиан Александрович Волошин, его мать Елена Оттобальдовна[56], его подруга Татьяна Давидовна[57], которую все звали Татидой, жили на втором этаже; внизу две комнаты занимали Мария Павловна Кудашева[58] (ставшая впоследствии женой Ромена Роллана) с трехлетним сынишкой и матерью-француженкой, не знавшей ни слова по-русски. А приехали в Коктебель Эренбурги, братья Мандельштамы и я, остальные наши спутники отсеялись.

Рядом с матерью, носившей мужскую одежду, М. А. выглядел женоподобным, несмотря на крупную величественную фигуру. Очевидно, он, как комедианты Грэма Грина[59], играл задуманную роль, роль «олимпийского бога, венчанного полевыми цветами». Он носил длинную белую вышитую по подолу хламиду, подпоясанную крученым шелковым шнуром с кистями, и венок на пышных кудрях. Его покровительственная и вместе елейная манера, цепкий масляный взгляд создавали впечатление какой-то фальши и были неприятны мне. У меня сложилось мнение, что у И. Г. и М. А. не было настоящей близости, их объединяло «ремесло» и общий круг знакомых.

Е. О. (Пра, так все ее звали за глаза) была суровой женщиной (позже я поняла, что, м. б., она относилась к нам по заслугам: почему-то не пришло в голову ни Любе, ни мне предложить ей свои услуги по хозяйству — ведь она для нас готовила. Впрочем, м. б., мне изменяет память, м. б., она отклонила нашу помощь). М. А. относился ко мне добродушно-покровительственно, но я, очевидно, не интересовала его. Перед О. Э. я благоговела, понимая, что он гений, с А. Э.[60] отношения были товарищеские.

Я любила, когда И. Г. просил О. Э. читать стихи. Как сейчас вижу его приподнятую голову с торчащим хохолком, красиво изогнутый профиль и слышу страстную, патетическую мелодию: «Я изучил науку расставанья…». Главной моей отрадой была богатейшая библиотека М. А., в которой я ночевала первую ночь и к которой в дальнейшем имела беспрепятственный доступ. У меня разбегались глаза в этом величественном помещении. Вначале я набросилась на французские стихи (Верлена, Рембо, Аполлинера), но Люба как-то посмеялась над моим произношением, и я сразу бросила французский, стала читать русских поэтов и прозаиков 20 века. Видя мою любовь к книге, Люба часто, смеясь, предсказывала, что я буду «ученой женщиной».

Мы заняли две комнаты в первом этаже, рядом с Майей, через коридорчик. Мне нравилась Майя. Нравилась ее внешность: точеное личико, тусклые волосы, подстриженные коротко и висевшие прямыми прядями, простая, скромная одежда. Зимой она надевала тулупчик, валенки, пуховой платок, варежки. Впрочем, одеваться она не умела, летом носила какие-то бесформенные платья. Она почти не улыбалась, не смеялась, но была своеобразно красива. Потом я поняла, что вся ее стать была продуманным кокетством. Маленькая и худенькая, она казалась беззащитной, но обладала сильной волей и решительным характером. И. Г. часто подшучивал над ней, повторяя: «Это все для ребенка, это все для ребенка!» Он не доверял ее материнским чувствам. И правда, материнство как-то не шло Майе. Макс относился к ней дружески и всегда целовал, прощаясь вечером.

Я сказала И. Г., что отправлюсь в Феодосию и буду искать работу. Он поставил условие: выходные дни я буду проводить в Коктебеле. И я ушла. Не помню, каким образом я познакомилась с моей будущей хозяйкой (вероятно, по рекомендации кого-нибудь из знакомых М. А.), забыла ее имя, фамилию, адрес. Она предложила мне заниматься с ее дочкой немецким языком. Оплата шла натурой: комната (вернее, кровать в ее комнате), завтрак и вечерний чай. А за обед я договорилась давать уроки братишке моей спутницы. Хозяйка моя была немка, не знаю, зачем ей понадобилась репетиторша (вероятно, затем, чтобы познакомиться с М. А., чего она и добилась с моей помощью). Помню, она была придирчива и капризна, сурово меня отчитывала за какие-то пустяки. Я отмалчивалась.

А в субботу после полудня я отправилась в Коктебель, пешком, конечно, так как никакого транспорта между Феодосией и Коктебелем тогда не существовало. Отшагав 18 километров, к вечеру я приходила к Эренбургам. Так прошло месяца два. За это время Эренбурги, помнится, однажды приезжали в Феодосию на вечер В. В. Вересаева. Он жил в Коктебеле, а в Феодосии устроил читку своей новой пьесы[61]. Собралось много народу в помещении какой-то столовой, которая по вечерам превращалась в клуб. В. В. читал прочувствованно, иногда утирал слезы. Он был мягкий человек, добрый и сострадательный. Из всей пьесы (была она пятиактная, растянутая и скучная) мне запомнилась одна деталь: сестра милосердия умела по запаху больного отличать сыпной тиф от возвратного. Публике пьеса не понравилась, стали расходиться. Под конец остались одни знакомые. В. В. был очень огорчен. Помню, как нежно И. Г. его утешал.

Однажды вечером я пришла в Коктебель оживленная, радостная, т. к. почувствовала себя счастливой среди хороших людей. Вечное недовольство мадам, ее подозрительность, сухость меня замучили. Я не жаловалась, т. к. не видела выхода. Но вдруг меня поразили потеплевшие глаза И. Г., его участливое внимание к моим словам. Потом он задумался. Когда я прилегла отдохнуть в своей комнате, он вошел, сжал мне руку и сказал: «Завтра поговорим». Утром И. Г. предложил мне бросить хозяйку и остаться в Коктебеле.

— А что я буду делать? — спросила я.

У него уже был готов план. Надо отправиться в деревню (там жили одни болгары), обойти все дома, предлагая свои услуги в качестве репетитора. Дети учились в русской школе и знали русский язык. В этот же день я обошла все дома. В одном из них мне за урок предложили маленькую комнату (я подумала, что это лучше, по крайней мере, дети будут приходить ко мне, а не я к ним); другие родители согласились платить молоком и яйцами.

Итак, все наладилось. Я распрощалась со своей хозяйкой и поселилась в деревне. Эренбурги уже давно пытались наладить свое хозяйство: завели мангал, Пра снабдила их посудой, а за продуктами ходили в деревню, рыбу покупали на берегу. И. Г. любил топить печку (голландку); когда оставался один уголь («жар»), варил в медной посуде кофе на молоке по рецепту хозяйки нашего киевского кафе. Он называл его «султанским» (потому что на молоке).

Я обычно занималась с ребятишками все утро, затем отправлялась в дом Волошина. Готовили обед мы все втроем по очереди. Надо было колоть дрова, топить печку, разжигать углями мангалку и что-нибудь варить. И. Г. хозяйничал очень забавно, поскольку раньше, кроме макарон, варить ничего не умел: каждые пять минут он озабоченно спрашивал, когда нужно солить кашу, как чистить рыбу. Мы с Любой были так же невежественны в области кулинарии. Конечно, еда была скудная.

И. Г. писал стихи и читал мне каждое новое стихотворение. Вся книга «Раздумия» создана у меня на глазах.

Между тем после холодной и снежной зимы, необычной для Коктебеля, пришла весна. Как прелестны были невысокие зеленеющие холмы в окрестностях дачного поселка! Летом, когда они стали бурыми, т. к. солнце выжигало траву, И. Г. говорил, что ландшафт этот представляется ему преддверьем Дантова ада, но мне это сравнение не нравилось: я не находила ничего зловещего в мягких, округлых линиях холмов.

Весной мои ученики стали отпадать. Тут у И. Г. появилась хорошая идея — организовать детскую площадку. Как всегда, ему это удалось. В Феодосии какой-то Крымсоюзбанк взялся ее финансировать, т. е. платить зарплату (тогда это называлось «жалованьем») мне как заведующей и Эренбургу как воспитателю (в таком назначении сыграла свою роль национальность). Фактически роли были распределены наоборот, что было совершенно естественно. Мы даже не ожидали, что к нам явится такая масса ребят, дошколят и школьников. Для детплощадки был выделен пустовавший домик на самом берегу моря, там поставили топчан, стол и прибили по моей просьбе несколько полок. Организацией площадки некоторое время занималась комиссия, созданная Марией Гермогеновной Вересаевой. Вся она состояла из каких-то страшных старух, которые чуть меня не заклевали, заподозрив во мне большевичку, единственно на основании тех книг, которые я рекомендовала для чтения на площадке. У них были свои излюбленные авторы детских книг: Л. Чарская[62] для школьников, Кл. Лукашевич[63] и ей подобные для маленьких. Мы перестали с ними считаться и сами составили расписание дня: решили занимать детей лепкой из глины, рисованием, песочными и подвижными играми, готовить к постановке того же «Соловья», рассказывать сказки и читать стихи (в то время. я их знала множество). Где-то достали (вероятно, в библиотеке М. А., где же еще?) книжку К. Чуковского[64], и я читала детям наизусть его чудесную сказку. Неожиданно для нас ребята сами без всяких подсказок стали лепить из глины и Ваню Васильчикова, и Крокодила и маленьких крокодильчиков. Я заботилась только о том, чтобы эти фигурки сохранились, чтобы дети их не смяли.

Когда впервые их увидел И. Г., он пришел в восторг; позвал Любу, она тоже похвалила. Мы осторожно перенесли скульптурки на полки домика, а когда они высохли, И. Г. их раскрасил, и они выглядели очень эффектно. Со временем дети запомнили множество стихов и читали их наизусть, заполнили все полки своими изделиями; рисунки их мы отбирали и лучшие вешали на стенах домика.

Это и был мой дом, я спала по-спартански на топчане без матраца, иногда здесь же варила обед, и Эренбурги приходили ко мне. Они тоже переселились в отдельный домик, направо от дома Волошина, если стоять лицом к дому (а мой был налево от него). Питалась я вместе с ними на прежней основе: очередность в дежурстве соблюдалась неукоснительно.

