Гонки олегархов

Глава 1

Американские инженеры совершили настоящий технологический подвиг: еще весной шестьдесят восьмого они сделали и провели испытания ракеты, способной вывести на земную орбиту примерно сто десять тонн полезного груза. А с декабре шестьдесят девятого с помощью этой ракеты они отправили в путешествие вокруг Луны космический корабль с экипажем из трех человек. Корабль Луну облетел и благополучно вернулся на Землю — и этот полет, по словам Павла Анатольевича, обошелся им в сто одиннадцать миллиардов рублей, то есть в двадцать один миллиард очень даже полновесных долларов. Но на этом «лунная экспансия» американцев закончилась: президент Рейган закрыл финансирование программы.

Закрыл вовсе не потому, что не захотел, чтобы американцы первыми высадились на Луну, а по вполне объективным причинам: установленная на космическом корабле вычислительная машина просто не справилась со стыковкой «спускаемого аппарата» с кораблем. Насколько мне удалось узнать от товарища Судоплатова, в этом полете спуск на планету вообще не предусматривался, янки всего лишь постарались отработать стыковку двух аппаратов на лунной орбите — и у них просто ничего не получилось. По вполне объективной причине не получилось: вычислительная машина на корабле была вообще «советской», то есть собранная из советских микросхем и в целом повторяла архитектуру нашей же «бухгалтерской» машины (так как СССР другие просто за рубеж не продавал), а у этой машины был всего лишь один «приборный интерфейс», к которому можно было подключать монитор с клавиатурой или принтер, а скорость передачи данных по нему была крайне невысокой, в пределах сотни байт в секунду — и там, возле Луны, машина просто не успевала получать данные с датчиков корабля. И в результате янки все же стыковку произвели (вручную, что свидетельствовало и о высочайшей подготовке американских космонавтов), но проведенный после полета анализ ситуации показал, что вероятность успешной стыковки составляет менее двадцати процентов — и американский президент (который дураком отнюдь не был) решил, что прежде чем на Луну лететь, нужно довести до должного уровня отечественную микроэлектронику и все отпущенные на программу средства перенаправил на развитие полупроводниковой промышленности. Сразу пять миллиардов долларов перенаправил, из которых миллиард получила небольшая компания из Сан Хозе под названием Файрчайлд…

Миллиард — это очень даже дофига, но я все же немного историю этой компании знала и была уверена, что сначала в ней начнутся серьезные склоки, народ довольно быстро оттуда разбежится в целях получения «отдельного финансирования» и год-полтора компания ничего интересного сделать не сможет. Потом, конечно, да, если финансовый поток не иссякнет, то там много всякого интересного появится — но и в СССР наука и промышленность на месте стоять не будет. И особенно она стоять не будет потому, что у нас с сырьем для этой промышленности дела обстояли на порядки (на много порядков) лучше, чем в Заокеании. Причем уже «навсегда»: товарищ Пономаренко все же нашел какой-то общий язык с Мао и в Китае начал строиться огромный комбинат по добыче ценных минералов. Вроде как «совместное предприятие», только в нем Советскому Союзу принадлежало семьдесят процентов акций и, соответственно, восемьдесят процентов произведенной на комбинате продукции. То есть будет принадлежать когда все там строящееся заработает — а на строительство по планам отводилось почти пять лет…

К тому же остальные тридцать процентов «в равных долях» принадлежали и Китаю, и Северной Корее: переработка добываемой там руды должна будет вестись по отработанным в Корее технологиям. Но Мао искренне считал, что он подписал очень выгодный для Китая договор. Я тоже так же считала, ведь в соответствии с договором Советский Союз там не только карьеры и ГОКи строил, но и создавал всю необходимую для работы огромного комбината инфраструктуру (включая, кроме всего прочего, строительство нескольких довольно немаленьких городов и создание приличной современной сельскохозяйственной области для обеспечения рабочих хотя бы продуктами питания). А еще для обеспечения очень немаленького комплекса предприятий необходимой для их работы энергией «совместной компании» передавались и отдаленные от комбината участки для строительства угольных шахт и транспортных систем. Причем по углю, в отличие от самого комбината, вся добыча должна была принадлежать уже Советскому Союзу. Не в смысле, что СССР мог этот уголь куда угодно поставлять (его только для электростанций было разрешено использовать), а в том смысле, что исключительно советские специалисты решали, сколько его добывать и как.

По моим прикидкам во Внутренней Монголии на комбинат после его запуска должно было трудиться порядка пары миллионов совершенно китайских рабочих, а всего вся создаваемая там система должна была обеспечивать всем необходимым уже миллионов десять китайцев. Каждый из которых будет точно знать, что он живет в «раю» исключительно благодаря Советскому Союзу. Правда, «рай» там предполагался по сравнению с современной китайской жизнью — но для работающих и живущих там людей он точно будет восприниматься как рай на земле: сейчас в Китае просто не умирать с голоду считается величайшим счастьем…

Причем это было вовсе не «гиперболой» — я насчет «умирать с голоду»: товарищ Мао в целях «скорейшей индустриализации страны» у крестьян, которые составляли больше восьмидесяти процентов населения, для прокорма рабочих в городах и солдат в армии забирал практически весь урожай, оставляя самим крестьянам в среднем по сорок килограммов зерна на год! И в деревнях вообще не было ни медицинского обслуживания народа, ни даже школ нормальных — и даже жилье там строить запрещалось, чтобы крестьяне не забирали «ценные ресурсы» у «растущей индустрии». Понятно, что эта самая индустрия в результате демонстрировала выдающийся рост, вот только, как говорили во времена моей старости, «рост был отрицательный». Выдающийся отрицательный рост, ведь в процессе идущей сейчас там «культурной революции» две трети инженеров и больше половины техников были просто уничтожены, а неграмотные (реально неграмотные) рабочие героически гробили даже имеющееся на заводах оборудование. И скорость нарастания глубокой задницы лишь увеличивалась, так что Мао решил, что скинуть заботу о десятке миллионов человек на территориях, «с которых просто взять нечего», будет благом для страны.

И опять: Мао был прав, вот только он не совсем понял, благом для какой страны окажется его решение. Хотя для Китая, точнее, для очень немаленького количества китайцев, оно точно благом станет. По крайней мере я, посмотрев планы, составленные в Совмине, подумала, что вскоре в этих довольно безлюдных районах население вырастет в лучшем случае вдвое (а в худшем — уже раз в десять). Потому что люди — даже совершенно неграмотные крестьяне — очень хотят есть…

И не только в Китае но, допустим, в Корее люди уже поняли что нужно делать, чтобы чувство голода постоянно не испытывать. Там, конечно, работы было еще очень много, но люди осознали, что их работа очень скоро принесет более чем заметный результат — и вкалывали как бешеные. А вот в СССР, где с голодом было уже покончено, люди как-то расслабились — хотя до того славного момента, когда у людей питание будет не только «по калориям достаточное», но и сбалансированное, было еще очень далеко. И на очередном совещании Василий Семенович (то есть, конечно, Олег Николаевич) заметил:

— Мне кажется, что вскоре по благосостоянию КНДР просто обгонит СССР.

— Это почему? — очень удивилась я такому его высказыванию.

— Просто потому, что в Корее под руководством товарища Кима народ гораздо больше верит в светлые идеалы социализма и прилагает куда как больше сил для их достижения. А еще в Корее просто людей меньше и им дать все, что нужно для счастливой жизни, много проще.

— Я не уверена, что вы хоть немного правы: ведь если меньше людей, они и сделать всего могут заметно меньше.

— Если людьми не управлять, я имею в виду не управлять верно промышленностью и сельским хозяйством, то да, они сделают меньше. А меньшими по размеру коллективами и управлять проще, так что в Корее легко получится каждому человеку в обозримом будущем дать уже больше, чем в СССР. При нашей, безусловно, помощи, самостоятельно они будут раскачиваться очень долго. Но Союз уже им очень существенную помощь оказал и теперь КНДР готова к прыжку в светлое будущее, а вот СССР, к сожалению, не готов. Мы просто идем вперед а корейцы — бегут бегом.

— И мы бежим, вон, по вычислительной технике, по полупроводникам мы уже и американцев обогнали, а всю Европу…

— Светлана Владимировна, мы, благодаря в очень большой степени и лично вам, в одной области американцев обогнали, но в десятке других областей мы еще очень сильно от них отстаем. Но у нас и ситуация совершенно другая: мы ведь огромные силы и средства вынуждены тратить на оборону.

— А в КНДР на оборону даже в процентном отношении тратят в разы больше нашего, у Кима только в армии десять процентов населения, а у нас около одного процента.

— Это верно, но у нас, к моему глубочайшему сожалению, есть огромное количество внутренних врагов, а у Кима с ними все просто… было. Было, а теперь врагов больше нет.

— Но ведь и у нас… даже вы сами…

— Мне кажется, что вы просто слишком хорошо о людях думаете. Считаете, что если человек не ходит с фашистскими знаменами и не кричит «слава капитализму», то он не враг. Но это не так: насколько мне известно, в том же Израиле их авиакорпорация больше чем наполовину укомплектована выпускниками советских авиационных ВУЗов, а ведущими инженерами там вообще работают бывшие ведущие из КБ Микояна.

— Ну, допустим, но люди сами решили покинуть СССР и нам они, по крайней мере изнутри страны, гадить уже не будут.

— Будут гадить снаружи. Но мне было бы интересно узнать, почему товарищ Микоян своим ведущим инженерам дал справки о том, что они не являются носителями советских государственных и промышленных секретов.

— Хм… я об этом не знала, попробую уточнить. А вы начальству-то сообщили?

— Не надо вам уточнять, им уже занимаются кому положено по должности. Я просто пример такой привел: уж больно много у нас где люди гадят потихоньку, почти незаметно, внушая другим советским людям антисоветские мысли.

— Соглашусь пожалуй, это действительно проблема. Но вот как с ней бороться?

— Откровенно говоря, мне больше всего понравился ваш подход: подобных просто лишать средств на то, чтобы они получали свободное время для того, чтобы гадить. Особенно всяких деятелей, извините за выражение, культуры, которые свои подленькие идеи могут очень многим людям одновременно внушать. А вот способы, которые товарищ Ким использовал, мне тоже в принципе нравятся, но для широкого применения я бы их не рекомендовал. Потому что слишком уж просто при этом скатиться в то, что сейчас в Китае творится.

— Кстати, о Китае. У меня в планах проставлено создание промышленно-сельскохозяйственного кластера во Внутренней Монголии, Но, откровенно говоря, я даже не представляю, как к такой задаче подступить. Потому что я могу себе представить, как решала бы ее в Советском Союзе — но там народ с совершенно другими привычками, они думают совсем не так, как наши люди и я не уверена, что способы, хорошо работающие у нас, там вообще хоть какой-то эффект дадут. А ведь там и территория в несколько раз больше, чем вся та же Северная Корея, и населения уже побольше…

— Если вы действительно не представляете, как за задачу браться, то могу дать совет. Возможно, не лучший, но, думаю, вполне рабочий: убежден, что если поставить руководителем всего этого района товарища Бурова Александра Петровича…

— А разве дед Игнат с китайцами…

— Товарищ Буров, насколько мне известно, даже китайский язык неплохо знает. То есть в Пекине все же по его речи поймут, что он не китаец, а вот уже в провинции… опять же, у него и немало неплохо знакомых китайских товарищей найтись может, по крайней мере на уровне руководителей районных парторганизаций и командиров армии, вплоть до начальников дивизий, кстати. Точнее, я просто нынешних их званий узнать все же не могу, но, думаю, минимум до начальников штабов дивизий…

— Интересно… но спасибо. Надеюсь, с Павлом Анатольевичем я быстро по кандидатуре договориться смогу.

— Вы не сможете, но если у вас возражений нет, то я быстро о таком назначении договорюсь. А затем…

— Я вас внимательно слушаю.

— Я вот о чем подумал. Мы — то есть вы, я, Игн…александр Петрович, будет практически одно дело делать. С немного отличными начальными условиями, но в целом стартовать нам придется примерно с одного места. И цели у нас будут примерно одинаковые.

— Вы имеете в виду построение настоящего социализма?

— Можно и так сказать, мы хотим — и действительно хотим закончить работу, которую начал Иосиф Виссарионович.

— Такая работа никогда не закончится.

— Вы тут серьезно ошибаетесь. Мы не должны построить общество всеобщего блага, мы должны создать систему, которая будет в постоянном режиме людям такие блага предоставлять во все возрастающих размерах. Точнее, систему, в которой все люди будут заниматься улучшением жизни всех людей в стране, и в которой будет действовать общий для всех граждан принцип «каждому по труду». И в которой каждый человек не просто сам жил и работал по этому принципу, но и всеми силами вынуждал, если хотите, и всех окружающих по нему же жить и трудиться. В которой иной образ даже мыслей будет подвергаться всеобщему осуждению. Не по принуждению подвергаться, а по зову души, если хотите — и чтобы работа всей системы вообще не зависела от необузданных фантазий какого-то отдельного человека, пусть даже и вставшего во главе всей системы…

— Хочу, и уже понимаю, что вам в Корее такое будет проще всего провести в жизнь: там менталитет подходящий.

— Что? А, понял. С одной стороны да, но с другой все же каждый хочет кушать и еще больше хочет, чтобы досыта ели его дети.

— Вы не знаете, кто в Корее главным богом работает?

— Богом? Вы о чем?

— Я просто хотела сказать «слава богу, что уж детей мы накормить досыта сможем». И накормим, а вот все остальное…

— Давайте после того, как Александр Петрович новое назначение получит, мы соберемся все вместе и обсудим, как мы будем к своей цели двигаться. У каждого путь будет свой, но если мы по пути будем помогать друг другу…

— То каждый своей цели достигнет гораздо быстрее. Когда вы с Павлом Анатольевичем договоритесь?

— Думаю, что уже завтра, правда, сейчас не скажу, утром или вечером. Но уже послезавтра…

— Я предлагаю собраться послезавтра в Приозерном: воскресенье, там нам точно никто поговорить не помешает. Причем сделать это стоит даже вне зависимости от решения товарища Судоплатова.

— Договорились. Я Александра оповещу…

В Ввоскресенье мы собрались в Приозерном, втроем собрались, и товарищ Буров сообщил, что решением Павла Анатольевича руководителем всех строек «особого района Внутренней Монголии» по согласованию с китайским руководством назначен инженер Игнатий Дмитриевич Павлов:

— Кто такой товарищ Буров, за рубежом много кому известно, а мне так даже приятнее будет, все же родители-то мне имя дали не просто так. Но это и неважно, я вам только для информации сообщаю.

— Информацию приняла, — усмехнулась я, — а для простоты общения предлагаю использовать кодовые имена. Василия Семеновича я буду называть просто «Дедом», вас, Игнат Дмитриевич, «Дедом Игнатом», а вы меня называйте в разговорах по телефону или — и особенно — по радио просто «Внучь».

— Почему «внучь»? — удивился дед.

— Потому что внучку я вроде уже переросла, вон какая вымахала. Теперь давайте обсудим, с чего мы работу будем начинать. То есть начинать с нуля тут придется только деду Игнату, Олегу Николаевичу уже гораздо легче, а мне — мне совсем легко, просто потому, что не нужно хотя бы о прокорме населения заботиться. Поэтому сначала подумаем, что Игнату Дмитриевичу нужно будет в обязательном порядке предоставить.

— А тут и думать особо не приходится, — хмыкнул дед Игнат, — мне нужно вообще все, что вы сможете предоставить. А для начала хотя бы продуктов некоторое количество подкинуть, все же на подведомственной территории у меня настоящий голод и я просто людей не смогу на стройки набрать. Потому что если человек от голода едва передвигаться может, то строитель из него вообще никакой.

— Вы, Игнатий Дмитриевич, можно подумать, вообще в КПТ не работали…

— Да помню я, вот только список не успел подготовить. Я вообще-то со старыми товарищами контакты поддерживал по старой памяти, да и по работе — это я насчет строителей китайских говорю, и по продуктам, как ни крути, до осени мне потребуется до двух миллионов тонн зерна. Минимум миллион, но, надеюсь, если все прочее у вас поставить получится, то уже со следующей осени район себя хоть как-то прокормить сможет. Плохо сможет, но хоть люди дохнуть перестанут. А чтобы сельское хозяйство так хоть как-то наладить, потребуются в первую очередь трактора, сколько — я через пару недель скажу, но всяко больше десятка тысяч, причем с трактористами вместе, топливо для тракторов, само собой, плуги всякие… рис в районе выращивать не получится, нужно будет всерьез заняться пшеницей и чумизой, ну и овощи, конечно, без них-то никуда. По мясу я пока просто воздержусь, но, надеюсь, в следующем году в районе хотя бы птицей можно будет народ немного подкормить.

— Это все замечательно, но мы не колхозный рай там строить собираемся.

— Мне обещали к концу следующей недели геологические карты передать, Пока что ясность есть только по двум угольным шахтам, ну и по основанным карьерам комбината будущего. И с карьером точно можно не спешить, его и через год вскрывать будет не поздно, а вот по электростанциям вопрос сразу будет очень остро стоять. Первым делом нужна будет станция в районе пятидесяти мегаватт на строящихся угольных шахтах, чтобы их энергией обеспечить, и минимум такая же уже в Баян-Обо. А судя по составу руд в Баян-Обо, там и просто металлургический завод выстроить будет крайне невредно, и если мы по крайней мере первую очередь такого завода в этом году запустим…

— Вопрос: если карьеры мы будет вскрывать в следующем году, зачем нам металлургический завод уже в этом?

— С рудой, Светлана Владимировна, я имею в виду простой железной рудой, в Китае проблем не будет, ее добывают много и куда девать не знают. Собственно, свою программу малой металлургии товарищ Мао и запустил потому что руды был избыток, а пользы он нее вообще не было. Так что насчет руды мы можем вообще не беспокоиться, а для китайского руководства это будет всего лишь подтверждением того, что комбинат все для него необходимое будет сам же и производить. Там же в любом случае для перевозки угля нужно будет километров двести железной дороги выстроить.

— Немало…

— Немало, но так как в районе народу сильно больше десятка миллионов человек, то при желании дорогу можно вообще за неделю выстроить: согнать туда миллион человек…

— Вы серьезно?

— Нет, конечно. Но электростанции нужны будут в самом приоритетном порядке.

— Ясно, и электростанции угольные. Попробуем их у немцев приобрести, сами быстро изготовить не сможем.

— А еще нужно будет очень тщательно подумать по поводу поставки удобрений, все же сейчас там урожаи просто удручающие.

— А какие? — поинтересовался дед. — Если речь пойдет об азотных, то можно будет в Корее пару небольших заводов заказать, там товарищи уже научились из угля мочевину делать.

— Можно подумать, кроме них никто этого не умеет, — пробурчала я про себя, но дед услышал:

— Во внутренней Монголии у Китая в основном бурый уголь, а в Корее как раз из бурого и делают. И установки делают именно небольшое, а потому производят их очень быстро. И работе на них даже крестьян можно будет быстро обучить, это вообще не химкомбинат какой, а именно небольшая установка. Эффективность у нее, конечно, низкая, и эти заводики как раз потихоньку товарищ Ким закрывает, запуская уже серьезные заводы — но можно их не на переплавку пускать, а отправить в Китай, так как года на три работы их еще хватит.

— А они у тебя дорогие?

— Игнат, должен будешь, и не мне, а товарищу Киму. Но должен будешь все же немного. Там еще в комплекте небольшая электростанция идет, которая и заводик этот, и поселок рабочий электричеством может обеспечить. Поселок без излишеств, только на освещение в домах электричества хватит…

— Да там не то что о керосиновых лампах народ не знает, большинство даже свечу обычную в жизни не видели, так что… Беру.

— Вы, конечно, молодцы, товарищи, что уж и говорить! Мы здесь сейчас не о том, что куда и когда передавать друг другу будем, говорим, а о наших планах. Глобальных планах, не на нынешний даже год и не на пятилетку, а вообще. Кто кому чем помочь сможет, это мы уже в рабочем порядке решать будем, а меня пока больше интересует вопрос что мы делать-то собираемся. В смысле, к чему стремиться будем.

— Ясно к чему, — усмехнулся дед, — мы будем строить социализм по заветам товарища Сталина. И защищать его, только сейчас уже, как вы, Светлана Владимировна, говорите, экономическими методами? И методы мы будем применять в соответствии с тем, что нам под управление досталось, то есть довольно разные. Очень разные, но я, думаю, вас в этом соревновании, серьезно так обгоню.

— Ты? Обгонишь Внучь? — рассмеялся дед Игнат. — Да она тебя, да со всей мощью Союза, как щенка уделает.

— Обгоню, и я ей уже объяснил почему. Если она, конечно, не будет в соревновании таком жульничать.

— Не буду, дед, точно не буду. Потому что у нас соревнование будет не кто кого победит, а кто кого поведет вперед, своим примером показывая, как правильно жить и работать. И строить счастливую жизнь… кстати, деду Игнату нужно будет определенную фору обеспечить: ему еще с товарищем Мао предстоит серьезно пободаться.

— Это почему придется?

— Потому что если у него будет хоть немного получаться то, к чему все мы стремимся, то всем, причем уже в самом Китае, станет ясно, то Мао — я таких слов не знаю, но, надеюсь, вы поняли кто.

— Ничего, я знаю, кто меня там прикроет, по крайней мере на первое время, — хмыкнул дед Игнат, — а когда мы дело наладим, народ уже сам разберется, что делать нужно. Так что друг на друга посмотрели, цели в общем наметили, и что, разбегаемся? Пора за работу браться… Светлана Владимировна, последний вопрос. Вы уж извините, а Внучь — это вы…

— Я же вроде сказала.

— Я о другом спрашиваю: вы или ты?

— А… на ты, конечно. Дедам к внучке на вы — народ не поймет.

— Какой народ?

— Тот, который будет наши разговоры внимательно слушать. И не только из-за рубежа. Олег Николаевич, у вас самолет, если я не ошибаюсь, завтра в десять утра?

— Да.

— А я в Пекин завтра вечером вылетаю. А когда в район… там уточнять придется.

— Значит… значит через неделю созваниваемся. В девять утра по Москве проведем первое селекторное совещание. Номер мой вы знаете… Ну что, допивайте чай и поехали на аэродром?

Глава 2

Есть в природе очень интересный металл с названием «цезий». Он плавится при температуре в двадцать восемь градусов, а кипит при шестистах семидесяти. И энергия ионизации у него меньше четырех электрон-вольт, а если приложить энергии столько, сколько нужно для ионизации, скажем, ксенона, то с атома цезия при этом сдирается уже три электрона — и это при том, что весит этот атом примерно столько же, сколько и ксенон. В переводе на русский язык это означает, что если цезием заправить электрореактивной двигатель, то для создания той же тяги, что на ксеноновом, электричества потребуется примерно втрое меньше. И был у цезия единственный, можно сказать, недостаток: он был просто безумно дорогим. Почти вся мировая добыча его была сосредоточена в Канаде, и там его добывали меньше полутонны в год, а все мировые запасы металла оценивались примерно в пятьдесят тысяч тонн.

Только вот оценивались они у капиталистов, и мировая добыча только разные капстраны учитывала, но было одно местечко, о котором я точно знала, что в нем этого цезия спрятано примерно шестьдесят процентов от всего, что на Земле добыть возможно — но знала об этом на всей нашей планете пока что я одна. Точнее, сейчас еще парочка человек была в курсе — но товарищи Ким и Архипов тоже не знали, сколько в Северной Корее цезия в земле лежит. Не знали, но металл добывали, и поставляли его (по мировым ценам, мы же не грабители с большой дороги) в Советский Союз. Понемногу поставляли, пока что килограммов по двадцать в год — то есть все, что им добыть удавалось.– а Советский Союз тут же весь этот металл и тратил. Запихивая его в «баки» спутников серии «Звезда».

Вообще-то эти громадины были разработаны еще товарищем Расплетиным и считались совершенно необитаемыми спутниками. Но буквально «на всякий случай» Александр Андреевич предусмотрел возможность ремонта спутника на орбите и поставил туда стыковочный узел. Обитаемыми спутники не стали, но вот принять космонавта, который уже с автономной системой жизнеобеспечения может провести внутри махины мелкий ремонт они были в состоянии — и народ этим активно пользовался. Потому что сами по себе «Звезды» мало что весили по двадцать четыре тонны, так еще и стоили дороже, чем если бы их из литого золота изготовили. Может и не дороже, то есть на Земле они не дороже стоили, но вывод таких чух на орбиту обходился стране, между прочим, слегка так побольше сотни миллионов рублей. А если учесть, что при пусках уже два спутника, каждый ценой под миллиард, «уронили», то поддерживать работу действующих было просто необходимо. И не потому, что «денег жалко», каждый «ремонт» тоже за полсотни миллионов стране обходился, а потому что «Звезды» были основными спутниками системы «Легенда» и только благодаря им страна всегда знала, куда в океане плывет супостат и не затевает ли он что-то нехорошее.

Пока еще недостаточно хорошо знала: для полного покрытия нужно было, чтобы по орбитам шесть спутников летало, но в КБ, носящем теперь имя академика Расплетина, на изготовление агрегата «с нуля» уходило почти два года и новых спутников пока что просто не было готово. Но у меня было надежда (все же не уверенность, так как всякое может случиться) что через год вся система заработает в штатном режиме. Но и тогда все же новые спутники нужно будет делать: эти железяки как не ремонтируй, но они когда-нибудь все же сломаются. А отвечать за быструю замену сломанного на рабочий придется мне: как первый зампредсовмина я отвечала за почти всю оборонку. Ну работа у меня была такая: отвечать, мне по должности это положено делать…

И отвечать за то, чтобы работающие все же не ломались. То есть, кроме всего прочего, планировать и утверждать пуски «экспедиций посещения» — а для этого мне требовалось где-то изыскать на это денежки и дать их тем, кто все нужное сделает. То есть от меня, по большому счету, только это и требовалось… про «Звезды» если говорить, а вообще от меня требовалось изыскивать деньги на очень много разных программ, от строительства атомных (и не атомных) электростанций до, вот, обеспечения всем необходимым создания нового технологического кластера в Китае и, безусловно, помощи в «строительстве социализма» в Корее. Слава всем богам, что СССР всерьез помогал социализм строить только товарищу Киму!

На самом деле никто, конечно, меня деньги зарабатывать на все оборонные и научные программы не просил даже: есть же бюджет, оттуда деньги выделяются в соответствии с планами и их нужно всего лишь «правильно распределить». И даже распределением этим не я занималась, мое дело было какие-то транши утвердить или перенести при необходимости. Но так как денег в том же бюджете всегда не хватало и даже «выделенное по плану» не всегда появлялось в реальности, то если у меня получалось сколько-то через КПТ добыть сверх планов, то я могла как раз сверхплановыми деньгами распоряжаться по своему усмотрению. Правда, товарищ Малышев «дал мне волю» относительно примерно трети таких «сверхплановых доходов», а остальное тратилось уже без меня, так как денег не хватало вообще всем. То есть не хватало «овеществленного труда», так как не хватало тех, кто труд может «овеществить» с должной эффективностью: крестьян на те же стройки стало найти очень просто — но вот эффективность работы этого крестьянина вызывала жалость. Две жалости: к самому мужику, получавшему за неквалифицированный труд все же копейки и к бюджету, из которого приходилось много денег тратить чтобы эти крестьяне могли себе хотя бы на хлеб заработать…

Поэтому, хотя из КПТ мне периодически удавалось довольно приличные деньги все же извлечь, большую их часть я тратила не на производственные программы: в свое время в своем родном городке я один раз это уже прошла и убедилась в эффективности подхода на личном опыте. Жалко лишь, что убедить других в этом было непросто, но я и убеждать не стала: есть же вполне работающий Комитет (по очень передовым технологиям), вот он такие исключительно передовые и отрабатывает на живых людях. Тратя при этом очень немаленькие деньги, но тратя-то их не из бюджета, так что все желающие эти денежки отъесть, могут идти лесом.

А подход был очень простым. И его как раз сейчас и в КНДР дед массово использовал: человек, ничего не умеющий в разрезе очередной производственной задачи, сначала обучался (и очень интенсивно обучался) выполнять одну-две простейших операции. И ставился эти операции выполнять на рабочем месте — но это лишь для того, чтобы не требовалось его дальше «кормить бесплатно». И когда он начинал уже себе на корм именно зарабатывать, его (правда, в совершенно добровольном порядке) учили дальше. Из-за «добровольности» я столкнулась с первым отличием между СССР и Кореей: «там» учиться дальше шли вообще все поголовно, и дед мне как-то мельком сказал, что уже старики за шестьдесят яростно осваивают… стараются осваивать новые профессии. А у нас продолжение обучения (совершенно профессионального, а не «общеобразовательного») привлекало даже чуть меньше трети от «молодых специалистов». Люди «за полтинник» вообще учиться не желали, и даже на первый этап шли лишь потому, что без него теперь почти нигде на работу вообще людей не брали…

Но и такой «урезанный» вариант все же оказался вполне рабочим: в Ставрополе (который, в связи с «новой политикой», не получил «итальянское» название) потихоньку заработал новый автосборочный завод. Пока автосборочный, там только кузовное производство было полностью обустроено и сборочный конвейер — но завод уже начал производить по десять тысяч автомобилей в год. Пока по десять тысяч, но так как цена на новую машину совершенно волюнтаристским образом была установлена в семнадцать тысяч, а заводская себестоимость самобеглой тележки получалась в районе семи, сотня миллионов «внеплановых» денег с завода в бюджет поступала. Да, я знаю, что «место проклято», но уж больно удобным оно было с точки зрения логистики (на которую тоже не приходилось очень много денег тратить), так что вот так.

Завод должен был постепенно (очень постепенно) развиваться и выйти на ежегодный выпуск полусотни тысяч автомобилей, которые, по сути, были уменьшенными копиями «Камы» размером уже с «Москвич» из моей прошлой юности, и приносить стране уже по полмиллиарда в год. А пока в Ставрополе без особого фанатизма строили жилье для будущих рабочих, инфраструктуру создавали — и поднимали новые цеха. По планам через пару лет там должны были уже и моторы для автомобилей самостоятельно выпускать — а пока моторы туда шли из Благовещенска, где завод тоже расширялся — и тоже «постепенно». Ну не было в стране денег на «грандиозные стройки», а вот так, медленно и печально, можно было выстроить очень много.

А еще можно было довольно много всего выстроить вообще денег из бюджета практически не вкладывая — просто потому, что там денег уже более чем прилично «вложили». Худо-бедно в стране работало чуть меньше десятка тысяч очень неплохо оборудованных МТС — но «по профилю» они по-настоящему работали хорошо если три-четыре месяца в году, так что перевести их на круглогодичную работу было совсем нетрудно. Трудно было придумать, подо что их профилировать — но трудно только если не думать. А вот если подумать, то оказывалось, что автосборочный завод в Ставрополе семьдесят процентов комплектующих получает примерно с семи сотен таких МТС. Да, на машинно-тракторных тоже определенную (и не самую дешевую) работу провести потребовалось, но затраты на новое оборудование оказались даже не в разы, а на порядки ниже, чем потребовалось бы на строительство и оснащение специализированных заводов, да и люди на МТС, как выяснилось, были куда как более склонны свои профессиональные навыки совершенствовать. Там картина была примерно как в моем «родном городке»: дети работали с родителями, работой своей гордились и старались «родных не посрамить», да и опыт старшие передавали младшим куда как эффективнее (иногда и ремнем по заднице он передавался, но ведь передавался!),

Ставропольская машина получила название «Самара» — в честь реки, которая там относительно недалеко протекала, а вот еще одна машина такого же класса (правда, внешне совсем другая, я товарищам нарисовала что-то вроде «Джетты») называлась «Ишим» — потому что ее выпускать стали на заводе в Петропавловске. Самый недорогой завод там получился, его вообще организовали на базе местной МТС. И организовали просто потому, что эта МТС оказалась очень мало кому нужна: в области таких уже больше двух десятков было понастроено, а вот в самом городе МТС выстроили как местный трактороремонтный заводик — но если есть запчасти, то любой трактор и на сельской МТС прекрасно чинился, а если запчастей нет, то самое глупое, что можно было сделать — это «строгать» их на коленке. Там могли вообще любую запчасть изготовить, но уж больно дорогой она в результате получалась — и уже установленные мощности оказались невостребованными. А КПТ их «востребовал», и тем более востребовал, что в Петропавловске на этой МТС очень неплохую литейку выстроили, и после недорогого ее переоборудования там могли даже моторы для автомобилей изготавливать. Пока понемногу, да и себестоимость этого автомобильчика оказалась несколько выше, чем я предполагала — но «волевым решением партии в моем лице» все сверхплановые доходы с этого заводика теперь направлялись на его расширение и, по моим прикидкам, уже со следующего года он тоже минимум по четверти миллиарда в бюджет давать будет. При том, что если вообще все затраты подсчитать, на его создание ушло порядка полутора сотен миллионов и еще миллионов триста будет потрачено в ближайшем будущем.

Но это ближайшее будущее все же было именно будущим, а в настоящем нужно было очень быстро скоординировать, кроме всего прочего, и планы по Корее и по Китаю. И самым сложным, к моему удивлению, было именно товарищу Киму помочь. Я вообще-то была в курсе, что ему от японцев очень странное «наследство» досталось, а дед как раз в январе закончил подсчеты того, насколько это «тяжелое наследство» будет дальше тормозить рост корейской экономики — и его расчеты меня прилично так расстроили. Потому что выяснилось, что или придется «быстро потратить» около двух миллиардов совершенно советских рублей, или придется потратить медленно, но минимум по миллиарду в год в течение следующих уже лет десяти, а то и больше.

«Наследство» оказалось «с внутренней подлянкой», а я на это вовремя внимания не обратила. То есть знала, но не сочла существенно важным то, что от японцев Северной Корее досталась энергетика, вырабатывающая электричество с частотой в шестьдесят герц. Причем в розетках было все же двести двадцать вольт, так что плиты электрические и лампочки вполне нормально работали, а вот моторы на фабриках… они тоже работали, но с ними было все очень непросто: «стандартные советские» моторы для работы в таких сетях точно не подходили и для Кореи специально шестидесятигерцовые у нас делали — и они получались заметно более дорогими. И еще для товарища Кима и генераторы под шестьдесят герц делались — но все же далеко не все. И теперь картина сложилась совсем уж паршивая: на восточном побережье усилиями деда большая часть сетей была пятидесятигерцовой и там советское оборудование очень даже неплохо шло — а вот со стороны Желтого моря в основном работали все на шестидесяти герцах. В принципе и это было терпимо, но после запуска нашей атомной станции там должен был начаться подлинный бардак: Средмаш изначально не предполагал серийное оборудование под странные корейские сети переделывать (так как при этом цена станции вырастала больше чем на четверть). А что такое будет из себя представлять такой бардак, я и сама уже знала, на примере автозавода в Токчхоне: там на располагающейся неподалеку ГЭС два генератора выдавали в сеть пятьдесят герц, а еще четыре — шестьдесят, которые «отправлялись» в Пхеньян, и в случае каких-то неисправностей и во время штатной профилактики автозавод просто замирал. А чтобы не терпящие простоев производства не остались без электричества (те же плавильные печи на моторном производстве, например), на заводе была установлена моторгенераторная установка на пять мегаватт. Дорогущая, и работающая хорошо если несколько часов в месяц — но без нее просто обойтись было нельзя.

А еще нельзя было перекинуть часть энергии с восточного побережья на западное или наоборот, и часто случалось (особенно в сезон дождей), что на востоке заводы останавливались из-за нехватки электричества, а на западе ГЭС просто спускали воду потому что электричество с них потреблять было некому. А вот чтобы всю систему страны перевести на единое (и все же «советское») электричество, и требовалось, по расчетам деда, примерно два миллиарда потратить. Хорошо еще, что больше половины он предполагал потратить из бюджета все же Кореи — но я обнаружила в его расчетах «мелкую логическую ошибку» и по моим уже подсчетам было выгоднее большую часть денег все же в СССР на это дело потратить. Просто потому, что я считала «экономику целиком», а у нас заводы, выпускающие те же электромоторы для станков, производили их более чем вдвое дешевле. Да и в таком случае не требовалось «приостанавливать» развитие уже корейской промышленности на полтора года. А деньги — деньги на все это все равно минимум наполовину товарищ Ким сразу же Советскому Союзу и выплатит — как раз результатами работы «неостановленной промышленности».

Но так как мои идеи столкнулись с определенным непониманием со стороны дедов, пришлось их срочно выдергивать в Москву: селектор — это замечательно, но по селектору очень трудно всерьез ругаться, при необходимости применить рукоприкладство просто не получается. Я, конечно, драться с дедами не предполагала, но вот возможность быстро вызвать нужного для решения какого-то вопроса специалиста была важна, да и время общения при личной встрече особо не ограничивалась. К тому же ко второй половине февраля уже удалось примерно скомпоновать планы не текущий строительный сезон и там тоже проявилось многое, нуждающееся в тщательном обсуждении…

Товарища Архипова товарищ Ким уважал в том числе и за то, что он — чуть ли не единственный из советских специалистов, работающих в Корее, его называл правильно: Ильсон. А это не просто радовало руководителя КННДР, но и свидетельствовало о том, что товарищ Архипов очень внимательно относится и корейским традициям и корейскому народу. И традиции эти знает и понимает, поэтому — среди всего прочего — у него почти все предлагаемые им проекты давали хороший и очень своевременный результат. С теми же солончаками у него очень даже неплохо получилось… то есть солончаки сам корейский народ под руководством партии превращал в плодородные поля, но вот придуманная товарищем Архиповым система поощрений рабочих на верфях и металлургических заводах позволила удвоить выпуск нужных судов. Да и то, что он на самоходных баржах распорядился ставить поставляемые из СССР снимаемые со старых танков моторы вместо того, чтобы моторы для них на корейских заводах делать, в конечном итоге оказалось верным решением: теперь на судомоторном заводе двигатели стали производить более мощные, которые ставились уже на океанские суда — и это сильно помогало стране в обеспечении населения продовольствием. Да, за эту мелкую рыбешку приходилось пока отдавать почти половину выстроенных рыболовецких суденышек, но все же сталь было производить проще и дешевле, чем продукты, а всего через несколько лет и отечественные рыбаки смогут людям достаточно рыбы дать. Когда на моторостроительном научатся делать такие же моторы, какие пока поставляются из Финляндии…

Вероятно, и его предложение ускоренными темпами поменять в республике всю систему электроснабжения окажется полезным. Тем более полезным, что большую часть требуемых электрических моторов и некоторое число генераторов СССР поставит в кредит, с оплатой в достаточно отдаленном будущем, но поставит очень быстро и всю эту работу можно будет закончить не позднее, чем через полтора года. А если потом, как предлагает Олег Николаевич, на парочке небольших фабрик снимаемые электрические машины постепенно переделать под советские стандарты, то их с удовольствием приобретет западный сосед. И уже, можно сказать, приобретает: в качестве предоплаты товарищ Мао передал Корее двадцать тысяч тонн хлопка. А всего предполагалось получить по этой программе сто тысяч тонн — и тогда и в стране у населения не будет проблем с одеждой (особенно у детей не будет), и часть продукции можно будет отправить в СССР в качестве погашения полученных кредитов. Уже можно довольно заметную часть продукции отправить в Советский Союз, и далеко не одну лишь одежду…

Василий Семенович (то есть все же Олег Николаевич) совершенно неожиданно для себя получил орден Чосон Рорик Хунджанг — то есть орден Труда, и получил он его за то, что смог решить одну серьезную для небольшой республики проблему. Проблему острейшей нехватки бензина: СССР, конечно, бензин в страну поставлял, да и уже несколько заводов по производству топлива из угля работали — но бензина все равно не хватало. А вот чего в стране теперь получалось довольно много, так это рисовой соломы. Паршивой, из нее даже пеллеты было делать невозможно, так что ее большей частью просто оставляли гнить на полях или вообще сжигали безо всякой пользы. А два года назад ее стали запихивать в метановые танки — и вот в качестве сырья для получения горючего газа она стране очень даже неплохо пригодилось. А усилиями Олега Николаевича был выстроен небольшой заводик, выпускающий маленькие, сорокалитровые стальные баллоны, в которых газ мог храниться при давлении в двести атмосфер — и советские инженеры предложили на заводе в Токчхоне такие баллоны ставить на грузовики.

На простой «Сунри-58» на заводе ставилось по четыре баллона, на специально доработанный — по шесть. И теперь грузовики могли прекрасно работать, не потребляя остродефицитный бензин. Конечно, газа с двух ранее выстроенных газовых заводов для полного перевода грузового автотранспорта на такое топливо было маловато, но ведь газовый завод сам по себе был отнюдь не венцом высочайших технологий и уже зимой началось строительство еще пяти таких же заводиков. А уже корейские специалисты (биологи, обучившиеся в СССР), пришли к выводу, что если на таких заводах использовать не только солому (и отходы городских канализаций), но и отходы уже промышленности пищевой, что уже через два года грузовому транспорту в стране бензин вообще не понадобится. Все же страна-то было по размеру невелика, полностью заправленный грузовик ее почти везде мог из конца в конец пересечь. Конечно, для того, чтобы грузовики могли везде газ использовать, предстояло и множество газовых заправочных станций выстроить, и даже газопроводов проложить немало — но было уже очевидно, что получаемая при переводе на газ грузового транспорта экономия бензина очень быстро окупит все вложения. И это даже без учета пользы для сельского хозяйства: получаемый в газовых танках ил оказался прекрасным удобрением, на котором лучше всего теперь росла картошка. Да и использование этого ила в теплицах, уже почти полностью обеспечивающих страну пекинской капустой, тоже давало вполне заметный эффект.

Сам Олег Николаевич считал, что орден он все же не заслужил, ведь он всего лишь предложил воспользоваться советским опытом по этой части. Разве что в СССР грузовики просто природным газом чаще заправлялись, а в Корее такого вообще не было — но вот метановые установки газа уже давали немало — и старый инженер просто подумал, что сжигать его в топках электростанций, когда в стране бензина нет, несколько неверно. А еще он подумал, что «обогнать Внучь» ему будет все же непросто: да, корейцы работали очень усердно и старательно, но вот почему-то они почти никогда сами инициативы не проявляли. А самому ему придумать все, что нужно небольшой республике, будет очень и очень непросто. Хотя бы потому, что чаще всего он не знал, чего людям тут остро не хватает. Впрочем, Игнату наверняка придется еще хуже: мало, что понять китайцев не очень-то и просто порой, так еще «наследие культурной революции», которая все еще продолжала разрушать экономику страны, очень существенно вывернуло мозги китайским «гегемонам» и они вообще делали лишь то, что сами решили считать нужным.

Впрочем, подумал Олег Николаевич, мозги и поправить можно, а у Игната там есть на кого для этого опереться. Но как быстро получится решить хотя бы основные проблемы, было совершенно непонятно. То есть как их решить в Китае, и как их решить в Корее. И как их решить в СССР — а о проблемах Светланы Владимировны он на последнем совещании узнал очень хорошо. И ему это не понравилось довольно сильно…

Глава 3

Я сидела у себя в кабинете в полном одиночестве и напевала песенку. С очень простыми словами «И вышло у меня в ответе: два землекопа и две трети». И напевала ее, просматривая отчеты статистического бюро Заокеании. Потому что песенка (не знаю, переложил стих Маршака на музыку кто-то или нет, но у меня в голове и музыка подходящая образовалась) только потому, что этот статотчет сообщал, что в средней американской семье, представляющей «средний класс», было чуть больше трех с половиной детей. Ну да, данные были именно по «среднему классу», в отчете негры вообще не учитывались — зачем хоть как-то учитывать не людей-то? Ну и пролетариат в нем только краем одним просматривался — но цифры… не то что настораживали, но навевели вполне определенные мысли.

Я давно, еще в своей «прошлой жизни», из каждого утюга слышала в различной интерпретации «неоспоримый тезиз» о том, что с ростом благосостояния число детей в семье падает. Ага, как же! Сейчас в США как раз наступил «золотой век», благосостояние народа на максимуме (хотя, судя по тому же отчету, оно уже начало свое неторопливое падение) — а детей у самых благосостоятельных стало больше, чем когда бы то ни было. У белых благополучных американцев стало больше, а у негров… Среди них тоже начал формироваться «средний класс», даже один миллионер появился: Сидни Пуатье, сыгравший в знаменитом теперь на весь мир фильме «Полуночная жара» (который в СССР из моего прошлого шел вроде бы под названием «Душный вечер в Каролине») — но когда такой один на всю страну, учитывать его в статистике вроде и неприлично. Тем более неприлично, что в Штатах клан Кеннеди до президентства так и не добрался (то есть демократам там порулить страной не удалось) и никто ту же школьную программу для белых детей не «упростил» до уровня «черных» школ Гарлема, так что негры в стране так и остались маргиналами без каких-либо перспектив «выбиться в люди». А вот насчет детей у «выбившихся» мне было очень интересно.

Очень-очень интересно: у американцев в средней семье с тремя с половиной детишек опять таки в среднем работал один человек, а мать «работала» домохозяйкой. Ну, насчет домохозяек-то и у нас пока проблем нет, особенно у специалистов с высшим образованием, а основная разница между «там» и «здесь» состояла лишь в размере доступной семье жилой площади. И в количестве имеющихся комнат: хотя сами американские статистики по этой части анализ не проводили, они очень много интересных данных собирали и определенные выводы сделать было нетрудно. То есть подсчитать было нетрудно и, согласно уже моим подсчетам (я просто все исходные данные в компы затолкала и объяснила специалистам, как провести нужный корреляционный анализ) второй ребенок у янки в семье появлялся когда для него находилась отдельная комната-спальня, третий — когда для детей было уже минимум две отдельных спальни. Рождение четвертого уже от числа новых спален не зависело, а вот пятый и шестой (чисто статистически) рождались, когда в доме, которым владела семья, только для детей было уже минимум четыре отдельных комнаты. И это — с учетом американских стандартов: в доме должна обязательно быть «living room» (на наши деньги — общая гостиная), отдельная спальная комната для родителей. И — тоже момент, который упускать было нельзя — два туалета (как минимум «совмещенных» с ванной). Как очень-очень минимум: появление четвертого ребенка в семье (в белой семье, что так же стоило учитывать) практически полностью коррелировало в наличии двух ванн в доме, причем как минимум одна должны была быть отдельной.

Я заказала уже статистикам из КПТ проведение парочки дополнительных статистических расчетов, и попросила постараться проверить выводы и на более поздних данных (у меня был отчет за шестьдесят девятый только, за семидесятый в КПТ просто еще в компы загнать не успели), но общая картина мне была уже понятна. Однако понятна лишь мне, а для начальства требовались более обоснованные выводы подготовить… впрочем, люди поручение получили и работают, а работу они закончат довольно быстро, надеюсь, что к началу лета нужные документы у меня уже на столе появятся. И вот тогда…

И вот тогда дергаться будет уже просто поздно: строительный сезон в нашей стране начинался уже в апреле. В «среднестатистическом» Советском Союзе в апреле, а на юге он местами и в начале марта начинался, а местами вообще никогда не прерывался — но меня в первую очередь интересовали центральные регионы России: все же «в республиках» пока меньше десяти процентов населения проживало и там для обеспечения нужного уровня благосостояния много сил и средств не требовалось. Главным образом средств, причем большей частью финансовых — а с деньгами в СССР было (по крайней мере на моем уровне) что-то грустновато.

А грустновато было не потому, что денег мало была, а потому что очень много их приходилось тратить на вещи, которые к развитию страны прямого отношения вроде бы и не имели. То есть на оборону, и в этой части расходов бюджета даже армия отъедала очень незначительную часть. То есть армия все же много денег тратила, но по сравнению с другими «оборонными» статьями она казалась скромной родственницей-приживалкой, тихо сидящей в уголке. Вот взять, к примеру, расходы на космос…

Если взять расходы на космос (которые в бюджете отражались как «расходы на фундаментальные научные исследования»), то становилось просто страшно. Потому что в СССР ежегодно в космос запускали по полсотни разных спутников, а каждый пуск (если только пуски на Королёвских «семерках» считать) — это слегка так за семьдесят миллионов рублей, причем не считая стоимости самих спутников. А пуски «тяжелых» — там только расходы на ракету зашкаливали за сотню миллионов, а уж сами такие спутники (и станции, как пилотируемые, так и беспилотные) часто за миллиард стоили. Но не пускать все это «на ветер» буквально было ни в коем случае нельзя: «фундаментальные научные исследования» в основном все же крепили оборону страны. Очень неплохо укрепляли, и даже если посчитать экономическую эффективность, то расходы на ракеты давали гораздо больший эффект, чем если бы эти деньги потратили на выпуск танков. Просто потому, что со спутниками было ясно, нужно ли эти танки будет использовать — а без них легко может получиться так, что танки использовать будет уже просто некому.

Но и здесь мне (именно мне!) приходилось экономить каждую копеечку. Сейчас в небе болталось сразу три «Алмаза» (старых, дешевеньких, миллионов по триста каждый) и один новый «Алмаз-М», но, хотя военные меня изводили просьбами запустить вторую «эмку», станция все еще лежала на Земле в законсервированном виде. Да, на нее уже потратили миллиард — но в космосе она может проработать лет пять, и тратить еще один на производство следующей станции я сочла делом совершенно ненужным. Пока ненужным, пока «старые» (вообще-то изначально рассчитанные на пару лет работы) все еще могли использоваться по назначению. А на поддержку этих станций в рабочем состоянии нужно было в год (на каждую) два раза запустить корабли Челомея: они были полегче Королёвских, их и «старая» «Семерка» прекрасно на орбиту доставляла — и такой пуск обходился стране всего миллионов в пятьдесят. Да, для космонавтов работа на старых станциях была просто адом, но уж лучше я им за это по две с половиной тысячи за день работы платить буду, все равно на порядки дешевле стране это обойдется, чем новые, «комфортабельные» станции запускать.

И вот примерно так же мне приходилось «управлять» очень многими отраслями. Взять, к примеру, Средмаш: по поводу бомб у меня вопросов вообще не возникало, а вот относительно атомных электростанций вопросов было много и — что меня очень радовало — в диалоге с товарищем Первухиным мы очень многие острые вопросы решали. Особенно мне понравилось, как после очередной с ним перебранки он пришел ко мне примерно через неделю и принес план, позволяющий сократить расходы на строительство АЭС сразу процентов на десять. Не всех АЭС, а только некоторых, но десять процентов — это в деньгах очень много.

