Милован Глишич

Спустя девяносто лет

© Новожилова О.С., составление и перевод на русский, 2025

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство „Эксмо“», 2025

Ночь на мосту

По мотивам народных поверий

Случилось как-то, занесло меня под вечер к дядь-Джураджу, что из Маховишта. Это тот старикан, который раньше каждый год приезжал на ярмарку в В.[1], привозил на продажу калган-траву и горечавку. Нынче уже не приезжает, потому как совсем состарился, ноги не держат… Остановился я, значит, у дядь-Джураджа. Кроме его сыновей и остальных домашних были там ещё трое местных сельчан, которые нанялись им луг покосить. После ужина зашёл разговор про всяко-разно. Под конец заговорили о вампирах, здухачах[2], джиннах, ведьмах и о другой нечистой силе, какая только может в глухую ночь человеку явиться. Каждый что-то да рассказал, кто больше, кто меньше, но дядя Джурадж, ей-ей, больше всех. И как рассказывал! Как по писаному. Да какое там по писаному?! И в книгах редко встретишь, чтобы всё так складно да живо выходило, чтобы словеса так красиво плелись. Как-то он так хорошо всё умел расположить. И место, где что случилось, так распишет, что живо себе представляешь всякую травку, дерево, камень, даже если птица там какая запела или пролетела — как будто своими глазами видишь. Кажется, будто вот оно, тут, прямо сейчас перед тобой деется.

И вот болтаем мы, болтаем, а один из местных и спрашивает:

— А помнишь ещё было, дядь-Джура, твой покойный кум Иван из Драчича на мосту ночевал?

Дядя Джурадж малость подумал и начал.

— Ох, детки, всего я, конечно, не упомню, давно дело было! Столько лет прошло, многое уже позабылось. Покойный мой кум Иван, царствие небесное, очень, бедняга, тогда намучился. Это давно было, вы детки, тогда ещё не родились. Покойный кум Иван был, можно сказать, из лучших людей в Драчиче. Зажиточный, семья большая, всего хватает, а сам рассудительный, открытый и сердечный. Дважды воевал! Человек видный, лицом пригож, только на лбу отметина, ранили его под Мишаром[3]. Он одного агу[4] убил, да и побежал пистолеты подобрать, серебром отделанные. До недавних пор эти пистолеты хранились у внука его, кума Маринко. Вот это было доброе оружие, надёжное! Чистое серебро! Каждый, детки, стоил как лучший арабский скакун. Но Маринко влез в долги, всё перезаложил, пропали и эти пистолеты. Такое оружие, прямо слёзы наворачиваются. Эх, детки, злые нынче времена настали. Я ещё помню, как здешние люди и не знали, что такое ростовщики и ссуды. А сейчас не найдёшь ни одного хозяйства без долгов, может, только одно-два ещё держатся. Знаете, детки, лет семь-восемь назад наше село было что твой букет — под сотню домов, один другого краше и богаче. А теперь двух-трёх не насчитать, где хоть что-то да есть, а остальные — бог его знает, есть ли у них хоть на три дня довольно хлеба в доме. Всё это, дорогие мои, от ростовщиков, ссуд, тяжб, судов и многих других несчастий, что с каждым днём всё больше уничтожают и портят нынешнее злосчастное поколение!..

— Как-то раз, где-то около Спасова дня, только мы с детьми вышли в поле, как вдруг, гляньте-ка, кум Иван. Он к нам в село по какой-то надобности выбрался. Пробыл три дня. И как раз в субботу собрался обратно. Дело к ночи, а он прощаться: у меня, говорит, дело есть, надо завтра на базар, купить там кое-чего по хозяйству, а не в выходной не успеваю. Мы его удерживать, пусть бы переночевал, да и отправился утром раненько, успел бы и домой, и на базар, раз так надо. Но какое там! И слушать не хочет. Прямо сейчас пойдёт, и баста. Он, бедолага, упрямый был. Если что решил, от своего не отступится. Вижу, никак его не убедишь, ну и говорю: «Давай, кум, хоть сядем, поужинаешь что бог послал, а там и пойдёшь». И хозяйка моя, покойница, и дети тоже насели на него, так что на ужин он остался. Пришли ещё двое моих тутошних соседей. Поужинали и за разговором выпили ракии[5] на посошок. Очень мы тогда разболтались, вот как сейчас. Покойный Митар, один из соседей, много нам всяких историй понарассказывал, одна другой страшнее. Он их, окаянный, много знал, три дня мог рассказывать без передыху. Ох, детки, хорошо мы тогда набрались… Кум Иван всё рвётся пойти, а мы ему «сядь, кум, давай ещё по одной, да ещё одну на дорожку!» — ночь уже, а мы всё сидим. Наконец выпили ещё по одной на прощание, кум Иван со всеми расцеловался и пошёл себе.

Той ночью было, как бы сказать: ни ясно, ни облачно, а тонкими облачками всё небо затянуло и иногда только месяц проглядывает, слабо-слабо. Тишина, ни ветерка. И видно было далеко через лес и туман этот. Такие ночи, детки, самые страшные. Когда месяц светит, всё кругом видно, ясно человеку, что есть что. Когда темнота кромешная, конечно, ничего не видно, но хоть не так страшно, как когда такая серая ночь. А тут каждое дерево, каждый камень чудным кажется, жутким. Одним словом, страшно! И как раз в такое время чаще всего всякая нечисть людям является.

Идёт, значит, детки, мой покойный кум Иван, а шагает всё осторожнее. И подходит уже к Мравиньцам. Там и среди дня страшно пройти, а уж ночью, да ещё в такое глухое время… С обеих сторон сгрудились овраги, низкие вязы стоят как муравейники. Потому так место и называется — Мравиньци. Лес, по правде, редкий, но деревья крупные и ветвистые. И что-то моему куму Ивану взбрело на ум проверить свой амулет за пазухой. Ему этот амулет привёз один монах из Иерусалима, он сюда на сбор подаяния приезжал. Кум Иван ему отдал лучшего барана и три талера[6], а покойная кума Яна — совсем новую рубаху с ещё не прорезанным воротом. Монах ему так сказал, чтобы амулет всегда носил за пазухой, слева у сердца, и тогда может без боязни ходить куда вздумается, хоть днём, хоть ночью, ничего ему не будет. Значит, лезет он за пазуху, глядь — нет амулета! Он призадумался. Что за ерунда? Куда подевался? Думает, думает, где он мог амулет оставить. У нас тут не забывал… Стал дальше думать. В конце концов вспомнил, что оставил его дома, в ваяте[7]: когда собирался сюда, рубаху переодевал, да и уронил. И до чего нехорошо, что он сейчас без амулета остался! Возвращаться не след, да и не стал бы он, раз уж пошёл и со всеми распрощался. Что ж, значит остаётся идти, а там как бог даст!

И вот, значит, детки, перекрестился он и дальше идёт. Задумался что-то, поднял глаза, а там — всадник на белом коне. Едет себе по обочине, а ничего не слыхать. Кум Иван его окликнул: «Бог в помощь, брат!» Тот молчит. Иван чуть быстрее пошёл; опять посмотрел — опять всадник на белом коне, и не отстаёт. Иван его снова окликнул — ни звука! Как воды в рот набрал. Потом пропал куда-то… Иван постоял немного, глядит — вон он опять, и прямо летит по скалам, словно тень по стене, и ни камушек не шелохнётся. У кума Ивана мурашки по спине побежали. Побыстрей пошёл, а сам всё косится в сторону. Всадник то исчезает, то опять появляется. Кум быстрей бежать. Смотрит — нет его! И тут у него за спиной как грохнет что-то, да так гулко, будто кто с огромного бука мельничный жёрнов уронил — аж земля задрожала! У кума Ивана колени подогнулись… Несколько шагов вперёд сделал, и вдруг повеяло что-то перед ним, как будто порывом ветра подняло листья в лесу и завертело. Тут прямо перед ним перевалил через дорогу огромный сноп сена, да такой тяжёлый, камни под ним дробятся! Потом ещё один, ещё — три, один за одним! У кума Ивана не то что волосы, шапка дыбом встала, мурашки по всему телу бегают… Лицо как горячим ветром обдало. Перекрестился он и дальше идёт. Спустился он в ущелье, по дну камни лежат, а вокруг буковый лес, а там — что за диво! Камни от земли отпрыгивают со стуком, звук такой, как бывает, если горсть монет возьмёшь, зажмёшь ладонью и потрясёшь. У деревьев корни трещат, прямо из земли вырываются, а ветви скрипят и осыпаются. Всё ущелье ходуном ходит. Куму Ивану слышатся какие-то глухие удары, будто бьют по дну полной бочки. Он снова крестится и дальше идёт. Пот с него льёт ручьями, сам дрожит как былинка. Он потом рассказывал, что никогда так не пугался, как в тот вечер. У него, конечно, были за поясом те пистолеты и ещё большой нож, что он на Дрине снял с одного турка, — но что толку! В кого тут стрелять-то? Да и не след, детки, стрелять в нечистую силу — ствол у ружья разорвёт. Вот Манойло из Златарича, он, было дело, выстрелил из ружья в призрака на той вершине, где Челие[8], так у него от всего ружья только «яблоко» в руках осталось, остальное разлетелось на кусочки. В общем, собрался кум Иван с силами, всё едино надо идти. Что уж теперь поделаешь — только дальше. Но уж поскорее! Поспешил он выбраться из этого ущелья. Весь вспотел, со лба пот ручьями течёт, с подбородка капает. Только вышел из ущелья на бережок, засвистел ветер, сильный, холодный. Его слева что-то обожгло, а правая нога и левая рука — как занемели. Он и внимания не обращает. Спешит дальше, и всё тут. А ветер беснуется, то сильнее задует, то слабее, а то вроде как вовсе утихнет.

Как он подошёл к Брезовицам, запели первые петухи. Он тогда снова перекрестился, «слава богу!» сказал и поспешил к дому свояка Продана немножко передохнуть да и повидаться с роднёй. Эх, деточки, раньше-то родня лучше ладила. В гости друг к дружке ходили, гостей ждали и привечали. Теперь уж не то. Нет такой дружбы, привета и гостеприимства, как в старые времена. Нынешние все норовят другому яму выкопать. Только о себе думают. Всякий отрекается от родных, стыдится их и сторонится. Я, детки, знаю стариков, которые с чужаком или иноверцем приветливей обходились, защищали, помогали чем могли — чем сейчас не всякие родные братья друг с другом обходятся. Нынче братья только и смотрят, как бы друг другу ножку подставить или вовсе сгубить. Всяк сейчас только о своём кармане печётся. Каждый смотрит, как бы тебя надурить, без последней рубашки оставить, или в чистом поле, хоть ты умирай — всё равно ему. Нынче люди предпочтут пойти в корчму, день-деньской там время тратить, напиться, всё прокутить с собутыльниками, чем к ближайшей родне зайти. Я, детки, помню время, когда в нашем селе не было корчмы и, ей-богу, во всём тогда было изобилие, урожай был лучше, у всякого довольно и на столе, и в карманах. И вот я смотрю — пять лет всего, как построили у нас эту проклятую корчму, и что делается? Одно зло от неё! Наши туда бегут с раннего утра, как мёдом им там намазано. Работать перестали, обленились, испакостились. По целым дням их оттуда не выгонишь — знай себе клюют носом, пьют и глазеют по сторонам, а дома у них и урожай пропадает, и скотина, и всё. А потом в долги залезают отчего-то, мол, «год неурожайный! Бог не даёт!»… Эх, детки, год-то всегда урожайный, и всё Бог даёт, если работать… Нет, детки, нынче уже не работают, как когда-то, и жизнь теперь не та! Теперь уж всё не то…

И вот пришёл кум Иван к Продановому дому и застучал в двери. Все домашние проснулись, Продан тоже встал, засветил лучину и открыл ему. Увидел Ивана и удивился: «Ты откуда, свояк, в такое время?» — «Погоди, свояк, маленько, дай в себя прийти, и всё расскажу», — ответил Иван и присел у огня, хозяйка ему стул поставила… Принесли ракии, выпили по одной. Кум всё Продану рассказал, что с ним приключилось в Мравиньцах. Долго сидели! Начало у кума Ивана дёргать правую ногу и левую руку. И всё хуже и хуже! Какое там идти куда-то! Продан велел хозяйке постелить ему у огня, отдохнёт малость, небось и полегчает. Сразу постелили, лёг он. Бьёт его как в лихорадке. Рука и нога всё сильней болят. Глаз не сомкнуть!

Назавтра он уже и двинуться не мог. Рука и нога закоченели. Весь в огне — своих не узнаёт. Только бормочет что-то в бреду, и всё кричит: «Домой хочу! Отнесите меня домой!» Продан обождал два-три дня, думал, может, полегчает ему. Какое там! Только хуже и хуже. Когда Продан понял, что дело нешуточное, он запряг волов, положил моего кума на телегу и отвёз его домой в Драчич; во-первых, чтоб его, боже упаси, смертный час не застал так далеко от дома и родных, а во-вторых, сам кум Иван настаивал, как только чуток в себя приходил, чтобы его отвезли домой.

Когда Продан подъехал к дому Ивана, все домочадцы навстречу выбежали, удивились, перепугались. Покойная кума Яна — в плач. Ивана вытащили из телеги, постелили ему и тут же уложили.

— Я и не знаю, что с ним! — говорит Продан. — Он пришёл ко мне перед рассветом, живой и здоровый, и вдруг начал жаловаться, что нехорошо ему. Это было в ночь на воскресенье. Его одолела какая-то лихорадка. Я говорю, подождём, утро вечера мудренее, а назавтра — на тебе, он и встать не смог!

— Я знала, что несчастье какое-то приключится, раз он оберег забыл, — говорит Яна. — Было уже однажды, пошёл без него, да и заболел, вот и опять!

— Молись Богу, свояченица, и пригляди за ним, — ободряет её Продан. — Думаю, его бы распарить хорошо.

Продан побыл у Ивана несколько дней, а потом отправился домой в Брезовицы.

Долго, детки, лежал кум Иван. И парили его, и травы приносили, и купали, и угли ему гасили и той водой поили; всех до единой старух, которые в болезнях понимают, позвали. Но всё без толку. В конце концов позвали и старого попа Йована из Челие, он ему прочитал великую Васильеву молитву — страшную, детки, её ещё читают от этой, боже упаси, падучей. И опять без толку. Только что в себя пришёл, а рука и нога и дальше не поднимаются. У всех уже руки опустились. И тут вдруг — на тебе! — пришёл дядька Сретен из Лелича и, как увидел, как мучается кум Иван, руками всплеснул и воскликнул:

— Ох, люди, что ж вы делаете? Бегите скорее к Новаку в Чучуге, пусть напишет ему записки. Разве не видите, что он к джиннам в коло[9] попал?

— Бог его знает, будет ли с этого толк! — говорит покойная кума Яна.

— Как не быть, невестка? — божится Сретен. — Голову даю на отсечение, он встанет здоровый как младенец, вы только пошлите кого-нибудь к Новаку, чтобы он дал ему записку. Пусть Стеван нынче же сходит в Чучуге!

— Собирайся, Стева, — говорит Яна старшему сыну Иванову, двадцать лет было парню. — Сходи, попробуем и это, а там как бог даст!

— Говорю тебе, невестка, — продолжает Сретен, — Новак ему поможет. Вон знаешь же Марко Спржу из нашей деревни? Вот он так же шёл ночью и наступил где-то на круг, где джинны танцевали, так у него и руки, и ноги отнялись, всего скрючило. Чего только не делали, а толку не было. Послали к Новаку в Чучуге, тот ему написал записку, и сразу всё как рукой сняло. Ну и Еврему из Челие он помог, когда тот на чары напоролся… Кому Новак записку даст, тот поправляется!

И вот, детки, собрался Иванов Стева, взял лоскут отцовской одежды и отправился в Чучуге к Новаку.

Говорят, детки, этот Новак был нечистым человеком… С нечистой силой знался. Раньше, когда молодой был, поехал с купцами в Германию, там заодно и грамоте обучился. Потом поехал в Боснию и там у одного ходжи выучился делать записки[10]. Я, правда, сам не знаю, своими глазами не видел, но люди сказывали, что видели его, как он ходит глубокой ночью один на перекрёстке и всё что-то приговаривает, что знает, кто из баб ведьма, а кто нет, что с ветровняками[11] он боролся. И ещё много всякого говорили. Он, должно быть, имел дело с нечистым, потому что он, говорят, больше двадцати лет не причащался и в церковь не заходил… Всё у него как-то не получалось. И попов ещё сторонился, если вдруг с ними встретится или рядом окажется.

И вот, значит, детки, пришёл Стева в Чучуге к Новаку, рассказал ему всё, как было, и спросил, может ли тот помочь? Новак, говорит, помолчал немножко, покачал головой и сказал: «О-хо-хо… Что же ты раньше не пришёл? Проще бы было. Теперь посложнее будет справиться, но мы уж попытаемся…» Потом встал, нашёл какую-то книгу, взял Иванову одежду, листал-листал, смотрел-смотрел — перевернул ещё одну страницу и начал рассказывать Стевану по порядку, как всё было: как кум Иван попал в коло к джиннам в том ущелье у Мравиньцев. Тот человек на белом коне, который ехал по скалам, это был царь джиннов. Те три снопа — это были три нечестивца, которые охраняют его, чтобы никто не попал к ним в коло. А если бы, говорит, Иван вернулся тотчас же, как только увидел те три снопа, — ничего бы с ним не случилось, а так он в том ущелье в их коло зашёл, вот джинны и прострелили ему правую ногу и левую руку.

Говорят, детки, ещё в ту пору, когда был некрещёный век, правили в этих землях джинны. Но пришёл царь Костадин, прогнал их за синее море и до самых ворот в Страну мрака. На воротах он повесил свою саблю: только джинны задумают вернуться в христианские земли, дойдут до ворот — сабля зазвенит: «Царь Костадин жив!» — и они тут же бегут обратно. Так что никак им не оказаться среди крещёного люда — только ночью, в самое глухое время, когда не знаешь, где кончается Страна мрака и начинаются христианские земли. Тогда они, бывает, выходят и танцуют коло, а кто к ним угодит, в того они стреляют…

Когда Новак рассказал Стевану, отчего кум Иван занемог, то написал и дал ему три записки. «Снеси ему, — говорит, — эти три записки! С одной пусть напьётся воды на поленнице после захода солнца. Другой пусть его окурят. А третью пусть возьмёт с собой, и пусть домашние отнесут его в ночь на первую пятницу в новолуние на тот старый мост под вершиной, где Челие, пусть там переночует. Там уж он всё увидит. Только ни в коем случае пусть ни слова не говорит и не шевелится!.. Как всё исполнит — даст бог, полегчает ему!»

Стеван дал Новаку три талера, взял записки и отправился домой. Как пришёл, всё рассказал, как Новак велел. А так случилось, что было новолуние и завтра как раз пятница. Покойный кум Иван велел, чтобы его брат Пера вместе со Стеваном отнесли его вечером ночевать на мост. Кума Яна не давала, хотела до следующего новолуния отложить. «Может, — говорит, — бог даст, полегчает ему, не нравится мне, чтоб он там один да ночью». Но кума Ивана поди отговори! Он насел на них: нынче же вечером неси его на мост, и точка.

И вот, детки, как дело к вечеру, вынесли его Пера и Стеван к поленнице, напоили водой с одной записки, окадили другой — и обратно в дом, пока остальные волов запрягали…

Погрузили, значит, Ивана на телегу и потихоньку поехали к холму под Челие, а там его оставили посреди моста. Когда его положили, он ещё раз за пазуху заглянул: оберег на месте, записка тоже. Он не так за записку беспокоился, как за оберег. А раз уж он тут, так ему ничего не страшно! Ушли Пера и Стева. Остался кум Иван один на мосту.

Мост этот, детки, на страшном месте. Ещё пятнадцать лет назад он стоял, а потом его смыло, в то лето, на Степана Сеновала, когда случился паводок и вышли кости утопленника Аврама, их вынесло прямо под мост с нашей стороны. Аврам утонул в этом омуте. Говорят, он ночью пошёл окунуться — рыбу он ловил — и вот как выплыл на середину, его что-то за ноги ухватило, тяжёлое, как свинец, и утащило на дно. Потом Тимотие и Пантелие с Бобии[12] ныряли в тот омут и нашли Аврама, сидит на дне как живой: а на коленях у него маленький чёрный ребёнок, размером не больше котёнка. Они его вытащили и закопали там у берега. До Аврама, говорят, тут ещё одна баба утопилась, Йокой звали, вот место и прозвали «Йокин омут».

На этом месте, детки, людям часто всякое виделось. Одним словом, опасно туда было ходить в одиночку, ночью или под вечер. Да и жутковато как-то. С нашей стороны нависает утёс… Будто сами скалы сейчас упадут — ну вы и сами, небось, видели, как оно там. Вы же там проезжали.

И вот, детки, на этом самом мосту покойный кум Иван должен был провести ночь. Он сначала огляделся; везде тишина, ничего не слыхать, только ниже по течению шумит вода по камням. А под мостом так тихо — будто вода и вовсе не течёт. Иногда только ухнет сова в скалах или сычик на дубу… Этих мерзких птиц и из дома-то страшно услышать, а уж на мосту! Иногда опять же слышен у берега колокольчик — прямо оглохнуть можно. Наш Иван и внимания не обращает — он, бедолага, ничего не боялся.

Мало-помалу совсем стемнело. Всё стихло. Ни уханья сов, ни звона — ничего не слыхать. И случилось, что ночь опять была такая же серая, пасмурная, как тогда под Мравиньцами, когда он угодил в коло к джиннам. Кум Иван молчит и ждёт, что дальше будет. Тут под мостом что-то послышалось — плеск воды, будто утка купается и крыльями плещет. Ненадолго стихло, а потом что-то зачернелось под холмом на краю моста. Иван украдкой скосил глаза — а двинуться нельзя, так ему Новак сказал. Это чёрное вроде как козлёнок — некрупное. Начало приближаться, сначала медленно, потом быстрее — а совсем рядом с ним полетело как пуля. Смотрит Иван — как есть чёрный козлёнок, только хвост длинный и не на четырёх ногах скачет, а на двух задних. Добежало до середины моста, остановилось и как закричит — у Ивана аж в ушах зазвенело. А оно обратно — кувыркается, будто обруч, когда его дети спихнут вниз откуда-нибудь. Докатилось до Ивана — заржало как жеребёнок, в таком виде доскакало до того конца моста, а там свиньёй захрюкало. Тут заплескало в воде под мостом, будто тысяча уток взлетают и крыльями машут, а подальше по камням что-то как зашуршит, как заскребётся, захрюкает, такой писк настал, будто мышей бьют. Мелкие камешки запрыгали и падают под мост в омут. Иван украдкой смотрит на вершину. А там — что за дела! Облепила нечисть скалу, всё черно от них, так и кишат повсюду, как муравьи! В один миг все забрались на вершину и давай танцевать, только хвосты болтаются. Иван молча смотрит. Тут опять на краю моста что-то захрюкало, пронеслось мимо него и на другой конец моста. И тут, откуда ни возьмись, навалились остальные на мост, навалились — всё кишмя кишит ими. Мост загремел, закачался. Нечисть роится как в муравейнике, носятся туда-сюда, ползают по спине у Ивана… Он чувствует, как они один за другим по нему карабкаются, сначала по спине царапают, потом выше, выше, потом на плечи — когти их уже касаются кожи через куртку… А потом кувыркаются через его голову, падают перед ним и на ноги встают. Скалятся на него, зубами щёлкают, хвостами машут, грызут и роют перед ним, как собаки, когда зарывают что-то… Так и кишат на мосту, всё их больше и больше, а потом уходят — бегут на другой конец моста. Потом глядь — опять вернулись. Опять вьются вокруг него, визжат, рычат, хрюкают, щёлкают зубами и снова бегут на ту сторону… Иван молчит. Вроде немного поуспокоилось. Тут, глядь, двое чёрненьких детей: бегут, языки высунули, хвосты волочатся по земле, глаза блестят, как две маленькие искорки, — добежали до Ивана, хвостами машут, чуть его по носу не задели, и, прошу прощения, опростались перед ним, вот как козлята. Часть какашек ему на колени упала, часть на опанки[13]. Иван не выдержал и сплюнул от мерзкого смрада и от отвращения. Только он сплюнул, нечистые засмеялись, вот как дети дразнятся: «Хи-хи-хи!» А в ответ отовсюду и с моста, и из-под моста, со всех сторон разнеслось: «Хи-хи-хи! Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!» Эти два мелких чертёнка вернулись и снова убежали под обрыв на ту сторону. Немного погодя начал мост трещать и скрипеть — прямо до воды достаёт, так качается. Иван украдкой глянул на ту сторону, а там черно от того, как нечистая сила сгрудилась: все вроде как люди, а зубы как клыки у кабана, белые и вверх загибаются до ушей; глаза блестят, как у кошек в темноте… И мчатся все прямо на него! Кто с вилами, кто с копьём, кто с багром, кто с лопатой, кто с кайлом, кто с острогой, кто с большим ножом — и как замахнутся на него, как замахнутся… Сейчас прямо в лоб ударят! Он уже чувствует, как лезвия задели кожу, как баграми зацепили за одежду и волокут его… Хотят его с места сдвинуть, а он изо всех сил упёрся, чтобы не сдвинуться… Бросались они на него, замахивались, тянули его, рычали — и вдруг исчезли… Остался пустой мост. Иван опять посмотрел на ту сторону — опять они там танцуют, кувыркаются друг через дружку, прыгают, ползают. Вдруг откуда ни возьмись четыре призрака, два с одной стороны моста и два с другой, — взяли мост и начали его поднимать… Поднимают, и все растут, поднимают и растут — выросли такие большие, что подняли мост до самой вершины холма. И начали расти над мостом… Растут, растут, выросли как снопы сена и начали раскачивать мост, хотят Ивана в омут стряхнуть. Иван изо всех сил вцепился, чтобы удержаться. Призраки раскачали мост и отпустили… Кум Иван от ужаса зажмурился. Загремел мост вниз, будто гром, и треснул, прямо разлетелся на сто кусочков… Иван молчит, ждёт, когда тонуть начнёт — ан нет! Он смотрит, а мост стоит над омутом, целёхонек. Призраков и след простыл… Опять малость поутихло, а потом послышался свист, один, другой, третий, а потом так навалились — можно подумать, миллионы их там, и все свистят. Слышно и позвякивание кандалов… Мост прогибается и трещит страшно, будто сейчас рухнет. Послышались какие-то шаги, будто по мосту жёрнов катят… Иван смотрит, а толпища-то на мосту!.. Моста уже не видать за всей нечистью… Облепили его, как мякина. И вот ведут какое-то страшилище в кандалах, рот у него выше бровей, а один глаз под носом… Подвели его к Ивану, и все призраки тоже навалились, прямо задохнуться можно. Иван смотрит, а вода уже просочилась снизу сквозь доски и замочила ему носки и ботинки, так мост прогнулся под тяжким грузом! В этот момент призраки прокаркали на разные голоса: «Вот он! Вот он!.. Хо-хо-хо!» — а потом все унеслись как ветер под мост. Тут же послышался стук по одному из столбов моста, будто корабельным канатом дёргают — так мост затрясся… Иван от этого удара подскочил вверх на целую пядь…

Тут, детки, пропел петух. И вдруг ни с того ни с сего прекратился плеск и визг под мостом. Стихло всё. Иван уже порядком напугался. Как услышал петуха, хотел перекреститься, запутался, левой рукой перекрестился… «Гляди-ка, — думает, — рука-то прошла!» Обрадовался, перекрестился уже и правой и поднялся на ноги. Ничего не болит, здоровенький, как заново родился! Как вернулся домой, стал стучать в дверь и звать жену:

«Эй, Яна! Вставай — глухая тетеря! Кто же спит в такое время?!» Она, бедняжка, всю ночь глаз не сомкнула от беспокойства — вскочила и скорей открыла ему. Иван разбудил домашних, рассказал им всё, что было на мосту.

Когда уже совсем рассвело, он поднялся. «Хочу, — говорит, — смеха ради сходить сейчас на мост, посмотрю, что там нечистая сила повесила!» И пошёл. Смотрит, а там на гвоздике мышонок висит на конском волосе. «Ох, анафема на вас, нечистая сила!» — сказал кум Иван, перекрестился и вернулся домой.

С тех пор, детки, он никогда не снимал оберега с шеи, а рассказывал об этом случае раз двадцать так точно — вот я и запомнил…

Чары

Во всей округе не сыскать было такого хозяина, как Миладин Малешич из Лайковцев. Много скотины, большое хозяйство — всего вдосталь.

Дом его стоял посреди деревни.

Сразу за забором начинается лес: сначала буковый, потом дубовый, потом пихты, дальше сосновый бор и так до самой вершины Малена, до того знаменитого разбойничьего источника, что бьёт на поляне под одинокой пихтой на самой вершине горы. В ясный и светлый день оттуда видно всю Посавину и даже Саву, как она там внизу вьётся и блестит в этой синеве, словно полоска ткани.

Сразу справа от дома протекает небольшой ручей, где домочадцы набирают воду для хозяйства. Течёт он сверху из буковой рощи. Чуть ниже около ворот из-под бука бьёт небольшой родник, холодный как лёд и чистый как слеза. Здесь берут питьевую воду. Слева и перед домом большой густой фруктовый сад. В конце сада ближе к воротам стоит пристройка из крепких дубовых брёвен, крытая дранкой. В ней два этажа. Внизу хранятся бочки с вином и ракией, как в погребе. Сразу за дверью — крутая деревянная лестница на второй этаж. Наверху небольшое помещение: прихожая и обставленная комната. Комната застлана коврами, по стенам оттоманки, тоже с коврами и пёстрыми подушками. Здесь обычно принимают гостей и устраивают на ночлег. В прихожей есть ставни, поэтому спуститься в подвал можно по ещё одной узкой деревянной лестнице, не открывая нижнюю дверь снаружи.

Кроме этого здания из пристроек есть ещё вот что: кирпичная печь справа от дома, ближе к ручью; чуть ниже ваят; слева посреди сада большой амбар, а в конце, за тем зданием, которое служит и погребом, и гостевой, — большая корзина для зерна.

Всё это огорожено одним большим забором, так что в городе, пожалуй, назвали бы «двором». От забора до реки — луг. Прочее имущество: поля, виноградники, луга, разбросано там и сям по деревне; что-то наверху, аж у самой Краварицы, почти в горах, возле родника Змаевца, который так называется ещё с тех пор, как там купались змеи и можно было найти их чешую[14]. Давно уже никто не помнит такого, чтобы кто-нибудь находил её в том источнике. Нынче уж всё не так на свете, вот и змеи перевелись.

Домашних у Миладина было не так много. Он сам, его Тиосава — кремень-баба и проворная к тому же, два его брата Живан и Рашко, в ту пору как раз созревшие для женитьбы, и давний честный слуга Спасое. Вот и всё. И всё-таки у Миладина у первого в деревне бывал и виноградник взрыхлён, и луг скошен, и урожай у первого собран.

Не найдёшь второго такого, как Миладин: ни такого работящего, ни такого благоразумного и проницательного. И как говорить умел — только держись! Так он складно и ладно говорил — как по писаному. Дважды его выбирали старостой в Лайковцах. Но, с тех пор как он вдруг тяжело заболел, и не подумаешь, что это тот самый Миладин! Совсем изменился человек: всё молчит, а если заговорит, то всё как-то криво и заикается; даже с лица спал. И медлительный стал, куда только делись прежние сила и проворство! Люди часто жалели его и говорили: «Господи боже, а какой человек был!»

* * *

Дело было между Рождеством Богородицы и Успением. Целый божий день Миладин пролежал под большим ореховым деревом у дома, словно в бреду. Тиосава от него почитай весь день не отходила. Поесть предлагала, спрашивала: хочет ли того или этого? Куда там, он только иногда малость опомнится, посмотрит на неё и стонет: «Ох, как поясница болит!»

Когда солнце пошло к закату и куры уже сели на насест, Тиосава его окликнула:

— Миладин!

Он молчит, только дышит тяжело.

— Миладин!

Он малость замешкался и отвечает:

— Что?

— Вставать-то будешь?

— Ох, прямо не могу.

— Вставай, вставай, Миладин! Куры уже на насесте и солнце к закату[15].

— А разве солнце уже заходит?

— Ей-богу, заходит. Ещё чуть-чуть, и сумерки.

Миладин напрягся изо всех сил, поднялся и сел, потом охнул и говорит:

— Как же все кости болят!

— Пройдёт с божьей помощью! Ты поужинать хочешь?

— Ни кусочка не могу проглотить. Принеси мне только водички холодной, я лягу…

Тиосава быстро принесла ему холодной воды. Он напился. Как допил, его всего затрясло, и говорит: «Ох, прямо как на раскалённое железо!» Тиосава его потихоньку подняла и завела в дом, постелила ему, и он лёг…

Где-то ночью Тиосава вскочила — глядь! а дверь настежь открыта! Пошла посмотреть, кто вышел — а Миладина нет! Она раз позвала: «Миладин!» — потом громче: «Миладин!» Без толку, не отвечает. Она скорей встала, запалила лучинку, вышла перед домом, там посмотрела, сям посмотрела — нету! Ещё пару раз его окликнула, не отвечает.

Тогда Тиосава крикнула деверей: «Живан, Рашко!» Они скорей вышли из ваята, проснулся и слуга Спасое; все пошли искать и звать Миладина. Обошли почти весь сад, за ручьём посмотрели, поискали у печи, у амбара, у корзины для зерна, у дальней пристройки — нигде его нет. Тиосава уже и причитать начала. Живан и Рашко её успокаивают, чтобы всю деревню зря не переполошила. Но её никак не утихомиришь, воет во весь голос и бьёт себя в грудь. Они ещё поискали, заглянули через забор на луг, что снизу от дома, посмотрели в лесу за домом, около маленького источника смотрели — нигде ни следа. Звали его, кричали что есть силы — не отвечает.

— В самом деле, куда же он делся! — говорит Живан.

— Да будь он с иголку размером, мы бы и то нашли! — отвечает Рашко.

— Давайте ещё раз посмотрим у пристроек.

— Давайте!

Снова пошли поискать у корзины для зерна, у ваята, у амбара, даже под амбар заглядывали, может, подлез как-то. Нету! Наконец они снова собрались у той двухэтажной пристройки. Искали-искали, вдруг Рашко говорит:

— Глянь-ка, Живан, внутри что-то светится!

— Ну-ка, посмотри получше!

Рашко стал заглядывать в щели между брёвнами, и Живан тоже. «Ей-богу, свечка! Вон он, внутри!» «Миладин, Миладин!» — крикнул Рашко и стал толкать дверь; а она заперта. «Неси ключ, Тиосава! — крикнул Живан, — а ты, Рашко, посмотри, может, он через верх зашёл». Рашко поскорей поднялся — и правда, открыты ставни! «Иди сюда, Живан, вон он, внизу!» Живан тоже побежал наверх, и они стали спускаться по той лесенке внутрь. Спустились, а Миладин в одних подштанниках и сорочке эдак скорчился возле бочки со свечой в руке и только смотрит испуганно. Они ближе подходят, а он, всё так же скукожившись, отползает и всё прячется у бочек. Тут и Тиосава отперла нижнюю дверь. «Господи, Миладин! Что ты тут делаешь?» Начали звать его и спрашивать. Он только прячется, озирается и трясётся как листик. Живан и Рашко схватили его за руки; а он упирается — с места не сдвинешь. Спасое тоже прибежал, и еле-еле они его оттуда вытащили и увели в дом, чуть не на руках пришлось нести.

Уложили его на постель, а он опять весь скорчился, зыркает по сторонам и вроде убежать хочет. Они снова зовут его по имени, спрашивают. Он — ни слова, будто и не слышит. Так до рассвета они с ним и промаялись: стерегли и смотрели, чтобы не вырвался.

* * *

Назавтра пришли соседи и соседки, спрашивают: что такое ночью случилось, почему Тиосава причитала? Рассказали им. Люди дивятся. Кто-то говорит, что над ним надо молитву прочесть, кто-то, что травок надо найти, кто-то, что заговорить его надо. И все в один голос говорят, что это нечистая сила болезнь наслала, или на чары напоролся, или на след от коло, может, джинны танцевали, а может — вилы[16].

Спрашивает соседка Тиосаву:

— А когда он у тебя бедной занемог?

— Вчера утром, — сквозь слёзы отвечает Тиосава. — Позавчера уехал в Валево, здоровёхонек. Сказал, что вернётся пораньше. Я ждала до ночи. Уже и полночь прошла — а его всё нет. Тут вдруг дверь отворилась. Он заходит, весь трясётся, вид ошалелый, и говорит: «Зачем вы там полотно растянули, не пройти человеку». — «Какое полотно?» — спрашиваю. Он ничего не ответил, опять весь задрожал и говорит: «Дай мне попить!» Я дала ему воды; он напился и лёг. Утром не встал, всё в бреду каком-то и весь горит, иногда только чуть-чуть в себя приходит…

— Ей-богу, чары это, иначе никак! — сказала соседка.

— Отвезите его сегодня же в Крчмар, пусть поп Новак прочтёт ему молитву, но из той старой книги. Поправится, будет здоров как младенец! — сказал кто-то из соседей.

Они ещё пораздумывали, как быть и как справиться с этой напастью. В конце концов решили везти его в Крчмар.

Рашко тотчас же запряг волов, вынес Миладина и положил на телегу, Тиосава села рядом, и они поскорее отправились в Крчмар.

Крчмар с левой стороны под самой горой. Небольшая церковка, крытая дранкой, рядом здание, где в то время жил священник. Теперь там уже не священник, а учитель, с тех пор как в Крчмаре сделали школу.

Люди сказывают, что эта церковка — задужбина[17] самого Королевича Марко[18]. Чуть дальше от церкви можно увидеть большие стены, уже сровнявшиеся с землёй. Говорят, здесь были подвалы Мариной корчмы. Королевич Марко однажды застал там янычар, которые перекидывались отрубленной головой его брата Андрии. Марко порубил янычар, запалил корчму, а брата схоронил на этом самом месте. После он долго просил султана позволить ему выстроить на могиле церковь в память о брате. Султан и слышать об этом не хотел. В конце концов Марко попросил позволения построить хотя бы небольшую церковь из стольких камней, сколько он сможет трижды унести на плечах. Султан еле разрешил и это. Марко пошёл в Крчмар и трижды принёс на плечах камни. Из них и построена эта церквушка…

Около полудня Рашко и Тиосава вместе с Миладином подъехали к церкви. Старый поп Новак обомлел от удивления, когда увидел Миладина и когда ему рассказали, что с ним случилось. Они тут же завели его в церковь. Там поп Новак прочитал длинную, очень длинную молитву из толстой, очень старой книги. Миладин всё ещё не в себе, глядит испуганно и то и дело трясётся. Когда поп Новак протянул ему крест, чтобы тот держал его в руке во время чтения молитвы, тот испуганно отшатнулся — боже милосердный! — как будто испугался святого креста!

Прочитав молитву, поп их ещё научил, как лучше присматривать за Миладином и ухаживать за ним. Сказал им держаться подальше от всяких гадалок, а лучше, если есть кто-нибудь, кто хорошо разбирается в травах или в других лекарствах, — спросить у него.

И вернулись они с Миладином домой.

* * *

Прошло уже три дня, а Миладину ничуть не лучше — всё как было. Тиосава настаивает, что надо поискать какую вещую бабку, которая сможет заговорить болезнь или снять порчу. Рашко и Живан об этом и слышать не хотят. «Держись, невестушка, подальше от этих бабок, поищем лучше какое-нибудь лекарство». Тиосава стала тайком от Живана и Рашко водить в дом всех мало-мальски знающих женщин из деревни и окрестностей. И угли они тушили, и испуг выливали, и ворожили, и снимали порчу — всё напрасно!

Тогда кто-то из деревни сказал, что хорошо бы в ночь на первое воскресенье новолуния отвезти Миладина в Церквину: переночует там, а на следующий день пусть умоется до рассвета под боярышником перед Спиридоновой пещерой, бросит в воду монетку и что-нибудь из одежды[19], а потом пусть его отвезут домой, только ни в коем случае нельзя оборачиваться.

Что делать? Можно и это испробовать. В ночь на первое воскресенье новолуния Живан и Рашко отвезли Миладина в Церквину.

Церквина прямо по дороге от их дома, на другом берегу реки, под холмом. Там красивая равнина, а посредине виден фундамент старой церкви. Потому место и зовётся Церквина. Говорят, какой-то могучий воевода, отправляясь со своим войском на Косово, зашёл в эту церковь, чтобы причастить войско. Воины, не сложив оружия, вошли на святую литургию, и до того они были сильными и дерзкими, что облатки насаживали на копья. Уже тогда старики говорили: «Не к добру это!» Так и вышло. Не вернулись они с Косова поля… Сейчас это место огорожено, и туда часто приезжают больные, лежат там немного и умываются местной водой.

Чуть выше Церквины есть небольшая пещерка, такая, что человек может поместиться. В камне над дверью высечен простой крест. Говорят, там долгое время жил некий отшельник Спиридон, по нему и прозвали — Спиридонова пещера…

Отвезли, значит, туда Миладина, и он переночевал в Церквине. Рано утром, до восхода солнца, умыли его под тем боярышником перед Спиридоновой пещерой; оставили на боярышнике кусочек ткани от его одежды и вернулись домой. Очень старались, чтобы не оглянуться.

Но и это не помогло. Миладину никак не становится лучше. Хоть бы говорить смог, мог бы сказать, вот тут, мол, у меня болит и вот тут, легче бы нашлось лекарство.

День за днём — прошло три недели. Тут, по счастью, случился у них некто Видак из Жабар, добрый приятель и кум Малешичей. Как увидел Миладина, всплеснул руками и говорит:

— Бога ради, люди, что же вы делаете! Разве не видите, что околдовали его?

— Да, так все говорят, — отвечает Тиосава.

— Немедленно отвезите его к Вуку Хромому в Жабаре, пусть снимет чары.

— Не знаю, будет ли с этого какой прок, — сказала Тиосава, — мы и ворожили, и травы приносили, и молитвы читали, всё без толку.

— Какие травы, бог с тобой! — говорит Видак. — Вы его только отвезите к Вуку Хромому, головой клянусь, он вернётся здоровым!

Тут вернулись с поля Живан и Рашко. Видак и на них насел, прямо ругать их стал за то, что они раньше не вспомнили о Вуке, а человек столько промучился. Они поначалу всё сомневались, а потом согласились и это попробовать — вдруг поможет.

* * *

Вук Хромой повсюду известен благодаря своему колдовству и знахарству. Дом его стоит на краю деревни. Забора вокруг нет; там, где раньше был, наросли сорняки и колючки почти в человеческий рост. Дом старый, весь в копоти, крыша крыта соломой; солома где горелая, а где гнилая. Чуть дальше ещё ваят, малость покрепче и поновее, чем дом.

Вука прозвали Хромой, потому что он немного прихрамывает на левую ногу. Он безбород, ни волосинки на лице до самых редких бровей. Сухощавый, загорелый, как будто специально его на солнце вялили; лицо чёрное, морщинистое, как у старухи. Глаза серые, бегают как шальные и светятся, как у кошки. Нос крючком изгибается почти что над верхней губой. Руки сухие, как балык, и почерневшие. А волосы у него не рыжие и не русые, а кирпично-красные. Вот он какой, Вук Хромой, гадатель из Жабар.

Вук живёт бобылём — родни у него нет. Как зайдёшь к нему в дом, так нормальной посуды и не увидишь, кроме кувшина для воды, двух-трёх горшков и мисок, кувшинчика для ракии и ещё, может, пары-тройки вещей. Всё остальное у него для ворожбы. Повсюду развешаны волчьи клыки, целые волчьи челюсти, сушёные летучие мыши, какие-то узелки с кореньями и травами, змеиные выползки, целые осиные гнёзда и многое другое, чего не увидишь ни в одном обычном доме. И наконец, ещё чёрный кот без единой отметины дремлет у очага. Кроме него, нет у Вука Хромого другой скотины.

Только Вук собрался пообедать: чуток хлеба и сыра, что ему принесла, должно быть, какая-нибудь жабарская баба в обмен на травки или заговор, — как к дому подъехала какая-то телега. Вук вышел за дверь, а там Живан и Тиосава снимают Миладина с телеги. Подняли его и понесли. Вук говорит: «Несите сюда, в дом!» — и сам подошёл помочь им.

Внесли его и рассказали Вуку всё о том, как и когда Миладин занемог и как и чем его лечили. Вук тогда внимательно посмотрел Миладину в глаза, пробормотал что-то про себя и говорит:

— Я могу его вылечить.

— Ох, братец, вылечи, Христа ради, — говорит Тиосава, — ты только помоги, а мы уж тебя не обидим.

— Давайте перенесём его в ваят. Но мне с ним нужно наедине остаться.

Перенесли его в ваят. Вук зашёл внутрь и дверь закрыл. Живан и Тиосава остались перед ваятом. Ждали-ждали; Тиосава прямо как на углях, ждёт не дождётся — что будет. Зашла немножко подальше за ваят и стала подглядывать, нашла щель и смотрит. А там зрелище то ещё! Миладин стоит посреди ваята в чём мать родила. Вук ходит вокруг и держит в руке что-то вроде мотка пряжи, нитку за ниткой обводит вокруг него и цепляет тут и там за балки, словно паук паутину плетёт. Плетёт-плетёт и всё что-то шепчет, а иногда вскрикивает. Миладин трясётся как былинка, но — вот чудеса! — стоит как вкопанный. У Тиосавы мурашки по спине побежали, и она махнула Живану. Он подошёл и тоже заглянул в эту щель. Долго смотрел, потом повернулся к Тиосаве и говорит тихонечко: «Господи спаси!» Они ещё долго ждали, пока дверь ваята не открылась. Вышли Вук и Миладин. Миладин говорит: «Поехали домой!» — будто только ото сна очнулся. Тиосава и Живан удивились и обрадовались. «Хорошо!» — говорит Живан, а Тиосава добавила: «Слава богу!»

— Э-э, — говорит Вук, — погоди, Миладин, давай отдохнём немного! — и повёл их в дом. Там угостил их ракией из кувшинчика. Живан глотнул немного, а Тиосава сказала, что не пьёт. Вук спросил, не жаловался ли Миладин на какие боли.

— Поясница и кости, — сказала Тиосава, — в тот день он всё стонал, что кости болят.

— Да я и сейчас весь разбитый, — говорит Миладин.

Вук встал, снял один из висящих узелков, вынул какие-то корешки, завернул в тряпицу и протянул Миладину:

— Возьми! Это от ломоты в костях. Когда будет первое воскресенье новолуния, ты ешь эти травки три вечера подряд. Один раз на поленнице, на закате, один раз под насестом в курятнике, а третий раз возьмёшь лозинку и найдёшь скелетик какой-нибудь падали, потом привяжи лозинкой скелет за левую ногу и иди куда-нибудь под боярышник, опять-таки на закате. Там съешь травку, трижды ударь коленом о боярышник и трижды скажи: «Ломота, уйди на болото», и возвращайся, только не вздумай оглядываться. Всё пройдёт.

И вот Живан, Миладин и Тиосава уехали. По дороге они расспрашивали Миладина обо всём, а как иначе — так долго они от него ни словечка не слышали; он им отвечал понемногу, но всё ещё как-то непонятно и заикаясь.

* * *

Прошло много лет с той злосчастной Миладиновой болезни. Рашко и Живан уже давно женились и детей завели. За всем хозяйством почитай, что они одни следят, от Миладина им мало помощи. От той болезни он так до конца и не оправился, не вошёл в прежнюю силу. Да и постарел, вялый стал, полголовы уже седые. Всё больше молчит — редко когда слово скажет. А особенно когда заведут разговор о его болезни, тут из него слова не вытянешь.

Как-то на мясоед собрались у Малешичей соседи на танцы. Ели, пили, шутили, пели и заводили всякие игры. Миладин в тот вечер был необыкновенно весел, прямо ожил, словно вернулась к нему прежняя сила. И не заикался так сильно; язык у него развязался, прямо приятно послушать, когда что-нибудь рассказывает.