Их ближайшими соседями была семья Гинцбургов[65], очень милых и интеллигентных людей, уже довольно пожилых (м. б., только с точки зрения двадцатилетней девушки), не чаявших души в своей пятилетней дочке Арусе[66]. Она попросила Любу давать ей уроки рисования. И учительница и ученица работали с большой охотой. Люба справедливо гордилась явными успехами малютки. Я помню одну акварель Аруси, она была прелесть как хороша. Но увы! Родители вскоре отказались под благовидным предлогом от этих уроков: им не понравилось, что картинки их дочки были далеки от реализма.

Сколько времени существовала площадка, не могу припомнить. Что заполняло нашу жизнь помимо нее? Приезжали разные люди, среди них Анастасия Ивановна Цветаева[67] (но, м. б., это было еще зимой), какие-то юноши; М. А. возил нас в Судак (помню, что мы пили там молодое вино, похожее на квасок, но от него у всех отнялись ноги); купание в море, собирание коктебельских камешков на берегу, прогулки и, конечно, чтение. Мы часто встречались с Вересаевыми.

Но грянула беда!

Люба заболела сыпняком, и крестьяне перестали посылать к нам детей. Уехать опять в Феодосию я не могла, И. Г. был совершенно беспомощен, у него болело сердце. Всю тяжесть хозяйственных забот (а доставать продукты становилось все тяжелей) и уход за больной — она долгое время была без сознания — я взяла на себя. И. Г. приглашал врачей, говорил с ними, заботился о лекарствах, я проводила бессонные ночи и днем была на ногах. Викентий Викентьевич[68] хвалил меня как сестру и сиделку. С чистой совестью я могу сказать, что ходила за Любой самоотверженно. Когда она уже стала поправляться, выяснилось вдруг, что у нее нет чистого белья. Я просила знакомых соседок в деревне взять его в стирку, но никто не приходил. Тогда я сама потащила к ним тяжелый узел, но вынуждена была нести его обратно (боялись сыпного тифа). Недолго думая, я тут же взялась за работу. Стирать пришлось целый день. И. Г. был так потрясен, что даже в своих воспоминаниях написал: «Ядвига с утра до вечера стирала белье»[69].

Люба стала поправляться: она бурно радовалась жизни, была мила, добра, весела и так забавна, когда простодушно рассказывала о чертях, с которыми встречалась, беседовала, даже участвовала в их проделках (осложнение после тифа). А со мной делалось что-то неладное: видимо, сказались бессонные ночи, вечное напряжение, переутомление — вот тогда и случилась эта глупая попытка самоубийства: ночью бросилась в море. М. А. вытащил меня, а сбежавшиеся соседи внесли наверх, в кабинет Волошина (боялись взволновать Любу). Там я отсыпалась два дня. И. Г. пришел утром, принес кофе. Я лежала лицом к стене, молчала, мне было стыдно. Он долго уговаривал меня повернуться, посмотреть на него, потом беспомощно сказал: «Но ведь ты голодна, все равно выпьешь кофе, так сделай это лучше при мне». Я рассмеялась. Он спросил: «Почему твоя подушка очутилась на берегу? Нам ее принесли сегодня». Я не знала, забыла, зачем и почему взяла ее с собой. Очевидно, дома у меня не было и мысли о самоубийстве: кто же идет топиться с подушкой? Мы поговорили, посмеялись, потом я крепко уснула. А вечером ко мне пришли Эренбурги и М. А. Он был теософом и вздумал вылечить меня своеобразным способом: стал делать надо мной «пассы», разглаживать «астральные лучи», чтобы успокоить мою «смятенную душу». Как сейчас вижу эту сцену: я лежу, М. А. очень старательно разводит надо мной руками, Люба серьезно и внимательно следит за этой процедурой, а И. Г. незаметно усмехается. Но моей попыткой самоубийства и чертями Любы дело не ограничилось. Безумье охватило и Майю, она часто устраивала истерики.

А И. Г. был занят напряженной внутренней работой — переоценкой ценностей. Главный удар по его прежним политическим убеждениям нанес Сергей Эфрон[70]. Он заехал в Коктебель еще зимой или ранней весной. Я очень помню этот вечер. Он сидел с И. Г. возле стола, а мы с Любой в другом конце комнаты расположились на кровати, вытянув ноги и опершись о стену. Эфрон рассказывал несколько часов о белой армии, о страшном ее разложении, о жестоком обращении с пленными красноармейцами, приводя множество фактов. Он хорошо узнал, что представляет собой эта «лебединая стая». Чувствовалось, что все его мировоззрение рушилось, что человек опустошен и не знает, как будет жить дальше. Мы разошлись молчаливые и подавленные.

Вот тогда И. Г. стал склоняться к другому берегу. Болезнь Любы сначала задержала, потом обострила этот процесс. Ему было трудно, ведь никто из окружающих не мог облегчить хоть немного его внутреннюю работу. Да и не такой он был человек, чтобы нуждаться в посторонней помощи. Единственный, с кем он мог откровенно говорить на эту тему, был наш сосед Гинцбург, настроенный просоветски. Они иногда целые вечера проводили на террасе за разговорами. По отдельным словечкам, высказываниям того и другого я понимала, что происходит с И. Г., и тихонько радовалась.

Здесь естественно возникает вопрос, почему я не называю М. А.: ведь он был другом И. Г., обоим было необходимо решить для себя главные проблемы времени, определить свое отношение к враждующим силам. Они, безусловно, и беседовали неоднократно о происходивших событиях. И. Г. мне об этих беседах не рассказывал и вообще избегал со мной говорить на политические темы: его, кажется, раздражала моя беззаветная вера «в большевиков». Но вскоре беседы прекратились. Помню, что уже значительно позже И. Г. высказал свое мнение, что М. А. с любой властью умеет ладить и внушать уважение к себе.

Каковы же были отношения обоих поэтов в Коктебеле? После возвращения из Феодосии я не замечала никакой близости обеих семей. М. А. никогда не заходил в наши комнаты, не было также ни одного вечера, который мы провели бы «наверху». Ни зимой, ни летом. Иногда собирались в библиотеке, когда были гости (О. Э., А. И. Цветаева), но случалось это редко. Совместных прогулок по Коктебелю не было (но в окрестности ездили). Мне кажется, что охлаждение между И. Г. и М. А. наступило еще в то время, когда я жила в Феодосии. По приезде я немало была удивлена, слыша, как досадливо и насмешливо И. Г. отзывается о картинах Волошина. Он говорил, что эти акварели — дешевая продукция, а не искусство. Да и стихов его И. Г. не хвалил. Думаю, что самолюбивого Волошина обижало то явное предпочтение, которое И. Г. оказывал стихам Мандельштама.

В начале лета произошла ссора между Е. О. и И. Г. Если бы в нынешнем 76 году в мои руки не попала их переписка[71] (в пределах дома), я бы о ней не вспомнила. До того незначительной и пошлой казалась мне вся эта история, что я не придала ей никакого значения и «прошла мимо». Потому, вероятно, и забыла.

С удивлением узнала из писем, что я играла какую-то роль в этой ссоре (Е. О. пишет, что не хочет «подвергать неприятным объяснениям Л. М. и Я. И., которая взяла на себя в защиту Вас подвиг героической лжи и одна пострадала, в чем я чувствую себя глубоко перед ней виноватой»). Как ни пыталась я восстановить в памяти подробности ссоры, не могла ничего вспомнить. Могу только предположить, что я взяла на себя вину за оставленные ночью на веранде кастрюльки Е. О., но уж очень не вяжется эта смешная роль «девочки для битья» с высокими словами о «подвиге» и «героической лжи». Во всяком случае, ссора привела к переселению Эренбургов в маленький двухкомнатный коттедж недалеко от дома Волошина.

Болезнь Любы заставила забыть об этих пустяках. М. А. помогал И. Г. доставать лекарства[72], он и Е. О проявляли искреннее сочувствие и заботу о больной.

Когда опасность миновала, снова произошла ссора — теперь уже между И. Г. и М. А. (в первый раз он был нейтрален, хотя и сочувствовал матери). М. А. сказал что-то оскорбительное обо мне. И. Г. был взбешен и ответил очень резко, вроде того, что за эти слова он заслуживает пощечины[73]. Разыскав меня, И. Г. рассказал о столкновении. Таким разъяренным я его больше никогда не видела.

Дипломатические отношения опять были прерваны. Они восстановились позднее в связи с необходимыми хлопотами о спасении О. Э., попавшего в лапы белогвардейской разведки[74].

И. Г. страстно захотел уехать из Крыма. Путь был только один — морем в меньшевистскую Грузию, куда уже отправились Мандельштамы, где были друзья-поэты. Они помогут уехать в Россию.

Между тем надвигалась осень, и когда Люба окончательно выздоровела, решение было принято.

Все подготовил и организовал И. Г.

Незадолго до отъезда он стал просматривать наши документы. И тут вдруг обнаружилась моя непростительная неопытность. Среди бумажек, которые я отдала И. Г., оказалось удостоверение о том, что я работала инструктором Тео Киевского наробраза, на нем стояли подписи Эренбурга и Мандельштама. И. Г. возмутился: «Как вы могли, — сказал он мне, — сохранить и везти с собой такой компрометирующий документ через всю Украину, занятую белогвардейцами, где любой патруль мог вас обыскать и посадить нас всех как большевистских агентов?» Когда в Тифлисе И. Г. рассказал об этом О. Э., тот весь кипел от негодования и долго не мог простить мне этот промах. А я… да разве я думала о документах и разве могла что-нибудь предвидеть?

Надо сказать, что в доме Волошина мы как будто пользовались правом экстерриториальности[75]. Ни одного солдата, ни одного офицера белой армии мы не видели, никто не проверял наших документов. И вообще за всю поездку проверка эта состоялась единственный раз, когда к нам в теплушку заскочили три белогвардейских казака. Они наделали много шуму, нагнали страху, особенно пострадал при этом Исаак Моисеевич Рабинович, которого немедленно вывели из вагона якобы на расстрел. Помню, И. Г. стоял, держа в руках документы, дожидаясь своей очереди, а О. Э. обмирал от ужаса. Но до нас не дошло. И. Г., увидев, что казаков немного, вдруг предложил освободить для них большую часть вагона и этим положил конец шуму, ужасам и страхам[76].