Например, станции на сто двадцать пять мегаватт (такие, которые в Корее сейчас строились) изначально должны были уложиться примерно в триста пятьдесят миллионов рублей. А «пятисотники» — примерно в миллиард, и вот по этим двум станциям его предложения давали экономию уже очень значительную. «Маленькая» по новым сметам укладывалась в четверть миллиарда, а «большая» — где-то в восемьсот пятьдесят миллионов, чуть побольше. Правда, чтобы к таким цифрам подойти, нужно было срочно потратить еще миллионов триста на дополнительное оборудование, но ведь никто не собирался строить только по одной такой станции, причем даже «маленьких» намечалось выстроить почти десяток. Так что смысл потратиться — был, однако денег на такие траты не было, и где их взять…

То есть мне понятно было, откуда эти деньги взять — и по этому поводу у меня состоялись две склоки сразу. Одна — с товарищем Первухиным: он-то ожидал, что я из загашника дополнительную денежку выну и наступит Средмашу сразу великое счастье, а я просто «отложила» на год строительство еще одной АЭС. А вторая состоялось с товарищем Патоличевым, и Николай Семенович, вместо того чтобы опять меня «Светиком» назвать, имя мне дал совсем уже другое: ему тоже не понравилась задержка в строительстве электростанции, но гораздо больше ему не понравилось уже другое:

— Я вот что-то в толк взять не могу: то ли я арифметику совсем забыл, то ли ты полной дурой стала. Зачем ты собираешься ставить, да еще в большом количестве, эти станции по сто двадцать пять мегаватт? Они же, в пересчете на мощность, на четверть дороже получаются, чем станции на пятьсот!

— А сообразить, что у нас в СССР овердофига мест, где станция на пятьсот вообще не нужна и никогда нужна не будет, вам сложно? Взять тот же Якутск: туда, между прочим, даже уголь для местной ТЭЦ возить приходится почти два года…

— А там, между прочим, станция всего на двадцать мегаватт и ее вполне хватает! С избытком хватает!

— Хватает, пока геологи вокруг не нашли новые месторождения золота и олова, а когда найдут — хватать уже не будет.

— Это где там такие?

— Где-то, я не геолог. Но они там точно есть: все же геология очень прозрачно намекает, что в таких формациях этого добра должно быть много. Но ведь мы сейчас даже геологические партии туда отправить не можем, потому что из-за дефицита энергии мы их обеспечить не сумеем! А если будет станция, то лет через пять они там наверняка что-то очень нужное найдут и потом с этой энергией будет несложно и рудники обеспечить!

— Ну да, они через пять лет найдут, потом сколько-то лет будут рудники строить — а куда ненужную энергию девать все это время? Уран-то станция все равно тратить будет! Ты бы поговорила с Михаилом Георгиевичем…

— С ним я уже поругалась, хотя до драки дело и не дошло. И с вами не дойдет, так как я поясню: реактор на этой станции можно на четверть нагрузки использовать, и тогда станция на одной заправке четыре-пять лет отработает. То есть уран не пропадет, а за шесть лет работы станции даже в таком режиме мы только на завозе топлива в Якутск ее окупим.

— Ну… насчет Якутска поверю, но твои предложения все равно выглядят…

— Нормально выглядят. Тем более нормально, что маленький реактор у товарища Первухина люди смогли слегка доработать,, и новый вариант уже будет пригоден для работы в сейсмоопасных регионах. То есть не столько сам реактор, сколько всю станцию: все же подвесить полтораста тонн куда как легче чем пятьсот.

— Куда подвесить: Что подвесить?

— На амортизатор какой-то, реактор станции подвесить. Наверное: я же не знаю, как они там сейсмоустойчивость обеспечивать собрались, на проект не смотрела. Не царское это дело, есть холопы умелые, пусть они и разбираются в деталях.

— То есть ты себя царицей возомнила уже?

— Я всего лишь инженер по ракетам, то есть знаю, как ракета выглядит. А еще я занимаюсь тем, что деньги считаю и думаю, как бы их правильнее среди народа поделить. Было бы денег больше — и делить было бы проще.

— А ты такие миллионы вообще за границу…

— Не такие уж и огромные, тем более, что старые «Алмазы» мы делать прекратили, а тут как раз на один едва бы хватило. Но если учесть, что из десяти таких маленьких реакторов намечается ставить к востоку от Байкала, выбор у нас кране невелик. И мое предложение тут оказывается самым дешевым…

— Ладно, царица ты наша… недоношенная, больше я с тобой по поводу Средмаша спорить не буду. Надеюсь, скоро товарищ Булганин все же к работе вернется…

— Сама бы рада это услышать, но, похоже, придется вам эту лямку и дальше тянуть. Я за врачами-то присматриваю, мне самой всей этой бюрократией заниматься обрыдло — но кто же, кроме нас-то?

— Да уж… у тебя всё?

— Вы же сами меня вызвали, я ругаться вообще не хотела.

— Ну да, молча бы… нацарствовала. Всё, иди уже, в понедельник заседание Совмина, я тебя там отдельно ждать буду.

— А понедельник меня все же не ждите: я по трем программам сразу в командировке буду. Сначала нужно к китайским монголам слетать, там есть о чем серьезно поговорить, потом к товарищу Киму наведаюсь. И вопросы, к сожалению, такие, которые по телефону не решаются.

— Да знаю я… но через заседание, то есть через полторы недели, на малом Совмине ты все же будь в Москве: там тебя очень много кто сожрать хочет, так что я подожду, когда доесть тебя получится попроще. Последний вопрос: в Минрадиопроме…

— Они же сами, причем единственные из всей девятки, денег зарабатывают больше чем тратят, так что для них у меня ни копейки нет.

— Тьфу на тебя! Ладно, лети, царствуй на славу… то есть я хотел сказать…

— Я поняла. До черезпонедельника!

Игнатий Дмитриевич сидел у себя в конторе сильно задумавшись. С одной стороны то, что предложила Светлана Владимировна, выглядело очень интересно, но с другой… тоже интересно, хотя и не очень понятно. И он изо всех сил старался понять, на кой черт ей потребовалось отправить в Союз четверть миллиона наскоро обученных китайцев. То есть зачем она хочет китайцев заполучить, было тоже понятно, но вот во что это для СССР выльется…

Впрочем, сама по себе задачка-то несложная, и тем более несложная, что старый приятель Игнатия Дмитриевича, Цзяньбэй Цзэн, успевший за это время дослужиться всего лишь до полковника, но занимавшего должность заместителя начальника штаба Пекинского военного округа, был переведен на должность военного коменданта Особого Монгольского района и еще на встрече с товарищем Федоровой сразу предложил отправить к ней пятьдесят тысяч человек. Правда, в основном все же из других районов Китая, но Светлане Владимировне это было совершенно безразлично. А так как Цзэн (уже сегодня, все обдумав) предложил и Игнату дополнительно подобрать сотню-другую тысяч человек, в нужном обучении не нуждающихся, то решать нужно было лишь то, каким образом всю эту массу людей перевезти в СССР. Ну и как их потом обратно вернуть.

Тоже вопросы не самые простые, все же с транспортом в Китае было крайне неважно. Однако если все же отправлять большую часть народу из Баотоу… Все же к выстроенному там Советским Союзом большому металлургическому комбинату железная дорога была проложена очень неплохая и по ней довести даже сотню тысяч человек до советской границы можно было… ну, за пару недель так точно — а дальше… Светлана Владимировна сказала, что дальше она сама разберется. А вот полсотни тысяч отправить в Корею было, конечно, посложнее — но Цзан сказал, что как раз с Кореей он проблем вообще не видит.

И во всем этом была лишь одна не очень приятная сторона: в самом «особом районе» строители тоже были очень сильно нужны, а с ними здесь было крайне паршиво. Но все же они были, и присланные Цзэном офицеры-саперы обещали, что все намеченное на этот год до осени будет выстроено. И, что было куда как важнее, будут выстроены все необходимые коммуникации. То есть хотя бы проселочные дороги, небольшие (по параметрам) линии электропередач и, возможно — если Светлана Владимировна все же решит вопрос с поставками рельсов из СССР — китайские строительные войска начнут прокладку железной дороги от Баотоу до Баян-Обо. Все же в феврале и в первой половине марта они трассу предварительно разметили, теперь уже приступили к проверке маршрута «на местности»…

Правда, китайцы пообещали стройки провести только если со стройматериалами проблем не будет, но уже шел монтаж сразу четырех цементных печей на строящемся цементном заводе. Небольших, шахтных, на сотню тонн в сутки каждая — но в том, что их еще до мая запустят, уже сомнений не было. А вот успеют ли корейцы поставить до лета оборудование для еще шести таких же печей (завод строился по отработанному уже именно корейскому проекту) было пока неясно: Василий сам точно не мог сказать, так как выпускающий оборудование завод в Сунчхоне в его ведомство вообще не входил. Но так как поставляемые за оборудование из СССР продукты были товарищу Киму очень нужны, была надежда… то есть была уверенность, что корейское руководство постарается заказ выполнить в срок. Очень постарается, но ведь всякое может случиться, как постоянно повторяла Светлана Владимировна. А пока стройки только разворачивались, нужно было очень много всякого успеть сделать — так что Игнатий Дмитриевич встряхнул головой, поднялся из-за стола и отправился на очередную стройку. Стройку, где ударными темпами (хотя в основном кайлами и лопатами) строилась новая угольная шахта…

Товарищ Архипов — после того, как проводил Светлану Владимировну на аэродром — думал недолго. Да, задачку ему поставили очень интересную, но тем приятнее будет ее решить. Причем и ему лично будет приятнее, и товарищу Киму наверняка тоже. Да и очень многим простым корейцам — но, чтобы ее решить, нужно было буквально двадцать четыре часа в сутки работать. Не корейским работягам, а именно ему — и прежде всего требовалось кое-какие вопросы согласовать с Ким Ильсоном. Вопросы довольно несложные, но в нынешней обстановке довольно щекотливые: все же чучхе не предполагала «хождения на поклон к иностранной буржуазии». Так что прежде чем идти… нет, не к буржуазии этой, а к товарищу Киму, нужно было придумать, как сделать, чтобы ситуация выглядела, будто это сами буржуи к Корее на поклон пришли. Один-то раз, с анчоусом, это удалось проделать, а теперь…

Василий Семенович проводил взглядом улетающий самолет, вернулся к себе в контору, снял трубку телефона (очень непростого телефона, между прочим) и, набрав номер и дождавшись ответа, произнес:

— Павел Анатольевич? Это Архипов, я хочу вас попросить прислать за мной самолет. Лучше «Ил»… да, и еще мне нужно забронировать место на рейс до Мехико. Если я не путаю и расписание не поменялось, то они же по воскресеньям выполняются?

Мысли об успехах «проклятых империалистов» мне буквально покоя не давали. И об успехах в деле деторождения — но об этом я сама думала, и об успехах в разных технологиях — а об этом мне не думать не давали весьма многочисленные товарищи. Особенно не давали мне «не думать о белой обезьяне» отечественные «деятели космических наук»: все же их полет янки вокруг Луны сильно задел за живое и они просто мечтали американцев «обойти на повороте». Мечтали, даже несмотря на то, что даже американцы готовились к высадке на вечный спутник Земли, работая по картам, составленным вот уже год вращающейся по лунной орбите советской автоматический станции «Селена-2». Очень дорогой станции, но с которой получилось почти всю поверхность нашего спутника сфотографировать с разрешением порядка пяти метров на пиксель.

На пиксель — потому что съемка велась на очень качественную (и изумительно дорогую) цифровую камеру, но благодаря «цифре» ограничений на количество снимков у орбитальной станции не было, и она (хотя изначально срок ее службы рассчитывался всего лишь на три месяца, по опыту первой «Селены») вот уже пятнадцатый месяц подряд в постоянном режиме отправляла на Землю ценнейшую информацию. По настоящему ценнейшую: в газетах мы публиковали снимки… общего вида, а картинки с высоким разрешениям иностранцам продавали за деньги. И один кадр размером тысяча на тысяча пикселей буржуям обходился в жалких тысячу долларов. Вроде немного, но на кадре помещалось всего лишь двадцать пять квадратных километров, а площадь Луны была несколько больше. А так как янки покупали (при возможности) фотографии одних и тех же районов при разной высоте Солнца и (почти всегда) «стереоскопические», то есть снятые с разных точек орбиты (по заказу снятые, с полной предоплатой), то некоторую часть затрат на создание этого чуда советских технологий получилось окупить. Небольшую, но хоть что-то — а ведь продавая эти снимки мы их не уничтожали и сами использовали «в личных нуждах».

В научных главным образом нуждах, однако отдельные товарищи просто настаивали, чтобы «советский человек первым оказался на Луне». И добро бы это были конструкторы той же ракетной техники, которым денег на новые «изобретения» не хватало, так ведь еще и товарищ Патоличев под их воздействием «проникся». И я еще — после очередного разговора на заседании Совмина на эту тему — злобно подумала о том, что «очень вовремя товарищ Королев помер». Как человеку человека мне его было все же жалко, и как ученого государственному деятелю тоже было жалко, а вот как куратору космической отрасли — нисколечко. По «прошлой жизни» я хорошо знала, что он — пользуясь своим авторитетом у Хрущева и Устинова — практически в одно лицо загубил советскую лунную программу, отобрав финансирование у Челомея. Я была совершенно не уверена, что у Владимира Николаевича проект УР-700 получилось бы осуществить, но там шансов на успех все же было на порядок больше, чем у Королева с его Н-1.

Но это — «там», а здесь я пресекала всю деятельность в этом направлении и Королеву (который считал меня главным своим врагом), и Челомею. Потому что безумные затраты на космическую программу очень сильно ударили по экономике СССР и, по моему мнению, были одной из существенных причин развала Союза. Не единственной, и далеко не самой важной, но все же. И теперь я тоже старалась на «ерунду» деньги не тратить, но против руководства партии у меня сил было явно недостаточно. В этой жизни у меня получилось притормозить заокеанцев, хотя и весьма «кривым» способом, но так как Луна оставалась все еще нетоптаной, мечты о первенстве не оставляли людей ни там, ни тут. И мне нужно было придумать, как без ущерба для страны, для ее экономики все же как-то к воплощению мечт некоторых людей приблизить.

Потому что престиж страны — это тоже вполне себе экономическая категория, которую можно даже в рублях и копейках посчитать. И я теперь даже знала, как нужный подсчет проделать — а потому в конце апреля вызвала на очередное совещание несколько очень заинтересованных товарищей. То есть Николая Семеновича все же пригласила, а прочих — именно вызвала. Вызвала товарища Челомея, товарища Косберга, товарища Мишина (который теперь был руководителем КБ Королева). А за спиной собравшихся я попросила постоять генерал-лейтенанта Уткину и (если получится) посидеть генерал-полковника Судоплатова.

Павел Анатольевич согласился и теперь с интересом разглядывая затылки собравшихся, приготовился слушать то, что я собралась всем сказать…

Глава 4

Я оглядела собравшихся: народ выглядел весьма напряженным и исключением были лишь Николай Семенович (с которым мы уже успели поругаться до начала совещания и он в очередной раз решил «наплевать, пока решение не принято, а там его просто отменим») и, конечно, Лены. То есть Лена выглядела очень собранно, ведь ей на этом совещании тоже предстояло выступить и она заранее ожидала много довольно каверзных вопросов. Ожидала, даже несмотря на то, что я ей сказала, что всех задающих «лишние» вопросы я прямо в зале совещаний «отдам Павлу Анатольевичу на опыты». Но она хотя бы была в курсе тематики, а для остальных (и даже для товарища Патоличева) это было покрыто мраком тайны. Не то, чтобы уж совсем густым, но все же.

И я собравшихся товарищей не стала понапрасну мучить никому не нужными догадками, а, не вставая с кресла, сообщила:

— Мы сегодня собрались для обсуждения одного очень важного вопроса, а именно как и когда советский человек вступит на Луну. И, главное, зачем он это сделает — а уж заодно обсудим, почем это обойдется Советскому Союзу и кто конкретно за все это будет готов платить.

— А сколько ты теперь денег на это потратить собираешься? — не удержался Николай Семенович.

— Откровенно говоря, я бы вообще ни копейки на это не дала. И, между прочим, и не дам, так что я не просто так сказала, что обсудим и то, кто за это заплатит.

— Это ты с нами, голодранцами, обсуждать собираешься? Ты же больше всех в стране денег тратишь, у тебя что ни программа — так несколько миллиардов. Я тут давеча посмотрел, так через тебя больше двадцати процентов бюджета проходит!

— Вы, Николай Семенович, опять в цифрах напутали. У нас весь бюджет на текущий год составляет двести семь миллиардов, и двадцать процентов составляет сорок один с половиной примерно, а по моим программам проходит только сорок и шесть. Так что не больше…

— А внебюджетных ты сколько тратишь? Миллиарда два уже, так?

— А внебюджетные в бюджет не входят! Но давайте я продолжу: у нас есть два… три предложения по лунным программам, и все они стоят денег. Разных, но все же заметных. Я бы сказала, очень даже заметных, но лично мне больше всего нравится программа, предложенная ЦКБЭМ: товарищ Мишин на это дело хочет… предлагает промотать всего-то миллиардов двенадцать, но за пять лет, так что затраты можно в принципе считать приемлемыми.

— И ты их почти целиком из внебюджетных средств закроешь?

— Николай Семенович, я же уже сказала: я на это вообще ни копейки не дам.

— Ладно, давай дальше, что следующее?

— Второе предложение мы услышали от товарища Челомея, и оно нам может обойтись уже миллиардов в двадцать, но потраченных меньше чем за три года.

— Отлично, — хмыкнул товарищ Патоличев, а теперь давай третье, там, небось, тоже миллиардов двадцать попросишь? Или больше?

— Третье предложение вообще-то моё, и я предлагаю на Луну вообще не лететь. Это обойдется гораздо дешевле первых двух вариантов и, главное, время мы вообще не потратим.

— И ты собираешься себя послушать, я уже понял. Но тогда зачем ты вообще нас тут собрала? Чтобы осмотреть на твою физиономию? Так нам всем на нее давно уже смотреть тошно…

— Я бы свое предложение и приняла, но есть один нюанс: если мы на Луну не летим, то туда прилетят американцы, года через четыре или, скорее, через пять лет прилетят. И потратят на это — в дополнение к ранее понесенным затратам — миллиарда два-два с половиной.

— Ну, если ранее понесенные считать, то довольно скромно… А не раньше? Ты же, как всегда, широко считаешь: миллиард туда, миллиард сюда — а в этой гонке победитель может быть только один, кто придет вторым, тот уже проиграл. И не окажется ли, что мы все эти миллиарды потратим без пользы?

— Мы их потратим с пользой: если мы собираемся на Луну все же высадиться, то янки в ближайшие года три потратят минимум миллиардов двадцать-двадцать пять, лишь бы нас обогнать. Так что даже если мы на Луну в конечном итоге и не попадем, то выгода все равно будет грандиозной, ведь мы-то тратить будем рубли, а они — впятеро более дорогие доллары. И тратить они их будут как раз из военного бюджета…

— Хм… а может, нам стоит только притвориться, что полетим? Боюсь, что если они и так через четыре года, а может и через три — они же тоже не дурни деревенские, то нам их не обогнать…

— Надеюсь, все собравшиеся меня услышали и задумались, а Николаю Семеновичу сначала ответит Елена Николаевна. На несколько вопросов сразу ответит. Прошу!

— Сначала по срокам… по американской программе, — Лена встала, вышла к столу, за которым все сидели, на свободный торец положила папку и, достав из нее пару листов бумаги и на них поглядывая, сообщила:

— По нашим сведениям из источников, которые мы безусловно можем считать заслуживающими доверия…

— Что же на источники такие, которым вы так доверяете? — не удержался Николай Семенович. Знал ведь, что МГБ источников своих не раскрывает — но Лена даже не поморщилась:

— Комиссия Конгресса США по науке, именно она распределяет финансирование по космическим программам. И в настоящий момент решение этой комиссии выглядит просто: любые расходы на подготовку полета к Луне приостановить до того момента, пока не будут проведены все запланированные работы в соответствии с выработанным графиком. Графиком финансирования этих работ, и этот план расписан по пунктам еще на четыре примерно года.

— То есть…

— Подождите секундочку, я не закончила. В плане так же предусмотрен вариант его изменения, и если выяснится, что СССР по некоторым пунктам программы явно обгоняет, то есть если они узнают, что мы так же работаем по программе высадки людей на Луну, то финансирование будет резко увеличено. Размер дополнительного финансирования в планах не указан, но мы его примерно определили по информации из других источников.

— Так я и говорю: объявим, что мы ведем эти работы…

— К сожалению, так не выйдет: американцы получают из СССР информацию по основным направлениям наших работ и, что наиболее прискорбно, о размерах произведенных затрат. Мы пока не смогли выявить источники утечки такой информации, но нам нужно просто данный факт в свете сегодняшнего совещания учитывать. И мы согласны с выводами товарища Федоровой: американцы пойдут на резкое увеличение расходов на свою лунную программу только если мы действительно приступим к такой работе.

— Спасибо… — Николай Семенович задумался, а я тут же перехватила инициативу:

— Николай Семенович, детали, скажем, политического плана вы найдете в прилагаемом отчете, но пока мы в них углубляться не будем. А технически — в свете всего вышесказанного я предлагаю начать работу сразу по первому и второму проекту одновременно. И у нас получится великолепный размен: на каждый затраченный нами рубль янки пустят на ветер один свой доллар, вынутый, как я уже упоминала, из военного бюджета.

— У американцев денег много, у них бюджет на порядок больше нашего, — недовольно проговорил товарищ Патоличев. — А мы… ты же сама каждую копейку считаешь, где на все это денег-то взять?

— Возьмем… где-нибудь. А у американцев такие сверхзатраты… да, денег у них много, но в результате запуска такой программы они будут вынуждены влить в экономику от пяти до десяти процентов своего бюджета в виде наличности, а это безусловно приведет к серьезной инфляции. По моим расчетам у них уже в следующем году инфляция вырастет минимум до пяти процентов, что скажется вообще на всех статьях государственных расходов и приведет, вдобавок ко всему прочему, реальным сокращениям расходов на оборону процента на три.

— Значит, обе программы?

— Да. Теперь перейдем к техническим вопросам, но перед этим рассмотрим вопрос о персоналиях. Ведь первые люди на Луне — это, можно сказать, символ всего СССР в глазах мировой общественности, поэтому мы должны — пока что только мы, находящиеся в этом кабинете — знать, кто будет лицом Советского Союза.

— Есть конкретные предложения? — голос Николая Семеновича был полон скепсиса.

— Есть, причем нужно будет сделать так, чтобы кое-что из предложенного просочилось в прессу… в зарубежную прессу. Начну со второго дублирующего экипажа, но мы не будем говорить, что он именно второй и дублирующий: командиром я предлагаю назначить товарища Берегового, все же первый космонавт Земли…

— А ему не многовато ли славы будет?

— Командиром второго дублирующего, славы будет не многовато. Бортинженером назначим хотя бы Титова, а космонавтом-исследователем — меня.

— Ты что, всерьез на Луну собралась?

— Не такая я уж и дура, мне и на Земле хорошо. Но моя морда за границей уже знакома, нужный ажиотаж такая информация произведет и янки с куда как большей вероятностью бросятся денежки проматывать. А теперь перейдем к основным экипажам…

Когда я закончила свое выступление, Владимир Николаевич, до этого сидевший молча, посмотрел на меня с каким-то странным выражением на лице и уточнил:

— Вы это все всерьез предложили?

— Да, совершенно всерьез. Шутить, когда речь идет о выкидывании на ветер пятнадцати процентов годового бюджета Союза, я считаю неуместным. Кстати, я смогла заныкать для начала почти восемьсот миллионов рублей, так что если мы работы согласуем, то приступать к ним все вы можете уже завтра…

Когда совещание закончилось, Николай Семенович подошел ко мне и тихо поинтересовался:

— Светик, а ты уверена, что мы с этой программой всю страну по миру не пустим? Ты мне к завтрему принеси списочек программ, которые обездолить собралась, нам точно нужно еще несколько раз все обдумать. Потому что в одном ты права: выбрасывать на ветер пятнадцать процентов бюджета…

— Список обездоленных я вам прямо сейчас голосом озвучу: ни одна из действующих программ не потеряет ни копейки.

— А откуда же столько денег…

— Начнем с того, что в этом году Челомей, Мишин и Косберг, даже если изо всех сил поднатужатся, больше миллиарда потратить не смогут. Промотать смогли бы, но я присмотрю за ними и проматывать ничего не позволю, а на дело деньги тратить они все же умеют хорошо. Во-вторых, по программе, предложенной Челомеем, уже около трех миллиардов потрачены. Правда Владимир Николаевич пока об этом не знает, но после того, как его программу мы немного подкорректируем, он и сам поймет, чем из имеющегося задела можно будет успешно воспользоваться. Так что она нам обойдется, причем в течение трех лет, дополнительно миллиардов в шесть — а столько я и из внебюджетных средств достать сумею. А Василий Павлович, в отличие от Королева, деньги тратит очень аккуратно, да и программа его будет на самом деле лет семь-восемь вестись, так что и тут существенного ущерба бюджету не будет. Что же до Косберга, то у него вообще в рамках всей программы затраты будут копеечными, к тому же и без Луны то, чем он заниматься будет, стране очень сильно нужно. Так что мы страну не обездолим.

— А если программа… не сработает?

— Лично я оцениваю вероятность успеха программы Владимира Николаевича процентов так в семьдесят, может и в шестьдесят — то есть если успехом считать высадку на Луну. Что получится у Василия Павловича, предсказать не берусь, настолько далеко в будущее я загадывать просто не умею. Но уже то, что мы заокеанцам в экономике сильно подгадим, уже, я считаю, все затраты окупит.

— Ага, а наши люди будут и дальше…

— А для наших людей у меня другая программа есть. Почти уже готовая, но пока я ее не оформила должным образом, я с ней в Совмин просто не полезу.

— Ты сама Совмин! Причем не рядовой его участник, а…

— Это я хорошо помню, поэтому ответственность за каждое мое слово должна быть очень высокой — и я слова бесплатно никакие произносить не должна. Вот когда я в каждом слове буду уверена…

— Все материалы мне сегодня же на стол!

— В шесть привезу, думаю, за час успеем их обсудить.

— В восемь!

— А мне будет дозволено хоть иногда с детьми посидеть?

— Будет. Посидишь, когда у тебя внуки уже появятся: ну не объяснять же тебе…

— В восемь буду. Но мысленно проклиная вас очень страшно…

— Мысленно можешь даже мне морду набить. Но строго без перехода в практическую плоскость. В общем, до вечера…

Николай Семенович меня, конечно, глубоко осудил, и даже обозвал нехорошо:

— Я Светик, давно заметил, что ты какая-то вообще сволочь бездушная. Потому что душу свою черту заложила за возможность людям счастливую жизнь обустраивать. И я твои капиталистические замашки глубоко осуждаю — но в глубине души все же понимаю, что ты, по факту, миллиону китайских товарищей обеспечиваешь — хотя бы на этот год обеспечиваешь — не самое голодное существование. Ну и советским гражданам… сколько, по твоим прикидкам, эти китайцы жилья нам выстроят?

— Сколько выстроят — столько и хорошо. Надо же учитывать, что большинство из них вообще ничего делать не умеет, но они и на хлеб себе все же заработают, и работе хоть как-то обучатся. А в следующем году почти все они и во Внутренней Монголии очень много чего нужного построят, так что тут выгода во-первых, обоюдная, а во-вторых и в политическом плане мы здесь кое-что приобретем…

Ну да, двести пятьдесят тысяч китайцев я решила нанять на наши стройки практически «за еду». То есть во время работы их кормили (причем очень неплохо кормили), через четыре месяца работы они, кроме зарплаты, получали еще и по центнеру пшена, а если работы они выполняли очень хорошо, то еще и «премию» — тоже в виде двух мешков пшена — получали. И на всю зарплату (в среднем около шестидесяти рублей в месяц) могли в СССР что угодно купить — и все заработанное Союз им бесплатно перевозил по месту постоянного жительства. На самом деле все же выходило так, что китайцы все же не бесплатно работали: и питание в приличную копеечку обходилось (и я даже выделила специальных людей, которые должны были следить за тем, чтобы еду китайцам готовили в достаточных объемах и качественную), и перевозки людей и багажа тоже бесплатными не были, но, безусловно, на стройках Союх экономил очень много. И число строек тоже заметно увеличилось, ведь теперь для них были люди!

Вот только я не учла, что дед Игнат как-то сумел набрать китайцев, строительными специальностями все же владеющих, так что все намеченные стройки шли теперь гораздо быстрее, чем было запланировано. Да и народу он как-то сумел набрать гораздо больше, чем я просила: я-то имела в виду четверть миллиона крестьян набрать, из которых пятьдесят тысяч отправить в Корею деду помогать — а дед Игнат деду переправил уже более шестидесяти тысяч человек, мастерок не впервые в жизни увидевших, а в СССР он как раз четверть миллиона и набрал, причем и они от вида кирпича в религиозный экстаз не впадали. По предварительным планам я имела в виду направить китайскую рабсилу на строительство в областях к востоку от Байкала, но оказалось, что их можно и в европейской части страны очень неплохо использовать. Настолько неплохо, что по указанию Николая Александровича Булганина Аэрофлот выделил полтора десятка самолетов (Ил-18 использовался) для перевозки китайских бригад.

В Китае к формированию строительных бригад подошли очень ответственно: каждая бригада численностью строго в двадцать пять человек возглавлялась китайским военным (чаще уже отставным) в чине от сержанта до лейтенанта, с опытом работы на стройках, в бригаде было минимум по пять относительно умелых каменщиков, свой повар (в основном все же мужчина, хотя встречались и женщины, в основном — жены бригадиров), еще в бригаде был в обязательном порядке парторг — даже если кроме него там коммунистов не было. И в таких именно строительных бригадах к нам прибыло чу

ть больше сотни тысяч человек. А остальные — такими же бригадами — ехали «копать и таскать», но на любой стройке и такие люди очень нужны.

Так как в основном китайцев отправляли на работу в небольшие города и в села (то есть туда, где особо многоэтажное жилье строить не предполагалось), то и проблем при строительстве особых не возникало. Возникали «не особые», вообще курьезные: например, в нескольких селах на Владимирщине китайцы, за которым очень быстро местные просто следить перестали, выстроили сельские клубы очень быстро и хорошо, вот только крыши там поставили «очень китайского стиля». И в одном умельцы-строители даже вырезали и поставили в холле деревянного дракона, причем сделали это в качестве «подарка русским друзьям».

Впрочем, народ немного по этому поводу просто повеселился и переживать из-за этого точно не стал. Ведь если страна дает людям бесплатное жилье, то форма крыши очень мало кого в таком случае волнует. А в городах и рабочих поселках, где здания строились по утвержденным проектам, все именно по проектам и строилось — и у нас в СССР отношение к китайским товарищам еще сильнее улучшилось. Но у нас-то они работали именно в жилищном строительстве и — относительно немного — в строительстве «социальных объектов». А вот в Корее китайцы в подавляющем большинстве были заняты на строительстве новых предприятий и электростанций. И там определенные сложности все же возникали…

Сложности возникали в основном не «производственные», все же отношение корейцев к китайцам было довольно непростым. Корейские граждане в целом были «признательны Китаю» за огромную помощь в войне с южанами, но в частности к самим китайцам они относились весьма настороженно. А еще — именно в Корее — настороженность усиливалась тем простым (для меня, да и для каждого советского человека) фактом, что китайских строителей очень хорошо кормили. В самой Корее голода все же уже довольно давно не было, но именно что люди не голодали — а китайцам обеспечивалось и трехразовое питание, и — что вызывало естественную зависть у местных — китайцам «по норме» в день мяса по сто граммов готовили. А в Корее пока что годовая «норма» мяса была в районе десяти килограммов, еще килограммов пятнадцать рыбы удавалось поймать или закупить, так что такое «продовольственное обеспечения иностранцев» вызывало серьезную зависть, и люди вообще не учитывали того, что весь прокорм китайцам из СССР привозился.

Да, это было моя личная ошибка, ведь нормы питания именно я и утверждала — а дед меня «поправить» не смог: он как раз в это время «убыл в длительную командировку». В Мексику, где через старого друга и сына проворачивал закупку очень непростого оборудования в США. Очень-очень непростого, и очень дорогого, а к оборудованию еще нужно было и инженеров найти. Мексиканских, согласных это оборудование хотя бы наладить на новеньком заводе, который как раз китайцы строили в Йонбёне.

В городе уже имелся институт с советским ядерным реактором (исследовательским, таким же, какой в МИФИ поставили, правда чуть попозже), а теперь в городе строился завод, на котором можно было изготавливать корпуса реакторов типа ВВЭР. Небольших, как раз для станций на сто двадцать пять мегаватт — но это для Средмаша они небольшими считались, а для крохотной Кореи они выглядели гигантами. Настоящими гигантами, ведь еще ни один завод в Корее (как в Северной, так, кстати, и в Южной) ничего похожего по размерам (не говоря уже о сложности) изготовить не мог. И если… когда этот завод заработает, КНДР совершит настоящий скачок в своем промышленном развитии. Совершит с помощью американского станка ценой в двенадцать миллионов долларов (ну, еще и гидравлического пресса на двадцать тысяч тонн, который ивановцы обещали через год изготовить и поставить).

Дед проделал просто выдающуюся работу: заказать очень непростое и совершенно уникальное оборудование в США даже мексиканцам не удалось (потому что на нем можно было делать в том числе и мощные электрогенераторы с турбинами, а янки конкуренты в этой области были не нужны, они сами всё в Мексику поставляли), но у него получилось уникальный станок все же заказать в ФРГ (и даже договориться, что на заводе обучат и мексиканских инженеров, которые его потом соберут на месте и запустят в работу). А еще он сумел приобрести совершенно мексиканский пароход (сделанный в США еще в войну) для того, чтобы на нем этот станок «перевезти в Мексику». И на все это у него ушло больше трех месяцев, так что обратно в Пхеньян он вернулся уже когда в Йонбёне стройка шла вовсю — и первым его делом там стало «успокаивание возмущенной общественности».

Правда, успокаивать народ он стал несколько своеобразно: в местной газете напечатал статью, в которой сообщил этой самой общественности, что китайцы за полгода того же мяса сожрут свою двухлетнюю норму, но за это они и новый завод выстроят, и много новых красивых и уютных домов для местных жителей. Но главное — китайцы поставят в городе две новых школы, четыре детских сада и новейшую детскую поликлинику. Мне он потом сообщил, что неприязнь к китайцам в городе пропала сразу после того, как именно о поликлинике в газете написали, причем не просто пропала: крестьяне из окрестных сел стали почти каждый день овощи на кухни китайских бригад в качестве подарков привозить…

И я очень радовалась, что все закончилось мирно, ведь завод в Йонбёне был вообще самой дорогой (и самой для реализации довольно многих планов нужной) стройкой. Да, корпуса там смогут делать для реакторов довольно «слабеньких» — но по расчетам они их смогут уже через пару лет выпускать по пять-шесть штук в год, а все остальное оборудование «ядерного острова» в СССР могли выпускать в достаточных количествах вообще без проблем, но даже с чехами мы могли делать по паре корпусов в год. Ну, по три, а если повезет, то могли и четыре изготовить — но это несколько громадных заводов, а тут в общем-то масштаб завода воображение точно поразить не мог. Но главное заключалось в том, что все вложения в этот завод товарищ Ким мог вернуть уже в следующем году, как раз когда начнется именно основное финансирование советских космических программ. Вернуть как товарами народного потребления, так и совсем иными.

На советских спутниках специального назначения и оптика стояла очень специальная. К тому же настолько дорогая, что на тех же «Звездах» предусматривался вариант перед прекращением их эксплуатации оптику снимать и возвращать за Землю: на это даже отдельного пуска «семерки» жалко не было. То есть было ужасно жалко, но инфракрасная оптика с цезиевыми стеклами была не только дорогой, но и страшно «дефицитной», так как цезий в СССР канадцы не продавали. И вообще никому не продавали, кроме США — а нам КНДР этот цезий по вполне мировым (и довольно умеренным) ценам поставляла. Не чистый цезий, не было там технологий металл очищать (эта зараза была настолько сильным химикалием, что даже платину разъедала и единственным металлом, с которым цезий не реагировал, был еще более редкий рутений). Так что в СССР из Кореи поступал довольно недорогой «концентрат» — и с текущего года программу возврата «космической оптики» удалось закрыть. А это, между прочим, дало сразу экономию более чем в двести миллионов рублей — но все равно для полета ну Луну денег не хватало.

А мне просто не хватало времени, чтобы просто за всеми проектами следить, не говоря уже, чтобы ими хоть как-то управлять. Но — повезло: врачи окончательно запретили Николаю Александровичу возвращаться к прежней работе и Николай Семенович стал, наконец, официальным Предсовмина. Но Булганина все же «на заслуженную пенсию» кто-то решил не отправлять (а конкретно это решил Пантелеймон Кондратьевич), и его «взяли на работу» консультантом первого заместителя — то есть в качестве помощника мне. И я поняла, что опыт Николай Александрович точно не пропьет: все работы пошли с гораздо меньшими для меня трудностями. И у меня появилось много свободного времени. Не то, чтобы совсем уж свободного, я приступила к настоящим тренировкам в Центре подготовки космонавтов. Правда, сначала мне пришлось долго ругаться с очень прославленным советским человеком, но я победила и приступила к тренировкам. В отдельной, специально под меня созданной группе — группе, которую все в Центре даже официально называли «группой Свет». Группе будущих покорительниц Луны…

Глава 5

Светлана Шиховцева на мое предложение откликнулась громким визгом восторга, правда, немного погодя она все же немножко задумалась. Все же за прошедшие годы она, после рождения двух сыновей, слегка «расширилась» и немного «потеряла в резкости движений» — то есть в спортзале она уже не могла на равных драться со мной и даже Лене часто уступала, хотя девчонке всего двадцать восемь только стукнуло. Но в любом случае я ей предложила лишь «попробовать», а вот получится ли — этого еще никто не знал.

Когда я пришла в гости с Николаю Петровичу (со Светланой вместе пришла), он все же от ругани воздержался — но, даже не дослушав меня, заявил:

— Вас, Светлана Владимировна, я даже близко не подпущу, тут и думать нечего.

— А я у вас разрешения вообще не спрашиваю, а просто пришла сообщить о свершившемся факте.

— А вот не факт, что факт свершится! Я товарищу Пономаренко…

— Товарищ Пономаренко во-первых уже в курсе, а во-вторых, тут он вообще ничего не решает. То есть он может что-то решить, но деньги на выполнение решения все же я выделяю. И если вы мое решение выполнять не пожелаете, то внезапно деньги для ЦПК могут закончиться…

— Вы пытаетесь меня шантажировать⁈

— Нет, я просто сообщаю факты. Если не согласитесь вы, мне придется отдельный центр создавать, а на два у бюджете страны просто средств уже не хватит. Но я вам изложила исключительно гипотетический вариант, вообще сказочный, так что вы — поскольку сами с моим предложением в глубине души согласны — сделаете все правильно. И я еще вот что добавить хочу: сама я для полетов уже слишком старая, да и боюсь их до одури, мне даже в самолете летать не нравится. Но когда по телевизору и в киножурналах будут показывать мою потную физиономию после очередной тренировки, все — в том числе и за океаном — поверят, что мы программой всерьез занялись. И что у нас шансы на успех максимальные: ведь не подопытного кролика, а первого зампреда Совмина, секретаря ЦК партии готовят — значит, в Союзе в успехе уверены абсолютно.

Вообще-то, насколько я помнила, генерал Каманин «в прошлой истории» был очень даже «за» отправку в космос женщин — ну, по крайней мере в книжках своих он так и писал. И «политику партии» понимал туго, а мы еще к визиту в ЦПК тщательно подготовились. То есть Светлану загримировали так, что даже я не отличила бы в зеркале кто есть кто… если не считать ее белобрысости, конечно. Но Николай Петрович на цвет волос уже внимания не обратил… точнее обратил и сделал «верные выводы», так что на второй нашей встрече, случившейся после того, как мы успешно прошли медкомиссию, он, немного смущаясь, поинтересовался:

— А полетит, как я понимаю, Светлана Павловна?

— Полетит та, которая будет лучше всего готова. Я к вам летом еще одну девочку приведу…

— Светлана Владимировна! А давайте мы сами будем определять, кто у нас готовиться будет!

— Давайте. И определять вы будете то, что я говорю. И меня один вопрос: к товарищам Крысину или Макарову у вас хоть малейшие претензии были?

Вообще-то я «рекомендовала» в отряд космонавтов пятерых: Берегового (в первом наборе), затем Гагарина и Титова, а чуть похоже — Крысина и Макарова, и мои рекомендации Николай Петрович счет полностью обоснованными. Володя Крысин уже успел шесть раз на орбиту подняться: отряд все же был небольшим, а летать приходилось много. На тех же первых «Алмазах» по четыре экипажа отработали (а на последнем, четвертом, уже вообще шестой экипаж теперь работал), на «Алмазе-М» третий вахту нес, а еще к «Звездам» примерно раз в год «ремонтные группы» летали, так что нагрузка у членов отряда была более чем приличной. Сейчас в ЦК рассматривался вопрос уже о четвертом наборе в отряд, но он не спеша рассматривался, потому что денег пока на расширение отряда сильно не хватало — однако мое предложение о создании «женской группы» позволяло под шумок в отряд и мужчин дополнительно набрать, так что Николай Петрович в конце концов со мной согласился. То есть согласился после того, как вымогнул из меня финансирование новой мужской уже группы в двенадцать человек, но на самом-то деле я просто решила сперва немного повыпендриваться, чтобы руководство ЦПК думало, что они «смогли одержать победу над вредной теткой», а средства-то на все это требовались копеечные (в масштабах всей программы), так что изначально я предполагала, что «соглашусь» и на группу человек в двадцать пять. А так я уперлась лишь в одном вопросе и «женская» группа состояла теперь всего из трех человек (должна была состоять) и уж тут меня никто переубедить не смог. Правда, «переубеждать» меня решил вовсе не Каманин, а товарищ Пономаренко, поддерживаемый товарищем Патоличевым — но и они особо все же не настаивали.

А Николай Александрович — после того, как я ему рассказала о своем решении — лишь вздохнул:

— Эх, был бы я помоложе… но вы, Светлана, можете в основной работе на меня полностью рассчитывать, я все сделаю, и сделаю, надеюсь, правильно. Потому что… Вы знаете, насколько легче работать, когда просто исполняешь готовые решения и не приходится думать, получится ли результат какого-то решения положительный или снова все пойдет не так. А у вас «не так» не получается, поэтому я теперь всегда спокоен…

На самом деле товарищ Булганин прилично так утрировал: и нервничал он часто, и работал иногда часов по двенадцать-четырнадцать в сутки. Но с его феноменальной памятью он почти всегда мог любую проблему заранее купировать и почти во всех курируемых мною отраслях с выполнением планов проблем вообще не возникало. А периодически (то есть раз в неделю минимум) какие-то планы и перевыполнялись. И, что меня сильно радовало, чаще всего перевыполнялись планы у товарища Первухина. То есть строительство всех атомных электростанций шло в точном соответствии с предварительно просчитанными графиками, так как здесь бежать впереди паровоза было просто смертельно опасно — но вот работы исследовательские и конструкторские почти всегда проводились «досрочно». В том числе и благодаря товарищу Булганину: он по своим «личным каналам» — главным образом за границей, в Германии и Чехии — смог очень удачно наладить «социалистическую интеграцию» в изготовлении оборудования для АЭС. И теперь насосы (в том числе и главные циркуляционные для ВВЭР-500) делались в основном в ГДР, а чехи вышли на уровень производства корпусов для этих станций свыше трех штук в год. Правда, «специфически» вышли: чешские корпуса были практически лишь «заготовками», и их потом везли в СССР и там «доделывали» (на новом заводе в Мелекессе была выстроена установка, на которой корпус реактора изнутри покрывали толстым слоем специальной нержавейки… с помощью плазмотрона), но теперь страна могла таких станций в принципе по пять штук в год строить.

Теоретически могла, на «практику» все же денег очень сильно не хватало. Поэтому каждая сэкономленная копеечка оказывалась нелишней, а уж «заработанные сверх плана» вообще воспринимались как праздник. А уж «сверхплановые» вполне ощутимые вещи вообще всеобщим счастьем были. Например, сверхплановое жилье…

В СССР именно жилищным строительством занималось около трех с половиной миллионов человек, и за прошлый год удалось построить почти сто семьдесят миллионов метров этого жилья — то есть на каждого строителя пришлось почти по полсотни метров. А вот китайцы выстроили уже по восемьдесят метров на рыло — но не потому, что они были лучше отечественных строителей, а потому что отечественные (непосредственно кирпичи не клавшие) смогли и их обеспечить нужными стройматериалами. Если посчитать только тех, кто на стройках работал, то у наших получалось вообще чуть меньше двухсот метров на человека возвести — но у советских и техника была в достатке, и все же мастерства было побольше. Но и то, что успели построить китайцы, стране точно лишним не показалось: все же двадцать миллионов метров — это величина, заслуживающая уважения. Тем более заслуживающая, что в СССР считалась исключительно «жилая площадь», а не «общая», так что коридоры, кладовки и даже кухни в общую сумму просто не входили. Чуть больше трехсот тысяч новых квартир сверх плана — это люди не заметить не смогли, а так как новые квартиры в приоритетном порядке выдавались «молодым семьям», первыми это заметили врачи. Акушеры и гинекологи заметили — и передо мной возникла новая проблема: через год нужно было откуда-то взять в дополнение ко всем планам еще и двести тысяч (минимум) дополнительных мест в детских садах и яслях.

Хотя об этом я особенно сильно не переживала, все же и люди имелись в руководстве страны, кому за это переживать по должности приходилось, и уже третий год именно детские учреждения в основной своей массе строились как раз за счет «внебюджетных фондов». Вообще-то закон, стимулирующий такое строительство, был еще товарищем Сталиным подписан: предприятиям до трех процентов разрешалось «добавлять к цене продукции» именно как расходы на «соцкультбыт» в виде накладных расходов, но раньше эти деньги тратились большей частью на обустройство пионерских лагерей, на санатории разные и, конечно же, на бесплатные (или профсоюзные, с огромной скидкой от реальной стоимости) путевки работникам с членам их семей. А товарищ Булганин успел выпустить постановление, в котором отдельно разрешалось эти деньги (размер отчисления при этом, правда, не увеличивался) использовать и в строительстве подсобных хозяйств. Причем «подсобными» считались теперь не только сельскохозяйственные предприятия, с которых продукты на заводы и фабрики поставлялись, но и предприятия по выпуску «местных строительных материалов».

Уже в шестьдесят девятом таких (именно «подсобных», то есть небольших) заводиков в стране заработало несколько сотен, а в нынешнем число их измерялось тысячами. Большей частью (примерно две трети) таких заводов делали силикатный кирпич (благо извести и песку в стране более чем хватало), почти треть выпускали кирпич керамический и почти полсотни производили разного рода облицовочные материалы — а цементная промышленность все «сверхплановые» стройки тоже без особых проблем обеспечивала.

Но главное по части «социального строительства» заключалась уже в другом: стройматериалы мало было изготовить, их еще и доставить на стройку требовалось — но вот как раз с грузовым автотранспортом в стране стало совсем уже хорошо. ЗиМ, сразу после того, как заводу резко сократили план по выпуску легковушек, ежегодно выпускал уже по двести пятьдесят тысяч грузовых машин из которых свыше тысячи были четырехтонными бортовыми, ЗиС — выдавал стране по двести тысяч «пятитонок» и (правда в небольшом количестве) семитонные грузовики. А в Комсомольске кроме легковых «Амуров» началось и производство небольших грузовичков-«полуторок», которые активно использовались уже в сельском строительстве. Так что на стройках материалов хватало, а заводы и фабрики ведь тоже грузовиками, как правило, обделены не были — и после «призыва» Пантелеймона Кондратьевича сами предприятия сосредоточились именно на строительстве яслей и детских садов.

Выстроить здания получалось довольно просто, а вот оборудовать их было несколько сложнее — но тут очень неплохо подсуетился дед Игнат: он в рамках своей уже «производственной программы» сумел договориться с товарищем Мао и теперь китайцы в больших количествах поставляли сделанную специально для детских садов мебель. Простенькую, из бамбука в основном — но очень дешевую, так что у заводов и фабрик денег на нее хватало.

А еще из Китая в те же сады и ясли поставлялась посуда, причем очень неплохая и весьма разнообразная. Когда я «первый раз была маленькая», мне запомнились в детских учреждениях большие алюминиевые кастрюли и алюминиевые же ложки с вилками, а теперь все кастрюли и миски (именно китайские) были металлическими эмалированными (и от советских они отличались тем, что ободок на этих сверкающих белых изделиях был не черным, а синим), а вот ложки и вилки в сады теперь шли исключительно из нержавейки. Ну а чашки и тарелки (в основном тоже китайские) туда отправлялись фаянсовые, и детям они очень нравились: китайцы их расписывали очень красиво. По-китайски расписывали, и на этой посуде в основном были нарисованы детишки (причем именно китайские), демонстрирующие счастливое свое детство. То есть чаще всего детишки на картинках что-то ели, но иногда и играли в игрушки (при этом хоть какая-то столовая посуда на картинках обязательно присутствовала так как даже играли эти детишки в «кухню») — но вот на это всем взрослым, включая меня, было вообще плевать: китайская столовая посуда стоила вчетверо меньше отечественной — и этот довод перевешивал все остальное.

Так что за «новых советских детей» я была спокойна — но все же не смогла не обратить внимание на то, что в крошечной Северной Корее по планам на семьдесят второй количество детских учреждений была запланировано построить почти столько же, сколько и во всем Союзе. Да, к нас все же была уже определенная «база», в нас-то относительно массовое строительство садов уже лет пятнадцать шло, но то, что собирался сотворить товарищ Ким, несколько настораживало. И не тем, что там столько строили, а тем, для кого это строилось: население страны уже перевалило за четырнадцать миллионов и минимум четыре из них были именно «детсадовского возраста». И уже сейчас и промышленность, и сельское хозяйство КНДР с огромным трудом обеспечивало малышню всем необходимым. Даже не обеспечивало, в Корею шли огромные поставки продовольствия из СССР и тех же тканей с посудой из Китая — и дети просто не голодали и ходили все же прилично одетыми. Но снижать темпы роста населения Ким явно не хотел, в Корее постоянно «совершенствовались законы о заботе о подрастающем поколении» — то есть всяких благ родителям обещалось все больше. А вот откуда эти блага товарищ Ким возьмет, было совершенно непонятно. С другой стороны, начиная с весны Корея вышла на сбалансированную торговлю с Советским Союзом. А в торговле и Китаем у Кима вообще был приличный профицит — но весь это профицит тратился на закупки всякого разного в других странах, так что финансовое состояние страны у меня лично вызывало серьезные опасения. Настолько серьезные, что я вызвала в Москву деда, чтобы с ним обсудить проблему. Точнее, постараться для себя прояснить, является ли это проблемой и если да, то как ее решать…

Когда Олегу Николаевичу пришел вызов из Москвы, он занимался арифметикой. Простой такой арифметикой: один квадратный километр польдера — это сейчас уже минимум пять, а чаще десять миллионов кубов грунта, который нужно перевезти с моря, а одна серийная самоходка за рейс переводит около пятисот кубометров. Ну да, сейчас в море уже этих самоходок бегает почти тысяча штук, то есть нужный объем они перевезут меньше чем за месяц даже если по одному рейсу в день будут делать, а ведь они чаще всего по два делают. А еще квадратный километр польдера — это два с половиной километра бетонированных каналов, а каждый метр такого канала — это примерно тридцать-сорок кубов бетона. Тяжелого шлакобетона — но ведь на километр польдера, выходит, этого бетона требуется чуть меньше двухсот тысяч тонн! До смешного дошло: в Корею весь шлак с металлургического завода в Известковой теперь отправлялся — но ведь и этого сильно не хватало! Потому что только напротив Нампо было запланировано польдеров выстроить около четырехсот квадратных километров, и не меньше напротив Чанпо, а всего в планах значилось без малого две тысячи километров польдеров! Да, их не сразу предполагалось создать, но даже при нынешних планах, в которых намечалось только в текущем году поднять из моря минимум сотню километров земель, картина выглядела на редкость печально и непонятно. Планы-то рисовать все горазды, а вот выполнять их…

С другой стороны все же определенные успехи уже были достигнуты, островок, на котором сейчас уже запускалась первая атомная станция, даже островом перестал быть: вокруг него уже почти восемь квадратных километров земли подняли так, что ее морем даже в самый сильный прилив не затапливало. То есть строго формально он все еще мог считаться островом: его от «большой земли» отделал вполне судоходный канал, но и через канал уже были прокинуты два шикарных моста. Но пока что тот польдер для сельского хозяйстве был непригоден, там еще грунт требовалось минимум на три метра поднять. То есть перевезти еще двадцать пять миллионов кубов, а так как там с каналами момент упустили в свое время, эти миллионы требовалось уже посуху возить.