В разгар празднования один из соседей говорит:

— Миладин, дорогой, не откажи мне в просьбе.

— Хорошо, брат, не откажу, если смогу.

— Ну так, раз ты, слава богу, такой сегодня весёлый и разговорчивый, расскажи нам, как ты тогда — тьфу-тьфу-тьфу чтоб не сглазить! — под чары угодил.

Миладин помолчал немножко и говорит:

— Ладно. Я это раньше никому никогда не рассказывал. Не хотел, чтобы мои домашние или ещё кто боялись и сторонились. Но раз уж вам так хочется, я расскажу.

— Давай, Миладин, расскажи! Мы все тебя просим! — закричали гости.

Миладин наморщил малость лоб и начал:

— Накануне того дня, когда я так тяжко занемог, поехал я в Валево купить немного соли и для домашних опанки. Завернул к Миличу, а у него хозяйка заболела. «Что с ней?» — спрашиваю. «Попала, — говорит, — под чары». — «Да ладно, пройдёт, какие чары, ну заболела, бывает». Они и слышать не хотят, всё только: «Чары, чары — что бы другое». И начали мне рассказывать, как один тут на нечистую силу напоролся, другой там: тьму-тьмущую всяких чудес мне понарассказали. Тут-то я и подзадержался. Только к сумеркам домой двинулся. Ладно, думаю, к чему беспокоиться, погода хорошая, доберусь потихоньку; да и конь у меня добрый.

Выехал из чаршии[20], уже Градац проезжаю, а всё думаю про Милича и хозяйку его. Выехал на дорогу вдоль местного кладбища — никак нейдёт из головы Миличева хозяйка. Боже сохрани, уж не спятил ли я, думаю, и начал нарочно думать о другом. Одно-другое, опять она и чары эти! Я ударил коня стременем, тот прянул в сторону и фыркает. Смотрю, а через дорогу, с кладбища, появилось что-то вроде как кошка, не больше. Не очень-то мне это понравилось, но что делать. Погнал коня быстрее. Испугался я что-то. Зашуршит что, а у меня уже волосы дыбом. Раньше ходил же ночью и мимо кладбища, и через перекрёсток и никогда ничего не боялся. Всё равно мне было, как будто в полдень иду.

За Буячичем спустился я в глубокое ущелье, темно там, боже мой, как на дне горшка. Да и как тут не темно, если там и днём солнце не греет. Гоню коня переправиться через ручей, а он фыркает и назад — скинуть меня хотел. Я опять к ручью — конь снова назад. Пригляделся я получше в этой темени, а там — на тебе! У того клёна, что растёт на броде посередь ручья, стоит человек, прямой как свечка. Я кричу: «Ты кто?» — оно мне отвечает: «Ты кто?» — «Ты кто, ты кто?» Я ему, оно мне; и так два-три раза. Я тогда натянул поводья, хлестнул коня плетью, конь на дыбы и вперёд скакнул, а я, мне близко было, ударил этого человека плетью со всей силы. Тут конь уже перенёс меня на другой берег. И вдруг это чудище как закричит! Ох, люди, ей-богу, мне показалось, по всему ущелью этот крик разнесся, одним эхом меня может с коня сбить. От страха я снова стегнул коня и вырвался на открытое место. Тут опять этот человек передо мной: «Прошу, ударь меня ещё раз!» Я молчу, знай себе еду вперёд, а он опять заступил дорогу и опять: «Прошу, ударь меня ещё раз!» Сам не знаю, как я избавился от этой напасти и как добрался до дороги на Петницу.

Только немного в себя пришёл, как меня прямо холодный пот прошиб — я весь мокрый был. Сверху с Осоя задул прохладный ветер — я весь затрясся. Хлестнул коня и скорей домой.

Было уже к первым петухам, как я добрался до дома. Заехал в ворота и еду по дороге вдоль сада. Тут конь встал. Я его стременем, он назад. Что опять за чертовщина! Смотрю в темноту — а между сливовых деревьев привязано какое-то полотно, как ограда, примерно до середины ствола. Может, домашние мои оставили сохнуть да забыли снаружи? Я гоню коня на другую сторону, а он и туда не может — опять растянуто полотно. У меня снова волосы на голове зашевелились, дело нечистое, думаю! Люди, я весь сад объездил, а никак не проехать, везде это полотно. От усталости и от страха у меня уже в голове помутилось. Тут, к счастью, запел петух. Всё исчезло. Я поспешил к дому. Как я с коня слез, как в дом вошёл — ничего не помню. Едва-едва, как сквозь сон помню, как назавтра я лежал под ореховым деревом перед домом и как у меня страшно болела спина и все кости. Кто это был в тот день — не знаю. И ничего больше не помню до Вука Хромого, когда я вышел из ваята и сказал: «Поехали домой!..» Вот такая история со мной приключилась!

После рассказа Миладина все гости замолчали. Долго так молчали, потом понемногу раздались голоса: «Господи спаси! Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!» — и постепенно снова начались шутки и разговоры. Только ко вторым петухам разошлись.

И по сю пору на лугу Спасоевичей в Лайковцах под самой вершиной Малена можно увидеть старый рухнувший дом, крытый дёрном. Крыша давно уже поросла мхом, а фундамент зарос колючками и сорняками. Остальных построек не осталось, едва видно, где они были. А от того густого сада остались две-три старые полузасохшие сливы.

И посейчас в Лайковцах и окрестных деревнях часто рассказывают на масленичные гулянья, каким хорошим хозяином был Миладин Малешич, а часто рассказывают и о том, как он под чары угодил.

Родительская суббота

Когда-то у Нинковича из села Б. был большой дом, крепкое хозяйство. Но в какой-то момент в этой семье вдруг все поумирали, и за несколько лет не осталось никого, кроме Стояна Нинковича, последнего главы этой некогда большой и почтенной семьи. Чтобы его род окончательно не угас без свечи, Стоян женился на хорошей и добродетельной девушке, круглой сироте, у которой никого и ничего на свете не было. «Никто так не любит друг друга, никто не живёт лучше, чем Стоян и Нера!» Так говорили все их знакомые. Но недолго продлилась их счастье — неполных два года. Стояна внезапно поразила какая-то тяжёлая болезнь, и через неделю он навсегда закрыл глаза. Бедная Нера осталась одна с мальчиком в колыбели.

Она растила своего маленького сына и берегла его, как каплю воды на ладони, как зеницу ока. Ему уже исполнилось три года. Вырос ребёнок, как золотое яблочко; крепкий, здоровый и такой весёлый, разговорчивый, живой, толковый! У бедной Неры о нём только и разговор, он вся её радость, весь мир. Из любви она и имя ему дала красивое, радостное: Раде.

Целыми днями с ним возится, одевает его нарядно, ласкает, тетёшкается — можно сказать, и сама с ним стала как ребёнок.

Часто бедная женщина думала: «Боже, прошу тебя, пусть этот мой единственный ребёнок выживет, хоть будет кому мою могилку навестить», и вздыхала, и как будто с тревогой смотрела на своего Раде.

А малыш Раде повиснет у неё на шее; обнимет, поцелует, и болтает что-то, голосок у него, как маленький колокольчик, он её разговорит, развеет, и она снова с ним начинает шутить и веселиться.

Часто к ней заходят добрые женщины из соседних домов. Тоже не могут насмотреться на такого прекрасного ребёнка.

Нера им жалуется на своё одиночество: нет у неё никого, так она несчастна. Вспоминает счастливые дни, которые она прожила со своим честным Стояном, и слёзы по лицу текут.

Соседки утешают её и говорят: «Молись Богу, Нера, чтобы пожил твой ребёночек! Счастья тебе!»

* * *

Пришёл праздник, Вербное воскресенье. Нера нарядила маленького Раде — красивый, как цветочек! Он так разрезвился, ничего уже не соображает. Бегает по полю с детьми, смеётся, играет; иногда залетит в дом как бабочка — ласкается к матери, обнимает, болтает, и опять — к детворе.

Было уже за полдень. К Нере зашли поболтать знакомые, Мара и Пава — праздник же. Они спрашивают:

— А где наш маленький Раде?

— Играет с детьми.

— Хорошо, главное, чтобы живой и здоровый, — говорит Пава.

— Повезло тебе, Нера, — говорит Мара, — что Бог тебе такого послал! Бедняжка Миля, наша крестница, у неё был ребёночек, вот как твой Раде, ему солнышко голову напекло, и Бог его назад взял…

— На всё воля Божья! — сказала Пава со вздохом.

— В этом году из-за проклятой жары погибло столько детей! — добавила Мара. — Прямо эпидемия какая-то…

Тут вбежал в дом маленький Раде, весь разгорячённый. Принялся бегать по комнате, потом вокруг стола: бегает, бегает, прямо боязно — упадёт, покалечится.

— Тихо, Раде! — успокаивает Нера, потому что он им уже мешает разговаривать.

Ребёнок всё бегает, вроде и не слышит.

— Да успокойся, сынок! Что ты всё бегаешь? — повторяет Нера.

— Я хочу к папе, мама, хочу к папе! — отвечает Раде и бежит вокруг стола.

— Хватит, Раде! Успокойся уже! Ты уже побегал на поле.

— Я хочу к папе, мамочка!..

— Бог с тобой, солнышко! Куда к папе? — говорит Нера, а у самой сердце замирает.

— Мама, а какой сегодня день? — спросил вдруг Раде и остановился ненадолго.

— Воскресенье, сынок.

— А завтра?

— Понедельник.

— А послезавтра?

— Вторник.

— А потом?

— Среда.

— А потом?

— Четверг.

— А после?

— Пятница.

— Ха-ха-ха! — засмеялся маленький Раде, но как-то необычно, чудно, так что все переглянулись.

Он смеялся-смеялся — уже задыхается от смеха, и опять начал бегать вокруг стола и кричать: «Хочу к папе, хочу к папе!»

Соседки прекратили разговор и смотрят на него. Он бегал, бегал, потом снова остановился и спрашивает:

— Мама, какой сегодня день?

— Вторник, сынок, — отвечает Пава в шутку.

— А завтра?

— Среда.

— А послезавтра?

— Четверг.

— А потом?

— Пятница.

Маленький Раде опять задохнулся от смеха и побежал вокруг стола.

— Господи, да что с ним такое сегодня! — сказала Нера, и её охватило дурное предчувствие.

Соседки тоже ничего понять не могут. Они испуганно встали и ушли, потихоньку говоря между собой: «Помоги ей, Господи».

* * *

До самой темноты маленький Раде всё никак не мог угомониться. Но неугомонность эта была тоже не обычная, а какая-то чудная, непонятная.

Уже и сумерки спустились.

Маленький Раде упал к матери на колени и усталым, охрипшим голоском говорит:

— Мама, у меня голова болит!

— Пройдёт, сокол мой! — сказала Нера и обняла его. И правда, он весь горит как в огне и дышит тяжело.

— И спина болит, мама!

— Ну ты много бегаешь, солнышко; ты весь день в поле бегал…

— Но, мамочка, милая, у меня очень болит голова! — прошептал Раде и прижался лбом к руке Неры.

— Хочешь, сыночек, мама тебя уложит спать и всё пройдёт?

— Нет ещё, мамочка! Я спать не хочу… А завтра пятница?

— Нет, сынок, это позже. Завтра понедельник, потом ещё три дня, потом пятница.

Маленький Раде снова улыбнулся.

— А что ты, золотко, всё спрашиваешь про пятницу?

— Не ругайся, мамочка! Пятница — хороший день, такой хороший день… И папа придёт забрать меня…

— Куда, сынок? — спросила Нера дрожащим голосом.

— Далеко, далеко… далеко… — говорит маленький Раде всё тише и тише.

— Раде, сынок! — позвала его Нера и приподняла ему голову, а она вся горит как в огне. — Видишь, ты уже дремлешь. Хочешь спать лечь?

— Да, мама!.. Ох, как у меня болит голова, как болит!..

Нера вздохнула… Отнесла его на постель и уложила.

— Ох, мама, как я устал!.. — едва слышно прошептал Раде. — В пятницу я встану… И пойду с папой далеко… далеко… далеко… — и бредить начал.

* * *

Прошло три дня.

Малышу Раде всё хуже и хуже. Никого не узнаёт, даже маму не узнаёт. А как хоть малость придёт в себя, только шепчет еле слышно: «Голова, ох, как голова болит!»

Бедная Нера не отходит от его постели, не спит, глаз с него не сводит.

От страха за единственного ребёнка почитай онемела, не говорит почти.

Мара и Пава не отходят от неё. Подбадривают её, разговаривают, но всё напрасно. Раде всё хуже, а она всё грустнее.

Ни лекарства, ни уход не помогают.

В четверг в самую ночь пришёл доктор ещё раз навестить маленького пациента. Нера смотрела на него с какой-то отчаянной надеждой, как на Бога, как на святыню. Доктор осмотрел его и с сомнением пожал плечами.

— Что с ним, доктор? — едва выговорила бедная женщина.

— Довольно тяжёлый случай! Берегите его! — тихо сказал доктор.

Теперь этот добрый и приятный доктор показался бедной матери чернее и страшнее чёрта. Она закрыла лицо руками и глухо застонала…

Уже пропели третьи петухи. Звезда Денница высоко поднялась — почти светает. Маленький Раде весь измучился. Бедняжка Нера всё его устраивает поудобнее, чтобы он хоть немного успокоился. Наконец взяла его на руки. Раде пришёл в себя и говорит:

— Мамочка, милая, я сейчас уйду. Вон папа, видишь?

У Неры так слёзы и потекли.

— Видишь эту звезду, мама? — говорит малыш и показывает пальчиком, а палец уже жёлтый, как восковой. — Я туда пойду… но это далеко!

— А как же мама, солнышко? — еле выговорила Нера.

— Не плачь, мамочка, милая! — утешает её Раде так рассудительно, так разумно, что впору сильнее плакать. — Туда всё равно придётся однажды уйти. Я помолюсь доброму Богу, чтобы он хранил тебя… — Тут Раде её обнял и прильнул к ней, — Папочка зовёт меня!.. Я сейчас, папочка, сейчас! — говорит Раде всё тише и тише; а ручки уже холодные как лёд.

Бедная мать положила его обратно на кровать. Он снова протянул к ней ручки; головка склонилась на грудь, а на губах расплылась слабая улыбка…

Через несколько мгновений загорелась свеча маленького покойника, смешивая свой свет с рассветным. А печальный голос скорбящей матери завёл ещё более печальную песню…

* * *

Нет в мире скорби сильнее материнской.

Осиротевшая Нера — как одинокий камень.

Приходят к ней добрые женщины; разговаривают с ней, утешают. Но нет никого, кто бы смог утешить горе скорбящей матери.

Весь долгий день сидит как каменная; ни словечка не скажет. Словно бы ничего не слышит, никого не видит.

С восходом солнца, а бывает и до солнца, она уже на кладбище. Падает на могилу своего Раде с такой тоской, будто и сама хотела бы туда лечь. Только тут немота с неё сходит; причитает, скулит, как щенок. Даже самые жестокосердные люди, проходя, отворачиваются, слезу утирают.

Там она воет, пока не выбьется из сил и голос не сорвёт, и возвращается потихоньку домой, неслышно, как тень. По дороге раздаёт беднякам поминальные угощения за упокой души.

* * *

Дело было накануне Родительской субботы.

Целый день бедная Нера готовила поминки своему Раде. Пусть ещё с вечера будет готово; завтра ей рано на кладбище; там будет много людей. Всю эту печальную ношу она положила на стол в комнате, на тот самый, вокруг которого так странно бегал маленький Раде.

Ночь уже давно наступила. Тихая ночь — ни ветерка; только иногда луна проглядывает сквозь тонкие бледные облака. Свечи перед иконой давно погасли. Комната ярко освещена лунным светом. Облаками всё сильнее затягивает, но они бледные, тонкие, так что всё видно.

Бедняжка Нера, прямо так, одетая и готовая, присела на край кровати. Усталость её одолела; а она всё смотрит. Можно сказать, как будто проснулась… Видит своего Раде, как он играет, подлетает к ней, ласкается, обнимает её, весёлый, улыбается ей. Она его поднимает на колени, целует, гладит по чёрным, как грачиное перо, нежным волосёнкам… Видит его больного-пребольного; приносит ему лакомства, ищет лекарство, приводит врача, лечит его — пытается вырвать его у смерти. Но всё напрасно… В конце концов провожает она его с грустным «Святый Боже» в новый вечный дом. О, как тёмен этот ужасный дом!.. Глаза её наполняются слезами. Она больше ничего не видит. Густая, тяжкая тьма её окутала. Еле дышит. Неизвестно сколько это продолжалось… И вдруг видит красивую полянку, всю поросшую цветами, а на ней столько ребятишек, не счесть! И все красивые, боже, как цыплятки, весёлые, как бабочки. Её Раде стоит в сторонке, опустил голову, ссутулился… «Что такое, сыночек, милый?» — она его спрашивает. «Где ты, мама? — отвечает Раде, а в глазах у него блестят слёзы. — Ты же видишь, все мамы навестили своих детей, а тебя всё нет!..»

— Господи! Ох, беда-беда! — вскрикнула Нера и очнулась. — Уже светает! Ох, беда, опоздала я!

Поскорее взяла приготовленное и поспешила на кладбище.

* * *

Нера быстро добралась до кладбища; торопилась, никуда не оглядывалась.

Зашла на церковный двор и поспешила прямо к могилке своего Раде; чтобы раненько его проведать. После пойдёт в церковь помянуть его.

Пала на могилу и стал причитать, да так жалостно, что и камень бы разжалобила. Долго бедняжка плакала, потом медленно поднялась и огляделась… а на кладбище никого! «Надо же, никого нет! — подумала она невольно. — Неужто не родительский день ещё?»

И действительно, был ещё не день, просто лунный свет пробивался сквозь тонкие бледные облака, и светло было почти как днём.

Несчастная мать вся содрогнулсь. Одна в такое-то время — ночью — на кладбище! Ей всё не верится. Повернулась потихоньку и пошла к церкви; может, в церкви уже люди собрались. Подошла — нет, закрыта церковь! Тишина, глухо всё.

У Неры мурашки по спине побежали.

Она потихоньку пошла через церковный двор. Двор ей тоже показался каким-то необычным. Смотрит, а в ворота как раз заходит процессия, несут кого-то хоронить. Присмотрелась — и точно похороны. Впереди школяры с подсвечниками, за ними священники в рясах, за ними носилки, покрытые чёрной тканью, за ними люди… Женщины, мужчины, не сосчитать. До её ушей донёсся невнятный гул; как будто поют печальное «Святый Боже»… Она отошла немного в сторону и пропускает их. Присмотрелась — попы незнакомые, школяры незнакомые, мужчины, женщины… Никого не знает, сплошь чужие, странные лица!

Неру как горячим ветром обдало, всю бросило в пот, и в ушах зашумело.

Бросилась она к воротам, а у неё ноги подкашиваются. Только она собиралась уйти, как перед ней появился какой-то старец, борода у него белая, до пояса, и говорит приглушённым, едва слышным голосом: «Стой!» Она невольно остановилась. «Знаю, — говорит старец, — что такое материнская тоска по единственному ребёнку. Но и чрезмерная тоска неугодна Господу. Утешься и иди… Как будешь на поперечной улице — иди осторожно! Моя старуха там спит; легла сердитая…» И старик исчез.

У Неры прямо голова кругом пошла, того гляди в обморок упадёт. Собрала последние силы и со всех ног поспешила дальше. Вышла на поперечную улицу: и правда, какая-то старуха, вся в белом, спит посреди дороги. Нера задрожала, прокралась мимо на цыпочках, почти не дыша, и, не разбирая дороги, побежала домой.

* * *

Как пришла — пала плашмя на постель.

Долго Нера болела, мучилась в лихорадке. Никто и не надеялся, что выживет.

Еле-еле она выздоровела и малость оправилась, но с тех пор так и осталась не в себе.

Спустя девяносто лет

В стародавние времена, когда жители Зарожья сыпали орехи на чердак вилами, когда поили ивы и сеяли соль, когда шли отрядами в гору и резали там себе зубочистки, когда растягивали балку для моста, прыгали в поярок[21], таскали в дом дневной свет пригоршнями и тому подобное… Была у Живана Душмана, старосты в Овчине, красавица-дочь. Некоторые уже и свататься начали; но Живан о том и слышать не хочет. С одними, говорят, даже подрался… Кто его знает, может, и наврали!

Как бы там ни было, только с некоторых пор стал Живан много ворчать на дочь. Он, правда, и на остальных домочадцев кричит, но никого так не допекает, как её.

Как-то утром, она уже выгнала овец, чтобы повести их на пастбище, а тут Живан выскочил из дома и разорался:

— Эй, слышишь там, Радойка!

— Слышу, папа! — отвечает она спокойно, а сама вся обмерла.

— Ещё раз тебя увижу с овцами у той рощи, домой можешь не возвращаться!.. Что ты туда ходишь? Что, на других холмах пастбищ нет?

— Да… Ну… Есть… — заикается Радойка.

— Вот именно что есть! Но там нет этого оборванца Страхини, что весь день дудит в свою дудочку!.. Доберусь я до него — шкуру спущу!

Радойка только глаза опустила и задрожала как листик.

— Гони овец наверх в дубовую рощу! — крикнул Живан и влетел обратно в дом как бешеный.

Она потихоньку пошла с овцами наверх, в дубовую рощу сразу за домом, выше по склону. Часто она оборачивалась и прислушивалась.

В доме поднялась суматоха. Живан кричит, орёт, того гляди, всех поубивает. Двое детей на улицу выбежали, ревут.

Радойка поскорее собрала овец, только бы отойти и не слышать этот гвалт. Она была скромная и спокойная девушка, нежная, как ягнёнок.

А Живан был скверный человек, поэтому его и прозвали Душманом[22]. Ему приятнее поругаться с человеком, чем пропустить стаканчик ракии. И в драку часто лез. А с тех пор как его в старосты произвели, прямо совсем взбесился!..

Радойка уже выбралась с овцами из-за рощи на полянку повыше, а там отпустила их пастись, и они сами потихоньку спустились вместе с ней к буковой роще по ту сторону холма. Там она села на траве у тропки, достала вязание из сумки и принялась за работу. И двух-трёх рядов не связала, как из рощицы появился перед ней Страхиня.

— Ух, Страхиня, ну ты меня и напугал! — сказала Радойка и испуганно оглянулась.

— А ты сюда, значит, овец вывела? — спросил Страхиня, улыбаясь.

— Ох, да прекрати ты; папочка меня прибьёт!

— Знаю, не даёт тебе со мной видеться.

— Боюсь, как бы он сейчас откуда-нибудь не вышел… Он дома остался. Кажется, побил всех домашних… Я убежала, чтобы не слушать.

— Зверь!.. — сказал Страхиня.

— Он с утра чуть не подрался с дядей Средое…

— А он приходил? — быстро спросил Страхиня и словно бы вздрогнул.

— Кто?

— Ну, дядя Средое.

— Нынче утром; папочка только умылся, а тут он.

— И?

— Я не знаю, о чём они говорили… Только папочка что-то раскричался. Дядя Средое вышел сердитый и говорит: «Что ты чушь городишь? За спрос денег не берут…» И ушёл, даже не попрощался.

— Прямо так и сказал? — спросил Страхиня недоверчиво.

— Да, так и было.

— Жаль, что ты мне рассказала… — сказал он и как-то помрачнел.

— Почему? — удивилась Радойка.

— Да так!.. — ответил Страхиня и задумался.

Только Радойка открыла рот, чтобы что-то спросить, как сверху на тропке появился Живан с криком:

— Ах, вот ты где, бабник!..

— Беги, Страхиня! — закричала Радойка и отбежала подальше, к овцам.

— А ну, домой! — прикрикнул на неё Живан и полетел к Страхине, визжа сквозь зубы: — Ну-ка, постой, бабник, постой!

В первый миг Страхиня от изумления встал как вкопанный. Но увидев, что Живан не шутит, да ещё поднял здоровый камень и собирается в него бросить, он поскорее побежал через рощу… Наудачу Живан спотыкнулся о какое-то бревно и растянулся на земле во весь рост… Иначе кто знает, чем бы дело кончилось.

Вообще-то, Страхиня был очень смелый и сильный парень. Будь это кто-то другой, он бы вряд ли отступил, но Живан всё-таки Радойкин отец, так что он предпочёл скрыться.

Живан поднялся на ноги, а уже ни следа ни Страхини, ни Радойки, ни овец! Тогда он пошёл по тропинке через рощу, ворча и ругаясь себе под нос. Он шёл в чьё-то поле, чтобы оценить размер потравы. Тяжко придётся тому, чья скотина посев потравила!..

Радойка с овцами давно уже дома. И сама не знает, как дошла и как домой попала. Пришла, а там все домашние до смерти перепуганы. Радойка ни жива ни мертва от страха!.. Кто знает, что её ждёт, когда Живан вернётся.

* * *

Тогда в Зарожье, в стороне от деревни, стояла на реке в каменистом ущелье местная водяная мельница. Зарожане приходили сюда, когда были голодны, мололи зерно и питались хлебом.

Но, вот чудо, ни один мельник не мог удержаться на этой мельнице! Приходил с вечера живой и невредимый, а к утру его находили мёртвым, с красной полосой на шее, как от удавки. Слухи об этом разошлись уже далеко, и больше никто не решался стать мельником. Вот уже несколько недель зарожане сами бились и мучились с мельницей, мололи понемногу днём.

И ещё кое-что. Старостой в Зарожье был тогда некий Пурко, один из тех немногих зарожан, которые не засыпали орехи на чердак вилами, не поили ивы, не растягивали балку и не сеяли соль. Этот Пурко был умным человеком, хотя и носил самую длинную косицу во всей деревне.

Тогда зарожане не стриглись, как и все в окрестных деревнях, они носили косицы: некоторые по всей спине, а некоторые под шапкой и на шее.

Перед домом Пурко была красивая полянка; а на той полянке огромный развесистый орех. Под этим орехом люди встречались со старостой, разговаривали и договаривались о своих делах.

Тогда ещё не было ни одной корчмы. Возможно, где-то они и были, но зарожане не знали, что существует на свете такая штука, как корчма.

Под Иванов день собрались все важные люди у старосты под орехом. Кто-то сел, кто-то лёг, кто на бок, кто на живот, и разговаривают. Староста и ещё пара-тройка курят короткие трубки.

Староста лёг на живот и потихоньку болтает ногами; под рукой у него какой-то обломок ветки, и он рисует им на земле перед собой.

— Что ж, люди, — начинает Пурко, немного поковыряв веточкой землю, — что будем делать с водяной мельницей? Мельника нет, и найти другого мы не можем. Будь у нас хотя бы два колеса, достаточно было бы молоть только днём, а ночью — да ну его к чёрту! А так все мы мучаемся без муки. Деревня большая, мельничное колесо одно, давка… Как тут успеть намолоть на всех, если мы только днём мелем!

— Да и в любом случае, братцы, — согласился дядя Мирко, — водяной мельнице нельзя без пригляда. Всё время надо что-нибудь поправить, почистить жёлоб, насечку на жерновах подновить… А у нас и без того работы хватает!

— Слава богу, — сказал староста и поболтал ногами, — всё у нас в деревне хорошо! Овцы котятся, урожай родится, коровы толстеют, люди честные. Только вот эта проклятая мельница!

— А как насчёт того, — сказал Рашко Чебо, самый горластый мужик во всём Зарожье, — чтобы взять оружие, да и переночевать там пару ночей…

— Да… Как-то оно, знаешь… Какое там! — забормотали все хором.

У них прямо мурашки по спине забегали. Те, кто лежал на боку, перелегли на живот, а кто лежал на животе, перелегли на бок.

Все призадумались.

— Я думаю, братцы, — сказал староста Пурко и ещё поковырял землю, — стоит ещё раз попробовать найти хоть какого мельника…

— Куда там! — перебил дядя Мирко. — Какого мельника, бог с тобой! Никто не пойдёт ни за какие коврижки!

— Я, право слово, не знаю… — сказал Чебо, — только, мне кажется, мы могли бы и сами там переночевать…

— Нет уж, я не пойду, — отозвался Видое Джилас, — хоть бы пришлось теперь в ступе зерно молоть!

— Да, сынок, я тоже, — согласился дядя Мирко, — хоть бы пришлось питаться одной кукурузой.

— А давайте позовём попа, — сказал Срджан, — пусть прочитает там что-нибудь…

— Так читал он уже, Срджан, читал, — ответил Пурко и дёрнул ногой, — но всё без толку.

— Я думаю, люди, — сказал дядя Мирко, — надо нам построить новую мельницу. Ручьёв у нас, слава богу, хватает, есть где строить.

— А с этой что? — спросил Джилас.

— Так уголёк кинем! — сказал дядя Мирко.

— Пожалуй, так оно и лучше, чем всем без хлеба сидеть… — добавил Пурко.

— Узнаю старосту! — усмехнулся Чебо.

— Не мели чепухи! — оборвал его дядя Мирко и поднялся.

— Да брось, Мирко! — сказал Срджан. — Кто сеет соль, у того саранчи не будет.

— А ты растягивал балку, да, Срджан? — издевается Чебо.

— Успокойтесь, люди! — кричит Пурко, видя, что назревает свара.

— Если ты и растягивал балку, — говорит дядя Мирко, — ты хотя бы не прыгал в поярок, как Джилас.

— Если я и прыгал, — язвительно ответил Джилас, — я хоть не пихал орехи вилами на чердак, как ты, дядя!

— Ты с кем разговариваешь! — возмутился дядя Мирко.

Все повскакали на ноги.

Староста стал их успокаивать:

— Люди, хватит вам!.. Ну же, успокойтесь, давайте поговорим по-людски!..

Куда там! Слово за слово, оскорбляли они друг друга, оскорбляли, пока Джилас Чебо подзатыльник не дал.

В мгновение ока началась драка. Все похватали что под руку попалось и давай молотить! Только и слышно: «Ах ты, Чебо!.. А ну, постой, Мирко!.. Держись, Срджан!.. Сюда, староста!..»

Так и дрались, пока самим не надоело, а там разошлись кто куда. Кто без шапки, кто прихрамывает, кто рёбра ощупывает.

Староста пошёл домой умываться, потому что у него всё лицо было исцарапано.

Так закончилась эта встреча зарожан.

* * *

Рано утром на Петров день, ещё до восхода солнца, Страхиня сидел возле Змаевца, самого холодного источника во всей Овчине, что прямо у дороги ниже дома Живана. Присел отдохнуть немного и покурить, а там уж пойдёт дальше. Собрался куда-то. За поясом у него два пистолета и большой нож. Сумку и куртку положил рядом с собой на землю.

Только он трубку закурил, а тут сверху Радойка с кувшинами. Вышла по воду. Увидев Страхиню, она вздрогнула и неуверенно заозиралась.

— А, это ты, Радойка!.. — сказал Страхиня, затем встал и перекинул сумку и куртку через плечо.

— А ты куда так рано? — спросила Радойка тихо и подавленно.

— Я и сам не знаю, — ответил Страхиня и пожал плечами.

— Как ты, бедный, в тот раз живой остался?

— Еле-еле… А ты? — робко спросил Страхиня.

— И не спрашивай!.. — сказала Радойка и заплакала.

— Ох уж этот мерзавец… — начал было Страхиня, но только рукой махнул.

— Мне теперь прямо жизни нет… — продолжала Радойка сквозь слёзы.

— Мне тоже!.. — согласился Страхиня… — Пойду по белу свету, а там как бог даст!

— Куда же ты пойдёшь? — спросила Радойка и посмотрела на него.

— Неважно… Поеду в Посавину…[23]

— Везёт тебе!.. А что же мне делать, бедняжке!

— Что поделаешь, терпи! Должно быть, и этому несчастью конец придёт.

— Если бы ты хоть рядом был… Мне было бы легче хоть видеть тебя иногда…

— Куда там, Радойка!.. Я люблю тебя больше жизни… Но что поделать? Этот тиран не позволяет нам пожениться. Дядя Средое мне всё рассказал. Теперь об этом и заикаться нельзя. Я всё обдумал. Делать нечего, Радойка! Надо мне уйти отсюда… По крайней мере, пока ты не выйдешь замуж… А там будь что будет.

— И ты правда хочешь уйти?

— Ей-богу, Радойка, правда.

— А твой дом?

— Я заколотил дом намертво. Лучше пусть зарастёт бузиной и крапивой, раз я не могу в нём быть счастлив! — резко сказал Страхиня.

— Ох, несчастная я! — сказала Радойка и, помолчав некоторое время, добавила: — Раз уж ты собрался уйти, не уходи хоть далеко! Можешь вот в Зарожье остаться. У тебя там, слава богу, и знакомые есть, и родня… Тётя Мирьяна тебе, кажется, бабушка по матери, она же оттуда…

— Всё так, Радойка, но я правда не могу… Хочу подальше уехать!

Наконец Радойка начала умолять его не уезжать или хотя бы не так далеко. Всё зря! Раз Страхиня решил, его уже никак не убедить и не отговорить.

Радойка расплакалась как никогда прежде, ругала и Страхиню, и Живана; сказала, что может и вовсе замуж не пойдёт, раз ей не суждено за него выйти; попрощалась с ним, зачерпнула воды и вся в слезах пошла домой…

Страхиня вздохнул, разжёг получше трубку, выпустил два-три густых облачка дыма и пошёл по тропинке вниз, часто оглядываясь вслед Радойке, пока она совсем не скрылась в саду.

Чем дальше Страхиня уходил, тем труднее ему становилось. Иногда так что-то в горле сжимается, прямо душит. Чувствует, что слёзы на глаза наворачиваются, сам от этого злится и морщится. Трубку выкурил быстрее обычного, так что нехотя полез за пояс и поскорее набил следующую…

На вершине Голого холма он ненадолго остановился и посмотрел вниз на Овчину. Виден Живанов дом, пристройки, роща, а выше луг. Кажется ему, вышел кто-то из дома… Радойка, кто бы другой. Кажется ему, видно, что всё ещё плачет… Потом он посмотрел немного ниже. Виден тот лужок, куда Радойка часто выгоняла овец пастись, где они встречались и болтали. Чуть выше на холмике виден его дом; отсюда кажется, что он не больше гриба. Рядом небольшое поле, огородик, лужок. Всё ухоженное.

Страхиня ещё в детстве остался сиротой, без отца и матери. Правда, у него были ещё дальние родственники в Овчине и Зарожье, но никто не захотел взять его к себе или ещё как-то позаботиться. Только тётка Мирьяна расспрашивала иногда о нём и как-то раз подарила ему носки… Страхиня с самого детства работал в чужих домах. Сначала в Овчине у хозяев, какие получше, пока немного подрос и окреп. Потом пошёл учиться ремеслу. Вместе с мастерами из Осата[24] прошёл весь путь до Посавины, строил там дома, ваяты и другие постройки для местных богатеев. Заработав таким образом немного денег, он вернулся в Овчину к небольшому кусочку земли, что остался ему от отца. Старую развалюху он снёс и выстроил себе домик, где и жил как трудолюбивый и скромный бедняк…

Теперь всё останется без хозяина. Придёт деревенский скот, разорит маленькое поле и вытопчет огородик. Новый домик зарастёт сорняками, а белая дранка на крыше покроется мхом.

Страхиня вздохнул, опять у него горло перехватило; он сделал ещё две-три затяжки и поспешил вниз, к Зарожью. Перевалил через Голый холм. Перед ним потянулись глубокие зарожские ущелья: сплошь кустарники и голые скалы, редко где виднеются поля, а жильё и того реже.

Дорога шла прямо через центр Зарожья, мимо дома старосты. Страхиня невольно подумал, что неплохо бы навестить Пурко и ещё нескольких знакомых и попрощаться с ними. Кто знает, когда ещё увидятся. Эти люди его очень зауважали с тех пор, как он вернулся с Посавины. Вообще-то, Страхиню все любили и в Овчине (кроме Живана и, может, ещё нескольких), и в близлежащих деревнях. Только что некоторые его упрекали, что он столько смолит табак, а ведь ещё молодой совсем.

Тогда табак очень редко курили; лишь изредка можно было увидеть кого с чубуком в зубах, да и то только людей постарше, а молодых — никогда.

Страхиня снова оглянулся. Овчина уже совсем скрылась из виду.

* * *

В обед собрались под тем ореховым деревом перед домом Пурко дядя Мирко, Чебо, Срджан, Джилас и другие видные люди из деревни. Кто сидит на траве, кто стоит. Они мало говорят друг с другом, зато часто друг на друга косятся. Им как будто стыдно, что предыдущая встреча в Иванов день закончилась так, как закончилась. Да и староста Пурко что-то медлит. Люди давно собрались, а он до сих пор из дома не выходил. Вот наконец и он — вынес полный кувшин[25] ракии.

— Где тебя носит, добрый человек? — спросил его дядя Мирко.

— Да это… Знаешь… По хозяйству… — принялся заикаться староста Пурко, как человек, которому хочется увильнуть от неприятной темы, и просто протянул кувшин Мирко. — Ну, давай скажи здравицу!

— Ну что, братцы, хорошего нам дня, хорошей работы и хорошей встречи! — сказал дядя Мирко и отпил из кувшина.

Пурко покамест поинтересовался здоровьем Чебо, Срджана, Джиласа и остальных.

Они все делают вид, что они тут и ни при чём, не было ничего.

— Давай ты, Чебо! — сказал дядя Мирко, передавая ему кувшин.

И Чебо сказал несколько слов, сделал добрый глоток и передал ракию Срджану, Срджан — Джиласу, тот — ближайшему соседу, и так кувшин переходил из рук в руки.

Когда все пригубили по глотку и последний поставил пустой кувшин на землю, староста Пурко начал:

— Что ж, мы с вами, люди, часто собирались. Частенько, бывало, и ссорились…

— А бывало, и дрались, — медленно добавил Джилас.

— Только никогда ещё мы не расставались так враждебно, — продолжил Пурко, сделав вид, что не слышал Джиласа, — как давеча на Иванов день.

— Оставь это, староста, бог с тобой! — оборвал его дядя Мирко. — Было да прошло! Что ты начинаешь?

— Да я только хотел сказать… — начал староста.

— Да оставь ты! — влез Джилас. — Все мы живые люди, можем и поругаться иногда, и подраться! Что поделать!

— Да, да!.. Правильно!.. Брось, староста, оставь! — закричали все в один голос.

Староста помолчал немного, потом говорит:

— Так что скажете, люди? Будем искать мельника или построим ещё одну мельницу?

— Ох, опять эта проклятая мельница! — проворчал кто-то.

— Давайте построим новую! — говорит дядя Мирко.

— Да ну, давайте поищем мельника! — говорит Срджан.

— Давайте сами охранять! — кричит Чебо.

— Да ну!.. Давайте эту сломаем! — орёт Джилас.

— Давайте так! — кричат одни.

— Давайте эдак! — орут другие.

— Спокойно, братцы, тихо! — успокаивает их староста.

— Что спокойно? — визжит дядя Мирко, аж покраснел весь. — В эту уголёк кинем! И построим новую!

— Сам строй! — кричат ему в ответ. — Какой тебе уголёк?

— Дядя Мирко дело говорит! — орут другие.

— Но люди, братцы!.. — увещевает староста.

Поднялся шум. Уже непонятно кто что говорит. Староста машет руками, бегает от одного к другому, успокаивает их…

Тут на дороге показался какой-то человек. Спешит вниз с сумкой через плечо.

— Кто бы это мог быть? — спросил староста.

Все задумались и посмотрели на дорогу, ведущую с холма.

— Мне кажется, это Страхиня, — сказал Чебо.

— Какой Страхиня? — спросил дядя Мирко.

— Ну наш из Овчины! — сказал Чебо.

— Да, точно он! — согласился Джилас.

— Что ему нужно в Зарожье? — спросил кто-то.

— Ну, слава богу, есть у него тут, к кому и в гости зайти!.. — сказал староста.

Тут Страхиня как раз подошёл к воротам дома Пурко.

— Страхиня, братец! — подозвал его староста. — Какими судьбами? Заходи, посиди с нами маленько!

— Заходи, Страхиня! — воскликнул и Чебо.

— Заходи, братец, заходи!.. — поддержали их остальные.

— Отдохни! — добавил староста.

Страхиня уже зашёл в ворота и поздоровался:

— Бог в помощь!

— Давай, Страхиня, выпей немного! — сказал Срджан и протянул ему кувшин. — Ты, наверное, устал.

— Спасибо, я и правда устал!.. — ответил Страхиня, взял кувшин и сел с ними.

— Ты откуда? — спросил староста.

— Из дома… — сказал Страхиня и поднёс было кувшин ко рту, но быстро опустил, улыбнулся и спросил: — Это вы всегда так гостей угощаете?

— Пустой, что ли? — спросил Чебо.

— Ох, точно!.. — сказал староста, потряся кувшин, схватил его и побежал в дом.

— Далеко собрался? — спросил дядя Мирко.

— Как есть далеко… — серьёзно ответил Страхиня.

— Да?.. И куда же?

— Да, может быть, в самую Посавину.

— В Посавину… — закричали все в изумлении.

— А что так? — спросил староста, который как раз принёс новый кувшин с ракией.

— Приходится, Пурко!.. — сказал Страхиня и вздохнул.

Все удивились, только смотрят на него.

Страхиня напился, вынул из-за пояса трубку и закурил, а потом спросил:

— Вы тут, кажется, обсуждали что-то?

— Ох, да тут прямо несчастье! — сказал Джилас.

— Да?.. А что такое? — спросил Страхиня, выпуская дым.

— Да мы без мельника остались, — включился Пурко. — А нового не сыскать.

— Все, братец, боятся! — вмешался Чебо.

— Какое-то чудо душит людей, — продолжил Пурко. — Ни один мельник не может и ночи продержаться. Приходят с вечера живые-здоровые, а утром уже холодные.

— Да, в Овчине что-то об этом рассказывали… — сказал Страхиня и задумался.

— Деревня большая, — сказал Срджан, — а мельница одна.

— Да ещё завелась в ней какая-то пакость! — добавил дядя Мирко.

— Другую строить, — говорит староста, — так мы, ей-богу, не сдюжим.

— А смельчаков не найти… — добавил Чебо.

— Знаете что, люди? — смело сказал Страхиня.

— Что? Что? — возбуждённо загомонили все.

— Если хотите, я буду у вас мельником.

— Ты?.. Бог с тобой!.. Брось!.. — воскликнули все в изумлении.

— Да, я… Хотя бы на одну ночь, — уверенно ответил Страхиня.

— Оставь это, братец, — говорит ему Пурко. — Не шути так.

— К тому же ты в Посавину едешь, — сказал дядя Мирко.

— Не еду… Я передумал! — ответил Страхиня и дважды подряд затянулся и выпустил дым. — Я с радостью постерегу вашу мельницу, хоть бы и одну ночь.

— Да ладно, Страхиня, — снова начал Пурко, — мы тебя знаем и любим… Может, не надо…

Куда там, Страхиня уже нацелился, теперь нипочём не откажется!

Когда зарожане увидели, что его не отговорить, то согласились… Пусть его, раз он так упёрся! Он им только сказал заготовить достаточно зерна, чтобы мельница могла молоть всю ночь, а о нём пусть не беспокоятся.

Зарожане разошлись, с сомнением качая головами и пожимая плечами.

Страхиня остался у Пурко. Тот позвал его пообедать и погостить у него до темноты, всё равно праздник, Петров день. А уж вечером на мельницу пойдёт…

* * *

То ущелье, где стоит у зарожан водяная мельница, и вправду жуткое. С одной стороны такой густой лес, что и днём-то темно, а тем более ночью. С другой — валуны и скалы, всякие обломки камней, всё кажется, что сейчас обрушатся вниз. Река змеится под лесистым берегом и то бурлит по камням и завивается в водовороты, то петляет между больших, как стога, утёсов. Мельница находится прямо под одной из таких скал, прилепилась к ней, как ласточкино гнездо.

Давно уж стемнело. Темень густая, как тесто. Тихо, иногда только ниже по течению от мельницы зашумит вдруг вода. Нигде ни звука. Только иногда у реки зазвонит колокольчик, или в лесу закричит сова, или слышно, как наверху в деревнях лают собаки: пролают раз-другой, да и смолкают.

Страхиня разжёг на мельнице огонь. Один мешок зерна пересыпал в корзину, остальные два стоят наготове. Вышел ещё раз, осмотрел жёлоб, всё ли в порядке, уравновесил камень, чтобы молол помельче, отгрёб муку в ларе.

Потом приволок какое-то бревно, длинное, выше человеческого роста. Положил у огня, с одного края ещё пенёк подложил, потом накрыл бревно и так всё устроил, кажется, будто кто-то спит.

Когда он с этим закончил, то потихоньку забрался на полать: несколько досок там было приколочено прямо над дверью. Вынул оба ружья, в каждое зарядил по кусочку железа и по монетке, по салаусскому марьяшу[26], взвёл курки и положил перед собой, а сам лёг на живот и стал ждать, что будет…

Наступило самое глухое время ночи. Не слыхать уже ни колокольчика, ни сов. Только бьётся-стрекочет дощечка, подсыпая зерно на жернова, да шумит, стекая, вода из-под мельничного колеса… Ни звука больше.

Вдруг вошёл высокий человек, лицо у его красное, как кровь; а зашёл неслышно, дверь будто и не открывалась. Через плечо у него какая-то длинная тряпка спускается по спине до пят. Подошёл потихоньку к ларю с мукой, сунул руку, взял немного в пригоршню, посмотрел и обратно бросил.

Страхиня потихоньку взял оба ружья и приготовился; затаился, не дышит.

Человек сел у огня. Посидел немного, а всё косится на ту колоду, потом потихоньку встал, подошёл к ней и вдруг набросился и принялся душить. Но быстро остановился и отскочил, вроде как удивился. Постоял так, постоял и как закричит, аж по всей мельнице эхо отозвалось:

— Эх, Савва Саванович, уже девяносто лет, как ты вампир, а никогда так без ужина не оставался, как нынче вечером!

Сказал он это, а Страхиня вытащил оба ружья и — раз! два! Только что-то пискнуло и вроде как вскрикнуло. Дым рассеялся. Нигде ни следа его!..

Страхиня потихоньку спустился, потушил огонь, посмотрел на дверь, а она настежь открыта. Он взял головню в одну руку, нож в другую и вышел наружу; осмотрел всё вокруг — ничего! Снова зашёл в дом, закрыл дверь, ссыпал муку в мешок и засыпал ещё зерна. Зарядил ружья и закурил трубку — до рассвета будет сторожить. Хоть он и был храбрец, а всё-таки, ей-ей, знатно напугался!

Тут в деревне запели петухи. Страхиня успокоился. Теперь уж ему бояться нечего!

* * *

Вот так Страхиня досидел до рассвета живой и здоровый.

Только он собрался уйти с мельницы и подняться в деревню, а тут и зарожане — те самые, что были на собрании, — а с ними староста.

За всю жизнь они так не удивлялись, как сейчас, когда нашли Страхиню живым.

— Ого, Страхиня, да ты, ей-богу, живой? — удивлённо воскликнули все в один голос.

— Живой, живой, — ответил Страхиня небрежно.

— А что было-то, братец?.. Расскажи, расскажи!.. — Все набросились на него, задыхаясь от желания услышать, каким чудом он остался жив.

Только Страхиня начал рассказывать всё по порядку, а тут уже вся деревня к ним спустилась, и женщины, и старые бабки. Все столпились вокруг него, мельница полна людей, да ещё за дверью стоят.

Он им рассказывает, а они дивятся, головами качают и только восклицают:

— Во дела!

— Каких чудес не бывает!

— Ох, господи спаси!

Но когда он рассказал им, что именно воскликнул вампир, — все призадумались. Долго молчали. Тут никто не мог ничего умного сказать.

— Ей-богу, так и есть, — начал дядя Мирко. — Сколько себя помню, ни один мельник не мог тут продержаться, да и вообще в деревне много людей помирало.

— А знает ли кто, что за Савва Саванович? — спросил Пурко.

— Нет! Какое там… Никто не знает!.. — закричали люди в один голос.

Зарожане снова задумались.