Наша поездка на Кавказ была рискованной. Мы погрузились на баржу с солью, что само по себе было опасно, тем более, что у нас был сломан руль; во время береговой проверки мы скрывались в трюме от белогвардейских охранников; мы пережили ночью сильный шторм, лежа втроем на крыше трюма под брезентом (все остальные прятались под ней). Долгой показалась нам эта ночь[77]! И только когда стало слегка рассветать и мы увидели далеко на горизонте похожие на тучи горы, появилась надежда на спасение.

Зато как же мы радовались жизни, когда высадились в Сухуми! Капитан катера решил переждать, пока море успокоится, и целый день мы ходили по городу, любовались белыми виллами в густой зелени на возвышенностях, пальмами вдоль тротуаров. Захотели, конечно, отведать местных блюд и, минуя европейский ресторан, зашли в обыкновенную чайхану. Впрочем, пища там была не для наших «изнеженных» ртов (не желудков, т. к. туда она не попала): и суп, поданный в узкогорлом кувшине, и жаркое (местных названий я, каюсь, не запомнила) произвели такой же эффект, словно мы попытались проглотить пламя.

Поти, как водится, встретил нас дождем, потом мы ехали по железной дороге, и, наконец, прибыли в Тифлис.

Даже сейчас, когда прошло больше 50 лет, Тифлис мне представляется волшебной сказкой. Рестораны, рестораны, фуникулер, могила Грибоедова с рвущей душу надписью жены его Нины, музей с дивными старинными миниатюрами, турецкая баня, персидский базар, сазандари и опять же рестораны, где пьют вино из рогов. Незабываемое впечатление произвел праздник Шахсей-Вахсей[78]. Хотя, живя впоследствии в Ленкорани (Азербайджан), я имела возможность из года в год, каждый раз на протяжении месяца, наблюдать Шахсей-Вахсей, первое впечатление от этого траурного праздника (в Тифлисе был его последний день) особенно четко врезалось в память. Если в Ленкорани мне бросалась в глаза осторожность, с которой молодые люди, в большинстве наемники, отмаливавшие грехи богачей, колотили себя цепями по спине или плоскими камнями по груди, то в Тифлисе я, напротив, ответила фанатизм стариков. Помню одного дряхлого мусульманина, который намеревался сечь себя саблей по темени. К нему бросились милиционеры-тюрки, взяли его под руки и стали почтительно уговаривать, чтобы он не рисковал жизнью. Старик, качаясь на слабых ногах, вырывался и плакал горькими слезами. Еще бы! От него ускользал вожделенный рай: по поверьям мусульман, тот, кто умрет в этот день от удара сабли, будет немедленно перенесен в рай, в царство гурий. И. Г. всем рассказывал этот эпизод и очень жалел беднягу. Мы с Любой взошли на хоры мечети, но женщины, плакавшие навзрыд, так свирепо на нас зашипели, что мы тут же вынуждены были уйти.

Причудливость и разнообразие впечатлений, общение с такими людьми, как милый, обаятельный Паоло Яшвили[79], Тициан Табидзе, Николай Николаевич Ходотов[80], увлекали и радовали. Больше всего меня поразил Григорий Робакидзе[81], его высокая культура, исключительная выдержка, сила воли, изысканность поведения и речи. Помню, как-то вечером в гостинице, где мы занимали две комнаты, собралось большое общество. В него, как надоедливый кутенок, затесался какой-то мелкий журналист, который все наскакивал на Г. Р., все приставал к нему с мелкими и бестактными замечаниями и вопросами. Кончилось тем, что Робакидзе, побледнев, но не повысив голоса, сказал ему: «Если вы не прекратите немедленно эти наскоки, я сломаю о вашу голову эту палку», а когда тот испуганно отскочил, тут же переломал ее о свое колено.

Запомнился еще визит к нам молодого поэта Зданевича[82]. И. Г. не было, мы с Любой вдвоем приняли его. Он примчался показать свою только что вышедшую книгу стихов. Но что это были за стихи! Строчки были заполнены буквами, главным образом согласными, без интервалов, как в древнерусских рукописях. Мы смущенно повертели книжку в руках. Тогда Зданевич стал читать. Очевидно, за этими буквами он видел слово, видел осмысленный текст, потому что чтение его было взволнованным и производило впечатление, даже рождало смутные образы, как музыка. Люба сказала ему что-то ободряющее. Я же подумала, что вряд ли стоит печатать книгу, которую может прочесть один только автор.

Несмотря на богатство впечатлений и радость узнавания чужой страны, настроение у меня было подавленное — мучила моя неодетость: у меня осталось одно скорее менее, чем более приличное платье, в Тифлисе пришлось купить простенькие, дешевые туфли, не было хороших чулок. Я чувствовала себя Золушкой среди хорошо одетых грузин, пыталась избегать приглашений в рестораны, но из этого ничего не выходило: каждый раз за мной являлись либо Паоло, либо И. Г., которому наказывали срочно привести меня.

Я не умела еще справляться со своими переживаниями и часто плакала. И. Г. тщетно допытывался о причине, не мог меня понять и однажды задумчиво произнес: «Странная ты!»

Один Паоло ни о чем не расспрашивал, но, заставая меня в слезах, пытался развеселить, рассмешить, тормошил меня, целовал. Удивительной доброты был человек! Когда мы вечером выходили на улицы, он обнимался чуть не со всеми встречными; однажды вздумали сфотографироваться у уличного фотографа — Паоло насобирал ребятишек, которые так и липли к нему, посадил к себе на колени.

Мы были в Тифлисе в хорошее время — осенью. В памяти сохранился чудесный облик города и благодарное чувство к народу Грузии, который понравился своим радушием, веселостью, непринужденностью. Высокой культурой, блеском ума и остроумия, исключительной благовоспитанностью и в то же время простотой в обращении отличалась грузинская интеллигенция (правда, мы вращались исключительно среди избранных, элиты).

Наконец этот калейдоскоп остался позади. Мы на Военно-Грузинской дороге, в машине, с нами какой-то странный спутник, который все время занимал нас разговорами и извел на нас несколько ящиков рахат-лукума. Затем Владикавказ и поезд в Москву, куда мы приехали в конце 20 года.

Была пора военного коммунизма.

Москва

Для И. Г. Москва была родным городом, и он сильно волновался, подъезжая, не отходил от окна вагона, называл станции, затем по мере приближения к городу — видневшиеся вдали здания. У меня Москва вызывала лишь исторические и литературные ассоциации. Мне еще виделись Тифлис, Коктебель, и я невольно сравнивала яркие краски южной природы с гнетущей серостью московского дня, ночное черное с золотом небо юга с северной белесой, беззвездной пустотой; московское небо казалось мне нищим, как сама страна. Было скучно смотреть на заваленные сугробами, неубранные улицы и скверы. Раздражали разговоры о пайках, хлебе, деньгах, толкучке. Голод меня не пугал, я еще в Киеве узнала, что это такое.

И. Г. терпеливо относился к убожеству нашей жизни. Он, который в первые наши встречи познакомил меня с понятием savoir vivre, любивший хорошее вино, вкусную еду, изысканную одежду, никогда не брюзжал на недостатки во всем, начиная с хлеба и кончая транспортом.

Он встречался с поэтами, прозаиками (помню, он познакомил меня с Есениным в Лавке писателей), посещал театры и водил Любу и меня (мне особенно запомнилась А. Коонен в «Адриенне Лекуврер»[83], «Мистерия-буфф»[84] и какой-то маленький экспериментальный театр), бывал на выставках. Люба тоже нашла в Москве знакомых, встретилась с А. А. Экстер[85], у которой училась живописи в Киеве. Она повела меня на выставку супрематистов, где висело и ее полотно (два квадрата, один в другом; по идее, крайний должен был возвышаться над внутренним, — впрочем, м. б., наоборот, но Любе казалось, что так не получилось, и она все спрашивала меня, как я вижу). Иногда вечерами мы бывали в столовой Дома печати. В день нашего приезда там произошло столкновение Мандельштама с Блюмкиным[86]. Я с ужасом увидела вдруг бегущего О. Э., за которым гнался пьяный с револьвером, дико крича: «Убью!»

Я поступила воспитательницей в детский дом на Коммунистической улице Таганского района. Каждое воскресенье я приходила в бывшую гостиницу «Княжий двор»[87] на Кропоткинской улице, где жили Эренбурги. Транспорта не было, я всю дорогу шла пешком по снежной Москве, по бесконечной Солянке, через Швивую горку (так она тогда называлась). Однажды И. Г. и Люба также проделали этот путь и пришли ко мне. Я волновалась, что мне нечем будет их покормить после утомительной дороги, но, к счастью, мне в этот день выдали недельный паек: хлеб, сливочное масло и песок. Я устроила роскошный по тем временам чай. Моя большая комната со старинной лежанкой выглядела убого: кровать, застеленная казенным одеялом, голый стол, две длинные лавки. И все. В этой обстановке И. Г. рассказывал о Париже, о его улицах, площадях, музеях, кафе, мечтал увидеть его снова.

О. Э. я больше не видела. Однажды пришел ко мне А. Э., замерзший, голодный, обтрепанный, сказал, что у него нет жилья, что он ночует на вокзалах, и просил у меня пристанища на ночь, ужасаясь одновременно, что будет, если кто-нибудь в детдоме узнает про его ночной визит. Я старалась его успокоить, говорила, что ко мне никто не придет, если и постучат, я скажу, что легла, что утром я сумею его вывести незаметно. В качестве ложа я ему предложила мой длинный стол; А. Э. вполне мог бы на нем улечься, а я бы уж умудрилась снабдить его подушкой и одеялом, ведь укрываться я могла бы и пальто. А. Э. просидел у меня часов до 11-ти вечера, наслаждаясь теплом и изредка задремывая, но, когда я стала устраивать ему постель, он вскочил, заявил, что не может подвергать меня неприятностям, решительно попрощался и ушел.