Хорошо еще, что Ильсена удалось убедить не таскать там грун автомобилями: Союз просто не смог бы нужное количество дизтоплива поставить. И ведь Ильсен был не дураком, сам прекрасно понимал, во что такая поставка выльется — но вот дополнительных восемьсот гектаров полей в ситуации, когда в стране еды не хватает, его буквально лишали рассудка. Впрочем, все же не лишали, к голосу разума он прислушивался, и — что было важно — к голосу своего разума, то есть он и сам понимал, что лишних восемь тысяч тонн риса страну не спасут. Но это разово не спасут, а вот восемь тысяч тонн на долгие последующие годы…

Тем не менее корейцы (и по распоряжению Ильсена) просто выстроили на незаконченном польдере две пятиметровые насыпи, по одной уже прокинули узкоколейку и землю перевозили с помощью небольших электровозов на думпкарах (и то, и другое были уже отечественной постройки). А то, что грунт от железной дороги растаскивали поставленные Светланой Владимировной здоровенные японские бульдозеры… Объяснить корейцам, почему у них туда поставлена именно японская техника, было крайне непросто: ведь для них это выглядело примерно так же, как если бы в СССР после войны использовалась германская техника с огромными свастиками по бортам. Но после того, как уже Светлана Владимировна прислала в местную газету заметку, в которой она объясняла, что «бульдозеры можно считать трофейными» и вообще взятыми напрокат у СССР, возмущение корейцев удалось притушить. Временно, и уже корейские инженеры бросились разрабатывать отечественные бульдозеры. Милое, конечно, дело, вот только отечественные даже строить было негде: и заводов подходящих в стране не имелось, и людей, умеющих на таких заводах работать. Впрочем, с людьми как раз стало немного полегче –и тут заслугу товарища Кима отрицать было уже невозможно.

А то, что он смог проделать, было вообще на грани чуда: в Корею начали приезжать корейцы. Пока понемногу, но, как любит говорить Светлана Владимировна, процесс пошел. Путями довольно извилистыми и странными, но только за семидесятый год в КНДР из Южной Кореи перебралось несколько тысяч человек. Ким подписал с Южной Кореей договор о «гостевых визитах к родственникам», так что просто пересечь границу стало относительно нетрудно — и южане часто стали навещать родню. Поначалу разные подарки привозили (считая, что «на Севере ничего нет»), но вскоре особо заваливать родственников немудреными подарками перестали. В том числе и потому, что почти в каждом доме они видели и телевизоры, и холодильники (в основном, конечно, советские, но ничем не хуже зарубежных и даже лучше), а уж по поводу «жилищных условий» у южан КНДР выглядела раем земным. Потому что на Юге пока что средняя жилая площадь была в районе четырех метров на человека, а героические усилия корейцев северных довели этот показатель до двенадцати в городах и почти до двадцати в деревнях. А ассортимент магазинов на южан вообще тоску наводил. Конечно, на Юге в магазинах всякого разного было на порядок больше — вот только цены там были для большинства людей совершенно неподъемными, а на Севере а магазинах было лишь «все необходимое», но денег на покупку этого необходимого хватало почти у любого человека. Так что «родственные визиты» вскоре превратились в поездки за разными простыми товарами — и южане их существенно подзажали. Но информация-то успела просочиться! И теперь потихоньку «сочились» уже люди…

Конечно, шел небольшой поток и в противоположную сторону, но пока «по очкам выигрывал товарищ Ким». Вот только пока что он выигрывал главным образом благодаря советской помощи, но если… то есть когда корейский народ выполнить намеченные на следующие пять лет программы, то ситуация изменится кардинально. И осталось лишь понять, сможет ли он (и сам товарищ Архипов) эти программы выполнить. Пока это было совсем не очевидно, но ведь Светлана Владимировна наверняка уже придумала что-то полезное, иначе бы она так срочно в Москву не вызывала. А вызывала она его явно не из-за своего нового занятия, о котором вся мировая пресса трубила…

«Селена-2» сдохла где-то в начале августа. Не совсем сдохла, сама станция все еще могла выполнять посылаемые ей с Земли команды — но вот ее камера (которая была основным «научным прибором») работать перестала и теперь нужно было решать, что с этой станцией делать. Вариант «сбросить на Луну», как было сделано с первой станцией, пока не рассматривался, хотя в принципе ее можно было уронить на поверхность всего месяца за два (с помощью стоящего на станции электрореактивного двигателя) — просто потому, что у «политического руководства» возникла другая идея: сбросить станцию на Землю. Технически и это проделать было бы нетрудно, тем же двигателем (или другим таким же, но с большим запасом цезия) это, по расчетам, можно было бы вообще за несколько лет — но, во первых, ждать никто не хотел, а во-вторых тут снова вмешалась «большая политика».

А «политика» уже продемонстрировала очень неплохой результат: из «источников, близких к осведомленным» нам стало известно, что после появления моей физиономии на экранах телевизоров в роли «космонавта-исследователя» Рейган выделил НАСА сразу шесть миллиардов на скорейшее завершение американской лунной программы. Приличные деньги, но пока что, как сообщали те же источники, янки намеревались произвести высадку на Луну в течение трех-четырех лет, а чтобы они смогли это проделать побыстрее, денег нужно было куда как больше.

На том давнем совещании, когда мы обсуждали уже советскую лунную программу, Павел Анатольевич был вовсе не «сторонним наблюдателем». Я ему заранее о всех своих идеях рассказала, и на совещании он всех внимательно слушал и решал, какую информацию и в каком виде «слить супостату». И слил он ее правильно: еще в мае газета «Вашингтон пост» разродилась статьей, в которой изумленным американцам рассказывалось, что «зампред русского Совмина решила (обирая при этом, понятное дело, всех советских граждан) первой вступить на Луну». Хорошая статья, правильная, мне кажется, что Рейган на нее в основном и клюнул (товарищ Судоплатов инфу именно в прессу сливал), но по мне так какая-то она была недостаточная. Не указано в ней было, сколько советских людей я собираюсь оставить голыми и босыми, да и о самой нашей лунной программе там только мимоходом упоминалось. А теперь представлялась шикарная возможность «намекнуть» иноземцам, что товарищ Федорова не только на Луну вступить собралась, но и гарантированно после этого на Землю вернуться, причем, естественно, триумфально. То есть живой и здоровой, даже если там что-то внезапно сломается. И вернуться, невзирая на затраты, наносящие невосполнимый ущерб советскому бюджету.

По прикидкам, сделанным у товарища Челомея, вся предлагаемая товарищем Патоличевым авантюра могла потянуть миллионов на двести, даже с учетом стоимости пуска УР-500. Я свои прикидки сделала — и решила, что уж в три сотни мы точно уложимся. То есть потратим триста миллионов только на то, чтобы сбросить никому не нужную уже космическую станцию весом чуть меньше четырех тонн на Землю вместо того, чтобы практически бесплатно ее уронить на Луну. Но если вопрос рассматривать в иной плоскости, то за эти триста миллионов мы получали шикарную возможность увеличить дефицит американского бюджета сразу миллиардов на пятнадцать, причем не рублей, а долларов — и я сочла, что игра стоит свеч.

Тем более, что фактически вся нужная автоматика у нас практически серийно производилась, а товарищ Косберг досрочно провел испытания нужного двигателя (работающего на «высококипящих компонентах»). Вообще-то только проверка и ремонт этого двигателя после завершения испытаний (а он имелся лишь в единственном пока экземпляре) заняла полтора месяца и обошлась заметно дороже двух миллионов — но в масштабах всей авантюры это были копейки. А основной аппарат делался в КБ Расплетина в тесном сотрудничестве в ОКБ товарища Мишина — и его почти наверняка должны были изготовить уже в середине ноября. В сугубо «наколенном» варианте, и расплетинцы меня убеждали, что без проведения целой кучи разных испытаний вероятность успешного полета «вряд ли составит выше семидесяти процентов». Но я им ответила, что «меня и пятьдесят процентов устроят», а затем озвучила размер премий, которые они получат (причем практически независимо от результата) — и народ успокоился. А я спокойно продолжила свои тренировки. На самом деле у меня даже мысли не возникало самой куда-то лететь, но требовалось буржуев в тонусе поддерживать, так что я героически потела (и зеленела лицом), отрабатывая всякое. Все же когда тебе «слегка за тридцать», такие нагрузки организм очень не радуют и Сережа буквально через день убеждал меня «прекратить дурью маяться». Но Сережа — всего лишь муж, ему многого знать было не положено. Так что когда я ему сообщила в конце ноября, что убываю в командировку в Тюратам, я очень много нового про своего драгоценного супруга узнала. А вот он много нового узнает лишь после моего оттуда возвращения — да и не он один. Потому что пока что наш «женский отряд космонавтов» был еще серьезно недоукомплектован. Но пока что об этом знали лишь три человека…

Глава 6

Вообще-то я теперь точно никуда лететь не собиралась: при испытаниях на невесомость меня тошнить начинало уже секунд через десять. Но «нужно было демонстрировать картинку», и я с упорством идиотки снова и снова садилась в проклятый самолет. И, в принципе, это помогло: почти после сотни полетов я стала выдерживать невесомость все тридцать секунд, в течение которых внутри него эта самая невесомость и поддерживалась. Зато перегрузки, возникающие после невесомости, я переносила отлично, все же многолетние занятия не самым простым спортом организм именно к перегрузкам (не таким, а другого плана, но все же к перегрузкам) приучают. И это очень расстраивало Николая Петровича: он все еще страстно мечтал меня из отряда отчислить по уважительной причине — но так как единственной уважительной была медицина, то у него ничего не получилось, хотя временами я об этом и жалела.

Но в ЦПК я занималась «по расписанию», а в расписании я на тренировки себе отводила от четырех до шести часов в день, не больше. Просто больше никак не получалось, других дел было невпроворот. Даже не смотря на огромную помощь Александра Николаевича дел была куча, ведь в стране столько всего нового и интересного творилось! И, как правило, почему-то очень недешевого, а где на все изыскать деньги, было…

В целом, и это было понятно: из промышленности и немного из сельского хозяйства — а точнее, оттуда, где производилось что-то для потребления гражданами. Потому что «других денег не было», ведь все «безналичные» деньги по сути представляли собой всего лишь специфические способы учета реальных затрат в той части промышленности, которая производила что-то «для страны», а не «для людей». Но в конечном-то итоге и они, совершенно безналичные деньги, сводились к размеру зарплат людей и определяли, сколько за эти зарплаты люди могут изготовить разных материальных благ.

А если таких благ люди за те же зарплаты могут сделать больше (как за счет пресловутого повышения производительности труда, так и за счет совершенствования собственно благ), то — даже если люди производят вообще какие-нибудь атомные реакторы или космические ракеты — сэкономленные средства можно пустить уже на производство ТНП и сделать жизнь людям немного полегче и посчастливее. Или пустить из на реализацию каких-то весьма специфических проектов, от которых люди сытнее уже и не станут, но получат огромное моральное удовлетворение и все равно станут счастливее. По крайней мере некоторые люди…

В КБ товарища Челомея очень неплохо провели работу именно по «совершеносвованию» блага, именуемого в официальных документах УР-500. То есть это изделие и изначально было немколько лучше того, которое я знала по «прошлой жизни»: она прекрасно вытаскивала на опорную орбиту до двадцати четырех тонн полезной нагрузки. И я могла гордиться тем, что и сама этому сильно поспособствовала, ведь благодаря поставленной мною на защите диплома в это КБ вычислительной машине с кучей расчетных программ грамотные инженеры смогли ракету сделать немного более совершенной. А теперь над ней поработали и технологи (а так же химики, металлурги, фигова туча специалистов из кучи других отраслей) — и с начала года цена этой ракеты, установленной на стартовом столе и готовой к пуску, снизилась до чуть менее девяноста миллионов. Еще, должна сказать, очень неплохо поработал и товарищ Глушко, сумевший увеличить тягу двигателей почти на пять процентов. Грузоподъемности это ракете почти не добавило, но это было уже и не очень важно, а вот то, что теперь в ракету заливался «керосин» подешевле, мне очень понравилось. Потому что в начале декабря туда, наверх, предстояло запустить две ракеты подряд — а сэкономленные почти двадцать пять миллионов рублей полностью покрывали расходы на изготовление сразу двух кораблей в ЦКБЭМ. Настолько сразу покрывали, что я еще в октябре эти два совершенно дополнительных корабля и заказала. На всякий случай (правда, насчет всякости у меня уже были вполне определенные планы, которыми я просто делиться ни с кем не стала).

И шестого декабря с полигона Тюратам (не стали его переобзывать ради мнимой секретности) одна «пятисотка» вытащила на орбиту творение товарища Мишина (с двигателем товарища Косберга и автоматикой из КБ имени Расплетина), а седьмого вторая ракета подняла почти такой же аппарат. То есть от первого он отличался тем, что изделий Расплетинского института там было больше, а меньше было только топлива в баки залито — а через двое суток (чуть побольше, через пятьдесят два часа все же) две этих громады состыковались. Совершенно автоматически стыковались, причем репортаж о стыковке передавался сразу с четырех установленных снаружи аппаратов камер — и уже в шестичасовых новостях все это показали по телевизору всей стране.А на следующее утро в одиннадцатичасовом выпуске новостей, стране (и миру) показали, как одна двадцатичетырехтонная чуха, разогнав другую такую же, отстыковывается от разогнанной и отправляется в «безбрежные космические дали»: по нашим расчетам, разгонный блок должен был пролететь примерно в десятке тысяч километров от Луны.

Затем советское телевидение «взяло мхатовскую паузу» и трое суток вообще про космос не упоминало. Даже не упоминало про работу советских космонавтов сразу на двух космических станциях: все и так знали, что они там работают, двое на втором «Алмазе» и трое на «Алмазе-М». Ну работают люди, героичат потихоньку — так зачем их отвлекать-то? А спустя трое суток диктор просто сообщил, что «межпланетная автоматическая станция „Восток“ перешла на орбиту Луны и произвела стыковку со спутником „Селена-2“ в полностью автоматическом режиме без управления с Земли». Наврал, конечно, но немного: там вовсе не стыковка была, «Селена»-то стыковочных агрегатов и не имела никогда. Так что этот самый «Восток» просто захватил спутник манипуляторами (сделанными на манер паучьих лап), а чтобы ему это было удобнее проделать, «Селену» все же по командам с Земли сориентировали нужным образом.

А еще через день по телевизору и сам процесс захвата показали, а так же сообщили, что «Восток» теперь несчастную «Селену» перевел на орбиту возвращения на Землю, и что вся эта затея является лишь отработкой возвращения к Земле любых космических объектов с лунной орбиты в случае, если сам объект того сделать по каким-либо причинам не сможет. По очень маловероятным причинам (например, если у объекта вообще своего двигателя для этого нет).

В целом выполнение программы прошло буквально на грани: ведь даже пуски «пятисоток» производились в самое холодное время, когда тот же гептил остыл до минус сорока: так его в баки влезло немного побольше и получилось поднять на нужные орбиты все, что требовалось. На немного более высокие орбиты, поэтому топлива хватило, чтобы и до Луны нормально долететь, и обратно железяку притащить примерно туда, куда хотели. Правда, хотели мы изначально «в южную часть Тихого океана», а «спутник сгорел в верхних слоях атмосферы в заданном районе Восточной Сибири» — но в целом все получилось неплохо. И перед Новым годом (точно в католическое Рождество) сначала по телевизору показали десятиминутный документальный фильм «о новом достижении советской космической техники», а потом и в кинотеатрах его в виде киножурнала с месяц демонстрировали. И в фильме несколько раз показали (хотя и мельком, но вполне узнаваемо) мою напряженную физиономию. Надеюсь, с такого расстояния чтецы по губам не смогу понять, что я орала во время пуска ракет…

Вообще-то я ничего «военного» и не орала, а орала просто «А-а-а-а»: шум при старте раздается такой, что я просто боялась оглохнуть, а товарищи, уже это повидавшие, сказали, что лучше просто что-то орать чтобы рот не закрывался и тогда давление изнутри уха и снаружи будет одинаковым и перепонки не порвет. Может, и наврали, решив поиздеваться над дурочкой — но, насколько я заметила, там же довольно много народу что-то орало. Хотя остальные, возможно, просто радость свою от успешно проделанной работы выражали — но в результате я из толпы и не выделялась особо…

Но для меня главным стало то, что американцы всерьез поверили, что товарищ Федорова С. В., первый зампред Совмина СССР и секретарь ЦК партии всерьез собралась лететь на Луну. Не простые американцы — на их мнение мне вообще начхать было, а вот нетоварищ Рейган точно поверил. И так поверил, что уже третьего января, в понедельник, комиссия Конгресса единодушно решила выделить на лунную программу еще четырнадцать миллиардов долларов. И я была уверена, что этих денег им все равно не хватит, но остановиться они теперь уже точно не смогут…

А у нас времени было еще дофига: по программе, утвержденной Конгрессом, янки должны были в семьдесят втором и семьдесят третьем отработать стыковку двух аппаратов в автоматическом режиме, а в то, что они успеют это проделать за два года, я вообще не верила. Вера, конечно, это очень веский аргумент, но я-то верила не просто так, а на основании точных знаний. Знаний нынешних и «предпослезнаний» из будущего. Потому что я очень хорошо себе представляла, как янки пишут управляющие программы — в том числе и как они их писали спустя десятилетия: школа — она штука могучая, ее просто так с проторенных дорог не столкнуть, им даже катастрофы «Челледжера» не хватило, чтобы подход изменить и они в ту же лужу сели даже спустя тридцать лет, когда у них F-35 «внезапно» падать стали…

Вообще-то много миллионов (а, возможно, и много десятков миллионов) людей по всему миру видели в прямом эфире (да и в записи тоже), как несчастный «Челленджер» взорвался. Но, как говорил Козьма Прутков, «не верь глазам своми»: на самом деле «Челленджер» не взрывался. Он просто развалился от огромной горизонтальной перегрузки после того, как один ускоритель отвалился — а ведь такая ситуация предусматривалась в программе полета. То есть предусматривалось, что может возникнуть критическая неисправность в одном ускорителе — и на такой случай программа бортового компьютера должна была выдать команду на досрочный отстрел обоих. И время на выполнение этой команды составляло чуть больше одной десятой секунды — но комп команду не выдал, хотя датчики об именно критической неисправности информацию уже имели. И бортовой комп (который потом ругали и из-за «памяти на ферритах», и из-за того, что программы в течение полета в него нужно четыре раза с лент загружать), информацию с датчика обрабатывал чуть больше двух миллисекунд. Вот только в соответствии с американскими стандартами разработки управляющих программ комп решал, с какого датчика считывать данные, и «решал» он это самым простым способом: по очереди. Вот только на шаттлах датчиков было около трех тысяч — и информация о критической неисправности задержалась почти на шесть секунд…

Информация о том, что шаттл готов взорваться, была готова к передаче в комп примерно через семь десятых секунды после возникновения прогара во внешнем водородном баке, но комп эту информацию прочитать уже не успел. Однако даже после этой катастрофы янки не изменили подхода, хотя про те же аппаратные прерывания американские конструктора вычислительной техники все же знали — и даже знали, как ими пользоваться, однако «школа есть школа», и спустя тридцать лет новейшие боевые самолеты тоже прекрасно «не успевали узнать, что они уже падают». Потому что у военных, которые выдают технические задания на разработку подобных систем, есть свои уставы — и если при аварии выяснится, что записанное в уставе выполнено с нарушением, то за это и наказать могут. А вот если устав соблюден, то пусть хоть вообще все взорвется на фиг — оно ведь и взорвется по уставу, то есть «правильно»…

У американцев на их лунных кораблях насчитывалось сейчас порядке двух сотен датчиков — но у них пока и машин, даже примерно сравнимых с «будущими шаттловскими» не было, и даже сравнимых с «апполоновскими» из моей «прошлой жизни», не было. Самые мощные их ЭВМ (разработанные как раз фирмой Барроуз) уже считали со скоростями в районе десяти миллионов длинных операций в секунду, но они были сделаны на транзисторах, а не на микросхемах и весили много тонн. Янки первыми стали делать транзисторы и за прошедшее с начала разработки время они достигли серьезных успехов: у них теперь были транзисторы, работающие на частотах в многие десятки мегагерц. Но из-за того, что провода между транзисторами получались «слишком длинными», рабочие частоты машин поднять выше одного десятка мегагерц просто было невозможно. А по микросхемам у них все было куда как хуже: там рабочие частоты и свыше пятисот килогерц были экзотикой. А зная требования американских военных к программам, я была абсолютно уверена, что обеспечить цикл опроса всех датчиков корабля меньше пары секунд они просто не смогут. Пока выполняют свои «уставы» — точно не смогут, а вот поймут они это как раз года через два, после нескольких провалов на орбите.

Но и после того как поймут, быстро ничего сделать не смогут: алгоритмисты у янки все же совсем паршивые. Из «прежней жизни» я помнила, что написанная в ЦКБЭМ совсем молодым еще механиком и математиком Эдиком Гаспаряном программа была «строго секретной» до конца минимум первого десятилетия двадцать первого века — просто потому что она позволяла просчитывать динамику ракеты (конкретно Р-7, а затем и УР-500) в реальном времени и советские специалисты сразу после выключения двигателей знали параметры орбиты спутника с точностью до метров. А янки после пуска «Аполлона» полтора часа с помощью наземных средств уточняли орбиту корабля перед тем, как его к Луне направить, хотя и них машины были в сто раз более быстрые.

И Армстронг сажал лунный модуль вручную потому что американцы не смогли разработать программу автоматической посадки — хотя на борту у них стоял комп, как хвастались сами американцы, когда их по программе «Союз-Аполлон» в наш ЦУП привели, «такой же, как ваша БЭСМ-6, только на корабле».

Поэтому была уверена, что быстро янки ничего не сделают. У них, по нашим сведениям, уже стояли в ангарах девять «лунных» ракет (как и «раньше», названных «Сатурнами» — а вся программа теперь у них именовалась «Артемидой»), но их по программе Конгресса пока никто даже к запуску готовить не собирался. И я не дергалась и из-за опоздания по срокам некоторых работ, и из-за недоукомплектованности тренировочной группы. То есть я точно знала, что «мы все успеем» и после наступления нового, семьдесят второго года просто спокойно продолжила свои дела. И главным образом — пока на улице было холодно для других дел — я «оказывала консультационную помощь» дедам. Не сама, понятное дело, я иногда даже слов не понимала, которые мне деды говорят — но вот найти людей, которые слова эти поймут и на них верно ответят, я смогла. Очень вовремя смогла, все такие занятия я как раз к началу марта и закончила. Закончила — и восьмого марта приехала в МАИ. С одной стороны вроде как и праздник, но с другой (пока еще) — совершенно рабочий день. Так почему бы одной милой девочке не сделать праздничный (и в то же время вполне себе рабочий) подарок?

К визиту в МАИ я подготовилась очень тщательно: так как моя физиономия уже сильно примелькалась в средствах массовой информации в виде газет, журналов и телевидения, а мне категорически не хотелось людей напрасно пугать, то я нанесла легкий грим (не сама, для этого есть профессионалы), прическу сделала попышнее, добавила в волосы «легкую седину» (не краской, а специальными «вставками» в прическу), очки надела. Тоже не простые: просветленные якобы линзы сильно бликовали и через них глаза рассмотреть было весьма непросто — так что при дневном свете я сама себя в зеркале с трудом узнавала. А сопровождающей меня Свете Шиховцевой стать неузнаваемой было совсем легко: женщину в мундире с погонами майора МГБ вообще мало кто узнать в состоянии.

В институт мы пришли «по расписанию», я это расписание заранее выяснила. Но все равно мне пришлось простоять в коридоре у приоткрытой двери примерно полчаса. А тем временем Света сумела освободить для меня небольшую аудиторию (просто выгнав из нее каких-то сидящих там товарищей), и когда я услышала заключительные слова «заслуживает отличной оценки», собралась и — встретив выходящую их этой двери сияющую девчонку — поинтересовалась:

— Светлана, я могу вам задать несколько вопросов?

— Да, конечно. Что вы хотите узнать? Только если по диплому…

— По жизни вопросы будут. Давайте только не в коридоре, вон там как раз аудитория свободная. Я займу у вас от силы минут пять.

— Ну… хорошо, если только пять минут…

Я усадила девушку за стоящий в аудитории стол, села напротив нее. Света встала у двери — снаружи, так что нам точно никто помешать не мог. Причем все же профессионал остается профессионалом: приглашенная мною девушка майора МГБ в парадной форме вообще не заметила. И с любопытством, смешанным с небольшим раздражением от внезапной задержки ее собственных планов, посмотрела на меня.

— Светлана, у меня к вам будет несколько вопросов — или всего один, если меня ваш ответ не устроит. Вы хотите полететь на Луну?

— В принципе, конечно, хотела бы. Но я уже получила распределение.

— Плевать на распределение, я вас перераспределю. Если вы сейчас действительно согласны начать подготовку в отряде космонавтов, — я сняла очки и внимательно посмотрела на девушку. Она тоже на меня посмотрела очень внимательно и спросила:

— Вы хотите, чтобы я стала вашим дублером?

— Не хочу. Я уже слишком старая и больная для таких забав, и в лучшем случае сгожусь на роль дублера вашего дублера, но повторяю свой вопрос снова: вы хотите полететь на Луну?

— Да. А почему вы мне это предлагаете?

— Тогда появляется парочка новых вопросов: когда вы будете готовы к переезду в городок Центра подготовки космонавтов и потребуется ли мне по этому поводу ругаться с вашим отцом?

— А когда надо? И с отцом ругаться вам не потребуется, я сама с ним обо всем договорюсь. Но мне пару часов все же будет нужно чтобы вещи собрать… а что с собой брать-то необходимо?

— Понятно… Света! Зайди, познакомься: третий член нашей команды. Да, я забыла вам сказать: вас я выбрала потому, что официально наша учебная группа называется «группой Свет». Ну не менять же из-за того, что нам потребовался третий участник, такое прекрасное название! Пойдемте, я вас отвезу сейчас домой, вы там все свои вопросы решите и когда будете готовы, позвоните вот по этому телефону…

В целом семьдесят первый год прошел для страны весьма успешно: и жилья понастроили заметно больше запланировано, и промышленность развивалась крайне динамично. И денег вышло сэкономить немало: вся «лунная эпопея» пока что обошлась в двести семьдесят миллионов (если, конечно, не считать «задела» втрое большего размера), да и по жилищной программе экономия составила почти полмиллиарда (если не считать, что эти полмиллиарда были потрачены уже из внебюджетных средств). Да и не только у нас все было красиво: Игнат Дмитриевич сумел запустить в Китае три новых угольных шахты (выкопанные китайскими рабочими буквально кайлами и лопатами — правда, все шахтное оборудование из Союза туда доставили) и две относительно небольших электростанции по сорок восемь мегаватт. Оборудование для электростанций было «смешанным»: генераторы и турбины — германские, из ГДР, всякие трансформаторы и распределительные устройства венгры изготовили, а котлы в Таганроге сделали. Ну и автоматика на станциях вся была советская — но главное, что станции заработали и можно было приступать к вскрытию карьера. Еще китайцы (саперные части НОАК) успели проложить железную дорогу, по которой уголек на электростанции возился, а вот с металлургическим комбинатом вышла небольшая заминка, причем не техническая, а «политическая»: товарищ Мао настаивал на том, чтобы новые печи строились на ранее выстроенном советскими людьми металлургическом заводе. Не из упрямства какого: такому заводу нужно очень много воды, а в Баян-Обо воды даже людям не хватало и туда предполагалось протянуть огромный водопровод от Желтой реки — а он такое считал «напрасными тратами». Но дед Игнат, потрясая подписанным лично товарищем Мао договором свою линию прогнул — просто с задержкой почти в полгода…

А у деда картина выглядела еще лучше: он с помощью китайских строителей завод в Йонбёне не просто выстроить успел, но и завез туда почти все требуемое оборудование. В том числе и уникальный станок, произведенный немцами (вообще-то по американской лицензии и с кучей американских компонентов) — но оказалось, что «немецкий станок — не такой, какой просили». Совсем «не такой»: мало что он обошелся на два миллиона долларов дороже своего американского «прототипа», так на нем оказалось возможным обрабатывать «детали» на метр с лишним большего размера — и по всему получалось, что там можно будет и корпуса для «пятисотников» изготавливать, и даже для «гигаваттников». Пока что лишь «теоретически можно»: нужных отливок в Корее тоже делать было негде. Однако когда эта информация дошла до советского руководства, кое-кто сильно задумался. Очень сильно задумался, и мне «прилетело» новое задание: разобраться, во что обойдется создание на базе этого завода предприятия, способного целиком такие корпуса изготавливать. Товарищ Первухин на мой «призыв о помощи» откликнулся сразу и уже через неделю я узнала о грядущем ущербе для бюджета Советского Союза, а к вечеру того же дня подсчитала и выгоды от таких «срочных вложений». Очень даже впечатляющие выгода: пока что мы могли делать по одному потенциальному гигаваттному корпусу примерно за полтора года ( а на мощность в два корпуса ежегодно сможем выйти года через три), а завод в Йонбёне уже через год будет способен один корпус за десять месяцев изготовить.

Будет способен, если обучить примерно десяток тысяч рабочих, человек пятьсот инженеров не самых… даже не средних, а весьма высококвалифицированных. Но и сколько все это будет стоить, подсчитать было нетрудно — а дед уже подобрал первую группу инженеров в полтораста человек для должного переобучения. И, что самое интересное, миллиардные вложения в этот завод и его персонал все равно не давали возможность корейцам самостоятельно АЭС себе строить, но в кооперации это увеличивало возможности Средмаша по части «мирного атома» сразу раза так в полтора. Причем очень быстро увеличивало, а если там еще немножко денежек потратить и оборудовать там комплекс по наварке внутри корпуса защитного слоя из нержавайки, то, возможно, Средмашу получилось бы и вдвое свои возможности по постройке электростанций нарастить. И уж точно ставить такие станции на Дальнем Востоке стало бы на порядки проще и дешевле. А зачем там будут нужны такие станции, все в руководстве Союза уже поняли: всё электричество с запущенной в Корее АЭС (правда, пока с одного работающего реактора) шло на единственный рудник. Не на сам рудник, конечно, а на завод, который из руды делал нужный «концентрат» — но и чтобы из концентрата получить нужные металлы, энергии требовалась прорва.

Причем скорее всего, даже не одна прорва, а несколько: в Совмине уже всерьез начал обсуждаться вопрос о строительстве АЭС сразу с четырьмя гигаваттниками где-нибудь за Дальнем Востоке. И это при том, что уже активно строились там почти десяток не самых маленьких ГЭС, включая три на Зее, две на Бурее и четыре (пока что четыре) на их притоках. И там тоже тратились несчитанные миллиарды, которые «сократить» было просто нельзя — так что мне была поставлена простая задача: где-то изыскать за следующие два-три года пяток «сверхплановых» миллиардов. Но Николай Семенович меня этим ведь не от балды озаботил: я ему во время одной из наших встреч рассказала о методах «самораскрутки» промышленных кластеров с упором на приоритетное строительство наиболее рентабельных предприятий и даже привела «чисто теоретический пример». А он, немного подумав (и обсудив это с товарищами Пономаренко и Струмилиным') снова меня к себе вызвал и предложил:

— Нам твоя идея насчет дополнительных средств в бюджет в целом понравилось. И ты уже умеешь из разных мест какие-то деньги в тяжелую минуту вытаскивать. Так что предложение такое: мы тебе ни копейки, естественно, не дадим — но и отбирать потом и кровью заработанное не станем… некоторое время. А ты тем временем найди для страны… ну, для начала, миллиардов десять в ближайшие пару лет. Сделаешь — мы тебе орден дадим!

— Ну, разве что за орден… А за какой?

— Орден Светланы Федоровой, устроит? Сама выберешь — но только когда все сделаешь. А если тебе какая-то помощь потребуется, ты говори, не стесняйся. Слушать мы тебя все равно не станем, но головами сочувственно покивать точно сможем. Задача понятна? Или, работай!

— А это… а на Луну?

— А на Луну все остается по-прежнему, так что тренировки прогуливать я тебе тоже запрещаю. Потому что Луна — это, как ты сама говоришь все время — престиж Родины. А работа — это всего лишь работа, ее работать нужно не взирая.

И я, получив такое напутствие, снова продолжила свои занятия. Занялась управлением кучей отраслей не самой простой промышленности, координацией всех работ с дедами. И тренировками в ЦПК, будь они неладны. Хорошо еще, что с физической подготовкой, по словам врачей, у меня и так все было прекрасно, но вот то, что приходилось по три-четыре раза в неделю кататься в Подлипки и там на «комплексном моделирующем стенде» снова и снова отрабатывать управление космическим кораблем в разных ситуациях, меня сильно раздражало. Но если это нужно делать чтобы обездолить «потенциального противника», то заниматься этим было необходимо. И я старалась, а уж как у меня все это получалось, судить точно не мне…

Глава 7

Тренировки — тренировками, а работать все равно надо. И особенно надо было серьезно поработать в Китае: там у деда Игната дела были в общем-то так себе. Потому что уж больно местность ему попалась… специфическая: вдоль Желтой реки, в полосе максимальной шириной километров в пятнадцать-двадцать, а местами вообще до двух километров, проживало почти пять миллионов человек. А затем начинались знаменитые Лессовое плато — вроде как горы, из камня, но на самом деле это был именно слежавшийся лесс, легко размываемый водой — и именно после них Желтая река становилась действительно желтой от размытой водой мути. Но река — маленькая (по сравнению со всем прочим, конечно), а горы — большие, до полукилометра поднимаются буквально на расстоянии в километр, и даже выше — а за ними та самая Великая Монгольская степь. Через которую весной иногда бегут ручьи и даже речки небольшие, но вот все остальное время эта степь больше даже пустыню напоминает — и в ней, кроме нечасто встречающихся скотоводов-кочевников, и нет никого. И ничего там нет: если в горах вдоль реки еще деревья встречаются, то в степи и трава растет не особенно густо.

И, понятное дело, о сельском хозяйстве в этой степи можно лишь мечтать — если не считать, что редкие отары овец или небольшие стада верблюдов — это то самое сельское хозяйство и есть. И это при том, что буквально в нескольких километрах протекает одна их крупнейших китайских рек — но река-то эта течет на полкилометра ниже. Грустно, товарищи — однако в голове все же всплывают определенные варианты. Очень простые. Ведь на ГЭС мегаватт электричества — это сто тридцать четыре кубометрометра в секунду, или, проще говоря, кубометр воды, падая с высоты в сто тридцать четыре метра, этот самый мегаватт и позволяет вырабатывать — с учетом всех потерь и всяких КПД между прочим. А КПД турбонасосов стомегаваттного класса на хорошей уже ГАЭС — восемьдесят пять процентов, это дед в своем уральском районе проходил. Ладно, пусть у нас паршивый турбонасос будет, с КПД в восемьдесят процентов — и он, при мощности в сотню мегаватт поднимет на сотню метров уже сто кубов в секунду. У нас там сколько, полкилометра во Внутренней Монголии? Значит сто кубов в секунду на плато поднимет пятисотмегаваттная станция, и станция эта будет, скорее всего, атомная. Вроде сто кубов — это не очень-то и дофига, но секунд-то в сутках довольно много, так что тут есть над чем подумать, а для Хуанхэ сто кубов вообще незаметными будут, особенно в половодье, когда река поднимается в этой самой Внутренней Монголии метров на десять-пятнадцать. Вот только быстро эти мегаватты там получить не выйдет, а пока…

Пока дед Игнат решил строить небольшой водопроводик, который будет качать до десятка кубов в секунду. Этого даже для приличного города хватит, а ведь сточные воды из этого города — все равно вода, которую при должной очистке и в поля пустить можно. А также в сады, огороды и все прочее такое. Там, наверху, все равно, конечно, степь, и зимой ой как холодно бывает — но с этим мы в Союзе уже в прииртышских степях сталкивались, знаем, как бороть грозную природу. Сталинский план преобразования этой самой природы и для Китая вредным уж точно не окажется, а у товарища Мао мы взамен орошения этих самых степей возьмем уран. Сделаем из части топливо для атомной станции, остальное заберем как оплату за работу. Хорошо, что у нас Хрущев так и не случился, не досталось китайцам современной технологии обогащения! Но мы братскому Китаю с этим, безусловно, поможем: не с технологией все же, а с готовым продуктом. Именно по братски, то есть по мировым ценам, но без накрутки сверхприбылей — и всем будет счастье.

Ладно, это все пока что мечты. Вот научатся в Корее делать реакторы на полгигаватта, так в Китай один из первых и поставим — но это ведь не очень скоро случится. А пока… А пока — то есть, скорее всего, в следующем году в Баян-Обо пойдет по восемьсот пятьдесят тысяч кубов воды в сутки — а это, если считать по скромным нормам орошения именно степных районов, должно хватить на двести двадцать пять гектаров полей или огородов. На триста, с учетом того, что там все же зимой снег-то выпадает, и за одни сутки всего — или больше чем на сто тысяч гектаров в год. А если там, как положено, еще и полосы лесозащитные посадить, то будет уже совсем хорошо. Ведь один гектар полей и огородов при правильной агротехнике — это пять не особо голодных китайцев в год, вот только чтобы все это организовать, там столько всего понастроить нужно! И водохранилища какие-никакие наверху, и водопроводы, и еще дофига всего. Ведь Хуанхэ в местах, для водозабора подходящих, уже мутная как незнамо что, грязь все трубы мгновенно забьет — значит и какие-то отстойники строить придется, и вообще, если вглубь копнуть, страшно становится. Ну да ничего, под руководством деда Игната народу много трудиться может, сделают! Ну, хоть когда-нибудь сделают…

И мне кое-что сделать нужно за лето, по крайней мере где-то добыть пять десятимегаваттных насосов. То есть добывать их придется в Лысьве, они такие уже делают, а вот еще где-то к мощным лысьвенским моторам турбины нужно будет заказать — так что мне тоже есть о чем подумать. И думать, к сожалению, приходилось не только (и не столько) о проблемах деда Игната: все же запросы товарища Патоличева тоже следовало как-то удовлетворить. У него, конечно, губа не дура, ведь если его пожелания буквально понимать, то получается, что я должна, как фокусник какой-нибудь достает кролика из шляпы, вытащить откуда-то совершенно сверх планов всяких по пять миллиардов в год. Но проблема в том, что шляпы у меня такой волшебной нет…

Шляпы нет, зато есть кое-что другое. И у меня есть дед! У которого, между прочим, в далекой-далекой Мексике не только сын живет, но и дочь, и я с ней даже пару раз встречалась! В прошлой жизни, мельком… А про дочь я вспомнила потому, что чем занимался Симон, я знала, а вот эта девочка… то есть уже молодая женщина была, насколько я помнила «из прошлой жизни» просто «мужней женой». Но дед вроде говорил, что она в Мексике какой-то институт закончила, вроде как специалистом по торговле чем-то стала, а у меня как раз появился очень интересный предмет для торговли. Причем, если все получится, эта моя, по сути дела, тетка может нам все нужные денежки и принести. Может, конечно, и не принести — но дед вроде с ней во время своих визитов в Мексику общался, так что он свою дочь-то хоть немного, но знает…

А чтобы деду было с чем ехать в Мексику, нужно было уже мне «слегка так потратиться». Даже не очень-то и слегка, но «инвестиций в начальный капитал» я уже могла найти (как раз за счет «внебюджетных фондов», точнее, вытащить эти деньги из так и оставшегося в моем распоряжении КПТ). Потому что заводы КПТ по-прежнему продавали разным зарубежцам бухгалтерские компьютеры и буквально вагоны разных микросхем, и некоторую часть поступающих из-за рубежа денег Комитет тратил строго на свои нужды. И продавались в разные заграницы вычислительные машинки довольно старые — но закон Мура-то работал! Причем в СССР он работал даже побыстрее, чем в моей прежней жизни в США, и теперь продаваемые туда машинки отставали от тех, которые поставлялись в отечественные конторы и предприятия уже на два поколения (если по поколениям микросхем считать). А весной вообще наметился переход на очередное поколение микросхем, изготавливаемых по четвертьмикронной технологии — и шесть больших заводов, выпускающих кристаллы, было намечено переоснастить новым оборудованием. Но старое-то еще вполне себе работало!

Я напрягла бухгалтерию КПТ и «бухгалтера в штатском» через неделю принесли мне все запрошенные расчеты. Согласно которым, если очень сильно поднапрячь Минрадиопром, то выпуск именно бухгалтерских машин, причем даже не нынешнего, а еще предыдущего поколения (на микросхемах с микронной топологией) можно буквально в течение года нарастить до миллиона штук в год. Можно, но не нужно: немцы, французы и итальянцы скопом все равно больше сотни тысяч сожрать не смогут. Но машинки по пять тысяч долларов все же еще были дороговаты для массового рынка, а вот если цену раза в два скинуть…

Если цену скинуть в два раза, то в Германии (то есть в ФРГ) продажи вырастут тоже примерно вдвое, и единственными, кто при этом окажется в выигрыше, будут немецкие железные дороги и немножко (так как в ГДР цены на бензин были «братскими») ГДРовские автозаправки. Потому что западные немцы все свои компы покупали в ГДР, а по закону купленное в ГДР таможенными пошлинами в ФРГ просто не облагалось. Ну мы, собственно, через ГДР в основном ими и торговали.

Но еще эти компы (причем больше половины всех продаж) через ФРГ шли в США: там пошлины были, но для «личных вещей», не относящихся к драгоценностям, они были все же умеренными. Но просто «за компом» скататься в Европу очень немного американцев имело возможность, да и возить их в качестве багажа на самолете оказывалось крайне накладно: машинки-то по полцентнера весили! Но янки их все равно покупали — а если им через океан лететь (или плыть) не придется… То есть если какой-то американец скатается на отдых в ту же Мексику, откуда он имеет право совершенно беспошлинно везти что угодно, кроме наркотиков, то картина становится очень интересной. Правда, при этом требуется, чтобы перевозимое было в этой самой Мексике и сделано, но, думаю, дед и такое организовать сможет. Причем на уровне «соблюдения законов» сможет легко, «мексиканским» товар признавался даже если его отвертками мексиканские граждане у себя в гараже свинтили из импортных деталей. Не совсем, конечно, так — но мы ведь туда можем и паяльные станции конвейерные поставить, а по мексиканским законам любое именно производственное оборудование пошлинами не облагалось. Вот только чтобы все это провернуть, нужно было на модернизацию отечественных заводов потратить уже миллиарда полтора, а то и два.

В принципе, вполне терпимо: потратим сразу два миллиарда, но рублей — а через какое-то время будем получать по два с половиной миллиарда, но долларов. Ну еще себестоимость обновленных (то есть все же устаревших) машин окажется в пределах пары тысяч (но опять рублей) — дело-то получается очень выгодным! Жаль лишь, что нужных для начала такой авантюры двух миллиардов не было и взять их было совершенно негде: самые «деньгоемкие» проекты, которыми были новые АЭС и чертова лунная программа, сами задыхались без денег…

Так что я видела из всего этого заколдованного круга единственный выход — и пошла по этому поводу совещаться к Николаю Семеновичу. Не просто чаю попить и языками потрепать: товарищ Патоличев срочно собрал толпу специалистов, и совещались мы три полных дня — и я даже тренировки в ЦПК вынуждена была пропустить. Но пропустила я их не напрасно (хотя потом пришлось их «отрабатывать» и я еще неделю домой вообще только поспать приходила, причем через день, а в остальные дни там, в Центре подготовки и ночевала). В гостях у Светланы ночевала: ей, как и положено было, сразу дали небольшую двухкомнатную квартирку, а она, узнав, что я собираюсь ночевать в гостинице (довольно хреновой все же), пригласила меня к себе. Я ее поблагодарила, конечно, но мне уже было все равно где спать: я засыпала еще до того, как голова моя касалась подушки.

Сережа на меня из-за этого сильно обижался. Но не из-за того, что я так много работала: он уже давно осознал, кому когда-то предложил на него замуж пойти, и даже с этим как-то смирился. Но он искренне считал, что мне ни на какую Луну лететь не надо и вообще вся эта затея — полное с моей стороны безобразие и растранжиривание государственных средств ради личных амбиций. Но я ведь не могла ему рассказать, что вкалываю как карла наемная исключительно для того, чтобы все видели, что я вкалываю как карла наемная, а сама никуда лететь и не собираюсь. А Ника и Вика меня, наоборот, очень поддерживали и эту идиотскую идею всячески одобряли. Ника даже специально съездила в Центр подготовки и у тамошних медиков выяснила, что «будущим космонавткам можно и нужно есть» и меня теперь каждый день дома ждал шикарный и вкусный ужин. Правда, у старушек было совершенно свое мнение, в какой форме мне нужно употреблять необходимые продукты, так что разнообразные торты на столе появлялись буквально через день. Собственно Ника с помощью такого торта и допуск в ЦПК получила: Николай Семенович за него был готов все для нее сделать — а тут такой пустяк…

Все же сестры Ястребовы были очень разными: Ника с возрастом прилично так поправилась, а Вика, наоборот, «высохла». Но характер у них остался одинаково прежним и они, как и раньше, каждый день потихоньку ругались на кухне. Вот только в отношении «корейской кухни» у них споров не было: по той части Ника среди сестер считалась непререкаемым авторитетом, ведь она лично в Корее всему этому научилась! Правда, я сильно подозреваю, что ни один кореец в принципе бы никогда не угадал, что она такого «корейского» приготовила, но это действительно никого не волновало: вкусно же!

Пару раз в гости ко мне приезжали Света и Светлана — исключительно чтобы вкусно поесть тех же продуктов, которые им в ЦПК окончательно обрыдли, а спустя некоторое время Ника с Викой, выяснив, что «то же самое в центре готовят так, что просто есть невозможно» все это начали готовить уже на весь наш небольшой отряд, причем как-то даже договорились, чтобы приготовленное ими привозили непосредственно в Центр. А закончилось это тем, что обе старушки, снова обзаведясь пропусками (и специальным командировочным предписанием лично от товарища Предсовмина) приехали в столовую Центра и примерно неделю гоняли тамошних поваров как вшивых по бане, но после этого кормежка там не только для космонавтов стала великолепной. Настолько, что теперь в небольшую городскую столовую почти все население городка ходить стало и мне пришлось еще озаботиться о срочной постройке нового, большого здания этой столовой. Но это оказалось самым простым делом, столовую новую выстроили уже в июле — а в середине августа закончились три действительно важных стройки.

В Нижнем Новгороде на окраине был запущен завод, который я очень не хотела там размещать, но ученые из нижегородского университета просто наотрез отказались куда-то переезжать — и пришлось его строить там, где они были согласны работать. И завод этот выпускал очень интересные стекла: сами стекла были из какого-то особо прочного боросиликатного материала, и с двух сторон на него как раз на этом заводе наносился ровный, чуть ли не монокристаллический слой сапфира толщиной микрона в три. С одной стороны сапфир защищал стекло от царапин, а вот с другой…

С другой стороны на это стекло в Ряжске на новенькой установке, в которую пришлось вбухать порядка полутора сотен миллионов драгоценных рубликов, наносилась кремниевая подложка. То есть сначала наносился слой оксида индия-олова толщиной в четверть микрона, а затем на нем выращивались (по газодиффузионному методу, но я только слово запомнила, а как это работает, так и не поняла) матрица из светодиодов с трехцветными пикселями в четверть миллиметра. И все нужные выводы и проводники, причем золотые. Затем на это стекло (пока что получалось делать их лишь с диагональю в тридцать пять сантиметров) как-то приделывались уже контакты «под пайку», все это собиралось в единую сборку с несколькими довольно непростыми микросхемами — и получался обычный светодиодный экран. Затем этот экран отправлялся уже в Брянск, где его вставляли в тоже простенький (если снаружи смотреть) телевизор. Мощностью в двадцать пять ватт всего — но картинка на нем было ярче и гораздо четче, чем на любом телевизоре со стеклянным кинескопом, и все это чудище (если забыть про цену необходимого оборудования) обходилось родной стране в жалких полторы тысячи рублей.

А в немецких магазинах этот телевизор немедленно появился в продаже по скромной цене в тысячу двести пятьдесят марок (то есть примерно по четыреста долларов). То есть в магазинах в ГДР появился, но цена на него указывалась именно в западногерманских марках. Брянский телевизионный завод перешел на круглосуточную работу, выпуская по тысяче телевизоров в сутки — но даже при этом ажиотажный спрос было удовлетворить невозможно. А вот в самой Германии спрос на отечественные телевизоры (даже большие) резко сократился. В том числе и потому, что в газетах (в ГДР только, зачем нам дразнить гусей непосредственно в гусятнике-то) писалось с некоторой периодичностью, что до конца года в продаже появятся телевизоры «такие же, но с диагональю в сорок пять сантиметров, а к концу следующего года — и с шестидесятисантиметровым экраном». И «прогнозируемые цены» тоже в журналах сообщали…

Когда я обо всем этим рассказывала Николаю Семеновичу на том совещании, он — после того, как все финансовые и производственные вопросы мы обсуждать закончили, у меня спросил:

— Светик, а этот Телефункен тебя не убьет за подрыв их деятельности?

— Не думаю, потому что они быстро поймут, что если они только попытаются, то я их сама убью. В смысле, разорю — а так как они разоряться точно не захотят, то они наоборот бросятся нам помогать.

— Помогать быстрее угробить все их собственные производства?

— Нет, помогать мне разорить уже всех производителей телевизоров в США. Компания-то богатенька, у них какие-никакие денежки найдутся. И эти найденные денежки они нам подарят, на некоторое время подарят, на время, достаточное для запуска еще нескольких наших заводов по производству таких экранов. А когда у нас эти заводы заработают, они потихоньку у нас вложенные денежки обратно получат, в виде готовой продукции, из которой они уже сами будут собирать телевизоры, но уже для продажи в США. И на американском рынке они уже будут практически монополистами…

— А мы что, сами не сможем?