Тут вперёд протиснулась какая-то бабка, беззубая и седая, как овца, и проскрипела старческим голосом:

— А знаете, детки, кто бы мог это знать?

— Кто, кто?.. — возбуждённо закричали все.

— Не кто иной, как бабушка Мирьяна!

— Какая Мирьяна? — спросил Пурко.

— Ну та, из Овчины, — сказала бабка и повернулась к Страхине. — Она тебе, сынок, вроде как родственница.

— Да, — небрежно ответил Страхиня и добавил: — Может, она и знает…

— Я ещё ходить не умела, — продолжала бабка, — когда Мирьяна вышла замуж в Овчину. Если она не знает, то никто не знает.

— Ну, давайте Мирьяну спросим, — сказал Пурко. — Пусть сходит кто-нибудь за ней в Овчину.

— Но она же слепая уже, — сказал Страхиня.

— И оглохла! — добавил Чебо.

— И на ногах не стоит! — сказал дядя Мирко.

— Ну сходим тогда мы к ней! — сказал староста.

— Пойдём сходим к Мирьяне! — закричали все.

— К обеду будем в Овчине! — кричат Чебо и Срджан.

— До темноты вернёмся! — кричит Джилас.

— А я говорю, давайте завтра пойдём, — говорит дядя Мирко.

— Нет!.. Лучше сегодня!.. Сейчас!.. Прямо сейчас!.. — ревёт толпа.

— Стойте, люди! — кричит староста. — Я тоже думаю лучше сегодня!.. Но давайте поднимемся в деревню, зайдём ко мне, выпьем… Человек устал… (Тут староста указал на Страхиню.) А он нам хорошую службу сослужил!..

И вот все видные зарожане отправились в деревню к дому старосты. Остальные разошлись кто куда по своим делам, дивясь смелости Страхини.

Староста со Страхиней немного поотстали и завели разговор.

— Страхиня, поклянись мне верой, что честно расскажешь, о чём я тебя спрошу!

— Хорошо, Пурко, расскажу, если смогу.

— Скажи мне честно, что заставило тебя уйти из дома?.. Мы, слава богу, уже давно знакомы и хорошие друзья. Я люблю тебя как сына… Все мы здесь в деревне тебя любим. Если с тобой стряслась какая-нибудь беда, ты лучше расскажи.

Страхиня немного помолчал и говорит:

— Хорошо, Пурко, я расскажу; но вряд ли ты мне чем поможешь… Могу только для того рассказать, чтобы мне полегче стало. Ты, должно быть, знаешь нашего старосту?

— Живана Душмана?.. Знаю, а то как же… Мы и кумовья с ним… В прошлом году вы его старостой поставили.

— А знаешь его Радойку?

— Знаю… Хорошая девушка, только отец у неё малость дурной.

— Видишь ли, Пурко… — продолжал Страхиня, глядя перед собой, — я давно уже влюбился в эту девушку…

— И об этом я слышал… Уже и тут разговоры пошли… Но Живан, боюсь, не даёт её?

— Нет… Накануне Иванова дня я попросил дядю Средое сходить к Живану и поговорить с ним.

— И что было, добрый человек?

— Ничего!.. Живан вышел из себя, чуть не подрался со Средое, такой уж у него нрав.

— Ох, вот же негодяй! Вот пойду я туда, так ему задам, только глазами будет хлопать!.. — сердито сказал Пурко, потом спросил: — А ты?

— Когда мне дядя Средое рассказал, у меня прямо в глазах потемнело. Всю ночь глаз не сомкнул. Всё обдумывал и так и эдак. В конце концов решил уехать, пойти по свету…

— Боже, Страхиня, с ума сошёл!.. Зачем тебе по свету! Подумаешь, не отдаёт он её за тебя! У нас тут, слава богу, тоже хороших девушек много…

— Ох, Пурко!.. — отрезал Страхиня. — С Иванова дня опротивела мне и моя деревня, и люди, и дом мой, и всё… Прямо и жить не хочется.

Видит Пурко, что Страхиня ушёл из Овчины от большого горя; и нарочно так настаивал, что постережёт для зарожан мельницу, чтобы там погибнуть, и что он действительно пойдёт по свету, может, ещё пропадёт где-нибудь… Стал его ругать и отговаривать.

Еле уговорил остаться хотя бы несколько дней в Зарожье, пока они не найдут Савву Савановича, а потом уж постараются сосватать для него Радойку, раз он её так любит, хоть бы пришлось её похитить у Живана.

Так за разговором они подошли к дому старосты.

Все видные зарожане, только что ушедшие с мельницы, уже собрались. Пурко тут же вынес ракии, и все выпили глоток-другой. Потом порешили, что староста Пурко, дядя Мирко и Рашко Чебо сходят в Овчину и узнают у бабы Мирьяны, жил ли когда в Зарожье такой Савва Саванович.

* * *

Было далеко за полдень. Перед домом Мирьяничей в Овчине сидит в теньке на покрывале старая-престарая бабка. Подбородок на коленях, сама как привидение. У неё давно уж и третьи зубы выросли.

Это баба Мирьяна. Некоторые в деревне называют её «баба Мирьяна», а некоторые «тётка Мирьяна». По ней этот дом называется домом Мирьяничей, и все в доме — Мирьяничи.

Значит, сидит бабка в тени на каком-то покрывале, праздник, вот и вынесли её ненадолго на травку перед домом. В обычные-то дни она от очага не отходит.

Семья по дому работает.

Тут открылись ворота, и вошли зарожане.

Староста Пурко ещё от ворот крикнул:

— Хозяева!.. Есть кто дома?

— Есть! — ответил Сречко, глава семьи, правнук Мирьяны, и выбежал из дома.

— Рад ли гостям, Сречко? — спросил дядя Мирко.

— Если гости хорошие, то всегда рад! — ответил Сречко, идя им навстречу.

И они по-дружески поздоровались.

Сречко спросил, зачем они пожаловали к нему в Овчину. Зарожане рассказали ему обо всём, что произошло у них ночью и зачем они пришли. Он улыбнулся и говорит им:

— Вот баба Мирьяна, у неё и спросите!

— Давай, Пурко, начинай! — говорит дядя Мирко.

— Нет, Мирко, ей-богу, — ответил Пурко, — давай лучше ты!

— Ну, давай я, что уж… Раз больше некому! — сказал дядя Мирко, и все подошли к бабке поближе.

Мирко откашлялся и кричит:

— Мирьяна!

Бабка молчит.

— Она не слышит! — говорит Сречко и улыбается. — Кричи громче, дядя Мирко!

— Я правда не могу громче, — говорит дядя Мирко. — Давай ты, Пурко!

— Эй, Мирьяна! — крикнул Пурко так громко, как только мог.

Бабке хоть бы что!

— Громче, Пурко, громче! — говорит Сречко.

— Так я тоже громче не могу! — отвечает Пурко. — Чебо, давай ты покричи!.. Ты, слава богу, самый горластый у нас в Зарожье.

— Мирьяна! — заорал Чебо во всю мочь, даже собаки испугались и залаяли где-то за домом.

— Да, сынок! — отозвалась баба Мирьяна и приподняла голову.

— Ты знаешь Савву Савановича? — крикнул опять Чебо.

— Что ты говоришь, сынок? — медленно спросила бабка.

— Знаешь Савву Савановича?! — кричит Чебо.

— А вы, детки, откуда? — спрашивает бабка.

— Из Зарожья! — орёт Чебо.

— А? — говорит бабка, не расслышала.

— Ох, до чего глухая! — сказал Чебо остальным, затем откашлялся и заорал во всю мочь: — Из Зарожья!

За домом опять собаки разлаялись и завыли.

— А, вот как, вот как! — медленно ответила бабка, потом немного подумала, о чём её спрашивают, и переспросила: — Кого, говоришь, сынок?

— Савву Савановича! — крикнул Чебо и весь покраснел от натуги.

— Знаю, детки! — ответила бабка. — Я его почти не помню. Плохой был человек!

— А где он похоронен? — снова кричит Чебо.

— В Кривом овраге, под раскидистым вязом… — ответила бабка и снова опустила голову.

Зарожане крепко задумались.

В Зарожье, слава богу, довольно оврагов, и кривых, и прямых, а хватает и раскидистых вязов; но никто не помнит точно, где те самые Кривой овраг и раскидистый вяз. Овраг ещё, может, и можно найти, но чтобы вяз… Может, от него и пенька не осталось! Когда это всё было, страшно подумать!

Ещё поспрашивали бабу Мирьяну, не знает ли она поточнее, где это. Куда там! Бабка ничего не слышит. Чебо охрип, кричать не может, а остальные и раньше так громко не могли. И Сречко им ничем помочь не может. Не помнит, чтобы баба Мирьяна когда-нибудь об этом рассказывала.

Раз им от бабки больше ничего не добиться, они поднялись и ушли.

Как вышли за ворота, староста Пурко и говорит:

— Ну что, люди, надо бы поискать тот овраг, да?

— Надо, конечно, — говорит дядя Мирко.

— И покончим с этим! — добавил охрипший Чебо.

— Но где же нам найти вороного жеребца и святой воды аджиязмы?[27] — спросил Мирко.

— Да, точно! — сказал Пурко. — Это нам пригодится.

— У меня есть аджиязма, — сказал Чебо, — но вот вороной…

— У меня есть вороной, — сказал дядя Мирко, — но мерин… А твой вороной, Пурко, у тебя вроде был?

— У меня тоже мерин, — ответил Пурко. — В Зарожье, по-моему, ни у кого нет нехолощёного жеребца.

— Разве что спросить тут, в Овчине… — сказал дядя Мирко.

— Точно, хорошая мысль! — согласился Пурко. — У моего кума Живана есть. Вот как раз зайду спрошу… Думаю, мне он одолжит. Вы идите домой, соберите людей, а там решим, как дальше.

Сказал так Пурко и свернул на тропинку к дому Живана. А Чебо с дядей Мирко пошли в Зарожье…

* * *

Только Живан встал — жара его разбудила: тенёк ушёл, солнце палит! — тут откуда ни возьмись Пурко.

— Бог в помощь, кум! — начал Пурко издалека. — Отдыхаешь?

— Ага, — сонно ответил Живан зевая. — Прилёг маленько, но эта чёртова жара… Ааа! А ты, кум, какими судьбами?

— Ну мы из деревни спустились, — ответил Пурко и сел. — Ходили с людьми к Мирьяничам по кое-какому делу…

— Знаю, порасспрашивать бабу Мирьяну… — сказал Живан, улыбнулся и зевнул.

Пурко посмотрел на него слегка удивлённо, потом тоже улыбнулся и спросил:

— Как это ты узнал?

— Ну я, слава богу, староста!

— У тебя, кажется, есть вороной жеребец? — спросил Пурко, чтобы завязать разговор.

— Есть такой, да!.. А на что тебе?

— Да вот, понимаешь… Нужен нам…

— Вы, зарожане, чокнутые!.. — сказал Живан и снова улыбнулся. — Ищете вампира!.. А кто у вас ночевал на мельнице?

— Так Страхиня, — сказал Пурко и, к слову, спросил: — Бога ради, кум, почему ты прогнал его?

— Кого, кум?

— Да Страхиню!

— Так его никто и не выгонял, — ответил Живан и снова зевнул.

— Как это? Ты его и прогнал!

— Вон оно как! — сказал Живан и немного привстал. — С чего бы?

— Отчего ты не дашь за него девушку?

— За него?!. — воскликнул Живан и вскочил. — За этого оборванца, который начал дымить, едва вылез из пелёнок? Ты, кум, должно быть, из ума выжил!

— Кум! — воскликнул Пурко и тоже вскочил. — Следи за языком, я же староста!

— Так и я староста! — возмутился, в свою очередь, Живан. — Если ты за этим пришёл, так уходи! Вон там ворота!

— Не надо так, кум, не надо! — начал Пурко помягче. — Он парень стоящий. Если дети любят друг друга, так пусть их, пускай поженятся.

— Слышишь ты, кум! — сказал Живан и навис над Пурко. — Я за него дочку не отдам, хоть бы она навеки в девках осталась!

— Погоди, кум, как бы раскаиваться не пришлось! — сказал Пурко, помолчал немного, потом спросил: — Точно не отдашь?

— Не говори мне об этом больше! — отрезал Живан. — Если не хочешь, чтобы мы поссорились.

— Как хочешь! — сказал Пурко и пожал плечами. — Просто как бы тебе не пришлось пожалеть. Всегда лучше по-хорошему, чем по-плохому.

— Эй, пацан! — крикнул Живан, не слушая, что говорит Пурко.

— Слышу, дядюшка! — отозвался мальчик из дома.

— Пойдёшь с кумом на луг, где лошади. Поймаешь вороного и дашь ему, он с собой уведёт.

Мальчик выбежал из дома и пошёл на луг.

— Пойду и я, кум! — сказал Пурко. — Мне нужно поспешить домой, чтобы меня люди не ждали.

— Береги вороного, кум!.. — велел Живан и пошёл в дом. — Другому я бы его ни в жизнь не отдал.

— Спасибо большое, кум! Здоровья!.. Помни мои слова! — сказал Пурко и пошёл вниз за мальчиком.

Живан только оглянулся, посмотрел на него и что-то пробормотал…

А Пурко взял Живанова вороного и пошёл потихоньку к себе в Зарожье.

* * *

На рассвете следующего дня почитай всё Зарожье собралось под тем ореховым деревом перед домом Пурко. Всё приготовлено так, как они вчера договорились. Дядя Мирко сходил за попом и попросил его с ними сходить, наверняка понадобится читать молитву. Пурко вывел Живанова вороного жеребца без единого пятнышка. Джилас вырезал кол из чёрного боярышника и хорошенько заточил его. Чебо принёс в каком-то бутыльке воду аджиязму. Некоторые взяли кирки и мотыги.

Солнце уже высоко поднялось, когда всё это сборище двинулось искать Кривой овраг и раскидистый вяз. Спустились в один овраг, и правда довольно кривой, но вяза нет, и непохоже, чтобы тут деревья росли. Не то!

Пошли в другой. Тут уже есть вязы, попадаются и раскидистые; но овраг-то не кривой, а прямой — как по нитке отрезан. Тоже не то!

Перешли в третий овраг. Там опять же много раскидистых деревьев, но всё не вязы, а буки или ещё что. Овраг кривой, кривее некуда; да что толку, если вязов нет. Опять не то!

Пошли в четвёртый овраг. И кривой, и полон раскидистых вязов, но маленьких, самому толстому дереву едва двадцать лет наберётся, какое там девяносто! Опять не то!

Зарожане уже начали терять всякую надежду; всё напрасно — не найти! Решили посмотреть ещё один овраг. Далековато, правда, но раз уж пришли, какая разница.

Перевалили кручу и спустились в огромный широкий овраг. И кажется, довольно кривой. Только зашли, тут же наткнулись на бук — толстый, здоровый, пожалуй, лет сто ему.

Больше деревьев почти и нет, только редкие кусты и колючки; но есть несколько больших пней, некоторые горелые, от некоторых почитай одни гнилушки остались.

Бродили-бродили зарожане по этому оврагу — и опять ничего. Устали уже, с ног валятся.

— Стойте, люди! — крикнул Пурко, — давайте передохнём немного! Так и помереть недолго!

— Да, братцы, и правда помираем от усталости, — сказал дядя Мирко, — да ещё зазря!

— Но, братцы, вы же хорошо слышали бабу Мирьяну? — спросил староста в сомнении. — Она сказала, именно «в Кривом овраге под раскидистым вязом».

— Слышали, братец, так же как и ты. Так и сказала! — хором ответили Чебо и Мирко.

— Эх, не найти, всё без толку! — сказал староста в отчаянии. — Тихо, куда пошёл! — прикрикнул он на вороного, который что-то расфыркался и начал рыть землю копытом.

Конь ненадолго замер и снова принялся рыть землю то одной, то другой ногой; нюхает землю и фыркает. Пурко его тянет за повод и успокаивает, а он ни в какую!

— Да что это с ним! — воскликнул рассерженный староста и оходил коня палкой.

Тот немного притих, а потом снова стал рыть, фыркать и принюхиваться.

— Слушай, староста, глянь-ка! — сказал Страхиня.

— Что?

— Да вот тут, мне кажется, какая-то гнилушка, как будто старый пень… Там, где конь роет!

— Ей-богу, пень! — сказал староста и начал приглядываться.

Все бросились посмотреть.

— Копните-ка киркой! — сказал дядя Мирко.

Кто-то из толпы подошёл и копнул несколько раз. И действительно, показался какой-то пенёк. Конь сильнее расфыркался и продолжил рыть.

— Здесь! Здесь! — закричали все взволнованно.

— Парень, дай-ка мне кусок этой гнилушки! — сказал дядя Мирко.

Тот, кто копал, взял с пня немного гнилой древесины и подал ему.

Дядя посмотрел и сказал:

— Ей-богу, вяз! Честное слово, я не я, если это пень не от того раскидистого вяза.

— Может быть, — сказал кто-то, — видно же, что лошадь копает и фыркает.

— А этот овраг, кажется, ещё и самый старый, — продолжал дядя. — Остальные не так широко раздались и не такие глубокие.

— Ну, люди, давайте здесь копать! — сказал староста.

— Давайте! — закричали все.

Те, что с кирками и мотыгами быстро взялись за дело. Откопали здоровенный пень на этом месте и дальше копают. Солнце уже за полдень, а ничего нет. Уже думали отступиться, но решили ещё немного покопать, а уж если не получится, то разойтись по домам. Ещё два-три раза киркой махнули — показались какие-то доски. Все сгрудились поближе посмотреть. Вот оно! Чем глубже, тем лучше видны доски. В конце концов стало видно, что это гроб. Они потихоньку расчистили землю вокруг этих досок и приготовились поднять крышку.

Чебо принёс воду аджиязму. Поп надел патрахиль и открыл требник. Джилас засучил рукава, ухватил кол из боярышника и приготовился.

— Только ты смотри, — говорит ему дядя Мирко, — чтобы кровь не брызнула ни на тебя, ни на нас. А ты, Чебо, сразу лей воду. Смотри, чтобы бабочка не вылетела!..

Староста крикнул копающим:

— Ну-ка, теперь аккуратно поднимите крышку мотыгами и скиньте её!

Так и сделали… Смотрят — ну дела! Лежит в гробу человек, целёхонек, как будто его только вчера схоронили. Только что ноги скрестил, руки вытянул вдоль тела, сам раздутый как пузырь, весь красный, кажется, сплошная кровь, один глаз закрытый, другой открытый. На пальцах у него две раны от выстрела, но обе почти зажили.

Джилас поднял свой кол и проткнул вампиру брюхо.

— Воду, Чебо! — кричит Пурко.

Чебо во всей этой суматохе не попал водой прямо в рот вампиру, а плеснул ему на лицо. Тут изо рта вылетела полоска тумана — вроде как бабочка — и куда-то улетела.

— Эх, улетела бабочка! — закричали люди.

— Чтоб тебя, Чебо, что наделал!

Поп что-то прочитал над вампиром, и его тут же назад закопали. На могилу наваливали камни, брёвна и всякие колючки, в основном боярышник.

Только в сумерки зарожане вернулись по домам, радуясь, что нашли вампира Савву и так с ним расправились. Конечно, бабочку упустили, ну да ладно. Взрослым людям она навредить не может.

* * *

Давно не бывало в Зарожье такого ликования, такого празднества, как в ту пятницу, на Павлов день, когда голодные и уставшие зарожане вместе со своим старостой и попом вернулись из Кривого оврага, и на следующий день, в субботу.

Староста пригласил всех к себе праздновать. Пили, ели и пели. Выпили за упокой всех мельников, погибших на зарожской мельнице. Выпили за здоровье попа, старосты, Страхини и всего Зарожья. При каждой здравице стреляли в воздух.

Ужин давно закончился. Ночь уже. Гости веселятся перед домом. Светло в лунном свете как днём, хорошо так сидеть. Некоторые хотели уже идти. Пурко их уговаривает:

— Останьтесь, люди!.. Сядьте, Мирко, Чебо! Давайте ещё по одной! Завтра воскресенье. Работы нет. Давай, поп, скажи здравицу!

— Можно, можно… — пробормотал поп, взял стакан, поднялся и вроде даже хотел что-то сказать, но просто выпил и сел обратно.

Поп в Зарожье не очень-то был языкастый, а если окажется где на празднике, у него прямо язык немеет, и ничего не может сказать, только: «Можно, можно».

— Давай ты, дядя Мирко! — предлагает Пурко. — Вместо попа. Скажи здравицу!

— Ну, за здоровье нашего Страхини! — начал дядя Мирко, подняв стакан. — За него самого, за хозяйку его…

— Ух, дядя Мирко!.. Не дури!.. Нет у него ещё хозяйки!.. — захохотали все гости.

— А, да, точно! — сказал Мирко. — Видите, напутал я маленько!.. Ну нет, так будет! — оборвал себя дядя Мирко, ему было неловко, что он так всё перепутал.

— Да!.. Точно!.. Нет — так будет! — закричали все.

— Странно мне только, — начал Пурко как бы между прочим, — что этот чокнутый Живан не отдает за него дочку!

— Это тот, что из Овчины? — спросил дядя Мирко.

— Он самый… Раз они любят друг друга, — продолжал Пурко, — почему бы не пожениться?

— Брось, Пурко! — сказал Страхиня и махнул рукой.

— Что «брось»? — продолжает Пурко и всё больше горячится. — Здесь, в Зарожье, всякий бы за тебя отдал дочь ли, племянницу, правда, братцы?

— Конечно!.. Страхиня хороший парень!.. Страхиня наш человек! — закричали все.

— А этот дурень Живан о нём и слышать не хочет!.. Вот человек от горя и ушёл из дома, хочет пойти по белу свету.

— Ты что, с ума сошёл! — так и подскочил Чебо и повернулся к Страхине. — Если девушка тебя любит, так собери людей и уведи её!

— Да брось, Чебо, — говорит Страхиня. — Я бы не хотел…

— Чего бы ты не хотел? — Срджан тоже подскочил. — Вот мы и пойдём с тобой!

— Ей-богу, пойдём! — согласился Чебо. — Я первый и пойду. Кто со мной?

— Я пойду! — крикнул Джилас.

— И я!.. И я! — закричали многие, даже дядя Мирко.

— Ну если ты пойдёшь, дядя Мирко, то и я пойду! — сказал Пурко.

— Погодите, люди! Пурко! Чебо!.. — утихомиривает их Страхиня. — Подождите, давайте всё обдумаем! Решим, когда пойдём!..

— Прямо сейчас и пойдём… Да!.. Сейчас!.. — кричат в толпе.

— Грешно это… — говорит Страхиня.

— Ничего подобного! — перебил его Чебо, не дав говорить. — Вот и поп здесь, давай у него спросим.

— Поп, скажи, грешно ли похитить девушку?.. — спросил Пурко.

— Можно, можно, — отвечает поп, а сам только ресницами хлопает.

— Если парень хороший, порядочный?.. — спрашивает дядя Мирко.

— Можно, можно.

— Если и девушка его любит?.. — продолжает Пурко.

— Можно, можно, — отвечает поп то одному, то другому.

— Ну раз можно, то пойдёмте, братцы! — крикнул Чебо. — Давай, Страхиня!..

Страхиня кинулся их успокаивать. Просил бросить это дело, не волновать народ; говорил, что скорее уйдёт, чем, не дай-то бог, кровь из-за него прольётся. Куда там, всё напрасно! Если зарожане что задумали, как их отговоришь!

И вот вызвались идти Чебо, Срджан, Джилас, дядя Мирко, староста Пурко и ещё два-три разбитных молодца. Взяли и оружие — пусть будет на всякий случай. Страхине ничего не оставалось, пошёл и он с ними.

Староста обратился к оставшимся гостям:

— Вы, братцы, оставайтесь, ешьте и пейте вволю!

— Хорошо, Пурко, хорошо!.. Спасибо! — закричали они.

— Бог даст, — продолжает Пурко, — к первым петухам мы уже вернёмся с невестой!

— Удачи вам!.. Бог в помощь!.. — хором ответили гости.

— И будьте готовы, братцы, если дойдёт до потасовки, помочь нам!.. Счастливо, братцы! — закончил Пурко.

— Поможем, брат!.. Не волнуйся!.. Счастливо! — кричали ему вслед гости.

— Можно, можно! — слышался в общем хоре голос попа.

На том староста и отправился в путь со своей дружиной.

* * *

Они быстро добрались в Овчину, к дому Живана. Там остановились договориться, что и как дальше делать.

Договорились быстро. Страхиня и Чебо перескочили через забор, потихоньку отодвинули здоровый камень, подпиравший ворота, и открыли их настежь. Пурко, дядя Мирко и другие остались у ворот. Страхиня и Чебо подкрались поближе к ваяту, бывшему на приличном расстоянии от дома, и остановились там.

— Ты уверен, что она действительно там? — спросил Чебо шёпотом.

— Так она мне говорила раньше, — ответил Страхиня.

— А Живан и прочие?

— Они всегда спят в доме.

— Давай позови её!.. Быстро!.. — шепнул Чебо и спрятался за угол.

Страхиня медленно подкрался к дверям, укрылся за стоявшей там пустой бочкой и тихо позвал:

— Радойка! Радойка!

Никто не ответил.

Страхиня прислушался. Ничего не слышно. Он помолчал немного, потом снова позвал:

— Радойка! Радойка!

— Кто это? — послышался изнутри заспанный женский голос.

— Я!.. Страхиня! Выходи скорее! — быстро ответил Страхиня и приложил ухо к двери.

Внутри послышался шорох, тихие шаги, потом дверь медленно открылась, и вышла Радойка, полностью одетая и в обуви.

— Откуда ты в такое время? — шёпотом спросила она Страхиню.

— Пришёл вот!.. — начал Страхиня и добавил: — Ничего себе! Когда ты успела одеться и обуться?

— Не спрашивай, Страхиня! — ещё тише ответила Радойка. — Отец мне жизни не даёт!.. Я пришла в пустой ваят, вот так одетая, как сейчас, упала на кровать и плакала, плакала — думала, все глаза выплачу. Потом сон одолел меня, и я уснула. А потом слышу — ты зовёшь…

— Он так тебя доводит из-за меня, да?

— Ох, Страхиня, я уже хотела кинуться в воду или зажмуриться да сбежать тоже куда-нибудь… Я так больше не выдержу.

— Слушай, Радойка, мы как раз пришли…

— Да сколько можно болтать? — зашептал Чебо, который как раз подкрался поближе.

— Кто это? — спросила Радойка и отступила назад.

— Не бойся! — говорит ей Страхиня. — Это наш знакомый из Зарожья. Идём, Радойка!

— Господи, Страхиня… Да как же я?.. — заколебалась она.

— Обыкновенно! Идём с нами! — быстро зашептал Чебо. — Мы хорошие, честные люди… Давай, давай!.. Быстро! Пока нас не заметили…

Радойка открыла было рот, чтобы ещё что-то сказать, но Страхиня и Чебо насели на неё: «Пойдём, пойдем!» — и она, сама не зная как, выбралась на улицу и поспешила за ними.

В спешке и волнении Радойка случайно споткнулась о ту самую бочку, и та с грохотом покатилась вниз, стукаясь о деревья и камни.

— Эх, что наделала! — сказал Чебо. — Всех разбудили!.. Бегом, бегом!

И все трое побежали со всех ног к воротам…

Тут откуда ни возьмись из дома выскочил Живан и закричал:

— Воры! Ружьё мне! Не уйдёшь!

Вслед за ним из дома выскочили ещё двое. Раздался выстрел.

Зарожане побежали очертя голову, лишь бы вырваться из деревни на открытое место. Они промчались мимо Змаевца и только начали подниматься по склону на Голый холм, как в Овчине послышались ружейные выстрелы и по домам поднялся крик: «Эй, поднимайтесь! Дочку старосты похитили!» Крики, выстрелы, и все погнались за ними.

Зарожане поднялись на Голый холм и остановились. Все еле дышат, так запыхались. Радойка вцепилась в Страхиню и вся дрожит, у неё прямо язык отнялся. Выстрелы и крики снизу всё ближе.

— Бежим, люди! — говорит дядя Мирко. — Он с погоней, может покалечить кого!

— Ох, я больше не могу бежать, — сказал запыхавшийся Пурко, — хоть стреляйте меня!

— Ох, и я тоже! — согласился Чебо.

— Стойте, воры! — послышался снизу голос Живана.

— Вон они, Живан! Стреляй! — послышался другой голос, а затем выстрел.

— Страхиня, спрячь девчонку там за бук! — сказал дядя Мирко. — Эти чокнутые не шутят!

— И вы прячьтесь! — велел Пурко остальным.

Все отбежали на добрый выстрел вниз и попрятались — кто за бук, кто за камень.

Тут Живан и его люди взобрались на холм и кричат:

— Ну, ворюги, сейчас узнаете Живана!

— Отцепись! — орёт Чебо из-за бука. — Сейчас кровь прольётся!

— А, это ты, Чебо! — крикнул Живан и выстрелил на голос.

— Ах так? — крикнул Чебо и выстрелил в ответ.

— Стреляйте в воздух, люди, — кричит своим староста Пурко, — не покалечить бы кого-нибудь!

— И ты здесь, староста? — крикнул Живан, услышав голос Пурко. — Ну-ка, стой! — и выстрелил на голос.

— В кума стрелять?! Побойся Бога, а ещё слава на Иоанна Крестителя![28] — Пурко, и сам того не желая, выстрелил из пистолета.

С обеих сторон затрещали выстрелы. Поднялся шум. Только и слышно:

— Держись, Пурко!

— Ха! Получи, собака!

— Сюда, люди, на помощь!

— Осторожно! Ранили кого-то!

— Да стой ты, Живан!

— Ух, проклятый Чебо!

— Он в меня попал, собака, попал!

— Вот полотенце, замотай!

— Нет там ничего.

— Он шипом поцарапался!

— Да это не шип, а пуля!

— Да шип!.. Какая пуля!

Тут внизу в Зарожье поднялся шум: «Эй, люди!.. Бегите сюда!.. Староста в беде!.. Не дадим наших в обиду!» Снизу послышались выстрелы, шум и голоса всё громче.

— Бежим, люди, они нас поубивают! — крикнул кто-то из Живанова войска.

В мгновение ока на вершине холма остался один только Живан. Свои его бросили. Он немного постоял, потом крикнул:

— Ладно, кум, твоя взяла! Я с тобой ещё поквитаюсь!

И с этими словами тоже исчез за холмом.

Зарожане поскорее двинулись вниз в деревню. На полпути они встретились со своими. И гости из дома Пурко, и остальной народ отправились на выручку своему старосте и прочим.

А когда увидели, что те целы и невредимы, поднялся шум и радостные крики. Только и слышно: «Вот молодцы!.. Так ему и надо!.. Ну герои!»

И вся эта шумная толпа отправилась прямо к дому Пурко. Тут же началось веселье и выпивка, как на настоящей свадьбе.

* * *

Давно уже перевалило за полдень. Зарожане немного вздремнули, затем встали и продолжили веселье, гулянку да разговоры. Нынче воскресенье, работать не надо.

Староста Пурко, дядя Мирко и ещё несколько человек уже согласились пойти со Страхиней и Радойкой к священнику — пусть их повенчает. Кумом на свадьбе будет Пурко, он ведь и так уже Радойкин крёстный; старым сватом[29] — дядя Мирко, а дружкой Срджан, так как он из них самый младший.

Только они договорились, тут зовёт кто-то с Голого холма:

— Эй, Пурко!

— Кто это зовёт? — спросил Пурко и посмотрел туда.

— Небось, Живан! — сказал Срджан.

— И с ним какие-то люди! — добавил Страхиня.

— Эй, Пурко! — ещё громче крикнул сверху Живан.

— Эй, эй! — ответил Пурко.

— Выйди к нам, выйди!

Пурко вышел к воротам. Все замолчали, слушая, что будет.

— Что ты кричишь, что такое? — крикнул Пурко Живану.

— Верни мне дочку… Не то беда будет! — крикнул Живан.

— Брось дурить! — ответил Пурко. — Иди к нам, сыграем свадьбу как люди!

— Нет уж! Ничего из этого не выйдет, пока я жив!

— Тогда уходи, откуда пришёл!

— Верни мне дочку, а то я приведу людей, тут такое будет!.. Я вас всех засужу!

— Суди в своей деревне, а тут нет уж! Здесь мы судим! Мы пойдём к попу, он их обвенчает!

— Не считается такое венчание!

— Это почему не считается? Что, поп у нас негодящий?

— Чокнутый у вас поп!

— Эй! Не обижай нашего попа!

— Чокнутый ваш поп, чокнутый! Ходит с вами вампиров копать!

— Ну вот и посмотрим, чокнутый или нет!.. — крикнул Пурко, затем обратился к своим людям: — Пойдёмте, братцы, к нашему попу. Пусть лается сколько хочет, идём к попу!..

— Но ведь он может на нас всю деревню поднять! — сказал Срджан.

— Куда ему, Срджан, бог с тобой! — сказал Мирко. — Ничего у него не выйдет.

— Ну и пусть поднимет! — согласился Чебо. — Мы их не боимся!

Живан всё кричит с вершины холма, угрожает, ругается.

А зарожане и в ус не дуют! Взяли Страхиню и Радойку и в самом деле повели их к попу венчаться.

* * *

И снова праздник в доме Пурко. На свадьбу собралось всё Зарожье. Все поют, пляшут, пьют и стреляют из ружей. Было уже далеко за полдень. Вдруг кто-то снова кричит сверху с Голого холма:

— Пурко!.. Эй, Пурко!

— Эй! Кто там кричит? — отозвался Пурко и подошёл поближе.

— Я это, я!

— Вот те на! Это дядя Средое!

— Что ему тут нужно? — спросил Чебо, и все притихли, прислушиваясь.

— А Пурко там? — снова крикнул сверху дядя Средое.

— Да, да! — ответил Пурко.

— Спросите его, точно свары не будет?

— Ага, боятся! — сказал дядя Мирко.

— Так ещё бы! — добавил Чебо.

— Если нет, — кричит дядя Средое, — то мы бы пришли по-дружески!

— А точно с миром придёте? — спросил его Пурко.

— Да, да! — сказал дядя Средое.

— Тогда скажи Живану, чтобы приходил! — крикнул Пурко. — Дверь для него открыта!

— Что ты говоришь? — спросил дядя сверху.

— Приходите, братцы, не стесняйтесь! — крикнул ему Пурко, как мог громко.

Дядя Средое махнул рукой в сторону холма. Немного погодя оттуда появился Живан и ещё десяток человек с ним. Все направились в Зарожье. Зарожане вышли вперёд им навстречу.

— Добро пожаловать.

— Хорошего праздника.

— Да мы же тут все свои!

— Как дела, Чебо?

— Добро пожаловать, кум!..

И начался весёлый разговор.

От радости постреляли в воздух. Все расцеловались как друзья и добрые соседи и пошли в дом Пурко.

Живан ещё немного похмурился, а потом, куда деваться, помирился со Страхиней, с Радойкой и со всеми…

Тут уж началось веселье, какого и не упомнят. Три дня ели и пили, пели и плясали… Когда все напраздновались, решили, что пора бы и по домам.

Живан и Пурко чуть не поругались из-за Страхини. Пурко его уговаривает остаться в Зарожье, хочет взять его к себе в дом и в задругу[30]. Живан не даёт — зовёт его в Овчину, в свой дом и задругу. Наконец Страхиня поблагодарил и Пурко, и Живана и сказал, что лучше он вернётся к себе домой, всё-таки, как говорится, дома и стены помогают.

Так что гости отправились домой в Овчину вместе с женихом и невестой. Зарожане проводили их до самой вершины Голого холма. Там они расцеловались и расстались друзьями. Жители Овчины пошли в Овчину, пели и размахивали ружьями, а зарожане вернулись в Зарожье — и тоже пели и размахивали ружьями.

Обе деревни успокоились. Зарожане нашли себе мельника, и мельница стала молоть и днём, и ночью. Никто больше не жаловался, что голоден, а муки нет.

А бабочка та, говорят, долго ещё морила маленьких детей по Зарожью и по Овчине, но потом и её не стало.

И по сей день старики рассказывают о Живане Душмане, о Страхине, о Савве Савановиче и о водяной мельнице в Зарожье и клянутся всеми чудесами мира, что всё так и было, так им рассказывали их деды и бабки.

Братец Мата

Раньше люди куда лучше друг к другу относились, заботились друг о друге, в гости ходили и по-братски делили хлеб-соль, сколько бог послал.

И поныне рассказывают по всей Ясенице о братце Мате и братце Янко. Кто их вспомнит, тот непременно добавит: «Теперь уж нет такой братской любви и приязни, как когда-то».

Так кто же такие были эти Мата и Янко?

Янко — простой крестьянин, хороший хозяин. А Мата — тележных дел мастер, хороший и трудолюбивый. Жили они в деревне Жабаре.

Янко средних лет, высокий, сухой и болезненный. Мата малость помоложе, ростом поменьше, и здоров как бык. У Янко много земли, скота, всего в доме хватает, молодая и красивая жена Смиля; только детей нет.

У Маты — ни детей, ни жены, ни скота, ни земли, только инструменты и мастерская в нижнем конце деревни, вдалеке от дома Янко.

Янко любил Мату, а Мата любил Янко. От большой любви и приязни они называли друг друга: «братец Янко» и «братец Мата».

Хорошие были люди. И с другими хорошо общались, особенно с Нешей Серничем, у него дом через сад от дома Янко. Но для дружбы это не расстояние.

Мата любил делать телеги. А Янко любил, чтобы у него телег хватало.

То и дело, глядь, и вот уже Янко перед мастерской:

— Братец Мата, сделай мне ещё кузов и ещё дышло.

— Сделаю, братец Янко, сделаю! Уж кому как не тебе?..

И делает для Янко всё, что ни попросит.

На чердаке у Янко много его изделий: колёса, ступицы, оси, сницы, дышла, ярма, дроги, кузова и тележные подушки.

Люди часто спрашивают, да и братец Мата тоже:

— На что тебе это, братец Янко?

— Вот даст Бог детей, братец Мата, им пригодится!

И мастерит братец Мата всё, что брат ни попросит. А Янко, значит, или зерна ему даст, или инжир, а если понадобится — немного денег, всё-таки тележный мастер — деревенская беднота…

Братец Мата часто приходил к Янко. Там его привечали как брата, как ближайшего родственника. Братец Янко с ним говорит — никак не наговорится досыта. Невестка Смиля ухаживает за ним, как за деверем, и сама его зовёт «братец Мата».

Как-то по весне занемог братец Янко. Слёг в постель. Не помогли ни травы, ни заговоры, ни молитвы. Пришёл его час.

Однажды утром стало Янко совсем худо.

Он послал Смилю позвать старосту Живко, писаря Обрада, Нешу Сернича и ещё двух-трёх человек. А брата Мату и звать не пришлось, он уже тут.

Когда все пришли, Янко им сказал, что и сам уже видит, что конец его близок. Сказал, хотя все это уже и так знали, что, кроме Смили, никого у него нет из родных, ни ближних, ни дальних, сказал, что оставляет и землю, и всё имение Смиле, и попросил старосту и писаря, чтобы справили бумаги.

Писарь Обрад записал всё, как сказал Янко, и дал ему перо, чтобы он крестик поставил. Он перо едва удержал, так изнемог.

Так весь измучился, сразу после этого едва выговорил ещё раз: «Завещаю вам свою волю, братья! Всё, что у меня есть, пусть будет Смилино». И испустил последний вздох, бедолага, на руках у своей Смили и братца Маты.

Плачет Смиля, плачет братец Мата, плачут все соседи и знакомые. И не знаешь, кто по нём больше горюет!

Пришёл поп Миле и говорит:

— Что толку горевать, сколько ни убивайся, всё равно не вернёшь его. А надо схоронить братца Янко по закону и христианскому обычаю.

И они собрались нести Янко на кладбище.

Братец Мата пошёл на луг Янко и привёл порядочно волов. Снял с чердака все колёса, оси, дышла, кузова, подушки, дроги, сницы, ярма, всё это как-то собрал, закрепил, запряг волов, и вот — едет целая процессия новых телег за мёртвым Янко на кладбище.

Братец Мата выбрал лучшую телегу с самыми расписными бортами, запряг двух самых рогастых быков и на эту телегу усадил скорбящую невестку Смилю.

Смиля причитает, бьёт себя в грудь, воет — по всей деревне слыхать. Братец Мата рядом с ней идёт. Грустный, только слёзы рукавом утирает.

Когда вышли на середину деревни, около дома Станко Дженабета вдруг вспорхнула курица, чёрная, как ворон, и перелетела через мёртвого Янко[31]. Все, кто за гробом шёл, вздрогнули, вздрогнула и Смиля, и братец Мата тоже вздрогнул и остановился. Люди зашептались:

— Не к добру это!

— Ох, добра не жди!

— Найдётся у кого монетка царевица? — спрашивает братец Мата.

— У меня есть, у несчастной! — ответила невестка Смиля нараспев с причитанием, оторвала от платья одну из пришитых монеток и протянула Мате.

— Надо ему под язык положить, а то не дело, — сказал братец Мата и сунул монетку в карман куртки.

Пришли на кладбище. Сняли Янко с телеги. Поп Миле прочитал над ним длинную заупокойную, от всей души — как хорошему хозяину. Спросил его: «Где золото и серебро?» Обычный вопрос, который поп задаёт на похоронах всем без различия: и богатым, у которых за жизнь хватало золота и серебра, и беднякам, у которых и грошик-то редко случался в кармане и которые и сами не раз себя спрашивали: «Где же золото и серебро?» Вот уже дошли и до «Вечная память», и люди подошли спустить Янко в могилу.

— Погоди, поп! Погодите, братцы! — сказал брат Мата, вынимая из кармана царевицу.

— Зачем это, Мата? — спросил поп.

— Денежку ему положим.

— Какую денежку, люди? Бросьте вы эту чертовщину! Спускайте гроб!

— Надо, надо, поп!

— Его курица перелетела!..

— Не годится без денежки! — закричали люди.

— Ну, как знаете! — сказал поп и отошёл в сторону.

Братец Мата открыл рот мёртвому Янко, положил монетку ему под язык, заплакал и просто сказал:

— Эх, братишка!..

И опустили гроб. Каждый бросил горсть земли, приговаривая: «Помилуй, Бог, земля ему пухом!» Засыпали могилу, поставили крест и ушли с кладбища.

Со Смилей пошла тётка Новка, живая, проворная старушка, которая всегда там, где горе, чтобы утешить скорбящих, и там, где веселье и радость, чтобы повеселиться вместе с празднующими.

Брат Мата вернул все телеги в дом Янко, выпряг волов и отогнал их обратно на луг. Телеги разобрал и сложил всё обратно на чердак, где лежало.

Пока Мата с этим всем возился, невестка Смиля ходила по дому, по ваяту и по всем пристройкам, причитала в голос и била себя в грудь. Она уже совсем охрипла от горьких рыданий.

— Ну, не плачь, Смиля! Не плачь, бедняжка, — утешает её тётка Новка, а у самой слёзы катятся по щекам, как горох. — На всё Божья воля, все там будем!

— Как мне, бедной вдове, не плакать! — медленно и хрипло отвечает Смиля. — Куда мне, несчастной, деваться, горе мне, сиротинушке!

— Не гневи Бога, Смиля! — утешает её тётка Новка. — Не убивайся зря, его уже не вернуть. И ты, дочка, не совсем одна осталась, есть добрые люди, они тебе помогут, присмотрят. Даже червяк под корой один не бывает…

Невестка Смиля еле-еле малость успокоилась.

Уже и сумерки начали опускаться. Братец Мата нарубил ей дров, натаскал воды, загнал скот и закрыл его в загонах. Как со всем закончил, собрался назад к себе в мастерскую.

Невестка Смиля только вздохнула и сквозь слёзы спросила:

— Придёшь утром, братец?

— Да, невестушка, приду, как только рассветёт.

— Да, сынок, — поддакивает тётка Новка, — ты не забывай эту бедную девочку. Пока Янко был жив, этот дом был для тебя открыт что днём, что ночью. Вот и наведывайся почаще. Сам видишь, у неё, у сиротки, никакой родни нет!

Братец Мата только отвечает:

— Да, тётушка, много я тут хлеба и соли съел… Ну уж пора мне.

У него аж слова в горле застряли, так расстроен был. Опустил голову и пошёл к себе. Невестка Смиля осталась у очага одна с тёткой Новкой. Решили, что Новка там переночует, чтобы Смиля в первую ночь одна не оставалась.

* * *

Давно уж справили по Янко сорок дней, скоро уже и полгода будет.

Невестка Смиля уже попривыкла жить одна. За домом следит, и за землёй, и за скотиной, бедная, ухаживает как может! Если чего сама не может, находится добрая душа, помогает. Деревенские к ней часто заходят, она бедняжка, сирота, богоугодное дело её навестить. Неша Сернич заходит раз в два-три дня, спрашивает, не нужна ли помощь, не принести ли чего. «Ничего не надо, Неша, — отвечает Смиля, — спасибо, что не забываешь, но вот братец Мата мне помогает». Бывает, ей-богу, что и поп Миле заходит: «Как ты, невестка Смиля? Справляешься? Не прислать к тебе моего работника? Он тебе дров наколет, скотину загонит, воды принесёт». — «Ничего не надо, батюшка, — отвечает Смиля, — спасибо, что не забываешь, но вот братец Мата мне помогает»…

И действительно, братец Мата, что ни день, в доме у Янко. Помогает Смиле, разговаривает с ней, утешает её как может.

Поначалу мрачный ходил, молчаливый. А как иначе, он ведь лучшего друга потерял! Странно должно быть человеку, и пусто на душе. Мало-помалу привык и Мата жить без брата. Правда, когда Смиля упоминала покойного Янко, у него сразу слёзы наворачивались, он глаза опускал, и как дар речи пропадал у него…

Значит, работает братец Мата и заботится о Смиле, прямо будто он в этом доме хозяин. В свою мастерскую редко заглядывает, почитай, совсем забросил.

Все в деревне мучаются и жалуются, что некому им телеги починить. У кого отвалился обод, у кого спицы, у кого ось сломалась. Приходят к мастерской, заглядывают… Нет Маты!

Спросит кто-нибудь:

— Эй, Мата, ты когда мне колесо починишь?

— Починю, брат, как только время будет.

— Эй, Мата, а тебя прямо не выгнать из дома Янко! — поддразнивают его весельчаки.

А у Маты всегда готов ответ:

— Ну, брат, надо же и о душе подумать! Женщина, бедняжка, одна, куда ей! А я в их доме много съел хлеба и соли…

Ответит так Мата, и на свою мастерскую даже не обернётся, а поспешит прямо к дому Янко.

— Ох, братец Мата, — часто говорила ему Смиля, — дай тебе бог и на этом, и на том свете! Не будь тебя, где бы я была, сирота одинокая?..

— Ну, невестушка, — отвечал ей Мата, — если бы я тебя бросил без помощи, мне бы хлеб и соль, что я ел в этом доме, поперёк горла встали… — И продолжал дело, которым занят был, да так ловко, старательно, от души.

Невестка Смиля тогда на него посмотрит-посмотрит, помолчит чуток и скажет:

— Ты как будто всю жизнь своё хозяйство держал! Счастливица та, которая за тебя пойдёт!

Брат Мата улыбнётся, покраснеет слегка и продолжает работать.

Невестка Смиля снова помолчит, а потом спрашивает, вроде как в шутку:

— Хочешь, братец Мата, найду тебе жену, хорошую хозяйку?

— Да понимаешь, невестушка, — начинает Мата и как-то всё заикается — вроде как обстоятельства не те…

— А что, братец? Девушек, слава богу, полно, найдётся и для тебя.

— Да вряд ли, невестушка, ей-богу!.. Ты же знаешь, я бедный тележник…

И на этом обычно разговор заканчивался.

Братец Мата всё делал, что по хозяйству надо. А только начинали сгущаться сумерки, вставал и спускался либо в корчму, либо к себе в мастерскую.

Всякий раз, как возвращается из дома Янко, он всё какой-то задумчивый, всё что-то шепчет, будто сам с собой говорит. Смиля его всегда провожает до ворот, а уж оттуда стоит и долго смотрит ему вслед, пока он не скроется внизу за садом, а потом потихоньку возвращается в дом.