О. Э. в это время не было в Москве, а его брат не умел устроиться. Между тем хлопоты И. Г. о заграничной визе увенчались успехом. Эренбурги готовились к отъезду. Я тщетно пыталась связаться с мамой (оказалось, что она с моим старшим братом уехала в Подольскую губернию), но решила ехать во что бы то ни стало: Киев — родной город, там друзья, подруги, их родители. Но прежде всего надо было добыть пропуск. Я пошла в пропускное бюро и на вопрос о причине отъезда рассказала, что у меня в Киеве старенькая мама, что мы с ней не виделись полтора года, я ничего не знаю о ней и братьях. В пропуске мне отказали. В отчаянии я прибежала к Эренбургам и расплакалась. И. Г. сначала расстроился, стал искать выход и вдруг посоветовал: «Чем плакать здесь, лучше вернитесь и поплачьте там». Не оценив в горе комизма ситуации, я послушалась (Люба горячо поддержала И. Г.). Пропуск мне выдали.

Эта зима 20–21 года была тяжелым периодом в нашей жизни. Какие-то мрачные тучи висели над нами. И. Г. был задумчив и озабочен. Стихи читал, рассказывал о встречах, о различных эпизодах, характерных для эпохи военного коммунизма, но оживлялся только тогда, когда говорил о поездке в Париж. Меня тяготила обстановка в детском доме, не нравились воспитательницы, заведующая, которые зазывали меня к себе якобы на чай, а сами допытывались, где и с кем я провела воскресный день; забраковали книжку чудесных детских стихов, подаренную мне Ильей Григорьевичем, запретили читать детям Чуковского.

Только Люба была весела и беззаботна.

-

Прошло пять лет. В эти годы И. Г. несколько раз приезжал в Москву, а я была далеко — в Азербайджане. Длительное время мы с ним переписывались. В Ленкорань он прислал мне свою первую прозу «Хулио Хуренито», потом «Тринадцать трубок», много своих фото.

Во время войны все это пропало.

В 26 году я с мужем и двухлетней дочкой приехала в Москву, где встретилась со многими друзьями-киевлянами. От них я в первый же день узнала, что И. Г. в Москве. Обещали устроить мне встречу. Она произошла в Доме Советов на улице Грановского, в комнате моей киевской подруги Кати Трощенко. Я сидела одна, когда вбежал И. Г. и бросился ко мне.

Это была радостная встреча. Я этого не ожидала: всегда самокритически настроенная, я вспоминала себя дурной, неловкой, злой, корила себя даже за то, что не смогла полюбить собак, которых И. Г. обожал; он тщетно старался победить мое физическое отвращение и недоверие к ним («Я не знаю, что у них на уме»)[88]. И за многое другое. Мне даже казалось, что И. Г., идя ко мне, просто выполняет долг вежливости. Но это была искренняя радость — в этом я не могла ошибиться, я его хорошо знала.

Он то рассказывал о себе, то перебивал себя расспросами о дочке, о муже, о дальнейших планах.

Но увы! Моя нетерпеливая Катя сама хотела познакомиться с Эренбургом, и я еще в комнате услышала, как она прыгает по лестнице через две ступеньки.

Катя принесла из редакции (она сотрудничала в журнале «Красная новь») стихотворение Твардовского — тогда это имя было еще внове[89]. Дала И. Г. прочесть, но он только скользнул глазами по рифмам, нашел их банальными и отозвался о стихах отрицательно. Ему было не до того, к тому же он досадовал на Катю за то, что она так быстро явилась.

Мы встречались часто, каждый день. Бродили по московским улицам, и И. Г. вспоминал строки из своего юношеского стихотворения:

И столько близкого и милого

В словах: Арбат, Дорогомилово.[90]

Мы с ним подолгу сидели в кафе на каком-то бульваре (я тогда плохо знала Москву), а он все время щелкал «лейкой». Не знаю, пользовался ли он в то время боковым видоискателем[91], во всяком случае, он сумел отвлечь мое внимание, и я не подозревала, что он фотографирует меня. Потом он открыл мне этот секрет и смеялся, что истратил на меня всю ленту, сделал сто снимков. Впоследствии И. Г. присылал мне из-за границы целые пачки маленьких фотокарточек и штук 10–15 увеличенных. Писал, что любит сидеть у ванночки с проявителем и наблюдать, как постепенно возникают на дне ее черты моего лица.

Бесконечны были его рассказы о Париже (ведь он побывал за это время во многих странах, но о них говорил мало), о новых друзьях, о новых поэтах и новых стихах. Рассказывал о встрече в Париже с Мариной Цветаевой, о выставке картин Любы в Берлине[92], о том, как создавал «Хулио Хуренито»; бранил критиков не менее ожесточенно, чем Петефи[93]. Я жадно слушала литературные новости, т. к. в Ленкорань не доходили новые книги и журналы. Читала «Рвача», единственный экземпляр которого ему удалось провезти из-за границы[94], «Лето 1925 года», напечатанное, если не ошибаюсь, в «Красной нови»[95].

И. Г. любил вспоминать Киев, Коктебель, Тифлис, перебирал общих знакомых, и видно было, что он пристально следит за их судьбой. Удивительно добрая была у него память! О людях, которых он в прошлом нередко осуждал, высмеивал, которые подчас тяготили его, он потом вспоминал сердечно, с ласковой улыбкой — иногда чуть иронически, но не зло. Вероятно, он сознательно воспитал в себе это качество, судя по тому, что он писал в своих мемуарах: «Читатель может спросить, почему пережитые годы часто выглядят черными, а люди, с которыми я встречался, описаны любовно, описаны их хорошие стороны. Были и у меня разочарования, порой я если не дружил, то водился с людьми, которые потом оказывались мелкими, бессердечными, но я предпочитаю, вспоминая многое, рассказывать не о них, а об обстоятельствах, вызывавших душевное принижение многих, не хочу судить, тем паче, что я не убежден в своем беспристрастии»[96].

И. Г. жил тогда (летом 26 года) в Проточном переулке, в квартире Сорокиных. Я была там, И. Г. познакомил меня с Тихоном Ивановичем, о котором рассказывал еще в 19 году, но тот сразу оттолкнул меня грубоватым замечанием: «Я не люблю стриженых женщин»[97]. Я не переношу грубость, поэтому сразу завяла и замкнулась. Мы пошли втроем бродить по Москве (Кати, жены Т. И. — она была первой женой И. Г. — я не видела), где-то встретились с Майей Кудашевой и сфотографировались на бульваре. Мы с Майей вспомнили Коктебель, Макса и его мать. Разговаривала она сухо, как будто не было той ночи, когда она привела меня к себе, чтоб рассказать о гибели своего нелюбимого мужа, князя Кудашева, и о страстной любви к И. Г. Ан. Цветаева пишет в книге своих «Воспоминаний»: «Майя всегда влюблена»[98].

Как-то мы шли довольно большой компанией по Садовому кольцу. И. Г. нужна была фотография для документа, и он задержался у уличного фотографа. Тот между делом рассказал, что однажды ранним утром к нему явился кто-то в нетрезвом виде и потребовал его сфотографировать, но так и не пришел за карточками. Они были выставлены в витрине. И вот один из посетителей сообщил ему, что это известный поэт Есенин. Вскоре до него дошел слух о самоубийстве Есенина. Догадливый фотограф смекнул, что сможет на этом деле хорошо заработать; он увеличил и размножил снимки и, действительно, нажил на продаже их круглую сумму. Кое-кто из присутствующих развеселился, а И. Г. был омрачен. Один из нашей компании, кажется, посоветовал фотографу, чтобы он воспользовался благоприятным случаем и на этот раз. Но, поскольку никаких сенсаций за сим не последовало, вряд ли эта работа обогатила хозяина уличной палатки.

Мы опять надолго расстались.

Следующая встреча состоялась в 32 году. К этому времени я кончила университет и поселилась недалеко от Москвы, преподавала литературу и русский язык в педагогическом техникуме, в Москве бывала часто. Летом я узнала, что И. Г. приехал и будет читать лекцию о Париже в каком-то клубе. Друзья достали мне билет с большим трудом, но все места были заняты, и я села на крышку рояля, стоявшего возле сцены. И. Г. долго говорил[99], смотря прямо перед собой, потом постепенно стал обводить взглядом весь зал. Увидев меня, запнулся, но тут же справился с собой и продолжал лекцию. Он не собирался делать перерыв, но передумал. Объявил — и, сойдя по лесенке в зал, подбежал ко мне, а я уже шла навстречу. По окончании лекции мы вышли и долго бродили по Красной площади, потом он проводил меня на Петровку. И. Г. сообщил мне, что едет в Кузнецк, т. к. задумал новую книгу. Это был «День второй». Он радовался, что я хорошо одета. «Как парижанка», — сказал он.

В ожидании отъезда он посещал школы, бывал на уроках, беседовал с ребятами (на одной такой беседе я присутствовала, мне очень понравился деловой, серьезный тон разговора — с обеих сторон): задуманная книга требовала знания молодежи. С возмущением говорил о новой трактовке литературных произведений. «Наталья Саввишна[100]! — восклицал он. — Ты бы посмотрела, что они сделали с нею! Как испоганили эту прекрасную женщину за ее преданность „барам“. Ведь это что же? Искажены все нормальные человеческие отношения! Учителя внушают учащимся, что Наталья Саввишна должна была ненавидеть детей, которых она вынянчила, воспитала… Впрочем, — подозрительно присматривался он ко мне, — ты ведь тоже учительница, м. б., ты тоже так „преподаешь“? Ведь этот „социологический метод“ сейчас усиленно насаждается». Но, заметив, что я в недоумении смотрю на него, тут же сам отвел это предположение: «Нет, этого не может быть: ты слишком любишь литературу, чтоб расправляться с ней так бесстыдно».

Он расспрашивал о моих учениках. Ему очень понравилось, что мои ребята, работая на совхозном поле, экспромтом разыгрывали целые сценки из «Мистерии-буфф», хотя первоначально и встретили стихи Маяковского в штыки.

Он много говорил о предстоящей длинной дороге, волновался, что ему достался билет в двухместном купе, и с ним рядом будет жить какой-то человек. С комическим ужасом он повторял: «Будет дышать целую ночь. А вдруг будет храпеть? Я тогда выброшусь из поезда». И он придумывал себе соседей: будет ли это грубый агроном, пьяница и картежник, который, чего доброго, предложит ему сыграть в «21», или это будет сварливая старуха, стонущая и кряхтящая и каждый час раскладывающая свои домашние припасы, — она будет есть и причмокивать и облизывать пальцы… Я, шутя, докторальным тоном упрекала его в отсутствии демократизма, в снобизме, он смеялся, но эта игра его очень занимала, и он все время к ней возвращался, давая простор своей фантазии.