— Сможем, но нам это обойдется гораздо дороже. По моим расчетам, у них уже есть заводы, которые они, причем за свой счет, смогут за несколько месяцев, буквально за пару-тройку, перевести на производство наших телевизоров. Они будут делать корпуса телевизоров, которые нам делать пока просто не из чего, они будут сборку производить, доя которой у нас людей вообще нет. И при всем при этом мы будем получать с них чистой прибыли больше, чем если бы мы сами целиком телевизоры делали. Просто потому, что им будем дорого поставлять те части, которые у нас обходятся недорого и не будем тратиться на то, что у нас будет делать дороговато.

— А вместо того, чтобы тебе деньги на эти новые заводы давать… как я понимаю, буквально под честное слово…

— Они бы и рады — но обломись: им минимум полгода потребуется чтобы просто понять, из чего все это сделано, еще полгода будут думать, а зачем сделано так — а вот как сделано, они еще лет десять понять не смогут. На Западе нашими стараниями уже лет десять вообще никто полупроводниковыми технологиями… то есть производством микросхем и тому подобного, не занимается: невыгодно, у русских все равно в разы дешевле покупать. А вкладываться в заведомо неокупаемые проекты ни один капиталист не станет.

— Ну не скажи, вон как американцы забегали под лунную-то программу!

— Пусть и дальше бегают: я вам давно уже говорила, что любые иностранцы от нас отстали навсегда. Под Луну да за государственный счет они могут что-то относительно современное придумать, примерно уровня, какой мы прошли года три-четыре назад — но вот в массы пустить придуманное они не смогут: с нашей продукцией их конкурировать все равно не сможет. А так как массового производства у них не будет из-за отсутствия спроса, их получится настолько дорогой…

— Я понял. Но все равно понять не могу: откуда у тебя все эти идеи вылезают? Не отвечай! Лучше на другой вопрос ответь: когда ты все же начнешь обещанные доходы бюджету приносить?

— Я ничего не обещала, это вы сами для себя придумали, что я из шляпы вытащу вам миллиарды немеряные. Но так как шляпы у меня нет, я их вытащу… из другого места, и уж точно не скажу из какого. Но вытащу скоро, и процесс начнется ближе к зиме. Надеюсь, вы их взять не побрезгуете…

Николай Семенович изобразил «гнусный смех»:

— Из твоего места точно не побрезгую. Ладно, на сегодня закончим, а по лунной программе ты мне краткий отчет по нынешней ситуации распиши до конца недели, я тебе список вопросов подготовил, почитай на досуге. Это не для обсуждения, а просто, чтобы я в курсе был — а то с этими ракетчиками… ты же у нас ракетный инженер, и можешь их слова на человеческий перевести…

Весной я на вопрос Николая Семеновича отвечать не стала, да и что бы я ему сказала? Что я просто развернула ситуацию из моей «прошлой жизни» в противоположную сторону? Тогда поначалу Союз и США некоторое время по вычислительной технике шли почти на равных, но когда в шестидесятых янки заметили, что СССР начал их обгонять по аппаратной части, они «сделали красивый жест» и бесплатно передали нам лицензии на свои машины серии IBM/360. После чего обладающие феноменальным интеллектом отдельные советские деятели, сидящие возле госкормушки, пять лет тратили усилия всей страны на воспроизведение стремительно устаревающих заокеанских технологий. Но технологии еще были не особенно дорогие, а советская школа еще умереть не успела — поэтому и буржуйские «подарки» не прекратились. Так что как только в СССР сумели придумать дисковый накопитель с емкостью в полсотни мегабайт на одном блине (а в Заокеании только-только появились стомегабайтники, но на дюжине блинов), IBM в Болгарии выстроила (полностью за свой счет) завод по выпуску уже именно «американских» накопителей и даже инженеров туда своих прислала, чтобы «производство побыстрее наладить». Чуть позже, в начале восьмидесятых, когда выяснилось, что мы их уже в производстве микросхем перегоняем (не в разработке, а именно в технологии производства), они стали активно с нами «делиться» схемотехническими решениями, для воспроизведения которых наши, гораздо лучшие технологии, уже не подходили. А когда в СССР сумели совершенно американскую машину PDP-11/70 воспроизвести в виде всего лишь четырех микросхем… по счастью для них, уже в стране грянула перестройка и американцы, быстренько купив весь НИЦЭВТ, первым делом снесли тамошнюю «кремнелитейню», на которой отрабатывались технологии производства микросхем уже буквально «черезследующего поколения»: в восемьдесят седьмом в НИЦЭВТе смогли изготовить кристалл памяти емкостью в мегабайт, а у самих американцев подобные появились только лет через пять. Но им даже советские технологии не нужны были, для них было критически важно, чтобы этих технологий у СССР не было!

И примерно в это же время уровень технологий достиг того, что воспроизводство их стало делом исключительно дорогим. У СССР перед перестройкой средства на развитие были и мы как-то еще держались (хотя и под руководством откровенных идиотов и предателей), а когда денег не стало, то развитие у нас полностью остановилось. И, самое смешное, почти остановилось и у заокеанцев: они что-то новенькое изобретать еще могли, а вот изготовить это новенькое — уже нет. Сами не могли, из-за того, что для воплощения новых технологий требовалось технологическое оборудование, для производства которого нужно было оборудование, на порядки превышающее (по стоимости) возможности американских «высокотехнологичных» компаний — и тут уж «кто успел первым, тот и победил, причем окончательно».

А в этой жизни первой успела я. Особенно с телевизорами успела: в том мире, откуда я сюда перенеслась в тело Светы Федоровой, светодиодные панели во всем мире поначалу делали две люто конкурирующие друг с другом компании, ну еще несколько мелких, в основном на военных работающие. Но ведь никто не знал особо, что все оборудование для Самунга и LG изготавливала только одна компания, размещающаяся в Малайзии. И целиком принадлежащая континентальным китайцам — так что когда в Китае решили, что корейские панели обходятся им слишком дорого, то почти мгновенно и у себя наладили их производство, перекрыв, между прочим, объемы корейских производителей на порядок. Но корейцы даже вякать не стали по поводу, скажем, патентных прав или чего-то такого: они очень хорошо понимали, что китайцы могут, вообще не вздрогнув, их заводы оставить без оборудования. И я, по сути, поступила также, причем выставив наружу «отечественный аналог Самсунга». Очень удачно выставив: Телефункен выдал мне, причем действительно «под честное слово», на расширение производства сразу полтора миллиарда марок. И я честно им пообещала, что расширять на эти деньги я буду только производство панелей. Но вот о том, куда я эти панели сама ставить буду, мы не договаривались…

Глава 8

Год заканчивался очень удачно — и в производственном плане, и в финансовом. Да и в личном тоже: Сережа перестал на меня дуться. И с семьей проводила теперь я гораздо больше времени: с работы почти всегда в семь возвращалась… ну, в половину восьмого, у аж воскресенья всегда дома была! Почти всегда, уж по два воскресенья в месяц так точно. Мы с Николаем Александровичем как-то спонтанно очень ловко поделили обязанности: он на работу «по старой привычке» приходил в районе половины восьмого, проводил многочисленные (в основном селекторные) совещания, на которых рассматривалась рядовая «текучка», готовил материалы к совещаниям уже важным и требующим моего присутствия, в оперативном режиме «рулил» задачами как министерств, так и ведущих предприятий, почти всю «мелочевку» решал — а когда я в районе двух возвращалась из ЦПК, он в течение часа вводил меня в курс сегодняшних дел и отчитывался о проделанной утром работе — а я ему обозначала задачи на день грядущий. Часа в три он отправлялся домой (врачи ему просто больше работать уже запрещали), а я просто продолжала делать начатое товарище Булганиным. И в результате мы успевали вдвоем сделать гораздо больше, чем если бы мы целый день оба независимо друг от друга вкалывали — а тут даже вкалывать не приходилось: Николай Александрович, пользуясь своим опытом и автоитетом, иногда за минуты разруливал проблемы, на решение которым мне бы потребовалось потратить дни. Но и я, со своей стороны, пользуясь уже своими авторитетами и опытом, тоже многое успевала сделать даже до того, как другие понимали, в чем тут вообще дело. Так что времени на семью мне… не сказать, что хватало, но… да, хватало.

А еще я перестала выделяться в толпе своей «неземной красотой». Почти сразу после того, как по телевизору стали показывать тренировки «группы Свет», в женскую моду стремительно ворвались разнообразные штаны и брюки: я же специально для нас сшила такие, в которых можно было тренироваться, не сверкая исподним. А так как почти половину советской швейной промышленности составляли предприятия артельные, которые «сами решали, что им шить», магазины такой одеждой наполнились чуть ли не мгновенно. Да и не только женщины прониклись «духом космоса», сейчас половина школьников уже по улицам бегала в «космических скафандрах» в зимнее время и, что меня радовало больше всего, почти все они теперь не неудобные портфели с собой таскали, а очень даже практичные рюкзачки. А уж дошкольная малышня вся именно в «скафандрах» и ходила гулять, мне даже Оля (которая до сих пор занималась «швейным производством», сказала, что молодые мамашки чуть ли не скандалы устраивают, если на белых капюшонах детских комбинезонов в магазинах не обнаруживают красивой надписи красными буквами «СССР»…

Да вообще космическая тематика стала весьма популярна (в том числе и благодаря правильно проводимой пропаганде), так что я и тут смогла «принести пользу бюджету» в стране массово стали выпускаться в том числе и значки на космическую тематику — и эти незамысловатые (но довольно дешевые) изделия приносили доход в десятки миллионов рублей в год. И другая сувенирная продукция тоже в магазинах не залеживалась. Я еще подумала, что большая популярность всяких сувениров (не обязательно «космических») в некоторой степени было обусловлена и тем, что теперь людям просто было где эти сувениры хранить: квартиры-то теперь у людей были довольно большие и просторные. У очень многих людей…

А я подарила «товарищам по несчастью» (то есть Свете и Светлане) по новенькому телевизору на Новый год. По совсем новенькому: в Ряжске научились собирать уже «большие» панели. Правда, с панелью в сорок пять сантиметров у них как-то не сложилось, их производство налаживалось на заводе вообще в Томске, но они сумели сделать (исключительно как «опытные образцы») панели уже полуметровые, и там же, в Ряжске, собрали и несколько телевизоров. Совсем несколько, они достались товарищам Патоличеву, Булганину и Пономаренко, еще Станиславу Густавовичу один удалось изготовить — а мне, как руководителю КПТ, их отдали сразу два. Но я-то в Комитете всего лишь руками водила, поэтому решила, что такого подарка заслуживают те, кто героически готовится совершать героические подвиги.

А так в Ряжске срочно наращивали производство панелей в тридцать пять сантиметров и достигли мощности в три с лишним тысячи в сутки. Из которых полторы (в строгом соответствии с договором) сразу же отправлялись в Германию, в Западную. А остальные шли на производство уже отечественных телевизоров — что тоже бюджету деньги давало вполне заметные. И как-то поддерживало в том числе и нашу космическую (очень все же дорогую для страны) программу.

Но чтобы все это нормально поддерживать, было нужно очень много всякого чего, в том числе и некоторых металлов. Ну, с медью проблем уже в СССР вообще не было: завод в Удокане заработал и теперь он производил «красного металла» столько, сколько требовалось, так что импорт меди полностью прекратился. Но пока там медь «добывали» в электролизерах, работающих от угольной станции — поэтому было решено, что с первыми «корейскими» реакторами именно там будет выстроена АЭС с двумя установками по сто двадцать пять мегаватт. И не просто решено, стройка уже началась, ведь и изготовление корпусов (двух одновременно) в Йонбёне уже началось. Но все равно там «атомная» медь пойдет только года через два — но, опять же, меди в стране все же хватало. А вот с индием было несколько напряженно. Во-первых, американцы нам индий продавать вообще прекратили. То есть совсем (хотя некоторое количество для нас немцы из Телефункена оттуда и притаскивали втихаря). Немного индия в СССР «добывалось» на Челябинском цинковом заводе, а основные поставки шли из КНДР. Но там его пока получалось извлекать из руды очень даже не полностью, до шестидлесяти процентов ценного металла так в отвалах и скапливалась — поэтому дед в Корее даже организовал целый институт научный, в котором как корейские, так и советские химики придумывали технологии по более полному извлечению индия из породы. И я даже официально (хотя и негласно, чтобы внимания буржуев не привлекать) пообещала, что когда в этом институте придумают, как извлекать индий из породы, в котором его содержится заметно меньше сотой доли процента, то все разработчики технологии получат звания Героев соцтруда. Потому что индий — вообще-то металл не самый редкий, его на Земле в разы больше, чем, скажем, серебра. Но он настолько сильно рассеян, что доступные на сегодняшнем уровне технологий известные его запасы должны будут закончиться лет через двадцать пять-тридцать…

То есть закончатся, если не будут разработаны более совершенные способы его извлечения из породы, а поскольку все же по запасам цинка («прогнозируемым», то есть про которые я вроде знала, что они есть, но понятия не имела, где именно) СССР обгонял весь остальной мир, то нам индия (добываемого в основном из цинковых руд) наверняка хватит на гораздо больший срок. Ну, я на это надеялась, а пока пользовалась тем, что было. И очень небесплатно пользовалась: товарищ Ким, как и нынешнее правительство СССР, не очень сильно волновался по поводу «международной солидарности трудящихся» и с Союзом вел исключительно равноправную торговлю. Да, цены особо не задирал, как старались сделать «европейские страны социалистического лагеря», но и в убыток тоже торговать не собирался: по его (как и по моему) мнению вся внешняя торговля должна быть взаимовыгодной. И он (как и я тоже) выгоду считал не только в деньгах…

Собственно, поэтому деду в Корее работать было относительно легко: в отличие от товарища Мао товарищ Ким считал, что образованные люди, приносящие стране огромную пользу, должны и получать гораздо больше остальных. Причем не только хорошее жилье и сытное питание, но и вообще все, что они пожелают (и смогут) приобрести. И тут «смогут» определялось не наличием чего-то там в магазинах, а в размере честно заработанных ими денег. В том числе и поэтому, хотя средний размер зарплаты в КНДР был примерно впятеро ниже, чем в СССР, новеньких телевизоров по две тысячи рублей корейцы за три месяца приобрели почти пятьдесят тысяч штук. И тут опять сказались некоторые корейские традиции: если у человека были деньги, то они их тратили в том числе и на подарки членам семьи, так что «богатые инженеры» (которых было все же не очень много) те же телевизоры дарили во-первых родителям (себе их брали уже после подарка им), а затем почти в обязательном порядке братьям и сестрам, у которых рождались дети. То есть в обязательном порядке это стало проделываться только с наступившего семьдесят второго года, а раньше тоже иногда телевизоры дарили, но исключительно «городской родне»: просто массовым телевидение стало именно зимой семьдесят второго. Сразу с десяток передающих станций было запущено и теперь почти в любой отдаленной деревушке стало возможным передачи принимать. И такое счастье настало в том числе и благодаря пуску второго блока АЭС: раньше в стране просто электричества на это не хватало. «Правильного» электричества не хватало, а с января началось переключение всех сетей на пятьдесят герц…

В январе все это происходило просто потому, что дожди уже не шли и почти все маленькие гидростанции были остановлены — и на них начали срочно менять оборудование. Причем с минимальными на это дело затратами: так как почти все эти станции обеспечивались «отечественными», сделанными практически на базе локомотивных электромоторов, горизонтальными генераторами, то на них просто заменяли редукторы турбин. При этом мощность станций, конечно, заметно снижалась — но такую «модернизацию» получалось провести всего за день-два. Потому что при этом на станции даже автоматику менять не требовалось: автоматы-то следили за оборотами именно турбины, а не генератора. Ну а там, где конструкции агрегатов были другими, меняли гидроагрегаты целиком: новые как раз дед из Союза и завез в большом количестве. И на таких станциях и с мощностью все оставалось по-прежнему, и качество оборудования получалось лучшим — но произвести полную замену устаревшего генерирующего оборудования предстояло в течение трех следующих лет. А вот с оборудованием передающим (то есть с трансформаторами и распределительными устройствами) поступили совершенно безжалостно: старое выкинули и поставили новое. Что тоже в приличную копеечку Корее обошлось, но уже весной, когда пошли дожди и станции заработали, выгоду от того мероприятия почувствовали все. Специфически почувствовали: если раньше часто на одном побережье электричества не хватало когда на другом был его избыток, то теперь его не хватать стало по всей стране одновременно. Ведь электричество-то — штука такая: его сколько не дай, все равно будет мало…

Поэтому и я в Союзе, и дед в Корее, и дед Игнат в Китае старались изо всех сил поспособствовать увеличению электрических мощностей. Даже до товарища Мао что-то дошло и теперь в рамках «культурной революции» запрещалось (причем вплоть до смертной казни нарушителям) хоть как-то притеснять специалистов по энергетике. Всех, кого смогли найти, в Китае из ссылки в деревню (которая по факту было «отложенным вариантом смертной казни») вернули в города, им создали режим «наибольшего благоприятствования»: организовали новые проектные институты, начали заводы по выпуску энергетического оборудования срочно строить, жилье предоставлять самое лучшее и вообще всячески ублажать. Но пока процесс только начался, так что пришлось Мао и к Советскому Союзу за помощью обратиться. Благо, у нас все же специалистов хватало — и больше всего именно «относительно свободных» оказалось в гидроэнергетике. Причем со специфическим опытом работы: именно советские гидроэнергетики очень сильно помогали в предыдущие несколько лет строить «малую гидроэнергетику» в КНДР. И «большую» тоже — но в Китае та, которая считалась в Корее «большой», превратилась уже в «малую» — и в нынешнем, семьдесят третьем году там наверняка должна была именно гидроэнергетика сильно «взлететь». То есть в пределах имеющихся бюджетов на ее развитие, но тут опять «чисто китайский подход»: раз стране надо, то пусть крестьяне это и оплатят — и китайские крестьяне платили, буквально умирая с голоду. По счастью, в руководимом дедом Игнатом «особом районе» до такого все же не дошло.

Но меня, честно говоря, и китайские, и корейские дела волновали все же не очень: предстояло потратить бешеные миллиарды на чисто имиджевую (то есть космическую) программу, и я больше всего занималась тем, что добывала под нее деньги. Любыми способами добывала, и даже не удержалась от «мелкого жульничества». Формально это, конечно, жульничеством считать было нельзя, но по сути это именно жульничеством и было: в СССР еще в шестьдесят восьмом ввели в оборот монеты в полтинник и рубль, и я предложила рубли время от времени чеканить не простые, а юбилейные. Которые народ мог, конечно, в любом магазине потратить без вопросов — но практика показала, что они почти сразу из оборота населением изымаются и оседают в коллекциях. Первый именно юбилейный рубль был выпущен миллионным тиражом к десятилетию полета Берегового — и он уже через месяц стал нумизматической редкостью, затем еще парочку выпустили — и они тоже «пропали». А в прошлом году по моему настоянию начеканили уже пять миллионов рублей, посвященных возвращению «Селены» на землю — а перед Новым годом Сережа попросил меня «достать несколько для коллекций — дети просят». Ну раз дети просят, то… фигу: я было сунулась в Госбанк и мне сказали «нету». Правда, потом где-то с дюжину отыскали…

Но даже пять миллионов было крохами, так что приходилось деньги в других местах разыскивать. В очень экзотических местах: дед все же еще раз скатался в Мексику, с Машей (то есть с дочерью) и ее мужем о чем-то там договорился — и сразу в полусотне совершенно мексиканских магазинов, выстроенных «в пешеходной доступности от американской границы», начались продажи совершенно мексиканских вычислительных машин «нового поколения». Машинки впятеро превосходили ранее продаваемые через Германию по производительности, в них устанавливался жесткий диск на восемьдесят мегабайт, два дисковода для гибких дисков, имелся интерфейс для подключения машинки «Оливетти» или немецкого строчного принтера компании «Зоемтрон» (и машинка фирмы IBM тоже могла подключаться). И это чудо техники с монохромным монитором на стеклянном кинескопе продавалась всего-то за две тысячи восемьсот американских долларов (без периферии, естественно), а без монитора на семьдесят долларов дешевле. И тоже в таком виде активно продавалась — потому что в том же магазине можно было купить и цветной плоский монитор всего за четыреста девяносто девять вечнозеленых. Пока что «мексиканская фабрика» выпускала машин таких не особо много, примерно по три сотни в сутки — но и это были деньги, да и фабрику намечалось расширить раз так в пять уже к осени. А если учесть, что почти на всю выручку Советский Союз закупал в Южной Америке… очень много всего, продаваемого вовсе не за копейки советским же гражданам, то поток денег в космическую программу быстро нарастал. Вот только я не совсем верно поняла, как эти деньги советская космическая промышленность собирается тратить. То есть поняла, но, как выяснилось, немного поздновато…

Оказалось, что не зря я заказала у товарища Мишина постройку двух дополнительных кораблей. То есть я вообще-то имела в виду их иначе использовать, но уж получилось как получилось. И корабли теперь строились «новые» не в смысле из нового металла, а даже конструктивно серьезно так обновленные. Под новым названием «Союз» строились: мне просто надоело все время путаться. От «старых», еще при Королеве спроектированных, внешне они отличались лишь тем, что «орбитальный отсек» стал сантиметров на шестьдесят длиннее и «крылья» солнечных батарей тоже побольше стали, хотя и немного. Такая доработка, произведенная под руководством Василия Павловича, заметно возможности корабля увеличила, но ее получилось провести потому, что уже в Куйбышеве товарищ Козлов (совместно с товарищем Глушко, безусловно) «Семерку» немного доработал. Глушко немного увеличил тягу двигателей, Колов чуток увеличил размеры баков — и теперь ракета, тоже названная «Союзом», легко поднимала на орбиту чуть больше семи тонн полезного груза. То есть поднимала «Союз» с экипажем из трех человек и с жизнеобеспечением для этого экипажа на месяц. Столько, конечно, там не требовалось, корабль все же как транспортный проектировался — но если на нем народ возить на орбитальную станцию, то это позволяло ресурсы корабля уже на станции использовать, что в любом случае получалось выгоднее, чем к станции грузовики гонять.

Правда, пока чаще экипажи возили все же на Челомеевских «Зорях»: «старых» ракет еще приличный запас оставался, а на них как раз «Заря» поднималась без вопросов. И даже с тремя пассажирами поднималась, хотя на троих запасов СОЖ хватало лишь на трое суток. Но — хватало, а теперь путь от космодрома до станции занимал уже меньше суток, а пуск «Зари» был вдвое дешевле пуска «Союза». Вот только оказалось, что иногда товарищ Патоличев совсем об экономии не думает…

Особенно не думает, когда дело касается политики — а ведь даже какие-то классики говорили, что политика — это концентрированное выражение экономики. Но вот как объяснить это Николаю Семеновичу, я просто не знала. В данном случае не знала:

— Так, Светик, — начал он, после того, как я вошла к кабинет после его «срочного приглашения», — тут вот какая ситуация складывается. Ситуация крайне… неприглядная, как ты и сама, надеюсь, понимаешь.

— Я вообще не понимаю, о чем вы говорите.

— А помолчать минуту, пока я с мыслями собираюсь? В общем так: американцы в своей прессе начали поднимать кампанию о том, что вся русская программа по подготовке женщин-космонавтов — это всего лишь пропагандистский трюк. И особенно подготовка якобы для полета на Луну секретаря ЦК и первого моего заместителя тебя. Пишут, что Советы ни на какую Луну лететь не собираются, и уж тем более женщин в космос запускать никогда не будут. Потому что, мол, про подготовку мужчин-космонавтов русские вообще никогда ничего не рассказывают и не показывают, а ваш отряд только что в детских садах не рекламируют!

— Врут, причем врут нагло. Наш отряд и в детских садах, и в яслях… сейчас девичий комбинезончик «Космонавтка» Дмитровской фабрики по продажам на треть опережает мальчишеского «Космонавта»…

— Это ты им скажи, а я не об этом. Из источников, сама знаешь каких… короче, во второй половине апреля готовится решение комиссии ихнего конгресса о сокращении… о переносе части финансирования их лунной программы на два года.

— Нам же лучше.

— Хуже! Вот почитай, это лично товарищ Струмилин подсчитал: чтобы разогнать инфляцию в США, необходимо, чтобы они пустили в оборот еще минимум три-четыре миллиарда, а они собираются из оборота сразу три вывести! Ты же сама все это еще когда просчитала, а теперь весь наш план срывается! Эту кампанию пропагандистскую ведь газеты там не по придури раскручивают, есть там люди, деньги считать умеющие! Значит так: на наши… на твои фильмы янки уже не клюют, им необходимо, причем еще в первой половине апреля, показать что-то реальное, от чего они заткнутся. Так что приято решение о запуске в космос в первой половине апреля женского экипажа. И полетите на «Союзе».

— Те два, что я заказала, еще не готовы, их только к концу мая доделают.

— Но у нас всегда два в резерве стоят, так что на чем лететь, найдется. И даже две ракеты в Тюратаме уже собраны, осталось только дату полета назначить.

— Тогда двенадцатого апреля.

— Это у нас что? — Николай Семенович перелистнул стоящий у него на столе календарь. — Четверг? А почему именно двенадцатого?

— Потому что я так хочу.

— Ну раз сама хочешь… лететь-то тебе, я возражать не стану.

— Николай Семенович, а головой подумать? Ну куда меня, между прочим мать четырех детей…

— Николай Петрович тебя хвалит, говорит — я с ним уже утром разговаривал сегодня — что вы все трое к полету готовы. Прекрасно готовы, по его словам инструктора согласны любую из группы Свет пилотом посадить! И ты… не пилотом, тебя принято решение командиром экипажа назначить, все же и по должности ты прочих постарше… в общем, я постановление подписываю. Двенадцатого основная дата запуска, резервная… а там тогда суббота получается…

— Летим двенадцатого, никаких резервов не нужно. Если что не так пойдет, то на месте решу.

— Решишь… это ты здесь зампред, а там будешь только командиром корабля. И там уже я решать буду: сам за пуском прослежу. Не за пуском, я в нем все равно ничего не пойму, это ты у нас профессиональный ракетостроитель. А вот за тобой — прослежу обязательно, а то у тебя умищи-то хватит что-то отчебучить… а без меня и полномочий, что особенно противно. В общем, десятого встречаемся в Тюратаме…

В понедельник мы прошли заключительную медкомиссию и врачи, черт бы их всех побрал, ничего, полету препятствующего, у меня не нашли. Уже вечером мы все (включая товарища Каманина и его первого заместителя Берегового) вылетели в Тюратам. Во вторник снова прошли медкомиссию — и опять облом, а вечером и Николай Семенович в Тюратам приехал. На поезде приехал, он по здоровью уже давно самолетами старался не пользоваться. В среду у нас был «день отдыха», то есть врачи нас не двенадцать часов со всех сторон рассматривали и выслушивали, а всего часа четыре на это потратили. Ну а четверг утром Николай Семенович зачитал в торжественной обстановке постановление о нашем полете, затем мы переоделись в скафандры и на автобусе не спеша отправились к старту. Света при этом почему-то почти все время тихо хихикала, а Светлана держалась спокойно. Очень спокойно, мне понравилось. И, кроме положенного рапорта стартовой команде, ни слова не произнесла.

Но когда за нами закрылся люк корабля, она все же спросила:

— Светлана Владимировна…

— Отставить! Мы уже в корабле, используем только позывные.

— Ну и позывные вы нам выбрали! Но хорошо, Светик, у нас ведь очень напряженная программа, а вы сказали, что в первые сутки нас может страшно мутить… я вот думаю, мы программу-то выполнить успеем? Ведь если нет, то тогда…

— Светлана, у нас программа очень простая. Все, что мы должны выполнить обязательно, так это пописать раз пять, не меньше, и по крайней мере один раз покакать, не обгадив при этом всю станцию. У нас основная задача — это проверка женской космической сантехники, а все остальное — так, развлечения на досуге.

— А если не получится не обгадить? — уже громко рассмеялась Света.

— Тогда вернемся и разработчикам в лицо плюнем. И все, нам же специально на такой случай отдельную станцию выделили. И этот третий «Алмаз» в принципе мы можем хоть в три слоя обгадить, мы же его с сбросу в океан летим готовить. А если получится еще и кое-что оттуда перетащить…

В динамике раздался голос пускающего, сообщающего о запуске двигателей. В кабине стало очень шумно, так что продолжить высокоинтеллектуальный разговор уже не получилось — но когда прошла команда «Подъем», я не удержалась и во весь голос проорала:

— Поехали!

Глава 9

А вот не зря я никуда лететь не хотела! Естественно, мы обкакались — то есть не в прямом смысле, вся «сантехника» претензий у девочек не вызвала. У меня были мелкие замечания, но девочки говорили, что я специально выискиваю, к чему придраться. А вот по намеченной программе полета… то есть и программу мы выполнили, но был, как говориться, нюанс…

«Алмаз-3» уже полтора года летал без посещения экипажами, сам по себе. Потому что когда-то на станции сломался очень нужный военным радар, для работы которого и требовалось ручное управление, и последняя экспедиция посещения отремонтировать его не сумела — а затем и наземные спецы сказали, что «на месте» это сделать невозможно. Никто по этому поводу особо даже не расстроился, ведь станцию планировалось использовать всего два года, а она честно отработала уже пять лет. Но кроме сломавшегося радара все остальное оборудование работало как часы — в том числе и два радара других диапазонов, полностью автоматических, и прекрасная камера высокого разрешения, а на борту осталось достаточно «топлива» для электрореактивного двигателя, чтобы поддерживать нужную орбиту — и станцию в океан сбрасывать тогда не стали. А теперь как раз цезий закончился и нужно было станцию «топить». Но если есть возможность ее использовать в еще одном «эксперименте», так почему бы и нет?

Баллистики отработали на отлично, «Союз» они вывели на орбиту, всего на три километра ниже «Алмаза» и километров на пять «впереди». И дальше автоматика сработала идеально: корабль слегка разогнался и уже через пять часов мы висели на одной орбите со станцией в паре километров сзади нее. Специфика полетов именно на орбите: если кого-то нужно догнать, то требуется притормозить, а если хочется «отстать», то нужно уже разгоняться. Дальше все тоже шло вроде бы прекрасно: меньше чем за два часа автоматика подвела нас к станции и мы благополучно пристыковались — но вот после этого полезли проблемы.

Однако сначала наземные службы устроили нам прямые телефонные переговоры с домашними. Светлану отец похвалил и сказал, что «он дочерью гордится», Света обсудила с мужем какие-то сугубо домашние дела, а когда меня соединили с квартирой, трубку телефона взяла, как обычно, Ника. Уточнила, правда ли я с ней с орбиты говорю, и выдала:

— Значит вас к ужину не ждать? А я новый торт, между прочим, для вас приготовила, с бананами и этими, которые как крыжовник огромный… Светлана еще говорила, что они ей очень нравятся… жаль, что вы на ужин не придете.

А я еще услышал ехидный голос Вики, которая Нике подсказывала «дальнейшую программу разговора»:

— Скажи ей, что ты больше такой торт делать не будешь, мы его сами съедим и ей уже не достанется, пусть впредь свои расписание от нас не скрывает, а то мы тут стараемся-стараемся…

Но Ника мне этого говорить не стала, а позвала Сережу и Вовку. А после разговора с ними (меня последней с домом соединили) мы просто пошли спать. В корабле своем спать, на станцию мы переходить пока не стали: ну чего мы там не видели-то? То есть, конечно, ничего не видели, но работы предстояло много и чтобы ее правильно выполнить, сначала требовалось хорошо отдохнуть. Старая истина «хорошая работа начинается с хорошего перекура» и в космосе истинности своей не теряет: отдых нам существенно помог. Потому что именно при открытии люка и проявились эти самые «проблемы».

И проявились они еще до того, как мы этот люк открывать стали: как только мы открыли клапан выравнивания давления, в корабле чем-то очень нехорошим запахло, химическим. Света, которая как раз с клапаном и работала, его, конечно же, срочно перекрыла и сообщила на Землю, что на станции «сильно воняет фенолом». Насколько сильно, мы выяснять не стали, но если через маленькую дырочку при перепаде давления миллиметров двадцать запах не почувствовать мы не смогли уже через пятнадцать секунд, то было очевидно: воняет сильно.

На Земле почесали репы, ситуацию обсудили. Так как вся оставшаяся электроника на станции все еще работала, то в ЦУПе включили внутренние телекамеры, все внимательно осмотрели (то есть то, что осмотреть было все же можно), ничего внешне подозрительного не увидели и предложили самое простое решение: станцию «проветрить». Запас воздуха в баллонах на случай утечки и для плановых шлюзований при выходе наружу имелся достаточный, в вакууме вроде ничего сломаться не должно было — и Светлана с пульта дистанционного управления всю процедуру и провела: открыла на станции нужные клапана, а когда весь вонючий воздух вышел, их закрыла и включила наддув. Через полтора суток наддув включила, все же клапан для стравливания атмосферы был сам по себе небольшой и воздух из станции выходил сильно не спеша.

После этого мы снова воздух на станции проверили, вони не почувствовали и, наконец, открыли люк и в «Алмаз» перешли. И перешли в него практически «по графику»: мы же не двое с лишним суток на стыковку потратили, а меньше восьми часов — так что «в целом» из графика полета не выбились, хотя лично мне и было очень обидно: болтаешься черт знает где ничего не делая, а дома столько дел стоит!

Ну а затем мы три дня просто «работали». То есть и «основную задачу полета» выполнили успешно и неоднократно, и отвинтили со станции всю уже ненужную здесь, но нужную в других местах аппаратуру. И даже сняли сломанную детальку от вышедшего из строя радара: на Земле специалистам было страшно интересно узнать, что же конкретно там сломалось. А деталька-то стояла вообще снаружи!

То еще развлечение получилось: шлюз-то на небольшой станции было одноместный, маленький и тесный, так что сначала наружу вылезла я и как дура почти час просто сидела у входа и ждала, когда Светлана тоже вылезет. Воздуха-то на повторные наддувы шлюза у нас почти не осталось, так что перед выходом мы его из шлюза обратно в станцию перекачивали, а это дело не быстрое. Затем Светлана вышла, перебралась в нужное место по установленному мною в процессе ее ожидания хитрому трапу к блоку радара, его там быстренько разобрала и мы вернулись обратно. Сначала вернулась Светлана, а после нее уже я — снова бесплатно проболтавшись снаружи час времени. Ну а после этого — так как работа на «Алмазе» вроде бы закончилась – мы станцию запечатали и приготовились лететь в другое место. И вот тут-то случился настоящий облом: оказалось, что в процессе стравливания испорченного воздуха наш «Алмаз» прилично так с орбиты сместился…

Не знаю, как девочки, а я вот нервничать по этому поводу вообще не стала: появился шанс побыстрее на Землю вернуться. Но шанс оказался иллюзорным: наземники что-то там опять посчитали и сообщили, что на «эмку» мы перелетим вообще без проблем. Вот только перелетать придется — с нашими резервами топлива — примерно пять суток…

Не зря меня в прошлой жизни считали исключительно профессиональным управленцем: я даже мимикой не выдала слова, которые у меня в голове после этой «новости» роились, а вслух сказала лишь, что «задание партии, то есть мое же собственное, мы, безусловно, выполним». И ведь выполнили! А за пять суток (пять суток одиннадцать часов с минутами, если быть точной) лично у меня желание хоть раз еще влезть в эту консервную банку испарилось окончательно. Но к «эмке» мы все же перелетели без проблем, всю взятую со старой станции аппаратуру перетащили (и когда мы ее пропихивали через люк на новую станцию, старая уже приступила к падению «в заданный район южной части Тихого океана»). А спустя еще двое суток (с опозданием на трое против первоначального графика) мы благополучно спустились на Землю «в заданном районе».

И тут баллистики тоже блестяще с задачей справились: плюхнулись мы на родную Землю всего в сорока километрах от Тюратама. Плюхнулись и валялись в ложементах, пока спасательная бригада не примчалась нас из корабля вытаскивать: сами мы выбраться уже не могли. Конечно, в «увеличенном» орбитальном отсеке «Союза» получилось даже какой-то тренажер воткнуть, но мы возвращались именно в период, когда организм еще не привык окончательно к невесомости, а вот от гравитации отвыкнуть уже успел, то есть при самом что ни на есть хреновом самочувствии. А мне еще хреновости добавило то, что в медцентре Тюратама, куда нас доставили, еще до осмотра врачами ко мне просочился сияющий Николай Семенович и тихонько сообщил, что «всё получилось». Вот только что именно «всё» он не растолковал, и мне пришлось самой думать, с чего бы он такой довольный снова сюда примчался, причем вообще на самолете…

Понятно, что наш полет разве что по холодильникам не транслировался, и шуму вокруг него было поднято очень немало. Но если разобраться, то о нем, хотя и не в деталях, и полтора года перед этим постоянно везде говорилось, так что даже «неожиданным» его было сложно назвать. Да и перелет с одной станции на другую новинкой космонавтики не был, процесс вполне уже отработанным считался. И даже выход «в открытый космос» у нас получился далеко не первым — а вот, скажем, по той части, которую лично я считала очень крупным достижением (то есть по «основной задаче полета») в прессе вообще ни слова не появлялось. Так что вопрос «что всё» для меня остался нераскрытым и это нервировало.

Нуань Пиньлэй был знаком с товарищем Павловым еще со времен войны с японцами, и еще он был неплохим инженером. Военный инженером, капитаном саперных войск, и выйдя по возрасту в отставку, он с удовольствием записался на работы в Особый район, где, по его мнению, он мог много полезного для социалистического Китая сделать. В том числе и потому, что он, кроме всего прочего, был «потомственным горшечником»: и отец его, и дед, и прадед делали горшки. Не драгоценную фарфоровую посуду, а обычные глиняные горшки (а так же плошки, чашки и прочную нужную людям посуду) и с детства знал про глину «всё». А ведь лесс, точнее лессовый ил — это как раз очень интересная глина, и из него можно много чего полезного сделать.

И как «потомственный горшечник», он довольно быстро наладил производство очень нужных (по планам Игнатия Дмитриевича) глиняных изделий, а как инженер-сапер — объяснил, почему именно они для выполнения намеченной программы и нужны. А теперь занимался прокладкой очень непростого водопровода, ведущего на Лессовое плато — и в этой работе все его знания оказались крайне востребованы.

Все же река — она очень мутная, воду перед подачей в трубы нужно хотя бы немного отстоять чтобы муть осела, а для этого очень нужны пруды-отстойники. Но просто выкопать такие пруды в том же лессе — дело почти бессмысленное, а вот если такой пруд еще и облицевать керамическими плитами, сделанными в печах из того же лесса, то польза уже появится. А если еще и плиты эти сделать специальной формы, чтобы они лучше муть задерживали, то пользы уже будет много.

Пруды было выкопать не очень-то и трудно, а то, что копать их приходилось в местах, возвышающихся над рекой метров уже на тридцать, лишь в работе помогало: пруды даже в половодье вода не затапливала и строить их было просто. Тяжело — ведь копали пруды лопатами и кайлами, а землю отвозили в тачках — но просто. Сложно было рассчитать размеры этих прудов, чтобы в них вся нужная вода могла ил осадить перед подачей в водопровод, но тут уже помогли советские товарищи ученые. А количество народу, привлекаемого на такую грандиозную стройку, Нуань Пиньлэй и сам прекрасно посчитать мог: все же опыт в военном строительстве он набрал неплохой и прекрасно знал, сколько не особо сытый солдат может за день земли выкопать и куда-то ее перетащить.

И посчитать это было несложно, и людей на работу привлечь тоже оказалось очень просто: желающих копать землю было куда как больше, чем требовалось, ведь за эту работу и деньги (хотя и весьма скромные) платили, и довольно неплохо кормили. А когда есть много желающих поработать, то ведь из них нетрудно выбрать лучших — и стройка шла даже быстрее, чем предполагал товарищ Павлов. И особенно помогало в столь быстром строительстве то, что советские товарищи прислали на стройку много тяжелых грузовиков, которые тяжеленные глиняные трубы со стенками толщиной сантиметров по пятнадцать быстро доставляли от двух трубных заводов до трассы воздвигающегося водопровода. Ну а плиты для прудов… до районов строительства прудов их все же по рельсам возили, по новенькой, только что выстроенной железной дороге, а уж дальше… Когда грузовиков не хватает, а людей избыток, то и эту задачу решить оказывается просто. Ведь если люди работают быстрее, то и кормить их нужно будет не так долго, поэтому перерасхода выделенных на строительство продуктов не будет…

Со старым другом Игнат Дмитириевич встретился в начале мая на совещании в Харбине, где специалисты трех стран обсуждали, чем они могут помочь друг другу в выполнении планов текущего года. Обсуждение получилось довольно спокойным: китайские и корейские товарищи во время него чаще просто головой кивали, выслушивая предложения специалистов уже советских и только когда шло обсуждение вопросов, касающихся строительства ГЭС, просто кивать приходилось советским представителям. Потому что проблемы со строительством жилья, учреждений соцкультбыта и даже промышленных предприятий (речь именно о строительстве корпусов шла) в Корее практически полностью были решены, в Китае такие вопросы вообще считались самыми последними по важности — а вот с энергетикой везде было еще не особенно хорошо. А так как гидроэнергетика обещала выдавать самую дешевую энергию (хотя строительство гидростанций чаще оказывалось куда как дороже постройки станций тепловых), то в основном именно такие проблемы и волновали собравшихся. И товарищи Архипов и Павлов услышали на этом совещании очень много весьма дельных предложений от иностранных коллег.

Но существенная часть этих предложений основывалась на поставках (в Корею или, больше, в Китай) довольно дорогого оборудования, так что в осуществимости предлагаемых планов у стариков были серьезные сомнения. То есть в том, что планы все же будут выполнены, они почти и не сомневались, но вот обозначаемые сроки порождали чувство глубокого скептицизма.

После завершения совещания (когда все уже разъехались для уточнения, смогут ли они пожелания партнеров удовлетворить), дед Игнат поинтересовался у старого приятеля:

— Вась, а у тебя в Корее что, люди совсем другие? Лично я вообще не понимаю, как крестьянам объяснить, что не нужно каждый свободный клочок земли под грядки отводить. В этом году наводнениями опять четыре дамбы размыло и с десяток тысяч гектаров полей псу под хвост вылетело, а все потому, что они на этих дамбах даже свои грядки суют. При том, что даже тутошние ученые говорят, что если дамбы какими-то ихними кустами засадить, то наводнения их не смывать будут, а наоборот наращивать: кусты ил задерживают и там новый слой земли образуется, а кусты эти в новой земле быстро и новые побеги отращивают. Вокруг каналов к водозаборникам, которые в прошлом году выкопать успели, дамбы — я лично смотрел — сантиметров на пять сами подросли, китайские товарищи говорят, что через пять лет они вообще выше уровня самого высокого половодья станут, а с мужиками местными…

— Ты, Игнат, в этих же краях сколько времени-то провел? Неужели до сих пор не понял, с кем дело иметь приходится? Людям, которые искренне верят, что какой-то там будда после смерти их в новых людей превратит, объяснять такие вещи просто бессмысленно, им только приказывать можно. И за неисполнение приказов нужно жестко карать! А в Корее люди… люди-то такие же, но традиции у них совсем другие. И ты знаешь что… Все же, мне кажется, религия, хотя она и опиум, на мозги существенно влияет: в Корее-то больше христианство распространено было, не такое, как в России, но все же. И христианские добродетели у них…тоже совсем свои, однако нам понятные. Мы корейцев проще и лучше понимаем, поэтому мне, например, работать там проще, чем тебе здесь. Этот, как его, менталитет другой, вот: в Китае люди думают о себе, о Китае и только потом о чем-то еще — если мысли хоть какие-то остаются. А вот у товарища Кима — он все же политическую пропаганду очень грамотно ведет, и у нас там в Корее люди сначала думают о стране, о ее будущем и о будущем детей, причем не только своих, затем уже о том, кто им будущее детей счастливым делать помогает, и только в последнюю очередь о себе. Сам суди: сейчас у нас заканчивается изготовление двух корпусов атомных реакторов для электростанций — но все знают, что электростанции эти будут в СССР строиться, и потому стараются — изо всех сил стараются — сделать их получше. Потому что если у СССР будет больше электростанций, то там смогут сделать что-то еще очень нужное и, наверное — а тут и такой момент упускать из виду нельзя — еще сильнее помогут Корее детей счастливыми сделать. Так что пока я тебе советую просто мужикам местным строго приказать делать так, как тебе надо. Это они сейчас поймут, а то, что ты им же добра желаешь, они тоже поймут. Но не сразу, возможно, лишь дети нынешних мужиков, но поймут. Так что делай, что наша Внучь велела, и ни о чем не беспокойся. Пусть она об это беспокоиться будет, а то, видать, у нее дел маловато осталось. У тебя там телевидение-то есть уже? Выдел, что она там в космосе делала? Нет? Посмотри обязательно… и в кинотеатрах местных все обязательно покажи: для мужиков она теперь вообще небожительницей будет, и любые приказы, если ты на Светлану Владимировну ссылаться станешь, вдвое быстрее выполнят бросятся… Ах да… кинопередвижки я тебе пришлю… немного, нам в Корее они уже вроде как без нужды, а ты их еще у Светланы Владимировны попроси, она даст. Потому что пользы от них будет уж очень много…

О чем мне намекал товарищ Патоличев, я узнала, когда десятого мая вернулась в Москву. Светлана уже утром на следующий день после посадки смогла самостоятельно ходить, Света к вечеру на ноги встала. А я… Я даже не пробовала: так хорошо просто полулежать в кресле и заниматься привычной работой. Ну да, годы свое берут, ведь мне-то уже тридцать семь — не девочка уже. Или дети свое берут… хотя у матери космонавта Елисеева из моей прошлой жизни было десять детей, и она мало что доктором наук и профессором была, так еще ей даже в семьдесят мало кто больше полтинника давал. Но я-то… это я, и предпочитала просто валяться — и валялась, пока меня тюратамские врачи просто из госпиталя не выгнали. А в Москве встретивший меня Николай Семенович сказал, что почти сразу после того, как мы полетели, Конгресс США принял решение о досрочном финансировании лунной программы в размере еще двенадцати миллиардов! И это при том, что весь бюджет Заокеании был порядка двухсот сорока миллиардов.

Так что по самым скромным оценкам янки грозила минимум пятипроцентная инфляция, что лично меня очень радовало. Хотя, допустим, товарищ Пономаренко мою радость не разделял, искренне считая, что за «океаном все равно денег больше». Но он в этом довольно сильно ошибался, и мне пришлось какое-то время среди него проводить воспитательную работу, по счастью, закончившуюся успешно. То есть у него хотя бы некоторые сомнения появились в «явном превосходстве США над СССР». Но ведь если разобраться, то никакого превосходства-то и не было! По крайней мере в отношении финансов.

Да, у СССР бюджет тоже был в размере около двухсот сорока миллиардов, но не долларов, а рублей. А рубль пока «по официальному курсу» стоил гораздо дешевле доллара. Сейчас считалось, что доллар стоит пять рублей двадцать семь копеек, то есть вроде бы у американцев преимущество в пять раз — но по курсу считать было совершенно неправильно.

Хотя бы потому, что деньги — неважно, доллары или рубли — это, по сути, лишь мера того, сколько на них человек может всякого купить. Это просто циферки, чаще на бумажках напечатанные, не более того — а вот в США на доллары можно было купить заметно меньше, чем в СССР за рубли. То есть многие товары там «в циферках» вроде дешевле стоили, например простые мужские штаны у нас в магазинах продавались по двенадцать рублей, а у американцев джинсы по трояку, так что даже «по курсу» наши мало от буржуйских отличались — а ведь зарплаты-то людей «в циферках» были примерно равными. Или сигареты: в Штатах пачка тридцать пять американских копеек стоила, а у нас от полтинника и до пары рублей. Но даже люди покупают не только штаны и сигареты, а вот детская одежда у нас даже в «циферках» стоила раз в пять дешевле, чем в Буржуинии. В целом же, если брать усредненную «потребительскую корзину», то средний белый американец имел «материальное преимущество» перед средним советским рабочим процентов в двадцать. Но имел ровно до тех пор, пока не заболевал чем-то, жил в своем уже доме (а домовдладельцев там было всего около десяти процентов, если считать только тех, кто в своем доме живет и не платит банку «проценты» всю оставшуюся жизнь) и не желает дать детям высшее образование. Но и на это вообще плевать, основная разница была в другом месте. Промышленное оборудование или то же вооружение для армии даже «в циферках» у американцев' стоило уже в разы дороже, чем у нас. То есть за миллиард американских долларов американское правительство могло этого оружия купить заметно меньше, чем Советский Союз за миллиард рублей. И пока что американское население жило несколько лучше, чем советское лишь по одной причине: в слаборазвитых странах (то есть в странах со слаборазвитыми правителями) свои товары американцам продавали именно «по курсу»…

Меня еще до полета Николай Семенович спрашивал, почему я на выручку от мексиканских компов покупаю разные бананы, а не меняю доллары в советском банке на рубли — и я ему тогда объяснила это просто: в банке я за доллар получку пять рублей, а за бананы из слаборазвитых стран я получу на порядок больше. Потому что слаборазвитые на самом деле думают, что доллар гораздо дороже их собственных денег и свое продают реально за бесценок — а кто мы такие, чтобы им объяснять их же ошибки? Пока они готовы менять именно зеленые бумажки на реальные ценности, надо просто этим пользоваться и дурью не маяться. И оказалось, что в этом я была права: деньги на нашу лунную программу таким образом появились. Овеществленный труд появился, причем его было просто и невооруженным глазом заметить.

Прежде всего, на том же полигоне Тюратам. Я туда, конечно же, не поехала: все уже там повидать успела, ничего интересного не обнаружила. Да и шумно там, а вот при переводе реальной картинки на кинопленку шум все же изрядно приглушают и смотреть события на экране уже не мерзко, а даже в чем-то приятно. Особенно такое события, как пуск новой ракеты. И еще более особенно, когда эта ракеты вытаскивает на орбиту новое творение человеческого разума.

Не очень-то и новое, так, слегка обновленное: новая ракета товарища Челомея (получившая индекс УР-600) на орбиту вытащила действительно сильно доработанную станцию «Алмаз», правда, доработанную очень существенно. «В девичестве» эта станция была «наземным дублером» всех летающих «Алмазов» первой серии, и ее еще в шестидесятом году изготовили. А теперь в старый корпус (дополнительно еще несколько раз проверенный на предмет каких-нибудь проблем) запихнули много совершенно нового оборудования, систему жизнеобеспечения поставили, которая всем необходимым сможет экипаж из трех человек три месяца обеспечивать, а сзади к ней приделали интересную ракету, разработанную совместно институтом Расплетина и КБ Челомея, и эта ракета через двое суток после выхода на орбиту отправила доработанный «Алмаз» (получивший официальное название «Селена-3») именно туда. То есть на орбиту Луны отправила. Как было написано во всех советских газетах, «двенадцатого сентября к Луне отправлена новая автоматическая космическая станция», и в газетах ни слова врак не было: станция полетала автоматическая, то есть абсолютно без людей. Да и зачем на ней люди-то нужны? Люди пока на ней совершенно не нужны.