Братец Мата всегда заходил к Неше Серничу немного поболтать.

И пока покойный Янко был жив, Мата с Нешей хорошо дружили, да и Янко с ним дружил. А после смерти Янко Мата ещё крепче стал дружить с Нешей.

Дня не пройдёт, чтобы эти двое не встретились. То Неша найдёт Мату, то Мата Нешу, никак не обойтись, чтобы эти двое хоть немного не поговорили, да и то в основном вдвоём, будто сговариваются о чём-то и прячутся от других людей. С какого-то времени они и звать друг друга стали: «братец Неша», «братец Мата». Нередко находились остряки, говорившие: «Эх, люди, до чего же наш Мата общительный! Пока Янко-покойник был жив — они с ним были неразлейвода, а теперь, значит, с Нешей Серничем!»

Нешу прозвали Серничем, потому что он был высокий, длинноногий, ловкий и проворный, как серна. Он был удивительно находчивый и надёжный человек. Для друга на всё готов. Неша умел молчать и хранить секреты; всё ему можно было доверить — останется тайной, как под камнем. Ещё привирал он часто, но так складно и красиво, что все, даже он сам, думали, что это правда.

Неша часто защищал братца Мату, когда все бранили его, что он совсем забросил мастерскую, и везде хвалил его как хорошего, трудолюбивого и доброго человека.

* * *

Прошёл уже год, как Янко умер. К Смиле начали свататься. Неудивительно — женщина молодая, красивая, да ещё такое наследство.

Однажды утром, ближе к Успению, братец Мата пошёл наверх к дому Янко. Идёт, молчит — задумался что-то и не слышит, что Неша уже несколько раз окликнул его:

— Братец Мата! Эй, Мата! Да погоди ты, вместе пойдём!

Мата аж вздрогнул и обернулся. Неша уже догнал его, улыбнулся и говорит:

— Дружище, я тут кричу-кричу, а тебе хоть бы хны!

— Честное слово, не услышал, — ответил брат Мата.

— Ты там не оглох хоть?

— Не оглох, просто задумался… Бог знает, где были мои мысли! — сказал Мата и махнул рукой.

— Однако, братец Мата, — продолжил Неша и снова слегка улыбнулся, — ты с недавних пор как будто сам не свой, а?

— Да, сам знаешь, братец Неша, — скажет Мата, — тяжело живётся бедняку. Надоело мне! Работаешь день и ночь, а ни гетров на голове, ни шапки на ногах не завёл…

— На голове, на голове шапки не завёл! — поправил Неша и засмеялся над тем, как Мата всё перекрутил.

— Господи, что у меня в голове творится! — сказал Мата и тоже слегка улыбнулся.

Помолчали, и Неша снова начал:

— Ты, братец, должно быть, наверх, к Смиле?

— Да, заверну ненадолго. Вчера как-то шёл мимо, а не зашёл. Кто знает, может, ей нужно что-нибудь.

— Однако видишь, братец, — говорит Неша, — как сваты слетелись? И всё люди зажиточные. Богом клянусь, дело к свадьбе!

— Слетелись, да, — отвечает Мата медленно.

— Понять можно. Наследства, слава богу, предостаточно, всего хватает; женщина работящая, да и молодая, красивая. Детей у неё нет, только она сама… Больше всех старается этот Живан из Рудника. Он уже трижды через людей выяснял, а недавно и сам нарочно приехал…

— Жаль будет, — сказал Мата и опустил голову, — если она за Живана пойдёт. Это ей, бедняжке, как на каторгу!.. Такой домище, да ещё маленькие дети, это не шутки…

— Да, да! Знаю, Живан вдовец, детей четверо, все мал мала меньше. Тяжко это!

— Говорили, был ещё Ранко Косой из Гружи.

— Я бы, честно сказать, не советовал ей за Ранко идти, — сказал Неша. — Столько народу, и все, говорят, сварливы, чисто арнауты…[32] Но, я слышал, Мирко-лавочник из Рогачи тоже к ней сватался.

— Ему бы только наложить лапы на её землю и имущество! — сказал брат Мата несколько резко.

— Во всяком случае, братец Мата, особой нужды замуж идти у неё нет. Всё-таки прошёл только год со смерти покойного Янко; было бы нехорошо торопиться. Пусть подождёт, найдётся и здесь кто-нибудь. Слава богу, есть трудолюбивые и честные люди, — сказал Неша и покосился на Мату.

Некоторое время они шли молча, а потом Неша и говорит:

— В самом деле, братец Мата, а почему бы тебе самому не посвататься к Смиле?

— Мне? Чтобы я?! Брось шутить, братец Неша!

— Да не шучу, я серьёзно говорю. Вы с ней, слава богу, давно знакомы. Всегда заботились друг о друге и заботитесь, что называется, как родные… На твоём месте я бы, ей-богу, посватался.

— Я бы посватался, братец, хочу этого всем сердцем, но боюсь.

— Почему? Чего ты боишься?

— Да, боюсь, братец… Женщина, откуда мне знать, что она себе думает. Если я посватаюсь, а она откажет, я этого, братец Неша, не переживу.

— Ох, братец Мата, совсем ты дурной, — ответил Неша и замолчал.

Тут они как раз к дому Неши подошли.

— Давай, братец, зайдём, выпьем по рюмочке ракии, — предложил Неша, поворачивая к своей калитке.

— Спасибо тебе, братец, как брату, — сказал Мата. — Но давай в другой раз, что-то не хочется сейчас.

— Да ладно, заходи, выпьем по одной, — повторил Неша, стоя у ворот.

— Нет, спасибо, ничего в горло не лезет, — говорит Мата. — Давай в другой раз как-нибудь…

И пошёл потихоньку наверх, к дому Смили.

Неша немного посмотрел ему вслед, потом покачал головой, зашёл в калитку и пошёл через сад к дому.

Невестка Смиля была что-то больно разговорчива в тот день. Одно-другое, то спросит что-то у братца Маты, то сама рассказывать начнёт.

А Мата всё оставался беспокоен и озабочен, чего с ним давно не бывало.

Как дело к ночи, он по своему обыкновению собрался идти вниз, в деревню. Невестка Смиля его усадила немного передохнуть и принесла ракии, раз уж он на ужин не останется. Заметила она, что Мата что-то ищет, чубук у него в зубах, трубку набил, только закурить осталось, а он всё пояс щупает, оглядывается, под стулом смотрит. Она его спрашивает:

— Что потерял, братец?

— Да где мой чубук-то?..

— Так вот он, в зубах у тебя! — сказала невестка Смиля и улыбнулась.

— Ох ты ж, и правда в зубах! — удивился Мата. — Бог знает что!..

Невестка Смиля вынесла ему уголёк прикурить и говорит:

— Что-то тебя, братец, в последнее время как будто гнетёт что-то!..

— Да… — сказал Мата. — Бывает, как найдёт… — и замолчал, начал трубку раскуривать.

Смиля помолчала немножко и начала потихоньку:

— Слушай, братец, я всё хочу тебя кое о чём спросить. Давно собиралась, но как-то всё к слову не приходилось.

— О чём, невестушка? — спросил Мата и посмотрел на неё.

— Понимаешь, братец, — продолжила Смиля и опустила глаза. — Сам видишь… Столько всего, дом без хозяина, я одна… Люди слетелись… А я, честное слово, не знаю, как поступить.

— Как тебе Бог и сердце подсказывают, невестушка! — говорит Мата, не глядя на неё. — Чем я тут помогу? Я эдак посоветую, а там, как знать… вдруг ты пожалеешь.

— Не дай бог, братец Мата! — согласилась Смиля. — Но у меня же никого нет, ни тестя, ни брата, ни родственников… А ты всегда нам тут был самым близким… Если не у тебя, у кого же мне спрашивать?

— Правда, невестушка, тяжело и мужчине жить одному, а тем более женщине, — сказал братец Мата и вздохнул. — Это я и сам понимаю! Но нелегко тут советы давать… Не хочу брать грех на душу. Лучше ты сама подумай хорошенько, и будь что будет.

— Думала я, братец, думала, и, по правде сказать, боюсь я… Уезжать на чужую сторону, ещё попадёшь в плохой дом… Вот чего я боюсь!

— Да, если подумать, и правда! — сказал Мата и пожал плечами.

— А попаду в какую-нибудь большую семью, сам знаешь, как это бывает… Там невестки, золовки, может, ещё свекровь, свёкор, и всем надо угодить… Вечные споры. А я, сам знаешь, к такому не привыкла. Покойный Янко, сохрани, Господь, его душу, ни разу даже не взглянул на меня искоса, не говоря уже о том, чтобы ссориться.

— Эх, невестушка, — сказал братец Мата и скорбно махнул рукой, — хороший он был человек, доброты ангельской.

— Вот и видишь, братец, — продолжала Смиля, — я не знаю, что ты скажешь, а мне всё кажется, что лучше бы ещё немного обождать…

— Верно, невестка, — согласился Мата, хорошенько затянувшись, — тяжело, ты одна… Куда деваться? Но лучше уж, думаю, так, чем попасть в дурное место…

— Да и люди ещё, — сказала Смиля и подала Мате стакан ракии, — странные они, могут разговоры пойти: «Вот, еле дождалась, пока год пройдёт, и скорее под венец побежала!»

— Я и сам об этом часто думал, но, честно говоря, не хотел мешаться в твои дела… — сказал Мата, протягивая руку за стаканом, но рука у него вдруг так задрожала, что половина пролилась.

— Ты что, братец, ракия же льётся! — сказала невестка Смиля и пошла долить ему из кувшинчика.

— Оставь, невестушка, бог с тобой, не надо! — сказал Мата и отодвинул рукой кувшинчик, чтобы Смиля не доливала. — Мне хватит… Да и вечереет уже, пора мне! — добавил брат Мата и встал.

— Да я ж говорю, поужинай, а там и пойдёшь. Как ты так без ужина? Весь день работал… Грех тебя голодным оставлять!

— Пустое, невестушка, — говорит Мата, — спасибо тебе, как родной сестре. Может, в другой раз… А мне ещё к Нешу найти надо, он завтра на базар идёт, попрошу табака мне купить.

— Передай ему, будь добр, пусть мне немного соли возьмёт. Мне для скотины надо, а у меня ни крошки.

— Не волнуйся, невестушка, скажу! — сказал Мата и пошёл. — Спокойной ночи!

Невестка Смиля проводила Мату до ворот. Долго она смотрела ему вслед — пока он совсем не скрылся из виду за садом.

* * *

Рано утром, накануне Михайлова дня, Неша Сернич зашёл к Мате в мастерскую посмотреть, сделал ли тот давно заказанные сани.

Смотрит, сидит Мата на какой-то ступице, подпёр голову рукой и молчит, даже не услышал Нешино «доброе утро!».

— Эй, братец Мата! — сказал Неша и похлопал его по плечу. — Чем занят-то, а?

— А?.. — вздрогнул от неожиданности Мата. — А, это ты, братец Неша.

— Ты мне санки-то те уже сделал, помнишь, я говорил? Видишь, уже и снег выпал.

— Нет, братец Неша, — ответил Мата равнодушно. — Мне сейчас не до санок и не до чего!

— А что такое, братец Мата?

— Да ты же знаешь… Этот из Рудника приехал, невестка Смиля почти уже согласилась…

— Ну и согласится она, а что? Ты молчишь, а женщине, ей-богу, нужен мужик в доме, не может она одна жить. (Тут Неша немного помолчал, а потом прямо накинулся на Мату.) Слушай, дурачина, разве не видишь, женщина только что сама не говорит: «Женись на мне, братец Мата!» — до того она тебя любит! А ты ещё свататься боишься, откажет, мол!

— Слушай, братец Неша, — в отчаянии сказал Мата, — если она выйдет замуж за другого, я сойду с ума, или убью кого-нибудь, или сам с жизнью расстанусь!

Неша стал успокаивать брата Мату, учить, что ему делать.

Долго они сидели и разговаривали, а потом Неша Сернич пошёл домой, а Мата наконец занялся салазками для Нешиных саней.

После этого их разговора сватов к Смиле поубавилось. Да и прочие как-то сторонятся её дома. И Смиля не выходит. С некоторых пор не видать её ни в саду, ни перед домом, ни со скотиной — как раньше бывало.

Дом всё больше закрыт, как будто и живой души в нём нет.

Да и братец Мата как-то изменился. Прямо другой человек стал — не дай боже! Всё дичится людей. С Нешей, правда, видится, чуть ли не чаще, чем раньше, и всё они наедине что-то шушукаются.

Спросит кто Мату: как там Смиля, почему её давно не видно? Он никогда не ответит по-человечески, вместо этого всё куда-то разговор уводит, туману подпускает, а там и на другое переведёт.

Долго так продолжалось. А потом пошли по деревне разговоры, что людям стало являться всякое. Первым был Станко Дженабет — он около полуночи видел человека с белым полотном через плечо, тот потихоньку шёл наверх, то ли к дому Янко, то ли куда-то на ту сторону холма. По крайней мере, Станко клялся всеми чудесами на свете, что видел его. Другой рассказывал, что тоже увидал ночью этого человека с белым полотном, тот стоял на перекрёстке, что вниз от дома Янко. Ещё один клялся и божился, что опять видел того же человека на перекрёстке посреди деревни: стоит столбом, а полотно со спины свисает и тянется по земле на целый аршин. Потом кто-то стал рассказывать, что по деревне часто слышен грохот, будто гонятся за кем-то.

Так болтали сначала в качарах вокруг казанов для ракии[33], потом дома, потом по всей деревне, а потом и по всей Ясенице.

И вот понемногу заволновались что-то люди, перепугались. Ночью боятся нос из дому высунуть. И скотина тоже заволновалась, собаки разлаялись — всю ночь лают, землю грызут.

И вот, наконец, раздались голоса: ей-же-ей, это Янко вампиром стал, возвращается домой каждую ночь и… — много ещё всякого болтали! Многие, честно сказать, забеспокоились: что делать, как прогнать эту напасть из деревни? Ходили к попу Миле и просили его помочь чем сможет.

Поп и слушать не захотел. «Какой ещё вампир? Не мелите, люди, чепухи! Вы что, с ума посходили?» Отругал их как следует и выгнал, они вернулись как в воду опущенные.

Все эти волнения и страхи в деревне продолжались где-то до Рождества. К Рождеству немного успокоилось. Слава богу, кроме Груи Спржи, никто больше ничего не видел. А он как раз в канун Рождества припозднился, возвращаясь домой, и посередь ночи встретил чёрного ягнёнка…

Люди говорили: «Слава богу, спокойно теперь в деревне!» Но какое там! Ненадолго успокоилось.

Под Сретенье по деревне внезапно разошёлся слух, что по ночам теперь видят ещё и какого-то ребёнка. Никто бы даже под присягой не вспомнил, откуда пошёл слух. Некоторые говорили, что ребёнка первой увидела тётка Новка, а некоторые, что впервые услышали о нём от Неши Сернича.

Как бы там ни было — снова деревня взволновалась, куда сильнее, чем раньше. Никто и носа на улицу не кажет.

* * *

Как раз когда этот ужас охватил деревню, сидели как-то утром в деревенской корчме староста Живко, Груя Спржа, Рака Тотрк и Станко Дженабет. Сидят и разговаривают о напасти, постигшей деревню.

— Ей-богу, люди, — сказал староста Живко, — это уже слишком! Так у нас вся деревня разбежится. Это не шутки, когда на рождественские гулянья такое…

— Да ладно, староста, раньше, — подхватил Груя Спржа, — ещё до Дмитриева дня начали шептаться, что людям всякое является.

— А на Михаила-архангела Мата встретил Янко на перекрёстке, — сказал Станко Дженабет.

— А это точно был Янко? — спросил староста, как бы сомневаясь, хотя слышал эту историю, наверное, раз двадцать.

— Как вылитый, — ответил Рака Тотрк. — Зачем человеку врать? А он клянётся всеми чудесами на свете, что это был Янко. Дело было в пятницу или в субботу. Мата немного припозднился. Спускается он из дома Янко вниз, к себе в мастерскую. Ночь ясная, говорит, как стёклышко, видно хорошо. Только, говорит, я к перекрёстку, это тот, что ниже дома Янко, вдруг смотрю — а на перекрёстке человек стоит… Прямой как палка, с полотном через плечо…

— Прямо с полотном? — сказал староста Живко.

— А то ж! — продолжил Рака Тотрк. — Что делать, говорит, деваться некуда! Покашлял, говорит, немного — тот не шелохнулся. Я, говорит, подхожу ближе, присмотрелся. Что за диво!.. Братец Янко! У меня, говорит, волосы дыбом встали!

— И что он тогда? — спросил Груя Спржа.

— Ну тогда, говорит, куда деваться, заговорил я: «Не трогай меня, братец Янко, вспомни сколько мы хлеба и соли по-братски разделили! Я ведь, Христом Богом клянусь, присматриваю за домом и забочусь о Смиле, как о родной сестре!»

А тот ему отвечает: «Ну, братец Мата, если бы не твои слова… Ну, иди, иди!» А потом повернул в сад и ушёл.

— А куда же он ушёл? — спросил староста Живко.

— Правду сказать, Мата от страха даже не рассмотрел как следует. Это, брат, не шутки! «Оглянулся, — говорит, — один раз, когда уже далеко был, и всё мне кажется — наверх он пошёл, к своему дому»…

Тут Рака Тотрк замолчал. Замолчали и остальные.

Потом начал Груя Спржа, покачав головой:

— Напасть, честное слово, что за напасть!.. Я давно знал, что тут что-то нечисто. Люди зря болтать не будут…

— Да, братец, — согласится Станко Дженабет, — и помирать у нас с некоторых пор стали скоропостижно!

— Эх, люди, — говорит староста Живко, — я уж не знаю, что делать! Деревня только немного успокоилась, а теперь ещё этот проклятый ребёнок!..

— Да, это и впрямь чересчур, — согласился Груя Спржа. — Каждую божью ночь грохочет, и сплошное несчастье от него в деревне.

— Тётка Новка говорит, — сказал Станко Дженабет, — она его своими глазами видела. Говорит, и недели не прошло, как его похоронили, а он уже начал возвращаться. Сначала его слышала невестка Смиля, как он почитает-почитает на чердаке, потом встаёт и зовёт её: «Мама, мама, вставай, ужинать будем!»

— Так-таки читает? — спросил староста Живко.

— Это всё чёртовы штучки, — ответил Станко Дженабет, — читает, да ещё как! Не прошло и двух недель, как родился, а уже школу окончил. Он и в семинарию пошёл… Вон наши извозчики, которые ездили в Белград около Савина дня, клянутся и божатся, что видели его в Белграде. Пришёл в семинарию с сумочкой через плечо. По всей семинарии шум поднялся, когда он появился у дверей.

Он сразу сел среди студентов и принялся читать лучше любого богослова, лучше своих учителей. Всё смотрели и дивились, всё слушали, как читает…

— Ох, боже сохрани!.. Чтоб его черти взяли! — воскликнули все хором, и староста Живко, и Груя Спржа, и Рака Тотрк.

— Не прошло и двух-трёх дней, — продолжал Станко Дженабет, — а он, говорят, объявился в саду у дома — несёт под мышкой какие-то здоровенные книжищи, все обтянутые бычьей кожей. Невестка Смиля аж застыла от удивления, когда его увидела. В сумочке у него полно сонников, гороскопов, вечных календарей; он её повесил на крючок и говорит: «Я, маменька, выучил богословие!»… И тотчас же принялся читать. Смиля только крестится. Ему хоть бы что: сидит и читает, встаёт — читает, выходит наружу перед домом — читает, дома — читает, везде только читает и читает…

И у старосты Живко, и у Груи Спржи, и у Раки Тотрка волосы дыбом встали. Ни у кого слов нет. Только глаза округлили и смотрят друг на друга.

— Он, значит, не ест, не пьёт, — продолжает Станко Дженабет, — только читает! А спать ложится и, богом клянусь, раздувается как кузнечный мех, а к утру опять сдувается как было. Невестка Смиля это заметила и молчит; даже братцу Мате, говорит, сказать боится. Значит, не прошло и недели, как он вернулся с обучения, как вдруг отбросил книги и говорит: «Ну, мама, я всё прочитал, теперь всё знаю!» — и начал без толку болтаться по дому. Бродил так, бродил, пока не увидел на поленнице какой-то ремень. Он наклоняется за ним — нет ремня; выпрямится — опять ремень; снова наклонится — нету! И так два-три раза. И тут вдруг как закричит! Невестка Смиля выбежала из дома, у неё аж мурашки по коже. А он скорей в дом — аж позеленел весь от страха. Три дня продрожал в лихорадке, да и помер.

— А где же его закопали? — невольно спросил староста Живко.

— Говорят, где-то за кладбищем на обочине, — отвечал Станко Дженабет. — На кладбище-то нельзя. Ребёнок некрещёный, да и вообще не ребёнок, а какая-то кара Божья. Я, конечно, не знаю… К дому Янко тогда никто и близко не подходил… Похоронили его, кажется, Неша Сернич и тётка Новка… А как же! А теперь новая напасть — не даёт он деревне покоя! Каждую ночь приходит и бродит по чердаку, читает и зовёт: «Мама, мама, идём ужинать!» Невестка Смиля сама не своя от страха, всю ночь уснуть не может, уж сколько ночей братцу Мате приходилось с ней сидеть…

— Я, честное слово, не стал бы там сидеть, даже будь она мне родной сестрой! — сказал Груя Спржа.

— Да уж, я тоже! — сказал Рака Тотрк. — Но ты же знаешь Мату… И с покойным Янко он хорошо ладил, да и вообще человек мягкий, сердце у него доброе.

— И так каждую ночь, — продолжал Станко Дженабет. — А наутро смотришь, а на чердаке или в доме у камина стоит низкий столик, а на нём всё какие-то щепочки да чурбачки…

Так разговаривали в деревенской корчме староста Живко, Станко Дженабет, Груя Спржа и Рака Тотрк[34]. Это были хозяйственные люди, обстоятельные. Староста всегда договаривался с ними по важным для деревни вопросам. Им нравилось всё слышать и обсуждать. Что бы ни случилось, хоть в их собственной деревне, хоть через две деревни от них, они сразу откуда-нибудь узнают… Это у них как-то само собой выходило.

Они, значит, долго ещё обсуждали со старостой, как им быть и как избавить деревню от этой напасти. К попу идти, так он их уже однажды отчитал, ему об этом больше не заикнёшься. К властям идти тоже не годится. Кто его знает, что там наверху скажут, не введёт ли это деревню в лишние расходы. Самим справляться тоже нехорошо, можно хуже сделать. И так, слово за слово, договорились сходить ещё раз к попу Миле и попросить его посмотреть и как-нибудь отвести беду, если знает как.

* * *

Ранним утром на третий день после этого разговора в корчме пришли к попу староста Живко, Груя Спржа, Рака Тотрк и Станко Дженабет.

Поп Миле их увидел и немного удивился, что это они так рано? Попадья Нера как раз вышла из дома с тазом кукурузы в руках покормить индюшек. Те собрались под дверью, кудахчут, шеи вытягивают. А тут вдруг люди.

— А поп дома, матушка? — спросил староста Живко.

— Вон он в комнате, как раз встал, — ответила попадья и отошла с прохода.

Зашли они один за другим — и в комнату к попу. Кто-то говорит: «Благослови, батюшка!» — кто-то: «Благослови, поп!» Расселись кто на стул, кто на скамейку.

Поп Миле сразу вышел, сказал что-то попадье и вернулся. Скоро зашла попадья с графином ракии и маленькими стаканчиками на изукрашенном подносе и стала угощать гостей.

Когда все выпили по одной и малость поговорили, староста Живко начал:

— Понимаешь, поп… Ты прости, что потревожили, но что делать! Вот мы, я, Груя, Станко и Рака уже и так и сяк всё обмозговали. Не годится, думаем, опять тебя спрашивать…

— А что такое, Живко? — спросил поп Миле.

— Да вот, — продолжал староста Живко, — вся деревня сидит, как мыши по норам. Ночи не пройдёт, чтобы какое-нибудь чудо не пугало людей.

— Пугает, это ещё куда ни шло, — признал Груя Спржа, — но умирают люди…

— Да и скотина тоже что-то волнуется, боится, — добавил Рака Тотрк, — коровы ревут всю ночь, собаки лают…

— По дороге спокойно не пройти, — подхватил Станко Дженабет. — Если так дальше пойдёт, вся деревня разбежится.

— Такой беды и старики не упомнят! — сказал Груя Спржа и махнул рукой.

— Давай, поп, научи нас, что нам делать. Как быть… — сказал староста Живко.

— Ох, люди добрые, — начал поп Миле, слегка улыбаясь, — вас прямо никак не угомонить! Что с вами такое, бога ради? Ведь сто раз вам уже говорил, чтобы бросили глупости… Какие вампиры, какие призраки! Нет тут ничего… Где-то что-то зашуршало, а вы уже подняли крик. Конечно, надо народ пугать. Если скотина ревёт, так на то она и скотина, что ей ещё делать? И собаки всегда лают, на то они и собаки… А умрёт кто — так и это бывает! Ничего странного!

— Но, поп, — начал Станко Дженабет, — люди же своими глазами видели сначала Янко, теперь вот этого ребёнка…

— А кто видел? — спросил поп. — Ну-ка, Станко, скажи, пожалуйста, кто видел Янко? Ты сам его видел?

— Вообще-то, нет, но Неша Сернич говорит…

— А Неша его видел?

— Он говорит, ему это рассказал братец Мата и клялся всеми чудесами на свете.

— А если Мату спросить, так он тоже скажет, что ему кто-то пятый-десятый рассказал и клялся всеми чудесами на свете! — сказал поп Миле сердито.

— Бросьте вы ерундой заниматься! Подумайте сами и поймёте, что всё это ерунда и бояться нечего.

— Но вот и Станко говорит, что видел Янко, — сказал староста Живко. — Я от него первого услышал. Верно, Станко?

— Тут я тоже не побожусь, — ответил Станко Дженабет и почесал в затылке. — Как-то глухой ночью я видел, как кто-то потихоньку поднимается от деревни в гору. А был это Янко или кто-то другой, не скажу точно… Но он точно что-то нёс через плечо, белело в темноте что-то.

— Какой Янко, бог с вами! — подхватил поп Миле. — Кто его знает, кто это был. Может, припозднился кто, или вор какой пришёл в деревню с мешком стянуть что-нибудь… Знаю я таких вампиров!

— Но, поп, — говорит Груя Спржа, — Янко — ладно, что было, то прошло, а беда в том, что этот проклятый ребёнок никому покоя не даёт.

— В самом деле, Груя, не дури, — сказал поп Миле. — И не стыдно тебе? Взрослый человек, а глупости болтаешь!

— Это не глупости, поп, — признал Станко Дженабет, — а несчастье. Люди уже не могут больше. Ночи не пройдёт, чтобы он в деревню не приходил.

— Значит, говоришь, ребёнок? — спросил поп и улыбнулся.

— Ей-богу, поп, как есть ребёнок! — уверенно сказал Рака Тотрк. — Как только наступает глухое время, а он уже на чердаке, зовёт невестку Смилю ужинать. А говорят, он и наукам обучился, верно, Станко?

Тут поп Миле расхохотался.

Гости, маленько приуныв, переглянулись. А поп говорит:

— Идите себе спокойно по домам и займитесь делом. Не тратьте время попусту. Честное слово, нет тут ни вампиров, ни духов, ни призраков. Скажите домашним, чтобы не боялись понапрасну. Не болтайте об этом и, увидите, само всё утрясётся и успокоится.

— И всё-таки, поп, — медленно проговорил староста Живко, — точно не хочешь посмотреть?

— Что там смотреть, староста! — ответил поп уже сердито. — Что вы меня насильно в гадалки рядите? Говорю вам, оставьте эти бредни, а не хотите, так хоть меня не впутывайте!

Все замолчали: поняли, что с попом Миле каши не сваришь. Посидели ещё немного, попадья Нера принесла им кофе, они попили и пошли потихоньку.

Как отошли подальше от поповского дома, Станко Дженабет и говорит:

— Ох, люди, странные нынче попы пошли!

— А если бы у его дома всю ночь стучало, — говорит Рака Тотрк, — посмотрел бы я на него! Тогда бы он не говорил: «Глупости это всё, бросьте ерундой заниматься!»

— Как знать, — говорит староста Живко, — может, он и прав.

— Брось, староста! — говорит Груя Спржа. — Знаю я, что его гложет…

— Что? — спросил староста с любопытством.

— Ну догадаться нетрудно, — сказал Станко Дженабет. — Ребёнок богословие изучил… не хуже его читает. Поп Миле это отлично знает, вот и боится… А нам говорит не знамо что…

— Ей-богу, так и есть! — вскричали все в голос, страшно довольные тем, что так хорошо во всём разобрались.

— Так что же нам теперь делать, люди? — спросил староста.

— Я, честно сказать, не знаю! — сказал Груя Спржа.

— И я! — сказал Тотрк и пожал плечами.

— И я тоже! — добавил Станко Дженабет.

Все задумались и долго шли молча. А потом вдруг Станко Дженабет и говорит:

— Слушайте, люди, а может, нам съездить к попу Ивко в Рудник?

— А и правда, это ты, ей-богу, хорошо придумал! — подхватил Рака Тотрк. — У попа Ивко есть та книга; если он не подскажет, что делать, то уж никто не поможет.

— Что делать, пойдём к попу Ивко! — говорит Груя Спржа. — А ты, староста, что скажешь?

— На худой конец давайте попробуем, — ответил староста Живко соглашаясь.

— Придётся пойти к попу Ивко, — согласился Станко Дженабет. — Поп Миле не может пожаловаться, что мы это через его голову делаем. Столько раз мы его просили помочь, если может. А раз он не хочет, так мы пойдём к Ивко в Рудник, а там как бог даст.

На том и порешили, договорились съездить к попу Ивко в Рудник.

* * *

Перед Лазаревой субботой объявились в Руднике перед домом попа Ивко староста Живко, Груя Спржа, Станко Дженабет и Рака Тотрк.

Этот поп Ивко, он очень старый. Он не учился ни в каких семинариях, но знает куда больше любого богослова. Высокий, прямой, как палка, седая борода уже до пояса. Уже несколько лет, как у него не осталось ни единого зуба. Он даже больше не ходит по приходу. Бог дал ему сына, Ивко его отдал в учение, а потом сделал священником; сын и заменил его. А поп Ивко в основном дома сидит. Иногда читает молитвы. Если случается, что кто-то заболел и лекарства не помогают, то идут к попу Ивко, а тот читает страшную молитву из той старой книги, и человек выздоравливает, всё как рукой снимает…

Странным путём получил поп Ивко эту книгу. Ни у одного попа такой нет. Прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как был Ивко сон: пришёл к нему какой-то старик, седой, как овца, весь в белом, и говорит: «Ивко, сынок, не будет тебе удачи, если не пойдёшь до рассвета к монастырю. Там в дупле старого гнилого бука лежит книга, в ней написано всё на свете». Назавтра поп Ивко всё думал — идти или нет.

На следующую ночь опять — уснул он, пришёл тот старик и говорит: «Ивко, сынок, не будет тебе удачи, если не возьмёшь из дупла книгу!» Ивко снова раздумывает — идти ему, не идти. На третью ночь старик опять явился: «Слушай, Ивко, сынок! Заберёшь ты уже эту книгу из дупла? Смотри, не то пожалеешь!»

Деваться некуда, встал Ивко до света и пошёл прямо в горы, к монастырю. Нашёл тот большой гнилой бук; толстый — десять человек не обхватят, ствол полый… Лет триста ему, должно быть. Поп Ивко заглянул в дупло, долго там ковырялся, мучился — пока в самом деле не выкопал старую-престарую книгу, написанную целиком на кроличьей шкуре. Поп Ивко забрал её домой, а потом разошёлся слух, что нет лучшей молитвы, чем та, которую читает поп Ивко из этой книги…

Значит, явились к дому попа Ивко староста Живко, Груя Спржа, Рака Тотрк и Станко Дженабет. Старый поп Ивко гулял перед домом, борода белая, как кудель белой шерсти. Все по очереди поцеловали ему руку.

Спрашивает их поп Ивко, что такое, что они в самый Рудник к нему пришли? Они рассказали ему всё как есть.

Поп Ивко завёл их в комнатку: столовая или что-то вроде. Чисто, бог ты мой, так всё и пахнет чистотой! Кругом широкие полки, а на полках старые книги, епитрахили, чётки, просфоры. Посередине краем к стене стоит крепкий дубовый стол, потемневший от времени. А на нём какие-то требники, немного базилика, крестики всякие, куски жёлтого воска от свечек. На одной стене висит несколько деревянных прямоугольников — иконы уже почернели от времени; едва-едва только можно разобрать по большим жёлтым кругам, где были головы святых. Перед иконами висит серебряная лампада, местами уже позеленевшая от масла. Под иконами у стены стоит небольшая скамеечка, устланная пёстрыми коврами. А на дальней стене виднеется дверца какого-то стенного шкафа или вроде того — уже вся копотью покрылась, до того старая.

Поп Ивко снял скуфью и положил её на тот стол. И староста Живко, и Груя, и Рака, и Станко невольно тоже сняли шапки, стоят и молчат. Поп вытащил из-под мехового воротника какой-то ключик, открыл этот шкаф и достал какую-то огромную книгу в переплёте из толстой бычьей шкуры, обложка совсем потемнела, а толстая, что твоя доска.

И у старосты Живко, и у остальных от этой книги прямо мороз по коже продрал.

Поп положил книгу на стол и открыл; страницы толстые и уже плесенью покрылись от времени, буквы крупные, как кошачьи следы на снегу; прямо гнилью от неё пахнуло. Поп листает страницу за страницей, читает, качает головой, моргает, шепчет что-то…

Все только глаза вытаращили и глядят, дивятся и попу, и книге.

Поп Ивко закрыл книгу и говорит:

— Храни Господь всех христиан от дьявольской напасти!.. — потом покачал головой и спросил:

— А могила ребёнка известна?

— Известна, поп, — ответил Станко Дженабет. — Есть люди, которые знают.

— Ага, ага… — сказал поп Ивко, — раз известна… Сходите на могилу в первую пятницу новолуния, ночью и возьмите немного земли.

— Надо прямо с могилы, поп? — спросил староста Живко.

— Да, сынок, с могилы… Одной горсточки хватит. Но запомните — глубокой ночью, а потом идите прямо на гору… И ни за что не оборачивайтесь!

Тут староста Живко и остальные прямо задрожали от ужаса.

— Как подниметесь в гору, — продолжал поп Ивко, — раскидайте эту землю, только смотрите, чтобы далеко разлетелась, а потом возвращайтесь по домам… Но берегитесь, не вздумайте обернуться!

— А дальше что, поп? — медленно спросил староста.

— А дальше не беспокойтесь!.. Бог даст, всё будет хорошо! — закончил поп Ивко.

Староста Живко вынул три рубля, дал попу за труды и поцеловал ему руку. Остальные тоже поцеловали руку, распрощались с ним и пошли.

Назавтра уже вся деревня знала, что сказал поп Ивко этой депутации. И мужчины, и женщины, и дети — все в тот день только и говорили, что о заплесневелой книге, о попе Ивко и о ребёнке.

* * *

Праздник нынче — Вербное воскресенье. Перед деревенской корчмой собралась толпа, а посреди толпы Младен Скакавац машет руками и распинается:

— Голову даю на отсечение, — говорит Младен и показывает на свою шею, — если это неправда.

— И это, значит, Живан рассказывал? — спрашивает кто-то из толпы.

— Он самый, — говорит Младен. — Он врать не станет… Вот накануне масленичных гуляний он повёз в Аранджеловац немного ракии на продажу. Одно-другое, пока отмерил, пока продал… уже день прошёл. Домой возвращался уже по ночи. Тишина, говорит, даже лист не шелохнётся…

Тут люди подошли поближе к Младену, чтобы лучше слышать, и он продолжил чуть тише:

— Только он спустился к повороту, свернул в деревню, вдруг слышит — дальше по дороге запричитал кто-то: «Эй, путник, выручай!»… Я, говорит, приостановился, боязно, потом пошёл потихоньку вперёд. Тут, смотрю — белеется что-то в темноте у обочины, как будто человек лежит, что ли, а от него отскочил какой-то ребёнок и убежал наверх в заросли…

— Ничего себе!

— Ух, что делается!

— Господи, спаси и помилуй! — зашептались люди, а Младен продолжил:

— Волы глаза вытаращили и понеслись, чуть телегу не опрокинули. Живан их тогда хлестнул и погнал поскорее домой. А того голоса больше слышно не было.

— Да ладно, это ещё ничего! — вылез из толпы Петрич Голяк. — Если бы вы знали, что с Момиром было!

— Да ну, врёт твой Момир! — сказал Младен и махнул рукой. — Не верю я ему, хоть ты тресни!

— Как знать! Как знать! — зароптали в толпе. — Может, с ним и правда что-то такое приключилось.

— Да говорю же вам, люди, — вмешался Петрич. — Я Момира знаю… Правда, он может и приврать, но тут не врёт.

— Кто? Момир? — сказал Младен Скакавац, нахмурил брови и вперился в Петрича. — А ты знаешь, что Момир, если соврёт, так солнце в небе остановится!

— Да оставьте вы Момира! — не выдержал какой-то мужик в толпе. — Давайте послушаем, что Петрич скажет… Рассказывай, Петрич!

— Под Благовещение, — начал Петрич, — в самую ночь шёл Момир по дороге вдоль Ясеницы, один. Нигде ничего не слыхать, а туман густой, как тесто. И вдруг ни с того ни с сего грохот, аж земля трясётся. Момир застыл как вкопанный, и мимо него промчался ребёнок на неосёдланной лошади, а за ним — целый табун лошадей. Скачут, говорит, куда-то, как ветер, грохот стоит, всё трещит… Момир и сам не помнит, как домой добрался.

— А наш поп Миле говорит, что ничего нет! — сказал Груя Спржа, только что присоединившийся к собравшимся.

— И сегодня утром пришёл меня поучать, — добавил Станко Дженабет, который тоже как раз подошёл.

— А что говорит? — спросил кто-то из толпы.

— Да ну его совсем! — продолжил Станко Дженабет. — Я как раз был рядом с его домом, и тут вдруг он мне дорогу перегородил и ни с того ни с сего: «Вы, люди, мои слова совсем ни в грош не ставите? Чуть что бежите в Рудник, чтобы вам там поп Ивко читал из старых книг? Ну здорово, да!» — «Но, поп, — говорю я ему, — мы все тебя любим и уважаем, как священника и духовника. Но что ж делать, если такая беда пришла?» — «Мне не то жалко, что вы к Ивко пошли, — отвечает, — мне просто жаль, что вы меня не слушаете, а всё ищете какое-то колдовство и суеверия». Вот так сказал. Потом совсем осерчал, развернулся и к себе во двор, только крикнул мне на прощание: «Да делайте что хотите — только не плачьтесь потом!»

— Да, поп у нас малость сварлив, — сказал кто-то из толпы.

— Но надо признать, человек на своём месте, — добавил кто-то из мужиков. — Его если спросишь или позовёшь, он придёт, поможет. Одно только с ним нехорошо: молитв над больными читать не любит… Ему, прости господи, прямо неприятно, когда приходят больные, просят, чтобы он почитал.

— Ещё и ругать человека станет, — добавил Груя Спржа. — «Почему ты не ищешь лекарства? Поспрашивай людей, может, они знают, или сходи на базар, спроси врача. Брось ты это колдовство и молитвы!..» Иногда до такого договорится, прямо как будто не поп и не духовник.

— Попу, конечно, всяческое уважение, — сказал Станко Дженабет, — и всё-таки… Поп Ивко есть поп Ивко. Вы бы его только видели! Другого такого не найдёшь!

И Станко рассказал в мельчайших подробностях, как они ходили в Рудник, как их там встретил поп Ивко и что он им сказал.

Хотя в толпе не было ни единого человека, который бы прежде этого не слышал, всё равно все подошли поближе, сгрудились вокруг Станко и слушали его с вниманием и любопытством.

Только Станко договорил, как на дороге с холма показались староста Живко и Рака Тотрк. За ними чуть поодаль шли Неша Сернич и братец Мата.

Поравнявшись с людьми, староста подозвал Станко Дженабета и Грую Спржу, и все они вместе направились в корчму. Староста что-то шепнул корчмарю, и все один за другим зашли в его комнату: староста, три его знаменитых советника, Неша Сернич и братец Мата. Они закрыли за собой дверь, чтобы их никто не побеспокоил, и расселись, кто на стул, кто на кровать корчмаря.

— Когда там у нас новолуние? — спросил староста Живко после недолгого молчания.

— Кажись, сейчас, на Светлую седмицу, — сказал Рака Тотрк.

— Ой ли! — возразил Груя Спржа — На следующее воскресенье выпадает.

— Нет, Груя, — сказал братец Мата, — не тогда, а как раз на Светлую.

— Мне тоже так кажется, — добавил Станко Дженабет и начал что-то считать на пальцах.

Остальные тоже принялись считать, кто на пальцах, кто глядя в потолок, кто в землю.

— Точно, — сказал староста Живко, — новолуние на пятницу выпадает сразу после Пасхи.

— Верно, — согласились все, — туда и выпадает.

— А, ну, значит, я перепутал, — сказал Груя Спржа.

— Ну, значит, Станко, и ты, Рака, и все остальные, — сказал староста, — давайте по-людски договоримся, что делать будем. Вы уже знаете, что нам рассказал поп Ивко.

— Знаем, знаем… Слышали! — ответили все.

— Пойдёшь, Груя? — спросил староста.

— Честно сказать, староста, — ответил Груя, потерев шею, — мне бы как-то не хотелось идти.

— Тогда пусть Станко, — сказал староста.

— Кто? Я? — ответил Станко и аж вздрогнул. — Я, ей-ей, не пойду!.. Что угодно сделаю, но чтобы на кладбище, да ещё ночью в такой час… Не-е-е!

— Его не на кладбище закопали, а где-то у дороги, за кладбищем, — продолжал староста, — Так ведь, Неша?

— Да, вроде как там… за кладбищем, — медленно ответил Неша и покосился на братца Мату.

— Где бы там ни было, — сказал Станко, — могила есть могила… Смейтесь, если хотите, но я, честное слово, боюсь!

— Тогда пусть Рака сходит, — продолжил староста и слегка улыбнулся.

— По правде, староста, — заюлил Рака, — я не так робок, как Станко, но пусть лучше кто-нибудь другой. Я всё равно не знаю, где он зарыт… Вон пусть Неша сходит или Мата.

— Да, да, пусть лучше Неша или Мата сходят, — сказал Груя Спржа.

— Они и где могила знают! — добавил Рака Тотрк.

— Что скажешь, Мата? — спросил староста.

— Ну, староста, как прикажешь. Я только не хочу один идти… — ответил братец Мата и скосил глаза на Нешу, а тот слегка усмехнулся.

— Ну и сходите с Нешей, — сказал староста.

— Да, да, лучше пусть вдвоём идут! — закричали остальные.

— Я не против, — сказал Неша. — Раз братец Мата пойдёт, могу и я.

— Слава богу, ещё одну заботу мы с себя скинули! — сказал староста Живко.

На том порешили и разошлись из корчмы каждый в свою сторону.

В тот день в деревне только и говорили, что о пятнице в новолуние и о мужестве Неши и Маты. Люди вздохнули с облегчением. Все твёрдо уверились, что теперь деревня избавится от напасти и всё наконец успокоится.

* * *

Так и вышло.

Пришла Пасха. По селу веселье, гулянья, крестный ход, выпивка. Люди ох как поздно возвращаются домой, и, вот так чудо, никому ничего не является! Мало-помалу все прежние чудеса и ужасы превратились в байки, какие рассказывают на празднике за стаканчиком вина или в деревенской корчме, когда делать нечего.

И невестка Смиля опять появилась. Тётка Новка навещает её почти каждый день; а иногда и другие женщины из деревни заходят.

Они, бывает, заведут с ней разговор о Янко и о том ребёнке, просят её рассказать — правда ли всё так и было, как в деревне рассказывали. Но всё без толку! Невестка Смиля так умело переводит и запутывает разговор, что вообще ничего не разберёшь. А часто делает вид, будто и не слышала. Мало-помалу женщины поняли, что невестка Смиля как-то не любит об этом говорить, и отступились. Не расспрашивали её больше и не заговаривали об этом.

А накануне Юрьева дня по деревне разлетелась весть о том, что невестка Смиля замуж выходит. Сосватал её братец Мата. В деревне, когда кто женится или замуж идёт, все другие пересуды на нет сходят.

— А я знал, — говорит Станко Дженабет Груе Спрже, Раке Тотрку и старосте Живко, — что этим кончится.

— Ну и пусть женятся, что! — говорит староста. — Мата — человек хороший, трудолюбивый, честный…

— И добрый, душевный, — добавляет Груя Спржа. — И по совести сказать, он же дом и хозяйство берёг как своё.

— Да и Смиля женщина хорошая, — говорит Рака Тотрк. — Молодая, красивая, жаль, если бы так и осталась одна. И Мате хорошо. Хозяин из него отменный.

— И кто бы мог подумать! — удивляется староста Живко. — И, надо же, именно за него пошла!.. Ну да и ладно, счастья ему!

Вот что можно было услышать, когда эти люди говорили о женитьбе Маты и замужестве Смили.

Но можно было также услышать, как Младен Скакавац пакостно ухмыляется и говорит:

— Э! Вон оно как!.. И днём и ночью его из этого дома не выгонишь. Всё говорил, мол, благое дело. Знаю я такие благие дела!

— Такое наследство, столько имущества, — поддакивал ему Петрич Голяк. — Могла же выбрать любого парня, кого захочет. А кого выбрала? Мату, тележника, голодранца! Ему никто больше и обода в починку не даёт.

— А какие люди к ней сватались, а? — продолжал тогда Младен Скакавац. — Говорит, мол, издалека они! Ну не хотела далеко уезжать, нашла бы кого-нибудь у себя в деревне, зачем же за Мату?

— Мне только жалко, — добавлял к этому Петрич Голяк, — что такое наследство попадёт в руки этого голодранца… Но кто знает — может, и ему не удастся столько разбазарить!..

Помимо этого разговора можно было услышать и что-то вроде этого:

— Слушай, а правда Мата сосватал Смилю? — спрашивала какая-нибудь женщина у закадычной соседки.

— Ты разве не слышала, кума, — отвечала та, — как вчера пели у Смили в доме?

— Слышала, но ведь ты подумай, а!

— Я вот, ей-ей, так и знала, что так будет…

— Да все уж знали, кума!.. Смиля же не просто так стольким отказала.

— Может быть, она тут и не виновата. Сваты сами разбежались. Тогда же, помнишь, сначала Янко стал возвращаться, потом этот ребёнок…

— Кто его знает… Я не знаю, врать не буду. А только странно, что именно тогда Янко вампиром вернулся!

И вот по разным разговорам выходило, что вся деревня давно знала, что братец Мата в конце концов женится на Смиле, и в то же время все были ужасно удивлены.

И пока вся деревня говорила о Смиле и брате Мате, наступило первое воскресенье после Юрьева дня. Невестка Смиля и братец Мата обвенчались. Кумом на свадьбе был Неша Сернич, старым сватом — староста Живко, а дружкой — сынок Раки Тотрка. Хозяйкой на свадьбе была тётка Новка.

Хорошо погуляли на свадьбе Маты и Смили. Вся деревня собралась. Три дня ели, пили, пели, танцевали… Все разошлись по домам сытые и довольные. Все говорили: «Давно не было такой свадьбы!» Даже Младен Скакавац сказал, уходя: «Спасибо, братец Мата, за привет и угощение! Так я рад, будто ты мне брат родной — вот так!» Петрич Голяк поцеловал на прощание Мату и говорит: «Честное слово, вот и Младен подтвердит, такого человека, как ты, днём с огнём не сыскать!.. Ей-ей, не вру!»