Однажды (это было в гостиничном номере) И. Г. протянул мне фото девушки или молодой женщины. По этому жесту, по лицу его я догадалась, что это его новая подруга, м. б. даже любимая. Я долго смотрела на нее — он что-то говорил, я уловила только слово «племянница»[101] (но не услышала, чья) — и, вместо ответа, расплакалась. Он смущенно вынул из моих рук карточку и, не сказав ни слова, провел рукой по моим волосам. Говорить было не о чем и незачем, мы понимали друг друга хорошо.

Как странно, что я отчетливо помню все встречи, но мне темны расставанья — ни один прощальный взгляд, ни одно последнее рукопожатие не запечатлелось в душе.

В 33 году я уехала в Ижевск, в Удмуртию, где жила до осени 38 года, затем переселилась в Ярославль и стала работать в пединституте. В Москву я ездила часто, но И. Г. был за границей.

Началась война, поездки стали невозможны. Только однажды я получила пропуск для свидания с братом, который был вызван с фронта для получения звания Героя Советского Союза[102]. Я позвонила И. Г., он попросил зайти в редакцию «Красной звезды». В его кабинет часто стучались сотрудники, раздавались телефонные звонки, нам едва удалось обменяться сведениями о нашей жизни, поговорить о войне. Она уже близилась к концу, но И. Г. пессимистически смотрел на будущее: он говорил, что фашизм не убит, он окрепнет и распространится за пределами Германии. Я сказала: «Значит, тебя ждет определенное поприще — ты всегда будешь бороться против фашизма».

— Буду, — просто сказал он, — и против войны.

Он был сумрачен, казался переутомленным, постарел. Я почувствовала, что внутренне мы далеко ушли друг от друга: слишком большая полоса жизни легла между нами. И. Г. многое увидел и понял за эти годы — у него жизнь была широкая. А я жила в своем узком академическом кругу и ничего не понимала из того, что происходило, только чувствовала нависшую над нами страшную тяжесть. Он был единственным человеком, к которому я могла бы обратиться со своими сомнениями, так как только ему я безоговорочно верила, в мудрость его верила: он чувствовал мое смятение, мой душевный хаос и спрашивал: «Почему ты такая? Что с тобой делается?» Я знала, что несколькими словами он мог прояснить мое сознание — теперь он нашел бы благоприятную почву, а затем я домыслила бы все сама, но… обстановка была неподходящая. Я сослалась на состояние здоровья, на неприятности по работе, попрощалась и ушла.

Летом 45 года И. Г. и Люба приехали в Ярославль. Мы с Таней были у них в гостинице на улице Кирова, гуляли по Волжской набережной, ходили с Любой на рынок — он ей понравился, показался богатым (меня удивил ее интерес к ценам, к хозяйству — никогда раньше этого у нее не было; вероятно, сказалась московская убогая жизнь военного времени). На рынке она купила несколько деревянных кустарных ложек, на одной из них была выжжена надпись «Для Гриши» — это был гостинец брату, Григорию Михайловичу Козинцеву. Рассказывала о своей старой домработнице, которая ужасно им завидует и ненавидит их за то, что они живут лучше, чем ее деревенские родственники. А когда И. Г. бойцы прислали девочку, подобранную в разрушенной деревне[103] (ее удочерила Ирина Ильинична), старуха возненавидела и ее — вот, мол, какое счастье этой дурехе привалило. Хотя девочке жилось у Эренбургов лучше, чем у генерала, который вначале взял ее в свою семью, но чувствовалось, что воспитателями они были никудышными. Из Ирины девочка веревки вила, Любу не слушалась совершенно, а И. Г. с ней только играл.

Мы ходили втроем осматривать ярославские церкви на Которосльной набережной. И. Г. бегло читал славянскую вязь на стенах, что я, преподававшая в институте древнерусскую литературу, отметила с большим удовольствием, восхищался неувядающими красками фресок и возмущался тем, что памятники старины разрушаются (в церкви был какой-то склад, многие фрески были испорчены поселившимися под крышей голубями).

Эренбурги съездили в Кострому, где их очень гостеприимно встретило городское начальство, в противоположность ярославскому, которое обещало дать им машину для осмотра города, но протомило целый день в напрасном ожидании. Объясняется это просто: незадолго до этого в центральной прессе появилась разносная статья Г. Ф. Александрова[104], резко и несправедливо обвинявшая Эренбурга в том, что он якобы не различает понятий «немец» и «фашист». Уезжая, И. Г. поклялся, что ноги его не будет в Ярославле. Костромской же прием надолго задержал И. Г., он чуть ли не на час опоздал на свою лекцию в Волковском театре.

Я попросила мою дочь записать воспоминания об И. Г. и Любе. Оказалось, она лучше запомнила некоторые факты и рассказы И. Г. Цитирую ее письмо: «И. Г. при виде меня поразился: „какая у Ядвиги взрослая дочь“; Люба вела себя (как я теперь понимаю) светски, т. е. непринужденно, дружески, с нею сразу стало легко. Приехали они на машине (иного транспорта И. Г. тогда не признавал), а уехали на виллисе из воинской части и долго ждали, пока его починят. Были мы на его лекции в театре, собралось много народу. И. Г. несколько раз с обидой помянул статью Александрова. Кажется, по ее поводу он начал говорить о том, что наши люди очень отходчивы, что немцу на фронте страшны были только первые три километра по дороге в плен. Рассказал о своем шофере, у которого вся семья погибла в Бабьем Яру, но когда им почему-то пришлось везти немца и тот попросил сигарету, шофер дал ему закурить. Несколько раз И. Г. повторил его фразу, что раз уж мы победили, то пленных нельзя обижать. Эти слова он назвал мудрыми: теперь другое время — раньше мы требовали смерти немецким оккупантам, теперь вступают в права другие, человеческие, чувства. Вечером мы были на собрании ярославских писателей. И. Г. беседовал с ними. По их просьбе он читал свои стихи, говорил, что пишет их редко, очень занят (во время войны писал иногда по пять статей в день), но все-таки без стихов не может. Помню вопрос, очень задевший И. Г. Кто-то сказал, что слышал мнение писателей, будто И. Г. пишет стихи для отдыха, дескать этот жанр для него пустяки. И. Г. ответил, что для отдыха он клеит коробки, может их показать у себя дома, а стихи, да еще военные, т. е. достаточно грустные и горькие, для отдыха не пишут. Его это, видно, всерьез задело — он к этой теме возвращался и позднее».

На другой день И. Г. и Люба были у нас. Мы договорились, что я сама зайду и приведу их к себе. Показала им на своей улице церковь Николы Мокрого, сильно пострадавшую во время восстания левых эсеров в 18 году, но сохранившую свои изумительные изразцы. К сожалению, проникнуть внутрь не удалось, т. к. и в этой церкви был склад, да еще, кажется, военный. Тане я поручила приготовить обед. Помню, И. Г. и Люба очень одобрили украинские вареники с вишнями — ведь они, как и я, были киевляне.

После ярославской было несколько московских встреч. Когда я в первый раз пришла к Эренбургам на улицу Горького (на восьмой этаж, лифта не было или он не работал), они мне показали квартиру. В одной из комнат, кажется, в кабинете И. Г., висела большая картина (гуашь) Любы, изображающая двух (или трех?) французских рабочих за столом. Меня поразила реалистическая манера, не свойственная прежним работам Любы. Она весело рассказывала о своем парикмахере, собиралась на «Золушку» Прокофьева, кажется, на премьеру, в таком случае это было 21 ноября 45 года, но возможно, я ошибаюсь. Помню хорошо, что балет привлекал всеобщее внимание, о нем много говорили как о новинке — значит, была зима 45–46 года. И. Г. при мне вырезал бордюр из Любиной коробки папирос и наклеил его на ребро полки книжного шкафа, уже обильно изукрашенного таким же образом.

Показывал мне свои книги и их переводы. Рассказал о судьбе Мандельштама. У меня сердце защемило, когда он описал, как О. Э. с Надей тайком приезжали в Москву, но не решались зайти ни к кому из знакомых, а просиживали целые часы на бульваре, прижавшись друг к другу; и как О. Э., увидев одного известного писателя[105], подошел к нему и попросил денег (можно представить, в какой крайности был человек), а тот протянул ему… трешку.

Как-то И. Г. пригласил меня и Таню — она училась в МГУ — на свою лекцию в Политехнический. Дочь вспоминает: «Мы сначала поехали к ним домой, а потом на машине вместе с И. Г. в институт. Дома были недолго. Запомнила рассказ И. Г. о Париже после прихода немцев. Он говорил, что стихи Ахматовой о Париже совершенно невероятно правдивы, она почувствовала самое главное, словно увидела его духовным зрением[106]. О себе рассказывал, что, пользуясь неприкосновенностью как советский гражданин, вел себя вызывающе по отношению к немцам, например, входил в кафе, на дверях которых висело объявление: „Евреям вход воспрещен“. Заговорили о русских антисемитах, и И. Г. рассказал об антисемитских выходках Шолохова, направленных против него лично[107]. Присутствовавшие при этом люди молчали и только после ухода Шолохова бросились к И. Г. выражать свое негодование. Но И. Г. обиделся на них: почему не вмешались, почему соболезнуют задним числом. Он сказал: „Им же легко было возразить, они русские“.

На всю жизнь я приняла эти слова как руководство к действию. И. Г. сказал еще, что Шолохов — единственный антисемит, которого ему жаль, т. к. талантливый человек, он совершенно спивается. Помню также разговор мамы с Л. М., которая говорила, что пишет портрет М. И. Алигер[108] и между прочим пожаловалась, что трудно найти натуру. Мама, шутя, предложила себя, но Л. М. ответила: „Вы для меня недостаточно уродливы“. По дороге в машине И. Г. издевался над нашим транспортом. Говорил, что в метро в часы пик страшная давка, и нарисовал целую картину, как по мере нарастания скученности понадобится медицинская служба, чтобы оказывать помощь искалеченным, и тогда мы торжественно напишем в газетах, что только в нашем метро имеется такая служба и что она лучшая в мире».