Правда, сдается мне, что супостат что-то заподозрил: разглядеть станцию с Земли в телескоп было несложно, а уж как выглядят старые «Алмазы», они наверняка знали. И знали, что «товарищ Федорова С. В.» в своем полете именно на старый «Алмаз» и летала. Но даже в телескоп кое-чего они разглядеть не могли, так как это кое-что было пока спрятано за обтекателем ракеты, а мы — молчали. Как воды в рот набрали — но молчать нам осталось очень недолго. Мне, конечно, еще предстояло с некоторыми товарищами серьезно разругаться, но морально я была к этому готова. А уж технически меня уже точно никто не мог победить…

Глава 10

Челомеевская УР-600 была, если в детали не вдаваться, просто «немного увеличенной» версией УР-500. То есть внешне, если издали смотреть, их было и спутать нетрудно, но если подойти поближе… Поближе становилось видно, что ракета «просто толще». А толще она потому, что на ней те же шесть движков стояли, но уже не с тягой по сто семьдесят тонн, а почти по семьсот, да и удельный импульс у них был за триста двадцать секунд, то есть больше, чем у «прежних», почти на восемь процентов. Вроде и немного, но ракета поднимала на опорную орбиту чуть больше семидесяти тонн. Тоже не овердофига, на такой на Луну полететь (как, например, янки на своих «Сатурнах» собирались), было вроде и невозможно — но невозможно только если лететь так же, как собирались американцы. Но были варианты и поинтереснее (и заметно подешевле, ведь «шестисотка» стоила даже чуть меньше двухсот миллионов рублей против полумиллиарда долларов «Сатурна»), так что даже «в циферках» можно было определенную экономию углядеть. Но это только если не очень пристально вглядываться, углядеть можно было, а если посмотреть повнимательнее…

В конце сентября и в середине октября СССР запустил (даже не сообщая о пусках в газетах) два вроде бы космических корабля. Один поднялся на высоту примерно в тридцать тысяч километров — и оттуда «упал», а второй уже почти на семьдесят пять поднялся — и тоже свалился на Землю. То есть американцы, которые за нашими пусками внимательно следили со своих радаров с военных баз в Европе и в Турции, решили, что корабли свалились, ведь они летели-то как раз в сторону Луны и даже на орбиту вокруг Земли не выходили, а сразу туда летели. Но не долетели, а так как советская пресса помалкивала, то янки решили, что пуски были провальными: СССР ракеты все же периодически ронял и о провалах как раз никогда официально не сообщалось. Однако на самом деле это было лишь отработкой возвращения со второй космической скоростью спускаемых аппаратов нового корабля, во внутренних документах ЦКБЭМ именуемого «Союзом-Д». И испытания как раз закончились совершенно успешно — причем испытывался не только спускаемый аппарат сам по себе, но и автоматика управления этим непростым аппаратом. То есть по форме он был таким же, как и совсем старый «Союз» из моего «прошлого будущего», просто «потолще» на полметра. И на центнер потяжелее, но это только если спускаемые аппараты сравнивать. Но так как вся «электроника» на корабле была теперь не просто полупроводниковой, так еще на микросхемах, то корабль в сборе даже полегчал килограмм па пятьдесят. Не только из-за электроники полегчал, там еще и немало новых «желез» использовалось, но конкретно электронная часть стала на полцентнера полегче, а управление кораблем заметно упростилось из-за применения бортовых вычислительных машин. Впрочем, без новых мощных ЭВМ и двигатели ракеты не получилось бы довести, там из-за каких-то проблем с горючим или окислителем возникали сильные низкочастотные (или высокочастотные, мне говорили, но я забыла, какие именно) колебания, и победить их вышло только применив для управления турбонасосными агрегатами довольно мощный комп. И вот комп на «Союзе-Д» посадкой управлял филигранно: смещая центр тяжести аппарата он немного его наклонял, менял его подъемную силу — и опускал его в нужное место уже при втором заходе в атмосферу. То есть, чисто «идеологически», как и американцы свой аппарат спускали, вот только у нашего диапазон допустимых углов подлета к атмосфере был раза в три пошире.

А окончательную проверку корабля провел уже в конце октября экипаж в составе Светы, Светланы и Володи Крысина: они просто взлетели, покрутились вокруг планеты три дня, автоматически состыковались с четвертым «Алмазом», затем, в него не переходя, отстыковались и вернулись домой. И слетали они уже без меня: я нашла просто шикарную отмазку от таких занятий. Правда, поначалу я сильно перепугалась, но врачи меня успокоили и сказали, что двухнедельный полет в космос все же никаких неприятностей со здоровьем мне не привнес. Ну и хорошо, но теперь я наверх уже точно не полезу, мне и на Земле неплохо живется…

А вот некоторым на Земле будто шило в задницу воткнули, все им неймется. Американцы, вон, вообще объявили, что в декабре они новый испытательный полет вокруг Луны совершат, причем «последний перед высадкой». Но мне на американцев было плевать, меня наши уже деятели доставали со страшной силой, а ведь на все это деньги требовались ой какие немаленькие!

Впрочем, деньги были. Причем денег было много,просто эти деньги были совсем не в госбюджете. Ведь госбюджет — это деньги, которые под разными предлогами само государство откуда-то берет и на свои, сугубо государственные нужды тратит. Но в стране не только государство денежки проматывало, в ней много кому кто-то деньги за что-то платил. Предприятия платили другим предприятиям, люди тоже друг другу деньги за всякое платили, и предприятиям люди денежку отдавали, а предприятия — людям. И в результате все, что кто-то кому-то в течение года выплачивал, в моем прошлом будущем стали называть «валовым национальным продуктом». И «национальный продукт» был в разы больше госбюджетов: в США он превышал бюджет в шесть раз, а в СССР уже в восемь. Даже «в циферках» превышал.

Но в том самом будущем его считали исключительно в деньгах, а не в «овещественном труде». Чтобы к «труду» это понятие приблизить, валовой продукт стали считать «по паритету покупательной способности» — но по отношения к СССР такой подсчет тоже получался совершенно неверным, ведь «безналичные» цены были в разы, а иногда и на порядки ниже «наличных», а при таком подсчете выходило, что в СССР всего делалось в разы меньше, чем в тех же США. Но если считать в «овещественном труде», то у нас делалось больше. Даже после Хрущева больше — но люди жили хуже по нескольким причинам, в том числе и потому, что очень большая часть этого «труда» уходила тем же зарубежцем за зеленые (или других «красивых» цветов) фантики… А ведь товарищ Сталин предупреждал!

Впрочем, здесь и сейчас картина несколько поменялась, и деньги были. Очень приличные (а можно сказать, и очень неприличные) деньги, но деньги совершенно «внебюджетные» — и почти всю советскую лунную программу получилось профинансировать именно из таких внебюджетных средств. Все же предприятия КПТ в бюджет отдавали чуть больше половины «чистого дохода», но другая-то половина оставалась в распоряжении предприятий Комитета, и я этими средствами и воспользовалась. И в самом начале декабря еще одна УР-600 отправила к Луне еще одну «большую железяку» массой в двадцать пять тонн. Про нее тоже ничего в газетах не написали, а американская радиоразведка узнала лишь то, что «третий прямой запуск к Луне чего-то у русских вроде прошел успешно». Но вот что именно туда улетело, они не разобрались: полет был снова «по прямой», без выхода на орбиту Земли и разглядеть посланное они не сумели.

Но они все равно задергались, постарались побыстрее к своему полету к Луне пораньше подготовиться, а «кто спешит, тот ошибается». Откровенно говоря, я считала тех, кто готовил американскую лунную программу, выдающимися инженерами. И они вообще все сделали правильно: электропитание корабля сделали на топливных элементах, работающих на том же топливе, что и ракета, сумели из советских «бухгалтерских» компов пересобрать бортовые, работающие с производительностью в районе миллиона операций в секунду, разработали довольно эффективные программы управления полетом, в том числе и программы проведения практически автоматической стыковки. Все они сделали правильно, но очень спешили — и уже на пути к Луне, когда корабль перестыковался с лунным модулем и вытащил его из пославшей их к Луне ракеты, у них случился небольшой облом: они не смогли разобрать стыковочный узел. Этот узел у них тоже был в своем роде гениальным, он получился очень легким и исключительно надежным — но чтобы после стыковки перебраться из одного модуля в другой, его нужно было просто разобрать и отложить в сторонку, чтобы переходной туннель открылся — а у них здесь что-то сломалось. Если мне не изменяет склероз, в моем прошлом будущем у них то же самое случилось, но во время еще наземных испытаний — а сейчас они эти испытания полностью просто не провели…

Поэтому их «Артемида» просто подлетела к Луне, покрутилась на орбите (все же собрать недоразобранный узел они, слава богу, сумели и лунный модуль еще по дороге «туда» отбросили, чтобы не рисковать лишний раз) — и благополучно вернулись домой. А пока они путешествовали, в СССР обычная «пятисотка» вытащила на орбиту еще один аппарат «непонятного назначения». Но он-то как раз по орбите летел и янки его разглядеть через телескопы сумели. Разглядели — и очень удивились увиденному: на аппарате явно виднелся стыковочный узел, но в остальном он представлял собой просто «бочку». Не совсем «просто», а все же «бочку с моторчиком»…

Я очень хотела подгадить буржуям на их буржуйское Рождество, но — обломись, на Рождество в этом году приходилось новолуние. Так что пришлось гадить уже нашим людям: в канун Рождества с Тюратама поднялся (на в очередной раз доработанной «семерке») новенький космический корабль «Союз-Л» с экипажем из четырех человек. Из-за состава экипажа я переругалась вообще со всеми, но свое мнение все же отстояла, и в космос направились Света, Светлана, Володя Крысин и Олег Макаров. И туда именно я их отправляла, приехав лично в Тюратам (правда, уже на поезде). Перед стартом я еще несколько раз проехалась им по ушам, объяснила «политику партии» — но вроде со мной они как раз вообще спорить не собирались и сами считали, что я «все правильно придумала». Смешно получилось: я их практически ругаю, а они все хором пытаются меня успокаивать…

Спустя шесть часов после старта «Союз» пристыковался к «неизвестному аппарату» и ребята там занялись очень экзотической работой: они свои кресла-ложементы переставляли кверху ногами. И работа мало что уж больно необычной была, так еще и не самой простой — но они все за день сделать успели. За второй день полета — а на третий, двадцать восьмого, сели в «перевернутые» кресла и «аппарат неизвестного назначения» (конструкции товарищей Мишина и Косберга) унес «Союз» к Луне.

Во всем этом самым забавным стало освещение полета в зарубежной прессе и реакция советских граждан: в основном обсуждался не сам полет, а то, специально ли я от него «отмазалась» или «случайно так вышло». В репортаже о запуске несколько раз и я промелькнула в кадре, причем пару раз вообще «крупным планом», и моя явно недовольная всем происходящим физиономия стала главным предметом всеобщего обсуждения. И когда спустя четверо суток «Союз» пристыковался к «Селене-3», то все обсуждатели пришли к единому мнению: «так уж получилось, но все равно товарищ Федорова своего не упустит». И принялись уже обсуждать, каково это — праздновать Новый год на лунной орбите…

Год везде заканчивался на мажорной ноте. В США НАСА опубликовало результаты расследования причин неисправности стыковочного узла (там действительно ерунда была, связанная со спешкой, из-за которой готовую сборку перед установкой на корабль просто не проверили тщательно) и всему американскому народу было сказано, что уже весной гражданин США вступит на поверхность Луны. В Китае у деда Игната первая нитка водопровода дотянулась до Баян-Обо (там товарищ Нуань прокладывал три трубы одной связкой, но из-за относительно ранних холодов две до конца трассы не дотянулись, так как в морозы — даже несильные — стыки труб «правильно» герметизировать не получалось вроде), и воды на строящемся руднике и в поднимающемся рядом городке уже хватало с запасом. Правда, для обогатительного завода, который тоже начал подниматься, не было электричества, но дед Игнат успел подписать с товарищем Мао (лично с ним) договор о том, что в Баян-Обо будет построена атомная электростанция через три года, как раз к пуску завода. И о том, что платить за электростанцию Китай будет и продукцией завода, и ураном, необходимым для работы этой АЭС.

А у деда в Корее тоже перед Новым годом случился «праздник труда»: в двух верфей сразу на воду были спущены новые морские баржи-самоходки для перевозки грунта на польдеры. Баржи начали строиться по советскому проекту «Волга-Дон», на пять тысяч тонн, в варианте «река-море» — правда, с существенными «местными доработками»: на них ставились по два «бывших танковых» советских дизеля (и уже не снимаемых с отправляемых на переплавку танков, а совершенно новеньких, прямиком с завода), и такие баржи, сжигая вдвое больше топлива, чем «тысячники» предыдущей модели, земли перевозить могли уже вчетверо больше. Даже больше, чем вчетверо, но это уж как повезет: в эту баржу земснаряды землю валили прямиком со дна, там еще и воды в трюмы набиралось довольно много.

И подход к строительству новых польдеров в Корее тоже несколько поменялся: там сначала просто в море на мелководье строились каналы с бетонными стенками и дном, а затем в эти каналы заводились баржи-землевозы и разгружались (с помощью других, уже стационарных земснарядов) на огороженные площадки. Вроде бы подготовительные работы оказывались прилично дороже, но из-за резкого упрощения процесса перевалки земли польдер все равно оказывался и дешевле, и времени на его «возведение» тратилось куда как меньше. А параллельно в Корее появилось довольно много неплохих специалистов по строительству всякого нужного непосредственно в море…

А еще за теплый «строительный» период в стране удалось выстроить разных детских учреждений (то есть детсадов и школ) столько, что они обеспечивали размещение более чем восьмисот тысяч детишек. Правда, товарищ Ким в своем новогоднем обращении к народу все же заметил, что «даже этого пока недостаточно», но, к радости товарища Архипова, «партия и правительство» все же начало потихоньку прикрывать программу «всемерной поддержки рождаемости» и население страны выросло всего лишь до шестнадцати с небольшим миллионов человек. И прирост обеспечился в том числе и переездом в страну с Юга почти полусотни тысяч уже вполне взрослых корейцев…

Ну а я дома решала кучу других проблем. В том числе и космических: в Тюратаме закончилась сборка еще одной УР-600 (пока что она предназначалась в качестве носителя для спасательной экспедиции, если на Луне вдруг что-то пойдет не так), и началась сборка еще одной. Тоже процесс не быстрый и дорогой, но по части денег космос уже небольшую часть всех расходов составлял. Потому что расходы можно было вести из доходов — а с доходами стало куда как лучше. И «мексиканская компьютерная программа» немало денежек стране давала, и просто поставки различной полупроводниковой продукции (в том числе и за границу).

А еще денежные знаки (уже сугубо отечественные) широким потоком пошли в бюджет за счет продаж населению легковых автомобилей. И не только отечественных, но страна поучала эти деньги именно собственным трудом: из той же ГДР автомобили ввозились ровно на ту сумму, на какую немцы забирали у нас для своих машин различные детали и материалы. Причем в отношении автомобилей «международный торговый баланс» считался вообще отдельно от всего прочего — зато по этой части СССР уже точно не занимался финансированием за свой счет всех, кто объявил, что «социализм хочет строить». Хочешь — строй, мы, конечно, поможем, но строго на равноправной основе. Можем даже кредит предоставить — но с исключительно жесткими условиями его погашения…

И то, что теперь Советский Союз не выкидывал на ветер безумные миллиарды в качестве помощи разным тумба-юмбам, очень неплохо сказывалось на «благосостоянии советских трудящихся». И очень позитивно влияло на развитие уже отечественной промышленности — в том числе и потому, что та же горнодобывающая промышленность занималась исключительно обеспечением собственных нужд страны. И оборонная промышленность — тоже, хотя все же немало оружия и всякого военного оборудования поставлялась и в зарубежные страны. Вот только (у меня получилось это протолкнуть через правительство) любая «военная помощь» шла исключительно «за наличный расчет»: сколько денег (или их «эквивалентов») нам отдали, столько всего и приобрели. А вот всякое промышленное оборудование можно было и в кредит от нас получить — но в этих случаях строящиеся заводы становились полной собственностью СССР до момента полного погашения такого кредита, и вся продукция этих предприятий — тоже.

Вроде бы позиция, «сужающая сферу влияния СССР», как считал товарищ Пономаренко, но на практике оказалось, что и здесь у него выводы были не совсем верными: влияние, возможно, было и не очень широким, но исключительно глубоким. Что хорошо продемонстрировали Куба и Вьетнам: на Кубе за все поставляемы им «пряники» расплачивались в основном сахаром и никелем с кобальтом, и отношение в Советскому Союзу стало даже, пожалуй, получше, чем в моей «прошлой жизни» просто потому, что там люди именно работающие на себе почувствовали, что за работу — платят. А Вьетнам — в Советский Союз ему, кроме некоторых экзотических южных фруктов и частично рыбы (в виде консервов) поставлять было вроде и нечего. Но они очень много полезного отправляли в КНДР — включая в том числе и исключительно качественную железную руду, а так же бокситы, хромовую руду и медь с никелем, и все свои закупки как раз через Корею и оплачивали. Им это было делать куда как проще хотя бы потому, что как раз оружие туда большей частью корейского производства и поставлялось. В обмен, кроме разных полезных ископаемых, и на продукты питания. Даже забавно получилось: в Южной Корее, где по климатическим условиям бананы вроде могли неплохо расти, они стоили каких-то безумных денег (больше чем по два доллара за килограмм, если пересчитывать цены в зеленые бумажки) и считались «экзотическим фруктом» — а на Севере вьетнамские бананы продавались чуть дороже картошки (и дешевле моркови) и почти в каждом магазине всегда в продаже имелись.

И у нас в магазинах с бананами было очень даже неплохо, но ведь не бананами одними жив человек! Человеку для сытой и вкусной жизни вообще-то много чего надо, например рыбки — и с рыбкой (морской и океанической в основном) у нас стало уже очень хорошо. Потому что в море вышел уже по-настоящему огромный рыболовецкий флот, большей частью собственного производства. Я раньше к судостроению вообще никак не относилась, то есть эта отрасль без моего влияния как-то функционировала — и оказалось, что она очень даже неплохо это делала. Я как раз перед Новым годом получила отчеты по всем министерствам о проделанной за год работе — и судостроение меня… не сказать, что поразило, но приятно удивило. Определенным «перекосом» в работе: именно гражданских судов, причем как транспортов, так и промысловых, стало строиться гораздо больше чем, скажем, всего три года назад. А вот военных кораблей строилось уже заметно меньше, но военные моряки хай по этому поводу не поднимали: им уже и существующего флота хватало. То есть все, чего им не хватало, судостроительные предприятия быстро строили, однако потребности их оказались — к моему большому удивлению — все же невелики.

И я, немного поудивлявшись, вроде бы поняла, в чем тут дело. То есть кое-что «из прошлой жизни» вспомнила, раньше практически мимо меня пролетевшее. Товарищ Хрущев в пылу «братской дружбы с социалистическими странами» просто взял и подарил товарищу Сукарно в Индонезии военный флот размерами как бы не превосходящий весь уже советский Балтфлот, причем Сукарно кукурузника об этом даже не просил. И весь этот флот так и гнил много лет в порту Джакарты, пока его на металлолом японцам не продали: ну не нужен был этот флот индонезийцам. А ведь СССР лишился самых новейших боевых кораблей и на восстановление утраченного страна еще больше десяти лет потратила — а теперь «восстанавливать» ничего не требовалось и огромные судостроительным мощности работали «на благо простого человека». А уж сколько всего другого было зарубежцам ни за понюшку табаку отдано, и представить было страшно. Если только вспомнить, какие суммы «прощались» разным папуасам после развала СССР — а ведь это было то, что хотя бы формально «за деньги» им поставлялось, да и цены на продукцию указывались абсолютно смешные, но ведь куда как больше вообще дарилось неизвестно кому! А теперь и с ценами было все нормально (и немцы с венграми очень неплохо так по этим ценам тоже наш флот пополняли, правда венгры в основном все же пассажирский), да и совершенно «северные соседи» с удовольствием поставляли нам выстроенные по советским заказам (и даже по советским проектам) суда. А с финиками-то мы тоже всего лишь «зелеными бумажками» расплачивались, а если прикинуть ее реальную «покупательную способность» и сравнить с реальным (а не номинальным) курсом финской марки, то оказывается и финны нам свою продукцию за полцены радостно отдавали — ну а мы и не отказывались. Совсем не отказывались, причем вообще от почти любых товаров — если конечно, и качество «соответствовало», и цены были вменяемые. И те же финны постоянно предлагали у них «еще что-нибудь очень хорошее и недорогое купить». Потому что знали: денег у СССР много, а потребности-то еще больше!

Денег было (в виде именно зеленых бумажек) действительно много, ведь в США не только компы и лампочки диодные продавались. Через Телефункен туда шли и телевизоры, и самая разнообразная радиоаппаратура, и с них мы оплату поставок брали исключительно в долларах, так как они и сами в основном именно доллары и зарабатывали. Марок у нас и так хватало: за них нам довольно много западногерманских компаний всякое поставляли — потому что и Союз у них продукцию брал тоже на марки, причем в количествах, соответсвующих их у нас закупкам. Поэтому с Москве в магазинах нетрудно было и БМВ купить, и Мерседес, и даже Опель: на свои машины все они ставили радиоприемники и (чаще всего) магнитолы исключительно советские. В целом, наша страна потихоньку так процветала и, по подсчетам товарища Струмилина, мы уже к семьдесят шестому должны были по уровню благосостояния обогнать всю Европу.

Однако товарищу Пономаренко было еще очень важно, чтобы о нашем процветании как можно больше народу в мире узнало — а для этого он с меня требовал сделать так, чтобы весь мир самым внимательным образом за творящимся у нас следил. И как «повернуть взгляд всего мира в сторону СССР», он уже прекрасно понял. А я это уже давно знала, и тихо радовалась, что поворачивать головы этот мир будет все же не на меня. Миру есть на кого смотреть, на куда как более симпатичные лица!

Неделю космонавты тихо сидели на «Селене», изучая поверхность нашей вечной спутницы. Очень внимательно изучая, в том числе и с помощью камеры, которую я лично перетащила с утопленного «Алмаза». Хорошая оказалась камера, она с высоты в полтораста километров давала разрешение снимков меньше метра на пиксель. И вот с таким разрешением космонавты еще раз проверили пару заранее выбранных участков поверхности — а пятого января рано утром Света, Светлана и Олег Макаров перебрались из крошечной семитонной станции в пристыкованный (давно, еще на Земле) корабль массой чуть больше двадцати двух тонн, еще раз тщательно проверили функционирование всех систем…

И в восемнадцать часов по Московскому времени все телевизионные станции (и радиостанции тоже) начали вести прямой репортаж «с лунной орбиты». А в семнадать часов три минуты я, с каким-то спокойствием в душе, прослушала сообщение, зачитанное диктором Игорем Леонидовичем Кирилловым:

— Первым из людей планеты Земля на лунную поверхность вышла гражданка Советского Союза, заслуженный мастер спорта, чемпион мира по пилотажному спорту, летчик-космонавт Советского Союза Савицкая Светлана Евгеньевна…

Глава 11

Американцы в моей «прошлой истории» для того, чтобы отправить двух человек на Луну, вывели на орбиту около ста двадцати тонн «одним куском», а мы — чтобы доставить туда троих — подняли уже почти двести тонн. Но разница была не в тоннах (и не в том, что из этих двухсот почти две тонны приходилось на стыковочные узлы), а в том, что американская программа была выполнена на пределе, малейший сбой мог привести к трагедии, а у нас было многоуровневая система страховки. Володя Крысин ведь не просто так сидел на орбите: в случае, если поднявшийся «Лунник» (именно так, без лишних затей, спускаемый аппарат и назвали) не сможет стыковаться со станцией, то он тогда сам должен будет произвести стыковку станции с «Лунником» — а кроме него, гарантированно проделать такой трюк, вряд ли бы кто-то сумел. То есть именно с гарантией такое проделать мог, по моему убеждению, только он один из всего отряда. Если бы что-то случилось с самим «Лунником» и он просто не смог бы взлететь, то за Земле уже стоял на старте запасной корабль со спускаемым аппаратом, а СОЖ «Лунника» была рассчитана на две недели. А любую (почти любую) мелкую неисправность «Лунника» мог починить Олег Макаров: он вообще лучше всех в отряде знал устройство корабля потому что сам его и проектировал.

Что же до Светланы Савицкой — я ее имела в виду первой на Луну высадить еще когда только пошел серьезный разговор об отечественной лунной программе. И обоснований у меня было достаточно. Во-первых, она была (в моем прошлом) единственной женщиной — дважды Героем Советского Союза, и она действительно была именно Героем и именно Советского Союза. После перестройки и развала страны она единственная из всего отряда космонавтов (ну, среди тех, кто дожид) даже в мелочах не предала социалистические идеалы — не того ублюдочного Советского Союза, в который прекратил страну Хрущев и который потихоньку разваливало и распродавало буржуям постхрущевское руководство страны, а настоящего Союза Советских и совершенно Социалистических Республик, который строил товарищ Сталин. Лично мне именно сталинское понимание социализма было ближе всего, причем не столько из каких-то там «идеалов» (все же жизнь меня сделала достаточно циничной, чтобы идеалам поклоняться), а глубочайшим прагматизмом и экономической эффективностью.

А еще Светлана Евгеньевна была (в «той жизни») моим кумиром потому, что она работу свою ставила превыше всего. Работу на благо страны превыше всего ставила. Мне один мой приятель, в свое время работавший на «Энергии», рассказывал (это была, конечно, из разряда «какая-то сволочь в трамвае говорила, а я случайно услышала»), что на заключительный зачет перед назначением в экипаж Светлана Евгеньевна приехала, ни слова не говоря (кроме ответов на вопросы комиссии) все зачеты сдала на «отлично» и, не попрощавшись даже с персоналом КМС (а на комплексном моделирующем стенде зачеты и сдавались) молча уехала обратно в ЦПК. И только после этого в КМС узнали, что за день перед зачетом у нее в авиакатастрофу попал муж, из всего экипажа самолета он единственный в живых остался и, как раз когда проходил зачет, находился в госпитале между жизнью и смертью. Но Светлана Евгеньевна даже не намекнула на случившееся никому, а не разговаривала, по мнению моего приятеля, чтобы в голос не расплакаться от горя, а никому о своей личной трагедии не говорила, «чтобы ненужное в данной ситуации сочувствие не повлияло на объективность оценки комиссии, проверяющей ее готовность к полету». И я была совершенно уверена, что «за непрошедшее время» ее характер и целеустремленность нисколько не поменялись — так что Светлана, с моей единственно верной точки зрения, точно была лучшей кандидатурой на топтание поверхности нашего спутника.

А Света Шиховцева — у нее тоже были веские поводы потоптать Луну. Вообще-то скорость реакции на внешние раздраджители — характеристика сугубо индивидуальная, но в среднем у женщин она выше, чем у мужчин. Чистая физиология — но это в среднем. А в частности у Светы была самая высока скорость реакции среди всех космонавтов, и она могла гораздо быстрее среагировать на возникновение любой неисправности. Во время нашего-то полета именно она почти мгновенно перекрыла клапан, едва почувствовав «неположенный» запах. Да и на зачетах, проводимых на КМС, она всегда всех опережала, так что стоять за плечом Олега Гриргорьевича, опускающего «Лунник» на Луну или проводящего стыковку его с «Селеной», предстояло именно ей.

И ребята со всем справились на отлично. Трое суток походили по Луне, натоптали там изрядно, конечно, затем сели обратно в корабль, взлетели, аккуратно (без эксцессов и в полностью автоматическом режиме) состыковались с «Селеной», передохнули немного, сели в «Союз» и на нем перелетели ко второй крутящейся по орбите станции. Которая вообще-то была всего лишь ракетой, возвращающей «Союз» обратно к Земле — и с ее помощью все на Землю благополучно и вернулись. И только после их возвращения поднялась настоящая шумиха в мировой прессе. Особенно после того, как во время награждения героев (всем было присвоены звания Героев Советского Союза, впервые, кстати, после полета Берегового) Светлана Евгеньевна заявила:

— Я горда тем, что страна именно мне оказала высокую честь, доверив первой ступить на поверхность Луны. Но я с огромным удовольствием уступила бы уступила бы это право Светлане Владимировне Федоровой, которая лично привела меня в космос и позволила осуществить юношескую мечту, — ага, а теперь Светлана стала очень взрослой, почти вообще старухой, но ведь и на этом Светлана не остановилась и продолжила:

— Светлана Владимировна из всех нас была наиболее достойна права оставить первый след на нашем вечном спутнике, и я надеюсь, что и она скоро оставит там свой след. Я ей там записку оставила, надеюсь, она ее довольно скоро сможет сама прочесть…

О содержимом записки новая героиня всей Земли молчала как рыба об лед, но про записку никто особо и не «теоретизировал», слова Светланы все восприняли так, что решение о моем грядущем посещении Луны уже принято и лишь случайность помешала именно мне там первой из людей натоптать, и теперь все обсуждения крутились вокруг того, когда именно я туда полечу. Ага, вот прям щяз все брошу и побегу куда-то лететь!

Накала страстям добавило то, что мне (как единственной непричастной к технической стороне нашей лунной программы) в прямом эфире телевидения в Кремле вручили Золотую Звезду Героя Социалистического Труда. Еще такие же получили товарищи Челомей, Мишин, Косберг, и чуть меньше тридцати человек получили по ордену Ленина (а ордена «помельче» вообще чуть ли не пригоршнями раздавали… заслуженно совершенно раздавали), но по телевизору одну меня показали, назвав «руководителем лунной программы». И показуха придала новый импульс всем таким обсуждениям — а Николай Семенович по этому поводу выразился просто:

— Светик, потерпи. Я знаю, что ты героическая женщина, еще и не такое вытерпеть можешь, а тут буквально весь мир тебя обсуждает… и нам очень интересные предложения из зарубежных стран поступают уже: бразильцы очень интересные варианты сотрудничества предлагают, я уже про Индию не говорю…

— Все в космос хотят?

— Нет, им пока еще не до космоса. Но ты была права: сейчас весь мир знает, что американцы на лунную свою программу потратили больше десяти лет и пока успеха не добились, а СССР за три года справился. И иностранцам это служит доказательством того, что мы во всем можем быстро успеха добиваться, так что с нами сотрудничать выгоднее в любой области. А Пантелеймон Кондратьевич под это дело еще и программу пропаганды преимуществ социалистического строя раскручивать начал, так что тебе еще сколько-то времени придется поработать символом нашей страны.

— Вам бы всё меня в работу запрячь. А я могу хоть раз в декрет нормально сходить? Дома посидеть, здоровье свое поберечь? С детьми позаниматься, просто ничего не делать с полгода? По закону-то ведь положено, а стало быть вынь да положь мне спокойный декрет! Всё, лунная программа закончена! Следующий полет уже всем обеспечен, я там нафиг уже не нужна!

— А я тебя вагоны разгружать и шпалы укладывать и не призываю, ты просто сиди себе спокойно и улыбайся, когда тебя кто-то фотографировать соберется. Я тебе даже больше скажу: после родов мы тебя даже в зарубежные турне посылать не будем! Несколько месяцев не будем!

— Ну, спасибо, век вам буду благодарна! Обойдетесь без меня, я ухожу в декрет! Вот прям щяз и ухожу! Уже ушла, у меня, согласно медсправке, он уже неделю как начался!

Когда товарищ Федорова вышла из кабинета, напоследок постаравшись громко хлопнуть дверью, Николай Семенович глубоко вздохнул:

— Эх, тяжела ты, бабская доля! Вот как Светика расколбасило… хорошо еще, что врачи говорят, что здоровье у нее отменное. И если она еще не задумает детишек рожать, то лет так через несколько можно будет ей и свое кресло уступить… даже нужно будет. Все же не зря именно ей товарищ Сталин доверил…

Он еще некоторое время посидел, углубившись в свои мысли и, достав из ящика стола, снова перечитал «характеристику», написанную Василием Павловичем, которую тот составил для присвоения Светику звания Героя:

«Сразу после того, как руководство лунной программой и, фактически, всей космической отраслью было передано в руки товарища Федоровой, полностью прекратились бессмысленные совещания, лишь отнимающие время у занятых реальной работой товарищей, все вопросы финансирования программ решались практически мгновенно, необходимая кооперация со смежниками организовывалась, в том числе и с использованием аппарата КПТ, без проволочек и часто, когда было невозможно заранее выбрать лучшего смежника, к работе подключалось одновременно несколько организаций на конкурсной основе, что приводило к существенному сокращению необходимого для выполнения работ времени и давало возможность выбора оптимального предложения. Так же не могу не отметить то, что Светлана Владимировна категорически пресекала любые попытки вмешаться в работу со стороны не очень компетентных товарищей как из партийного аппарата, так и со стороны Министерства обороны. Очевидно, что благодаря в том числе и тому, что сама товарищ Федорова является специалистом по ракетным системам, она глубоко вникала во все возникающие проблемы и оперативно принимала решения для их устранения. Считаю, что руководство страны должно максимально высоко оценить заслуги товарища Федоровой в успешном выполнении луной программы и, по возможности, и в дальнейшем оставить ее на посту руководителя всей советской космической отраслью».

А снизу была приписка Владимира Николаевича: «Написано коряво, но верно, подписываюсь под каждым словом».

Ну да, и вот как теперь ее «оставлять на посту руководителя космонавтики»? Ведь относительно декрета она точно не шутила, а если учесть, что по закону ей он положен будет в увеличенном размере… впрочем, подумал Николай Семенович, все же не стоит всерьез принимать все, что женщины в таком состоянии говорят, а когда у Светика мозги на место встанут, то нужно будет с ней еще очень обстоятельно поговорить, подетальнее объяснить текущую ситуацию. Она — точно поймет!

Ну да, как же, отдохнешь тут! Во время разбора полетов (то есть выявившихся в полете на Луну проблем) Олег Макаров отметил, что перестановка кресел в корабле оказалась слишком сложной. На Земле кресла человек переставлял минут за двадцать, а вот в невесомости вскрылись серьезные проблемы: там ведь человек ничего не весил и в довольно большой кабине ему было не на что упираться, чтобы открыть замки, которыми кресла крепились к основанию, и на перестановку кресла нужно было уже троим изгаляться разнообразно. А это было процедурой абсолютно необходимой: пристыкованный к кораблю разгонщик «толкал» его спереди, со стороны стыковочного узла, а перегрузки при старте с орбиты к Луне и от Луны к Земле были очень большими (чем больше перегрузка, тем меньше топлива для разгона требуется), и без перестановки кресел экипаж просто сдох бы (ну, или просто ослеп). В принципе, Олег сразу и решение довольно разумное предложил, но изначально кресла с ложементами делались на предприятии авиапрома, причем на заводе КБ Яковлева (с которым у меня отношения были довольно натянутые) — а там кардинально менять рабочие процессы просто не захотели. Пришлось лично мне вмешиваться, разбираться в причинах столь бурного отказа. Разобралась: там действительно не смогли бы сделать то, что предложил Олег, да и доработка этой конструкции оказалась инженерам КБ Яковлева не под силу (у них все же совершенно другой профиль был), так что в конечном итоге кресла со всей обвеской пришлось делать на «придворном» заводе. То есть там их «просто делали», а по-настоящему конструировали их вообще в двух институтах, ни один из которых даже малейшего отношения не имел ни к космосу, ни к любым оборонным предприятиям. То есть ВНИИЖТ какой-то отношение к обороне все же имел, а вот Ростовский институт сельскохозяйственного машиностроения был исключительно «мирным» учреждением. Но ведь пришлось и их работу как-то координировать, так что в роддом меня отвезли, предварительно вытащив из кресла в моем «домашнем кабинете»…

И если бы только «в космосе» проблемы постоянно требовали вмешательства — но все же большинство возникающих проблем народ уже разруливал «на месте возникновения»: народ уже привык, что я наказываю не за то, что руководитель принял неверное решение, а за то, что вообще решения не принял. Конечно, и за «неправильность» можно было огрести довольно прилично — но так как потенциальные огребатели давно уже успели и огрести, и покинуть посты, на которых они не смогли верные решения вовремя принять, то в целом ситуация было спокойной, мое вмешательство требовалось крайне нечасто (ну, кроме проблемы с креслами и еще парочки таких же, исключительно «межведомственных»), и я поехала рожать совершенно спокойно.

Все же опыт — великое дело, опыт вообще в любом деле сильно помогает — так что родила я довольно легко и без каких-то особых проблем. Вот только если «общее состояние» моего организма было видно невооруженным взглядом и скрыть его я даже не старалась ибо бесполезно, то некоторые «мелкие детали» оставались известными лишь мне и наблюдающим врачам. Ну, еще Сереже — для которого новостью стало лишь то, что родились у меня девочки, да и то врачи именно это и предсказывали, так что новость даже для него оказалась не очень-то и ошеломляющей. Ошеломила эта новость лишь Николая Семеновича и, думаю, Пантелеймона Кондратьевича: они-то явно рассчитывали меня к работе пораньше привлечь — а с близнецами послеродовой отпуск составлял уже почти четыре месяца, так что припахать меня до начала лета у них всяко не выходило.

Единственной проблемой стало то, что у меня на двоих молока не хватало, но и это проблемой было всего несколько дней: бабушка-сестренка, у которой зимой родился «внезапный» третий сын, взяла академический отпуск «для оформления диссертации» и примчалась из своего Благовещенска ко мне. Меня тут вообще никто спрашивать не стал, Оля диспозицию изложила просто:

— У меня молока даже и на троих хватило бы, а я тут у тебя хотя бы диссертацию спокойно допишу, тут у тебя и машины дома хорошие, и печаталки. И вообще не спорь, мама сказала что она и за старшими посмотрит, и вообще…

Все же сестренка — в отличие от меня — очень четко умела организовывать именно быт, сестры Ястребовы и раньше все домашние дела делали, а теперь Оля еще и Сережиных очередных племянниц как-то быстро сорганизовала в части работ по дому — так что свободного времени у меня образовалось достаточно, чтобы просто подумать. А думала я все же не столько о текущих домашних заботах, сколько о предстоящих все же делах. Предстоящих в стране, и предстоящих в Корее и Китае. И в некоторых других странах, из которых СССР мог в обозримом будущем извлечь определенную пользу. Но чтобы пользу извлекать, нужно было там все правильно организовать, создать правильную систему управления, чтобы эта польза не оказывалась слишком уж для СССР дорогой. И то, что Светлана со Светой слетали на Луну, серьезно в этом могло помочь: отдельные (пока, к сожалению, довольно еще немногие) зарубежные руководители государств стали всерьез приглядываться к путям экономического развития СССР, видя огромные наши успехи в этом непростом деле. Но пока они еще не очень даже понимали, чем эти успехи обусловлены — и мне (именно мне, так как усилиями товарищей Пономаренко и Патоличева как раз меня выставили в виде «светоча советской экономики») предстояло им в деталях разъяснить, «как делать правильно». А у меня пока нужных слов еще не было — то есть я знала, как, но не знала, как это донести людям, незнакомым с трудами «классиков марксизма-ленинизма», или — что было хуже — слишком уж усердно их проштудировавших.

Причем последнее было действительно хуже: вот, взять того же Кукурузника, так он вообще представлял из себя ходячий цитатник Ленина и Маркса с Энгельсом — а страну успешно развалил. Потому что экономика — это вообще не про «измы», а социализм — это не «национализация средств производства и плановое хозяйство». Хотя без именно планового хозяйства о развитии экономики в современном мире вообще даже говорить не приходился, но ведь и Госплан — ни разу не «признак движения к коммунизму». У тех же американцев вполне себе была плановая экономика (ну, некоторое время была), и «обобществление средств производства» тоже имело место быть. Во время войны, допустим, в США был достигнут пик производства в судостроительной отрасли — а ведь Рузвельт просто национализировал (хотя и на время) вообще все предприятия, имеющие отношение к судостроению. А вот после войны, когда все эти заводы «денационализировали», объемы судостроения сразу рухнули в разы — и это вообще всем известно. Правда, причины в массы вкинули иные: мол, за войну наделали столько, что на долгие годы вперед уже выстроенного хватит. Но если копнуть поглубже, то оказывается, что причины были совершенно другие: уже через менее чем полгода после возвращения предприятий прежним владельцам цены на суда выросли более чем вдвое. И не из-за «жадности» владельцев судоверфей, а просто потому, что сразу прекратилось жесткое планирование поставок сырья и материалов, а «свободный рынок» ищет прибыль и старается снизить затраты, а вовсе не нарастить выпуск продукции.

И да, без «общественного владения средствами производства» тут тоже не обойтись: на некоторых (довольно многих) промежуточных этапах производства рентабельность предприятий может быть околонулевой и ни один капиталист в такие вкладываться не станет. Или вложится — и цены его продукции взлетят в космос. Так что для быстрого и успешного развития экономики все же социализм лучше капитализма. Но для объяснения всего этого нужно и подобрать верное определение самого социализма, и выбрать оптимальную модель этого самого социализма — а моделей-то уже в мире много, так что выбор выглядит слишком уж богатым…

Во времена моей старости отечественные «левые» всячески рекламировали «китайскую модель» социализма, но я считала ее абсолютно провальной и даже античеловеческой: все же в Китае под руководством Дэн Сяопина выстроили систему, больше напоминающую пресловутую Утопию — ту самую, где «и у каждого человека было не менее трех рабов». Причем буквально: в Китае (по крайне мере к моменту моего «перехода» в тело Светланы Федоровой) больше миллиарда крестьян именно на положении рабов и находились: я «раньше», когда много приходилось работать с китайскими заказчиками, успела посмотреть на внутреннюю ситуацию в Китае в деталях, и китайская «система» меня очень сильно разочаровала. Тамошние крестьяне не имели вообще никаких прав, и у их детей тоже не было ни малейшего шанса хоть как-то продвинуться вверх по китайской «пищевой цепочке». В принципе не было: их не брали в хорошие (городские) школы, а в деревнях в школах образование ограничивалось тем, что они как-то обучались читать, писать и считать (в пределах тысячи, больше-то им и не надо). Они даже не имели права приезжать в большие города!

Это не потому было, что китайцы своих крестьян как-то сильно ненавидели, а потому, что китайская «социалистическая» модель была буквально физиологически не способна обеспечить им те самые «социальные гарантии». Экономически была не способна…

«Экономические модели» большинства прочих социалистических стран вообще вызывали глубокое уныние: они были совершенно несамостоятельными и без мощнейшей (и именно экономической) поддержки со стороны СССР они бы очень быстро рухнули. Исключением была разве что модель КНДР — но разве что только в плане как раз «равных социальных гарантий», а вот очень небольшой размер экономики позволял лишь именно «равные» гарантии предоставить, но более чем скромные по размерам. Сейчас дед вроде старался ситуацию как-то исправить (и исправлял довольно успешно), но на товарища Кима «давили» шесть миллионов детей при десятке миллионов взрослых и пока там экономика вообще держалась на грани, да и то при огромной помощи со стороны СССР. Впрочем, лет через десять там точно станет куда как полегче, но ведь эти десять лет требовалось как-то все же продержаться — и я считала, считала и считала, пытаясь определить наиболее выигрышную стратегию развития «соседа». Причем только одного, у меня было убеждение, что огромный Китай на текущий момент к самостоятельному развитию не готов, а вот когда Мао тем или иным способом помрет, тогда и думать будет нужно. Но не раньше — а с Кореей товарища Кима было все же поинтереснее. Потому что в КНДР у населения был совершенно другой менталитет, отличный и от китайского, и от нашего, советского. Причем от нашего он отличался все же немного, был ближе к тому, который сформировался в СССР в первые послевоенные годы. И народ там изо всех сил старался в том числе и новые профессии осваивать чтобы больше стране пользы принести, причем о пользе себе лично там большинство все же думало в последнюю очередь.

В том числе и потому так думало, что «базовые потребности» (то есть еду, медицину и образование для детей) им государство предоставляло — не в избытке, но на жизнь хватало, и о них можно было особо и не думать. А еще все знали: тот, кто будет лучше работать, и для своей семьи получит заметно больше всего. Может быть, не сразу получит, но уж дети-то это получат наверняка! Как с теми же польдерами: строить их долго и довольно трудно, но когда они включаются в работу, это замечает сразу очень много народа. Причем первыми замечают как раз те, кто их строил: по правилам, введенным товарищем Кимом, первый урожай с польдера распределялся среди тех, кто его строил. В целом, в стране, избытком продовольствия не избалованной, это тоже было заметным материальным поощрением, но гораздо сильнее тут работал именно моральный фактор — и так было вообще везде. И именно в Корее очень большое значение народ придавал подобным «моральным» наградам, а их буквально с каждым днем становилось все больше. Меня лично немного повеселило, когда дед рассказал, что указом Кима была учреждена медаль «За расширение посевных площадей», причем на медалях отчеканивалось и название польдера, который строил награждаемый медалью человек — и уже немало людей щеголяли десятком таких медалей. А награжденные, хотя указом это никак не оговаривалось, среди остального населения пользовались огромным уважением: обладатель уже трех таких медалей даже в очередях не стоял ни в магазинах, ни на рынках. Не потому что «положено им», а потому что люди видели: товарищ упорно работал для всеобщего блага и сами их везде вперед пропускали. И такое отношение к «людям труда» лично мне очень нравилось.

А еще мне нравилось и то, что люди в Северной Корее действительно гордились не только личными достижениями, но и достижениями всей своей страны. И прилагали все силы к тому, чтобы было больше того, чем страна может гордиться. Однако гордость — гордостью, но кушать все же надо, и, по возможности, кушать хорошо, особенно детям. А чтобы детей всем необходимым обеспечить, это необходимое нужно сделать. Или где-то купить, а чтобы купить, нужно было туда, где нужное продается, что-то тамошним людям продать. Причем продать подороже — то есть делать лучше «высокомаржинальную продукцию». Вещь-то очевидная вроде, но для этого требуется и рабочих обучить, и инженеров разных подготовить, и заводы выстроить. Много заводов, на которых рабочие будут демонстрировать высочайшую производительность труда. А для этого рабочие должны, кроме всего прочего, и очень хотеть ее демонстрировать.

Но в стране, где люди гордятся больше достижениями страны, а не своими личными, есть довольно простой способ резко поднять трудовой энтузиазм. Честно говоря, я далеко не сразу до этого допёрла, мне в одном разговоре дед как-то намекнул на такую возможность — но и он всего лишь намекнул, причем скорее в шутку, чем всерьез. Но я, обдумав слова деда, решила, что «в главном-то он прав», и как-то поздним вечером, прикинув после взгляда на часы, что в Пхеньяне уже шесть утра, набрала сетевой адрес деда. Компы уже имели достаточную производительность, чтобы поддерживать голосовую связь через «цифру» с использованием несимметричного шифрования, так что по поводу «утечки информации» я точно не переживала. И когда дед откликнулся (судя по его кряхтению, не особо довольный ранней побудкой), я задала ему просто вопрос:

— Дед, а в Корее есть женщины-летчицы? Я имею в виду военных летчиков.

— Это тот самый вопрос, ради которого нужно человека будить в шесть утра?

— Именно так.

— А вам именно военные летчики нужны? Потому что, насколько я знаю, в тутошней Госбезопасности есть летный отряд, в котором несколько женщин пилотами служат, а насчет армии я просто не в курсе.

— Мне и такого ответа достаточно. Мне желательно завтра — то есть по Пхеньянскому времени уже сегодня вечером — поговорить по защищенной связи с Ильсеном. Постарайся устроить, а?

— Хорошо, попробую. Вам куда звонить?

— Сюда же, я ведь теперь почти все время дома сижу. Но лучше заранее все же предупредить, хотя бы за час: я ведь и на прогулку с дочками выйти могу.

— Тогда погодите минутку… — в динамике послышалось неразборчивое бормотание, а спустя минуту дед продолжил: — да, товарищ Ильсен с вами поговорит сегодня в полдень по Московскому времени. Мое присутствие будет необходимо?

— Было бы желательно. Тогда я спать, вечером созвонимся… вашим вечером, и разговор, я думаю, будет для всех очень интересным. Ну, я на это надеюсь…

Глава 12

Товарищ Ким к моему предложению отнесся с определенным энтузиазмом и задал всего два вопроса. И первый вопрос звучал как «а обязательно ли готовить только летчиков» — и причина была понятна, так как в КНДР летчиков было все же не очень и много, а женщин-летчиков оказалось всего четверо. И второй вопрос заключался в том, во что Корее обойдется полет космонавтов: все же удовольствие это было не особо дешевым, а лишних денег у товарища Кима не было. Я ответила, что просто из летчиков космонавтов получится подготовить гораздо быстрее, да и выбрать из уже проверенных (по крайней мере по здоровью) людей будет много проще. А второй вопрос мы тоже тут же, по телефону, и согласовали: я все же не собиралась просто дарить иностранцам такую дорогую вещь, как пуск ракеты, ради одного лишь «роста национальной гордости», но эта самая гордость ведь тоже имеет и свою цену, и, что куда как более интересно, «период окупаемости». И в разных странах и цена существенно различается, и результат ее поднятия.

Мне в свое время довелось поработать с товарищем, который работал в ЦПК, когда СССР массово запускал в космос «братьев по лагерю» (по социалистическому), и он мне довольно много интересного рассказал. Например, что лучшую научную программу подготовили (и выполнили) румынские специалисты, а румынский космонавт (кстати, самый младший в группе иностранцев) и подготовился к полету лучше всех, и был единственным, к работе которого на орбите не было ни малейших претензий. Но уже в начале двухтысячных менее четверти румын могли вспомнить имя единственного румынского космонавта, а среди тех, кто родился уже после его полета, половина вообще была не в курсе, что в космосе побывал гражданин Румынии.

А вот полет монгольского космонавта привел в очень интересным последствиям: в стране поднялась рождаемость почти вдвое и до уровня «докосмических времен» она уже не опускалась, а каждый десятый монгол, родившийся в течение пяти лет после этого полета, носил то же (для меня совершенно непроизносимое) имя. И больше девяноста пяти процентов граждан взрослых Монголии знали (уже в середине двухтысячных) его имя. Во Вьетнаме с вьетнамским космонавтом была примерно та же история — то есть не про рождаемость речь, а про то, что в стране его знали и помнили, но мне другое было интереснее: в этих двух странах подавляющее большинство знало и кто такой Юрий Гагарин, а даже в бывших социалистических странах Европы (кроме, разве что, Болгарии) очень многие этого уже не знали.

А вот в совершенно «некосмической» Северной Корее больше девяноста процентов взрослых граждан могло на память назвать первых шестерых советских космонавтов, и они ими гордились не меньше, чем своими героями. Так что если (когда) в космос полетят и корейцы, то накал такой гордости вообще взлетит… как раз в космос и взлетит. И товарищ Ким это хорошо понимал, как понимал и то, что после такого полета любая работа, хоть в минимальной степени ассоциируемая с космическими достижениями страны, будет предметом гордости для каждого корейца. А уж как вообще любую работу «приассоциировать», он и без меня прекрасно знал. По крайней мере уже в начале июня в местных газетах появились заметки о том, что «посетившая КНДР Светлана Савицкая высоко оценила корейский соевый соус и теперь Институт питания совместно с советскими специалистами разрабатывает специальные космические блюда с этим соусом»…

Но космос — это звучит гордо, однако он все же отжирал очень большие средства, так что в начале июля (правда, через неделю после того, как американцам все же удалось побывать на Луне) состоялась вторая советская «лунная экспедиция» (и Луну потоптали уже товарищи Крысин, Гагарин и Комаров, а на орбите их «караулила» опять Света Шиховцева) — и на этом руководство страны программу закрыло. Объявлять о закрытии программы все же не стали — зачем народ-то «заранее разочаровывать», но основной упор теперь делался именно на орбитальные полеты. Вот когда у товарища Мишина получится сделать свою, супертяжелого уже класса ракету, то тогда можно будет и подумать, а на кой черт вообще на эту Луну летать-то надо? Но даже думать нужно было начинать лет через десять — а вот на орбите дел все же немало.