Вот так, значит, братец Мата обзавёлся хозяйством. Бог знает, получил бы он когда-нибудь такое имение, если бы всё ещё тесал обода и оси. Теперь, слава богу, всего хватает; а ко всему трудолюбивая, молодая, да ещё и красивая жена Смиля. Так они друг друга любят, лучше и быть не может. Да они и при жизни покойного Янко друг о друге заботились, и после…

Прошла свадьба Маты и Смили, кончилась шумиха. Деревня уже совсем успокоилась. Больше никто ничего не боится. Никаких больше вампиров, никаких призраков; не видать больше человека с белой тканью через плечо, ничего не грохочет в деревне. Люди спокойно приходят и уходят из дому в любое время, когда им вздумается.

* * *

Под Дмитриев день опять был праздник в доме у Маты. Бог дал ему сына, здорового, красивого, как золотое яблочко. Крестил его поп Миле, а имя крёстный по просьбе Маты выбрал такое — Янко[35].

На праздник пришли все видные жители села: поп Миле, староста Живко, Неша Сернич и ещё многие. Были красивые здравицы, пение, шутки.

Случайно зашёл разговор и о прошлогодних видениях.

— Слушай, Мата, дорогой, — спросил к слову староста Живко, — неужто ты и правда встретил Янко на перекрёстке?

— Да, понимаешь, староста, — ответил брат Мата, отводя глаза, — это, по правде сказать, давно было, я уже как-то подзабыл…

— Да, давно, — согласился Станко Дженабет, — как раз в прошлом году примерно в это время и я видел этого человека… Только мне всё что-то кажется, что он был немного потолще и помельче покойного Янко.

— Да, покойник Янко, храни, Господь, его душу, — сказал староста, — был человек высокий и сухощавый.

— Я знаю, — продолжал Станко Дженабет, — а этот был невысокий и полненький. Вот примерно как, не в обиду будь сказано, как наш братец Мата…

Братец Мата слегка закашлялся и вышел за дверь… Должно быть, Смиле что-то сказать.

— А правда, невестушка, — обратится Рака Тотрк к невестке Смиле, которая как раз внесла поднос с гибаницей[36], — а правда тот ребёнок читал на чердаке?..

Невестка Смиля поставила перед гостями гибаницу и быстро вышла, сделав вид, что не слышала, о чём её спрашивает Тотрк.

— Оставьте, люди, эти разговоры, — сказал староста Живко. — Ни к чему они сейчас… Нам есть, слава богу, о чём ещё поболтать…

— Ты прав, староста! — сказал Неша Сернич и взял стакан. — Ну, за здоровье первенца!.. — И закрутил красивую витиеватую здравицу, как умеет хороший крёстный.

Гуляли в тот день дотемна.

Назавтра поутру сидели в деревенской корчме Младен Скакавац и Петрич Голяк. Было ещё несколько человек из деревни. Перед Младеном и Петричем шкалик ракии, а они не пьют.

— Давай, Младен, — предлагает Петрич, — глотни немного, а я допью.

— Ох, братец, не могу, — отвечает Младен. — Перепились мы вчера у Маты, прямо голова болит.

— И мне что-то не хочется, — говорит Петрич. — Хорошо мы вчера у Маты посидели… Только, слушай, ты что-то такое говорил, когда мы сюда шли, а как эти двое ребёнка-то прогнали?

— Ты же знаешь, — начал Младен, — что прочитал поп Ивко из своей книги?

— Знаю, братец, как не знать, — говорит Петрич и придвигается ближе, чтобы лучше слышать. — Давай уж, рассказывай!

Тут и другие стали подсаживаться послушать.

— Ну так вот, — продолжил Младен. — Неша Сернич и братец Мата отправились глухой ночью прямо на могилу этого ребёнка. Неша взял с могилы горсть земли, завязал в полотенце и скорей на гору. Не успели они отойти и на добрый десяток шагов, а ребёнок уже топочет за ними. А потом закричал, как сквозь слёзы: «Куда вы меня несёте?»

— Прямо закричал! — изумлённо переглянулись слушатели.

— А то! — подтвердил Младен и продолжил: — Они молчат, не оглядываются ни в какую и скорей вперёд… Когда они уже высоко поднялись в гору, Неша высыпал землю из полотенца и разбросал везде понемножку. Ребёнок вскрикнул и кинулся в заросли, собирать… Знаете, если землю с могилы так разбросать, нипочём не вернётся, пока всё не соберёт до последней крошечки!..

— Знаем, знаем! Не тяни, Младен, рассказывай! Что дальше было? — насели люди, горя желанием услышать, что дальше.

— Они быстро повернулись, — продолжил Младен, — и назад побежали. Только вышли на открытое место, вдруг откуда ни возьмись волк завыл. Помолчал немного, потом другой завыл с другой стороны, потом ещё…

Тут закричал этот ребёнок, господи помилуй, так закричал, что по всей горе слышно. Потом вскрикнул ещё раз, но уже слабее, и наконец всё стихло.

— Наверное, его волки растерзали? — сказал один из слушателей.

— Растерзали, а как же! — подтвердил Младен.

— И что дальше было? — спросил Петрич.

— Ничего, — ответил Младен. — Говорят ещё, на следующий день тётка Новка нашла в Ясенице красную рубашку, ту самую, в которой ребёнок родился. Зацепилась за камень на мостках, где бельё стирают. Тётка Новка отогнала её палкой, и водой её унесло… Вот как всё было!

Вот так, по рассказу Младена Скакаваца, окончил свои дни тот жуткий ребёнок.

* * *

Об этом ещё долго рассказывали, когда не было уже на свете ни братца Маты, ни невестки Смили, ни Неши Сернича, ни Младена Скакавца, и всегда в конце добавляли: «Вот как всё было!»

Однако всё было не так. Читатель, наверное, заметил, что эта история какая-то запутанная и немного неясная. Это всё потому, что правды в ней очень мало.

Правда, что братец Мата и братец Янко очень друг друга любили. Правда и то, что невестка Смиля и братец Мата любили и заботились друг о друге и при жизни Янко, и после его смерти. Правда, что братец Мата женился на Смиле.

Остальное — откровенное враньё. Янко не становился вампиром, не было того ужасного ребёнка, и не читал он, и волки его не растерзали. Ничего этого не было.

Слух о том, что Янко превратился в вампира, распустил братец Мата, чтобы отогнать сватов от Смили. Мата и был тем самым вампиром: он бродил по ночам около дома Янко и по всей деревне с тряпкой через плечо, пугая людей, собак и скотину.

Историю о ребёнке придумал и разыграл для Маты Неша Сернич, а распространили её Младен Скакавац, тётка Новка и Момир, тот самый, который, если соврёт, то и солнце в небе остановится.

Вот как всё было!

Редкий зверь

Под Космаем, в Неменикучах живёт такой Радош, охотник, другого такого во всём уезде не найти. От него не укроется ни кроличья нора, ни лисья, ни барсучье логово, ни хорёк, ни какая-нибудь убогая зверушка, нет такого зверя, чтобы он не нашёл и не поймал. Ястребов, воронов, орлов на лету бьёт. Уж если прицелился, нипочём не промажет. Правда, охотников в тех местах мало, пожалуй, что один только Радош этим промышляет. И всегда у него ружьё за плечами. Куда ни пойдёт: в поле, в лес, в виноградник, на луг — никогда без ружья не выходит.

В аккурат на осенние Кузьминки Радош встал пораньше, чтобы обойти поле, а потом немного прошвырнуться по Космаю — всё равно праздник, работать нельзя, так хоть поймает кого; а ночью ещё дождик прошёл, милое дело.

Жена Смиля его отговаривает. Не след, мол, на осенние Кузьминки идти охотиться, а ещё говорит, какой-то нехороший сон видела…

Какое там! Разве его отговоришь! Взял Радош ружьё и отправился в поле.

Радош быстро обошёл поле в Трнаве. Там он на болоте выстрелил в каравайку[37], но промахнулся. Обидно ему немного. Давно уж не бывало, чтобы он пулю зря истратил.

Потом Радош пошёл под нижний Космай. Зашёл в лес — метнулся туда-сюда, смотрит, заяц перед ним; выстрелил — опять мимо! «Господи помилуй! Что ж такое сегодня!» — выругался Радош. Зарядил ружьё и дальше идёт. Перевалил Кошутицу[38], но нигде никого не видать. Да и Кошутица уже голая стоит, зверю негде укрыться. Решил он опять вернуться на Космай.

Перешёл речку у Касталяна, где старый монастырь, и на Космай. Ищет, смотрит — ничего! Он уже на вершину Малована зашёл, до Вилиного корыта. Посидел там маленько, смазал ружьё и отправился на Большой Космай, хоть орла какого подстрелить, раз другой добычи нет; как раз летало их несколько над Большим Космаем.

Значит, идёт Радош от бука к буку, от дуба к дубу, вдруг смотрит — под кустом что-то шевелится. Он тогда потихоньку-полегоньку подкрался поближе. Думал сначала, что заяц. А там — вот так штука!.. Голый, донага раздетый ребёнок, весь лохматый и хвостатый, шебуршится под кустом.

Радош вздрогнул и остановился. Ребёнок тоже вздрогнул, потом прищурился и смотрит прямо на него.

У Радоша от испуга мурашке по спине побежали, и он крикнул:

— Мальчик, ты чьих будешь?

А тот только щурится да губы кривит, а потом начал подбирать камушки и ветки и кидать в Радоша.

У Радоша мурашки сильней забегали. «Тут дело нечисто!» — подумал он про себя и снова крикнул:

— Да говори, ты чей?! Стрелять буду! — и направил на мелкого ружьё.

А тот отломил от куста веточку и нацелил её на Радоша.

Радош весь похолодел. Опустил ружьё и потихоньку назад пятится. А тот всё приближается к нему и кидается камушками.

Радан давай убегать во всю прыть, а ребёнок скачет за ним.

Свалился Радош в какой-то овраг, весь в синяках и ссадинах, но бежит что есть мочи. В панике он обернулся назад. А тот ребёнок над самым оврагом стоит и на него смотрит!

Радош поддал жару и, весь растрёпанный, исцарапанный и ошалелый, сбежал вниз в Тресие, остановившись перед корчмой…

— Ну дела! Что с тобой?.. На что похож-то!.. Где это ты так? — бросились люди расспрашивать его, и все столпились вокруг.

— Отвяжитесь! — еле выговорил запыхавшийся и перепуганный Радош.

— Ты часом не на волка напоролся?

— Не на гайдука?[39] — принялись спрашивать остальные.

— Нет, братцы! Другая напасть!..

— Что ещё!

— Рассказывай, брат!

Радош немного пришёл в себя и, как мог, рассказал им, что с ним сталось.

— И что, брат, прямо совсем как ребёнок? — воскликнул один в изумлении.

— Как ребёнок! Лохматый только!

— А ты хорошо рассмотрел?

— Как не рассмотреть, люди, он же мне хотел камнями глаза выбить!

— И прямо лохматый? — спросил другой.

— Весь лохматый, и щёки, и лоб, и нос!

— Боже сохрани! — сказал третий. — И, говоришь, хвост у него?

— Как у собачонки.

— А это не могла быть обезьяна? — спросил один.

— Какая там обезьяна! — сказал Радош. — Я обезьяну знаю, видел в Белграде на Марков день возле церкви в Палилуле. Обезьяна, брат, куда меньше, а эта огромная.

— Он прав, — сказал один, — значит, не обезьяна, а какое-то другое животное.

— Ох, Господи, спаси и помилуй! — воскликнули все в один голос.

Стали думать, что бы это могло быть. Кто-то говорил, что чёрт, кто-то, что призрак. Так или иначе, все сошлись на том, что дело нечистое и ничего хорошего от этого не жди.

А когда уж порешили, что дело нечистое и ничего хорошего не жди, тогда стали думать, что же делать.

Одни говорят, пусть его, может, само уйдёт; другие, мол, власти следует уведомить; третьи считают, что не надо волновать народ, а надо прямо сейчас пойти и как-нибудь поймать это чудище, а потом уж сообщить властям.

И потихоньку-полегоньку все согласились на последнее, то есть сейчас же пойти и как-нибудь поймать чудище.

Вызвались несколько самых смелых, кто взял кол, кто мотыгу, кто лопату, и отправились в лес.

Радош с ружьём впереди, чтобы показать им, где та тварь сидела.

Вдруг смотрят, сидит она возле пня над тем оврагом, на солнышке греется.

— Вон оно! Вон оно! — кричит Радош охотникам.

Все притихли, почти не дышат, и принялись шёпотом сговариваться, как им этого зверя изловить.

— Давайте поймаем! Чтобы живьём! — согласно зашушукались все.

— Бог ты мой, до чего чудной зверь!

— Ты, Радош, палец на курок и жди, на случай если станет совсем жарко.

— Только смотри, чтобы никого из нас не покалечить!

— Об этом не волнуйтесь! — сказал Радош и сел за куст с ружьём.

Затем они рассредоточились, обошли тварь со всех сторон и приблизились. Один куртку снял. Все в один голос закричали: «Держи! Хватай! Уйдёт!» Зверь, бедняга, испугался и прижался к пню.

Тут подбежал тот, что с курткой, накрыл его и держит. Крепко, чтобы не вырвался. Ещё один снял пояс и хорошенько связал им добычу поперёк талии, так на поясе они его вперёд и пустили. А он идёт с ними, почитай мирно.

— Боже милосердный, это же дикий человек! — говорит один.

— Тогда уж не дикий человек, а дикий ребёнок! — поправляет другой.

— Точно, ребёнок… Взрослый, небось, покрупней бы был.

— И что нам с ним теперь делать?

— Отведём в управу!

И вся толпа отправилась вниз в сельскую управу.

А Радош подустал и от страха, и от беготни этой и поскорей домой пошёл.

Внизу здание суда, а прямо рядом корчма. Там уже собрались несколько крестьян, в том числе староста и писарь из управы. Увидев, что сверху бежит толпа, все высыпали наружу узнать, в чём дело. Тут весь отряд спустился к корчме.

— Что это у вас? — спросил изумлённый староста.

— А вот погляди! — гордо ответил тот, что держал пояс. — Дикарь!

— Дикарь? Какой дикарь!

— Сам видишь! Дикий человек! Совсем маленький, ещё ребёнок.

— Да ну, брат!.. Не может быть! — закричали все и, наклонившись над зверьком, стали рассматривать его со всех сторон.

Весь день думали-гадали. Староста думает, что это другой какой-то зверь. Писарь думает, что дрекавац[40]. Крестьяне упёрлись — «дикий человек», и всё тут.

Значит, смотрели-смотрели, думали-думали и наконец решили запереть его в местной каталажке, а потом сообщить уездному начальству.

Нашли верёвку покрепче, хорошенько его связали, скрутили, а потом завели в сруб, привязали к шесту и закрыли…

Староста тотчас отправил гонца с письмом к начальнику уезда, что на Космае найдено необычное животное; никто точно не знает, что это, но вроде как дикий человек.

* * *

Правду сказать, видали на Космае и вампиров, и ведьм, и здухачей, и дрекавцев, и всякую чертовщину, но никогда — диких людей.

Старик Ненад, который застал обе крайины[41], он помнит не один десяток вампиров, троих сам проткнул колом из боярышника, а уж ведьм и прочих призраков сто раз видел, но не помнит — по крайней мере так и не вспомнил, — чтобы на Космае были дикие люди.

Даже старая бабка Вишня, ей за девяносто, у неё уже третьи зубы вылезли, она в рубашке родилась и ясновидящая; она тоже много разных чудес повидала, даже помнит, как чума на Космай пришла и как вилы купались в Вилином корыте на вершине Малована, которое и сейчас видно, но и она не упомнит, чтобы когда-нибудь на Космае водились дикие люди.

Но что поделаешь? Нынче в мире всё наперекосяк, вот и напасти всякие новые, теперь вот дикие люди!

Слух быстро разлетелся по деревне: как Радош столкнулся с дикарём на Большом Космае; как чуть через это не погиб; как собрались люди — поймали дикаря, связали, привезли в управу и посадили там!

Женщины боятся, дети дрожат. А мужики, как всегда, одни верят, а другие смеются и других поддразнивают.

Некоторые остряки говорили, что видели на ярмарках много таких зверей и что это не так уж опасно. Одно только странно — как это его на Космай занесло?

Радош пришёл домой весь перепуганный, уставший, помирает от жажды. Попросил воды, напился; еле-еле рассказал Смиле, что с ним случилось, и сразу лёг, как был потный и усталый, на траву перед домом. Долго спал как убитый. А проснувшись, стал жаловаться, что у него болит поясница и что холодно ему.

К вечеру на него напал озноб и бредить начал — сам не свой.

Смиля перепугалась, всё ходит по дому и вздыхает: «Я же тебе говорила — не ходи, а ты не послушал!»

Делать нечего, побежала к Андже, она гадалка и травница, спросить, есть ли для него какое-нибудь лекарство.

— Ох, кума, не к добру это! — говорит ей Анджа. — Правда, я много чудес повидала, но дикари сюда раньше не приходили!..

— Охотник, он рано или поздно непременно во что-то встрянет, — сказала тётка Синджа, старуха из Герцеговины, зашедшая к Андже за травкой от порчи. — Мой покойный тесть, сохрани, Господь, его душу, тоже был охотник, вот как Радош! Другого такого не сыскать во всей Герцеговине. Однажды он шёл мимо какой-то пещеры и слышит, внутри кто-то поёт: «Если бы Богдан (так его звали) додумался сделать полку из боярышника, а курок из калины и поставил тут капкан — он бы меня поймал». Не было печали — пошёл он домой, сделал полку из боярышника и курок из калины, а капкан поставил прямо перед той пещерой. Завтра спозаранку пришёл, а в капкане лань. Он подошёл поближе — девушка там! Отошёл назад — лань! И так несколько раз. Наконец, говорит, зажмурился — будь что будет! — кинулся и выпустил её из капкана. А она, мол, говорит человечьим голосом: «Благодари Бога, что ты меня отпустил, а то добра б тебе это не принесло». И исчезла. А он домой побежал, от страха даже капкан забыл забрать. Как вернулся домой, сразу свалился пластом. Заболел, целый год его пришлось на руках таскать. Еле-еле на ноги встал, но и потом долго болел и наконец умер.

— Бог знает, что теперь будет с Радошем! — сказала Смиля и аж похолодела от страха.

— А что с ним, кума? — спросила Анджа.

— Лежит, своих не узнаёт; всё бредит, прости господи, будто помешался.

— И как это он умудрился наткнуться на дикаря?

— Если кому суждено несчастье, так его не миновать.

— Но, в самом деле, неужто и правда дикарь?

— Ей-богу, говорят, самый что ни на есть, — сказала тётка Синджа. — Старый Ненад говорит, в Кочину крайину[42] приезжали из самой Анатолии хвостатые люди. Тявкают, говорит, как собачонки. Может, это их щенок, аж в эти места забрался.

— Горе мне, несчастной! Что же мне теперь делать с мужем? — взволнованно спросила Смиля.

— Ну-ну, бедняжка моя! — посочувствовала ей Анджа.

— А ты, кума, лекарства не знаешь?

— Не знаю, может, разве испуг ему вылить?

— Ну, давай сделай, что можешь, а я уж тебя не забуду.

Анджа пошла и принесла из ваята какие-то свёртки. Вынула из одного две-три отслужившие свинцовые пули. Дунула на них, что-то прошептала, положила на совок для углей и сунула в огонь. Затем взяла зелёную миску с водой и, когда свинец расплавился, вылила его в воду. Горячий свинец в воде зашипел, и получились кусочки разной формы, то цветочек, то иголочки, а один большой кусок вышел совсем как ребёнок: хорошо получилось, будто голова и лапки какие-то. Анджа взяла этот кусок, повертела так и сяк и сказала необычным, колдовским голосом:

— Видишь, кума, боится он кого-то, вроде как зверя, а вроде как человека. Вот, посмотри, голова, руки и ноги. Ударило его, значит, в голову, в ноги, в руки.

— Ох да. Только ему, бедолаге, чуть получше, он всё стонет, что болит у него голова и все кости! — сказала Смиля.

— Смотри, кума, — продолжила Анджа, — я ему тут загашу немного углей, отнесёшь домой. Когда солнце сядет, выведи его к поленнице и умой этой водой лоб, грудь, руки и ноги, но чтобы крест-накрест. И подай ему воды через кочергу, пусть немного выпьет. А что останется, отнеси и вылей на перекрёстке. А ещё неплохо было бы взять немного шерсти у чёрного кота без отметин и окурить его… Запомни мои слова хорошенько!

— Всё сделаю. Дай тебе бог здоровья, кума! — сказала Смиля, очень надеясь, что это поможет.

Анджа взяла щипцы и стала один за другим пихать угольки в воду, шевеля губами, как будто что-то шепча. Так она затушила девять угольков и отдала миску Смиле.

Смиля поскорей заторопилась домой.

— Кума! — крикнула ей вслед Анджа. — Если ему от этого не полегчает, приходи снова в пятницу в новолуние, посмотрим, что можно сделать.

— Приду, кума, приду! Ох, даст бог, он всё-таки встанет. Работа стоит, столько всего, а мы одни с ним. Не знаю, за что хвататься, то ли с ним сидеть, то ли по делам… — торопливо отвечала уходящая Смиля.

* * *

Служил в то время в уездной канцелярии некий Живан, старший писарь.

Этот самый Живан начал службу в уезде как стажёр без зарплаты, но за долгую службу дослужился до старшего писаря. Ни разу он не получал перевод в большой город, только дважды в небольшие местечки. Школу он не окончил, только три класса у себя в деревне. Бумажную работу знал как свои пять пальцев. Но как-то с ним часто так случалось, что он делал какую-нибудь глупость и в результате не получал ни повышения, ни перевода куда хотел. А ему хотелось, особенно в последнее время, как-нибудь да перевестись в город.

Он твёрдо рассчитывал на перевод в Белград, потому что служил в этом уезде уже два года и, слава богу, никаких глупостей пока не натворил.

И вот так случилось, что начальник уезда на несколько дней отъехал, оставив Живана как старшего писаря за главного. Перед отъездом он велел ему разбирать только мелкие дела, а крупные оставить до его возвращения… Потому что, стоит Живану взяться за какое-нибудь крупное дело, пиши пропало! Он тогда не соображает, ни что делает, ни что говорит; тут-то и натворит глупостей.

Только Живан собрался пойти на обед, как гонец из Неменикуч принёс ему письмо от старосты. Прочитал Живан письмо и задумался.

Как быть? Будь это какое-нибудь обычное мелкое дело — он бы запросто справился; а тут староста сообщает, что народ поймал на Космае дикаря! А дикий человек, честное слово, не мелочь. Отложить до возвращения начальника, как тот велел перед отъездом, тоже нельзя, потому что староста умоляет власти поскорее приехать: вся деревня волнуется, народ не знает, что делать. В самом деле, несчастье-то какое!

Долго Живан думал и наконец решил обождать до завтра. А покуда он что-нибудь придумает.

Живан всю ночь не спал. Всё ворочался, думал. Вспомнил всё, что слышал и читал на своём веку о странных зверях и диких людях. Раздумывал, как поступить, когда прибудет на место происшествия.

Назавтра он приказал двум полицейским подготовиться и вооружиться и поехал с ними в Неменикуче.

А надо сказать, Живан был трусоват. Как услышит, что где-то объявился вор, или волк, или гайдук, хотя бы и бог знает как далеко, он весь обмирал от страха и ни за что на свете никуда в одиночку не выходил.

Когда прибыли в Неменикуче, вокруг здания суда уже толпились люди; но каталажку все стороной обходили. Живан их поприветствовал по обычаю. Тут же все ему принялись рассказывать, какого они зверя изловили и что об этом думают, а ещё о том, что Радош заболел, с места сдвинуться не может. Спрашивают его, правда ли есть на свете дикие люди, могли ли они аж досюда добраться, бывают ли хвостатые.

Писарь Живан сразу стал завираться. Говорит им, что не только хвостатые люди бывают, но и псоглавцы, голова у них собачья, а тело человеческое; есть и дикие люди; бывают полулюди-полукони; бывают и с одним глазом на лбу, большим, как тарелка. И ещё много всякого им порассказал, и всё это он, мол, вычитал в старинных книгах.

Мужики переглядываются, некоторые ему вроде и верят, а некоторые тычут друг друга в бок да покашливают…

Наконец насели на него, мол, надо открыть каталажку и показать писарю, какого странного зверя они поймали.

Живан мнётся, тянет время, но делать нечего, придётся смотреть, раз уж приехал. Он собрал всё своё мужество, важно подошёл к каталажке и велел открывать, чтобы он мог посмотреть на зверя. Открыли дверь, он заглянул внутрь и вздрогнул.

— Хм, редкий зверь! — пробормотал он в растерянности.

— Ну дела! Нету! — воскликнул староста, заглядывая внутрь.

— Господи помилуй, сбежал! — закричали некоторые из только что подошедших.

— Как так? Нету? — спросил писарь и стал глядеть по углам. — Хм, хм! И действительно нету!

— Так что же нам теперь делать? — спросил староста.

Писарь опять задумался и говорит:

— Хм, дикий человек!.. Дело опасное!.. Посмотрим!

— Давайте его поищем, господин начальник! — говорит староста. — Не мог он далеко уйти.

— Наверняка у ручья где-то! — крикнул кто-то.

И вот все снова собрались ловить зверя.

Несколько человек из толпы похватали что под руку попалось и бросились в погоню.

И писарь Живан с ними пошёл, но как-то всё старался держаться поодаль и велел полицейским от себя не отходить. Кто знает, что может случиться, так уж пусть будут поближе.

Долго они бродили между заборов и ручьёв, пока не нашли зверя в каком-то кукурузном поле; выдернул себе початок и ест. Они подбежали и схватили его; но одного он при этом хорошенько оцарапал. Снова его связали какой-то верёвкой и привели в сельскую управу.

Писарь Живан решил отправить зверя начальству в Белград.

Нашли коробку от какого-то груза, запихали туда зверя и прибили крышку.

Живан написал письмо начальнику. Рассказал, что в его уезде попался редкий зверь; что никто не помнит, чтобы в этом краю были такие звери; что он очень опасен и может покалечить человека, и, наконец, о том, что все думают, что это дикий человек! Написав письмо, он велел двум крестьянам с телегой и одному из полицейских немедленно отправляться в Белград и передать там ящик и письмо начальнику лично в руки.

* * *

Странные люди эти англичане. О них много всяких историй рассказывают. Так, говорят, один англичанин полвека лежал в кровати и плевал в потолок, тренируясь бить в одну точку. Другой, говорят, любил есть бифштексы в лодке и так полгода катался туда-сюда через Темзу, только чтобы наесться вволю бифштексов. Ещё один, опять же англичанин, увидел в окне соседнего дома, что человек хочет покончить с собой: приставил пистолет к груди, потом убрал, боится спустить курок. Тот англичанин прибежал к нему и спрашивает: «Что ты делаешь?» — «Я, — говорит, — хочу застрелиться, но не могу!» — «Дай сюда пистолет! Кто же так стреляется! Вот как надо!» — воскликнул англичанин и выстрелил себе в грудь. Ещё об одном рассказывают, что он несколько лет ездил по железной дороге специально, чтобы с ним случилась какая-нибудь катастрофа: котёл чтобы лопнул или поезда столкнулись. И так далее и тому подобное. Вот примерно такие странности у них бывают, у англичан у этих.

Как раз когда всё это случилось в Неменикучах, в Белграде находился один достаточно странный англичанин. Большой такой был и очень сильный. Правда, он не плевал в потолок и не катался на лодке за бифштексами, но в самую стужу каждое утро купался в холодной воде, на спор ломал пальцами конские подковы и даже учил сербский язык и после долгих мучений выучил едва ли несколько слов, да и то криво.

Этот англичанин уже несколько дней досаждал всем полицейским участкам Белграда и даже начальству. Каждый день приходит по нескольку раз — потерял что-то. Бормочет наполовину по-английски, наполовину по-немецки, что-то по-сербски вставляет; просит, чтобы что-то ему поискали. В остальном его сам чёрт не разберёт. Чиновники уже не знают, куда деваться, так надоел!

Только окружной начальник пришёл в канцелярию, а тут ему приносят письмо от уездного писаря из Космая. Он прочитал и оторопел.

— Ей-богу, точно какая-нибудь ерунда! — сказал он секретарю и пошёл во двор посмотреть, что происходит.

А там крестьяне как раз сняли ящик с телеги, а полицейские и чиновники собрались вокруг и глазеют.

— Откроем, господин начальник? — спросил полицейский, держа в руке топорик и готовый взломать крышку.

— Осторожнее! — говорит начальник. — Он мне тут пишет, что это очень опасный зверь. Будьте осторожны, чтобы он никого не покалечил.

Полицейский подошёл и начал осторожно открывать ящик.

И тут во двор вошёл тот самый англичанин.

— Ох! Опять он! — сказал начальник и нахмурился. — Как же надоел-то!

Англичанин совсем запросто подошёл к начальнику и спросил:

— Иметь написать, что ищи? — и спрашивает начальника мимикой и жестами, записано ли уже, что надо ему поискать, что он просил.

— Да, да! — ответил начальник и тоже показал ему жестами, что записал.

— Аф, аф! — сказал англичанин и принялся что-то показывать мимикой и жестами.

— Но-с, пожалуйста, — говорит начальник уже сердито, — обождите немного! Видите, у нас тут работа! — и показал мимикой, что ему сейчас некогда разговаривать.

— Гуд, гуд, сэр! — сказал англичанин и совершенно запросто тоже стал разглядывать ящик.

Тут полицейские открыли крышку, и все сначала вздрогнули, увидев этого зверя внутри.

Англичанин тут же подбежал к ящику и заглянул внутрь, затем громко расхохотался и начал что-то говорить животному, вроде как ласково. Потом страшно обрадованный повернулся к начальнику и воскликнул сквозь смех:

— Здесь он, аф![43]

Наклонился и вытащил зверя из ящика.

— Но это же обезьяна! — сказал начальник в изумлении.

— Йес, йес, йес! — ответил англичанин и принялся гладить обезьяну, говоря ей что-то ласковое по-английски и грозя пальцем.

— Хорошо, сэр, хорошо! — сказал начальник, добавив вполголоса: — Слава богу, хоть ты теперь меня донимать перестанешь! — и ушёл к себе в канцелярию.

Англичанин сунул обезьяну за пазуху и пошёл в город, продолжая с ней щебетать.

— Что там было? — спросил секретарь, когда начальник вошёл.

— Ничего. Господи боже! — сердито ответил шеф. — Глупости! Этот болван писарь нашёл где-то обезьяну и понавыдумывал бог знает что!

— А откуда там взялась обезьяна?

— Да вот откуда: у этого чокнутого англичанина, который нам тут всё досаждал, сбежала обезьяна. И чёрт знает как добралась до Космая. Там на неё наткнулись крестьяне и подняли шум: «Дикий человек!» — а этот дурак принял всё за чистую монету, будто обезьяны никогда не видел!

— Может, и не видел, — сказал секретарь.

— Ох, я ему задам жару! — сказал начальник, грозя пальцем, затем сел и принялся писать письмо Живану, исполняющему обязанности начальника уезда.

Должно быть, он писал что-то очень резкое, потому что всё время морщился и качал головой.

Циркуляр

Однажды под Петров день в занимавшихся сумерках заскрипела по белошевацкой насыпи маленькая обшарпанная телега Симицы Шепелявки из Меоницы. Симу все звали Симицей, потому что он был мелкий и проворный, как петушок, а Шепелявкой потому, что он слегка пришёптывал при разговоре. Все посмеивались над его телегой и костлявой лошадёнкой грязноватой масти, хотя это был единственный доступный транспорт для ехавших из Меоницы и нескольких других окрестных деревень в Валево и обратно.

Симица был очень наивен, но всё равно сознавал ценность своей телеги для окрестностей, поэтому он не обижался, что люди смеются над телегой и худой лошадёнкой, а с гордостью называл их «мой экипаж».

Однако кто хоть раз ездил в этом его «экипаже», тот уже может без календаря предсказывать, когда изменится погода: невозможно себе представить, чтобы такой путешественник не скатился хоть раз в кювет или овражек на обочине. А уж что касается тряски, то крестьяне всем рекомендовали Симицын экипаж как вернейшее средство от грыжи.

Итак, по белошевацкой насыпи громыхал Симицын экипаж, а в нём сидели учитель Никола и Савва, писарь из управы в Меонице.

Савва тот ещё чертила — весёлый, разговорчивый и любит пошутить, а Никола — тот более серьёзный и молчаливый. Обоим парням лет по 25–26, в самом расцвете сил. Обоих в окрестностях любят и гордятся ими.

Сейчас они оба пассажиры Симицы. Симица, так рад, боже мой, так рад, что везёт таких прекрасных людей! То машет каким-то прутиком, к которому он привязал верёвочку и сделал вроде как кнут, и охаживает лошадёнку, то затянет, как умеет: «Разве, Юлка, до сих пор ты в девках?» Кляча пустится рысью, а экипаж мотает из стороны в сторону, а по обе стороны дороги много глубоких ям и канав, некоторые ещё и с грязью. Савва и Никола ухватились за борта телеги и стараются держаться поближе туда, откуда спрыгивать удобнее. Бывали моменты, когда они запросто могли вмиг стать такими же красавцами, как те рабочие, которые весь день месят глину и делают кирпичи на берегу Колубары.

— Эй, эй, поосторожнее! Что ты делаешь? — воскликнул Савва, когда экипаж прогрохотал над довольно глубокой и опасной ямой посреди дороги, а пассажиры подпрыгнули на целую пядь над устилавшей доски редкой соломой.

— Ничего, ничего, не боись! — подбодрил их Симица и быстро спрыгнул на землю посмотреть, не упало ли что-нибудь с экипажа.

— Останови, мы слезем — так будет безопаснее, да и холм крутой, твоя лошадь нас всё равно не вытянет.

Симица остановил экипаж, чтобы Савва и Никола слезли, а сам поехал вперёд, всё продолжая нахлёстывать лошадёнку, которая едва тащила и пустую телегу на холм у Белой скалы.

Сава и Никола поспешили за ним пешком.

— Ох, братец, но как он меня сегодня разозлил, ты бы знал! — говорит Савва.

— А чего ты опять нервничаешь? — спросил Никола. — Пусть его болтает!.. Бывают и хуже, а с таким ещё можно ужиться.

— Это верно, но я его прямо слушать не могу. Куда ни пойдёт, с кем ни заговорит, всё хвалится, какой он самый непогрешимый, самый уважаемый и самый знающий в своём деле.

— Ну слабость у человека такая.

— Слабость-то слабость, но устал я от этой его слабости.

— Ну вот такой он, что с ним поделаешь… Вот уже два года, как он у нас глава уезда, даже дети уже знают, какой он, и смеются над его хвастовством. Ей-богу, не понимаю, как это у тебя так выходит! Я бы никогда не стал вступать с ним в такие разговоры… Ты же прекрасно знаешь, что он не думает так же, как мы с тобой, и переубедить его ты не можешь, так зачем же, ради бога, разбрасываться словами?!

— Да я вроде особо в разговоры и не вступал…

— Ага, не вступал он!.. Ты взялся ему доказывать, как дорого нам обходятся наши канцелярии, вся эта бюрократия и бумагомарание. Ему этого никогда не докажешь…

— Но, ради бога, Нико, как это не докажу?.. Вот, возьмём обычный циркуляр, во сколько он обойдётся. Например, зайдёт к нам в деревню ничейная свинья; красная цена ей двадцать грошей, не больше. Что будет? Местный суд уведомит уездные власти и попросит их найти хозяина свиньи. Уездное начальство поищет сначала в своём уезде, а если не найдёт, то сообщит об этом окружному начальству и попросит их выдать соответствующие распоряжения. К тому времени, как всё это распишут и разошлют, одной бумаги потратят грошей на четыреста, часть за составление бумаг, часть за переписывание!

— Ну это ты загнул маленько! — заметил ему Нико улыбнувшись.

— Да где же загнул? Посчитай сам и увидишь!

Нико задумался и начал считать про себя. Потом покачал головой и сказал:

— Посчитал, ты прав; действительно, примерно столько и выйдет.

— А ещё за почтовые расходы и за пересылку. Вот и видишь, с одной паршивой свиньи столько расходов, а во сколько обойдётся какая-нибудь тяжба, которая тянется лет пять-шесть?! Люди последние штаны с себя снимут, пока добьются справедливости.

— Всё так, но рассказывать это капитану[44] Пайе нет никакого смысла.

Капитан Пайя был одним из тех старых начальников, какие нынче редкость и которые в своё время окончили всего два-три класса школы, но долгой службой дослужились до главы уезда.

Он был неплох на своей должности, даже получше, чем многие его коллеги. Различные споры в своём уезде он судил и расследовал скорее по своему разумению, чем по уставу. Обычно он пытался уладить споры добрыми словами и советами. Поэтому народ любил его, уважал и прислушивался к нему. А если он кого построже накажет — никто его не упрекнёт: старый человек и не из вредности так судит, а потому что работа такая, чтобы каждому по справедливости.

Что касается его отношения к правилам, некоторые озорники рассказывают о нём такую историю: однажды в соседней деревне что-то загорелось, сено, что ли. Приходит полицейский и докладывает об этом капитану Пайе. «Подожди», — говорит ему капитан, затем берёт инструкции и начинает листать, приговаривая над каждой страницей: «Пожар, пожар, пожар…» Полицейский в нетерпении его поторапливает: «Господин начальник, что делать-то будем — горит!» — «Подожди, говорю, подожди», — и продолжает листать, и всё повторяет: «Пожар, пожар!» — «Сгорело всё, господин начальник, что делать будем?» — тараторит другой полицейский, вбегая в канцелярию. «Ну, пусть горит, что я вам сделаю, тут такие случаи не прописаны!» — сердито ответил капитан и отбросил инструкции.

А ещё такая есть история про капитана Пайю. Однажды пришёл циркуляр от начальства: всем уездным начальникам представить отчёты о том, есть ли в их уезде какое-либо производство. Через некоторое время Пайя послал такой ответ: «По начальственному распоряжению я поискал в своём уезде вышеуказанную производственную отрасль и нигде не нашёл таковой».

Капитан Пайя, как уже жаловался Савва, имел помимо своих хороших сторон ещё слабость — хвастаться, причём неважно чем. Савва столкнулся с ним в Валево и там, слово за слово, чуть до драки не дошло, потому что капитан, по своему обыкновению, хвастался, как его уважают и как он никогда ничего не делает зря. В конце концов, не сумев друг друга переупрямить, они побились об заклад на изрядную сумму, что Савва сумеет заставить капитана зазря написать хотя бы один циркуляр.

— О, я просто никак не могу проиграть! Он мне, скажите пожалуйста, при такой толпе народа будет говорить, что я вру и ничего не понимаю!.. Нет уж, обхитрит его Савва и выиграет пари, вот не сойти мне с этого места! — сердито пригрозил Савва.

— Ну ладно, Савва, посмотрим, как ты его обхитришь, — сказал Никола улыбаясь.

Тут они вышли на вершину холма, где их ждал Симица с экипажем. Наказав Симице глядеть в оба, они сели в телегу. Тут уж стало понятно, что и «экипаж» иногда может быстро ехать.

Была уже ночь, когда они подъехали к корчме в Меонице. Савва и Никола взяли свои узлы и пошли в деревню.

Симица распряг лошадёнку, сунул ей пук сена и пошёл в корчму, пропивать те два гроша, которые учитель и писарь дали ему на ракию; а там, если понадобится, можно взять из заработанного ещё грош-другой.

В корчме сидели несколько местных, среди прочих — лавочник Чоша и поп Стеван. Должно быть, они говорили о чём-то важном, потому что все на мгновение примолкли — посмотреть, кто вошёл. Но когда увидели, что это Симица, то бишь свои, то продолжили беседу в довольно серьёзном тоне.

Симица поздоровался, сказал попу: «Благослови, отче», сел рядом и принялся набивать трубку, а корчмарь по долгу службы уже поставил перед ним рюмочку.

— Ведь я же вам говорю, — начал поп Стеван чуть потише, — не к добру это дело, да и святой Илья скоро!

— Не к добру, да! — согласился Йован, травник с другого конца деревни. — Это вам не шутки, закопать найденного покойника в своих угодьях!.. Вон в позатом году, помнишь, Марьян? И ты Манойло, и ты отец Стева? Когда в Драчиче всё градом побило… Люди собрались, позвали даже протоиерея из Валево, устроили крестный ход, молитвы читали — без толку!.. Пока вдруг тощий Перица наконец не сообразил. «Бог с вами, — говорит, — люди! Разве вы не видите, что ничего не выйдет? Никакого толка ни от протоиерея, ни от крестного хода, а надо откопать того покойника в нашем селе!» И сразу деревня поднялась, похватали кто кирку, кто мотыгу, кто кайло, выкопали его и увезли, закопали где-то рядом с Градацем под берегом и, слава богу, больше ни градинки не упало!

— А вы как думали, люди, — снова согласился поп, — такой убыток у всех, не дай боже!.. Ну и все вы знаете, Златарич тоже пострадал, когда утопленника закопали в деревенской земле, хоть бы нам как-то отвертеться…

— Верно, поп, — согласно влез Чоша, — точно так же и я, знаете ли, слышал, как пострадали эти две деревни… Этим летом я даже, знаете, ездил туда забрать долг — страшное дело, вы бы видели.

— А кто приказал, чтобы именно у нас закопали? — спросил Манойло.

— Капитан приказал — вот кто! — сердито ответил Йован. — «Найдено, — говорит, — у нас на территории…» А это неправда по закону! Так что пусть завтра люди сходят… Вот, Марьян, ты же был там, когда мы его нашли. Всякий скажет, что это не на нашей земле было, а в Паштричах.

— Вообще, люди, мне кажется, — начал Марьян так важно, как будто сообщал бог знает какую тайну, — что это капитан просто назло делает… С тех пор как мы в том году судились из-за межи, он на нас обиду затаил и теперь дуется. Вот голову даю на отсечение (тут Марьян указал на свою мощную шею), если он не назло приказал закопать этого ребёнка на наших угодьях!

— Да, господин поп, ей-богу, так! — вклинился Чоша, положа руку на сердце и заглядывая попу в глаза. — Я, знаете, как раз был в управлении уездом, ну, собрать кое-какой долг. И верите ли, господин поп, я сразу заметил, что он назло всё делает. Да, что угодно поставлю, я сразу понял, что это его рук дело…

— Как бы там ни было, а для нас это нехорошо, — обеспокоенно сказал поп. — Давайте-ка, люди, подумаем, как нам избавиться от такого несчастья в деревне.

— Да, поп, правда, — согласились все с этой мыслью, — лучше всего было бы избавиться от беды в доме. Только вот как?

— Запросто, братцы, — вклинился Йован, — выкопаем его и отнесём поближе к Паштричам, где нашли, там и закопаем.

— Ну, это легко сказать, — согласился Манойло, — но когда его закапывать?.. Днём нельзя, увидит кто, а ночью я, ей-ей, не пойду, хоть бы мне градом оба уха отшибло!

— Ты не пойдёшь, найдётся кто пойдёт, — сказал Йован. — Вон Марьян, он его и закопал.

— Так-то да… Только я, господин Йово… — начал юлить Марьян, потому что больно неохота ему было по ночи отираться среди мертвецов и могил. — Это, знаешь… Непростое дело!

— Ну ты не один пойдёшь, не боись! — подбадривает его поп Стеван. — Вот ещё Симица. Вдвоём же справитесь, верно? Симица всё равно иногда копает для кладбища могилы, эта будет не первая. Сходишь, а, Сима?

— Да, можно, батюшка Стева, но знаешь, — заюлил и Симица, — как-то оно, вот и Марьян говорит…

— Сходит Симица, сходит, я уверен! — насел тут Йован. — А мы его без копеечки не оставим, завтра все ему дадим на выпивку…

— Дадим, дадим! Как это мы нашему Симе не дадим?! — закричали все.

— Но это нужно сегодня же ночью, пока капитан не дознался и не помешал нам, — сказал поп. — Нынче ночью как раз подходящий случай; люди устали, отдыхают — никто не заметит…

Вот так Симица и Марьян согласились. Тут только начался оживлённый разговор и шутки. Эти двое уже заранее выпили в счёт завтрашнего, а завтра, когда вернутся, будет и ещё.

* * *

Ночь уже за середину перевалила. Учитель Никола устал и крепко спит. Тут застучал кто-то в школьную дверь. Стучат так, что можно подумать, сейчас дверь вылетит. Никола вскочил, не соображает спросонок. Крикнул:

— Кто там?

— Свои! — ответил кто-то снаружи и продолжил ломиться в дверь.

— Какие свои? — спросил учитель, выглянув в окно.

— Я, учитель, — ответил Марьян и подошёл к окну, а от него ракией разит как из бочки.

— А, это ты, Марьян! Откуда ты в такое время?

— У тебя есть лопата, учитель?

— Лопата?.. А на что тебе лопата? — спросил Никола, гадая, что ему вдруг ночью приспичило.

— Лопата… Мне надо. Есть у тебя?..

— Перестань, Марьян, какая лопата посреди ночи… Иди лучше спать. Ничего я тебе сейчас не дам!..

— Ну, пожалуйста, учитель, дай лопату! Ей-богу, сберегу как свою собственную.

— Нет, Марьян, не дам. Уйди, я спать хочу! — резко сказал Никола и закрыл окно.

Марьян что-то пробормотал, а затем направился прямо к дому Саввы — он от школы на расстоянии выстрела. Начал к нему тоже стучать. Савва и ухом не ведёт, только захрапел громче. Марьян сильнее стучит.

— Эй, эй, кто там? А?! — крикнул Савва спросонья, вскочил и открыл дверь.

Марьян на неё так навалился, что чуть не клюнул носом через порог.

— Ой-ёй! Осторожнее!.. Тебе чего? — спросил Савва просыпаясь.

— Писарь, у тебя есть лопата?

— Чего?!

— У тебя есть лопата… Мне нужна… Лопата?

— Лопата?! — повторил в изумлении Савва. — Ха! Лопата… А зачем тебе ночью лопата?.. Есть у меня лопата — ещё какая!.. И не тупая, как некоторые… А тебе зачем?

— Да мне тут надо. Дай мне лопату, если есть, тороплюсь я!

— Не дам, пока ты мне не скажешь зачем.

Марьяну деваться некуда, рассказал Савве всё: и зачем ему лопата, и куда он собирается нынче ночью с Симицей.

— Ага, ну теперь я тебе точно лопату не дам!

— Зачем обманывал тогда?.. Дай бога ради.

— Иди, иди домой, спи! Брось ерундой заниматься… Гляньте на него — ходит по ночам, людей пугает! Иди, не дам я тебе лопату… — сказал Савва и закрыл дверь.

Марьян снова что-то пробормотал и повернулся уходить. Тут Савва сообразил что-то и скорей за ним:

— Марьян!

— А?

— Давай возвращайся, дам я тебе лопату.

Взял из-за двери лопату, вынес ему и отдал со словами:

— Но завтра на рассвете чтобы вернул — слышишь?

— Не волнуйся, писарь, до рассвета ещё верну… — пообещал Марьян, закинул лопату на плечо и поспешил к дому Симицы.

Савва поскорей оделся и побежал к школе. Теперь уже он замолотил в дверь. Никола только глаза закрыл, но снова услышал стук и подорвался с постели. Сонно пробормотал: «Что ж такое нынче ночью!» — встал и выглянул в окно.

— Кто там?

— Я, Нико! Открой мне, я зайду, — ответил Савва, подходя к окну.

— Теперь и ты ещё! — удивился Никола… — Погоди, сейчас открою! — и открыл дверь. — А тебя кой чёрт несёт посреди ночи? Тоже за лопатой?

— А, он и у тебя просил? — спросил Савва со смехом. — Я думал, он только меня разбудил.

— И ты ему, видимо, дал лопату?

— А то.

— А если он сегодня ночью дел натворит?..

— Не бойся… Я знаю, зачем ему лопата. А ты давай, одевайся.

— Одеваться? — возмутился Никола. — С чего бы это мне сейчас одеваться?

— Давай, давай, ты, главное, оденься, увидишь…

— Ей-богу, не стану. Я спать хочу.