Вспоминаю еще один вечер у Эренбургов.

Когда я пришла, Люба повела меня смотреть только что приобретенное ею в комиссионном магазине кресло, на мой вкус весьма неудобное, с прямой спинкой, твердыми подлокотниками и коротким сидением. Любе очень хотелось, чтоб ее покупку похвалили, а И. Г. скептически помалкивал. Я доставила ей это удовольствие, заявив, что новое кресло гармонирует с обстановкой комнаты. В Любе всегда было что-то детское, что меня умиляло в ней, было страшно ее обидеть. Она рассказывала, что просрочила паспорт, и ее направили к начальнику милиции. Придя к нему, она спросила: «Вы будете на меня кричать?» Этот вопрос и ясный, невинный взгляд могли обезоружить самого закоренелого бурбона.

Потом прибежала Ирина Ильинична (я была с ней знакома, т. к. она приезжала в Ярославль и по просьбе отца посетила меня — не помню, в каком это было году) со своей приемной дочкой. Она была (или казалась?) уже взрослой, могучего вида девицей, училась в средней школе. Обе они промелькнули и куда-то умчались со смехом и шумом. Пришла М. И. Алигер, обследовала кресло, затем Люба увела ее к себе, но вскоре М. И. ушла, а Люба присоединилась к нам. За ужином шел разговор о поведении писателей во время войны. И. Г. с похвалой отозвался о мужестве Симонова и насмехался над Леоновым, который вел себя панически при наступлении немцев на Москву, но успокоился, услыхав, что к ней подходит армия Гудериана (решил, что это советский генерал). Тогда же я узнала подробности о смерти Марины Цветаевой.

Последний раз я видела И. Г. в начале 54 года. За несколько часов до отхода поезда в Ярославль я узнала о дискуссии по поводу «Оттепели» в каком-то клубе. Опоздав к началу, я едва нашла место в самом последнем ряду. Мы радостно закивали друг другу издали — у обоих было хорошее зрение. Мне показалось, что И. Г. выглядел лучше, чем раньше, держался бодрее — в этом не было ничего удивительного. Выступали работницы, школьники, студенты и студентки, говорили глупости. Обсуждение затянулось, до отхода поезда оставались считанные минуты, а завтра лекции в институте. Я отправила И. Г. наскоро написанную записку и убежала.

Следующий раз я увидела его в гробу.

В 59 году вышла книжка Эренбурга «Стихи 1938–1958». После тщетных попыток ее достать я написала ему, просила помочь. И. Г. быстро откликнулся на мою просьбу, выслал книгу[109], в письме сообщал о своей работе, о новых замыслах, расспрашивал о моей жизни[110]. Это было летом 60 года.

-

Заканчивая свои записки, хочу сказать, как глубоко сожалею, что в свое время не вела дневника, не стремилась запечатлеть мысли, высказывания, искренние признания И. Г. (он всегда был откровенен со мной). Это намерение никогда не появлялось у меня потому, что я ценила И. Г. за его личные качества, а не за громкое имя. Достаточно сказать, что он даже не принадлежит к числу моих любимых писателей. И я не сразу привыкла к тому, что, встречаясь после долгой разлуки, он прежде всего рассказывал, что написал и над чем работает, а уже потом — о событиях личной жизни. Со временем я поняла, что для И. Г. его писательский и журналистский труд и был главным делом его жизни, его личной жизни.

Вероятно, взгляды И. Г. оставили в моей душе на всю жизнь глубокий след, настолько прочный, что, позабыв их источник, я многие его мысли считаю своими. Одно несомненно, что И. Г. в значительной степени определил мои интересы, мое отношение к людям, к жизни, к искусству и литературе, сформировал меня нравственно, душевно меня обогатил. И мне горько сознавать, что я многое просто забыла, растеряла доставшиеся мне сокровища и что при более бережливом к ним отношении я могла бы полнее, глубже и убедительнее обрисовать облик этого Человека, с душой сложной и противоречивой, наделенного большим умом, редким мужеством, благородством и тщательно спрятанной добротой.

Ярославль, 1976 год

Примечания

1

В 1960-е Я. И. отдыхала в Эстонии, в Эльве, и там встретилась с Е. Г. Полонской. «О нас написано на соседних страницах „Люди, годы, жизнь“», — сказала она Полонской, но та не отозвалась.

2

Воспоминания дочери М. Цветаевой А. С. Эфрон в 1975 напечатал журнал «Звезда».

3

См.: Гладков А. Поздние вечера // Воспоминания об Илье Эренбурге. М., 1975.

4

Начатая мною работа над Летописью жизни и творчества И. Эренбурга не была завершена; иной ее вариант (в соавторстве с В. Поповым) издан в 1993.

5

Литературовед М. Л. Андреев, внук Я. И.

6

Фото М. Трахмана. Литературная газета. 1960. 19 июля.

7

«В одну из последних ночей огромный детина в папахе вытащил меня на обледенелую палубу. Все спали. Офицер был куда сильнее меня, но он перепил. Мы боролись. Он тупо повторял: „Сейчас я буду тебя крестить…“ Он толкал меня к борту. Помню, я подумал: хорошо, что в воду мы скатимся вместе… Ядвига, которая ехала с нами, услыхав крики, кинулась в кубрик к прапорщику, тому самому, фамилию которого я запамятовал. Он поднялся на палубу: „Стой! Стрелять буду!..“ Увидев револьвер, мой „крестный отец“ разжал объятия» (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. М., 1990. С. 301).

8

Любовь Михайловна Козинцева-Эренбург (1899–1970) — художница, вторая жена Эренбурга.

9

Название стихотворения И. Северянина (1911), в котором эта строчка повторяется трижды, как заклинание.

10

Левин Ф. Из глубин памяти. М., 1973; в этом сборнике впервые напечатаны воспоминания об Эренбурге — «До последнего дыхания»; Ф. Левин так описывал появление Эренбурга в редакциях и издательствах: «Лаконичная речь, молниеносная реакция на реплики собеседника. Казалось, что он занят только своим сегодняшним делом: предложением книги, оформлением договора. Он не задерживался ни одной лишней минуты, окончив дела, не располагался „поболтать“, не спрашивал о новостях, не говорил о погоде или о здоровье. Это было не сухостью, а деловитостью» (С. 78).

11

Личная библиотека Эренбурга была огромной (располагалась и в Москве, и на даче) и, разумеется, кроме всевозможных изданий его собственных книг, содержала русскую литературу, начиная от «Слова о полку Игореве», зарубежную литературу (в большинстве своем западные издания; французские и испанские авторы — на языке оригинала), книги и альбомы по искусству; масса книг — с дарственными надписями. Эренбург не был профессиональным библиофилом, как В. Г. Лидин, но после войны разыскивал у букинистов первые книги русских поэтов и собрал многие редкости (например, первую книгу Лермонтова).

12

Наиболее яростные антибольшевистские статьи были написаны Эренбургом осенью 1919 и напечатаны в Ростове; «белые иллюзии» рассеялись у Эренбурга лишь в Коктебеле.

13

Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. Указ. изд. С. 345.

14

Имеется в виду роман Эренбурга «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников…», написанный в Бельгии летом 1921.

15

В киевских магазинах в 1919 мог появиться лишь сб. стихов Эренбурга «Молитва о России», изданный в Москве в конце 1918; сб. «Одуванчики» издан в Париже в 1912, а «Стихи о канунах» — в Москве в 1915.

16

Елизавета Давидовна Молдавская — сестра жены кузена Л. М. Козинцевой А. М. Кричевского, в будущем знаменитого дерматолога.

17

Татьяна Михайловна Андреева (1924–1981) — преподаватель литературы.

18

«На Софийской улице, возле Думской площади, было маленькое грязное кафе; держал его худущий грек с длинным и страстным лицом моделей Эль Греко. В окне была вывеска: „Настоящий и свежий простокваш“. Грек готовил душистый турецкий кофе, и мы к нему часто ходили — поэты, художники, актеры. Там я иногда рассказывал Любе, молоденькой студентке Педагогического института Ядвиге, Наде Хазиной, которая потом стала женой О. Э. Мандельштама, о моих заграничных похождениях. Я фантазировал: что делал бы добрый французский буржуа или римский лаццарони, оказавшись в революционной России? Так рождались персонажи романа „Хулио Хуренито“» (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. Указ. изд. С. 296).

19

«Ротонда» — знаменитое парижское кафе на углу бульваров Монпарнас и Распай, завсегдатаем которого Эренбург был в 1912–1917; место встреч художественной и поэтической богемы.

20

С А. Н. Толстым Эренбург познакомился в Париже в июле 1911, очень сблизился в Москве зимой 1917–1918.

21

С М. А. Волошиным Эренбург переписывался, начиная с 1913, личная встреча и дружеское общение началось в Париже в январе 1915. Во Франции в 1915–1916 у Эренбурга и Волошина был общий круг друзей, куда входили Б. В. Савинков, художница Маревна (М. Б. Воробьева-Стебельская), Диего Ривера, М. О. и М. С. Цеглины. В октябре 1917 Эренбург навестил Волошина в Коктебеле.

22

Тихон Иванович Сорокин (1879–1959) — искусствовед, литератор; Эренбург посвятил ему главу в книге «Люди, годы, жизнь», впервые опубликованную в издании мемуаров 1990.

23

Екатерина Оттовна Шмидт (1889–1977) — первая жена Эренбурга; осенью 1913 ушла от него к Т. И. Сорокину.

24

Ирина Ильинична Эренбург (р. 1911) — дочь И. Г. Эренбурга и Е. О. Шмидт, переводчица, литератор.

25 марта 1911, Ницца — 17 июня 1997, Москва (прим. верстальщика)

25

Елизавета Григорьевна Полонская (урожд. Мовшенсон; 1890–1969) — поэтесса и переводчица, участница литобъединения «Серапионовы братья», близкий друг Эренбурга (они познакомились в Париже в начале 1909).