Но куда как больше дел все же на нашей старушке-Земле, и делать эти дела требовалось срочно. Причем категорически не проматывать на эти дела лишние деньги. Вот взять к примеру Удокан, где уже велась (активно велась) стройка атомной электростанции. И вот по поводу этой стройки мне пришлось яростно ругаться c товарищем Первухиным: он изо всех сил доказывал, что там и одного «маленького» реактора за глаза хватит, а я все же придерживалась иного мнения. Потому что «смотрела глубже в суть вопроса», причем настолько «глубоко», что меня почти вообще никто в руководстве страны понять не мог. В самом деле, на медном заводе там уже производилось больше половины отечественной меди, но там ее вообще производили именно столько, сколько страна могла потребить. И для ее добычи (из очень интересной, но очень «непростой» руды) вполне хватало мощности одной, причем не очень-то и большой угольной станции. А электричества с одной «маленькой» АЭС было бы достаточно, чтобы ежесуточно из этой руды вытаскивать по девять тысяч тонн катодной меди. То есть в год — три с половиной миллиона тонн, а с учетом энергозатрат на подготовку руды к переработке — примерно два с половиной миллиона — но стране столько было просто не нужно, а продавать «просто металл» за границу было запрещено. Но я настаивала на том, чтобы на тамошней АЭС строилось два таких блока, и все искренне были убеждены, что я «чего-то недопонимаю».

Но я смотрела именно «вглубь». Во-первых, именно такие «маленькие» станции можно было гонять вообще на треть мощности (там ставилось по три турбогенератора), а в этом случае реактор можно было перегружать вообще раз в три года. Правда, в этом случае «затраты на киловатт введенных мощностей» становились вообще уже заоблачными, но я даже в виду не имела в таком режиме станции гонять долго: если правильно протянуть ЛЭП в разные стороны, то уже лет через десять оба реактора буду на полной мощности крутиться. Я уже не говорю о полной электрификации железной дороги от Нижнеангарска до Тынды, но ведь вокруг в земле еще столько всякого нужного пока закопано! А без энергии это нужное даже искать смысла нет, но когда электричества в тех краях станет достаточно, то ситуация сильно поменяется.

И я была совершенно не уверена, что мне удастся победить в этом споре, но поблизости от Чары (где строилась эта АЭС) геологи нашли довольно неплохое месторождение золота — так что летом все же Средмаш приступил к строительству там второго блока. Тоже занятие довольно специфическое, все же климат в тех краях стройкам, тем более настолько ответственным, не способствовал — однако теперь уж точно появился смысл этим заниматься. И вкладывать в строительство очень немаленькие деньги (по прикидкам, строительство станции именно в тех краях всяко должно было обойтись заметно больше трехсот миллионов), даже несмотря на то, что эти денежки уже совсем другие ведомства к себе примерили. Но как примерили, так и отмерят… точнее, найдут иные источники финансирования. Потому что, несмотря на всё, в правительстве народ еще о космосе не забыл.

Не забыл, потому что «ближний космос» работал, прежде всего, на безопасность страны. Сверху было очень удобно смотреть на вражескими авианосцами и корабликами поменьше, да и на то, что на земле творилось, тоже. Поэтому в небе постоянно крутились две пилотируемых орбитальных станции, и непилотируемых «Звезд» (уже нового поколения) шесть штук непрерывно на Землю взирали своими автоматическими глазами. А особенную прелесть этим «Звездам» придавало то, что они пуск любой ракеты могли заметить буквально за секунды почти в любой точке планеты, даже пуск какой-нибудь «катюши» замечали. Но ведь всю эту автоматику люди придумали, и отладили тоже вполне живые человеки — и вот для отладки и проверки новых наблюдательных устройств быстро строилась новая орбитальная станция. В ЦКБЭМ строилась…

Товарищ Мишин для меня был оптимальным руководителем этой прославленной организации: он спокойно занимался делом и делал именно то, что предприятию поручалось. А товарищ Челомей, который по факту курировал всю ракетно-космическую программу страны, на себя одело не тянул (в отличие от того же Королева, которого по этой причине в моей истории и сместили с поста Председателя совета главных конструкторов) и задачи достаточно качественно распределял между различными КБ. И именно Василию Павловичу он поручил (на самом деле всего лишь посоветовал — так как СГК особой власти не имел — мне поручить работу по созданию новой станции) именно этому КБ, и там работы шли просто с невероятной скоростью. То есть ЦКБЭМ и деньги тратил с невероятной скоростью, но результат уже руками пощупать было можно. Пощупать огромную, массой слегка за семьдесят тонн, станцию (точнее, ее «базовый модуль»), которую предстояло уже через год с небольшим вывести на орбиту.

С помощью ракеты ценой за двести миллионов рублей, да и сама станция уже влетела стране в изрядную копеечку. То есть на нее к лету семьдесят четвертого почти двести миллионов было потрачено, а к пуску ее цена должна была вырасти миллионов до трехсот пятидесяти — и эти миллионы предлагалось именно мне откуда-то вытащить. В принципе, я догадывалась, откуда их можно будет достать, но вот как оно все пройдет на практике, было непонятно.

Однако, если не стараться сразу все нужные средства из одного места вытащить (и не будем уточнять, из какого именно), то перспективы выглядели довольно неплохо. В Саратове, например, вместо дорогущх (по двести тридцать тысяч за штуку) троллейбусов перешли на выпуск еще более дорогих (уже под триста тысяч за штуку) электрических автобусов. Вот только за счет отсутствия необходимости прокладывания троллейбусных линий этот автобус при выходе на маршрут оказывался на треть дешевле троллейбуса, да еще он очень сильно экономил дефицитное электричество. Днем экономил, так как батареи таких автобусов заряжались ночью (что, кроме всего прочего, прилично помогало балансировке всей энергетической системы), днем общественный транспорт электростанции вообще не нагружал. То есть безрельсовый не нагружал, трамваи все же с проводом были гораздо выгоднее аккумуляторных. Но даже замена троллейбусов на такие автобусы позволяла сэкономить весьма прилично, ведь каждый из пары тысяч производимых там автобусов давал стране «лишних» сотню тысяч рублей. А двести миллионов «экономии» — это уже больше половины стоимости новой орбитальной станции.

Конечно, это вовсе не означало, что на троллейбусах деньги сэкономили — и всё сэкономленное на космос и пустили тут же, экономика все же работает не так. Но какие-то средства с общественного транспорта все же на нужды космоса пустить получилось, а больший эффект (и более «прямой» путь финансирования военных программ) дал пуск в Тотьме завода по выпуску городских развозных аккумуляторных грузовичков. Их завод пока что понемногу производил, завод вообще рассчитывался на выпуск пятнадцати тысяч машин в год — но это позволило уже на других заводах вместо подобных грузовиков перейти к производству легковушек для населения, и их выпуск вырос уже до более чем трехсот тысяч в год. Из которых двадцать тысяч получались сделать именно за счет снятия с производства грузовичков — а это уже двести миллионов рублей чистого дохода. А так как грузовички перестали производить в Ижевске на заводе, входящем в систему Миноборонпрома, выручка от машин шла прямиком на космическую программу.

И, что меня особенно радовало, я именно к этой работе (по грузовичкам) вообще отношения не имела: всю координацию по этой программе взяла на себя «генерал Лена». Не потому, что она была большим специалистом по автомобилям, а потому, что ее ведомство вообще-то курировало производство натриевых аккумуляторов, которые считались совершенно стратегическим товаром. Ну да, когда с такими батарейками строятся подводные лодки, иначе-то и считать нельзя…

После выхода из декрета я примерно месяц пыталась разобраться с тем, что же без меня люди натворить успели, причем больше разбиралась не с тем, что успели сделать в СССР, а все же с тем, что успели сделать в Корее и в Китае: все же именно оттуда в СССР поступало очень даже «стратегическое сырье». Причем и из Китая оно тоже уже начало поступать, так как дед Игнат успел запустить к июлю рудник в Баян-Обо. И не только рудник: вокруг нового городка китайские крестьяне и немало полей с огородами вскопать и засеять смогли, а теперь самым востребованным на Лессовом плато расходным материалом стала колючая проволока. Все же «наверху» какое-то животноводство имелось, а животные с удовольствием жрали все, что из земли появляется, так что приходилось огораживать колючкой и поля с огородами, и постепенно возникающие лесозащитные полосы. Пока что большую часть колючей проволоки туда приходилось их СССР возить, но уже и китайская промышленность потихоньку стала осваивать это немудреное производство, так что к следующему году была надежда, что «южный сосед» себя столь ценным товаром обеспечить все же сможет самостоятельно.

Ну, или у своего «восточного соседа» ее закупит: дед тоже немало сил приложил к развитию корейской сталелитейной промышленности и теперь уже все корейское (северокорейское) судостроение работало на «собственных материалах». Почти целиком на собственных, все же примерно четверть железной руды КНДР ввозила из Вьетнама. Но уж больно вьетнамская руда хороша была, да и добыча там была попроще, а потому и заметно дешевле — но это позволяло лишь сколько-то денег сэкономить, а собственно производство стали (и большей части стальной продукции) у товарища Кима было полностью отечественным. Даже рельсами Северная Корея себя полностью обеспечивала, а именно сейчас это производство стало для страны особенно важным. Потому что дед не только электричество «перевел на советские стандарты», он и железные дороги усиленно на «русскую колею» переводил. То есть почти целиком уже перевел на нее все восточное побережье (что позволило вдвое увеличить перевозку грузов между КНДР и СССР по железной дороге), а дорогу от китайской границы до Пхеньяна и далее до Нампо сделали вообще «двойной колеи»: по тем же путям (но по разным рельсам) могли ходить поезда как европейской, так и русской колеи.

Получалось дороговато, но уже объем перевозок между Кореей и СССР по рельсам втрое превышал «китайские», и в планах было вообще «евроколею» оставить только от границы до Пхеньяна. А пока неторопливо (но все же по довольно жестким и напряженным планам) сдвоенную колею укладывали на дорогах между побережьями. И это было выгодно не только из-за того, что много грузов из СССР возилось, даже для внутренних перевозок «русская колея» оказывалась выгоднее. Потому выгоднее, что стандартный «советский» товарный вагон переводил по шестьдесят четыре тонны груза, а лучшие из «европейских», имевшихся в корейском парке (чешского производства) были грузоподъемностью в пятьдесят пять тонн. Ну а китайский парк товарных вагонов состоял главным образом их старых (конструктивно старых) двухосных вагонов грузоподъемностью в пределах двадцати тонн (а чаще — вообще в двенадцать с половиной). Так что, если учесть и возможность не только закупать локомотивы в СССР, но и там же их ремонтировать, смена колеи была для Кореи объективно выгодной.

Тем более выгодной, что в Корее с удовольствием перенимали «зарубежный передовой опыт» и вслед за СССР стали использовать бетонные шпалы и бесстыковые пути. То есть все равно все пути перекладывали, так что чуть подороже теперь были только дороги со сдвоенной колеей — но так как собственные рельсы в Корее обходились крайне недорого, каких-то сверхзатрат модернизация дорог не требовала. А вот то, что теперь пустую породу с рудников получалось на четверть дешевле к строящимся польдерам перевозить, значение имело.

И перевозка стройматериалов стала дешевле, так что за лето там выстроили очень много «социально значимого». Тех же детских учреждений успели выстроить уже на миллион детишек (то есть наконец «достигли плановой производительности»), а насчет жилья КНДР вообще чуть ли не всю планету обогнала (ну, если пересчитывать «на душу населения»). И потому что в этом году туда снова набрали китайских строителей (чуть больше даже двухсот тысяч человек), и потому что почти вся армия «в едином порыве» что-то строила.

А вот в СССР китайцев уже приглашать не стали, но все равно выстроили немало. Только жилья построили чуть больше трехсот миллионов квадратных метров. Это только то считая, что выстроили различные строительные организации, учет «частного сектора» в семьдесят четвертом пока не проводился (в селах народ стройки вел вообще до снега и даже зимой что-то еще достраивали).

Но все равно это было очень много, и на совещании в ЦК, состоявшемся уже в конце сентября, Пантелеймон Кондратьевич заметил, что «если еще бы лет пятнадцать такой темп строительства выдержать, то можно будет и о коммунизме начинать думать». Ну, про коммунизм думать когда угодно можно, причем именно думать, так как соответствующие слова вслух произносить крайне не рекомендуется, но в целом я была с товарищем Пономаренко согласна. И даже в своем выступлении заверила его, что «это всего лишь промежуточный рубеж, мы и далее будем наращивать и расширять». И среди всех собравшихся в зале заседаний я лучше всех знала, как именно «расширять и углублять». Но и товарищ Пономаренко прекрасно знал, что я знаю. А так как это было последнее для него заседание в должности Генсека (вторым вопросом в повестке нынешнего дня было избрание нового), он сделал неприличный (с моей точки зрения) жест: предложил новым Генсеком избрать именно меня.

— Я считаю, что товарищ Сталин гордился бы всем тем, что сделала для страны товарищ Федорова, и наверняка будет гордиться тем, что она еще сделает… — начал он свою агитацию, но не на такую напал: я встала и, не дав ему договорить, высказала контрпредложение:

— В целом, я согласна с тем, что к руководству нужно привлекать более молодых товарищей. Но вот относительно моей кандидатуры есть у меня серьезные сомнения. Я, безусловно, очень тронута оказываемым мне доверием, но должна заметить, что пока еще не убеждена, что закончила личную демографическую программу, а оставлять партию без руководства в такое непростое время я считаю совершенно неверным. Но у нас тут сидит вполне еще молодой товарищ Машеров, который, с моей точки зрения, с работой на посту Генерального секретаря справится прекрасно…

— Да уж, по сравнению с тобой, Светик, он вообще мальчишка, — не удержался Николай Семенович.

— Зато он точно в декрет в обозримом будущем не уйдет. Так что я свою кандидатуру снимаю…

— А если партия все же поручит тебе эту работу? — решил все же уточнить Пантелеймон Кондратьевич.

— Мне что, справку из гинекологии принести?

— Нет, вопрос закрыт. А то с тебя станется… — едва не плюнул с досады Николай Семенович.

И заседание закончилось все же мирно, хотя, насколько я смогла заметить, назначением Машерова многие были недовольны. Но его-то я не от балды «выдвинула», все же разговоры о преемнике Пономаренко давно ходили и большинство именно его фигуру рассматривали как оптимальную. Но для меня главным было то, что так же Петра Мироновича оценивал и Павел Анатольевич — а вот с ним у меня точно намерения ссориться не было. У меня было намерение совершенно противоположное: подружиться, а затем объяснить ему кое-что о кое-ком. Всерьез так объяснить. Но — чуточку попозже…

В конце августа на заводе в Йонбёне была запущена новенькая установка для плазменного напыления защитного слоя из нержавейки на внутреннюю часть корпусов атомных реакторов, и спустя всего лишь месяц первый целиком изготовленный на заводе корпус отправился в долгое путешествие в Китай. По планам, согласованным с советским Средмашем, завод за три последующих года должен был изготовить и отправить в Советский Союз или в Китай еще девять корпусов для «маленьких» реакторов и уже два — для «пятисотников». И оба «пятисотника» должны будут устанавливаться на второй очереди Корейской АЭС, а всего в плане, предварительно согласованном на следующие десять лет, здесь нужно было изготовить уже двадцать семь корпусов разного типа. Очень даже разного: хотя пятисотники уже ушли в производство, советские специалисты постоянно их совершенствовали — и последующие уже должны были заметно так отличаться от тех, которые уже делались. А завод через три года должен был не только «голые корпуса» выпускать, но и почти всю их внутреннюю начинку — так что и новые цеха на заводе строились, и оборудование новое завозилось или только заказывалось.

И вот с этим у Олега Николаевича постоянно возникали «мелкие административные проблемы»: заметная часть такого нового и очень нужного оборудования в СССР не производилось, а добывание у товарища Кима разрешения на заказ его у капиталистов каждый раз превращалось в очень непростое приключение. Это даже не говоря о том, что его потом и доставить в страну было крайне непросто, но с доставкой-то все было понятно, зарубежных компаний, готовых за долю малую что угодно куда угодно перевезти было немало, а вот уговорить Ильсена ни за какие деньги не получалось. То есть за деньги — тут даже и думать в эту сторону не стоило, но даже придумать достаточно веские аргументы для обоснования таких закупок было крайне сложно. Правда, всегда оставался один «непробиваемый аргумент», но Олег Николаевич все же старался часто к нему не прибегать: если Ильсен к нему привыкнет, то аргумент уже серьезность и непробиваемость может и утратить. Но когда все прочие способы переубедить корейского руководителя были исчерпаны, пришлось «воспользоваться помощью друга».

И Светлана Владимировна не подвела: когда во время очередного разговора и Ильсеном Олег Николаевич подключил по защищенной линии Внучь, она, минут пять послушав, о чем спорят собеседники в Пхеньяне, задала товарищу Киму очень неожиданный вопрос:

— Товарищ Ким Ильсен, а вы в курсе того, что в СССР во время войны погоны танковых башен обтачивались на германских станках? На тех, которые по поручению товарища Сталина были закуплены в совершенно фашистской Германии у компании Рейнметалл? И ведь после этого советские танки очень даже успешно громили фашистскую нечисть как на нашей земле, так и в Европе, а не было бы у СССР этих фашистских станков, то чем бы мы тогда защищать страну стали бы? Вы об этом знали? Нн знали, а вот я вам сейчас об этом и рассказала. Так что, по мнению товарища Сталина, если даже фашисты могут нам продать то, что поможет их же и разгромить, то отказываться от закупки просто… неразумно. Вы со мной согласны? В смысле, с товарищем Сталиным?

— Товарищ Сталин проявил настоящую государственную мудрость, сделав это.

— А теперь давайте и вы такую же мудрость проявите: новое оборудование для завода в Йонбёне для танков, конечно, не будет применяться, но вот электричество, производимое новыми атомными электростанциями, поможет изготовить и танки, и пушки, и ракеты, помогающие защитить страну от мерзких южан и их заокеанских покровителей-империалистов.

— Не могу не согласиться и с вашей мудростью.

— Это все же мудрость не моя, я уже сказала, чья. А теперь еще и ваша. Надеюсь, я вам больше пока не нужна: прошу извинить, но у меня все же довольно много работы еще осталось…

Поздно вечером Олег Николавеич все же не удержался и снова набрал Москву:

— Внучь, я… что, в самом деле советские танки на немецких станках делались?

— Понятия не имею. То есть какие-то германские станки в Ленинграде на Кировском заводе точно были, да они вообще на довольно многих заводах у нас стояли. И я точно знаю, что на двух таких станках — я их даже сама руками трогала — в войну корпуса для снарядов точились. Но нам важен сам факт того, что покупать оборудование у кого угодно можно и иногда даже нужно, а вот какое под это обоснование подвести — это уже дело десятое. У кого на что фантазии хватит…

— Да уж, фантазии вам точно не занимать. А раз уж я все равно вас побеспокоил, вопрос один все же задам: дед Игнат хочет заказать кое-какое оборудование, западногерманское, для завода по производству мощных электрогенераторов. Не для себя, то есть не для Особго района, один его старый китайский товарищ товарищем Мао был озадачен. Вы сможете ему в этом как-то помочь?

— Правильный вопрос звучит так: можем ли мы ему помочь. И ответ на такой, правильно заданный вопрос, будет «да». Но именно мы, а не я, причем большей частью лично вы. У Елены Николаевны есть по этому поводу очень интересная мысль, но для ее воплощения вы должны будете поговорить с Марией Рамирес…

— Она вроде давно уже Эстрада, я вроде вам говорил.

— Да хоть Луна де Майорка, мне… в общем, вам придется где-то на месяц Пхеньян покинуть. И лучше — для дела лучше — если я вас самое позднее послезавтра встречу уже в Москве.

— Я постараюсь…

— Очень постарайтесь, я уже начинаю вас ждать. Дома, вы знаете, где это…

Глава 13

Изабель Луна де Майорка (в первой фамилии ударение на «у» ставилась) была, когда я училась в Автономном университете Мехико, в определенном смысле моей подругой и «женщиной с трудной судьбой». И трудности ей предоставила родная бабка, которая — когда мать Бель пыталась придти в себя в госпитале после довольно трудных родов — заставила служащую больницы записать в документе о рождении полную фамилию внучки (то есть и свою собственную), а в графе «имя» записать все, что придумали перед ее рождением многочисленные родственники. Родственников было много, фантазия у вех была богатая, а в те времена предсказать пол ребенка до рождения еще не умели — поэтому среди имен были, на мой взгляд, не совсем женские имена: Росарио, Соккоро или Черо. Но все же женских имен было больше, однако, как мне сказал хорошо знакомый с Изабель Симон, фамилий у нее было еще больше: бабка очень сильно гордилась тем, что носила «самую длинную фамилию в Мексике». В результате и родители, и бабки с дедами, и все старшие ее братья и сестры называли девочку каждый своим «любимым» именем…

Но было в этом и определенные преимущества: по закону (по крайней мере тогда) обладатель множества имен и длинных составных фамилий имел право сам выбрать «официальное короткое имя» для занесения в публичные документы — и у Изабель Камилы Мартирайо Луна де Майорка только лицензий на право вождения автомобилем было минимум одиннадцать штук — и во всех стояли разные имена и разные фамилии. Что периодически помогало приносило ей заметную пользу: машину она водила, как и большинство мексиканцев, уверенно, на всякие там дорожные знаки внимания не обращая — и при неизбежных в столице «встречах с органами правопорядка» она всегда предъявляла лицензию, за которой минимум год ни одного нарушения не числилось — так что полиция чаще всего прощала ей «мелкое и, очевидно, случайное нарушение»: записи в полиции хранились не больше года, а тех, кто за год попадался полиции на дорогах меньше трех раз, вообще по пальцам перечесть можно было.

В университете Изабель была «приглашенным профессором», то есть в штате не состояла, но читала отдельные курсы время от времени — как раз курсы по экономике, а точнее, по ведению бизнеса с США. Именно от нее я тогда узнала, что в США считается «чисто мексиканской продукцией», которую можно было ввозить в страну без уплаты пошлин. И многое другое узнала, причем вовсе не про экономику и торговлю. Тетка была историком-любителем (причем таким, что могла заткнуть за пояс даже профессионалов в ее любимой области), и основным и объектами ее исторических изысканий были Троцкий (которого она люто ненавидела), сколь ни странно товарищ Судоплатов (которому она поклонялась) и товарищ Сталин (которого она вообще чуть ли не боготворила). И не я с ней подружилась, а она со мной — сразу после того, как Симон ей рассказал, что мой дед с Павлом Анатольевичем в Испании работал. Симон-то ее давно знал: Изабель училась в одном классе с его сестрой (и моей теткой) Марией. Ну а то, что я про деда ей вообще ничего рассказать не могла, ее ни капли не смутило и она просто старалась сделать мою жизнь повеселее. В том числе и рассказывая мне — конкретно про Троцкого, о котором она даже книжку написала — такое, что я лишь удивлялась, как Сталин того еще в молодости не убил нахрен. А по экономике она давала очень хорошие анализы разных «марксистских» теорий (смешивая их с дерьмом), и вообще для нее марксизм был чем-то исключительно мерзким и противным — но при этом она была настроена очень даже просоветски. Что не мешало ей вести весьма успешный бизнес (в основном как раз с США) и всячески критиковать (если не сказать «материть») уже советские внешнеторговые организации. Причем ругала-то она их совершенно по делу (в чем я чуть позже убедилась). А теперь-то ситуация в нашей внешней торговле существенно поменялась…

Я об Изабель вспомнила по другой причине: никто в ее семье ни слова не возразил против «самоуправства» бабки потому, что эта бабка (носящая «короткую публичную фамилию» Молина) каждому своему внуку на совершеннолетие делала маленький подарок: она дарила скромную сумму денег. Для нее скромную: двенадцать с половиной миллионов песо — но дарила только при условии, что ни один из прочих членов семьи в течение десяти лет этому внуку ни сантимо не даст, а полученные в подарок деньги внук мог тратить исключительно для развития собственного бизнеса (хотя проценты, если деньги будут просто в банке лежать, можно и на кутежи потратить). Думаю, по этой же причине и полиция (которая наверняка знала о ее одиннадцати водительских лицензиях) ее на дорогах особо не трогала. И Изабель сумела подаренный бабкой миллион американских долларов (песо в Мексике считались «деньгами для бедных», поэтому и сумма подарка в песо выглядела несколько страной) за каких-то пятнадцать лет увеличить почти в пятьдесят раз. Торгуя в том числе и «кубинской контрабандой» (хотя это и составляло лишь крошечную часть ее доходов) — и вот если ее получится уговорить поучаствовать в новой «авантюре», которая теоретически могла принести Советскому Союзу несколько дополнительных миллиардов, то было бы крайне неплохо. То есть было бы неплохо, даже если в этом только Мария примет участие — но с такой ушлой теткой, прекрасно замечающей все подводные камни в международной торговле, можно было получить гораздо больше, чем без нее.

А деньги, дополнительные деньги были очень нужны: в нынешнем, семьдесят четвертом году Союз долен был погасить последний заём восстановления, а так как срок погашения постоянно оттягивался, то людям нужно было единовременно выдать свыше двадцати миллиардов рублей. И чтобы такой вброс наличности не привел к инфляции, на эту сумму нужно было дать людям дополнительные потребительские товары. Казалось бы крохи для советской экономики, но крохи все же заметные, по расчетам, если эти деньги не обеспечить товарами, могла начаться инфляция, причем куда как большая, чем процент дополнительных денег на руках у населения. Не полтора процента, а — за счет «инфляционной паники» — страна могла получить и трехпроцентную инфляцию, и даже более серьезную.

Вообще-то в текущем году валовой внутренний продукт в СССР сравнялся (в «циферках») и американским и даже немного должен был его превысить: в США он, по предварительным подсчетам, должен был слегка превысить триллион четыреста миллиардов, а у нас — уже чуть больше полутора триллионов. Но это — «в абсолютных цифрах», а «на душу населения» нам было еще догонять и догонять: в Заокеании проживало двести семнадцать миллионов человек, а у нас — чуть меньше двухсот семидесяти. Но есть для равенства нам нужно было еще на четверть ВВП поднять. Но рост ВВП — это в любом случае дело будущего, а суровое настоящее требовало дать людям товары уже сейчас. И увеличить выпуск этих самых товаров страна уже не могла — то есть все увеличение уже было запланировано и просчитано, но выше головы прыгнуть было невозможно. Поэтому единственным реальным путем была закупка этих товаров за границей, и в Совмине (и Госплане) всерьез уже рассматривался вопрос о том, чтобы взять кредит у иностранцев. Но такой кредит — это всего лишь откладывание неизбежной расплаты, причем под более высокий процент, а если появится возможность кредит все же не брать, то не воспользоваться этим вообще преступно.

Но чтобы купить что-то у буржуев (или любых иностранцев), нужно было иметь иностранные денежки, а для их получения зарубежцам нужно было что-то продать. Но СССР и так продавал им все, что мог (то есть все, что мог из того, что советские люди на заводах и фабриках делали или в полях выращивали), и продавать больше было просто нечего. Но что-то продать было необходимо — и осталось лишь придумать, как продать за рубеж то, чего у нас пока вообще нет…

То есть у СССР все же были некоторые товары, которые можно было легко поменять на иностранные деньги. В «закромах родины» только катодной меди хранилось около миллиона тонн, теперь еще и алюминия в слитках почти полтора миллиона тонн. Да и три тысячи тонн золота со счетов сбрасывать не стоило — но я все это рассматривала исключительно как «невосполнимые ресурсы» и тратить их очень не хотела. И подумала, что если у нас нет ничего нового на продажу, то можно довольно выгодно продать кое-что старое. Мысль эту я со всех сторон обдумала — и когда в Москву прилетел дед, я взяла его под мышку и пошла…

То есть сначала мы с ним два дня разговаривали, уже вдвоем мою мысль обмусоливали. И когда оба пришли к выводу, что «может сработать», вместе пошли в гости к Павлу Анатольевичу. Товарищ Судоплатов нас выслушал, потом еще раз выслушал. Потом мы с ним еще три дня провели в спорах и обсуждениях — и он решил «рискнуть». То есть риск для него был действительно серьезный, но когда дед ему сказал, что «нужно еще раз все тщательно продумать», он ответил:

— Василий, мы и не из таких задниц вылезали, уж тебе бы не знать. Тогда нас сколько было, десятка полтора? И мы справились, а теперь у меня за спиной целое министерство. Так что… Светлана Владимировна, как я понимаю, вы со мной?

— А куда же без меня-то? Я думаю, что в качестве вашей дочери я очень даже неплохо смотреться буду. Петр Миронович нас, конечно же, потом с какашками съест…

— Уж кто-кто, а он точно не съест. Меня в крайнем случае в отставку отправит, но оно и пора бы, все же я давно уже не мальчик. А вас… если мы нигде не обкакаемся по-идиотски, то про вас мы ему вообще ничего говорить не станем. У нас в ведомстве много о чем никому не говорят…

Изабель с радостью встретила зашедшую к ней в гости школьную подругу. То есть среди всех одноклассников она Марию единственную теперь принимала всерьез: еще бы, за неполных пару лет та смогла наладить исключительно выгодный бизнес, продавая гринго вычислительные машины. И продавала она их уже сотнями тысяч в год, получая, по косвенным признакам, с каждой свыше сотни американских долларов чистой прибыли. То есть по налоговой декларации судя столько получала, и тратила прибыль она тоже весьма удачно: теперь только в Мехико у нее было три шикарных гостиницы, а еще она организовала специальную «Почтовую курьерскую службу», которая доставляла посылки и письма на дом получателю по всем Соединенным штатам, как Мексики, так и Америки. Что тоже приносило ей изрядный доход, и не только в качестве платы за курьерскую доставку: благодаря этой службе она и продажи вычислительных машин северянам увеличила чуть ли не втрое. Да и многие другие мексиканские компании заметно нарастили поставки своих товаров на Север — так что если получится с ней договориться и о подключении к этой системы и бизнеса самой Изабель…

Впрочем, сразу говорить о делах было просто неприлично, а вот вспомнить школьную молодость и просто отдохнуть за ни к чему не обязывающими разговорами было бы великолепно: не каждый день предоставляется такая возможность.

Однако Мария, похоже, решила правил вежливости не придерживаться:

— Бель, я к тебе сегодня по делу заехала. У меня один родственник… ну, Симон утверждает, что близкий родственник, хочет тебе предложить кое-что для тебя очень интересное. И я надеюсь, что у тебя на это дело денег все же хватит.

— Ты же знаешь, я никому никогда денег не суживаю и в разные предприятия не вступаю. Если дело, как ты говоришь, выгодное, то почему бы тебе самой в нем не поучаствовать?

— Если бы разговор шел о деньгах… ты права, я бы и сама могла довольно много ему просто так отдать. Но я же сказала, что дело не выгодное, а интересное, и интересное именно для тебя. Вот только чтобы оно выгорело, тебе придется арендовать — а лучше даже купить — самолет. И не какой-нибудь самолетик с пропеллером, а как минимум Боинг семьсот седьмой, а лучше даже семьсот сорок седьмой.

— Хм… ты думаешь, что у меня где-то в сумочке завалялись сорок миллионов долларов?

— Семьсот седьмой стоит всего десять, и, если у тебя в настоящий момент нет столько наличности, я могу тебе столько ссудить. И даже, пожалуй, сорок миллионов ссужу — но только если ты захочешь.

— Уже интересно. А зачем мне вообще самолет нужен?

— Чтобы летать в дальние страны. Например, в Грецию.

— И что я там забыла?

— Там, в Греции, у меня недавно был куплен небольшой островок. И на этом островке я принимаю — иногда принимаю — очень интересных гостей. А вот это наш как бы родственник попросил меня принять на Рождество нескольких своих приятелей.

— Ты пришла чтобы просто похвастаться? Я и сама зарабатываю денег… достаточно, чтобы уже никому не завидовать.

— Нет, я пришла сказать, что на это Рождество ко мне в гости прилетит один русский товарищ, совершенно инкогнито прилетит. И зовут этого товарища Павел Судоплатов.

— Ты врешь!

— Нет, не вру. Он не один прилетит, вроде бы с дочерью… или с какой-то другой дамой, мне об этом просто мельком сообщили, я не уточняла. И проведут они там почти неделю… вот только проведут, если ты там тоже окажешься.

— То есть я зачем-то понадобилась товарищу Судоплатову? Мне кажется, что ты…

— Ты понадобилась этой сопровождающей его женщине. Причем понадобилась как… сейчас, у меня записано… как специалист по торговле с Соединенными штатами. Как лучший специалист в этой области во всей Латинской Америке. Но я должна тебе передать, что с тобой они встретятся только если твое визит в Европу не вызовет ни у кого излишнего интереса. То есть если уже все привыкнут, что ты туда часто летаешь. И все будут знать, что ты там какой-то серьезный бизнес затеваешь.

— И какой?

— Какой угодно, тут главное, чтобы твой прилет в Грецию ни у кого интереса не вызвал. А там мы случайно на улице встретимся, я тебя приглашу на Рождество к себе на остров… Товарищ Судоплатов просил передать, что если все пройдет нормально, он тебе может посвятить дня два на разные интервью.

— Самолет за два месяца купить просто не получится…

— Если очень постараться, то может и получиться. Но я уже узнавала, вчера узнала: у PanAm модно арендовать семьсот седьмой самолет, причем с готовым экипажем, сроком на три месяца, причем всего за двадцать тысяч долларов в сутки. Они себе заказали машину в варианте с салоном, но она особым спросом не пользуется — а отправка ее на завод для замены салона назначена только на январь следующего года.

— То есть если я потрачу только два миллиона…

— То два дня с утра и до вечера сможешь брать интервью у товарища Судоплатова. А еще… не лишь намекнули, что твои услуги как специалиста по торговле с Севером будут оплачены отдельно. И ты в особом убытке не останешься. Причем незаметно будут оплачены, так как вроде бы тема консультации должна быть… конфиденциальной.

— А с этим твоим… родственником можно будет поговорить? И… ему вообще-то можно доверять?

— Решай сама. Я продаю гринго в сутки вычислительных машин почти на десять миллионов долларов, и получаю для их изготовления от него разные детали на почти десять миллионов. То есть все эти машины на самом деле принадлежат ему. А я ему за поставленные детали плачу по паре раз в месяц, причем плачу уже после того, как машины эти проданы американцам. И, признаюсь, вся моя работа заключается в том, что дважды в месяц я подписываю платежные документы — и за это он просто так платит мне несколько миллионов каждый месяц. То есть мне он доверяет…

— А у тебя не было мысли ему за детали просто не заплатить?

— Не было. Симон говорил, что он еще в Испании с товарищем Судоплатовым вместе работал, а таких людей обманывать… нехорошо. Да, вот тебе чек на два миллиона долларов, ты подготовь контракт на то, что я у тебя что-то на эти деньги покупаю. Ты что гринго продаешь, белье? Вот на два миллиона футболок и трусов и покупаю, с поставкой, скажем, в марте. А если поставить не сможешь, то просто деньги вернешь… если у тебя хватит денег, чтобы вернуть. И самолет у гринго арендуй уже завтра.

— Два миллиона у меня найдется… А все же когда можно будет поговорить с этим твоим… родственником?

— Допивай кофе и поехали ко мне. Ведь старым подругам нужно куда как больше времени, чтобы наговориться и молодость вспомнить?

— Кофе уже остыл… вернусь от тебя и новый попью. Поехали!

Дед с сеньорой Луной предварительно договорился довольно быстро. Она действительно очень хорошо умела считать деньги и прекрасно знала, как «оптимизировать торговлю» с североамериканцами. И очень хорошо знала и рынки других латиноамериканских стран, ведь основной ее бизнес заключался в продаже текстильных изделий, произведенных в Латинской Америке, в США — а так же в поставках продукции уже гринго в эти самые латиноамериканские страны. Причем ей было в принципе все равно чем торговать — и одним из довольно прибыльных направлений ее бизнеса была продажа на Юг подержанных штатовских грузовиков. Грузовичков, на тяжелые грузовики у латинос просто денег не было — а дед предложил ей заняться поставками в Латинскую Америку грузовиков уже советских. Причем новых, но по цене подержанных американских. Правда тут была одна мелкая загвоздка: янки очень неплохо умели давить конкурентов и мгновенно бы сожрали любые компании, рискнувшие стать дилерами советского автопрома. Но «давить» местного производителя они сразу не стали бы — и вся авантюра была некоторым «расширением программы отверточной сборки» с компов на грузовики. Конкретно — на ГАЗ-51, которые, по нашему замыслу, должны были уже стать сугубо мексиканским продуктом. А чтобы они и «по закону» стали мексиканскими, нужно было в этой самой Мексике по крайней мере кабины, кузова и колеса изготавливать. Про кабины и колеса особых проблем не предвиделось, на ГАЗе как раз поменяли пресс-формы для изготовления этих деталей, а старые, хотя и были в исправном состоянии, предполагалось уже просто на переплавку отправить. И еще, так как «газоны» теперь почти все выпускались с дизельными моторами, вся оснастка для старых бензиновых осталась «вакантной».

Однако пресс-формы сами по себе не работают, им все же и сами прессы нужны. А еще нужен металл, из которого детали прессовать нужно, рабочие, которые на прессах работать станут. И, конечно же, конвейер для сборки всего этого в целый законченный автомобиль. А это, по самым скромным прикидкам, должно было обойтись в сумму в районе под сотню миллионов долларов. Именно долларов: советская промышленность изготовить все необходимое в разумное время была уже не в состоянии.

А денег свободных у нас не было, и у сеньоры Луны не было. И у Марии Эстрады тоже не было: она ведь только формально «бешеные миллионы» зарабатывала… то есть зарабатывала, но почти сразу все и тратила — на закупку «колониальных товаров» для Советского Союза. То есть все это выглядело вилами на воде писаным — однако на самом деле все же определенные решения финансовых проблем авантюры имелись. В том числе и использование денег, которые товарищ Мао выделил на постройку своего нового завода по производству электрогенераторов. Там ведь тоже очень непростое оборудование требовалось, и буржуи такое вообще вряд ли бы Китаю продали — но вот в Мексику его поставить вроде как и можно. Но и туда — только «солидному заказчику», так что мгновенно такой вопрос решить было невозможно. Но если не особо спешить (то есть не пороть горячку), то просматривались очень интересные варианты — и дед Игнат эти варианты сумел до китайского руководства донести. Это оказалось тем более несложно, так как собственно денег (американских денег) у товарища Мао не было и он расплачивался своими товарами, поставляемыми в СССР. А мы (то есть я) были готовых эти товары «конвертировать в американские деньги» не сразу, а после того, как товары эти у себя уже людям продадим. =В принципе, Китай подобным образом за все советские поставки расплачивался, просто именно для строительства нужного им завода я запросила «полную предоплату». А так как в правительстве Китая далеко не все были столь же умными, как товарищ Мао, они в структуре предлагаемого «бизнеса» разобрались и «процесс пошел» при полном одобрении со стороны ЦК КПК (причем, мне кажется, самого Мао об этом даже проинформировать забыли).

А то, что русские рубли в каком-нибудь банке на доллары поменять было не очень просто, никого не волновало: донна Луна начала возить к себе в Мексику не только футболки с трусами из Перу, Чили и какого-нибудь гондураса, но и с красивыми этикетками «маде ин Греция». Против греков янки ничего не имели, да и ящики с готовой продукцией непосредственно в греческом потру Фессалоники загружались на совершенно американские суда. А о договоре между Грецией и Болгарией об использовании этого порта в беспошлинном режиме за океанов, похоже и не знали…

В Фессалониках тоже все было сделано «по уму»: по отдельному контракту две местных швейных фабрики тоже шили разнообразное белье «из давальческого материала» — а в этом случае возимые ткани пошлинами не облагались. А упаковка всего товара производилась уже на «таможенном складе», и на суда выгружалось в контейнерах с греческими таможенными печатями, так что тут придраться было просто не к чему.

То есть если глубоко копнуть, то можно было заметить, что греки шили всего раз в десять меньше, чем грузилось на корабли — но раз товар покупался мексиканской компанией, американцам в этом копаться и смысла не было, тем более, что какие-то там трусы с майками по копеечным ценамсерьезного «экономического ущерба» нанести точно не могли. То есть если и могли, то пусть с этим мексиканцы и разбираются…

Мексиканцы и разбирались. У Изабель Луны репутация в банковской среде была отменная, и там все знали, что у нее в обороте постоянно крутится товаров чуть ли не на семьдесят миллионов долларов, так что получить в банке кредит на двести пятьдесят миллионов песо для нее труда не составило. Не сразу не составила, в только в начале января, после ее возвращения из Греции, где она не только новый выгодный бизнес затеяла, но и прекрасно отдохнула на Рождество. И все полученные деньги она направила на расширение закупок своих традиционных уже товаров в Латинской Америке. Дело-то явно прибыльное, тут все всем понятно.

А непонятным было то, что всю выручку с ранее закупленных там товаров она в оборот уже не пустила, а закупила на все деньги в США разнообразные станки. Но это осталось непонятным просто потому, что никто у нее не спрашивал, зачем она это сделала. А потом уже поздно было: еще в декабре донна Луна арендовала (с правом выкупа) разоряющуюся судоремонтную мастерскую (точнее, небольшой заводик) в Веракрусе, и установила там два сильно поношенных пресса, приобретенных в США. А уже в феврале с этого заводика было отгружено в Бразилию полсотни новеньких грузовиков. За четверть миллиона американских долларов отгружено — и после этого желающих «помочь донне Луне деньгами для развития производства» стало как-то слишком уж много — однако женщина с самой длинной во всей стране фамилией согласилась взять в компаньоны одну лишь свои старую школьную подругу. Но если кто-то вдруг пожелает вложиться в обслуживание продаваемых соседям автомобилей, то тут Донна Луна была готова и помочь. Советом, не деньгами все же — а так же долгосрочными контрактами на поставку запчастей, расходных материалов и обучение местного персонала…

Вообще-то «автомобильная авантюра» быстрых денег дать и не обещала, однако во-первых, изрядная часть выплат по облигациям была положена на счета в сберкассе до следующего лета (народ старался все же денег заранее на мебель в выделяемые новые квартиры поднакопить, да и автомобили больше весной и летом приобретались, так что такая ситуация была заранее предсказана и просчитана), а во-вторых, под нее (точнее, под программы строительства как заводов, так и сервисных центров для них) удалось набрать в виде авансовых платежей чуть больше миллиарда долларов. Которые, после того, как их прокрутили через «колониальные товары», дали почти десять миллиардов рублей дополнительной выручки в торговле. Правда, теперь нужно было еще несколько заводов срочно в стране построить, которые «мексиканские автозаводы» будут запчастями обеспечивать — но до лета это вроде сделать было можно. С огромным трудом и сильным напряжением — но можно. А если к этому привлечь еще и людей товарища Кима… Однако дед Игнат предложил сделать кое-что получше. И поддержал его предложение безоговорочно только один человек: товарищ Судоплатов…

Глава 14

Моя первая (в этой жизни) поездка за рубеж к капиталистам оказалась довольно интересной. И довольно простой: два технических специалиста из СССР приехали ненадолго в советское посольство в Вену, а в это же время туда же прилетели на экскурсию старик-мексиканец с дочерью. И в Вене мексиканцы клюнули на зазывания местной туркомпании, обещавшей «незабываемый рождественский тур к развалинам Парфенона». Так что мексиканцы Парфенон осмотрели, а русские технические специалисты с огромным энтузиазмом изучали достопримечательности столицы Австрии. Изучили, работу свою закончили — и мирно улетели назад к себе в СССР. А чуть раньше и мексиканцы обратно в Мексику убыли. Так что мне удалось и Вену осмотреть, и Афины. И, конечно же, побывать на небольшом «частном» островке в Эгейском море.

Вообще-то греки островами не торговали, но можно было подписать договор на аренду небольшого островка сроком до полувека. И островок становился уже «почти частным»: туда, по условиям договора аренды, безусловно допускалась греческая полиция (с соответствующим ордером, конечно), службы морской инспекции — и вообще на острове действовало законодательство Греции. Но Мария поступила еще проще: она отдельно заключила договор с местной полицией и на ее островке появилось даже полицейское отделение (в котором вахтовым способом двое полицейских трудилось), а еще там строилось сразу четыре маяка, и работниками на маяки тоже должны были греки наниматься из морского ведомства. А делала она это вовсе не для «налаживания контактов»: официально она хотела превратить этот голый каменный островок в такой, какими были острова Эгейского моря до того, как древние греки туда коз запустили, то есть весь покрытый деревьями (большей частью кедрами и оливами) — а под это дело там и небольшой порт был обустроен, и много разных корабликов постоянно шастало. А чтобы кораблики друг с другом на тесном рейде не сталкивались, там еще диспетчерская строилась, с довольно мощными радарами…

Но за год с небольшим «владения» Мария там успела выстроить небольшой, но очень неплохой особнячок — и в нем мы очень плодотворно пообщались с донной Изабель Луна де Майоркой. Очень, между прочим, деловой женщиной, на мой взгляд даже более деловой и циничной, чем она была во время нашей первой встречи. Но, возможно, тогда «годы взяли свое», а теперь довольно молодая дама была готова горы сворачивать и разные там «моральные принципы» и «классовая солидарность» для нее были пустым звуком. На и все прочее подобное ей плевать было: когда я ей сначала вкратце изложила суть нашей авантюры, она целиком переключилась именно на бизнес, а товарища Судоплатова своими интервью почти и не тиранила. То есть за ужином она все же три дня его о разном расспрашивала (и её интересовала вовсе не работа Павла Анатольевича, а его «взгляды на жизнь»), так что лично я свою часть программы выполнила как раз за три дня — а после этого мы мирно разбежались ее как-то воплощать.

И воплощение ее шло довольно успешно, но я все больше думала не о том, как и что для достижения успеха в этом непростом деле сделает мексиканка, а о том, что мне по пути на остров рассказал Павел Анатольевич и что рассказал мне дед уже когда я с ним в начале января летела в Пхеньян. А Павлу Анатольевичу я чуть ли не машинально задала давно мучивший меня вопрос. То есть не то, чтобы я ночи не спала, размышляя над вариантами ответа, просто было интересно в плане «общей эрудиции» — а тут просто в разговоре тему затронули и у меня вырвалось:

— Но я вот одного понять не могу: за что товарищ Сталин Абакумова-то наказал? То есть за что именно, я знаю, а вот как Виктор Семенович дошел до жизни такой…

— Я точно не знаю, но сионисты на чем-то его подловили и он под их диктовку дела против сионистского центра начал разваливать. А подловили, насколько мне известно, угрожая его семье — но тогда я в другой структуре работал, этим делом вообще не занимался, просто слышал мельком о нем, так что могу и напутать, так что если вам это действительно важно знать, то порасспрашивайте лучше товарища Сергачева, то есть…

— Я поняла, но нет, я просто поинтересовалась чтобы разговор поддержать. Меня-то больше интересует, получится ли эту сеньору Луну уговорить.

— А что, кроме нее во всей Мексике нет заинтересованных в таком деле людей? Вроде выгода для капиталиста изначально видна немаленькая.

— Есть люди, но… Чтобы все это сработало, нужно чтобы янки некоторое время, по крайней мере до тех пор пока завод не заработает на полную мощность, на него внимания не обращали и строительству не препятствовали. Оборудование-то все туда американской закупать предполагается, так что нагадить янки могут быстро и довольно сильно — а вот на женщин в бизнесе они внимания практически вообще не обращают, считают, что у них ничего серьезного получиться не может. Даже при том, что в сотне самых богатых людей Мексики, например, женщин насчитывается двадцать четыре или двадцать шесть человек, тут год на год не приходится. А в международной торговле, если не считать Марию Эстраду, у нее самые большие размеры бизнеса, хотя Эстраду можно и не считать, она там только номинальным владельцем числится.

— Вот через номинальную…

— Нельзя: как раз о ней янки точно знают, что весь ее бизнес на СССР завязан и любые ее новые затеи привлекут очень пристальное внимание. А тетка, которая половину Америки снабжает дешевым бельем, ни малейшего интереса у тех же спецслужб не вызовет. Поначалу не вызовет, а когда завод всерьез уже заработает, то ее и правительство страны опекать начнет: как же, первый мексиканский автозавод!

Разговор этот состоялся, когда мы ехали на «такси» в аэропорт Внуково и, поскольку мы в Вену летели обычным рейсом «Аэрофлота», продолжения не имел. На самом деле мы с дедом заранее все чисто «экономические» последствия нашей авантюры товарищу Судоплатову подробно расписали, но он все же был профессионалом и постоянно старался всякие мелочи уточнить: в его-то работе мелочей вообще не было. А в Греции все прошло даже лучше, чем я ожидала: Бель уже в процессе переговоров сделала несколько очень интересных предложений, основанных на ее глубоком знании родных мексиканских законов. Например, она сказала, что на время налаживания производства ввозимые детали грузовиков вообще никакими пошлинами не облагаются, так что первые несколько тысяч машин можно будет просто на месте собирать полностью из советских комплектующих. То есть такие внутри Мексики продавать все же будет просто так нельзя, но вот если их сразу за границу отправлять, то таким образом до десятка тысяч грузовиков можно будет собрать. А заодно она сообщила (поскольку сама же бэушные грузовики ввозила массово), что новенький автомобиль на гарантии ценой в шестьдесят тысяч песо просто полностью вытеснит на внутреннем рынке страны «американцев» (те в подержанном виде без гарантии продавались от девяноста до ста двадцати тысяч), так что стоит закладываться на производственную программу минимум в двадцать пять тысяч машин в год (а мы считали, что и пятнадцати будет за глаза). И сама же быстро подсчитала потребность в сервисных центрах, причем даже придумала, как их организовать «бесплатно» — то есть бесплатно для себя и для нас. И, кстати, сама же предложила и вырученные за грузовики средства «конвертировать» в нужные в СССР товары по очень выгодному курсу. Себя она, конечно, при этом тоже не забыла…

Мы согласовали тексты всех необходимых договоров (подписывать их потом дед в нашем посольстве в Мексике будет, чтобы опять «не привлекать лишнего внимания» к нашему греческому островку) и я домой вернулась еще до Нового года. И праздновали мы этот Новый, семьдесят пятый уже год действительно «всей семьей». В Москву мама с Олиными сыновьями приехали, Олин муж конечно, а еще сразу четыре Сережиных сестры наведались с примерно десятком его племянников и племянниц. В общем, весело все провели время — а второго января все вернулись к работе.