— Ну, пожалуйста, оденься!.. Ну, сделай ты мне такую дружескую милость!

Никола почесал в затылке — что делать? Раз уж он взывает к дружбе, как ему откажешь. В конце концов, посмотрим, что тут за комедия, отоспаться и завтра можно, всё равно праздник. Никола тоже оделся.

— А теперь, Нико, бери цепи, — говорит Савва, — и пойдём!

— Цепи?! — воскликнул Никола, удивившись больше, чем если бы тот затребовал сразу три лопаты.

— Да, цепи, цепи! Давай неси… — смеясь, подтвердил Савва.

— Мне, ей-богу, уже не хочется идти! — напрягся Никола. — Что за ночь такая, господи!.. Один стучит: «Дай лопату»; другой: «Одевайся и бери цепи…» Хм, лопата, цепи — идти куда-то в такое время… что-то тут нечисто!

— Да что ты сегодня весь день сомневаешься? — уже всерьёз возмутился Савва и снял цепь над очагом. — Вот я сам возьму, если ты боишься… Давай пойдём!

Никола пожал плечами и последовал за ним.

Они прошли оврагом и вышли к дому Симицы. Перед домом стояла телега. Привязанная к ней лошадёнка зафыркала и навострила уши, почувствовав, что кто-то идёт. Савва и Никола улеглись за одной из корзин и замолчали.

Через некоторое время скрипнула дверь. Вышел Симица, тащит на плече какой-то здоровый мешок и мотыгу. За ним вышел Марьян с Саввиной лопатой. Савва и Никола сильнее вжались в землю, чтобы их не заметили.

— Сима, да куда ж ты собрался в такое время? — кричит им вслед Симицына Юлка полушёпотом.

— Спи себе! Что ты разоралась сегодня? — оборвал её Симица.

— Да не ходи же ты!.. Ты пьяный или с ума спятил? Что вы там копать собрались накануне праздника?!

— Да замолчишь ты уже — или мне вернуться?! — заорал Симица ещё резче.

Юлка только сказала: «О, господи боже, совсем свихнулся!» — закрыла дверь и что-то ещё проворчала…

А эти двое спустились в сад и исчезли в темноте.

Савва и Никола ещё немного помолчали, дожидаясь, пока всё стихнет.

— Ну-ка, давай! — шепнул Савва и ткнул Николу локтем. — Хватай цепь за конец, а потом беги вокруг дома и тащи её за собой, только быстро!..

Никола разинул рот и изумлённо уставился на него.

— Ну же, чего встал! — сказал Савва, чуть не лопаясь от смеха. — И ещё заухай так страшно, гулко, понимаешь?.. Ну, давай, что уставился, не теряй времени!..

— Ладно, хорошо, — сказал Никола, не зная, что и думать. — Ох, что за ночь сегодня!.. — Взял цепь и побежал вокруг дома, волоча её за собой.

Цепь загремела, а Никола загрохотал и заухал что есть силы. В доме что-то забормотала перепуганная Юлка. Лошадка тоже испугалась, дёрнулась и потащила за собой телегу. Савва аж задохнулся от смеха. Он подбежал, выпряг лошадку, потом сказал: «Тсс!» — и знаком велел Николе остановиться и идти за ним — и они оба спустились в овраг вместе с лошадкой…

* * *

Уже на следующий день в соседних домах бабы начали шептаться:

— Знаешь, старая, что ночью было?

— Что, кума?!

— И не спрашивай, божечки!.. Бедолага Симица и эта пьянь Марьян, чёрт их подери, пошли копать покойника. Бедная Юлка осталась одна дома — как вдруг, говорит, откуда ни возьмись… Что-то как зазвенит, как загрохочет, замычит, заржёт, залает, закукарекает… Ей-богу, всё что ни есть на белом свете закричало рядом с домом! Бедная Юлка чуть не потеряла сознание от страха!

— А что же это было, кума?

— А что как не он — постучи по дереву!

— Ох, Господи боже и все его ангелы!..

И вот бабы крестятся и шепчутся, а бедняга Симица повесил голову и поспешил в управление уездом.

Капитан Пайя пришёл пораньше и сидит в тени в коридоре перед канцелярией, а тут и Симица перед ним.

— Доброе утро, господин капитан! — поздоровался он с капитаном, затем встал, снял шапку и ссутулился.

— Бог в помощь, Сима!.. Какими судьбами? Что ты так приуныл?

— Беда, господин! — сказала Симица.

— Как беда? Вот тебе и раз!

— Лошадка у меня ночью пропала.

— Пропала, значит?

— Да, ей-богу, пропала! Нигде её нет… С утра уже ищу; всю Меоницу обошёл, даже в Паштричи сбегал, с ног сбился, нет её, нигде нет!..

— И что же ты от меня хочешь? — спросил капитан и пожал плечами.

— Ты, пожалуйста, — снова прошептал Симица, — бога ради, вели, чтобы поискали… Я человек бедный, а тут такое несчастье. Если совсем пропадёт, я и не знаю, как быть…

— Значит, ты хочешь, чтобы я разослал циркуляр о розыске? — спросил капитан.

— Да-да, господин капитан, — заторопился Симица, — разошлите, бога ради, всё как надо, только пусть поищут! Пожалуйста, дай вам бог здоровья, всё разошлите, всё как положено…

— А почему ты сначала не сообщил об этом в управу? — сказал капитан. — Разве ты не знаешь, что такой порядок? А из управы бы потом сообщили мне…

— Да откуда же мне знать, господин капитан, я человек простой. Пожалуйста, может, можно и без управы… Я везде искал, ей-богу, нигде нет!

— Пойдём! — сказал капитан, встал и завёл Симицу в канцелярию; потом открыл дверь другой комнаты, где за столом сидел дежурный практикант, длинный как жердь, и сказал ему: «Ну-ка, писарь, заведи протокол и запиши показания этого человека!»

Симица остался с практикантом, а капитан закрыл за собой дверь.

Сколько длилась это дача показаний, знают, должно быть, только капитан, Симица, который весь вспотел, рассказывая о той злосчастной ночи, и, наконец, длинный практикант, который потратил целый час и испачкал несколько листов к моменту, когда ему удалось хоть как-то перечислить все приметы и достоинства Симицыной лошадёнки.

Однако пока шёл допрос бедного Симицы, к капитану пришёл лавочник Чоша, поприветствовав его со всей учтивостью и лояльностью, на какую только способен деревенский лавочник.

Они тут же завели разговор. Капитан жалуется: работа тяжёлая, трудно жить, повышения не дают. Чоша тоже жалуется: торговля плохо идёт, денег нет, покупателей нет. Вздыхает капитан, вздыхает Чоша. Один говорит «что поделаешь», другой «никуда не денешься»… Но мало-помалу разговор как-то так зашёл о другом — и капитан узнал от Чоши, кто был вчера вечером в корчме в Меонице, о чём говорили, и кто выкопал покойника. Капитан только головой качает и удивляется: «Ох, глядите какие, скажи пожалуйста!.. Ну, погодите, я их проучу!.. Нет, ну что прикажешь делать с этими людьми!» От изумления капитан забыл спросить уходившего Чошу, по какому делу он, собственно, приходил. Но, может быть, этого он и сам не смог бы внятно объяснить.

Капитан всё ещё качал головой, когда из комнаты вышли Симица и длинный практикант. Длинный практикант зачитал протокол, а Симица поддакивал: «Да, да, господин! Всё так! Всё именно так, как я сказал… Пожалуйста… Эх, несчастье на мою голову! Пожалуйста, пусть уж поищут всюду хорошенько!»

— Хорошо, хорошо! — сказал капитан и велел писарю немедля составить бумагу для начальства, чтобы выпустили циркуляр о поисках лошади.

Практикант ушёл в свою комнату, а капитан повернулся к Симице и очень серьёзно и почти сердито спросил:

— Вот ты, значит, как?! Кто тебе велел ночью выкопать этого ребёнка?

Симицу как кипятком обдало, и в смятении он начал заикаться:

— Я, я-то, ей-богу, господин… Это не я, это они… Честное слово, я даже и не думал… Иди, говорят, да откопай… а мне что делать?..

— Иди немедленно вместе с тем, с кем копал, и верните ребёнка на место, где и был!.. Слышал?! Сейчас же! Или нет, ночью пойдёшь! Раз уж ты его ночью выкопал, так ночью и закапывай — слышишь!.. И ты со мной не шути! Если завтра ребёнок не окажется там, где был, я с тебя шкуру спущу… Вы посмотрите на них только! И ещё мелете всякий вздор в корчме с этим вашим чокнутым попом!..

Капитан терпеть не мог попа Стевана, так что не постеснялся в выражениях.

— Верну, ей-богу, верну!.. Вот нынче ночью — до рассвета, честное слово!.. Я всё сделаю, вместе с Марьяном… Что же мне делать, господин, я человек бедный… Эх, Господь их покарай, ещё и это на мою шею! Как будто мало у меня нужды и несчастья!.. — запричитал Симица.

Капитан позвонил, и Симица вышел из канцелярии, вытирая со лба крупный, с горошину, пот, и помчался домой как ошпаренный.

Назавтра ребёнок снова оказался на прежнем месте. По всей деревне уже говорили о том, как позавчера вечером вокруг дома Симицы был грохот, лязг и рычание и как что-то унесло его лошадёнку.

Симица наконец скинул с себя эту заботу и, не боясь, что капитан спустит с него шкуру, уснул, а солнце уже совсем взошло. Он бы ещё долго спал, если бы Юлка над ним не раскричалась: «Эй, Сима, Симица! Вставай же, поднимайся!» Он только повернулся на другой бок, проворчал: «Не дёргай меня!» — и снова захрапел.

Она его звала, звала, куда там, не просыпается! Наконец она его за ногу потянула. Он запрыгал как сумасшедший, скинул с себя покрывало, смахнул с Юлки убор и головной платок — лупит её покрывалом, аж все волосы растрепал, и орёт:

— Ты что с утра — с ума спятила?!

Она, радостно смеясь, отвечает:

— Да что такое с тобой, что ты не встаёшь? Вот и лошадка наша нашлась!

— Где? Откуда? — воскликнул Симица и заозирался, где же лошадка.

— Да вон она в саду пасётся. Я просыпаюсь утром, а она тут привязана к телеге, точно так же, как ты её тогда привязал.

А Симица уже не слушает, в сад побежал…

* * *

Прошло почти пять месяцев. В деревне уже редко вспоминают о грохоте и лязге вокруг дома Симицы; разве что под вечер на какой-нибудь пьянке заодно с другими историями про вампиров вспомнят и эту. Покойник на месте. Капитан не стал спускать шкуру с Симицы. Градом ничего не побило; тем летом его почти и не было… Мужики заметили, что и поп может иногда чушь городить. Симица снова возит на своём «экипаже» пассажиров и другие грузы. Всё идёт своим чередом. Единственное, что необычного произошло за это время — тот дылда-практикант, который составлял протокол о лошадке Симицы, получил чин писаря и его перевели в другой уезд, а на его место прислали какого-то мальчика: похож на больную овцу — бледный, сухой, малоподвижный, слова сказать не умеет…

Капитан только вошёл в канцелярию и сел за свой стол, как полицейский принёс письмо. Капитан открыл его, прочитал и сказал вполголоса:

— Эх, бедняга Симица, ни следа его лошадки! Я надеялся, что в этом последнем письме что-нибудь будет, но всё зря!.. Очень жаль его! Возьми, подшей к остальным!

Это было последнее письмо от руководства округом; где сообщалось, что все уездные начальники уже отчитались, что «искомой лошадки» нигде нет…

Капитан ещё порылся в каких-то документах, и тут опять вошёл полицейский и доложил о приходе нового чиновника:

— Там какой-то парень ждёт.

— Впусти его.

Полицейский открыл дверь, и в неё робко вошёл новый чиновник с письмом в руке. Капитан взял письмо и, прочитав его, смерил новенького взглядом с головы до пят.

— Служил где-нибудь раньше?

— Нет, — ответил новый чиновник.

— А чем ты занимался до сих пор?

— Учился.

— Ремеслу?

— Нет, я… Образование…

— А что ж ты дальше учиться не пошёл?

Новый чиновник склонил голову и растерянно пробормотал себе под нос:

— Не получится…

— Ты, братец, — по своему обыкновению принялся учить его капитан, — если не можешь получить образование, так лучше бы учился ремеслу. Тут пока ещё научишься, а так мог бы быть уже сам себе начальником… Тут тоже не так-то просто — не думай!..

Новенький ещё больше смутился и покраснел до ушей.

— А сколько ты учился?

— Две гимназии окончил… — еле слышным шёпотом ответил новенький, пряча глаза.

Капитан немного посмотрел на него, ещё раз смерил взглядом, затем позвонил и сказал:

— Что ж, иди принимай должность, полицейский тебе покажет. — Но, смотри, веди себя хорошо!.. Не ссорься с другими практикантами. Не посыпайте там друг другу головы песком и не привязывайте всякие хвосты к пальто, выходя из канцелярии, потому что я уже слышать не могу, как над вами смеётся деревенщина в корчме… Тут вам не сумасшедший дом, слышишь!.. И не деритесь линейками, и не пачкайте столы чернилами. Не марайте мне стену всякими закорючками, как тот длинный, который теперь отсюда переводится; кого за этим поймаю — уши надеру!.. А теперь иди и работай как следует, делай своё дело, не болтай попусту; будь прилежен, и, может быть, со временем тебя повысят!.. Принимайся за дело!..

Новый чиновник, выслушав эту лекцию, вконец смутился; бросился к двери и чуть не столкнулся нос к носу с учителем Николой, который как раз в этот момент вошёл вместе с Саввой. Они зашли за зарплатой и доложить капитану, что едут по какому-то делу в Валево.

— А вы на телеге поедете? — спросил капитан.

— Конечно… Мы бы и пешком прошлись — погода хорошая, но приходится канителиться, надо много всякого отвезти.

— Тогда отвезите ещё бочонок мастеру Стояну, пусть починит. Скоро праздник, он мне понадобится.

— Конечно возьмём, — сказал Никола. Капитан взял бочонок и проводил их до самой телеги.

Увидев Симицу с его «экипажем», он улыбнулся и спросил:

— Ну что, Сима, будешь ещё копать покойников?

— Ни за что, господин капитан, ну их в баню! — ответил Симица и что-то положил на телегу.

— Знаю я тебя, дурная голова ногам покоя не даёт… Однако жалко, Сима, что не нашлась твоя лошадка! Я только что получил последний ответ от начальства!..

Савва и Никола рассмеялись. Савва так хохотал, что чуть не свалился. Да и Симица прямо задохнулся от смеха, аж трясётся весь.

Капитан на них вытаращился от изумления и не знает, что сказать:

— Да что с вами такое?..

— Так вот же его лошадка, — сказал учитель, указывая рукой на запряжённую клячу, прямо перед носом капитана. Тот только рот разинул.

— Ох, дай вам бог здоровья, господин капитан, — начал Симица, немного оправившись от смеха, — я нашёл её в то самое утро, когда вернул покойника на место.

— Ещё в то утро! — воскликнул капитан и всплеснул руками. — Ох, а я зазря столько исписал!

— Ага, господин капитан! — подскочил к нему Савва, оправившийся уже от смеха, и продолжил язвительно: — Так, значит, никогда ничего зазря не пишешь? Выиграл я пари — помнишь?! Как аукнется, так и откликнется!

Капитан только подхватил свой бочонок, и вместе с ним за забор и во двор. «Да давай, мы отвезём!» — кричат они. Куда там — убежал, как ужаленный, в канцелярию; только дверь за ним хлопнула.

Савва и Никола уселись на телегу, Симица хлестнул лошадёнку, и снова заскрипел по насыпи его экипаж, а пассажиры в нём чуть не плакали от смеха.

— Сколько ты, дружище, дал за эту лошадку? — спросил Савва Симицу, когда немного успокоился.

— Два рубля на ярмарке в Валево. Вот уже три года тому. И, ей-богу, она мне хорошо послужила!

— Вот, Нико, этот циркуляр ещё дешево обошёлся, — сказал Савва. — Лошадка Симицы — два рубля, а циркуляр — больше десяти!..

В скором времени байка о лошадке и капитанском циркуляре разошлась по всей округе. Крестьяне её приукрасили, дополнили и улучшили. Как соберутся и начнут рассказывать, все прямо лопаются от смеха.

Капитан несколько дней никуда не выходил, слал писаря. А потом, когда бы ни вышел, всё смотрит, как бы побыстрее ускользнуть, как-то ему стало не до разговоров и не до похвальбы.

Сахарная голова

Солнце только перестало палить, когда Радан Раданович из Крнича выехал с пустой телегой из Ш[45]. Он часто нахлёстывал волов — торопился домой, путь неблизкий… Вдруг видит, бежит за ним какой-то невысокий господин в меховой шапке шубаре и кричит: «Стой, братец! Эй, братец, постой!» — и машет ему рукой, чтобы остановился. Радан обернулся и остановил волов. Маленький пучеглазый господин с подстриженной бородкой и короткой трубкой в зубах подошёл к нему и спросил, чуть искривив губы:

— А что это у тебя тут, братец?

— Что?

— Вот это, — сказал господин и указал на большое сверло, прикреплённое к передней подушке телеги.

— Ну сам же видишь… Сверло, — коротко ответил Радан. Он торопился и не был расположен болтать.

— А для чего оно тебе, братец? — спросил господин.

— Я им дырявлю ступицы, ярма, подушки и прочее, — сказал Радан, смерив господина взглядом с головы до пят.

— То есть, когда надо растрясти шерсть, ты этим протыкаешь подушки и вынимаешь её? — спросил господин, подумавший, видно, о подушках, какие кладут под голову.

— Да не о том речь, вот эти подушки, — сказал Радан и показал ему переднюю и заднюю подушки телеги.

— А эта штука старинная, братец? — спросил господин.

Радан уже понял, с кем имеет дело, и сказал, просто чтобы избавиться:

— Вот сколько есть Бог на небе и волы на земле, столько существует сверло.

— Такое древнее? — удивился господин.

— Да, а ты как думаешь… — подтвердил Радан, прикрикнул на волов, чтобы пошевеливались, и сам тоже пошёл.

— Постой, братец, прошу! — остановил его господин.

— Что тебе?

— Не продашь его мне?

— Не могу — оно мне нужно, как я его продам!

— Но, пожалуйста, братец, продай мне!

— Я не могу, мне самому нужно.

— Я хорошо заплачу.

— Да говорю же, никак не могу, — сказал Радан и пошёл себе.

— Ну, пожалуйста, братец, подожди!

Радан снова остановился и, словно поколебавшись, сказал:

— Ну, понимаешь, я бы, может, и продал, я только боюсь, не дорого ли для тебя будет?

— А сколько ты за него хочешь, братец? — спросил господин, обрадовавшись, что Радан согласился продать сверло.

— Два рубля.

Господин тотчас же вынул из кармана два рубля, вложил их в руку Радану и взял сверло. Он заглянул в телегу, увидел сумку с вещами и спросил:

— А что это у тебя тут, братец?

— Так сумка же! — сказал Радан уже насмешливо, поняв, что господин слегка стукнутый на голову.

— Это я знаю, знаю… А что это ты тут купил?

— Опанки, соль и прочее.

— А вы соль кусками в еду кладёте? — спросил господин, разглядывая кусок соли. — Да?

— Толчём сначала немного и кладём.

— А опанки это когда в церковь идёте?

— Да, когда в церковь.

— А обычно ходите босиком?

— Да, обычно босиком, — ответил Радан шутки ради, болтать так болтать.

— А вы не боитесь змей, когда босиком идёте?

— Не-е, не боимся!

Тут господин развернул один из свёртков и сказал, будто удивившись:

— Смотри-ка ты! Да это сахарная голова!

— Да, сахарная голова!

— Для кофе, наверное?

— Да, для кофе.

— И сладкое делать — штрудели, лукум, курабье… верно?

— Ну, это капитан делать будет. У нас, слава богу, такого не делают.

— А у вас есть капитан?

— Есть, да! — ответил Радан, уже теряя терпение.

— А есть ли у него дети?

— Да, двое или трое…

— И это вы ему купили сахарную голову?

— Да, ему.

— О-о, смотри-ка, как замечательно, когда селяне так любят своё начальство.

— Замечательно.

— И вы купили её на свои деньги?

— Нет. Он денег дал.

— А значит, купили на его деньги. Чудесно, чудесно… Значит, будет деткам лукум делать.

— Будет, будет! — сказал Радан, а потом спросил его: — А ты, прости, не в обиду, но я тебя тоже кое-что спрошу. А чем ты занимаешься?

— Меня? Я?

— Да ты, чем ты занимаешься?

— Я, знаете, профессор.

— Вон как! Ты прохвессор, какие учеников постарше учат?

— Да, да, — ответил профессор.

— Это ты молодец, брат! — сказал Радан и так жалостливо посмотрел на него, что по глазам было видно, что он думает: «Боже, и этот бедолага ещё учит кого-то!»

И он двинулся дальше, хлестнув волов и сказав:

— Прощевайте, господин прохвессор!

— Сервус![46] — сказал профессор.

— Хорошо тебе послужить! — ответил Радан, уже попросту насмехаясь.

— Слуга покорный! — повторил профессор, кланяясь и держа сверло.

— Ладно, пока-пока, цыплёнок табака! — сказал Радан, еле сдерживая смех. Хлестнул волов и поспешил, надеясь поскорее добраться хотя бы до корчмы в Дубраве, а дальше уже недалеко. Передохнёт маленько и потихоньку доедет до дома.

Время было уже к полуночи. В корчме в Дубраве сидят ещё несколько крестьян из окрестных сёл. Кто-то пьёт вино, кто-то ракию; кто-то в карты отгадывает, где туз[47], кто-то в пояса[48] играет. Тут перед корчмой остановилась телега. Дверь открылась, и вошёл Радан.

— Добрый вечер, братцы! — поздоровался он со всеми.

— Бог в помощь, Радан! Откуда ты в такое время? — спросил один из игроков, как раз ткнувший пальцем в пояс, и посмотрел на Радана.

— Не угадал! — воскликнул раздающий. — Давай цванцик!

— Вот неудача от тебя, Радан! — воскликнул игрок, отдёрнув руку, словно обжёгшись. — Только посмотрел на тебя, а уже цванцик потерял.

— Ну, это ты в пояса играешь!.. Что я-то тут! — сказал Радан.

— Как дела, Радан?.. Туз! Туз! Туз!.. Откуда едешь?.. Туз! Туз! Туз!.. В такое время?.. Где туз? — спросил один, не переставая ритмично выкрикивать названия, держа две карты в правой руке, а одну в левой и быстро их перемешивая, как того требует эта игра.

— Да вот из города возвращаюсь, — ответил Радан.

— Вот туз! — крикнул один из угадывающих и стукнул по карте.

— Ага, щас! — крикнул раздающий, переворачивая карту, это оказалась дама.

— Ох, да твою ж мать! — воскликнул угадывающий. — И неудачник же ты, Радан!

— Неудачники это, по-моему, вы все… — ответил Радан. — Давайте бросайте эту ерунду, посидим как люди.

— Ей-богу, дело говоришь, — сказали проигравшие, затем встали и пересели за длинный стол. Все повставали, оставив игру, и сели вместе с Раданом. Радан взял вина, остальные тоже заказали себе кто что…

— А что тебе понадобилось в чаршии? — спросил тот, что проиграл в пояса.

— Продал немного зерна и шерсти… Юрьев день скоро, так что, ей-богу, кручусь как могу. Налог надо заплатить, а я ещё должен этому мерзавцу проценты, а то он мне глаза выцарапает.

— Это Узловичу, что ли? — спросил тот, что замешивал туза.

— Ему, скотине, а то кому же!

— Как в тебя Узлович когти запустил, не вырваться!

— Слушай, Радан, — спросил один из них, — скажи честно, сколько ты у него занял?

— И не спрашивай, братец. Храни всех бог от такого займа!.. Помнишь, мы в позатом году с братом расселились? Я остался один, с женой и детьми… Куда я пойду, что мне делать? Не знаешь, за что хвататься: то ли скотину пригнать, то ли забор подправить, то ли огородить, то ли копать… Да ещё сидишь в хлеву. Погода испортится, а спрятаться негде. Дом строить надо, а не на что. Да и не дело это — люди смеются: «Вон гляньте на него, каков работничек! Столько времени в хлеву живёт!..» Никуда не денешься…

— И правда, никуда! — согласились люди.

— Что делать, куда податься?.. Думал в долг взять, чтобы хоть крыша над головой была. Но тут дрянь дело… Денег не выпросишь, хоть на колени вставай! Дают, но возвращать в двойном размере. Наконец зажмурился я и пошёл к местному ростовщику, к этому поганому Узловичу. «Дай, бога ради!..» А он видит, что прижало тебя, и крутит тобой как хочет. И вот я еле-еле выпросил пятьдесят дукатов и выстроил себе домик… И, ей-богу, если бы не дети, я бы его хоть завтра спалил!

— И он тебе дал пятьдесят дукатов? — спросил тот, что угадывал нужный пояс.

— Дал, чтоб ему ни дна ни покрышки!

— И процент, небось, хороший назначил, да? — спросил тот, что угадывал, где туз.

— Ох, братец, если бы только процент, это ещё цветочки, но в расписку-то он вписал восемьдесят дукатов, да ещё проценты на всё… Год прошёл, надо платить, а не с чего. Я его умолял, Богом заклинал подождать ещё месяцок, пока я продам ракию и ещё, может, свинку, чтобы собрать денег и заплатить ему. Он ни в какую! Даже головы не повернул, говорит: «Неси деньги, а то я на тебя в суд подам!..» Ох, горюшко! Я всех оббегал — нету! Я опять к нему, умоляю его подождать. Как самого Господа Бога молю — прости меня, Господи! Наконец он говорит: «Давай подправим расписку». Насчитал там, уж не знаю, пеню за просрочку, и проценты, и за подсчёты, вышло ровно сто дукатов. «Теперь, — говорит, — подправим, но будет уже сто пятьдесят». Что так, что эдак, деваться некуда! Дал я ему расписку…

— Ох, Радан, бог с тобой! Неужто?! — испуганно воскликнул один из них…

— А что делать, братец!.. Если дом с молотка пойдёт, куда мне деваться?.. Теперь, честное слово, сам не знаю, что делать… Прямо с ума схожу. Что ни делаешь, всё ему. Себе ничего не остаётся… Горбатишься, копишь, голодаешь, а потом — отдай всё другому, пусть жрёт, а сам опять живи как скотина!..

— А скольких он погубил, Радан! — сказал один. — Тебе хоть бы целу остаться.

— Ох, вряд ли!.. Нынче кто в долги влез, тот уже белого света не взвидит! — добавил другой.

— И кто же, интересно, первый придумал эти проклятые проценты? — спросил игравший в пояса.

— Бог его знает, кто это был!.. — начал тот, что не отгадал, где туз. — Я слышал от стариков, что, когда душа ростовщика уходит в мир иной, то плавят серебро и обливают его; и тело его уже никогда не сможет сгнить в земле; а только чернеет и каменеет, так и остаётся на веки вечные, как чёрный обгоревший пень.

— Кто даёт деньги в рост и кто обвешивает, — сказал на это игравший в пояса, — тот так же застывает в камень. Грехи не позволяют ему сгнить в земле, как другим людям…

— Да, верно, кто обвешивает, тот тоже будет проклят, — согласился тот, что раскладывал пояса. — Помните тогда, уже лет десять тому назад, на Ильин день была жуткая буря на Меджеднике. Не просто буря, а хала[49] это была. Тогда, говорят, ветром вырвало дуб у дороги, наверное, больше трёхсот лет ему было. Говорят, ветер взял и унёс его в облака, как пёрышко, а в корнях у него человек, чёрный как головешка, а во рту сквозь левую и правую щёку торчат крючки от весов, и на шее тоже весы, прямо так с цепочкой и с гирей… Говорят, это как раз был такой, что обвешивал, и так его за это Бог наказал.

— Вот это ураганище был, братец! — удивился тот, что прятал туза.

— А ты как думаешь, — сказал Радан. — А в позатом году и здесь такой ветрище был, чудом всё градом не побило… На счастье, на гору ушло, ущерб небольшой был.

— Это ветровняки отбили, — сказал кто-то. — Они как раз тогда сражались на вершине Превоя. Боролись-боролись, прямо думаешь, камня на камне не останется! Но буря в горы ушла. Назавтра люди пошли поглядеть, а там все дубы повыкорчевало…

— Жутко бьются эти халы перед градом… Боже, упаси!

— Ты слышал нашего Станко? Он же ветровняк… Говорит, они когда бьются, то хватают дуб за верхушку, выдёргивают его из земли, как луковицу, и дерутся… Я видел, когда он летом в речке купался, — весь синющий! Говорит, это его ветровняки избили, но и он им не дал тучу с градом пригнать…

— И каждый год на Превое бьются… Иначе никак, — добавил Радан.

— Да, нехорошее место. И днём туда идти не хочется, а тем более ночью, — подтвердил тот, что отгадывал карту.

— Там, конечно, везде нехорошо, — начал Радан, — но на том броде, рядом с водяной мельницей и чуть повыше, рядом с Петровым омутом, и не знаешь, где хуже…

— Да, где Петров омут и правда страшно, — отозвался тот, что угадывал пояс. — Я до сих пор поражаюсь, как Петару хватило смелости нырять туда в такое время!..

— А он что, нырял там? — спросил один.

— А ты как думаешь, братец! Пошёл, говорит, ночью на рыбалку, и к омуту. Хорошо, тихо, и вода спокойная; луна светит — не очень ярко, но видно. Пришёл, закинул сети, поймал немного рыбы; снова закинул — ещё поймал; а когда в третий раз забросил, сеть зацепилась. Он потянул раз, другой, а она ни в какую. Дай, думает, нырну. Разделся, закатал подштанники и нырнул в омут…

— Посреди ночи прямо в омут? — не поверили слушатели, поражённые подобной смелостью.

— А то! Взял да и нырнул. Внизу смотрит, а сеть зацепилась за какой-то громадный пень; он еле распутал, потянул и всплывать. А тут — на тебе! Что-то его ухватило за обе ноги и потянуло вниз, тяжёлое, как свинец… Он туда-сюда, вырывается: без толку, тянет и тянет его на дно! Он тогда уцепился за корни, еле-еле выкарабкался на берег. Смотрит — ну дела!.. На ногах у него кандалы, жёлтые, как воск!..

— Ох ты! — закричали все, расширив глаза от страха.

— Смотрит… точно кандалы!.. И что делать? Снять не выходит. Ладно, думает, пойду потихоньку домой, а там как бог даст. Взял сеть, рыбу и пошёл по насыпи. И вот идёт он потихоньку, идёт… Вдруг — чёрный поп перед ним! Весь чёрный, как уголь, а всё лицо бородой поросло. «Дай сниму с тебя кандалы!»

— Прямо так попросил? — спросил один.

— Попросил, да! — продолжил рассказчик. — «Отдай мне, — говорит, — эти кандалы!» — «Не отдам», — говорит Петар. «Да ладно, давай, что ты мучаешься… Дай я сниму!» — «Нет, не отдам!» — говорит Петар и дальше пошёл. Поп исчез. Непонятно, откуда взялся, куда делся. Ни звука, ни шороха! Исчез. Идёт он потихоньку дальше по насыпи, идёт… Тут с левой ноги кандалы упали. Он взял цепь в руку, малость побыстрее пошёл. Тут шагах в десяти от него зачернелось что-то, вроде как клубок… Петару показалось, что он из воды выскочил на насыпь. Катится прямо к нему, а всё растёт-растёт и крутится как волчок. Докатилось — глядь! — опять чёрный поп и просит кандалы. Петар не даёт… Поп вился вокруг, упрашивал, потом снова исчез… У Петара и со второй ноги кандалы спали. Он взял их в руки и понёс, но теперь быстрей побежал… Идёт-идёт, вдруг его кто-то сзади за плечо ухватил. Петар обернулся, а там снова поп! «Да отдай же мне кандалы!» Ни за что не отдаёт. А поп не отстаёт ни в какую… Тут в деревне петух запел… Исчез поп.

— А кандалы остались? — спросил тот, что раздавал карты.

— Петар их из рук не выпускал. Так и донёс до дома. Разжёг, говорит, такой огонь, будто быка печь собрался. Когда хорошенько разгорелось, разгрёб угли и кинул кандалы в огонь! Вдруг откуда ни возьмись начался писк, визг, хлопки какие-то, будто кукурузу жаришь. Он давай засыпать их углями, а оно пищит, щёлкает, искры летят аж до потолка… А он всё подсыпал угли, пока не стихло. Ещё сверху навалил побольше дров, чтобы хорошенько прогорело. Потом пепел разгрёб — а кандалы чернющие, как уголь!..

— Вишь ты, сгорела нечистая сила! — сказал Радан.

— И куда он потом дел их? — спросили остальные.

— Бросил на чердак, и они там валялись ещё бог знает сколько… Приходили люди посмотреть на этакое чудо… Потом, говорит, пропали куда-то. То ли украл кто, то ли просто исчезли — он сам не знает…

— А ты сам-то их видел? — спросил Радан.

— Я нет, но мне рассказывали люди, которые видели…

И вот так за стаканчиком пошли истории одна другой страшнее. Когда Радан вышел из корчмы, была уже глубокая ночь. Прочие остались сидеть. Он немного поднабрался, да и, ей-богу, не по себе ему стало от этих разговоров, всё его как будто горячим ветром обдаёт. Он как раз подъезжал к броду рядом с мельницей и только собрался переправиться, как где-то впереди на обочине послышался детский плач. «Откуда тут ребёнок в такое время?» — подумал Радан, и что-то его сомнение взяло. Ребёнок всё плакал. Он снова посмотрел, а ребёнок спускается к нему: крохотный, с кувшин размером… Чёрненький такой; в темноте толком не разглядишь. «Почему ты плачешь, малыш?» — спросил его Радан. «Я потерял своих коз, не могу вернуться домой». — «А ты чей?» Он плачет, не отвечает. «Полезай на телегу», — говорит Радан. Тот тут же с криком вспрыгнул на телегу. Радан сел на переднюю подушку и погнал волов в воду. Посреди брода ребёнок захихикал, но не как обычные дети смеются, а совершенно не по-человечески: «Наша голова! Ха-ха! Наша голова! Ха-ха-ха!» Радан оглянулся, а он достал из сумки сахарную голову, отломил сверху кусочек и грызёт. «Не трогай сахар!» — кричит на него Радан, а сам думает про себя: «Тут дело нечисто!» Ребёнок вздрогнул и запихал сахарную голову обратно в сумку, а Радан обратно повернулся и хлестнул волов… Тут ему что-то на спину навалилось, да такое тяжёлое! Того гляди, он назад завалится. Он себя рукой по плечу, хочет стряхнуть, а там — лапа! По второму — и там лапа! С трудом оглянулся — нет ребёнка в телеге. Волы еле идут по гальке, будто камни на телегу нагружены; а ему всё тяжелее и тяжелее… Чувствует, как когти пробили куртку и уже подбираются к коже. Дёрнулся, чтобы скинуть, — куда там, ещё хуже стало! Волы встали, телега еле движется. Ему хоть бы до того берега добраться. Хлещет он волов со всей мочи, еле-еле выбрались… Радан слез потихоньку с телеги, хотя бы волам полегче будет. А его самого чуть не повалило. Он пытается эту пакость стряхнуть — куда там, не пошевелиться. И всё тяжелее ему, кости трещат. Забрался на телегу, так волы сдвинуться не могут. Подушка под ним треснула, словно он мельничный жёрнов на телегу взвалил. Сам от тяжести едва сознание не теряет. Всего в пот бросило. Целый час он так бился с нечистой силой. Потом, к счастью, петухи запели… Ребёнок соскочил у него со спины и бросился наутёк. Оглянулся только и говорит: «Благодари Бога, Радан, что петух запел, а то попомнил бы ты меня! Ну да ладно, сахарная голова-то осталась!..» И исчез. Радан перекрестился, вынул из-за пазухи полотенце, утёр пот и погнал волов дальше. А петухи всё чаще кричат. К рассвету он домой добрался.

* * *

Я не знаю, ей-богу, что эти бедные капитаны сделали людям, что пишут книги или статьи в газетах!.. Стоит кому обмакнуть перо в чернильницу, тотчас полезет рассказ про капитана: и он, я не знаю, и в красных персидских туфлях с кистями; и штаны у него обвисшие, и сидит, скрестив ноги, на ковре — трубку курит, и взятки-то он берёт, а уж про нос, голову, шею, живот и ноги я и не говорю! Такого понапишут, что боже сохрани… Прямо чудище из человека сделают! Во сне такое привидится, напугаешься, а уж наяву… Правду сказать, не так уж я их защищаю; бывают и чудища. Мир наш вообще полон страданий и разных чудищ. Но зачем же всё про одних чудищ писать и пугать честной народ почём зря? Почему бы не написать про какого-нибудь симпатичного капитана?! Вот я, например, знаю одного очень приятного и симпатичного капитана… некоего Максима Сармашевича.

Скоро два года, как его поставили капитаном. Я думаю, вы его видели, если бывали когда-нибудь на Пасху или на Успение в Н-ской церкви. Управление уездом близко, меньше часа ходьбы. Так вот, всякий раз на церковные праздники приезжают в Н-скую церковь и видные люди из Владимирцев. Вы легко узнаете капитана. Из всех местных чинов, кто носит мундир — у него самый новый. В трёх шагах позади него всегда идёт высокий полицейский с пистолетами и ятаганами за поясом, а на поясе у него висит целый склад: кошельки, мешочки для пуль, огнива и прочие полицейские безделушки. Капитан его очень ценит; даже перевёз за собой из другого уезда при переводе.

Кроме мундира и полицейского вы легко узнаете капитана по выправке и внешности. Стоит взглянуть на него и сразу понимаешь, что ему самой природой предназначено быть капитаном. А как официально он держит себя! Готов побиться об заклад, что вы никогда не видели капитана, чьи речь, смех, взгляд и малейшее движение несли на себе печать такой строгой официальности, как у Максима Сармашевича, нашего приятного капитана.

Вот, например, какой был капитан Яков Яковлевич, который был главой уезда до Максима. Никогда не придёт утром в канцелярию, пока не выпьет в корчме пять-шесть шкаликов ракии препеченицы[50]; а потом глаза у него слезятся, и он всё плюётся, икает, ставит кляксы на всяком документе, какой попадётся ему под руку, а в канцелярии у него ракией разит, как из бочки. А этот капитан — нет! Приходит с утра трезвый, чистый, аккуратно причёсанный, умытый; садится за стол и велит своему полицейскому принести стакан холодной воды и кусочек сахара, что ему тотчас же подаётся на чистом подносе. Он глотнёт немного, почистит ногти, снова глотнёт, снова почистит ногти — и так пока не выпьет воду и не приведёт ногти в порядок. Потом ему приносят кофе. Он закуривает сигару и расхаживает с ней по канцелярии, потом пьёт кофе, снова курит и расхаживает, потом снова пьёт кофе. Потом указывает полицейскому, если заметит где-то пыль или что-нибудь не на месте, а потом уж берёт бумаги и принимается за работу… Или вот, например, был такой капитан Сима Симеунович, ещё до Якова. В канцелярии у него вечно духота, воздух спёртый, воняет бумагами; так ещё он по летнему времени всегда разувался в канцелярии и держал на полке среди документов бутылку сыворотки, которую пил «от сердца». В общем, прямо невозможно было находиться, только и ждёшь, пока выйдешь обратно на свежий воздух. У этого капитана не так! Днём, особенно летом, окна всегда открыты, на столе обязательно цветы; зимой пахнет ладаном или сахаром… Прямо зайти приятно! Хоть ты каждый день судись, лишь бы попасть в такую чистую, проветренную и благоуханную канцелярию к такому приятному капитану!..

И жена, и дети у Максима тоже воспитанные и аккуратные. Даже дети ведут себя по-господски, ну шалят иногда, не без этого. Один из сыновей уже давно в Белграде; учится в гимназии.

Так что, как видите, редко где встретишь таких симпатичных и приятных во всех отношениях капитанов… И вот наш приятный капитан собрался как-то утром объехать свой уезд.

— Всё готово, Джука? — спросил он своего любимца полицейского.

— Так точно! — ответил тот, поправив левой рукой феску так, чтобы её длинная до плеч кисточка не падала за ворот.

— Со мной поедешь… Скажи им, пусть развернут коляску. — Коляску развернули в нужную сторону, капитан сел и махнул Джуке: — Давай залезай! — Джука уселся в коляску лицом к капитану.

— Сейчас мы, Джука, прямиком в Вучевицу, — сказал капитан, когда они выехали со двора и помчались по дороге. — Ближайшее удобное место, чтобы позавтракать, ты же знаешь… Но, ты скажи, ты взял… ну, это? — спросил капитан, чуть понизив голос, чтобы кучер не услышал.

— Голову?.. — переспросил Джука тоже тихо.

Капитан кивнул, мол, да.

— Взял… Эх, господин капитан, как же это я забуду!

— Жаль только, что этот болван повредил её…

— Очень жаль. Такая большая голова… Никогда не видел таких больших… А он мне тут сказки рассказывает, что его что-то напугало и отломило кусочек… Будто я не знаю, что это он сам по пьяни отломал… Испортил такую голову!

— Ну, ничего… И такая сойдёт. Как думаешь, Джука?

— О, ещё как, господин капитан! Эти дураки-крестьяне… Что они понимают? Настоящее быдло!

— Только, Джука, смотри, осторожно!.. Никому чтобы ни словечка. Я не хочу, чтобы обо мне говорили, что я взятки беру… Сам знаешь, у них яблочко возьмёшь, поднимут такой вой, как будто невесть что делается… Я их маленько иначе стричь буду!.. Только ты не подведи. А уж каждая третья денежка — твоя, бог свидетель!

— Спасибо, господин капитан! — поблагодарил Джука, привстав и взявшись за феску. — Об этом не беспокойтесь. Я им сумею подмикитить как надо… А вы себе развлекайтесь, как доедем в Вучевицу. Мы там проверим задумку, и уж, конечно, всё пройдёт удачно и вучевчане останутся довольны…

И наш приятный капитан завёл долгую беседу со своим верным Джукой. Они разрабатывали масштабные планы; все возможности и средства были обдуманы; рассчитывался капитал; строились дома, короче говоря, началось с малого, с сахарной головы, лежавшей у Джуки в сумке, и развилось до самых широких пределов. Так за разговорами они и прибыли в Вучевицу.

Капитан остановился у старосты Степана Стенчича.

Давно не было такой суеты с приездом начальства, как в тот день в Вучевице. Староста Степан, все чиновники из сельской управы и челядь носятся туда-сюда с распоряжениями, чтобы как можно лучше подготовить встречу. Там режут кур, поросят, ягнят; тут готовят гибаницы, уштипцы[51] и цицвару[52]; тут несут каймак[53], сыр и молоко; там выносят лучшую выдержанную ракию препеченицу. Капитан сел в теньке на расстеленные ковры; вокруг него собрались самые уважаемые люди деревни и те, кто постарше, и вот сидят разговаривают.

— Как урожай в этом году? — спрашивает капитан одного из них.

— Да по-всякому, господин капитан! Теперь не то что раньше.

— Не то, да, нет больше такого изобилия. Помню, когда я был практикантом, то на шестьдесят талеров жил лучше, чем теперь, когда я капитан.

— Так и есть, господин капитан, ей-богу! — подтверждают остальные.

— Нынче ни урожая, ничего! И люди не те пошли. Никто не уважает начальство, чиновников, священников, никого… Ни Богу не молятся, ни в церковь не ходят…

— Так и есть, господин капитан, ей-богу, верно! — кричат окружающие.

— Вот раньше, помню… На праздник в церковь приходит куча народу. Помолятся, а потом садятся за стол, зовут и начальство, и все веселятся до ночи.

— Так и есть, господин капитан, ей-богу, верно! — снова гаркают хором вучевчане.

— Я был младшим писарем у покойного капитана Вуле Ивича. Бывало, возвращаемся мы с такого праздника, а двое полицейских несут мешки с подарками. Там носки, полотенца, яблоки, ткани, а бывало, ей-богу, и ковры, и шерсть или ягнёнок… А теперь никто даже не пришлёт ничего. Нет, нет, братцы, ничего не стало; прошли те давние годы изобилия…

— Правда, господин капитан, ей-богу, так и есть! — скажет кто-то из крестьян. — Нынешнее поколение так обнаглело и распустилось — боже сохрани!.. А изобилие, что делать, чудо ещё, что и эти крохи есть.

— Распустились, братец, конечно! — продолжает капитан. — Вот раньше как было: пройдёт начальник, если встретит его на дороге крестьянин, даже если не из этих мест, то шагов за десять остановится и снимет шапку; даже с лошади слезет, чтобы поприветствовать начальство. А нынче нет! Пройдёт мимо тебя, чуть ли плечом не заденет, и даже ухом не ведёт!.. Вызовешь его, братцы, по служебному делу в канцелярию — не приходит; по десять раз посылаешь за ним полицейского, и то еле-еле удаётся дозваться… Вот какие нынче люди пошли! Вот оно нынешнее поколение! И мы ещё на что-то надеемся?! Беда не приходит одна!.. Ведь если завтра отделится, скажем, Босния и Герцеговина, кто будет управлять ими — опять же мы, чиновники и начальство. И как же это, чёрт возьми, управлять, если народ тебя не боится?!. А эти юристы и лицеисты, которые там учатся в Белграде, думают, что у нас тут печёные жаворонки с неба падают. Кричат про «республику», про «коммуну», про «социальную демократию», и я не знаю, про что ещё. И не понимают, бедняги, что тогда с нами будет! А вот приедут немцы или англичане, соберут нас всех и отправят на галеры… Они хотят республику, коммуну?! Ремня им надо — ремня!

И вот, пока готовилось угощение, наш приятный капитан вдосталь наговорился в таком вот примерно духе. Он наставил скромных жителей Вучевицы уважать начальство, слушать его и помогать во всей работе. Потом предостерёг их от «республиканцев» и вообще подстрекателей, беспокойных и подозрительных людей, и сказал, что если они такого встретят, то должны немедленно доложить начальству, а оно уж разберётся. В общем, очень много дал наставлений. А так и следовало! Ведь он впервые приехал в Вучевицу с тех пор, как его назначили главой уезда. Он часто бывал в разных деревнях, но Вучевицу как-то всегда пропускал, не было случая заехать.

Потом начался настоящий пир. Ели и пили почти до сумерек. Вино в Вучевице хорошее, так что капитан немного подвыпил и уж теперь развязал мешок с неиссякаемым запасом официальных речей; мешок, откуда можно почерпнуть всевозможные поучения обо всех отраслях крестьянской жизни… Много говорили и разных здравиц.

Пришло время возвращаться. Капитан намекнул на это старосте, однако продолжил мозолить глаза присутствующим и подмигнул своему верному Джуке. Джука очень хорошо понял это подмигивание начальника. Делая вид, что просто гуляет, он отошёл немного в сторону и завернул за ваят. За ним последовали два чиновника из местной управы.

— Ты, Джука, ей-богу, совсем ничего не ел, — начал один из них.

— Я, честное слово, так наелся… Спасибо вам за такой приём! Вы прямо не ударили в грязь лицом! — принялся Джука хвалить их и похлопал обоих по плечу.

— Мы только не знаем, как капитан. Ему всё понравилось? — спросил другой.

— А как же! — продолжал хвалить Джука. — Ей-ей, ни одного капитана ни в одном уезде так не встречали, как вот вы сегодня. Я по разговору вижу, какой он весёлый и добродушный. Никогда его не видел таким весёлым!.. В других деревнях, бывает, рассердят его, он обозлится и весь день потом мрачный ходит. А нынче, видите, какой разговорчивый, улыбается. Он же сейчас в первый раз у вас? Не приезжал раньше, да? — спросил Джука, ища подходящий случай осуществить свой план.

— Не приезжал, это первый раз. Другие чаще приезжали, — ответил один.

— Хорошо бы, — говорит другой, — если бы мы ему барашка с собой приготовили, а? Что скажешь, Джука?