26

Шанталь Кенневиль — французская художница, подруга Эренбурга в 1914–1917; ей посвящен роман в стихах Эренбурга «В звездах» (Киев, 1919).

27

Переводы Эренбурга из Франсуа Вийона вышли в московском издательстве «Зерна» в 1916 на средства Цетлиных при содействии М. Волошина.

28

Эренбург познакомился с Пабло Пикассо весной 1914 в Париже и был дружен с ним до конца своих дней.

29

Хаим Сутин (1894–1943) — художник парижской школы, уроженец Белоруссии.

30

Познакомившись с М. З. Шагалом в «Ротонде» еще до революции, Эренбург встречался с ним вплоть до 1960-х (во Франции и США); несколько писем Шагала Эренбургу демонстрировались на выставке к столетию художника (Москва, 1987).

31

Эренбурга и Амедео Модильяни связывала близкая дружба; стихотворение Эренбурга, посвященное Модильяни, в составе цикла «Ручные тени» вошло в сборник «Стихи о канунах» (М., 1916).

32

С Федором Августовичем Степуном (1884–1965), философом, историком, социологом культуры, Эренбурга познакомил в Петрограде летом 1917 Б. В. Савинков; Степуну принадлежит несколько рецензий на книги Эренбурга.

33

С Велемиром Хлебниковым и его стихами Эренбург познакомился в Москве в 1918 у Цетлиных; эта встреча описана в «Книге для взрослых» (см.: Эренбург И. Собр. соч.: В 8 тт. Т. З. М., 1991. С. 518).

34

Начало стихотворения без названия Эренбурга (1943), вошло в его сборник «Дерево» (1946).

35

Мандельштам.

36

Надежда Яковлевна Мандельштам (1899–1980); посвятила Эренбургу прочувствованные страницы в двух книгах своих воспоминаний.

37

Владимир Николаевич Маккавейский (1891–1920?) — поэт и художник; в его оформлении вышла книга Эренбурга «Лик войны» (София, 1920); Я. И. Соммер в устных расказах, неизменно упоминая, что Маккавейский всегда был изысканно одет, называла его «поэт-щеголь».

38

Стихотворение без названия Эренбурга (1939).

39

Заочное знакомство Эренбурга с Цветаевой началось в 1910; через М. Волошина Эренбург посылал Цветаевой свои книги; первая встреча произошла в Москве в 1917.

40

Имеется в виду стихотворение Мандельштама «Tristia» (1918); Эренбург так часто читал его своим слушателям в Киеве, что многие считали его автором стихотворения.

41

Эренбург познакомился с Б. Л. Пастернаком и его стихами (по совету Брюсова) в Москве в июле 1917, и вскоре Пастернак надолго стал одним из самых любимых его поэтов.

42

Вот один из эпизодов, рассказанный Я. И. Соммер, но не включенный ею в «Записки»: «Я смотрела с балкона парад частей Красной армии на площади у Софийского собора. Парад принимал Троцкий. Красноармейцы проходили маршем мимо трибуны. Я тогда не знала команды равнения при марше, и мне показалось, что красноармейцы отворачиваются от вождя. Я возмущенно рассказала об этом И. Г. Он долго посмеивался потом надо мной».

43

causerie — беседа (франц.).

44

Мандельштам.

45

Здесь в примечании автор записок указывает, что ныне эта улица носит имя Ильи Эренбурга; однако имя Эренбурга было дано неказистой Ново-Жилянской улице Киева, к которой Эренбург не имел никакого отношения.

46

На эту статью Шульгина Эренбург ответил статьей «О чем думает жид», напечатанной 22 октября 1919 в «Киевской жизни»; в ней он писал: «Научились ли евреи чему-нибудь за эти ночи? — спрашивает В. Шульгин. — Да, еще сильнее, еще мучительнее научились любить Россию».

47

Обнаружить эту статью в комплектах «Киевской жизни» в библиотеках Москвы и Петербурга не удалось.

48

Григорий Михайлович Козинцев (1905–1973) — брат Л. М. Эренбург, впоследствии известный кинорежиссер.

49

Стихи, написанные Эренбургом в Коктебеле в январе — марте 1920, составили цикл «Ночи в Крыму», которым открывались два издания сборника стихов Эренбурга «Раздумия» (Рига, 1921 и Пг., 1922).

50

Исаак Моисеевич Рабинович (1894–1961) — в 1919 оформил в Киеве знаменитый спектакль «Фуэнте овехуна» по Лопе де Вега, поставленный К. Марджановым.

51

Из стихотворения «Болотный попик» (цикл «Пузыри земли», 1905).

52

Видимо, речь идет о Владимире Гуревиче, сыне киевского раввина, венчавшего Эренбургов, которого как своего соученика по киевской гимназии упоминает Я. Ивашкевич в воспоминаниях об Эренбурге (Вопросы литературы. 1984. № 1. С. 200).

53

Всеволод Митрофанович Довнар-Запольский (1898–1919) — в 1917–1919 один из руководителей киевской организации большевиков.

54

Екатерина Дмитриевна Трощенко (1902–1944) — литературный критик, редактор книги поэм Эренбурга «Свобода» (1943).

55

Алексей Павлович Селивановский (1900–1938) — литературный критик рапповского толка; в ряде статей резко нападал на Эренбурга; погиб в годы репрессий.

56

Елена Оттобальдовна Волошина-Кириенко (1850–1923).

57

Татьяна Давидовна Цемах (1890–1943?) — сотрудница Карадагской биостанции, поэтесса; с 1922 — в Берлине.

58

Марии Павловне Кудашевой (1895–1985) Эренбург посвятил часть коктебельской главы во второй книге «Люди, годы, жизнь»; упомянув о последних встречах с ней во Франции, он не без значения заметил: «О Коктебеле мы не поговорили, хотя было что вспомнить» (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. Указ. изд. С. 304).

59

Герои одноименного романа Г. Грина (1966), в том же году изданного в СССР по-русски.

60

Александр Эмильевич Мандельштам (1893–1942); Эренбург вспоминает его в мемуарах как «человека доброго, вполне реального, который не раз помогал и своему брату и нам» (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. Указ. изд. С. 305).

61

Установить, о чтении какой вещи В. В. Вересаева идет речь, не удалось.

62

Лидия Алексеевна Чарская (1875–1937) — автор романов, популярных у дореволюционных гимназисток.

63

Клавдия Владимировна Лукашевич (1859–1937) — автор сентиментальных и дидактических рассказов для детей младшего возраста.

64

Чуковский К. Крокодил. Пг., 1917.

65

Моисей Исаакович Гинцбург (1877–1940) — журналист, профессор психологии, член РСДРП с 1902.

66

Аруся — Раиса Моисеевна Гинцбург (1907–1965) — впоследствии поэтесса, автор воспоминаний о Волошине.

67

А. И. Цветаева упоминает свою встречу с Эренбургом в Коктебеле, не называя ее даты (Цветаева А. Воспоминания. М., 1971. С. 508), может быть, речь у нее идет об октябре 1917.

68

Эренбург вспоминал: «Когда Люба заболела сыпняком, Вересаев к нам часто приходил, и я с ним подолгу беседовал» (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. Указ. изд. С. 305).

69

«Тоненькая, смуглая Ядвига, похожая на героиню итальянских неореалистических фильмов, с утра до ночи стирала белье» (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. Указ. изд. С. 306).

70

Сергей Яковлевич Эфрон (1893–1941) — муж Марины Цветаевой; сражаясь в рядах Белой армии на юге России, заезжал в Коктебель к Волошину; впоследствии эмигрировал; в 1921 Эренбург по просьбе М. Цветаевой разыскал его в Праге.

71

Хранится в волошинском фонде ИРЛИ (СПб.); в 1970-е тексты этих писем были любезно предоставлены мне В. П. Купченко.

72

В волошинском фонде ИРЛИ сохранилось письмо Эренбурга Я. И. Соммер в Феодосию на адрес художника К. Ф. Богаевского (для Волошина), где сообщал: «Любе хуже. Вчера вечером у нее было 40°, сегодня утром 39,3, а в 1 ч. уже 40°. Жар она переносит очень мучительно. Вересаев ничего не нашел. Возможно, что это один из тифов. Посоветуйтесь, что делать. Говорят, что д-р Благая собиралась сюда — ей комната готова. Здесь ничего нельзя достать, если придется поддерживать действие сердца, нет сулемы, камфары и шприца. Нужно попытаться раздобыть это в Феодосии».

73

Письмо Эренбурга было ответом на волошинское послание (в нем М. А. писал: «Я тебя в свое время принял и полюбил со всеми колючими, резкими и нетерпимыми сторонами. При мне не раз они обращались на других. Из-за того, что сейчас они обращены на меня, я не изменю моих отношений к тебе. Моя дружба далека стороны сантиментальной, в которой мы глубоко чужды друг другу. По отношению к тебе она выражалась только реальными и действиями и услугами, когда ты в них нуждался. Когда теперешнее наваждение пройдет, ты всегда найдешь во мне прежнюю действенную любовь. Что оно со временем пройдет, я не сомневаюсь, но, зная тебя, думаю, что не скоро. До свиданья, до скорой встречи. Крепко обнимаю тебя»). В ответе Эренбурга говорилось: «Я не считаю нужным отвечать на твое письмо. Я оставляю на твоей совести указание на реальные услуги. Отныне твоя „действенная любовь“ тобой же приравнена к кастрюлькам, топору и пр. инвентарю Елены Оттобальдовны… То, что ты говоришь обо мне и Ядвиге Иосифовне, ложь, и очень нехорошая. Я великолепно помню твою исповедь о прикосновении к Гумилеву… Посему приглашаю тебя заняться иными темами и одновременно с „объятиями“ и пр. сластями письма не расточать вещей стыдных и недобросовестных. Не „любви“, не „понимания“, но хоть известной доли порядочности».

74

Об этом см. воспоминания Эм. Миндлина «Необыкновенные собеседники» (М., 1968. С. 26–29), оспоренные Н. Я. Мандельштам в ее «Второй книге» (М., 1990. С. 77–78).

75

Вскоре дом Волошина этого права лишился, и в октябре 1920 М. А. Волошин в Феодосии добивался освобождения от постоя у командования белых (см.: Из творческого наследия советских писателей. Л., 1991. С. 209).