Теперь поездка в Москву для всех труда не представляла и времени тоже много не занимала: все куда нужно самолетами добирались. В Москве (точнее, в Московском авиаузле) действовало шесть аэропортов местных линий, и рейс из Богородска вообще выполнялся на Ходынку. Маме с Олиной родней пришлось все же лететь с пересадкой (ну не было прямых рейсов в Москву из Благовещенска), но они на перелеты времени тратили даже меньше: из Уфы в Москву летали самолеты Ар-22 (очень мне напомнившие Ту-134, но все же немного другие), и выполнялось там по четыре рейса в день, по два утром и два вечером. Причем второй утренний считался именно «пересадочным», к его отлету прилетали как раз все местные самолеты из районов, а первый вечерний прилетал за час до отправки всех местных вечерних рейсов в другие города области, так что и пересадка много времени не занимала. А из Богородска летали в Москву самолеты именно «местных авиалиний», турбовинтовые и неспешные…

Мне вся эта массовая авиация очень в работе помогала: аэродромы (и аэропорты) почти в каждом городе страны появились, если куда-то нужно было по делам слетать, то проблем вообще не возникало. А если лететь нужно было далеко, то и это было не особо сложно: реактивная авиация уже доставляла во все областные центры Союза и в очень многие просто «большие» города. И даже если рейсы туда выполнялись всего по паре раз в неделю, всегда можно было и спецрейс заказать: аэродромы-то уже готовы были принять почти любой самолет.

Хотя много мне летать и не требовалось, почти всю работу получалось проводить «дистанционно». С использованием, понятное дело, компьютерных сетей. Сейчас в стране даже официально две таких сети имелось: железнодорожная (к которой были подключены все станции и даже большинство разъездов страны) и «сберкассовская» — к этой вообще все отделения сберкасс были подключены и с большой скоростью к ней же подключались магазины. Потому что расчеты с помощью платежных карт оказались очень удобными и «экономичными»: меньше наличных денег приходилось печатать и чеканить. И новенькие карты, выпуск которых начался в конце семьдесят четвертого, вообще переворот в денежном обороте обещали: в карту вставлялась микросхема, в памяти которой хранилась информация о счете, и с ее помощью можно было расплачиваться даже там, где связи с серверами сберкасс не было. Сейчас в опытном порядке даже на турникеты в метро начали ставить читалки для таких карт, и народу это понравилось: отпала нужда стоять в очередях в кассах или к разменным автоматам. Пока что карты были контактными, но работы по выдумыванию бесконтактных карт тоже усиленно велись.

И вот с картами это дело оказалось выгодным не только в плане «экономии на печати денег»: те же французы, которые давно уже массово использовали советские наработки в этом направлении, очень «умными картами» заинтересовались — а так как сами они ничего подобного пока сделать не могли, они подписали контракт на поставку им нескольких миллионов карт. В среднем за каждую СССР получал два рубля с полтиной, а себестоимость их у нас выходила в пределах полтинника, так что десять миллионов карт можно было «обменять» на много чего нужного. И «меняли» их в основном на ширпотреб, в первую очередь на женскую обувь. Не то, чтобы собственной в стране сильно не хватало, но обувь французы делали действительно неплохую, и цена на нее была вполне приемлемой. А заодно французские поставки «создавали здоровую конкуренцию» уже для отечественных обувных фабрик, что тоже на пользу шло: на наших фабриках качество продукции старались повысить. И ведь повысят, хотя бы потому, что с сырьем для этих фабрик скоро станет очень хорошо…

Еще во Францию начались поставки карточных терминалов «нового типа», но «терминальные» деньги все же в основном направлялись на приобретение промышленного оборудования. И не для себя, а для «социалистических братских стран»: в том же Китае много чего строилось, но им вроде как поставки определенных видов станков «запрещались». Однако банкиры-то по определению являются людьми, не имеющими ни совести, ни Родины — и они всю подобную технику нам с улыбками поставляли даже зная, что техника просто транзитом улетит в Китай или в Корею. Знали, но уверенно делали вид, что о таком и не подозревают: в контрактах на поставки банковского оборудования в капстраны четко оговаривались именно «встречные поставки», а не суммы в рублях или в каких-нибудь франках или марках. Правда, тот же товарищ Ким от французского оборудовании отказывался (по каким-то своим сугубо идеологическим мотивам), но ведь можно было технику приобрести и в ФРГ или Австрии (где и деньги французские принимали, и оборудование банковское тоже неплохо у нас закупали), а против «немецкоязычных стран» товарищ Ким не возражал. Потому что в КНДР все такое оборудование объявлялось «сделанным в ГДР», а у народа «помощь из братских социалистических стран» неприязни не вызывала.

Причем чем конкретно насолили корейцам французы, я понятия не имела. Но точно где-то насолили: южане тоже французов терпеть не могли. Хотя с южанами могло быть активное влияние наших заокеанских «потенциальных противников»: они вообще всех европейцев там старались с какашками смешать, готовясь использовать Южную Корею в качестве «фабрики с дешевой рабочей силой». То есть американцы уже попробовали в этом качестве мексиканцев использовать (в Мексике зарплата рабочего было раз в десять, если не больше, меньше американской), но получалось плохо: все же сильна еще была в Мексике «историческая неприязнь» к северному соседу и американские компании там с трудом осваивались. А вот японские или немецкие компании таких проблем уже не имели и в Мексике начали подниматься уже их заводы, ориентированные за американский рынок.

А в Корее и в Китае строились заводы, ориентированные пока что главным образом на собственные рынки, причем (и мне кажется под существенным влиянием дедов) и на рынки «соседей», но в рамках именно «социалистической кооперации». То есть в КНДР работал завод, выпускающий, скажем, электрогенераторы мощностью в пределах полусотни мегаватт, а завод для выпуска генераторов в сотни мегаватт поднимался уже в Китае. Потому что в Корее таких если и нужно будет, то очень немного — а вот маленькими генераторами соседу помочь пока они мощные себе клепают, все же выгодно, причем обеим сторонам: китайцы не отвлекаются на производство маленьких, а в Корее, если мощный генератор потребуется, его в обмен на несколько маленьких заполучить будет нетрудно.

И с атомными станциями было интересно: товарищ Мао очень хотел себе таких понаставить как можно больше, но вот самостоятельно изготовить хотя бы корпус реактора в Китае не могли: и оборудования не было, и научной школы, и подготовленных рабочих. Но вот турбины для таких электростанций там могли выпускать уже на двух заводах (правда, которые пока еще только «раскручивались»), а в той же Корее делать мощные турбины смысла уже не было. Зато котлы (то есть сами реакторы) там уже очень неплохо делались, так что «совместный труд» в этом направлении сулил весьма радужные перспективы. А если принять во внимание то, что в Китае изоляторы для ЛЭП уже производились и получались они аж вчетверо дешевле не особо дорогих даже советских, то в области энергетики сотрудничество становилось исключительно выгодным делом. Уже стало: в Корее ЛЭП сейчас в основном с китайскими изоляторами и строились, а вот большую часть оборудования для «ядерного острова» АЭС могли делать только в СССР. Ну и топливо для этих электростанций — тоже.

Вот только на пути сотрудничества встречалось довольно много мелких, но очень неприятных препятствий. Те же заокеанцы и британцы старались подгадить везде, куда могли только дотянуться — и возможностей у них было все же немало. Например, для тех же ЛЭП нужны провода, которые делались, естественно, из алюминия — а алюминий проще всего добывать из бокситов. Бокситы много где имелись, в том же Китае было несколько немаленьких месторождений. Но они почти и не разрабатывались, так как для выплавки алюминия электричества не было. В Корее электричество уже было (на средний алюминиевый завод его хватало), но с бокситами там было совсем плохо. Немного из Вьетнама привозили, но раньше основные закупки шли из Австралии — и внезапно австралийцы продажу бокситов запретили. Не вообще, а только в Китай и Северную Корею. Конечно, проблему все же решить удалось, правда «в перспективе»: на двух китайских рудниках срочно началось обустройство, но это программу электрификации как минимум на несколько лет могло задержать…

Могло задержать, но не задержало, а даже несколько ускорило, хотя это и обошлось всем нам в изрядную копеечку. Деды (не сами, а все же через руководство Кореи и Китая) договорились о том, что глиноземный завод в Корее закрывают и перевозят в Китай (одно большое месторождение бокситов так как раз рядом с Кореей было и после запуска рудника уже оттуда глинозем в Корею должен был поставляться… в течение последующих тридцати лет минимум), готовый глинозем пока стали из СССР в Корею возить (хотя советский, который из нефелина производился, был и подороже, и похуже «бокситового», да и избытка его не наблюдалось), еще один, причем уже очень большой глиноземный завод в Китае подрядились французы строить, а КНДР в районе трех будущих бокситовых рудников начала строить уже угольные станции по сотне мегаватт. А я, так как изо всех сил искала замену австралийцам на Дальнем Востоке, сумела договориться с очень «странным» африканцем по имени Секу Туре об открытии в его стране большого совместного предприятия по производству глинозема. Очень совместного: СССР должен был поставить в Гвинею огромное количество горнодобывающей техники и проложить несколько железных дорог, позволяющих, в том числе, и готовую продукцию вывозить, КНДР в этом предприятии отвечала за строительство сразу нескольких электростанций. ГЭС, потому что месторождений того же угля в стране вроде бы не нашлось. Впрочем, в добыче электричества и СССР решил поучаствовать: дров все же в этой африканской стране было много, так что поставить несколько дровяных электростанций было в принципе разумно.

А этот товарищ Секу Туре был действительно странным: с одной стороны он вроде призывал устроить в стране социализм, а с другой очень уж активно с США сотрудничал. Хотя раньше СССР к особо тесному сотрудничеству вроде не склонялся, а эта небольшая страна (меньше пяти миллионов человек) даже прокормить себя могла с трудом. А теперь ситуация должна была поменяться — но мне это стоило кучу нервов, а Советскому Союзу — довольно большую кучу денег. И имелся серьезный риск все эти деньги потерять, если «политическая ситуация» изменится.

Причем нервы мне испортила больше всего поездка в Конакри. То есть в центре город был в чем-то даже европейский (та часть, которую для себя французы «во времена колониализма» выстроили), а чуть в сторону глянуть — там уже какие-то страшные трущобы. И люди… я в голодной Корее не видела таких безжизненных глаз у людей. И вроде и на рынках всего полно, но покупателей там чуть ли не меньше, чем торговцев, несмотря на очень низкие цены: денег у народа просто не было. И ведь не ленивый там народ, но если нет работы, то и денег не будет…

А если работа будет, то и деньги у людей появятся. Но чтобы эта работа появилась в достаточном объеме, так много придется средств в новые рабочие места вкладывать! И ведь вложим, так как по предварительным расчетам новый рудник (и вся связанная с этим инфраструктура) года за четыре окупится, а после этого алюминий в СССР, из гвинейского глинозема сделанный, будет на треть дешевле, но сначала нужно за такую перспективу платить — и это уже следующей моей головной болью стало. Потому что просто «за перспективу» советское руководство платить точно не желало, тем более такому «стороннику США», как гвинейский президент.

И даже Николай Семенович мое стремление серьезно вложиться в Гвинею не поддержал, сказал, что даже вопрос о включении таких расходов в бюджет поднимать не будет. Но все же — скорее по старой привычке, нежели восприняв мою аргументацию — добавил:

— Светик, если ты изыщешь какие-то внебюджетные средства на помощь голодающим Африки, лично я возражать не стану и даже постараюсь тебя от нападок со стороны того же Политбюро по возможности прикрыть. Но я тебе посоветовал бы об этих программах вообще никому не рассказывать: все же у нас, как тебе известно чуть ли не лучше всех, перевыполнение планов в основном получается по статье «расходы» и за каждую лишнюю копеечку столько желающих подраться набежит! А если про копеечки эти никто знать не будет… мне об этом тоже знать не надо, я же по обязанности должен буду у тебя все эти копеечки отобрать…

И осталось лишь придумать, как мне незаметно для всех потратить в своей собственной стране почти миллиард рублей на изготовление кучи потребного оборудования. И если насчет рельсов для тамошних железных дорог все можно будет провести как своповые поставки из КНДР (а непосредственно их Кореи рельсы возить получалось уж очень накладно), то вот с карьерной техникой и химическим оборудованием для глиноземного завода такое провернуть было практически невозможно. Правда, получилось довольно просто отправить туда «дровяную» электростанцию мощностью в двадцать мегаватт: ее просто приобрела (за совершенно обычные американские деньги) сеньора Мария Эстрада. И даже подписала контракт на ввод ее в эксплуатацию, ну а то, что вводить ее надлежало именно в Гвинее, так кто их, капиталистов, поймет? Ну, захотелось ей так, а раз она за свои хотелки платит валютой, но и вопросов нет.

А электростанция была нужна срочно, ведь без энергии даже толком карьер обустроить невозможно. То есть возможно его обустроить совершенно бестолково: нагнать туда тех же самосвалов карьерных — но ведь нефти-то в Гвинее нет, придется туда и солярку для самосвалов танкерами гнать! И получится этот заморский боксит дороже отечественного чуть ли не в разы. А вот если там поставить электротягу (те же карьерные локомотивчики с думпкарами задействовать), то расходы на добычу сократятся более чем заметно. А ведь немцы в ГДР очень неплохие такие локомотивчики уже делают, и думпкары, и все прочее для карьера нужное…

Хорошо, что французы тоже очень неплохую банковскую сеть уже обустроили, и даже в Заокеанию линии проложить успели. Довольно низкоскоростные пока еще, но ее пропускной способности хватало и на финансовые транзакции, и даже на передачу голоса по защищенным протоколам. За «отдельные преференции» француские банкиры от своего Вашингтонского отделения прокинули линию и в советское посольство, так что обсудить с госпожой Луной поставки кое-чего вкусного в ГДР у меня получилось. Ну, обсудили и обсудили, однако за поставки нужно чем-то платить! Так что в марте у меня начались новые пляски с бубном, и громе всего стучать в бубен мне пришлось на строительстве нового автомоторного завода. Его — для будущих поставок моторов в Мексику — уже начали строить возле Богородска, а так как почти вне необходимое для производства моторов оборудование просто хранилось на складах ГАЗа, пуск завода вообще уже в июле был запланирован. Но я к этому пуску правильно подготовиться не успела: «партия и правительство» поставило передо мной новую задачу. Которую я сочла в принципе невыполнимой…

Глава 15

Сразу после Нового года я ненадолго слетала с дедом в Пхеньян: у него возникли некоторые «экономические разногласия на идеологической основе» с товарищем Кимом и он попросил меня разногласия эти как-то уладить. А так как КНДР мной рассматривалась как довольно серьезная «подпорка» в деле «развития национальной гвинейской промышленности», то я сочла вопрос достаточно важным для такого визита. И у меня даже мысли не возникло туда лететь, чтобы «объяснять Киму, в чем он неправ»: результаты его идеологии я сама видела и результаты мне очень нравились. Народ на самом деле искренне поддерживал политику партии, с огромным энтузиазмом старался «выполнить и перевыполнить» провозглашаемые Кимом планы и достичь «указанных партией» целей. Причем и планы, и цели Ильсеен не от балды выдавал, у него на это работала очень профессиональная и прекрасно организованная служба, совмещавшая функции советских Госплана, Госкомцен и Госснаба. Собственно, дед именно в этой структуре и работал, «на правах независимого отдела», хотя никакой реальной именно «независимости» там не было. Просто дед фактически руководил отделами, занимающимися транспортом, энергетикой и частично горнодобывающей промышленностью, а в качестве хобби еще и судостроение под себя «подгреб». Просто в Корее очень четко действовал принцип «кто везет, на том и едут» — но принцип этот имел не негативную коннотацию, а, если вникать в его суть, позволял человеку, делом доказавшему свои умения, брать на себя еще больше работы и самостоятельно принимать решения о том, как ее вести (и отвечать за нее, само собой).

Так что я летела в Пхеньян с острым желанием все же выяснить у товарища Кима, в чем конкретно состоят именно идеологические разногласия и попытаться найти удовлетворяющий всех компромисс между «идеологией» и экономикой. И когда мы летели (на «правительственном» Иле, всего лишь вдвоем в этом огромном самолете), как раз различные вопросы идеологии мы с дедом и обсуждали, благо никто нам не мешал. И как-то по ходу разговора речь зашла «о делах давно минувших дней»: я просто не удержалась и в ответ на какое-то замечание деда в адрес Кима ответила:

— В принципе, я в чем-то товарища Кима понимаю: он, как мне кажется, просто старается не допустить повторения той же ситуации, которая у нас случилась в пятьдесят третьем. Причем я почти уверена, что он и о том, что товарища Сталина именно убили, в курсе, и насчет Берии тоже знает куда как больше, чем простые люди даже у нас в СССР. Но если Иосиф Виссарионович ситуацию просчитать не смог, то это не повод и здесь ее не просчитывать. Опыт, даже негативный, всегда стоит учитывать.

— Вы, Светлана Владимировна, насчет товарища Сталина все же ошибаетесь. И то, что он вас тогда во все детали не посвятил… вы же еще совсем молодой были, а девочкам такие вещи действительно рассказывать не стоит.

— Но сейчас-то я уже давно не молодая девочка, и думать головой вроде умею.

— В этом-то я и не сомневаюсь, Иосиф Виссарионович хорошо умел выбирать именно людей думающих. А сейчас да, вы уже не девочка, и даже не простая советская женщина. Вы на себя такую ответственность взвалили… но вы в одном правы: чтобы принимать именно верные решения, нужно знать в том числе и подоплеку произошедших событий, хотя бы для того, чтобы не наступать на те же грабли дважды. А товарищ Сталин тогда все просчитал, просто одной мелочи не учел: того, что даже среди самых близких соратников может затесаться Иуда. Точнее, раз уж он и вас подготовил, и наши группы, он и это учел, просто не выяснил, кто именно возьмет на себя эту роль…

После этого разговора, который длился часа четыре, я свое мнение об Иосифе Виссарионовиче… не то, чтобы сильно поменяла, но все же немного изменила: теперь в моих глазах он стал еще более великим, что ли, государственным деятелем. Но все же приобретенная с годами (еще в «прошлой жизни») известная доля цинизма навела меня на довольно странные мысли: я теперь и товарища Кима начала считать более, что ли, мудрым, и даже сочла, что и действия того же Секу Туре абсолютно оправданы. В той части, когда он зачищал своих политических противников — и я даже изменила планируемое направление переговоров с Ильсеном. Не кардинально, но некоторое смещение определенных акцентов помогло нам очень быстро найти общий язык.

«Идеология» Ким Ильсена была простой: он считал, что крупные инвестиции в зарубежные страны в то время, когда в собственной стране очень многого не хватает, будут «аморальными», а еще он был искренне убежден, что развивать именно «экспортноориентированную» промышленность в корне неверно и страна в первую очередь должна удовлетворять собственные потребности. На худой конец — участвовать в «социалистическом разделении труда», но опять-таки для удовлетворения именно внутренних потребностей, и у меня серьезных аргументов против данных тезисов не было: я и сама точно так же считала. Но мне все же удалось его убедить в том, что вложения в Гвинею, которая пока лишь декларирует стремление к построению социализма у себя, на самом деле приведут к серьезному росту благосостояния корейского народа, и речь была не только про алюминий. Потому что «полуголодная» Гвинея могла северокорейцам дать и много дефицитных продуктов питания, но для этого нужно было в сельское хозяйство страны серьезно так вложиться. Но у Кореи было что вкладывать, а отдачу от вложений можно было уже в течение нескольких месяцев ощутить — и вот последнее оказалось для товарища Кима новостью: все же он просто был «морально не готов» к тому, что где-то не существует вообще такого понятия, как «сельскохозяйственный сезон». Но в конечном итоге мы обо всем договорились, и дед остался в Пхеньяне дальше заниматься своей работой, а я вернулась в Москву чтобы заниматься своей. И спокойно ей и занималась, примерно до восьмого марта, а перед праздником меня пригласил к себе Николай Семенович:

— Светик, тут было заседание ЦК, которое ты благополучно прогуляла, поэтому я вкратце доведу до тебя его решения. ЦК решил возобновить лунную программу и заняться организацией на Луне уже постоянно действующей станции. Но это — дело все же не особо быстрое, так что сначала нужно отладить надежную систему доставки туда и возвращения обратно на Землю наших космонавтов. Но так как и станция, и вся программа у нас будет строго коммунистической, возглавить этот процесс, причем лично возглавить, поручено тебе. Ты у нас и по ракетам специалист, и опыт полетов в космос какой-никакой имеешь. В общем, собирайся: к ноябрьским полетишь на Луну.

— Вы там у себя в ЦК что, все с ума посходили? Никуда я не полечу! Даже не надейтесь!

— Ну, во первых, ты сама член ЦК, и решения партии должна первее всех беспрекословно выполнять. А во-вторых, это я пошутил, чтобы тебя напугать и чтобы ты предлагаемую тебе новую работы восприняла без мата. Ты же знаешь, что товарищ Струмилин…

— Знаю, очень жаль его, все же он был лучшим нашим экономистом.

— Да, жаль, но я не об этом. Станислав Густавович за месяц до… в общем, он передал на рассмотрение в ЦК новый свой план, и по этому плану мы, то есть Советский Союз, должен к восемьдесят пятому году обогнать по уровню благосостояния народа весь мир.

— Интересно, как он это себе представлял-то? Сейчас буржуи считают, что самый высокий уровень благосостояния достигнут в Бенилюксе, и он более чем на сорок процентов выше нашего. В среднем выше, к тому же там он все еще продолжает расти. Не особо быстро, но чтобы его нам догнать, потребуется в полтора раза минимум нарастить наше промышленное производство и я даже не знаю насколько увеличить продуктивность сельского хозяйства.

— Ну и не знай… пока. Вот, посмотри, что Станислав Густавович нам в наследство оставил, но посмотри внимательно: тебе этот план выполнять.

— Это почему это мне? У нас что, других людей нет?

— Есть люди, но люди, как ты прекрасно знаешь, в основном пожилые, даже товарищ Машеров не верит, что досидит на своем посту к завершению этой программы. А ты у нас молодая, у тебя времени впереди вагон, так что успеешь все сделать не состарившись. Да и ничего невозможного в этой программе, собственно, и нет: годовой прирост производства нужно будет держать в районе четырех процентов, а ведь у нас в былые времена и двадцать процентов чудом не казались!

— Эффект низкой базы…

— Что?

— Если с нуля, говорю, начинать, то процент можно любой нарисовать. Если в стране производился один трактор в год, а стали делать по два, то рост-то составляет уже сто процентов! А сейчас у нас…

— Значит так, ты сейчас берешь эти документы и внимательно их изучаешь. Очень внимательно, рядом на бумажке выписываешь все свои замечания и с замечаниями снова ко мне зайди. Через неделю зайди, мы их вместе с тобой тщательно разберем и я объясню тебе, в чем ты не права. Но приступать к работе по планам Струмилина можешь начинать уже сегодня, так что иди и работай. Если какая-то помощь потребуется, ты не стесняйся, сразу говори… товарищу Судоплатову или, что быстрее будет, Елене Николаевне, они нужную помощь окажут.

— А почему Лене?

— А потому что, мне кажется, помощь тебе в первую очередь именно от них потребуется. Но ты сначала все же записки товарища Струмилина почитай… надеюсь, ты пришла с сопровождающими, а то документы-то эти не просто секретные, а особой важности. Если нет, то вызови и жди их тут, например у меня в комнате отдыха — я туда еще долго не зайду, поскольку работы невпроворот и мне даже задницу с кресла поднять некогда. Подкрепиться чего-то тебе принести?

— Не надо, я к себе поеду… читать. С сопровождающими поеду, не волнуйтесь.

Вообще-то товарищ Струмилин был в своей области настоящим гением. С прибабахами, как любому гению и положено, но я, читая составленный им план, поняла, почему товарищ Сталин от него спокойно выносил даже матерную брань. Думаю, что он и матом Сталина ругая, все же очень доступно объяснял, за что тот этих слов заслуживает — зато слова не давали совершать серьезные ошибки в управлении экономикой страны, и Сталин это прекрасно понимал. Я ведь и сама экономику учила «по Струмилину»: в Мексике экономисты тоже его считали своим учителем (в отличие, скажем, от превозносимого во времена перестройки Леонтьева, называемого автором «нового курса» Рузвельта). Ведь Леонтьев разрабатывал экономику, в которой сильный и богатый максимально эффективно грабит слабого и бедного, а Стурмилин — экономику внутреннего развития страны с опорой на собственные ресурсы. И я, после прочтения переданных мне «записок», еще больше его зауважала. Это были не книги, в которых каждое слово было многократно выверено и отредактировано, Станислав Густавович очень спешил, очевидно, понимая, что времени у него осталось крайне немного — и писал, слов уже не выбирая. И, скорее всего, именно поэтому документу и был присвоен высший гриф секретности: если смотреть просто на слова, то его можно было и антисоветским назвать, не особо погрешив перед истиной. Но суть была важнее — и мне уже задача увеличения экономики в полтора раза за десять лет перестала казаться невыполнимой. Да, будет очень непросто, но ради столь высокой цели стоит и постараться. А некоторые моменты, которые мне показались не совсем верными, ведь можно в процессе работы и поправить. И даже нужно: ведь не совсем верными они были не потому, что Струмилин в чем-то ошибся, а потому, что кое о чем он просто не знал. А я — знаю, потому уже семнадцатого марта я собрала первое совещание, посвященное первоочередным работам в рамках «нового плана». Небольшое совещание, «в узком кругу» — и круг состоял всего из трех человек. Из меня, товарища Первухина и руководителя недавно созданного министерства энергетического машиностроения товарища Кротова. Виктор Васильевич был человеком уже сильно немолодым, но дело свое знал прекрасно и работал — никакому молодому за ним было не угнаться. Вот только я теперь предложила гнать отрасль так, что даже он опешил:

— Ну что, товарища, начнем? Перед нами стоит довольно несложная задача: в течение следующих пяти лет нужно будет обеспечить производство, позволяющие ежегодно вводить в строй до двадцати гигаватт мощностей теплоэлектростанций и до десяти гигаватт АЭС.

— Думаю, на этом совещание можно и заканчивать, — хмыкнул Михаил Георгиевич, — сейчас мы в состоянии в год изготавливать максимум два реактора для гигаваттных станций.

— А еще три корпуса для полугигаваттных могут делать чехи, а завод в Йонбёне — еще пять. То есть четыре гигаватта в год только они нам обеспечат, а завод в Волгодонске, если мне память не изменяет, по плану должен выпускать по восемь гигаваттных реакторов в год.

— По плану на восемьдесят пятый…

— Поэтому я попрошу вас в ближайшее время принести мне список всего необходимого, чтобы завод вывести на полную мощность уже года через три. И подумать, а не нужно ли нам будет выстроить у себя такой же завод, как в Йонбёне: его-то вообще строили чуть больше года. То есть чуть меньше двух лет — а нам ведь наверняка потребуются и станции на сто двадцать пять мегаватт, и полутысячники. Теперь перейдем к тепловым станциям: основной упор нужно будет сделать на станции угольные, со сверхкритическими котлами. Поэтому я жду планов — проработанных планов — по увеличению мощностей «Красного котельщика» в Таганроге минимум вдвое за те же три года, с упором на производство именно сверхкритических котлов. Имея в виду существующие возможности по выпуску турбин и генераторов, в ближайшее время ориентироваться стоит на агрегаты мощностью в сто-сто двадцать пять мегаватт. Но это только Таганрога касается, а Калугу стоит сориентировать на производство турбин — тоже сверхкритических — под лысьвенские генераторы. Я думаю, Виктор Васильевич, стоит организовать общую для этих двух заводов дирекцию, чтобы министерство не занималось мелочной кооперацией по этому направлению. Финплан такой реорганизации я жду в первую неделю апреля. И последнее по этой части, на сегодня последнее: в мае через Союз в Китай будет перевозиться американское оборудование для завода, который будет производить паровые турбины на полтораста мегаватт. Ставить это оборудование в Китае будут мексиканские инженеры, и если вы подберете несколько наших специалистов, с испанским языком знакомых… было бы неплохо решить, стоит ли и нам такое же оборудование там заказать или все же свое лучше изготовить и использовать.

Поставив задачи перед энергетиками, я все же смогла, наконец, вернуться в работе «по мексиканскому проекту». Ведь чтобы автозавод в Веракрусе работал, туда нужно будет поставлять готовые моторы, производить которые должен новый завод в Богородске. Но чтобы Богородский автомоторный работать начал, нужно, чтобы на нем рабочие появились. Просто рабочих набрать на новый завод в стране было и нетрудно, но Богородск — город небольшой, там лишнего жилья для новых рабочих просто нет. Впрочем, и жилье новое построить было не особо сложно — вот только его подготовить для заселения можно будет хорошо если в концу августа, а пуск завода намечался уже в конце мая. Так что тут тоже проблем (все же решаемых) возникло выше крыши: ведь и тем, кто дома для заводских рабочих строить будет, тоже где-то жить надо, хотя бы на время строительства этих домов.

К тому же для всех этих «новых богородцев» и инфраструктура требовалась достаточная, а старая просто с потребностями разрастающегося города была не в состоянии. Вроде вопрос-то мелкий, сугубо региональный, но как раз «на местном уровне» решить все эти вопросы не могли (так как даже при наличии финансирования из денежных знаков хотя бы воду питьевую выжать было невозможно), да и «мексиканскую авантюру» я начала, так что мне и расхлебывать ее последствия пришлось. Проще всего получилось с водопроводом: у немцев (западных) была заказана современная фильтровальная станция и от Оки до Богородска всего лишь за месяц протянули нормальный водопровод. С керамической трубой, которая должна прослужить минимум лет пятьдесят — но даже ее пришлось закопать на глубину в два с половиной метра чтобы даже в самые сильные морозы она не замерзла. Зато получилось легко обеспечить водой наскоро выстроенные «бараки» для рабочих: двухэтажные домики собирались из готовых панелей с «квартирами» размером с сорокафутовый контейнер, и в каждой такой квартире имелся туалет и душ. А рабочие (в основном выпускники разных ПТУ) при поступлении на работу подписывали контракт, в котором гарантировалось, что до ноября им будет предоставлена уже квартира в нормальном кирпичном доме в соответствии с действующими нормами, а пока они (одинокие) селились по четыре человека в секцию, а семейным выделялась одна такая «квартира» на семью, причем независимо от численности этой семьи. Но так как о том, что в любом случае «госгарантии» в стране соблюдаются, люди прекрасно знали, завод удалось укомплектовать вовремя.

Правда, рабочим заранее просто не говорили, что во «временном городке» канализация была очень даже «местной» — от домика до сантанка, из которого отходы выкачивали через день, что окружающую атмосферу несколько портило, но все видели, с какой скоростью строится уже «постоянный городок» и мужественно ароматы терпели. И старались работать как можно лучше, все же в новые квартиры очередность, как всем им было объявлено, будет определяться «личными трудовыми успехами». Я им лично это объявила, и молодежь в моих словах не усомнилась…

Но автомоторный завод был лишь частью моих «Борогодских забот». Потому что по закону, который я в свое время с большим трудом продавила через Совмин, в любом городе с населением свыше десяти тысяч человек на одном предприятии должно было трудиться не более четверти производственных рабочих — а на одном автомоторном уже работало чуть больше двух с половиной тысяч человек. Конечно, в городе было еще несколько не самых маленьких предприятий, одних кожевенных заводов было три, очень неплохая обувная фабрика и несколько предприятий поменьше, в основном все же относящихся к легкой промышленности. Но вся ранее существующая промышленность занимала чуть больше пяти тысяч человек, так что для «узаконенного баланса» нужно было в городе еще минимум для двух с половиной тысяч человек рабочие места создать. И не в торговле или в обслуживании, а именно рабочих мест на заводах и фабриках. Тоже дело подъемное, вот только дополнительных рабочих в городе не было…

А у меня не было мыслей на тему «что бы еще в городе разместить», я лишь знала, что в любом случае население придется уже в следующем годы увеличивать минимум до полусотни тысяч человек, причем под это население и инфраструктуру готовить, и, конечно же, жильё и соцкультбыт подтягивать. Но в СССР, слава богу, не я одна умная хожу, в энергетическом отделе КПТ родили очень интересную идею: выстроить в Богородске завод по производству небольших электрических генераторов. Котрые будут крутиться с помощью изготовленных тут же, в Богородске, моторов, переведенных на газ. Все же дед свои программы (не все, но те, которые касались Африки) с КПТ согласовывал и там решили, что раз уж корейцы будут строить в Гвинее биореакторы, то грех «дармовым» газом не воспользоваться. А газа там можно получить много, даже если в реакторы одну лишь рисовую и кукурузную солому пихать, то уже имеющийся ресурс обеспечить минимум пятьсот миллионов кубов в год. Не сразу обеспечит, но в глухих деревнях такие миниэлектростанции и народ быстрее заинтересуют в обеспечении этих реакторов сырьем, и просто жизнь сделают заметно более комфортной. И нам — то есть стране Советов — пользу принесут, все же это туда не в подарок поставляться будет.

Самым приятным было то, что даже о размере этой «пользы» парни из КПТ с товарищем Секу Туре успели договориться: в рамках «расширения сотрудничества» сейчас в Конакри раз в неделю из Москвы летал самолет и ребята туда скатались для «прояснения некоторых вопросов». Ну и прояснили, а заодно и о цене на такие генераторы договорились. И договорились вовсе не с крестьянами из дальних деревень: в стране подавляющая часть этих самых крестьян трудилась в госхозах, так что все вопросы, касающиеся даже самой занюханной деревеньки, решались в Конакри, в министерстве сельского хозяйства…

Правда в Гвинее много таких генераторов не продать, но ведь в Африке не только эта Гвинея находится. А с нашими ценами мы любых конкурентов оттуда выдавим. Правда, чтобы комплектовать электростанции, нужно будет и новый завод выстроить, и на автомоторном производство нарастить — но это, слава богу, стало уже не моей заботой: энергетический отдел КПТ все работы с радостью забрал себе. Ну а я вернулась к вопросам уже «большой энергетики», и не только энергетики советской.

В Египте вот уже пятнадцать лет без особого успеха велись попытки выстроить новую Асуанскую плотину. Без успеха потому, что своих денег на такое строительство у египтян не было, а буржуи уже несколько раз то соглашались предоставить им кредит, то отказывали в нем. А я в свое время «просто так» рассказала товарищу Патоличеву, что дарить египтянам миллиард рублей чтобы они после этого нас же с дерьмом мешали, смысле особого нет. Впрочем, и без меня желающих сделать египтянам такой подарок в правительстве не было, так что мои слова, если и повлияли на окончательное решение, то не особо и сильно. А что египтяне начнут вонять, я точно знала: после постройки этой плотины урожаи в дельте Нила там упали сразу на четверть, ведь теперь поля-то не удобрялись каждый год плодородным нильским илом.

Но Нил — это ведь не единственная река в Африке, хотя и о нем я все же не забывала. Особенно не забывала потому, что в СССР кофе поставлялся главным образом из очень дружественной Эфиопии. Да, которой правил вообще император — ну до прошлого года управлял, но в целом эфиопское население в СССР относилось довольно неплохо. В том числе и потому, что почти каждый эфиоп знал о великом эфиопском поэте Пушкине. Сейчас там началась мелкая войнушка сторонников свергнутого императора и нескольких племенных вождей с товарищем Менгисту, фактически возглавляющем страну — ну да ему можно было легко помочь в борьбе со всякими бандитами, а затем и помочь в развитии страны. И начинать я предложила со строительства большой электростанции на реке Омо. То есть я предложила там несколько электростанций выстроить, а когда с ними будет все закончено, то приступить и к постройке уже грандиозной ГЭС на Ниле.

Когда я пришла на заседание Совмина с этим предложением, Петр Миронович не смог не съязвить:

— А почему сразу на Ниле станцию не поставить?

— Потому что сейчас мы к такому проекту не готовы. Там потребуются турбогенераторы мегаватт по четыреста-пятьсот единичной мощности, а у нас даже на проектирование таких денег нет. А вот когда по очереди заработают эти маленькие станции, эфиопы нам за них начнут деньги отдавать и на вырученные средства мы такие гидроагрегаты и спроектируем.

— И зачем? Они же у нас в стране ни на каких ГЭС не потребуются.

— Они очень дорогие, а рек и в других странах очень много. И вот эти другие страны — после того, как мы им живой генератор покажем — наперегонки бросятся их у нас заказывать.

— И вы знаете, кто именно будет заказывать?

— Да. Причем заказывать их будут уже те, кто в состоянии за них заплатить.

— Но насколько я помню, вы были сильно против постройки ГЭС в Египте.

— Я и сейчас против, египтяне денег за нее никогда не отдадут. А эфиопы отдадут очень быстро. А кроме того, я уже знаю, где и у нас такие агрегаты нужно поставить. Кроме того, я не предлагаю эфиопам строить что-то за счет нашего бюджета, они в состоянии сами стройку оплатить. Просто они пока еще этого не знают, но когда я с этим Менгисту поговорю… Вы можете его пригласить посетить Советский Союз?

— Ему не до визитов вроде пока.

— А я ему помогу сделать так, что будет до визитов. Точнее, не я, а все же товарищ Мао. Петр Миронович, вы у нас в стране сейчас главный, организуйте такой визит. И чем скорее, тем лучше…

Глава 16

Помогать разным там африканцам в строительстве счастливой жизни я решила не из благотворительности и не из какого-то там человеколюбия, у меня это решение было обусловлено голым прагматизмом. Я старалась выстроить (в первую очередь в СССР) настоящую «витрину социализма», а чтобы ее выстроить, витрину нужно прежде всего вычистить от хлама и мусора. А так как в мире сейчас наиболее остро стоял вопрос о пропитании, мусор требовалось вышвырнуть в первую очередь из сельского хозяйства. Потому что сытые люди и промышленность себе выстроить спокойно смогут, а голодные о промышленности думать вообще некогда, все их мысли на жратве сосредоточены. А в сельском хозяйстве все — то есть абсолютно все — строящие социализм страны наступали на одни и те же грабли: они с бешеным энтузиазмом старались создать у себя колхозы. И всегда получали вполне себе предсказуемый результат…

Потому что все такие «просициалистические» руководители очень внимательно читали труды Ленина, причем читали их как молитву, в смысл не вникая. А раз Ленин сказал «колхозы», то думать дальше просто не нужно. Но Ленин-то про колхозы придумал не на ровном месте, он знал, что создаваемые в России (в царской еще России) товарищества по обработке земли как правило увеличивали продуктивность в два, а то и в три раза. Вот только подумать, почему такое происходило, у Ильича мозгов не хватило, потому сначала большевики-ленинцы все ТОЗы (а их в стране уже было под сорок тысяч) разогнали, а затем бросились «создавать» колхозы и совхозы. И, естественно, производство продукции сельского хозяйства сразу сократилось на треть.

Потому что народ — он везде одинаков: если на себя человек готов работать до седьмого пота, то в насильно созданном «коллективе» он считает, что корячиться ему уже нужды нет. Потому что он корячится, а сосед баклуши бьёт — но получат-то они одинаково, то есть шиш с маслом — и начинает лишь вид делать, что он трудится. В ТОЗах ситуация была совершенно иной: в них люди объединялись вовсе не для того, чтобы еще сильнее в поле корячиться, а чтобы вскладчину приобрести более совершенные орудия труда, позволяющие как раз корячиться поменьше. А них крестьяне поля сохой не пахали, первым делом ТОЗы плуги приобретали, затем (и тоже вскладчину) — и тягло получше. А если при создании колхозом или госхозов крестьянину эти более качественные орудия труда не предоставить, то результат будет один. Везде и всегда.

СССР в этом плане повезло: уже в начале тридцатых страна смогла дать крестьянам трактора, плуги, сеялки и жатки — и менее чем через десять лет русский мужик осознал, что колхоз — дело хорошее. Потому что «пашет трактор», а мужик в это время может и отдохнуть. Или поработать уже строго на себя, продав затем результаты труда на своем приусадебном участке на рынке. И именно сталинская индустриализация позволила сделать колхозы достаточно привлекательными, чтобы страна могла себя прокормить самостоятельно и досыта. А, допустим, в Гвинее всех крестьян принудительно согнали в госхозы, ничего им не дав для облегчения работы, зато гарантированно отбирая большую часть урожаев. В Эфиопии товарищ Менгисту пошел тоже по «проторенному пути с граблями» и шишки в виде гражданской войны сразу же и словил. Про Китай, где товарищ Мало просто крестьян голодом морил, и говорить не приходится. И Корея едва на такой же путь не свалилась, но товарищу Киму все же немножко я помочь смогла, вынудив его (хотя бы в «порядке эксперимента») разрешить крестьянам урожаи, собранные с полей и огородов, которые они сами обустраивали в местах, где хоть какое-то сельское хозяйство казалось невозможным из-за рельефа, продавать на официальных рынках. Буржуями эти крестьяне не стали, но всего за год доступные народу объемы продуктов выросли процентов на десять — и «эксперимент» был назначен «нормой». Плюс ему еще и Советский Союз с сельхозтехникой нехило так помог — и Корея проскочила мимо ленинской «колхозной ловушки».

Но Корея пока еще была в мире мало известна, а Ленина те же капиталисты издавали многомиллионными тиражами, чтобы посильнее загнать развивающиеся страны в безысходные долги — и Гвинея с Эфиопией в этой ситуации могли по крайней мере соседним странам показать, «как надо делать правильно». А как не надо делать, они уже показали…

Еще это же стоило наглядно показать и многим советским функционерам, а то они что-то слишком часто любили ссылаться на ленинские бредни. Но тут уж чистая вина Иосифа Виссарионовича: он постеснялся сказать на всю страну, что Ильич был безответственным болтуном и просто выделил из всей ленинской писанины меньшую половину, которая не противоречила его собственным понятиям о социализме, остальное тщательно спрятав с спецхран, позволив даже в «Полном собрании сочинений» Ильича опубликовать меньше трети его писанины. Считая, скорее всего, что таким образом он поспособствует «сплочению народа вокруг идей социализма». Но в этом и была его принципиальная ошибка, а вовсе не в том, что он не разглядел предателя у себя под носом. Предатели-то, они как раз на базе ложной идеологии вырастают…

Иосиф Виссарионович видимо не очень понимал природу своей власти, а она заключалась вовсе не в том, что он Генсеком партии. Меня давно уже интересовало, откуда берется именно власть, и я пришла к «единственно верному мнению»: власть человеку над народом дает сам народ, который в массе своей солидарен с идеологией руководителя. В случае Сталина народу было, по большому счету, на идеология партии глубоко… безразлично, а вот проводимую Иосифом Виссарионовичем экономическую политику, направленную, как все видели, на улучшение жизни этого самого народа, подавляющее большинство населения страны поддерживало и одобряло. Но отдельные личности — а силу ущербности идеологии именно партийной — решили, что если они займут кресло Сталина, то получать такую же практически неограниченную власть в стране. Но они совершили ошибку, в «прошлой» моей истории, приведя страну к краху, и в этой, когда люди, верящие Сталину (лично ему), этого не допустили.

И ту же самую ошибку совершали почти все руководители в так называемых «социалистических странах»: они почему-то считали, что их власть держится не на том, что их поддерживает большинство народа. Но они просто не знали старинную испанскую поговорку: Las bayonetas pueden hacer cualquier cosa; solo que no puedes sentarte en ellas. Эту поговорку кому только не приписывали, однако в Испании она была известна с конца семнадцатого века, когда байонеты (в России переименованные в багинеты) начали массово использоваться всякими вооруженными гражданами. В очень разных применениях использоваться, и пословица родилась в Стране Басков, которые несколько раз захватывали отдельные городки или поместья. Очень ненадолго захватывали, и уже тогда испанцы поняли, что «штык годится для всего, но на нем нельзя усидеть»: диких горцев (кем, собственно, баски и были) как правило местное население вырезало в первую же ночь после того, как они «провозглашали свою власть».

Но в те времена баскских бандитов было просто мало, их вырезать труда особого не составляло. А когда власть захватывали «большие банды», то некоторое время они могли удержаться, с помощью тех же штыков — но потом с неизбежностью происходило одно и то же. То есть три варианта развития событий были, прост результат практически всегда был один. Всегда народ начинал просто игнорировать эту власть везде, где только можно без риска для жизни — и экономика разваливалась. И самозваным властителям было уже нечего предложить своим «штыкам», после чего либо эти «штыки» прежнюю власть уничтожали, сами попытавшись править, или разбегались — и народ, освободившись от принуждения, сам уничтожал этих «властителей». Или — тоже довольно часто — «властители» просто продавали свою «власть» тем, кто побогаче. Расплачиваясь, естественно, той территорией, которую они объявили своей вотчиной. Ну и живущими там людьми…

Существовали, конечно, способы все же власти поддержку народа обеспечить: религиозные, патриотические, идеологические — но в жизни «холодильник всегда выигрывает у телевизора», поэтому, чтобы власть поддерживалась народом и была достаточно прочной, прежде всего эта власть должны была заботиться о «заполнении холодильников». А в условиях, когда две трети людей на Земле по-настоящему голодали, это было даже не метафорой. Вот только «заветы Ильича», которым тупо следовали «страны социалистической ориентации», продовольственную программу не решали, а лишь усугубляли — и я постаралась на практике донести этим товарищам, что лишь сталинский подход к решению этой проблемы на самом деле работает…

Причем именно «сталинский подход» проще всего было продемонстрировать в Гвинее. Я выяснила, почему мне показались там у людей глаза какими-то «мертвыми»: в стране уже третий год была сильная засуха и там действительно просто жрать было нечего. И это при том, что рек в Гвинее было немало, и они даже не пересохли — вот только проблема для страны заключалась в том, что вожу эту местные крестьяне нормально использовать не могли. Потому что в ведрах (которые тоже были в дефиците) в поля воды не наносишься. А если учесть, что основным продуктом в стране был рис…

То есть, если просто «по тоннам» считать, то основным продуктом был маниок, вот только в переводе на «сухой вес» маниок давал еды вчетверо меньше риса. А для риса-то воды нужно очень много! Вдобавок, местные там рис выращивали в значительной части суходольный, и собирали по два урожая в год — так что при урожаях в районе тридцати центнеров с гектара общий сбор сильно не дотягивал даже до «среднемирового» — а ведь «по климатическим условиям» рис-то там было возможно и трижды в год собирать! Понятно, что сама я рис только в тарелке могла продуктивно использовать, но вот у товарища Кима рисоводство было поставлено уже на очень высокий уровень, так что по этой части именно корейцы начали «демонстрацию преимуществ правильного социализма». В смысле, корейские рисоводы показывать стали, а всю необходимую для этого технику из СССР туда прислали. Конечно, прислали маловато — но и Ким в Африку отправил только пару тысяч человек, и им техники вполне хватало.

И Союз туда отправил не только трактора, в основном техника была совсем другой. Маленькие «дровяные» электростанции, насосы водяные, дав судна вообще только трубы привезли пластиковые — и корейцы очень быстро (с помощью местных, конечно, которых в работе было задействовано несколько десятков тысяч человек) разбили вдоль рек (на расстоянии от километра и больше) почти сотню тысяч гектаров рисовых плантаций, и уже через пять месяцев после начала работ собрали первые полмиллиона тонн риса. На товарища Секу Туре это произвело буквально неизгладимое впечатление — даже без учета того факта, что сто тысяч тонн себе корейцы в оплату за работу забрали. А уж какое впечатление это произвело на простых крестьян, и представить было трудно…

В Эфиопии было сложнее, там основной сельхозкультурой был какой-то вид травы, которую официально у нас именовали каким-то там эфиопским мятликом-полевичкой. Она давала зерно размером с маковое, но урожаи её колебались в размере около двадцати центнеров с гектара, хорошо выдерживало несильные засухи и наводнения в сезон дождей — и поэтому именно именно это зерно было в стране чуть ли не основным продуктом питания. Но в госхозах, где можно было технику использовать, земли было мало, а урожайность, по словам агрономов, почти вообще не зависела от качества подготовки полей. Но и там кое-что удалось сделать: если землю пахать тракторами с многолемешными плугами, а не волами с деревянной сохой, то время на пахоту, оказывается, сокращается с почти двух месяцев до менее чем недели — и теоретически можно урожаи собирать с тех же полей не по разу в год, а по два, к тому же можно этот мятлик чередовать с пшеницей и кукурузой — и еды выходит вырастить заметно больше. А если использовать косилки и молотилки, то и получить товарное зерно выходило заметно быстрее и, что немаловажно, дешевле. Но, что было гораздо важнее, с тракторами можно было создать поля на территориях, где земля была уже совсем паршивой (то есть которую на волах вспахать было просто невозможно), поэтому тут прирост урожаев «права простых крестьян» вообще никак не ущемил: сев в Эфиопии провели на полях немногочисленных госхозов и на ранее никем не используемой земле.

Но далеко не все поставки техники в Африку получилось произвести без особого труда. С тракторами все просто было: в Гвинею и на высокогорные поля Эфиопии в основном шли трактора с Владимирского завода, а в низинные районы Эфиопии, где в дождь земля превращалась в непроходимую густую глину, а без дождя по прочности от камня практически не отличалась, пошли тяжелые трактора Алтайского тракторного: и тех, и других СССР производил более чем достаточно. С «дровяными» электростанциями сильно помог завод в Приозерненском районе, а вот нужных насосов у нас просто не выпускалось. То есть годных для гвинейских условий: там во многих реках вода была исключительно мутная, часто от жидкой грязи мало отличалась и то, что у нас ранее выпускалось, просто долго проработать в таких условиях не могло. Но нужные насосы уже были спроектированы и даже в небольших количествах производились, для Китая, где вода их Хуанхэ тоже от жидкой грязи мало отличалась. Но делали-то их буквально штучно, а тут сразу потребовались даже не десятки, а сотни и тысячи таких насосов, и мне пришлось в срочном порядке изыскивать, кто в СССР их мог в нужных количествах изготовить. Самым противным в этом было то, что дед Игнат уже строил в Китае завод по выпуску этих не особо сложных агрегатов, но у него этот завод планировалось запустить только в семьдесят седьмом к зиме — и пришлось уже отечественные заводы срочно напрягать. Впрочем, «напряжение» почти сразу и окупилось: с продуктами у Секу Туре было неважно, но кое-чего их съедобного имелось в избытке, так как те же ананасы, например, выращивались главным образом для поставок за границу — и он уже точно знал, что «заграница» из Советского Союза получается в этом плане куда как лучше какой-нибудь Франции или даже США. Потому что из СССР он получал не доллары и даже не зерно для прокорма своего населения, а помощь, которая позволяла уже продукты вообще за рубежом не закупать. А ананасы у нас народу пришлись по вкусу, несмотря на довольно немаленькие цены.