— Даже не думайте! — прищурился Джука сердито. — Не-не-не! Не вздумайте! Сразу весь настрой ему испортите.

— Да мы только хотели, — начал один из них, — чтобы ему не с пустыми руками уезжать…

— А вы понимаете, — зашептал полицейский доверительно, — что это как-то похоже на взятку?.. Вы, может, об этом даже не подумали, но всё-таки похоже. И самое главное — вы же знаете, что капитан и слышать не хочет о взятках?.. Ничто его так не злит, как если ему поднесут что-то, что можно счесть взяткой. Он, поверьте, так сердится, что два дня ничего есть не может от обиды. Я знаю, что вам его незачем подмазывать… Просто хочется что-то подарить начальству, ну вроде как сувенир, ведь он впервые приехал в вашу деревню… Но ведь он подумает, что взятка, а это нехорошо.

— Нет! Боже упаси, какая взятка, — стал уверять Джуку один из них, — просто, ну он же первый раз у нас, не годится его с пустыми руками отпускать.

— Да, да, — снова принялся Джука лить воду на свою мельницу. — Всё так, но что поделать, если это выглядит как-то не очень? — И, немного подумав, добавил: — Хотя, может, и можно сделать так, чтобы это не выглядело взяткой, а и с пустыми руками он бы не уехал.

— Ну же, Джука, скажи, как это устроить? — спрашивают они, наклонившись поближе, чтобы лучше слышать.

— А вы приготовьте ему что-нибудь, чтобы детям отвёз… — учит их Джука шёпотом. — Так будет лучше всего!

— Да, ей-богу, верно! А что бы, например?

— Хм-хм, и правда, что? — делает Джука вид, что раздумывает. — Сложно, конечно! Что-то такое милое для деток…

— Может, приготовим им поросёночка?..

— Да нет! Это не пойдёт… Да и поросят у него сейчас хватает. Буквально на днях у него свинья опоросилась.

— А если козлёнка? Дети любят козлят…

— Любят-то любят, но опять-таки как-то не очень… Но у вас же нет тут лавки. Эх, незадача, конечно! А то могли бы купить им лимон или немного сахара…

— Эх, если бы знать, — огорчился один из них, — я бы купил, я же на днях ездил в город!

— О! Знаете что? — воскликнул Джука, будто сообразив. — Вот ты сказал «в город», я ведь только сегодня утром там был, а по дороге догнал капитана и поехал с ним. Я купил немного сахара для домашних, могу уступить вам, раз такое дело… Даже если снова придётся за ним в город ехать.

— А это подойдёт?

— Как не подойти? Я такую голову сахара купил, что и начальнику поднести не стыдно. Такую не найдёшь и в самом Белграде…

— Ну, Джука, спасибо тебе!.. Давай мы позовём и остальных двух чиновников.

— И старосту позовите, — сказал Джука, — чтобы он не обиделся, что его не спросили.

— Да, позовём и старосту, — согласились они и пошли их звать, а Джука продолжал улыбаться, довольный, что дело идёт так хорошо. Он выглянул немного из-за ваята, посмотрел на капитана и подмигнул, как бы говоря: «Погости ещё маленько, господин! Твой верный Джука знает, что делает. Не беспокойся!»

Тут все четверо чиновников и староста подошли к Джуке за ваят.

— Ну давай, Джука, неси, — сказал один из тех, с кем они только что договаривались. Джука подошёл к коляске, вытащил сумку и, заслонив её, как будто чтобы капитан не увидел, принёс им. Но острый взгляд капитана следил за тем, что делает Джука, а случись там у кого взгляд ещё острее капитанова, он мог бы заметить, что капитан удовлетворённо улыбнулся, увидев, как Джука взял сумку из коляски. Джука обстоятельно и логично разъяснил всё дело двум оставшимся чиновникам и старосте, так что они уже ничего другого не хотели, только «чтобы вышло не слишком дорого».

— Не стану я на вас наживаться! — ответил Джука на это их пожелание. — Ваши хлеб-соль у меня бы в глотке застряли. Нет, всё по-честному — ровно три талера я за неё отдал.

— Это ты дорого за неё дал, Джука, братец! — заметил староста. — Она столько не стоит!

— Да, верно, недешёвая, но ведь хороша! Посмотрите только, какая огромная голова!

— Дай посмотреть, Джука! — попросил староста; взял её и покрутил в руках, потом сказал: — Ничего голова, хорошая, только жаль, что обломана…

— Это ничего. А я, ей-богу, ровно три талера отдал. Не дело, если я останусь в убытке…

— Вообще, она того стоит… — сказал один из чиновников. — Если бы ещё не обломана.

— В самом деле, Джука, хватит и дуката, — сказал староста. — Не будем канителиться… Правда, не будь она обломана, мы бы и три талера дали…

— Давай, Джука, поехали! — крикнул капитан, и люди побежали его звать.

— Я сейчас, господин капитан, сейчас! — отозвался Джука и насел на чиновников. — Ну ладно, давайте за дукат… Мы свои люди, а три цванцика не бог весть какая сумма… Давайте деньги, видите, капитан зовёт, надо поторапливаться. Сейчас как раз подходящее время вручить её, на дорожку…

Староста вынул из кошелька золотой дукат и отдал Джуке:

— Держи, братец Джука, и спасибо!

— И тебе спасибо, братец! — сказал Джука, передавая голову старосте. Затем он подошёл к капитану и спросил: — Едем, господин капитан?

— Готовь коляску и вели, чтобы развернули! — сказал капитан, и Джука пошёл договориться с кучером насчёт коляски.

Капитан ещё разговаривал с людьми, а коляска была уже готова. Кучер держит в руках вожжи и ждёт отправления. И Джука готов, ждёт у коляски.

Капитан тоже встал, поблагодарил за приём, сказал несколько весьма поучительных слов и пошёл. Тут к нему подошёл староста, а за ним два местных чиновника с сахарной головой.

— Господин капитан, — начал староста, — нехорошо вам уезжать от нас с пустыми руками… — И подал ему сахарную голову. Капитан сделал вид, что ему это не по душе, посерьёзнел и спросил:

— Что это у вас?

— Да вот, немного сахара, отвезёте детишкам, пусть они у вас будут так здоровы!.. — говорит староста.

— Да не стоит… Право слово, не стоило, — прибедняется капитан. — Я ни у кого ничего не беру… Но уж если…

— Возьмите, отвезите детям! — закричали остальные. — Пусть детки кофе сладкий попьют…

— Ну я могу отвезти детям, но вам, правда, не следовало этого делать; честно говоря, не по душе мне это. И я бы у кого другого ни за что не взял. Но раз так, что поделать… — говорит капитан, а Джука только улыбается в усы.

— Не обижайтесь, господин капитан, — говорит староста. — Мы люди простые… Ты не подумай, что это — боже упаси — взятка какая!..

— Взятки я бы у вас не взял, — перебил капитан. — Целый ваят дукатов мне сулите, я не возьму, если взятка… Но так, ради дружбы и хорошего отношения, я могу отвезти детям немного сахара… — Тут он повернулся к Джуке и сказал: — Ну-ка, Джука, положи это в коляску!.. — Джука сразу же взял голову и поставил, где стояла.

Капитан попрощался со всеми, сел в коляску и уехал, а жители Вучевицы остались очень довольны, что им удалось так хорошо принять своё начальство…

Оттуда капитан отправился объезжать другие деревни. В Куявице он расследовал земельный спор, где обе стороны по очереди покупали у Джуки сахарную голову, которую он «купил для себя, когда утром уезжал из города», и отдали капитану как сувенир для детишек. В Звезде опять-таки был спор из-за деревенской мельницы, капитан научил народ слушать правительство и поддерживать его; и там истцы подарили капитану сахарную голову, чтобы тот отвёз небольшой подарочек детям. В Крниче он снова разбирал какой-то земельный спор и заодно внимательно выслушал священника Перу Поповича, который жаловался на учителя Сретена Павловича, что он неблагонадёжный, что ругает законы, религию, что развращает детские умы, даёт им читать всякие вредные книжки, говорит им, что нет ни неба, ни рая, а одна пустота; говорит, что не следует слушать власти… Всё это капитан «принял к сведению» и, конечно, снова получил сахарную голову, так, в подарок деткам. Оттуда он отправился в Прхово, Драгоевац, Мрдженовац, Миокус и так далее, всего в его уезде насчитывалось более пятидесяти четырёх деревень. Везде у него было какое-то служебное дело: где-то он расследовал спор, где-то отдавал распоряжения, где-то проверял, нет ли каких подстрекателей и так далее, в общем, всё, что входит в обязанности такого замечательного капитана, который только ревностной службой, усердным трудом и великой услужливостью к вышестоящим достиг этого своего звания.

Везде он произносил прекрасные поучительные речи, полные наставлений, какие может произнести только такой прилежный и ревностный капитан. И везде его хорошо принимали и угощали. А под конец он всегда получал ту самую сахарную голову из Джукиной сумки, просто так «деткам отвезти подарочек»… Целую неделю томился наш приятный капитан, путешествуя по уезду «в целях исполнения служебных обязанностей».

Уже на обратном пути, подъезжая к Владимирцам, где находилось управление уездом, он удовлетворённо спросил своего верного Джуку:

— Ну что, Джука, удачно, вучевчане довольны, а?

— Верно, господин капитан, верно! — ответил Джука улыбаясь. — Но могло быть ещё лучше. Жалко, что этот мерзавец её обломал, я смог бы везде продавать её по три талера.

— А по сколько продавал?

— Всего за дукат.

— И сколько раз ты её уже втюхал?

— Сколько всего мы деревень объехали.

— Мы сильно потеряли на том, что она обломана, — сказал капитан, а затем, подсчитав про себя, добавил: — Знаешь сколько, Джука?

— Сколько, господин капитан?

— Пятьдесят четыре деревни — ровно десять дукатов и два талера!

— Ох, ничего себе! Много… — подивился Джука такой недостаче. — А во всём Радан виноват.

— Ничего, Джука!.. Он мне за это заплатит… — пригрозил капитан.

К тому времени коляска уже подъехала к управлению уездом, где и остановился капитан со своим трудолюбивым Джукой и богатым уловом.

Всё снова пошло своим чередом; и работа в канцелярии шла по-прежнему — только в комнате у Джуки перед капитановой канцелярией стояла теперь эта сумка с сахарной головой, а капитан, расхаживая по утрам по кабинету и попивая кофе, всё шептал какие-то цифры и часто погружался в расчёты… Однажды он так увлёкся, что вместо нужного номера записал на одном документе «№ 54 дук. и 12 %…»

* * *

Боже мой, что за шум в Крниче?! Бьют барабаны, стучат бубны, гремят зурны, визжат скрипки… Давно уже не было такой тьмы народу и такого шума даже во Владимирцах, где сидит уездное начальство, не говоря уже о Крниче. Удивляться нечему, тут большой праздник!

Это слава[54] у Давида Узловича, писаря в управе. Гости у него все самые достойные. Не говоря уже о лучших людях из самого Крнича — например, новый учитель Сима Стойнич, заменивший Сретена Павловича, того самого, которого в прошлом году прогнали куда-то к влахам под Мироч[55] в наказание за то, что он развращал детские умы и ругал власть. Не говоря уж о самом хозяине дома, который, стоило ему только отучиться в начальной школе, отселился от отца и начал писать по деревенским конторам, а отец от него отрёкся, слышать о нём не хотел и не оставил ему наследства, как остальным братьям; а он только сильнее увлёкся письмом и адвокатской работой, выучил назубок все законы, и что разрешено, и что запрещено, а там получил должность писаря в сельской управе и на этой должности «тяжким трудом, по копеечке» за десять лет заработал кое-какие деньги, и теперь, слава богу, ему есть чем угостить друзей и знакомых. Не стану говорить и о попе Пере, который может на полном скаку удержать на голове полную бутылку вина и который всегда водит за собой здоровенную чёрную псину. Однажды он запер её в церкви после вечерни: всю ночь бедный пёс носился по церкви, прыгая на все возможные столы, а люди бежали подальше, думая, что явилась какая-то сила, посланная им в наказание за грехи. А когда они на следующий день с трепетом подошли и открыли дверь — к великому их удивлению, из церкви выскользнул поповский пёс. Внутри всё было раскидано и перевёрнуто; три дня и три ночи три священника служили бдения, пока церковь снова не очистилась. Итак, позвольте мне не упоминать тех людей, которые всегда в компании Узловича, а отметить только тех, кто издалека приехал к нему на праздник. Прекрасные гости — таких днём с огнём не сыщешь. Вот учитель Иво из Скуплена; и ещё другой Иво, учитель из Яловика; и Станое, учитель из Муратовца; и косой поп Еротие из Миокуса, который волочится за девками, когда ему приходит охота, и поёт с цыганами какие-то похабные песни. Приехал и сам капитан Максим Сармашевич. Остальные — писари из разных управ и тому подобные, но всё это опять-таки гости, достойные хозяина торжества, они любят его и ценят.

Капитанов мундир уже изрядно поизносился, конечно, не так, как у тех, которые по долгу службы всё куда-то бегают, но всё-таки поизносился… И пора бы уже, ведь нынче третий Юрьев день с той памятной первой «сделки» в Вучевице. И действительно, сплошная удача вучевчанам! Сколько раз наш капитан по служебной надобности объезжал уезд!.. Сколько раз верный Джука торговал сахарной головой, и вот пакость какая, так ни разу и не продал за три талера, а всё только за дукат!..

В общем, как видите, широко гуляет Давид Узлович. Все едят, пьют, поют и смеются, танцы, музыка, всё время звучат заздравные тосты. Пьют за здоровье начальства и того, кто его выдумал; пьют за здоровье «добрых людей», которые уважают господ, приглашают к себе в дом, принимают и угощают как могут чем бог послал; пьют за здоровье хозяина Давида, который тяжким трудом заработал на свой прекрасный дом, имущество и запасы и теперь может как полагается принять своих достойных гостей. Все тосты один другого затейливее, учителя, священники и писари соревнуются — кто длиннее и изящнее закрутит здравицу. Только кто-нибудь скажет тост, Джука тут же стреляет из пистолетов; учителя и священники вопят на разные голоса: «многая лета», а цыганские музыканты становятся в круг, как стервятники над падалью, и орут что есть мочи: «Пей до дна! Пей до дна! Пей! До дна! До дна! До дна-а-а!» — а потом начинают играть свой всем известный туш.

Тосты, пение и музыка прерываются лишь тогда, когда гости налегают на разную жирную выпечку. Но и за закусками продолжается приятный разговор. Все друг друга знают, так что и разговоры ведут доверительные…

— Угощайтесь, господин капитан! — потчует не в меру весёлый Давид Узлович самого дорогого гостя — нашего приятного капитана. — Угощайтесь, пожалуйста, — что Бог послал и урожайный год принёс.

— Хм-хм, Дашо! — начал шутить уже хорошо поддатый капитан. — У тебя-то, кажется, всякий год урожайный, а?

— Не беспокойтесь о нём, господин капитан, — перебил его поп Пера. — Он и без серпа хорошо жнёт… Ха-ха-ха! Верно, Дашо?

На эту шутку гости расхохотались: «Ха, ха, ха!» Даже цыгане засмеялись.

— А ты, поп, будто серпом жнёшь! — уколол в ответ Давид и хотел было добавить что-то ещё похлеще, но капитан перебил его:

— Будет ли и в этом году хороший урожай, Дашо?

— Слава Богу и правительству, господин капитан! — ответил Узлович, смиренно приложив руку к груди. — Бог даст, будет! С Раданом у меня только незадача.

— Что? Скоро постучим в барабан у его дома, а?[56] И молоток постучит! Ха, ха, ха! — спрашивает капитан и смеётся с жирным куском курицы во рту. Поп Пера ухватил себя за бороду и издал козлиное «Ме-ке-ке!». Гости расхохотались.

— Прячься, поп, в кусты — пока барабан не сделали! — крикнул учитель Симо, и все опять захохотали: «Ха, ха, ха!» — а цыгане уже прямо корчатся от смеха и стучат друг друга по головам бубнами.

— Ну что, Дашо, пустим его с молотка, а? — спросил капитан Узловича, когда порядком подзакусил.

— Да с этим можно и обождать, господин капитан, — начал Узлович немного тише и придвинулся ближе к капитану, — успеется. А с процентами как-то неладно получается. Не платит вовремя, месяца на три позже приносит. «Денег нет», — говорит. Работать не хочет, да ещё и запил…

Тут поп Пера с учителями завели свой разговор, а Давид с капитаном продолжили свой.

— Давай, Дашо, просто продадим его имущество с молотка, так будет лучше всего. А я и так уже глаз положил на его виноградник в Прлине…

— А мне приглянулся его луг у реки, господин капитан… Во всём уезде другого такого нет!

— Поверь, Дашо, такого виноградника и в трёх уездах не сыскать… Уступишь мне его, а?

— Конечно, только бы сначала заполучить его…

— Ха, и ты туда же — сначала заполучить?! Прижми ты его: «Давай, мол, деньги, мне срочно нужны!» У него не будет, мы — дом с молотка, вот и заполучишь!.. Ты мне лучше скажи, сколько ты просишь за этот виноградник, чтобы нам сразу договориться?

— Не хочу пока, господин капитан, делить шкуру неубитого медведя.

— Ой, да ладно тебе, Дашо! Шкура шкурой, медведь медведем, а нам сейчас на таких хороших коврах с таким хорошим жарким не нужны ни медведь, ни шкура, а нужен аукцион, а на нём — тебе луг, а мне виноградник!.. Давай скажи — сколько ты просишь?

— Мы легко сговоримся, господин капитан. Мне бы только к рукам это всё прибрать.

— Так уже!.. Считай, твоё. Ты это к рукам прибрал, ещё когда одолжил ему те пятьдесят дукатов!.. Я-то знаю!.. Ты мне лучше скажи — сколько?

— Восемьдесят, господин капитан!

— Сколько? Восемьдесят? — спросил капитан, слегка отпрянув и нахмурив брови.

— Восемьдесят дукатов… — сказал Узлович, заискивающе улыбаясь. — Это же не так дорого?

— Как это восемьдесят? — начал торговаться капитан. — Я бы не…

— Нет-нет, господин капитан! — поскорее перебил его Узлович. — Шучу… Мы запросто поладим. Но давайте, ради бога, в другой раз!

— Ну-ну… — Я тебя знаю, Дашо, — капитан похлопал его по плечу… — Не станешь же ты задирать цену… А, кстати, как поживают остальные должники? Как там Стоян Павлович и Обрад Ешич? Как Иван, Вуксан, Джурадж, Ненад и прочие?.. Сможешь с ними справиться?..

— Потихоньку-помаленьку, господин капитан, — скромно отвечает Давид.

— Ты, если где-нибудь заминка выйдет, — ты мне скажи, а я им — дом с молотка! С молотка, да! Какого чёрта брать в долг, если не можешь вернуть!.. Я, Дашо, церемониться не стану! — Тут капитан потянулся к своему полупустому бокалу с вином.

— О нет-нет-нет, — заторопился Узлович и потянулся за бутылкой, чтобы подлить. — Не годится вам у меня на славе по полбокала пить!

— Эй, Дашо, а нам, а нам?! — закричали прочие гости, заметив, что он подливает. — И мы не хуже его… Посмотрите на него! Весь день сидит там с блестящими пуговицами, а нас позабыл!.. — принялись они корить его, что он всё шепчется с капитаном.

— Простите, братцы, забыл, Бог меня покарай! — извинился Давид, подливая им.

Капитан поднял бокал и чокнулся с попом Перой.

— Ну-ка, поп, старый пьяница!.. Я тебя знаю — как ты с полной бутылкой на голове… А три дня потом бдения в церкви, а? Ну-ка, давай ещё по одной! — и они снова чокнулись.

Все подняли бокалы, чокнулись и прокричали:

— За здоровье капитана! Здоровье капитана… Скажи тост, поп Пера! — предложили попу.

— Пусть учитель Иво скажет, — говорит поп.

— Давай ты, Иво! Ты лучше умеешь.

— Нет, нет, — отнекивается Иво, — у тебя, поп, лучше выходит. Да и очередь твоя. Все принялись скандировать:

— Поп Пера!.. Поп Пера!.. Давай, поп!..

Поп Пера встал и произнёс в самом деле великолепный тост за здоровье капитана. Так завернул, боже мой, лучше не придумаешь! Какая и во Владимирцах, и по всему уезду настала благодать с тех пор, как над ними поставлен такой прекрасный капитан. Как с этих пор земля родит, овцы котятся, пчёлы не разлетаются. Как не стало гусениц, ворон и галок, уничтожающих плоды и посевы. Как нет теперь ни пожаров, ни наводнений, ни града, ни засухи. Как повсюду «благодать и изобилие в вине, зерне и плодах…» И всё это с тех пор, как в эту местность прибыл такой «добродетельный, трудолюбивый, усердный и редких качеств начальник, которому, дай бог, чтобы он долго ещё управлял любимым своим уездом, к процветанию верных сынов этой земли, умеющих оценить и почтить заслуги каждого, — многая лета!» И вот снова гремит общее «многая лета»; Джука палит из пистолетов, а цыгане так громко кричат своё «До дна!», и играют туш, что аж в соседней деревне куры всполошились и, раскудахтавшись, вспорхнули с помойной кучи, где они как раз спокойно рылись, а цыплята прибились к ним поближе, высовывают свои неоперившиеся ещё головёнки и пищат. Даже домашней птице ясно, что какие-то чудеса тут творятся.

Вот так праздновали и говорили тосты на славе у Давида до самых сумерек. Некоторые гости уже подумали, что пора по домам, и звали товарищей уходить. Давид предложил выпить ещё по одной, ну так, на посошок. Поп Пера опять сказал тост, да так мощно, что цыгане охрипли кричать, а гости подняли такой шум, какого не бывало, думаю, даже на цыганских славах, не то чтобы на христианских. Настало время Джуке стрелять из своих пистолетов громче прежнего, но тут как раз не слыхать его пистолетов. Капитан вне себя от гнева, что Джука не поддержал общего веселья; нахмурил брови и бросился к окну, шипя: «Да куда же он подевался? Стреляй давай!» Смотрит, а Джука прощается с каким-то крестьянином; тот как раз уходил через сливовый сад, закинув на плечо сумку, а из неё торчит кончик сахарной головы… Капитан тотчас же перестал сердиться, но для виду ещё хмурился. «Эй, что ты там застрял?!» — прикрикнул он на Джуку и принял угрожающий вид. «Сейчас, сейчас, господин, уже бегу!» — ответил Джука, кивнув на мужика, а затем выхватил оба пистолета и, крикнув во всю мочь: «До дна-а-а!» — выстрелил в воздух.

— За здоровье Джуки! — закричали гости.

— Ну, за здоровье Джуки! — сказал капитан, подходя к столу и взяв большой бокал. Все подняли бокалы и выпили за здоровье Джуки. Снова начали говорить, что пора бы по домам. И снова Давид предложил «ещё по одной на посошок». И, таким образом, на прощание выпили ещё за здоровье учителя Симы, потом за здоровье обоих Иво, потом за здоровье попа Перы и попа Еротие; а потом ещё раз сначала, потом за здоровье капитана, и так по кругу, а там уже принесли ужин. После ужина опять произносились тосты от капитана до Джуки и от Джуки до капитана — до тех пор, пока гости не дошли до того состояния, что окончательно перестали понимать друг друга.

Повинуясь какому-то инстинкту, они наконец принялись расходиться, бормоча себе под нос что-то невнятное.

— А вот ты… — говорит Узлович попу Пере, продолжая прихлёбывать из бокала. — Да… Слышишь, капитан? Этот луг…

— Вина… — бормочет, в свою очередь, капитан, держась за Джуку, чтобы не упасть. — Вина… Ты, Дашо… Да — виноградник… Ты не волнуйся… Я его — с молотка!.. С молотка, да!

Наконец и это стихло… Кончился праздник у Давида; всё в Крниче успокоилось. Лунный свет потихоньку пробивается сквозь тучи. Тут идёт тот самый крестьянин с сумкой за плечом — взошёл на старый мост, который, должно быть, и посейчас стоит на реке в Крниче. Он был уже на середине моста, когда с другой стороны появился слегка пошатывающийся Радан.

— Радан, ты?

— Кум Мато!.. Какие люди! — отозвался Радан, нетрезво тряхнув головой. — А я вот видишь! Маленько того, ей-богу… Как-то вот так…

— Опять? — укоризненно спросил его Мато.

— Дык, кум, а что поделать? — принялся Радан оправдываться, хоть и пьяный. — Беда, беда, кум! — и махнул рукой, мол, всё пропало.

— Эх, кум, кум! — с жалостью сказал Мато. — Иди домой, кум! Тебе, должно быть, с утра вставать рано…

— Ха, домой! — перебил его Радан, горько улыбнувшись. — Куда домой? Думаешь, это мой дом?.. Эх, кум! Узлович. Узлович! Вот он у меня где!.. — и постучал себя по темечку.

— А дети как же, кум?

— Дети — мои дети?.. Мир не без добрых людей! — Тут Радан уныло посмотрел перед собой и заметил сумку с сахарной головой, которую Мато поставил на дорогу. Радан резко прервал начатую фразу и спросил: — Что это у тебя, кум?

— Так, немного сахара.

— Сахара? Дай-ка посмотреть!.. — И быстро достав из сумки сахарную голову, осмотрел её и кивнул сам себе.

— Эх, кум, и ты тоже?!. Зачем тебе?.. Да это та самая, вон — сверху обломана. Кум, на что она тебе?

— Хочу, чтобы капитан мне завтра заверил бумаги на имущество, вот я и взял…

— У Джуки, да?

— Да, у него была откуда-то.

— Бога ради, брось ты её! Бумаги!.. Что за бумаги?.. К чёрту их! Выбрось её, пожалуйста, как кума прошу!

— Я за неё заплатил. Как я её выброшу?

— Ха, кум, — горько сказал Радан. — Я за неё уже девять раз заплатил.

— За эту самую голову?

— За неё, родимую, — я её хорошо знаю!.. Я её и достал для капитана. Вот тут её обломил тот чёрный ребёнок на броде рядом с Петровым омутом. Вишь ты, кум, девять раз — и куда меня это привело!.. — закончил Радан, мрачно опустил голову и посмотрел на воду, потом вдруг дёрнул Мато за рукав, шепча: — Смотри, кум, смотри! Вон, вон там!

— Что там, кум? — испуганно спросил Мато.

— Вон там внизу — видишь?.. Видишь, сидит!.. Вон он, вон — чернеется!..

— Да что там?

— Ребёнок, кум, тот самый! Ты разве не видишь?.. Ну, погоди!.. — выкрикнул Радан и со страшной руганью — Мато задрожал от ужаса — схватил сахарную голову и со всей силы швырнул её в воду. Под мостом раздался плеск, а он как-то неестественно рассмеялся: «Ха, ха-ха! Ушёл, кум, смотри, ушёл!..»

У Мато волосы дыбом встали.

— Пойдём, кум, домой! Идём, я тебя провожу!.. — позвал его Мато, и они пошли.

Прощаясь у ворот, Радан вздохнул и ещё раз повторил: «Девять раз, кум, это не шутки!»

— Эх, Радан, Радан! — прошептал Мато, повернулся и пошёл наверх к своему дому…

* * *

Если вдруг приуныл, выдалось плохое настроение, так ты просто зайди — особенно если зимой и в лютую метель — в кафану[57] «У петуха». Это первое средство, надёжное. В театр не ходи, этак можно потом всю ночь плеваться и только сильней расстроиться. Ты лучше зайди в кафану «У петуха». Тут тебе и театр, и комедия! Кто ни войдёт, кажется, будто готовится сыграть роль в какой-то пьесе — и каждому своя роль…

В кафане «У петуха» собирается весь свет, даже не то что весь свет, а, бывает, приходят из таких отдалённых деревушек, куда Макар телят не гонял. Публика самая разнообразная. Нигде не увидишь похожего носа, глаз, шляпы, платья, лица, одежды, обуви… Ни один здесь не походит на другого!

Так что просто садишься и любуешься.

Один подходит и со всей возможной вежливостью предлагает тебе кусочек редьки; другой угощает солёным миндалём; третий жалуется на музыкантов, играющих чардаш, а ведь он заказывал: «Помнишь ли ты тот час?»[58] — и так горько жалуется, что тебе и самому делается обидно, что они не играют «Помнишь ли ты тот час?»; пятый подходит и суёт тебе под нос шкварку или чевапчич[59] весь в соусе и просит попробовать «ну капелюшечку», ну ради него! Вон какой-то венгр ошалел от музыки, поднял ногу на стол и отбивает такт каблуком. А там за круглым столом все положили друг другу руки на плечи и покачиваются, сидя на стульях, будто танцуют коло. За следующим столом плачут и пищат дети, смеются женщины и перекрикиваются солдаты…

В общем, повсюду гул голосов, шум, крики, музыка, песни — гудит кафана!.. И так почти каждый божий вечер зимой.

Однажды вечером была жуткая метель. Ветер свистит, снежная пыль летит в глаза, как ни повернись. В кафане «У петуха» яблоку негде упасть. За небольшим столиком в углу сидит высокий мужчина в куртке, суконных брюках и феске набекрень; он наклонился и, размахивая руками, что-то рассказывает молодому человеку, сидящему с ним за одним столом. Официант принёс им ещё два стакана пива. Высокий взял стакан, чокнулся с молодым человеком, и, опустошив половину, вытер ладонью губы и сказал:

— И вот из-за этого, Пайя, забот был полон рот!..

— Скажи, бога ради, кому пришла в голову этакая чертовщина?

— Кому? Ему, конечно! — ответил высокий. — Конечно, я и сам кое-чего соображаю, даже и получше, чем он, хотя он капитан, а я человек простой, полицейский, но куда мне ещё и это успевать!.. Ему легко — сидит день-деньской без дела, да ещё привередничает… Вот и с этой сахарной головой так было! Однажды утром захожу я в канцелярию, а она у него на столе стоит. Я, по правде, удивился немного. «Откуда это, — думаю, — если капитан у нас взяток не берёт?» Он видит, что я удивился, и рассказал, как достал эту голову и что собирается с ней делать. Мне обещал каждую третью денежку… И вот, знаешь, честное слово, не будь меня, он бы ни гроша не заработал!..

— Так он хоть обещанное тебе отдал? — спросил Пайя.

— Отдать-то он отдал, но обсчитал меня ровно на двадцать дукатов!.. Знаешь, когда ту первую голову бросили в воду — ну тот крестьянин, — я съездил в Белград и добыл ещё одну такую же. После этого мы её больше не возили по деревням, а я хранил её у себя в комнате при канцелярии.

— Торговля, должно быть, хуже пошла? — предположил Пайя.

— Нет, что ты!.. Торговля как раз шла отлично!.. Вот я тебе пример приведу. Приехал, скажем, Милета из Миокуса, подтвердить стоимость имущества. Нужда у человека, ссуду хочет взять — прижали его кредиторы. Грустный, поникший… Я впустил его к капитану в канцелярию, а сам ухом к двери и слушаю. «Откуда ты?» — спрашивает его капитан, немного резко. «Из Миокуса, господин капитан». — «А что тебе нужно?» — «Подтвердить залоговую стоимость, насчёт ссуды». — «Приходи завтра!» — говорит ему капитан. Выходит бедняга, жалуется мне. Я только плечами пожимаю. На следующий день с утра — опять он приходит. Снова капитан откладывает: «Завтра!..» И так несколько раз отсылал его. А его совсем прижало, как-то раз выходит — чуть не плачет. Я его спрашиваю, что такое, а сам уже знаю, капитан мне сам велел спросить. «Беда, — говорит, — не знаю, когда подойдёт моя очередь!» — «А ты принеси что-нибудь в подарочек капитановым детям, — говорю, — увидишь, всё получится!» — «Конечно, если надо, я принесу — тут любой бы принёс, лишь бы помогло!» Тогда я предлагаю ему сахарную голову и говорю, что это лучший вариант. Он покупает голову и несёт её в канцелярию, вроде как для капитанши. Капитан с ним сразу по-другому; заверил ему бумаги и ещё научил, как побыстрее получить ссуду. Только он за порог, а я голову обратно к себе в комнату… Приходит другой по какой-то надобности — с ним та же история. В общем, дня не проходило, чтобы кто-нибудь не купил у меня сахарную голову.

— А люди разве не поняли, в чём тут дело?

— Как не понять!.. Они сразу почуяли подвох, но молчали! Да и к чему?.. Сам разве не знаешь, какие у нас капитаны? Если не захочет, он тебя и слушать не станет, пока ему что-нибудь не сунешь. Раньше в открытую несли, а теперь так, втихую… Люди всё понимают, но что поделать — платят. Видят, что иначе никак. Да и куда жаловаться? Кобыла с волком тягалась — только хвост да грива остались!..

— Это вы, выходит, прилично заработали!

— А ты как думаешь!.. Видишь эту кафану? Её построил капитан на деньги от сахарной головы. Эх, Пайя, деньги прямо рекой текли!..

— Но всё-таки ты так и не рассказал, как вы с капитаном поссорились.

— Погоди, сейчас расскажу… Знаешь, когда мы стали торговать новой головой, он начал записывать, сколько раз мы её продали. Я увидел и, понятное дело, обиделся, к чему мне его обманывать? Раз так, стал и я делать заметки на сахарной голове: всякий раз, как продам, ставлю чёрточку карандашом. А как стали рассчитываться — мы это каждый месяц делали, — по его подсчётам, получается, что на один раз больше продали, чем по моим. И я могу чем угодно поклясться, к чему мне врать, что я верно вёл записи. Вот насчёт этого мы, ей-богу, знатно поругались. Он мне: «Вор!» А я ему: «Обманщик! Жулик первостатейный!» Чуть до драки не дошло. Я вылетел за дверь и ушёл от него… А когда рассчитывались, он мне целых двадцать дукатов зажал!..

Тут в кафану вошёл арестант из тех, с кого сняли кандалы и теперь они обретаются при полиции; сквозь стекло было видно, что перед дверью стоит жандарм. Арестант взял большую бутылку пива и пошёл. Наш высокий посмотрел на него, потом пригляделся, тот показался ему знакомым, а вглядевшись получше — окликнул:

— Радан, ты?!

Арестант остановился, посмотрел на него и воскликнул:

— А, Джука! А ты-то здесь какими судьбами?

— И меня вот ветром занесло, Радан. Видишь, разошлись мы с моим капитаном!

— Давно ты из Владимирцев?

— Позавчера уехал.

— Ну, расскажи, как там мои детки? Где хоть они сейчас?..

— Давай пойдём! Чего застрял? — прикрикнул на него жандарм, заглянув в дверь, и Радан ушёл, не дождавшись ответа.

— Бедолага!.. — сказал Джука, глядя ему вслед. — Это, Пайя, тот самый крестьянин, который купил капитану первую сахарную голову.

— А за что его посадили? — спросил удивлённый Пайя.

— За что?.. За то, что несчастье с ним, с бедняком, приключилось! Он был порядочный человек, но как-то влез в долги. Задолжал одному ростовщику — был такой Узлович, тот его разорил, и вот до чего дошло… Горбатился, бедняга, откладывал, но всё впустую. Сначала долг небольшой был, потом наросли проценты, какие на долг, какие за отсрочку… Никак не выбраться. А ты же знаешь, как у нас последнюю шкуру дерут с должников. Когда он понял, в какую беду попал, то и работать стал хуже. А что за радость работать, если весь доход другому идёт? Пить начал. Даже поговаривали, что в уме повредился.

— Эх, бедняга! А почему он не нашёл какого-нибудь честного человека, чтобы вытащил его из беды?

— Так он и нашёл, но тут ему палки в колёса вставили. Капитан на него за что-то взъелся. Да и на виноградник его облизывался. А Узлович на луг, и вот они всё шушукались и готовили ему западню. Когда уже дом собрались продавать, он, бедняга, нашёл какого-то порядочного человека, который готов был дать ему денег. Хотел вырваться из кабалы. Но не тут-то было, капитан с Узловичем как-то дознались и побежали к тому человеку. Как на грех, оказалось, он двоюродный брат капитана. Капитан на него насел: «С ума, — говорит, — сошёл! Кому ты деньги даёшь, этому пропащему пьянице? Да он в долгах как в шелках… Плакали твои денежки!» И отговорили его… А Радан, бедный, так радовался! Прямо ожил, хвастался мне, как выберется из долгов…

— Так ты объясни толком, за что его посадили-то?

— Погоди, сейчас расскажу… Когда они с тем покупателем дело испортили, Узлович подал в суд и добился продажи имущества… И до чего же они быстро всё провернули, ты бы знал! Непонятно, когда успели всё устроить и объявить. И вот как-то утром зовёт меня капитан и улыбается: «Давай, Джука, собирайся, на аукцион поедем!» Я собрался, и мы поехали. Когда уже в Крниче проезжали виноградники, капитан показал пальцем на виноградник Радана: «Как тебе этот виноградник, Джука?» — «Хорош, — говорю, — такие редко встретишь». «И что это он спрашивает?» — думаю.

Тут мы свернули и прямо к дому Радана. Вот оно что! Понял я теперь. Тут и Узлович, и крестьяне, и какие-то деревенские торговцы вышагивают перед домом. Бедный Радан весь позеленел от злости. Жена и дети как побитые… Начались торги — всё подряд скупает Узлович, крестьяне вроде покупают, а вроде и нет, жалеют человека. Дошло дело до дома. Дети пищат, жена воет. А Радан, бедняга, кинулся в дом как бешеный. Мы все переглянулись, что это с ним? И тут вдруг выстрел через слуховое окно, и Узлович уже лежит, не шевелится!..

— Убил! — ахнул Пайя.

— Убил, ещё как. Не выдержал человек! Шутка ли, остаться с малыми детьми без крыши над головой, как нищему!.. Поднялся шум, сбежались люди из деревни. Он, бедняга, сам вышел и сдался властям, и его тотчас же взяли под арест…

— А дом-то продали?

— Продали. Всё ушло за долги и судебные издержки, ещё и не хватило… А Радана сначала на допрос, потом судили, дали срок, и вот он, бедняга, до сих пор не вышел. Капитан опять взялся за старое. Виноградник он получил, теперь, наверное, с другим помощником продаёт сахарную голову… Сиротки Радановы скитаются по чужим домам, а жена вскоре померла от горя… Эх, Пайя, вот как может жизнь повернуться!..

— Мы закрываемся! — крикнул официант, расставляя по местам стулья. Джука и Пайя ушли. Остальные гости давно уже разошлись. Хозяин дремлет за одним из дальних столов. Только одна лампа ещё теплится. Снаружи завывает ветер, закидывая в окна снежную крупу, и вдалеке слышно, как поют пьяные.

Нехорошее число

В аккурат накануне Масленой недели, 25 февраля тысяча восемьсот семьдесят какого-то года, в Смедерево, в новой кафане господина Николы, состоялся вроде как бал — или что-то в этом духе… Там были все сливки смедеревского общества, как мужчины, так и женщины — из торгового или чиновного сословия. Тут был и сам владелец кафаны Никола Йович, самый богатый человек в Смедерево, со своей семьёй: женой и единственной дочерью, о которой много говорили в Смедерево и окрестностях. В самом деле, с тех пор как Николина Савка заневестилась, все смедеревские холостяки нацепили щегольские чёрные костюмы и красивые перчатки. А практиканты всех возможных канцелярий Смедерево столько понабрали авансов, что казначеи не упомнят. Одеколоны и помады, воротнички и банты, браслеты и изящные пуговицы скупались как никогда за всю историю Смедерево… Словом, холостяки все как один франтами заделались!

Кроме Николы с семьёй на балу присутствовал и Бранко Небранович, адвокат и первейший друг Николы, можно сказать, Никола его почитает за родственника. Бранко представляет его интересы, даёт ему советы, покупает ему для дома всё, что потребуется, всё изящное и со вкусом подобранное. Это весьма подвижный, разумный, остроумный и очень общительный человек. С честными он честен, а с нечестными, ей-богу, умеет сыграть хорошую шутку. Остальные всё гости. Все одеты как положено на балу, точнее, как они видали или слыхали, что одеваются на балах в Белграде. Мужчины, кто собирается танцевать, все в изящных костюмах из салона, а женщины опять-таки все в белом! Значит, бал ни дать ни взять как в каком-нибудь белградском отеле! А чтоб ещё больше походило на столицу, пригласительные отпечатали аж в самом Белграде. Музыканты, правда, «простые». Когда их слушаешь, кажется, будто целый мешок кошек мучают, ну да ладно, какие есть.

Сразу начались музыка, танцы, разговоры. Никола, понятное дело, сел со своими в отдельной комнате и за бокалом хорошего вина разъясняет им про политику, объявляя «бунтовщиками, предателями, выродками» и так далее всех, кто что-то вякает про status quo[60].

Тут в танцевальной зале какой-то переполох. Снаружи слышится тонкий пронзительный голос:

— Да вот же пригласительный. Впустите меня!

— Что там такое? — спросил Никола адвоката, который как раз зашёл в комнату.

— Да там один, говорят, хочет внутрь, но одет неподходяще.

— Местный?

— Кажется, нет, ребята говорят, не местный.

— Да пусть заходит, — сказал Никола и продолжил свои политические разговоры.

Адвокат вышел в залу и махнул парню у двери.

— Впустите его!

Дверь открылась, и вошёл мужчина в турецкой одежде. Среднего роста, голова маленькая, лоб низкий, до половины закрыт лохмами, надбровья выпуклые, брови срослись, глазки маленькие и запавшие — не сказать, чтобы живые, усы маленькие и редкие, нос острый и вздёрнутый, рот большой, почти до ушей. Лет ему максимум 29, не больше. Но подождите, я вас кое о чём спрошу!

Знаете вы, может быть, некоего Мойсие Удода? Взаправду не знаете? Понимаете, в селе Ясиковац даже, пожалуй, подальше в горы, где-то в районе Ивицы или Буково, была большая крепкая задруга, с давних пор носившая фамилию Удоды. И вот из того большого гнезда, из этой крепкой задруги вылетело много, много Удодов, которых, конечно, так звали, но меж тем были среди них порядочные и расторопные, не удоды, а настоящие орлы. Со временем пришла в упадок и эта большая задруга, и в конце концов остался один только Митар Удод, добрый и порядочный человек, который в свой срок мирно закрыл глаза и оставил в этом мире последнего потомка своего великого рода — двенадцатилетнего сына Мойсило Удода, с небольшим наследством. Но вступить в права он по малолетству не мог. Опекуны приняли к себе маленького сироту Удода, но ничему не могли его выучить. В конце концов его отвезли в Белград и отдали в ученики одному из лавочников — торговцев привозными тканями, чьи прилавки стоят на Теразии[61] и дальше мимо Стамбол-капии[62] до большого рынка, прилавки, где продают те самые товары и одежду, какие носят в деревнях, прилавки, перед которым по целым дням орут свежеиспечённые подмастерья вслед каждому проходящему сельскому мужику или бабе: «Подходи, невестушка, подходи! Подходи покупай: хлопок, шерсть, платки красивые! Подходи, друг, красивые наряды…» А бедняки-крестьяне проходят мимо, как сквозь ветви!

Значит, к такому лавочнику и попал в обучение маленький Мойсило Удод. Хозяин его умел обращаться с клиентами и дело своё знал хорошо. Он был человек наособицу. Впервые встретившись с кем-то, особенно если с чиновником, он всегда подбирал слова и так говорил, чтобы было изысканно и по-книжному; он тогда обычно делался застенчив, пожимал плечами и поджимал губы, придавая лицу до невозможности скромное выражение. А когда уже с человеком познакомится, то говорит свободнее и не уделяет столько внимания утонченности и книжности, не стесняется и не изображает скромность. А когда озлится, наоборот, слишком уж бесится, становится бесцеремонным и язвительным: как напустится на человека, не отвяжешься. Имел он ещё такие свойства: верил в сны, колдовство, заклинания и предсказания, оттого он всегда по утрам читал «Сонник»; постился, во всякий праздник приходил и жертвовал на церковь, угождал властям и не упускал случая крикнуть им: «Спасибо!» — ненавидел всё новое; делал из одной монетки три и таким образом только грёб всё под себя, ничего не давая другим… Мойсило равнялся на своего начальника и перенял от него всё, так что и обхождение его, и характер, и речь стали совершенно по хозяйскому образцу. За год-два он выучился ремеслу, стал подмастерьем и уже умел кричать лучше всех соседей: «Подходи покупай!», «Подходи, невестушка, красивые платья! Эй, друг, сват, братишка, тётушка, сестричка, кума!..» — какие только есть названия у человеческой родни, все он знал наизусть!

Мало-помалу Мойсило и сам скопил деньжат, уехал в небольшое местечко и открыл там лавку. К тому времени он уже достиг совершеннолетия, принял то небольшое наследство, которое осталось ему от отца, и превратил его в деньги. Он стал давать деньги в рост, и так у него хорошо пошла эта спекуляция, что он решил только тем и заниматься — давать деньги в рост и жить на проценты. Вечно у него крутились в голове всякие планы, как получить большой капитал и его тоже пустить в рост. О многих своих планах он рассказывал друзьям и знакомым и просил совета. Но среди прочих он придумал один план, который казался ему самым лучшим, и никому, кроме самых близких, он о нём не рассказывал. Так Мойсило проработал несколько лет в том местечке, уничтожив несколько близлежащих хозяйств, принадлежавших его должникам, но только как-то на день святого Георгия он втихую продал товар, уступил лавку другому, собрал все долги и уехал куда-то! Все вокруг только и сказали: «Слава богу, что его черт унёс!» Никто не знал, куда он уехал и зачем… И после люди видели его то в одном, то в другом, то в девятом местечке. Всё путешествует… Вот такой человек Мойсило Удод! И это именно его только что впустили на бал в Николину кафану.

Оказавшись в таком рафинированном обществе, в каком он никогда не бывал, Удод слегка растерялся. И так в растерянности он протянул свой пригласительный одному из гостей, на что некоторые заухмылялись и запереглядывались, отчего он ещё больше смутился, опустил глаза и увидел на билете «номер 25». И невольно ему в голову пришла зловещая мысль: «Вот опять 25-й номер!» Всё ещё смущаясь, он начал потихоньку пробираться между гостями.

— Ба, да это же Удод! — воскликнул какой-то молодой человек, отделяясь от толпы и заступая ему дорогу. От этого окрика многие засмеялись в голос. — Где ты пропадал, Удод? Сколько лет, сколько зим! И не чаял тебя увидеть!..

Бедняга Мойсило поздоровался со старым знакомым, с которым вместе обучался ремеслу в Белграде.

— Ну, как твои дела?.. — продолжил расспрашивать знакомый. — Эх, а хорошо было жить в Белграде!.. А знаешь, что у твоего соседа дочка замуж вышла?

Мойсило хотел было что-то сказать, перевести разговор на другое, потому что ему не очень-то было по душе, что знакомый коснулся этой темы. Но знакомого было так просто не сбить, и он продолжил орать на весь зал: «Помнишь, та, ты ещё всю ночь варил её туфельку в котелке, чтобы она к тебе пришла?.. Эх, Удод, Удод! Я говорю: „Оставь ты эти бабские гадания!“ Куда там! Удод всю ночь просидел у огня, кипятил котелок, а туфелька только знай себе крутится в кипящей воде…» Гости снова засмеялись. Бедняга Мойсило чуть сквозь землю не провалился от стыда.

Тут подошёл адвокат:

— О, господин Мойсило, какими судьбами? — У Мойсило прямо от сердца отлегло при виде адвоката. — Давно вы из Пожеги?

— Давно, господин Бранко, — немного собравшись, заговорил Удод, всё ещё конфузясь. Его знакомый отправился на другой конец залы, чтобы найти себе даму для танца.

— Пожалуйте сюда! — предложил адвокат Мойсило, указывая на боковую комнату.

— Спасибо, господин Бранко, мне и здесь нравится, — ответил он, словно обжёгшись, увидев там солидных пожилых людей.

Так он остался с адвокатом в зале. Они встали у стены и разговорились. Как раз в это время танцевали кадриль, какой-то долговязый надрывался, называя фигуры:

«Дурдеме! Шунегле!»[63] Невдалеке от них танцевала и Николина Савка. Она прямо озарила всю комнату своей красотой. Адвокат ткнул Мойсило пальцем и прошептал ему на ухо:

— Видите эту девушку? Как она вам?