76

В устном рассказе Я. И. Соммер были дополнительные подробности: «В наш вагон ворвались три казака — и сейчас помню двоих: один был огромный краснорожий детина в тулупе, другой — мрачнолицый офицер. Ворвались они с криком: „Жиды, вылезайте с поезда!“ Никто не пошевелился. Тогда они выкинули из вагона И. Рабиновича (у него была очень характерная еврейская внешность), а затем стали проверять у всех документы. Проверка шла медленно (только офицер был грамотный). Все были подавлены, и тут раздался человеческий вопрос: „А что вам нужно от нас?“ Ответ был прост — нам нужно ехать в этом вагоне. — „А сколько вас?“ — „Вот, трое“. Им уступили полвагона, и мы поехали. И. Рабиновича вернули живого; оказалось, что его не собирались расстреливать».

77

См.: Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 1. Указ. изд. С. 314–315.

78

Праздник Шахсей-вахсей произвел впечатление и на Эренбурга — см. главу 28 романа «Хулио Хуренито» — «Марк Аврелий и главки. — Шахсей-вахсей» (Эренбург И. Собр. соч.: В 8 тт. Т. 1. М., 1990. С. 411–412).

79

С Паоло Яшвили (1895–1937) Эренбург познакомился в Париже в 1914.

80

С артистом Н. Н. Ходотовым (1878–1932) Эренбург познакомился в Харькове; в книге его воспоминаний «Близкое-далекое» Н. Н. Ходотов рассказывает, что Эренбург писал пьесу для его театра «Кривой Джимми» (см.: Ходотов Н. Близкое-далекое. М., 1962. С. 259).

81

Грузинский писатель Григол Робакидзе (1880–1962) выступил со «Словом о новой русской поэзии» на поэтическом вечере Мандельштама и Эренбурга в тифлисской консерватории 26 сентября 1920; в 1931, находясь в Берлине и опасаясь ареста на родине, стал невозвращенцем.

82

Илья Михайлович Зданевич (1894–1975) — поэт, прозаик, критик, художник-график; с 1921 — в Париже; созданная им в Тифлисе группа «41°» (А. Крученых, К. Зданевич, И. Терентьев) относилась к Эренбургу резко враждебно (8 августа 1922 И. Терентьев писал И. Зданевичу в Париж: «Хуже всех у вас за границей пишет Илья Эренбург — такую сволочь надо выводить». — См.: L’avangurdia letteraria russa: Doc. e ricerche / А cura di M.Marzaduri et al [Русский литературный авангард: Материалы и исследования]. Trento, 1990. С. 396); с братом И. Зданевича, художником и искусствоведом Кириллом (1892–1969) Эренбург познакомился в Париже в 1913 (см. воспоминания К. Зданевича — «Вечерний Тбилиси», 7 мая 1966).

83

Спектакль по пьесе Э. Скриба, поставленный А. Я. Таировым в московском Камерном театре.

84

Спектакль по пьесе Маяковского в театре Вс. Мейерхольда.

85

Александра Александровна Экстер (1882–1949) — живописец, сценограф, педагог; руководила студией живописи в Киеве в 1918–1920; с 1923 жила за границей.

86

Яков Григорьевич Блюмкин (1898–1929) — левый эсер, сотрудник ВЧК-ОГПУ; по свидетельству Н. Я. Мандельштам, ссора Мандельштама с Блюмкиным произошла еще в 1918; после этого Мандельштам добился приема у Дзержинского, настояв на отмене расстрела заложников по плану Блюмкина. С тех пор Блюмкин угрожал Мандельштаму расправой. Свидетелем одной из таких сцен и оказалась автор записок. Эренбург также упоминает об этом эпизоде в книге «Люди, годы, жизнь».

87

Гостиница «Княжий двор» располагалась на Волхонке (теперь здание перестроено и в нем находится Музей частных коллекций); до революции там несколько лет жил отец Эренбурга.

88

В устных рассказах Я. И. Соммер был такой эпизод: «Я как-то готовила на мангале и никак не могла отвязаться от какой-то бродячей собаки; наконец, не выдержав, я на нее замахнулась. И надо же было в этот момент появиться И. Г. Он долго и свирепо ругал меня — как можно обижать животных?»

89

Эпизод со стихами Твардовского, скорей всего, может относиться к 1932, т. к. в 1926 Твардовский только начал печататься в смоленских изданиях и стихи его не могли бы заинтересовать московскую периодику.

90

Заключительные строки стихотворения «О Москве» (1913), впервые напечатанные в сборнике «Будни» (Париж, 1913), запрещенном в России.

91

С помощью бокового видоискателя Эренбург сделал массу снимков в Париже, вошедших в его книгу «Мой Париж» (М., 1933), оформленную Эль Лисицким.

92

Первая персональная выставка гуашей Л. М. Козинцевой-Эренбург открылась в галерее «Штурм» в Берлине 10 мая 1922; в дальнейшем персональные выставки ее работ проходили в Париже, Праге, Берлине, Амстердаме.

93

Поэзия Шандора Петефи (1823–1849) подвергалась нападкам венгерских критиков и в консервативных журналах, и в либеральных, где поэта обвиняли в радикализме политических взглядов и дурном вкусе.

94

Роман Эренбурга «Рвач» в 1925 был издан в Париже, в СССР его издание тогда фактически было запрещено.

95

Фрагмент романа «Лето 1925 года» был напечатан в «Красной нови» (1926. № 5) под названием «Лето 1925 года в Париже»; полностью роман был опубликован издательством «Круг» в 1926.

96

Слова из главы мемуаров, посвященной генералу Власову (см.: Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 2. М., 1990. С. 264).

97

29 декабря 1972 Я. И. Соммер рассказывала это так: «Когда я в 1926 пришла к И. Г. в Проточный переулок, где он жил с Тихоном Ивановичем в одной комнате (я перед тем остриглась, а раньше носила длинные волосы), И. Г. сказал Сорокину; „Вот, смотри, как Ядвига Иосифовна постриглась“, а Тихон сказал: „Я вообще не люблю стриженых женщин“».

98

Цветаева А. Воспоминания. Изд. 2-е, доп. М., 1974. С. 433.

99

В устном рассказе Я. И. Соммер была такая подробность: «Эренбургу тогда задавали много вопросов. Спросили, в частности, видел ли он Ленина. Он сказал, что да, видел в Париже и сразу же стал говорить о смерти Ленина, о его похоронах, и говорить, так сказать, со вздохом, как тогда считалось необходимым говорить».

100

Персонаж книги Л. Толстого «Детство. Отрочество. Юность».

101

Речь идет о Дениз Монробер (по мужу — Лекаш; 1905–1975?) — парижской актрисе, внучке французской писательницы Северин; Дениз была подругой Эренбурга в 1930-е.

102

Андрей Иосифович Соммер (1897–1966) — генерал-майор, командир 89-й танковой бригады, звание Героя присвоено 19 апреля 1945 за участие в Восточно-Прусской операции.

103

Речь идет о еврейской девочке Фане (Фейге) Фишман из западноукраинского села Домбровицы, которой чудом удалось спастись, хотя ее семья погибла в 1941. В июне 1944, после освобождения Красной Армией, встретившийся Фане военный фельдшер написал с ее слов (по-русски она не говорила) о ее судьбе в Еврейский антифашистский комитет в Москву; письмо попало к Эренбургу — он стал писать девочке, посылать ей книжки. Затем ее привезли в Москву, и 24 сентября 1944 она встретилась с Эренбургом. Письмо о Ф. Фишман было включено в «Черную книгу» (см.: Черная книга о злодейском повсеместном убийстве евреев… во время войны 1941–1945 гг. / Сост. под ред. Василия Гроссмана и Ильи Эренбурга. Вильнюс, 1993. С. 364).

104

Речь идет об инспирированной Сталиным статье «Товарищ Эренбург упрощает» (Правда. 1945. 14 апреля), которая, как недавно стало известно (Новое время. 1994. № 8. С. 50–51), стала ответом Сталина на полученное им совершенно секретное донесение начальника Главного управления контрразведки «Смерш» НКО СССР В. Абакумова о публичных выступлениях Эренбурга в Москве после поездки в Восточную Пруссию с обвинениями в адрес Красной Армии (мародерство, самоуправство, насилия и т. д.). Ответ был типично сталинским: в создании антинемецких настроений обвинили Эренбурга.

105

И. Л. Сельвинский.

106

Стихотворение «Когда погребают эпоху…», опубликованное лишь в 1946, Ахматова прочла Эренбургу у него дома 5 июня 1941, тогда же Эренбург записал его в свою записную книжку вместе со стихотворением Мандельштама «Мне на шею кидается век-волкодав». В книге «Люди, годы, жизнь» Эренбург написал о поразившем его прозрении Ахматовой. (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 2. Указ. изд. С. 219).

107

См. наш комментарий к седьмой главе книги мемуаров Эренбурга (Эренбург И. Люди, годы, жизнь. Т. 3. М., 1990. С. 402–404).

108

Дружба Эренбурга с поэтессой Маргаритой Алигер (1915–1992) началась в годы Отечественной войны; в 1944 Алигер подарила Эренбургу свою книгу «Стихи и поэмы» с надписью: «Дорогому другу евреев от одного русского поэта. Можно мне так называться? М. Алигер. 22.Х.44». Перу М. И. Алигер принадлежат едва ли не лучшие воспоминания об Эренбурге.

109

Надпись на книге: «Дорогой Ядвиге на память о тех годах. ИЭ 1960».

110

Письмо Эренбурга (ярославский штемпель 28 октября 1960): «Дорогая Ядвига, я тебе послал неделю назад книгу стихов. Читала ли ты в „Новом мире“ первую часть моих воспоминаний? По моим рассказам ты кое-что из нее знаешь. Я кончаю теперь вторую часть — там есть и Киев и Коктебель и наш путь в Москву и твое имя („Ядвига“). Напиши мне хотя бы две строки о себе. Обнимаю тебя ИЭ».

Content

Ядвига Соммер
Записки
Публикация, предисловие и примечания Б.Я.Фрезинского

Записки

Киев

Дорога. Коктебель. Тифлис.

Москва

Примечания