— Красавица! — ответил Удод, смущаясь и поджимая губы.

— Это та девушка, о которой я вам рассказывал в Пожеге, если помните… А теперь, раз уж вы здесь, можете и сами взглянуть… — И они снова продолжили разговор. Удод ни на шаг не отходил от адвоката, а всюду был вместе с ним. Вот так веселье продолжалось до ночи, а потом все разошлись.

* * *

На следующий день около полудня адвокат и Мойсило Удод сидели в гостинице «Под тополем».

Мойсило рассказывал адвокату что-то очень конфиденциальное, а тот слушал, слушал, а потом сказал:

— Просто положитесь на меня, а я уж всё устрою.

— Только скажите, а родители согласятся?

— Это уже моя забота. Согласятся, почему нет?.. Главное — устроить так, чтобы девушка в вас влюбилась и вы завоевали её расположение…

— Да-да, вы правы, — согласился Удод. — Вы меня уж научите, как мне держаться.

— С удовольствием… Было бы неплохо, если бы вы для начала преподнесли ей какой-нибудь подарок, например красивое колечко или шпильку с бриллиантом…

— Хорошо… Но только как угадать, чтобы ей пришлось по вкусу? — спросил Удод.

— Оставьте это мне. У меня есть знакомый ювелир в Пеште, так что я выберу и достану для вас украшение: и дёшево, и красиво, не стыдно будет подарить.

— Я вас очень прошу, вы это устройте… А я уж… Эх! — Тут Удод развёл руками и пожал плечами, не в силах высказать то, что собирался. Этим «эх!» он выразил всю свою благодарность и то, сколь многим он обязан адвокату.

— Так… — снова начал адвокат. — Я завтра сразу ему напишу, а когда он назовёт цену… сообщу вам. А когда мы его получим, то вместе пойдём, чтобы вы могли представиться и вручить…

Мойсило снова засмущался, и, потерев шею, сказал:

— Может быть, вы лучше сами, а я как туда пойду — как-то неудобно…

— Как хотите, — говорит адвокат. — А я вам достану украшение.

— Я… Да… А деньги, сколько потребуется…

— Да, да. Так вы и увидите, действительно ли понравились девушке, по тому примет ли она ваш подарок… А я уж скажу ей, от кого он. Лучше бы, конечно, чтобы вы сами вручили. Но раз вы говорите, неудобно, тогда лучше я буду посредником, как друг семьи.

— Да, да… — перебил его Удод. — Вы правы, лучше вам, вас уже знают… А сколько, вы вчера говорили, за ней приданого?

— Думаю, тысяча дукатов наличными, не считая мебели и прочего…

У Удода прямо глаза загорелись, когда адвокат сказал о таком приданом. И на этом разговор закончился.

И часа не прошло, а адвокат уже сидел в доме Николы и долго говорил о бале, о женщинах, о драгоценностях и наконец сказал:

— Было бы хорошо, если бы мы и нашей Савке купили шпильку для волос с бриллиантами. Девушка из такого дома — ей нужны украшения.

— Почему бы нет, — говорит Никола. — Ты умеешь выбирать украшения, вот ты и купи ей.

И вот не прошло и десяти дней, а адвокат уже получил из Белграда шпильку. Он отнёс её Удоду и показал ему «какой тонкой работы в Пеште украшения». Удод только и сказал: «Очень изящно!» — и спросил адвоката, сколько это стоит. «25 дукатов!» — ответил тот. «А почему именно 25?» — спросил Мойсило, потёр шею, и опять какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось у него из-за этой цифры. Он отсчитал деньги адвокату и попросил передать девушке шпильку и заверить её в совершенном почтении. Адвокат сунул деньги в карман, затем отнёс шпильку Николе и, разумеется, взял у него тоже 25 дукатов за покупку. Девушка воткнула шпильку в волосы и носит как своё украшение, купленное на отцовские деньги. Адвокат при случае показал Мойсило, что девушка в самом деле приняла его подарок и носит. Удод видит и прямо тает от радости.

* * *

Время шло. Помимо той шпильки Мойсило подарил Савке золотую брошь и золотые серьги на Вербное воскресенье; на Пасху — платье плотного шёлка и ещё другие подарки поменьше. И всё это адвокат доставал так же, как и ту шпильку с бриллиантом. Савкин отец покупал те же самые вещи, и в то же время Удод думал, что это его подарки. Адвокат иногда приносил носки или полотенца и дарил их Удоду как ответный подарок от девушки.

Мойсило уже начал убеждать адвоката рассказать о нём родителям, потому что поговаривают, что уже начали сватов к ней засылать. Адвокат его сдерживает.

Так Удод встретил 25 мая в Смедерево. Никто не знает, что ему тут нужно, чего дожидается. Знают только, что зовут его Удод, и видят его иногда с адвокатом. Спрашивают адвоката, а он говорит:

— Это мелкий лавочник, он малость с приветом. Мы с ним познакомились в том году в Пожеге, вот он и липнет ко мне, как только увидит.

И вот наконец у Удода почти совсем не осталось денег. Всё ушло на подарки и на прожитьё, так он долго сидел без дела. Не больно-то весело. И снова у него какое-то нехорошее чувство. За что бы он ни расплачивался — всё время, как назло, выходит или 25 грошей, или 25 дукатов, или 25 стаканов пива… Всё время эта зловещая цифра — 25!

И вот однажды сидит Удод в кафане при гостинице «Под тополем», задумался о своём плане, о капитале, о своих спекуляциях. Тут в кафану вошёл какой-то незнакомец. Подошёл и сел за столик к Мойсило. Мойсило сразу принял застенчивый вид и принялся придумывать, что бы такого сказать, чтобы вышло утончённо. Незнакомец сел и спросил Удода, кто он, чем занимается.

— Я, извольте видеть, — начал Удод, стараясь выражаться изящно и по-городскому, — к вашим услугам, Мойсило, так сказать, Удод, торговец…

— Счастлив знакомству! — ответил незнакомец, глядя на него как-то важно, и тоже назвал свои имя и фамилию, сказав, что он путешественник.

— Рад слышать ваше почтенное имя, — изящно выразился Удод и спросил: — А откуда вы едете? Если позволите полюбопытствовать…

— Нынче с юга, с сухопутной границы, но я всюду ходил. Я описываю народную жизнь… — И тут путешественник принялся рассказывать, как путешествовал, как он хорош в этом деле и что дело это сложное, но очень важное. Бедняге Удоду только бы малость развеяться от своих забот, так что он слушал его с величайшим вниманием. Тут и обед принесли. Они вместе обедают, а путешественник всё рассказывает.

— О, если бы вы знали, как это прекрасно — записывать народные обычаи! — говорит он. — Чего только ни увидишь, собирая их. Например, какой-нибудь Урош Мрчикур[64] поскачет на своей рыжей лошадке, а та, вместо того чтобы ехать вперёд, едет прямо на изгородь или едет куда надо, но сбросит его, и дядька Мрчикур остаётся либо где-нибудь в колючках, либо на изгороди, а если ни то ни другое, то и под изгородью…

— Надо же, скажите пожалуйста! — вежливо удивляется Удод, а путешественник продолжает, ещё больше воодушевившись:

— Или, например, какой-нибудь дядька Никола Попёрда вместо того, чтобы затянуть на коне подпругу, он её совсем отпустит. И только сунет ноги в стремена, и на землю — хлоп! а седло на него — шмяк! Конь поднимает хвост, и как увидят такой скандал, так наездник убегает спрятаться где-нибудь в сторонке в кустах…

— Надо же, скажите пожалуйста! — снова вежливо удивляется Удод.

А путешественник ему:

— А один на серой лошади поскакал вдоль холма. Боярышник и дикие груши проносятся мимо так быстро, словно каким-то чудом всё вокруг само движется! Силён конь, а ездок на нём ещё сильнее. И вот так стыд: подпруга лопается, седло просто съезжает с лошади, а с ним и наездник. А это был наш Мркша Пьянчуга! И вот седло его застряло в колючках, а сам он сверху.

— Надо же, скажите пожалуйста! — опять удивляется Удод.

— А вы бы видели, как стреляют в цель, — продолжает путешественник. — Уморительное зрелище, когда дядя Ташан снимает свою большую феску, когда-то алую и с синей кисточкой, а нынче тускло-коричневую от старости и жира, и надевает её на шест, чтобы друзья стреляли по ней. Гремят выстрелы, виден дым, свистят мимо фески пули, словно змеи шипят, готовясь прыгнуть со скалы на прохожего, а феска гордо высится нетронутой. Если случится несчастье и какая-то пуля всё же попадёт в это чудо в облике фески, то хозяин её повесит нос, будто индюшка клюв, а сама феска задымится, но не загорится, потому что этого не допустит пропитавший её многолетний пот, а вместе с ним жир от шкварок или сала, которым дядя-Ташановы дочери и невестки мазали его седую косицу и миллионы раз проходились по ткани фески, так что и не знаешь уже, что это за предмет — феска или смесь потов с жиром и т. д. Она не загорается, потому что эти смеси того не позволяют. Она только шипит, и в ней остаётся дыра, больше похожая на ту башню из сербских голов[65] в Нишской нахии в старой Сербии, или на ту, что в Африке, на острове Серби[66] из испанских голов, чем на обычную дыру.

— Надо же, скажите пожалуйста! — продолжал удивляться Удод, сам уже думая о Савке, подарках, капитале и о той зловещей цифре, к которой он так прицепился, и, просто чтобы не молчать, спросил:

— Будьте любезны, подскажите, какое сегодня число?

— Двадцать пятое! — ответил путник.

Мойсило замолчал, и его снова охватило какое-то сомнение. Тут вошёл адвокат. Поздоровался с путешественником и с Удодом. Путешественник тут же начал и адвокату рассказывать, как и зачем он путешествует. Как он уже обошёл весь город и нашёл могилу на кладбище, говорят, ей более двух тысяч лет, поэтому он хочет увезти могильную плиту с собой и т. д. Адвокат временами едва удерживался от смеха, а Удод только дивился. Путешественник пообедал и отправился по городу осматривать древности.

Мойсило ещё немного поговорил с адвокатом о своём деле, насев на него, чтобы тот наконец упомянул о нём, ведь к девушке и другие сватаются. Адвокат уверил его в своей дружбе и сказал, что он, конечно, расстроит всё дело, если девушку будет сватать кто-то ещё, и ушёл.

Удод вышел пройтись, прошёл мимо дома Николы. Савка стояла у окна. Он тяжело вздохнул, а она насмешливо улыбнулась.

* * *

Так прошло немало времени. Прошёл уже Ильин день. Адвокат уехал по делам в самый Чачак. Удод вышел немного прогуляться по городу и пройти разок по той самой улице. Задумавшись, он пошёл в обход, поперечной улицей мимо кладбища. А там у одной из могил стоят какие-то люди и заглядывают внутрь. У забора стоят пустые дроги. Эти двое держат кирку и лом, будто копать собираются. Мойсило пригляделся, и тут откуда-то появился тот самый путешественник, который столько рассказывал ему 25 мая, как ездят на лошадях и стреляют в цель. А сверху из города к кладбищу бежали ещё люди. Один вырвался вперёд, прибежал раньше остальных и говорит путешественнику:

— Что это вы делаете с могилой?

— Хочу забрать плиту.

— Какая плита, господин хороший? Бросьте вы эти глупости! Не трогайте могилу!

— Но я хочу увезти её, это памятник старины.

— Бросьте вы с вашим памятником! — кричат остальные, тоже добежали. — Никуда вы её не повезёте!

— Да что вы понимаете!.. Это редкий антиквариат… Я лучше прочих разбираюсь в таких вещах. Этой могиле две тысячи лет! — Люди изумлённо вытаращились на него.

— Какие две тысячи лет! Вы в своём уме, господин? Это могила моего отца… — сказал один из них.

— Вы не понимаете, это моё дело… Я её увезу.

— Но это могила покойного Марьяна Джукича, скорняка, — снова возразил один из них. — Мы с друзьями, вот этими самыми, схоронили его тут десять лет назад — упокой, Господь, его душу!

— Нет, плита старинная, я её увезу! — упёрся путешественник.

— Вы её пальцем не тронете, — крикнул сын покойного Марьяна, — пока я жив! Вам что ни дай из туфа, вы думаете, что старинное.

Путешественник погрустнел и ушёл грозясь:

— Ладно, ладно, вы её сами отдадите. Ещё как! Приказ сверху спустим, и всё.

— Давай, давай езжай отсюда! — закричали они ему вслед. Тут и облака начали сгущаться — собирался дождь.

Удод свернул в ту улицу и несколько раз — множество раз! — прошёлся туда-сюда мимо Савкиного дома и каждый раз смотрел на её окно и вздыхал. «Что это за сумасшедший там бродит?» — спросила Савка у подруг, которые как раз пришли поздравить её и на посиделки, и они тоже выглянули в окно. Удод оглянулся и, увидев их, подумал: «Смотри-ка, её подруги пришли на меня посмотреть… Она, должно быть, хвасталась им, они знают, что я будущий жених!..» Дождь начал усиливаться. То и дело гром, молнии сверкают. Мойсило ещё раз прошёл мимо окна и заторопился домой. Уже стемнело, в кафанах зажглись лампы и свечи. Он, порядком промокший, вошёл в кафану «Под тополем» и сел за стол. Подозвал гостиничного слугу, чтобы уплатить ему за сегодня, и спросил: «Сколько с меня?»

— Двадцать пять грошей! — ответил тот.

— Ох, как же, неужто снова двадцать пять? — спросил Мойсило, как будто что-то предчувствуя. Слуга принялся перечислять ему потраченное и подытожил:

— Ровно двадцать пять грошей!

— Да дело не в том, что дорого, просто как же так всегда получается двадцать пять?! — начал было Мойсило, но тут его неожиданно прервал голос из-за соседнего столика:

— А вчера у Савки помолвка была и обручение!

Мойсило вздрогнул, будто его огрели чем-то.

— У какой Савки? — с любопытством спросил кто-то за тем же столиком.

— У Николиной…

Когда он это сказал, у Мойсило вся кафана перед глазами закружилась.

— Сосватали её, — продолжал тот, — за Момчило Перичева. В воскресенье свадьба.

— Счастья ей! — сказал третий гость. — Хороший парень и хозяйственный.

Удод весь поник, как убитый. Достал из кармана 25 грошей и протягивает официанту, сам не осознавая, что делает.

— Вы только что заплатили, — говорит тот.

— Ох, ох! — говорит Мойсило рассеянно. — Двадцать пять грошей, так?

— Так! — отвечает официант.

Бедный Мойсило поднялся и пошёл в свою комнату. В задумчивости он свернул к дровяному сараю и, подойдя к двери, вздрогнул и обернулся, не увидел ли кто, отчего местная служанка громко захихикала. Он вернулся и пошёл вверх по лестнице. «Обручена, свадьба, 25 грошей, подарки!» Всё это перемешалось и жужжало у него в голове. Ни с того ни с сего он принялся считать ступеньки и, к, своему великому удивлению, насчитал 25! Войдя в свою комнату, он посмотрел на номер, на который раньше ему в голову не приходило смотреть, тоже № 25! Вконец его это число доконает… Ходит бедный Удод по комнате и сам не знает, чего ходит, зачем ходит… Тяжело ему, боже, до чего тяжело — прямо убитый весь. Зажёг свечу, вытащил кошелёк пересчитать деньги — всего 25 грошей!.. «Кошмар, всё истратил. Эх, Бранко, Бранко. Почему он как раз уехал?! — закричал Мойсило в голос, продолжая ходить по комнате. — Будь он тут, может, можно было бы как-то эту помолвку расстроить…» Тут бедняга Удод глубоко погрузился в свои мысли… Среди прочего он вспомнил, что несколько раз проходил перед домом Савки этим вечером. «Ага! Так вот почему к ней столько подружек пришло?!» «Фу ты! — крикнул он вслух. Помолчав немного, он снова заговорил: — Погодите, а сколько раз я там прошёл?» Он встал и, подбоченившись, прошёлся по комнате, опустив голову и считая в уме… Вдруг он всплеснул руками: «Ох, опять выходит двадцать пять! Неужто?» Посчитал ещё раз. «Точно, двадцать пять раз! Ох, это чёртово двадцать пять, что оно ко мне прицепилось… Нехорошо это…» Тут он замолчал и, задумавшись, уставился куда-то в угол комнаты… Дождь лил как из ведра, слышно было, как по улице текут ручьи. «Эх, двадцать пять, двадцать пять! — снова начал Мойсило и вдруг воскликнул: — Ну нет, не будет двадцати пяти!..» Он быстро вышел и закрыл за собой дверь и, прямо не переобувшись, отправился под самым ливнем к Савкиному дому. Мокрый как мышь, вода с него так и хлещет. Темно кругом — едва видно, куда идти. Иногда только молния сверкнёт. В Савкиной комнате горят свечи. Видно, как выглядывают из окна её подружки. Мойсило поднял голову в надежде увидеть её саму, но при этом поскользнулся и упал в огромную глубокую лужу, промокнув по пояс. Тут сверкнула молния, и сквозь шум дождя и воды стало слышно хихиканье у Савки. «Ой! Этот сумасшедший ещё здесь! Вон он, в лужу упал!..» Прихрамывая, Удод с большим трудом выполз из лужи. Один ботинок так и увяз на дне. Мокрый, босой и полумёртвый от усталости, он как-то доковылял до своей квартиры. Он зашёл внутрь и начал медленно ходить по комнате, даже не думая лечь или присесть. С него текла вода, и в комнате образовались целые лужи. Он снова принялся на ходу считать про себя, сколько раз он прошёл мимо того дома. Пересчитав несколько раз, он воскликнул: «О господи, да ведь это и был двадцать пятый раз!..» И действительно, в прошлый раз он ошибся и присчитал один лишний…

Это оказалось для него уже слишком.

Прямо так, не сняв мокрой одежды, он упал на постель и как будто сознание потерял… Его разбудило мерзкое покалывание в бедре… Он глянул в окно, уже светало. «Да что же там так колется? Должно быть, стукнулся вчера». А оно всё не унимается… Пошевелив ногой, он нащупал под собой что-то твёрдое. Он поднялся и стянул брюки, всё ещё довольно мокрые. А там, смотри-ка ты! Здоровая затычка от бочки упала в штаны сквозь ширинку, она-то и кололась. Он поднял её, чтобы рассмотреть поближе, и на ней вдруг тоже увидел надпись: «25»! Рассердившись, он в негодовании выкинул затычку в окно.

Он встал и долго ещё ходил по комнате, думал, стучал себя кулаком по лбу, жаловался… Потом вдруг в одно мгновение вспылил и как сумасшедший выбежал вон. Он мчался по улицам, ни на кого не глядя, прямиком к дому Николы. Никола сидел за завтраком со своей женой и Савкой, и кто-то ещё из слуг там был. Внезапно увидев Удода — незнакомца, да ещё такого странного, — они удивились. А Удод раскричался:

— Стыдно должно быть!.. Как вам не стыдно! Что вы за торговец!

— Вы кто? — Никола от удивления вскочил со стула.

— Я столько потратил, — ещё громче орёт Удод, — а вы меня за нос водите…

Савка с матерью от страха повскакали со стульев.

— Гоните его прочь! — крикнул Никола слугам.

— Меня прочь? Как вам не стыдно… — уже в отчаянии закричал Удод, — Я столько потратил!.. Это моя девушка!..

— Вон!.. — крикнул Никола и поднял стул.

— Эти шпильки… платья… всё это моё!.. — визжит Удод что есть сил. Савка расплакалась. Мать в крик. Слуги сгрудились вокруг. Удод орёт во всё горло и поносит всех на чём свет стоит. Прибежали соседи, женщины, подмастерья, полицейские. Поднялся гвалт. Удода потащили в участок, а он кричит, отбивается… Весь город сбежался! Поднялся скандал до небес. Прибежал сам градоначальник… Вся толпа хлынула в управу, и ещё долго слышались крики Удода:

«Пусти… Вор! Моя девушка!.. Не отдам!..»

* * *

Назавтра, 25 июля, практикант в городской управе подшивал в протокол документ следующего содержания: «К вышепоименованному за нападение на мирных граждан применить телесное наказание, 25 ударов, и выдворить из города…» А в это время по городу шёл пригорюнившийся Мойсило Удод под конвоем.

Городская детвора бежала за ним с криками: «Ох! Двадцать пять! Ох! Двадцать пять! Ха-ха-ха! Двадцать пять! Гы-гы-гы, Удод! Ха-ха-ха!..» — пока он окончательно не скрылся за городской чертой.

Никто больше ничего не слышал о Мойсило Удоде — но люди ещё долго болтали о нём на досуге. Когда адвокат вернулся, ему тоже рассказали, а он ничуть не удивился, только расхохотался, чуть со смеху не лопнул… Бог его знает, почему он так смеялся!

Придорожная корчма

Дело было как раз накануне Видова дня.

Мы с приятелем моим Сретой Дивничем, журналистом, целый месяц бродили по нашему краю вдоль Дрины и Савы, вроде как «изучая народную жизнь и обычаи», и теперь возвращались домой в Белград.

Солнце уже давно село, и занялись сумерки, но нигде не видать было ни деревенского дома, ни придорожной корчмы. Идём мы с ним по дороге, которая вьётся под холмом вдоль речки. Над дорогой то густой лесок, то какие-то заросли, но больше всего оврагов и голых промоин, которые часто пересекают дорогу так, что не пройдёшь. Где-то там далеко за Савой видно в сумерках сремскую равнину, где временами что-то белеется, должно быть, деревенские дома.

— Ох, братец, сейчас ещё и ночь нас застанет на этой голой равнине, — говорю я больше сам себе и вроде как жалуюсь.

— Ну и что, если застанет, — отвечает мне Срета.

— Как это что? Я от усталости еле ноги волочу и голоден как волк. Где нам отдохнуть, что поесть? Не ночевать же нам голодными и усталыми в одном из этих оврагов!

— Ох, ну ты и слабак, братец! Я тоже устал и голоден, но я не жалуюсь, а молча терплю!

— А я тебе говорил, давай на лодке поплывём, а ты «пешком, пешком»! Вот тебе и пешком.

— Ладно, ладно, ещё чуть-чуть, и дойдём, — говорит он, вроде как меня подбадривает.

— Куда дойдём? Ты хоть знаешь, тут есть вообще хоть какой-то дом или, может, корчма неподалёку?

— Ничего я, братец, не знаю — отвечает он. — Я тут никогда не бывал. Но, думаю, должна быть где-нибудь и корчма.

— Ну, слава богу, ты хоть думаешь, — говорю. — Хоть какое-то утешение!

Тут мы оба замолчали. Кругом всё темнее, а мы всё тащимся усталые по дороге.

— Ох, хочется снять всё с себя да побросать в этот овраг, — сказал я опять как бы сам себе и остановился немного передохнуть. — Кой чёрт меня дёрнул взять эту дуру? — И я снял с плеча двустволку, чтобы стало хоть чуть-чуть полегче.

— Ружья мы взяли, чтобы охотиться по дороге, — сказал мой приятель, тоже остановившись и сняв свою двустволку с плеча.

— Конечно! Мы же с тобой такие охотники — таких днём с огнём не найдёшь! — согласился я. — Ты за всю дорогу ни воробушка не подстрелил!

— А ты, значит, подстрелил? — говорит он, будто издевается.

— Я, в отличие от тебя, хоть не хвалюсь, что я охотник!

И мы опять замолчали. Скрутили по цигарке, закурили и пошли потихоньку дальше. Совсем ночь спустилась. Смотрим, а вроде как что-то белеет вдалеке на обочине.

— Отлично! Вот, должно быть, и корчма, — говорит Срета.

Я ничего не говорю, иду молча. Не поверю, что корчма, пока света не увижу от огня или свечи. Прошли мы так ещё один выстрел, но один выстрел по старой мерке, а не как с этими современными ружьями.

Видим, что-то светится. Тут уж мы уверились, что это не что иное, как корчма. Мы как могли ускорили шаг, но чем быстрее мы шли, тем корчма как будто всё больше отдалялась. Не знаю уж как там Срета, а мне в какой-то момент хотелось в голос завыть.

Наконец-таки подошли близко. Опять остановились передохнуть у какого-то забора, что тянулся до самой корчмы. Срета мне и говорит:

— Как войдём в корчму, ты меня зови господин начальник, а я тебя буду звать писарем.

— Избавь меня, пожалуйста, от этого балагана!

— А что? Помнишь, в тех двух деревнях как местные заюлили, когда я выдал себя за начальника уезда, а тебя за своего писаря? И как тот корчмарь перед нами плясал, когда я сказал, что мы члены комиссии и нас министерство послало проверять качество ракии по стране. И тут так же будет. Увидишь, все перед нами будут по струнке ходить!

— И не стыдно тебе, вроде взрослый человек! Столько лет мужику, а такой ерундой занимаешься!

— Да ладно, смотри, если я вот так вот подбоченюсь, а в другую руку возьму двустволку — вот так, вот эдак встану да ещё прикрикну… Да он задрожит перед нами как листик!

И мой Срета, показывая всё это мимикой и жестами, выглядел в полумраке довольно жутко.

Пошли мы. Забор этот тянулся вдоль самой дороги. Срета мне рассказал ещё два случая, как он, притворяясь «высоким начальством», знатно напугал поселян, а в одной деревне взял под арест самого старосту!

* * *

Подошли мы к корчме. Насколько было видно в темноте, это была старая корчма, построенная на старом фундаменте ещё до того, как у нас по всем дорогам завели корчмы «по плану»[67], а потом то ли по какой-то протекции, то ли оттого, что была крепко сработана, корчма эта получила право считаться тоже «по плану».

Внутри темно, грязно, всё покрыто копотью. Два-три широких дубовых стола, зелёные стулья, вдоль всех стен крепкие скамейки, вытертые от постоянного сидения. Посреди корчмы висит простая грязная лампа и так ужасно моргает, что едва-едва можно что-то разглядеть. В одном углу очаг, а перед ним что-то вроде стойки, потому что там стоят чоканчичи[68], шкалики, бокалы, стаканы, чашки, два кувшина, один большой глиняный с ручкой — для напитков, а другой белый из чего-то вроде фарфора (но тот белый — с трещиной, стянутой проволокой) и две-три разномастные ржавые мерки для напитков. Над очагом развешено несколько джезв на длинных деревянных ручках и неизбежная чёрная доска, на которой мелом записывают счёт.

В корчме никого не оказалось. Смотрим только сквозь полутьму, а там за стойкой виднеется вроде как человеческий силуэт.

Мой приятель встал в ту же позу, что там у забора, и крикнул:

— Эй, корчмарь!

И так он резко и жутко это прокричал, что я и сам от неожиданности вздрогнул.

Звякнули шкалики, упала жестянка, за стойкой опрокинулся какой-то горшок, и по кривым кирпичам, составлявшим пол корчмы, загрохотали тяжёлые шаги. К нам выбежала та самая видневшаяся издали человеческая фигура, и вблизи мы увидели, что это лохматый, перемазанный сажей, но крупный и сильный парень в поношенной безрукавке из китайки, парусиновых штанах, в тапках на босу ногу и подпоясанный грязным бумазейным передником, который, должно быть, прежде был синим. Паренёк оторопело смотрел на нас.

— Ты корчмарь? — неприветливо спросил Срета.

— Я?.. Я… Да… То есть… Я не…

— Что ты, братец, виляешь? Ты корчмарь или нет, я тебя спрашиваю! — загремел Срета.

— Нет, нет! — затараторил испуганный паренёк, губы его слегка дрожали. — Хозяин спит. Я подавальщик. Чего изволите?

— Шкалик комовицы[69], две рюмки и холодной воды! — грубо сказал Срета, затем повернулся ко мне. — Давай-ка присядем, писарь…

Мы сели за стол возле каких-то дверей, то ли во двор, то ли куда-то в боковую комнату. Паренёк принёс на жестяном подносе требуемый напиток и зажжённую сальную свечу в жестяном подсвечнике и поставил на стол перед нами.

— Есть у вас комната, где можно переночевать? — спросил его мой друг.

— Есть, — робко ответил парень, — вот тут, прямо за этой дверью (и он указал на дверь рядом с нашим столом) хорошая чистая комната.

— А что есть на ужин?

— Не знаю… Сейчас спрошу, — сказал он и быстро вышел в другую дверь, в сторону кухни.

Срета налил нам по рюмочке комовицы, мы чокнулись и выпили.

Только мы выпили по рюмочке, как в корчму внезапно вошли трое мужчин. Они зашли как-то странно, чудно на нас посмотрели и, даже не сказав «добрый вечер», отошли в полутьму, и расселись за столом в конце зала. Один из них, тот, что вошёл первым, был высокий мужчина с дочерна загоревшим лицом, с короткими, но густыми спутанными усами и такими же густыми бровями, из-под которых светились два больших страшных глаза; одетый в рваные, уже потерявшие всякий цвет брюки и в опанки, а выше пояса в одну простую холщовую рубаху; на одно плечо его было накинуто что-то непонятное: то ли куртка, то ли безрукавка, то ли жилет, свою высокую уже полинялую шубару[70] он сдвинул набок, а за плечо закинул здоровенный топор. Другой был среднего роста, костлявый, в штанах и рубашке, босой, безбородый, ни бровей, ни усов, лицо как ладонь — ни волосинки, губы крепко сжаты, а вокруг собрались морщинки, будто он пожевал рябины, глаза маленькие, зелёные, как у кошки, и смотрят как-то кисло; на голове у него была огромная соломенная шляпа, давно потерявшая из-за дождей всякое сходство со шляпой; в руке он держал большой моток верёвки, который бросил перед собой на стол. Третий был рыжий, такой рыжий, что волосы казались красными, и лицо было красным, как паприка, невысокий, пухлый и широкоплечий, с бровями и усами редкими и щетинистыми, глаза серые, но они казались жесткими и какими-то невыразительными, как у рыбы, — прямо холодом обдаёт, когда смотришь в них; выше пояса одет как городской — жилетка и даже шейный платок, а ниже пояса по-деревенски — рубаха, штаны, деревянные башмаки на босу ногу, на голове шайкача[71]; этот нёс на плече кирку.

Пока они расселись, вернулся из кухни паренёк, один из них махнул ему рукой и сказал: «Ш-ш!» Тот быстро собрал им три шкалика и жестяной подсвечник с сальной свечой, принёс и поставил перед ними. В свете свечи эти люди показались мне куда более необычными, чем когда они только вошли в корчму. Они принялись перешёптываться с пареньком, который несколько раз пожал плечами и глянул на нас.

— Так что там с ужином? — сурово спросил мой друг.

Парень ничего не ответил и продолжил шептаться с ними.

— Ты оглох, что ли? — крикнул Срета резче. — Что там с ужином?

— Сейчас, сейчас! — небрежно ответил парень, немного посмотрел на нас и опять ушёл куда-то в сторону кухни.

— Лучше бы вам, господин хороший, не тратиться нынче вечером, — начал безбородый тонким, писклявым голосом.

— Что ты говоришь, друг мой? — спросил Срета.

— Да говорю, лучше бы вам ужина не заказывать, — ответил безбородый и как-то странно улыбнулся.

— А какое твоё дело, братец, — спросил я, — будет ли господин на… начальник (я едва смог выговорить это слово) заказывать ужин?

— А это его дело, ой как его! — ответил пухлый хриплым, как будто сорванным голосом. — Нам всем есть до этого дело, потому что нам от этого прямой ущерб, а вам всё равно никакой пользы!

— Я тебя, братец, не понимаю, — начал я как можно вежливее, — ты как-то непонятно говоришь…

— Да вам и не надо ничего понимать, — сказал безбородый, поигрывая верёвкой, — мы и сами всё поймём.

— Слышишь, друг, — серьёзно сказал Срета, — оставьте вы нас в покое и займитесь своими делами.

— О, что до наших дел, — пропищал безбородый, — так мы как раз ими и занимаемся.

— И дело мы сделаем, а то! Я в этом хорош, — сказал пухлый, глядя на моего друга Срету.

— Да вы, люди, кажется, ссоры ищете?! — спросил я, как бы удивившись.

— Нет! Ссор мы не ищем, — сказал пухлый, — ссорятся бабы. Мы мужчины… наше дело важнее, куда важнее!

— Хорошо, что вы от нас хотите? — спросил Срета.

— Увидите, — ответил безбородый. — Точнее, может, и не увидите, но почувствуете… Вы не бойтесь, это быстро, глазом моргнуть не успеете! Вон тот чёрный (тут он указал пальцем на того здоровенного, который просто сидел и молчал) так умеет ударить топором, загляденье! Да вы это уже нынче ночью оцените.

— Этот тоже умеет с дьявольской ловкостью накинуть удавку на шею, — поддержал пухлый и указал пальцем на безбородого.

— Да, это я умею, — отвечал безбородый, поигрывая верёвкой, — но топором лучше… куда лучше!

Я так и застыл. Смотрю на Срету, а он бледен как мел, а как я сам тогда выглядел, я и по сей день не знаю.

— Вы… что… собрались… нас убить?.. — с трудом выговорил бедный Срета, спотыкаясь на каждом слоге.

— Да, что-то в этом роде! — небрежно ответил пухлый.

— Кто в этой корчме заночует, тому уж утра не видать! — пропищал безбородый.

— Бога ради, люди, — начал Срета сдавленным голосом, — мы вам ничего не сделали…

— А вы, наверное, хотели бы, чтобы мы подождали, пока вы нам что-нибудь сделаете? — прервал его безбородый, насмешливо сощурив свои маленькие зелёные глазки.

— Мы не дожидаемся, пока нам что-нибудь сделают, мы сразу убиваем! — заявил пухлый, как-то жутко выделив голосом это своё «сразу убиваем».

У меня корчма так и закружилась перед глазами, вместе с нами и с ними. По спине забегали мурашки, и меня словно жаром обдало. Их лица показались мне уродливыми сатанинскими оскалами. Я собрал все силы, постарался взять себя в руки и сказал, как мог спокойно и почти умоляюще:

— Не надо, братцы!.. Мы вам отдадим всё, что имеем… и вещи, и деньги… Зачем нас убивать?

— Ты посмотри, какой ловкач выискался! — сказал пухлый и громко рассмеялся. — Они отдадут нам и деньги, и всё, что у них есть! А потом побегут к властям и выдадут нас, чтоб те нас схватили?

— Нет, нет, братишка! — пропищал безбородый. — Не надо нам ничего давать, мы сами всё возьмём… Заберём всё, что у вас есть… А чтобы вы нас не выдали властям — придётся вас убить. Вы уж не сердитесь на нас за это!

— Так-то, по совести сказать, — продолжил пухлый немного помягче, — нам даже жаль, что придётся вас убить, ведь по вам видно, что вы люди хорошие, честные… Но чему быть — того не миновать! Видно, судьба у вас такая!

— Мы постараемся, насколько это возможно, — согласился безбородый, тоже помягче, — чтобы вы сильно не мучились… Эту малость мы можем для вас сделать, потому что, похоже, люди вы хорошие…

— А теперь идите туда, в комнату, — сказал пухлый и указал пальцем на дверь возле нашего столика, — лучше бы всё провернуть там в темноте, по крайней мере, вы хоть не испугаетесь, когда он замахнётся топором… Давай готовься! — добавил он, обернувшись к тому, чёрному.

— Я готов! — прогудел голос, гулкий, как из бочки, и этот гигант начал подниматься…

* * *

Я не помню, что было дальше! Помню, как сквозь сон, что я вошёл вслед за Сретой в комнату и вроде бы мы заперли дверь и оба подпёрли её спинами. Сколько мы так простояли — не помню. И я смутно помню, как Срета собрался выпрыгнуть из окна во двор, и всё мне кажется, что я схватил его за полу пальто и стал умолять: «Срета! Не оставляй меня! Друг! Брат! Не бросай!» Больше я ничего не помню… Совсем ничего!

Когда я проснулся, уже совсем рассвело. Смотрю, а я на полу под окном! Все бока отлежал на голой доске! Прислушался. Какой-то шум в корчме. Вроде как ссора, потом смех, потом оживлённый разговор и какое-то объяснение и снова смех. Я услышал голос моего друга Среты, кажется, он чем-то возмущался.

Вышел и я в корчму. А там — те трое, корчмарь, подавальщик и мой друг Срета.

— Не злись на них, господин! — говорит корчмарь. — Пошутили люди! Они — убивать?! — тут корчмарь задохнулся от смеха и едва выговорил: — Это мирные батраки, работают тут, на моём поле, и такие добряки, что и мухи не обидят. Они с вами просто пошутили!

— А знаешь ли ты, — раздражённо сказал ему Срета, — что я всю ночь просидел в каком-то овраге. Даже не моргал! А ты говоришь «пошутили»! Это, братец, плохая шутка!

— Верно, господин хороший, но шутка ничуть не хуже твоей, — сказал безбородый, — притвориться господином начальником.

Срета замолчал и слегка покраснел. Мы посмотрели друг на друга. Он слегка улыбнулся и спросил безбородого:

— А ты, друг, откуда это знаешь?

— Ну когда вы двое договаривались вчера вечером напугать корчмаря и местных, мы как раз шли по другую сторону забора. Вот и договорились вас тоже маленько напугать.

* * *

Так и закончилась эта история.

В конце концов мы со Сретой дружески расстались с этими людьми и отправились дальше. Они долго стояли перед корчмой и смотрели нам вслед. Мы ещё несколько раз слышали: «Счастливого пути! Простите за шутку!»

Когда мы уже отошли подальше, Срета поднял к небу три пальца и самым торжественным образом поклялся, что никогда больше не будет выдавать себя за начальство.

Только он произнёс свою клятву, как мы услышали, что кто-то нас окликает. Мы оглянулись. К нам бежал безбородый, в обеих руках он нёс что-то длинное.

— Вы забыли, — пропищал он, подойдя к нам, и протянул нам наши двустволки, — там, за тем столом, на скамейке, ну где вы вчера…

— Ладно, ладно, братец! Спасибо! — быстро прервал его Срета, достал грош и протянул ему.

— Вот, возьми на кофе и ракию.

— Что вы! Боже упаси! Как я у вас возьму! — сказал безбородый и пошёл обратно, не взяв чаевых.

Мы пошли дальше и завели по этому поводу спор: почему безбородый не захотел взять грош, потому что он такой хороший человек или потому что это всего только грош?

Этот вопрос у нас так и остался нерешённым.

Примечания

1

Вероятно, речь о городе Валево. В дальнейших текстах действие происходит в его окрестностях, т. е. в родных местах автора. (Здесь и далее примечания переводчика, если не указано обратное.)

2

Здухач, ветровняк или ведовняк — персонаж сербского фольклора, человек, наделённый сверхъестественным даром управлять погодой, в частности тучами и ветром. Делает это не сам здухач, а его душа, пока он спит. По поверью, здухачи из разных мест дерутся друг с другом, отгоняя тучи, несущие град.

3

Речь идёт о битве при Мишаре 1806 года, одной из битв времён Первого сербского восстания.

4

В Османской империи ага — титул военачальника, в том числе командира янычар.

5

Ракия — балканский фруктовый самогон.

6

До 1868 года в Княжестве Сербия не чеканили собственной монеты, в обращении было 43 вида монет разных государств. В основном хождение имели турецкие и австрийские деньги.

7

Ваят — небольшой отдельно стоящий домик без окон, куда после свадьбы на некоторое время переселялись молодые. В другое время мог использоваться как кладовая или спальня.

8

Здесь и далее речь о монастыре Челие неподалёку от Валево.

9

Коло — южнославянский хоровод.

10

Записки — в случае сглаза боснийские мусульмане обращались к ходжам, чтобы те написали им записки, т. е. избранные строки из Корана или других религиозных текстов. Записки эти носили как обереги. Христианские священники тоже могли писать записки.

11

Ветровняк — то же, что здухач.

12

Гора неподалёку от монастыря Челие и места действия.

13

Опанки — традиционная сербская крестьянская обувь из кожи.

14

По народному преданию, чешую змеев обычно находят возле горных источников, где те купались. Чешуйки эти напоминают рыбью чешую, только чище и куда более блестящие. Кто такую найдёт, носит на себе, либо зашитую в пояс, либо как амулет: в простом матерчатом мешочке, зашитом с трёх углов, который вешают на шею так, чтобы он оказался за пазухой слева. (Прим. автора.)

15

В это время никак не годится лежать или спать. (Прим. автора.)

16

Вила — персонаж сербского фольклора, природный дух, предстающий в виде красивой девушки в белом платье, но принадлежность к нечистой силе в ней выдают копыта. На человека, попавшего в их хоровод (коло) или наступившего на оставшийся от хоровода круг, вилы могли наслать болезнь.

17

Задужбина — изначально так называли церкви, построенные средневековыми правителями на помин души («за душу»). Сейчас задужбиной могут называть любое имущество (здание, фонтан и т. д.), завещаемое на общественные нужды.

18

Королевич Марко — легендарный богатырь, борец с турками, герой сербского эпоса.

19

Когда больной умоется у источника, надо бросить в воду денежку, оторвать от его одежды верёвочку или лоскут ткани и бросить в воду или привязать к дереву, если оно есть поблизости. (Прим. автора.)

20

Чаршия — торговая и ремесленная часть города.

21

Поярок — шерсть ягнёнка, полученная от первой стрижки.

22

Душман — буквально злодей, враг.

23

Посавина — географический регион, равнина вдоль реки Савы.

24

Осат — регион в центральном Подринье в Боснии и Герцеговине. Местные жители в XVIII–XX веках прославились как строители.

25

Речь идёт об особом глиняном кувшине с ручкой и загнутым носиком.

26

Марьяш — изначально народное название австрийской серебряной монеты Марии Терезии с изображением Девы Марии, позже — мелкой турецкой монетки, возможно, онлука. Каурским (немусульманским) марьяшем называли христианские монеты, салаусским предположительно турецкие. Считалось, что, выстрелив из ружья салаусским марьяшем, можно убить любую нечисть.

27

Аджиязма — святая вода, название происходит от греческого ἁγίασµα («агиасма»). По поверью, обладает магическими и лечебными свойствами. Так могли называть освящённую крещенскую или богоявленскую воду, воду из определённых источников, связанных со св. Параскевой, или воду, привезённую паломниками от Гроба Господня.

28

В сербской традиции кум — это не только крёстный отец ребёнка, но и важнейшее лицо на свадьбе, человек, связанный с семьёй как кровный родственник. Иоанн Креститель считается, соответственно, кумом Христа, поэтому Пурко и ссылается на него. Вероятнее всего, св. Иоанн при этом ещё и святой покровитель семьи Живана.

29

Кум, старый сват и деверь — традиционные роли на сербской свадьбе. В восточнославянской традиции деверь называется «дружка».

30

Задруга — традиционная крестьянская община, состояла из нескольких семей, ведущих совместное хозяйство.

31

По сербским поверьям, покойник может стать вампиром, если через его тело перескочит какое-нибудь животное.

32

Арнауты — албанцы.

33

В процессе производства ракии важную роль играет казан — устройство, с помощью которого перегоняется брага. Традиционно для хранения сырья и изготовления ракии строили отдельное помещение — качару.

34

Прозвища уважаемых людей достаточно необычны: их зовут приблизительно Станко Дуралей, Груя Поджарка и Рака Тук-Тук.

35

По сербской традиции имя ребёнку давал именно крёстный.

36

Гибаница — популярный на Балканах пирог из слоёного теста с сыром.

37

Каравайка — птица из семейства ибисовых.

38

На Космае можно выделить три вершины: Большой Космай, Малован или Малый Космай и Кошутица.

39

Гайдуки — изначально вооружённые крестьяне, боровшиеся против турок. В дальнейшем слово стало обозначать любых разбойников.

40

Дрекавац — фольклорная нечисть, может являться в облике различных животных. Существует представление, что это дух некрещёного младенца. Дрекавац кричит по ночам, как коза, на которую напал волк, этот крик предвещает смерть или несчастье.

41

Так называли австро-турецкие войны с 1735 по 1791 год.

42

Кочина крайина — название вооружённого антитурецкого движения сербов в 1787–1791 годах и одноимённая освобождённая территория.

43

Аф — от немецкого der Affe («обезьяна»).

44

Капитан — начальник капитании, административной единицы Княжества Сербия, аналогичной российскому уезду. В 1834 году капитании были официально переименованы в срезы.

45

Вероятно, Шабац. События рассказа происходят в окрестностях этого города.

46

Servus — латинское прощание, сокращение формулы servus humillimus, т. е. «ваш покорный слуга».

47

Карточный аналог игры в напёрстки.

48

Судя по всему, речь идёт об азартной игре, включающей в себя два пояса либо верёвки. Ведущий сворачивает пояса в круг так, чтобы было неясно, в которое из двух оставшихся посредине отверстий нужно засунуть палец, чтобы удержать пояс, когда потянут за свободные концы.

49

Ала или хала — вредоносный дракон из сербского фольклора, приводит за собой тучи, уничтожающие градом урожай. Бороться с алами могут ветровняки или другие алы.

50

Препеченица — ракия двойной перегонки.

51

Уштипцы — кулинарное изделие из жареного теста, наподобие пончиков.

52

Цицвара — каша из кукурузной муки, сыра и каймака.

53

Каймак — молочный продукт, по сути крайне густые сливки.

54

Слава — празднование дня семейного святого, крайне важный для сербов праздник.

55

Мироч — гора в Восточной Сербии вблизи границы с Румынией, влахи — национальное меньшинство, этнически близкое к румынам.

56

По традиции продажу имущества с молотка объявляли барабанным боем. При этом барабан, как правило, делался из козлиной шкуры, поэтому иногда это называли «кричать козлом».

57

Кафана — род питейных заведений или закусочных в Сербии и соседних странах. Это место общения, изначально посещение кафан считалось мужским занятием.

58

«Помнишь ли ты тот час?» — известная кафанская песня о любви, автор текста — Спиридон Йович (1801–1836).

59

Чевапчичи — балканские жареные колбаски из перемолотого мяса с луком и приправами, вид кебаба.

60

Вероятно, речь идёт о сербско-турецких войнах 1875–1878 годов, в ходе которых были освобождены южные сербские территории, и последовавших за ними Сан-Стефанском мире и Берлинском конгрессе 1878 года.

61

Теразие — одна из центральных площадей Белграда.

62

Стамбол-капия — название одних из четырёх ворот Белграда. Место имело недобрую славу из-за проводимых турками массовых казней, поэтому в 1866 году Стамбол-капия была разрушена по приказу князя Михаила Обреновича.

63

Искажённое французское tour des mains («поворот за руки») и chaîne anglaise («шен англез», фигура кадрили).

64

Как и у героев следующих историй, прозвище Уроша крайне неблагозвучно.

65

Челе-Кула, или Башня черепов — памятник времён первого сербского восстания, построенный турками из черепов убитых сербов.

66

Острова Серби не существует, однако подобная башня черепов существовала на острове Джерба (современный Тунис). Это намеренное искажение названия связано с тем, что образ путешественника, как и профессора из «Сахарной головы», Глишич создал как сатиру на одного из своих современников, Милоша С. Милоевича, автора трёхтомных путевых заметок о путешествии по Старой Сербии (то есть Южной Сербии, а также Косово и Метохии), опубликованных в 1871–1877 годах. Милоевич был патриотом-энтузиастом, за счёт чего его записи народных песен и обычаев полны фальсификаций, подделок средневековых надписей и т. д.

67

В 1861 году в Княжестве Сербия было выпущено предписание, регламентирующее устройство корчмы и в целом работу подобных заведений.

68

Чоканчич — небольшой стеклянный сосуд для ракии, по форме напоминающий колбу.

69

Комовица — ракия из виноградного жмыха.

70

Шубара — традиционная меховая шапка.

71

Шайкача — традиционный сербский головной убор, шапка из мягкой ткани V-образной формы.

Content

Милован Глишич
Спустя девяносто лет

Ночь на мосту

Чары

Родительская суббота

Спустя девяносто лет

Братец Мата

Редкий зверь

Циркуляр

Сахарная голова

Нехорошее число

Придорожная корчма

Примечания