Еще наш народ начал со все возрастающим энтузиазмом поглощать кофе. В Гвинее его тоже довольно много выращивалось, но там росла в основном робуста, а поить советских людей этой бурдой я уж точно не желала. А вот арабика (родиной и одним из крупнейших мировых поставщиков которой как раз Эфиопия и была) у нас людям понравилась. Настолько понравилась, что разговор с товарищем Менгисту, все же согласившимся посетить Москву, у меня получился исключительно деловым. Мы договорись, что Эфиопия поставить в СССР примерно сотню тысяч тонн кофе, а за это получит много вкусного, включая и новенькую ГЭС мощностью в районе двухсот мегаватт. Первую ГЭС на реке Гилгел-Гибе, а всего на этой реке (и протекающей неподалеку реке Омо) еще при императоре планировалось выстроить штук пять электростанций. А если учесть, что мощность даже первой, верхней и самой «слабенькой» в планируемом каскаде должна была увеличить производство электричества в стране в два с половиной раза, у эфиопского руководителя аргументов против наших предложений не нашлось.

Наших, так как в этом проекте определенным образом и товарищ Мао должен был принять участие. Очень определенном: когда в стране постоянно возникают локальные гражданские войнушки, всерьез заниматься строительством как-то не получается. А товарищ Мао (на самом деле не он, а некоторые куда как более просоветские и более разумные люди из его окружения) предлагали помочь эфиопскому правительству с прекращением таких заварушек. Китаю это в принципе тоже было выгодно, все же можно было не заботиться о прокорме полусотни тысяч солдат, да и оплачивать пребывание китайских «охранных отрядов» товарищ Менгисту должен был поставками некоторых видов продовольствия. Да, у него и для своих граждан его не хватало — но и платить нужно было, начиная с семьдесят восьмого года, а пока только прокормить прибывающих солдат требовалось, а на это эфиопы еды найти могли. Так что строительство электростанций можно было начинать почти сразу — но нельзя, так как в стране пока что имелось три небольших завода по производству цемента, которые вместе производили хорошо если полтораста тысяч тонн этого цемента в год. На плотину ГЭС этого было слишком уж мало, а возить цемент из-за границы получалось дороговато. С топливом тоже все было грустновато, но все же в стране имелись не самые маленькие месторождения бурого угля, так что пришлось уже корейским товарищам заняться и постройкой шахт (старые, еще до войны выстроенные, успели обрушиться и проще было новые выстроить) и новых цементных заводов. И все оборудование (и для шахт, и для заводов) делалось в КНДР.

И все это делалось и в Эфиопию привозилось не в кредит (кроме, разве что, китайских солдат), а за живые деньги. Я же не просто так говорила товарищ Машерову, что товарищ Менгисту имеет достаточно средств на оплату всего, что в Эфиопии строиться будет — и после разговора со мной эфиоп согласился с тем, что деньги у него действительно есть. То есть у него есть то, что довольно легко превратить в деньги, например, тот же кофе. При средних мировых ценах на арабику в районе полудоллара за килограмм семьдесят пять миллионов выручки были для страны более чем приличной суммой (ну, если она себя все же сможет прокормить без импорта продовольствия). Да, пятьдесят я забрала в оплату за будущую электростанцию, но забрала-то лишь один раз, а впоследствии он получит возможность на выручку от кофе много чего интересного закупить. Еще в Эфиопии было довольно неплохо развито животноводство, правда все выращиваемое мясо там же и съедалось. Но оно могло дать вполне заслуживающие внимания объемы кожи, цены на которую в мире тоже были вполне интересными — так что товарищ Менгисту и на нее обратил некоторое внимание. В СССР оттуда поставлялась она почти необработанной, просто засоленной — но мы-то цены в рамках «взаимных расчетов» использовали отнюдь не грабительские. Умеренные, но и свою продукцию мы в Эфиопию поставляли практически по себестоимости, так что «стороны были довольны друг другом».

Однако все эти проекты, что в Гвинее, что в Эфиопии были лишь началом «демонстрации преимуществ социализма», и я старалась их продемонстрировать вовсе не гвинейцам и эфиопам вообще, а их руководителям (повышая, между прочим, и их «народную поддержку»). Но даже в большей степени я все это демонстрировала корейским рабочим и китайскому руководству: корейцы на собственной шкуре чувствовали, что они «могут сделать больше и заслужить мировое уважение», а китайские руководители начинали понимать, что при определенных усилиях в очень правильном направлении, которое им как раз в Африке и показывалось, можно прокормить своими силами любой народ. И что накормленный народ может гораздо быстрее развивать экономику страны…

А в Союзе народ был уже накормлен, то есть с продуктами в стране стало уже совсем хорошо. С базовыми продуктами: зерном, мясом, овощами и фруктами. И основные товары народного потребления в достатке производились, ну, в относительном достатке. Но с моей точки зрения людям еще довольно многого все же не хватало, просто народ об этом еще не знал. К моему глубочайшему сожалению очень многие (причем именно в руководстве страны) слишком уж внимательно смотрели на «Запад», выискивая, что из имеющегося там у нас отсутствует. Причем смотрели не для того, чтобы и советским людям дать такое же, а чтобы в очередной раз нашим людям сообщить, что «мы отстаем от Запада».

Ну да, например от США отстаем, и серьезно так отстаем в количестве личных автомобилей на человекорыло. Вот только в Заокеании личный автомобиль — это необходимость, без него часто даже на работу добраться невозможно, нельзя детей в школу доставить или даже к врачу попасть, и количество автомобилей в семье должно быть не меньше, чем работающих членов этой семьи. А у нас обладание личным автомобилем дает некоторые дополнительные удобства (и кучу дополнительных забот). А развитая система общественного транспорта и качественная организация пространства практически любых населенных пунктов позволяет и без автомобиля прекрасно жить, что доказывалось хотя бы возможностью любой автомобиль просто купить, зайдя в специализированный магазин. Да и пробег автомобилей на это указывал: в Штатах средняя машина за год проходила в среднем около двадцати тысяч миль, а у нас — в районе семи тысяч километров. Так что примерно шесть сотен тысяч выпускаемых машин (из которых только «Саврасок», большей частью приобретаемых именно селянами) на четырех заводах делалось слегка так за двести тысяч, а завод в Ставрополе вот уже второй год приходилось останавливать в июле, отправляя весь персонал в отпуска, так как просто не нужно было столько автомобилей народу! И это при том, что больше сотни тысяч легковых авто уходило за рубеж…

И вот таких нытиков на тему «а на Западе всё лучше, чем у нас» было очень много. И если некоторых руководителей страны я просто игнорировала, без особого шума «зарубая» их предложение о строительстве новых автозаводов или запуска в производство автоматических спиночесалок, то нарастающая тенденция «ругать все отечественное» среди «советской интеллигенции» (то есть разных актеришек и писателишек) меня сильно напрягала. Правда, Лена меня просила о таких гражданах ей сообщать, и она уже, мол, «своими силами» объяснит им «политику партии» — но у МГБ все же была своя, и очень непростая работа, так что его еще и на эти дела отвлекать я считала неверным.

Но когда двадцатого сентября, на следующий день после запуска в космос «Союза» с двумя корейскими космонавтами (и двумя нашими, конечно), на совещании в ЦК Петр Миронович у меня спросил «а зачем», я на всю эту шушеру решила уже всерьез внимание обратить. Потому что его вопрос был вовсе не про корейских космонавтов…

Глава 17

Созданная после зачистки троцкистских последышей система управления работала исключительно четко: партия занималась кадровой политикой и курировала (не управляла, и именно курировала) внешнюю политику, еще занималась «культурой», а за экономику полностью отвечал Совмин. Еще Верховный Совет занимался законотворчеством — но по факту Верховный Совет был больше органом декоративным, принимавший (то есть просто утверждавшим) подготовленные в ЦК и Совмине законы, хотя там тоже было некоторое количество довольно грамотных специалистов, самостоятельно некоторые законы разрабатывающих — но и специалисты эти почти все проходили как представители именно Совмина, хотя юридически ему и не подчинялись. Напрямую не подчинялись, однако все народные депутаты где-то работали и, таким образом, косвенно являлись подчиненными разных министерств, которыми как раз Совмин и управлял. Так что «наверху» всегда было заранее известно, какие будут приниматься законы и зачем они вообще нужны. И перед утверждением их на очередном Съезде все эти законы проходили тщательную экспертизу в профильных службах ЦК и Совмина — и, откровенно говоря, изрядное их число через Совмин просто «не проходили».

Несколько особняком стоял Госплан: формально он вообще был организацией совершенно независимой, но по факту он был с одной стороны контролирующим органом для Совмина, а с другой главным образом как раз поручения Совмина и выполнял, разрабатывая планы развития экономики. И все это функционировало как часы — пока Госпланом управлял товарищ Струмилин, а в ЦК всем заправлял товарищ Пономаренко. Правда, у меня к Пантелеймону Кондратьевичу имелись определенные претензии, в основном по части «культуры», но в целом «власть была едина». Но когда Станислава Густавовича не стало, то и у товарища Пономаренко возникли дополнительные проблемы (что, в частности, и привело к его отставке с поста Генсека), а Петр Миронович пока еще не обрел и половины авторитета предшественника. И, что был гораздо хуже, многие из тех членов ЦК, которые при Пономаренко свое в корне неверное мнение придерживали, сейчас начали весьма активно выступать против многих его инициатив. Пока что с минимальным успехом, так как «по наследству» Машерова поддерживало все же большинство членов ЦК, но был риск, что это «наследство» уж очень быстро будет растрачено…

В том числе и потому, что Петр Миронович успел совершить несколько довольно серьезных ошибок по части экономической политики: например, по его инициативе Ставропольский автозавод был модернизирован, чтобы обеспечить ежегодный выпуск «Самар» свыше сотни тысяч — и именно поэтому завод летом пришлось останавливать и разгонять всех работавших там по отпускам. Строго формально это стране большого ущерба не нанесло… а вот маленький, в размере «избыточных затрат» на выплаты сотрудникам плюс сто двадцать миллионов, потраченных на модернизацию завода, в ЦК заметили — и это весьма серьезно уронило авторитет нового Генсека внутри руководства партии. Причем, что меня больше всего возмутило, выступать против Машерова стали и те, по чьей инициативе Ставропольский завод и модернизировали.

Последнее было понятно: всегда удобнее кричать, что это не ты обделался, а кто-то тебе в шаровары нагадил. Но я «на всякий случай» всех таких товарищей перечислила в списке, который Лене передала. А сам Петр Миронович сделал совершенно правильный вывод и теперь по любому спорному вопросу очень внимательно выслушивал всех, у кого имелось аргументированное мнение. И у меня он поинтересовался, зачем я так усердно помогаю африканским странам, поскольку потраченные там средства можно было с куда как большей пользой для СССР потратить на внутренние программы. То есть к нему уже довольно много разных товарищей обратились с просьбой выяснить, почему и зачем КПТ тратит «народные денежки» в Африке вместо улучшения благосостояния советских трудящихся.

— Для начала, Петр Миронович, я вас попрошу список всех к вам по этому вопросу обратившихся мне передать. Или, лучше, сразу в экономический отдел МГБ: там товарищи уже с этой политикой тихого саботажа наших инициатив столкнулись и такой список поможет им быстрее разобраться, кто именно за рубежом всю эту кампанию финансирует.

— А почему вы считаете…

— А теперь про так называемые «народные деньги», которые КПТ якобы бездарно тратит в Африке. Мы там ни копейки именно народных наших денег не тратим, все ведущиеся там программы оплачиваются как раз Гвинеей и Эфиопией. Причем Эфиопия уже до конца года полностью вернет нам довольно незначительные и весьма краткосрочные кредиты, которые им были предоставлены, а Гвинея, если чуть-чуть разобраться в финансовой составляющей проекта, нам уже сэкономила денег больше, чем мы туда вкладываем. Ведь уже оттуда пошли очень немаленькие поставки боксита, который нам сокращает расходы на производство алюминия уже почти наполовину, а то, что это не учитывается в качестве возвращения вложенных средств, связано лишь с тем, что бокситы они нам поставляют по мировым ценам. Но они — поставляют, а другие страны — нет, поэтому и такую экономию уже наших средств нужно учитывать.

— Вы можете предоставить расчет полученной экономии?

— Конечно, завтра могу с точностью до миллиона рублей отчет принести, а к следующей пятнице подготовлю отчет с точностью до рубля. Потому что завтра у нас воскресенье, и у меня будет доступ только к данным за август, и я смогу лишь примерную экстраполяцию провести на сегодняшний день.

— Через неделю будет достаточно. Но вы же туда отправили в том числе и большое количество техники, а основные жа… претензии в КПТ заключаются в том, что по вашему указанию специально строятся несколько предприятий, которые только на Африку и работать будет. Тот же новый завод турбогенераторов, мне сообщили, что расходы на него предполагаются уже в размере свыше миллиарда рублей, при том, что выпускаемые там агрегаты в СССР вообще никогда не будут востребованы.

— Вот именно поэтому я и прошу список жалобщиков передать Лене… генералу Уткиной. Во-первых, это строительство будет происходить вообще полностью за счет иностранного финансирования, ни копейки советских денег на него потрачено не будет. То есть город вокруг завода мы, конечно, за свой счет выстроим но ведь это будет всего лишь некоторым территориальным изменением нашей союзной программы жилищного строительства и все эти средства в любом случае на жилье и будут потрачены в соответствии с утвержденными планами. А сами заводы… во-первых, лично я знаю по меньшей мере три места в СССР, где эти генераторы будут крайне востребованы, а во-вторых…

— Продолжайте, я готов выслушать и, скажем, не самые приятные…

— Я просто обдумывала, как все это изложить так, чтобы вам стали понятны экономические причины, порождающие поток таких жалоб. Сейчас в мире только пять стран в состоянии производить гидроагрегаты мощностью свыше двухсот мегаватт, и это включая СССР. То есть в этих пяти странах существуют производственные возможности, а реально их производят лишь в США и во Франции. А вот Германия, Италия и СССР таких гидроагрегатов вообще не выпускают, хотя и могут. Потому что, как вы верно заметили, внутренний спрос в этих странах не может окупить затраты даже на их проектирование. «Электросила» изготовила генераторы по сто семьдесят мегаватт, но и это там сделали лишь потому, что эти гидроагрегаты заказали румыны, и изготовление десяти штук все же проект окупило.

— Мы же такие и раньше для своих ГЭС изготавливали…

— Да, но окупились они только когда ЛМЗ и «Электросила» сделали еще десять штук для румын. А новый завод, которые будет фактически выстроен за счет африканцев, позволит и для нас такие агрегаты производить с приемлемыми затратами, и существенно расширить наши поставки за границу, причем в страны, которые морально готовы использовать элементы социализма в своей экономике. Что, с одной стороны, усилит наше влияние в этих странах, а с другой стороны серьезно снизит влияние там США и других капстаран. Сейчас этот завод серьезно угрожает бизнесу «Дженерал Электрик» и французской «Альстром» на рынках развивающихся стран, а так как речь идет о многих миллиардах долларов, то эти компании готовы вкладывать, и я уверена, что уже вкладывают изрядные средства для противодействия нашему строительству. А кто именно позарился на зарубежные подачки, Лена вскоре выяснит… если вы все же ей поможете. Она и так выяснит, но с вашей помощью она просто сделает это быстрее.

— Спасибо, я общую картину теперь начинаю понимать. Однако не понимаю, как африканские страны согласились на столь заметные вложения в нашу промышленность, ведь озвученные вами суммы составляют большую часть из национальных бюджетов.

— Они и не соглашались, там вообще не в курсе, что СССР инвестирует все средства, полученные от продажи поставляемой из этих стран продукции, именно в развитие собственной промышленности. Им, собственно, до этого и дела нет: они свою продукцию продают нам по мировым ценам — то есть явно себе не в убыток, а за это приобретают нашу по ценам, заметно меньшим, чем мировые. Причем и мы не в убыток себе торгуем, у нас — благодаря социалистическим принципам ценообразования — на всю промышленную продукцию цены в разы ниже, чем у буржуев. Вдобавок наши специалисты там наглядно показывают руководству, как эту нашу продукцию наиболее эффективно использовать: в сельском хозяйстве и в Гвинее, и в Эфиопии уже через пару лет наступит практически полное самообеспечение продовольствием на уровне медицинских норм. И это уже заметили в соседних странах, нам даже поступили запросы из Гвинеи-Бисау относительно оказания им помощи в развитии сельского хозяйства. В Сенегале, по словам дипломатов, тоже проявляют определенный интерес…

— То есть вы готовы и туда свои программы расширить?

— Ни в коем случае! То есть пока что с Сенегалом наши дипломаты выстраивают достаточно выгодные для нас взаимоотношения, но нам вполне достаточно и того, что в Дакаре у нас база атлантического рыболовецкого флота обустраивается, а Гвинея-Бисау… у товарища Кима есть несколько проектов, которые были бы ему достаточно выгодны в силу тамошних климатических условий, и у него вроде бы с Луишем Кабралом достигнуто определенное взаимопонимание — но нам все это с экономической точки зрения совершенно неинтересно. Хоть какой-то интерес для нас могли бы представить Конго и Нигерия, но лишь в будущем: мы сейчас им просто ничего предложить не в состоянии…

Формально я товарищу Машерову ни слова неправды не сказала, вот только насчет «источника финансирования» строительства нескольких достаточно крупных заводов слегка так слукавила. Потому что новый завод для производства гидрогенераторов, строящийся в Калаче, действительно финансировался с выручки, получаемой за эфиопский кофе. Который СССР там покупал по полдоллара за кило, то есть по два с полтиной, если по курсу в рубли пересчитывать, а продавали его населению уже по двадцать пять рублей. И тонна кофе, даже если учитывать расходы на перевозку, давала стране по двадцать тысяч рублей чистого дохода, а сто тысяч тонн даже несколько больше. А завод даже по самым «пессимистическим» оценкам должен был вообще в миллиард рублей обойтись…

Но заводов строилось гораздо больше, а еще я просто «забыла упомянуть» в разговоре с Машеровым о создании нескольких проектных институтов. В том же Калаче сразу два организовалось, по проектированию гидротурбин и по проектированию электрических генераторов, и там для этих институтов и вся инфраструктура усиленными темпами создавалась. Собственно здания институтов, жилье для их сотрудников, экспериментальная база. А относительно неподалеку, в Цимлянске, с невероятной скоростью строился новый тракторный завод, причем полностью ориентированный на экспорт в «развивающиеся страны». Трактора там предполагалось делать небольшие и максимально дешевые, чтобы продажи по цене не свыше двух с половиной тысяч долларов они все же какой-то дополнительный доход стране давали. Я думаю, что в принципе такие трактора (с моторами в двенадцать сил, работающих «на всем, что горит») и в СССР нашли бы некоторый спрос — но эту часть я отложила «на потом», так как пока их будут покупать в той же Африке или в Латинской Америке, советские крестьяне перебьются. И не потому, что перебьются, а потому, что советский крестьянин вполне успешно использовал те же владимирские и минские трактора в личных целях. Да, это было менее «экономично», но по факту здесь стране экономить каждую копейку оказывалось просто невыгодно: вспахать огород «Беларусью» все же труда не представляло, а в то, что для огородов мужик захочет купить отдельный тракторишко, я поверить не могла.

Мотор для этого трактора разработала группа энтузиастов в НАМИ, и получился он, конечно же, совсем не «всетопливным». Но он работал на почти любом бензине, неплохо работал и на спирте, и уж немногим менее прекрасно работал на метане или пропане. Но если с бензином и даже с метаном все всем было понятно, то в отношении спирта у советских инженеров возникли очень интересные вопросы, на которые этим парням мне лично пришлось отвечать:

— Вы мне тут страшные сказки все же не рассказывайте: вон, в Бразилии автомобили на спирту ездят и никто при этой не спивается. Там спирт продается даже дешевле бензина, и его вообще просто девать некуда. А так как сахарный тростник много где выращивают, то у покупателей тракторов с такими моторами как раз первым вопросом и будет, может ли мотор на спирту работать. И если может — трактор купят почти не задумываясь, а нет — шансов на покупку будет гораздо меньше. То есть без спирта мы просто можем Бразилию в качестве рынка вообще исключить, а там желающих приобрести недорогой трактор более чем достаточно. Но так как спирт много где в качестве топлива недоступен, бензин тоже должен быть годным для использования в этом моторе, а в свете расширения производства метана…

Мотор в НАМИ спроектировали всего лишь за лето, а трактор под этот мотор разработали, сколь ни странно, вообще в конструкторском бюро Сухого: у авиаторов, окаывается, уже были свои наработки в этой области. Правда, они небольшие трактора совершенно для других целей у себя придумывали, в качестве наземной техники по обслуживанию аэродромов — но их разработка оказалась и для сельскохозяйственного трактора вполне подходящей. Именно для трактора, предназначенного для небольших хозяйств: трактор они придумали очень низенький, проезжающий даже под брюхом истребителя, а если на таком бомбовый погрузчик заменить на какое-то крестьянское орудие, то любой фермер его просто с руками оторвет. И мне пришлось в «авиаторов» всего лишь «заставить отказаться от классического советского милитари-дизайна», а еще добавить трактору кабину для прикрытия тракториста от дождя и воткнуть в нее пару вентиляторов: все же основным направлением продаж я предполагала довольно жаркие страны. Технически в трактор и кондиционер было добавить не особо сложно — но он цену сразу увеличивал почти вдвое и это «приятное усовершенствование» было оставлено в качестве «опции»…

Тракторный завод в Цимлянске заработал уже в середине сентября, и первая партия продукции сразу же была отправлена в Эфиопию. Экономически было выгоднее их поставить в Гвинею, так как там они могли сразу же дать заметный прирост урожаев риса, но вмешалась «политика»: товарищу Менгисту срочно потребовалось «делом показать» некоторым сепаратистам то, что его политика быстро обеспечивает рост благосостояния народа. То есть не сепаратистам, а простым людям, которые пока что на сепаратистские лозунги клевали — а с лозунгами, как я смогла убедиться за свою не самую короткую жизнь, бороться довольно просто: простота заполнения личного холодильника превозмогает любые лозунги. А так как народ всегда поддерживает ту власть, которая их лучше кормит…

Кроме того, именно в Эфиопии уже получилось (силами корейцев главным образом) выстроить несколько относительно больших «газовых заводов». И особенно в районах, где трактора (именно недорогие) были больше всего востребованы, то есть где уже началось относительно массовое выращивание сахарного тростника. Почему-то почти везде жмых тростника тупо сжигался, но если этот жмых пропустить через биореактор, выгоды (чисто энергетической) можно было получить почти втрое больше. Просто потому, что жмых — он изначально мокрый, и если его сразу сжигать, то половина тепла тратилось на испарение воды. А еще в жмыхе оставалось немало сахара, который в качестве печного топлива был, скажем, не очень-то и хорош. Но если жмых дополнительно промыть (то есть еще больше намочить), то почти весь сахар из него вымывается (и отмывки можно и на производство спирта пустить), а совершенно мокрый жмых прекрасно жрут метановые микробы в реакторе. Ну а про то, что из реактора вылезает очень неплохое удобрение, уже и говорить не приходилось.

Не то, чтобы я была «самая умная»: при отжиме сока из тростника его все же несколько раз промывают водой, но примерно пятнадцать процентов сахара выжать все же не получается и он остается в багассе (то есть в выжимках). Которая при сжигании (имея после самого тщательного отжима влажность около пятидесяти процентов) имеет теплотворную способность в две с половиной тысячи килокалорий на килограмм. А получаемый из килограмма багассы метан дает (правда, примерно через месяц) уже чуть меньше десяти тысяч килокалорий. А еще — если сахар прессом отжать не выходит, его можно «переработать» с помощью других микробов на спирт, и в дополнение к метану из нее можно выделить еще и спирта чуть больше двадцати литров. И втрое больше спирта можно добыть уже из оставшейся после очистки сахара патоки, а оборудования для всех этих процессов относительно дешевое. Относительно, все же бродильные чаны из нержавейки — штука все же дорогая, поэтому эфиопы все оборудования для двух сахарных заводов заказали у французов, а бродильные чаны предпочти в СССР купить: у нас-то хрома добывалось чуть ли не больше, чем во всем остальном мире и цены на нержавейку были умеренными.

И в результате получилось так, что в Гвинее меня «обошел на повороте» товарищ Ким (на самом деле тут дед постарался): на новеньком заводе там наладили выпуск тракторов, которые в Гвинею и пошли. Не таких маленьких и дешевых, как в Цимлянске делались, и с полностью «газовыми» моторами — но Секу Туре остался ими очень доволен. Главным образом потому, что такие трактора для его госхозов оказались гораздо более удобными, причем исключительно потому, что для них меньше трактористов требовалось. Все же трактор с пятидесятисильным моторов успевает впятеро больше полей вспахать, чем двенадцатисильный — а с трактористами в обеих странах было пока очень неважно. И в Гвинее на тракторах пока что только корейцы и работали, а в Эфиопии все же нашлось немало своих водил, в основном из армии. Ну а то, что солдаты только автомобили прилично водить умели, было уже неважно, их вышло быстро переучить…

И в октябре африканцы начали подсчитывать «дополнительные урожаи», а я — «полученные бесплатно» заводы. И полученные «за гроши» прочие ништяки. Среди которых заметное количество кожаной обуви, производимой из импортных шкур: коровки в Эфиопии были хотя и мелкими и весьма худосочными, но шкуры у них оказались для советской обувной промышленности более чем подходящими. Но шкуры-то не только из Эфиопии шли: очень много кожи стала поставлять в СССР Аргентина. Страна, руководство которой было одним из наиболее упертых врагов Советского Союза — но с Мексикой у нее были в целом отношения приличные, и кожу своих коровок аргентинцы продавали сеньоре Луне — а куда та ее девала, их вообще не интересовало. А так как в Аргентине инфляция буквально бушевала, поставки этой кожи в СССР — даже после изрядной наценки со стороны мексиканки — шли по ценам раза в два ниже среднемировых.

А еще крайне дешево в СССР поставлялся бразильской кофе. Нафиг нам не нужный, мы и куда эфиопский деть, не знали — но в той же Европе было довольно много стран, где этот напиток пользовался определенной популярностью, так что получалось его с некоторой выгодой туда перепродавать. Выгода все же была не особо большой, но лишняя импортная денежка никогда мне лишней не казалась, а благодаря объемам этой торговли выручка уже много кому в нашей стране сильно нравилась. И особенно сильно она нравилась товарищу Первухину: мы уже вроде программу развития АЭС согласовали, и он был готов строить по пять-семь ядерных блоков в год (причем не считая «маленьких») — а вот товарищ Кротов пока что к намеченным рубежам по выпуску генерирующих мощностей не особо приблизился, и получилось только за счет поставок этого кофе в Западную Германию закупить там четыре турбоагрегата по пятьсот мегаватт. А за счет того, что французы тоже очень любили по утрам принять чашечку кофе с круасаном, и для одной гигаваттной станции был законтрактован мощнейший турбогенератор.

Правда, на совещании перед Новым годом Петр Миронович поинтересовался, как же я решила «поддержать» нашего «потенциального конкурента» в поставках за рубеж мощных электростанций, но с одной стороны у нас пока просто и выбора не было (французы нам «энергетический остров» поставить согласились, а американцы даже разговаривать на это тему не захотели), а с другой…

— В паровых турбогенераторах французы нас и так на несколько лет уже обгоняют, а если мы получим прямой доступ к их изделиям, то нам поможет и свои получше все же делать. И это — раз, а два — мы получим минимум на два года раньше лишний гигаватт энергии.

— Только один?

— У нас пока на несколько просто денег нет, но в принципе я готова и еще один агрегат у них заказать. Не сразу, когда у нас французские деньги появятся.

— Но, насколько я знаю, у КПТ положительный баланс в долларовой торговле, почему бы французам долларами не заплатить?

— Нет, долларами мы им платить точно не будем. У нас контракт заключен по фиксированной цене, но оплата по нему разбита на шесть этапов. И при заключении долларового контракта было бы тоже самое — вот только, хотя в США и наблюдается инфляция, доллар дешевеет довольно медленно, а французский франк падает куда как быстрее. Так что мы только за счет падения курса франка тут выиграем процента три, а то и пять от реальной стоимости контракта, а с долларами как бы нам не пришлось еще и доплачивать. Поэтому мы сейчас доллары стараемся тратить — я имею в виду, получаемые по контрактам, проходящим через КПТ — как можно скорее и в странах Латинской Америки: оттуда у нас рублевые доходы получаются почти что втрое выше, чем в при закупках каких-то вещей в США и Европе. К тому же американцы нам очень многого просто не продают, а вести закупки хотя бы через Мексику выходит слишком накладно.

— Но некоторое оборудование…

— Я не имею ввиду то, что проходит по линии МГБ, меня эти закупки вообще никак не касаются… кроме того, что они у меня изрядную часть валюты отбирают, но я понимаю, что эти траты необходимы. А вот рядовое оборудование все же выгоднее нам самим производить.

— Но, насколько нам известно, вы все же довольно много и «рядового» за границей приобретаете.

— Да, но оно приобретается не столько для отправки на наши заводы, сколько для изучения нашими станкостроителями.

— И вы не опасаетесь, что от зарубежных компаний не начнут нам иски поступать на нарушение патентных прав?

— Ни капельки. Потому что мы нарушать никакие права и не собираемся. А что там делает на своих заводах товарищ Ким или товарищ Мао, нас вообще не касается. Особенно не касается то, что делает товарищ Мао: китайцы ведь и на наши патенты внимания не обращают. Вон, для своей электростанции на Янцзы просто скопировали наш генератор…

— Это какой?

— Который мы для румын делали: они просто за небольшую денежку купили там всю нашу документацию. Но нам на это действительно плевать, а вот на то, что взамен нам Китай поставляет, я лично плевать не собираюсь.

— И Корея?

— С Кореей немного сложнее, нам все же придется товарищу Киму быстро оказать довольно серьезную помощь. Потому что там намечается весьма неслабая заварушка, вплоть до применения ядерного оружия…

— Вы это серьезно? Но МГБ по этому поводу ничего…

— У меня свои источники. Я вам чуть позже расскажу, а пока срочно займусь делом: я сама об этом только вчера ночью узнала…

Глава 18

Свои источники у меня были очень неплохо знакомые: мне вечером позвонил дед и сказал, что южане что-то очень серьезное затевают. Причем затевают при явной поддержке американцев: южане закрыли все погранпереходы, к тому же сделали это без предупреждения, и почти двадцать тысяч южан, приехавших к родне в КНДР, лишились возможности даже домой вернуться. А по информации от тех южных товарищей, которые потихоньку собирались в Север окончательно перебраться, южнокорейская армия объявила о введении режима «повышенной готовности» и значительная часть армии срочно перебрасывалась к северной границе. В принципе, такое (ну, кроме закрытия погранпереходов) они и раньше неоднократно проделывали — но из других уже источников стало известно о перемещении к Корее сразу трех американских авианосцев — а это удовольствие очень недешевое, к тому же имелись некоторые основания предполагать, что вместе с авианосцами и несколько атомных подлодок в те же края направились. Так что обстановка явно накалялась, а Рейган уже несколько раз намекал, что «в защите союзников на Дальнем Востоке США не остановится и перед применением ядерного оружия».

Вообще-то КНДР тут была скорее лишь поводом, а реальной целью США был, скорее все же Китай, где товарищ Мао слишком уж громко (для американцев) говорил о том, что Тайвань является неотъемлемой частью этой страны — но в любом случае войны лично мне очень не хотелось. Тем более войны ядерной — но что предпринять, чтобы ее не допустить, лично мне было не очень понятно. Поэтому — сразу после того, как мне удалось собрать максимум информации — я обо всем проинформировала и ЦК во главе с товарищем Машеровым, и товарищу Патоличеву представила все возможные расклады. Однако реакция Николая Семеновича меня несколько обескуражила: он, все же злобно улыбнувшись, сказал, что «янки не посмеют напасть, тем более с атомными бомбами», а когда я попросила объяснить его уверенность в этом, он ответил, что мне «рано об этом знать».

Ну рано, так рано, в конце-то концов я отвечала только за «экономическое развитие» страны, а до остального мне и дела не должно было быть ни малейшего. Ну должно, но было — и я, не удержавшись, поехала кое-что выяснить у Лены. Но и этот визит ясности не внес, однако Ленино спокойствие показалось мне совершенно не наигранным, так что ее словам о том, что вот именно мне тут вообще беспокоиться не о чем, меня в самом деле успокоили. Наверняка люди, которые на безопасность страны отвечают, и без меня в курсе всех таких проблем, а вот почему они первого зампредсовмина не хотят в известность ставить — это уже их дело. Так что я вернулась к основной своей работе — и вот тут было очень много интересного.

Виктор Васильевич Кротов пока что планы по резкому увеличению производственных мощностей отечественной энергетики не реализовал (что в вину ему вообще не ставилось, так как планы-то до семьдесят восьмого года были расписаны), а электростанций в стране не хватало. Зато успехом завершилась закупка американского оборудования (через Мексику и сеньору Луну) очень непростого оборудования для китайского завода, возводящегося в Дэяне. Вообще-то там уже был завод, выпускающий турбины для угольных электростанций, а неподалеку, в Чэнду, работал завод по производству генераторов — но они пока что могли произвести агрегаты единичной мощности максимум в сто двадцать мегаватт (а реально там пока делали только стомегаваттники). А с новым оборудованием (которое по дороге потеряло любую маркировку, хоть как-то указывающее на его происхождение) там появлялась возможность изготавливать и агрегаты до двухсот пятидесяти мегаватт, причем практически с теми же затратами, что и стомегаваттные, то есть всего процентов на двадцать подороже. Но для укомплектования нового производства американских поделок было маловато, там еще куча станков требовалась — а у товарища Мао деньги на приобретение такого (даже в СССР, по весьма скромным ценам) уже не осталось — и он предложил интересный бартер: в обмен на нужные ему станки выстроить в СССР электростанцию на шестьсот мегаватт. Угольную, причем под использование бурого угля — а у нас как раз в Благовещенске со строительством ТЭЦ случилась серьезная такая заминка: для строящейся там станции едва успели изготовить два исключительно отопительных котла, а насчет электрической части станции пока даже законченного проекта не имелось. В том числе и потому, что было совершенно непонятно, где все необходимое вообще изготовить можно. Так что предложение китайцев выглядело достаточно интересно, тем более что все пять агрегатов на станцию они предложили делать не на заводах Дунфан, а в Харбине, где завод (шесть заводов, производящих разные узлы) был выстроен Советским Союзом еще в пятидесятых и обученные советскими специалистами рабочие выпускали оборудование весьма высокого качества. «Электрические машины Дунфан» тоже вроде отнюдь не хлам делали, но там действительно уже шла перестройка производства и был серьезный риск срыва обязательств по срокам, так что товарищ Мао решил перестраховаться. А теперь руководство Союза переложило ответственность за принятие решения на меня…

Очень непростое мне нужно было принять решение, потому что с одной стороны возникала угроза срыва планов по расширению рудника в Баян-Обо, где как раз харбинскую электростанцию предполагалось запустить. То есть через год предполагалось запустить «маленькую» атомную станцию с китайскими генераторами — а если китайцы в Харбине будут только для Благовещенска электростанции делать, то могут запросы деда Игната вовремя и не удовлетворить. С другой стороны для «маленьких» АЭС могли турбогенераторы и в Корее изготовить. А с третьей стороны мне проблему Благовещенска предлагал решить дед, поставив там электростанцию поменьше предлагаемой китайцами, с пятью агрегатами по полсотни мегаватт — и за них он тоже рассчитывал кое-что из СССР получить. А как бы я к деду не относилась, то, что он был готов у нас приобрести, в кредит ему я точно не стала бы отдавать: у самих с деньгами было… не очень-то и хорошо. Просто потому, что все свободные деньги уходили на строительство новых заводов, новых рудников, еще много чего нового.

Но если получится предлагаемые дедом электростанции еще кому-нибудь продать, то проблема вроде решается — и я закопалась в анализ нынешней международной торговли, прикидывая, кому бы могли срочно потребоваться такие электростанции. Причем кому-то тому, кто мог за них заплатить сразу, можно даже не деньгами. И разнообразных идей у меня возникло немало, но вот получится ли хоть одну из них реализовать…

То есть вообще-то идей у меня было много, и я их обдумывала уже несколько лет. То есть я думала над тем, что можно где-то за границей приобрести именно для улучшения жизни нашего народа — а тут вариантов было все же очень немного. То есть, как говорилось в какой-то рекламе из моей прошлой жизни, при всем богатстве выбора другой альтернативы нет: платежеспособным спросом пользовалась лишь Индия. В мире было и много других стран, в которых руководство было бы крайне в получении новенькой именно угольной электростанции на четверть гигаватта заинтересовано и у которых имелось то, что могло бы быть принято в оплату такой поставки — но в той же Индонезии коммунистов просто убивали без суда и следствия, в Бразилии свирепствовали «эскадроны смерти» и там ни у кого даже в мыслях бы не возникла возможность хоть что-то в СССР купить. А у прочих стран, провозгласивших «социалистическую ориентацию», просто вообще ничего, что могло бы меня заинтересовать, не было. А у Индии было, вот только пока что торговый баланс в нашей взаимной торговле (причем с каждый годом увеличивающейся) был для Индии отрицательным. И вообще со всеми странами у них баланс был отрицательным, так что лично мне вообще было не очень понятно, как Индия все еще не рухнула, ведь она уже половине планеты серьезно так задолжала. Ну, не половине, и долг Индии составлял около двадцати миллиардов, при объеме ВВП порядка ста пятидесяти миллиардов, то есть если в процентах считать, что почти в три раза меньше, чем у США, и Индия с обслуживанием этого долга справлялась — но меня интересовали все же поставки именно нужных стране товаров, а не иностранные бумажки. А что можно с Индии-то взять? Чай, ткани? Я пока видела одну проблему: Индия и так продавала все, что могла, а за электростанции я хотела получить «товарного эквивалента» никак не меньше пятидесяти миллионов долларов — и в переводе на чай не самого паршивого сорта это получалось что-то в районе чуть меньше сорока тысяч тонн. И такая закупка гарантированно «убьет» чаеводство в Грузии. Но на «убийство»-то плевать, «палочка Шеварнадзе», по моему мнению именно этого и заслуживала, но такое количество — это больше десяти процентов всего его индийского производства, и сможет ли Индия столько отправить в СССР, было непонятно.

По счастью, человечество для обмена информацией придумало замечательную штуку: язык, с помощью которого люди сообщали друг другу разные новости, а мировой прогресс дополнил его замечательным изобретением, позволяющим общаться даже на большом расстоянии, под названием «телефон». И мой звонок в торгпредство Индии очень быстро дал мне кучу ответов на поставленные вопросы.

Предложенная цена электростанции индусов очень заинтересовала, ведь она была больше чем на треть ниже, чем у такой же станции «капиталистического производства». А в оплату они предложили, кроме чая, еще кое-что, о чем я то ли не знала, то ли просто забыла: медикаменты. Хитроумная Индира Ганди пять лет назад поменяла индийское патентное законодательство, позволившее местным фармацевтам производить без ограничений запатентованные в «западных странах» лекарства — и у них цены на медпрепараты были буквально на порядок ниже, чем в Западной Европе или в США. Так что было о чем поговорить, и время для разговоров было достаточно, ведь в Корее оборудование электростанций только следующей весной изготовят. И если по поводу чая долгого обсуждения вообще не было (индусы пообещали поставить в СССР чуть больше двенадцати тысяч тонн черного чая классом не ниже трех с половиной)ю то относительно лекарств переговоры несколько затянулись.

Я помнила, очень хорошо помнила, что качество индийских дженериков довольно часто оказывалось неудовлетворительным, и поэтому представители Минздрава на переговорах (с моей, естественно, подачи) очень тщательно обсуждали вопросы проверки этого качества и сертификации медикаментов в СССР. Но в конце концов договориться получилось, причем индусы согласились вообще за свой счет вытроить у нас несколько проверочных центров в трех специально выделенных «свободных таможенных зонах», так что некачественные препараты даже по документам не могли «попасть на территорию СССР». Еще дополнительно было оговорено, что советские контролеры получат доступ на фабрики, где препараты делаются, и будут следить за соблюдением техпроцессов. Очень полезная для нас опция: дженерики отличались от «оригиналов» тем, что именно техпроцессы (которые по индийским законам все же могли защищаться патентами) у индусов были «своими», отличными от запатентованных, и вот они уже под патентную защиту не попадали. Так что знакомство с достижениями индийских фармацевтов могло сильно облегчить налаживание производства очень нужных стране лекарств уже у нас. Не сразу, понятное дело, но все же это могло действительно нам существенно помочь. Ну а к тому, что руководителем отечественной «службы контроля» стала бабушка-сестра Оля, я была вообще непричастна: Оля очень успешно защитила докторскую диссертацию, считалась одним из ведущих советских фармакологов по части производства фармпрепаратов из «природных источников» и ее в Минздраве сами на эту должность назначили. Причем — это уже Лена проверила — те, кто сестренку назначал, и не подозревали о том, что она моя родственница, ведь Оля уже много лет вообще другую фамилию носила, да и жила и работала в какой-то приуральской Тмутаракани, что, по мнению работников отечественного минздрава, не «соответствовало положению сестры первого зампреда Совмина»…

В целом на решение проблемы с корейскими генераторами у меня ушло месяца два, из которых лично мне пришлось плотно поработать чуть меньше недели — и на этом я успокоилась. А вариант «поставить эти генераторы где-то в СССР» я даже не рассматривала: корейцы разработали совершенно «свою» электростанцию, на базе германской, и у СССР ничего похожего просто не встречалось. А если в Благовещенске пять блоков на одной станции корейские специалисты и могли бы обслуживать, то в других местах, где такой мощности не требовалось, блоки бы расставили поодиночке и их обслуживание вышло бы не особенно оперативным и слишком уж дорогим. Вдобавок, пятидесятимегаваттники не «вписывались» с «стандартную номенклатуру» советских ТЭЦ и для использования их в СССР нужно было бы еще долго думать, куда их воткнуть.

Китайцам такая сделка было выгодна, в том числе и «энергетически»: при поставке всего требуемого оборудования в течение полугода из СССР они могли достичь объемов производства на заводе в Дэяне порядка полутора гигаватт в год (вместо пятисот с небольшим мегаватт), нам тоже выгода была вполне ощутима, да и с обслуживанием копий советских установок даже своими силами проблем бы не возникло. Так что все остались вроде довольны…

Даже товарищ Ким довольным остался, хотя ему пришлось согласиться на неприятную (для корейцев) «мелкую доработку» производимого электрооборудования: на всех агрегатах были убраны (точнее, изначально не ставились, так как они еще только делались) любые намеки на то, что это будет именно корейской продукцией. И вообще на шильдиках было написано на английском (мелкими буквами) «Изготовлено по заказу компании…» и название компании было написано вообще индийскими буквами, а чуть пониже — в большими буквами, причем готическим шрифтом «Deutsches Patent» и длинный номер. На генераторе и на турбине номера были разные, но в надписях вообще-то все честно было написано, был такой патент для генератора (правда, еще довоенный и, конечно же, давно просроченный) на контактную группу, а на турбине был указан номер патента уже ГДРовский, на регулятор подачи пара, и заказчик указан был верно — но корейцам все равно было обидно. Без обид обошлись лишь корейские котельщики: на котле стояла честная надпись «Завод имени Рамзина»: товарищ Ким отдал должное советскому изобретателю надкритических прямоточников…

А перед самым Новым годом случилось два важных, на мой взгляд, события. Сначала в Москву из Мексики прилетел некий дон Педро, точнее, Педро Кастро (и Фиделю вообще не родственник, а директор автозавода Изабель Луны) с предложением расширить наше сотрудничество по автомобилям. С двумя предложениями: увеличить выпуска грузовиков в Мексике до пятидесяти тысяч в год и наладить там сборку уже легковых «Саврасок». И Бель была готова сразу оплатить (хоть деньгами, хоть любыми товарами из Латинской Америки) все оборудование для обеих заводов, причем авансом все оплатить, так что ее предложения выглядели крайне интересно.

А второе событие заключалось в том, что меня «понизили в должности»: с Нового года я становилась не первым зампредсовмина, в просто заместителем председателя. То ли я где-то серьезно накосячила в своих игрищах с африканцами, то ли, как сказал Николай Семенович, просто «структура Совмина поменялась». Последнее вообще-то было очень похоже на правду: раньше-то у него был один заместитель, первый и он же (то есть я же) и последний, а теперь заместителей стало сразу трое. И большой объем очень сложной работы с меня перевалили на товарища Бахирева, который одновременно оставался министром машиностроения. Он и в прежней своей роли одним машиностроением не ограничивался, в его министерстве и довольно приличные химические предприятия были образованы, и половина холодильников страны этим министерством выпускалось. И очень много прочего — а теперь я с совершенно спокойной совестью передала ему все автозаводы. То есть передавать пришлось только автозаводы КПТ, остальные и так по его ведомству проходили. Почти все: в стране было еще Министерство автомобильной промышленности, которому подчинялись всего два завода (ЗиС и ЗиМ) и лично я считала, что Минавтопром — вообще учреждение никому не нужное, но меня здесь просто никто не спрашивал, а Николай Семенович, когда я ему пару раз высказала свое мнение, сделал вид, что меня просто не услышал.

Правда, меня услышал товарищ Машеров и долго рассказывал, что передавать эти два завода (и НАМИ вместе с ними) в Минмаш неправильно «по политическим причинам»: вроде как «все на западе знают, что Минмаш — это новое название Миноборонпрома и если заводы передать, то за рубежом наши автомобили покупать не будут».

Ну да, конечно, все вот так сразу покупать их и перестанут. Автомобили покупают не из-за того, что их делает кто-то, а по параметру «цена-качество». Те же турки — уж на что натовцы, но наладили у себя «сборку» автомобилей «Ишим» в теперь в Турции чуть ли не большая часть такси эти машины использовали. С одной стороны понятно, почему именно в такси: по-турецки название означало «моя работа», но с другой стороны машина-то было настолько надежной, что даже в такси могла без проблем лет пять бегать без ремонта. Правда, в Турции «сборка» машин ограничивалась тем, что в «лысой» машине турки ставили свои сиденья и обивку салона, туда из Петропавловска машины перегонялись уже собранными, только вместо сидений ставили лавку деревянную для водителя-перегонщика. А вот австрияки наладили полную сборку «Саврасок», только кузова, которые они сами же и делали, слегка «доработали», у них теперь крыша была несъемной и решетка радиатора «не советской» — но все в Европе знали, что этот автомобиль «hergestellt in der UdSSR», несмотря на «оригинальный» кузов. И все точно так же знали, что это — продукция КПТ, который там откровенно называли «сердцем советского военпрома»…

Но спорить с товарищем Машеровым я не стала. И не потому, что не захотела: в пылу общения он мне все же рассказал, почему можно было атомной войны в Корее и Китае не опасаться. С Кореей все было просто: там, оказывается, по просьбе товарища Архипова была размещена «на временной основе» целая дивизия МНБ, и супостату об этом сообщили. И сообщили, что если что, то воевать они будут «всеми доступными средствами» — но сообщили, когда уже накал страстей начал зашкаливать. А зашкаливать он начал как раз из-за Китая…

С Китаем вообще интересно получилось: все же товарищ Мао изыскал у себя (точнее, вывез из Штатов) несколько очень грамотных физиков — и как раз в конце октября они провели у себя испытания «ядрен батона». Янки вздрогнули и решили, что паровозы нужно убивать пока они еще чайники — а дед о китайских испытаниях просто еще не знал и решил, что заваруха против Кореи готовится. А янки — они, наверное, подумали, что у китайцев бомб еще очень немного, и если они одну и сбросят на Южную Корею, то «обезьян не жалко». Однако Мао их и тут перехитрил: спустя неделю на том же полигоне у озера Лобнор они рванули еще одну бомбу, на этот раз уже примерно в мегатонну, причем янки из космоса смогли увидеть, что бомбу эту на полигон доставили ракетой. И, хотя от места пуска до полигона было чуть больше восьмисот километров, янки учли, что китайцы уже и спутники свои пять лет назад начали запускать, сказали «а ну его нафиг» и от Кореи свой флот тихонечко убрали…

То есть на самом-то деле ситуация была все же исключительно напряженной, и никто вообще не знал, если ли у Китая еще бомбы в запасе (и есть вообще еще ракеты) — но, по счастью, Рейган проверять это на собственной шкуре не захотел. И тем более не захотел, что мясищевские бомберы все так же меланхолично, по четкому графику, летали вдоль тихоокеанского побережья США. О том, что они там постоянно летают, я хорошо знала, и даже знала сколько их там в воздухе все время находится: как зампред Совмина я отвечала в том числе и за авиамоторные заводы (то есть следила за тем, чтобы все им нужное всегда имелось в наличии), поэтому была в курсе, что двигатели с ресурсом в тысячу часов на машинах 3М заменяют раз в полтора месяца — а ведь у нас «эмок» в строю было почти две сотни!

Хорошо еще, что керосин в СССР был дешевый: жесточайший запрет на поставки «первичных топливных ресурсов» за границу товарищ Машеров, несмотря на постоянные предложения его отменить со стороны самых разных министров, оставил в силе. Так что в ГДР, Словакию и в Болгарию мы поставляли только бензин и солярку, в Корею еще шли поставки кокса для металлургических заводов (хотя с каждым годом все меньше, им кокс начал Китай поставлять и из Вьетнама нужный уголек шел, а в последнее время вроде как и с Индирой Ганди товарищ Ким об угле договориться сумел), так что внутри Союза цены на моторное топливо и прочие нефтепродукты вот уже двадцать лет были стабильными. И для авиации — в том числе и военной — керосина хватало.

А летать нашим военным летчикам приходилось довольно много. Особенно на юге страны приходилось много летать: на границе было очень неспокойно. Поэтому авиационные училища пришлось серьезно расширить, авиазаводы работали в круглосуточном режиме и еще четыре новых быстрыми темпами строились, на что просто невероятные средства приходилось тратить. Но — приходилось, так как был серьезный риск «огрести от супостата». Вот только проблемы лучше было решать мирными средствами, а лучшим, с моей точки зрения, аргументом к сохранению мира являются мощнейшие армия и флот.

Я вообще-то не забыла, что творилось в моей юности в мире и сумела кое-что донести до Лены — а она, сияя звездами на погонах, донесенное смогла не расплескать по пути к Павлу Анатольевичу — и тот как-то сумел нужную часть информации передать афганскому королю. Захир-Шах к СССР относился с уважением, в стране даже действовал закон о том, что за любое нападение на «русо туристо» ближайшая деревня будет просто вырезана поголовно — и советских советников (и специалистов-строителей, которые там дофига чего строили) в стране народ тоже очень сильно уважал. Лично я считала, что такой уровень уважения (неважно на чем основанного) гораздо лучше, чем всякие партизанские войны, да и Захир-Шах тоже вроде бы такого же мнения придерживался, так что попытка его свергнуть пару лет назад потерпела полный провал. Но, как мне кажется, это очень сильно разозлило британцев, сотрудники Павла Анатольевича, которые довольно плотно сотрудничали со службой безопасности афганского короля, все чаще выявляли явных британских (да и не только британских) агентов, и, насколько мне стало известно, там уже всерьез прорабатывались сценарии зачистки лагерей, где этих агентов готовили, непосредственно в Пакистане.

Но я помнила и еще кое-что: Индия-то себе бомбу уже сделала, и Пакистанское правительство поставило перед собой задачу «догнать и перегнать» индийцев. В принципе, в качестве защиты от Индии вариант можно было бы считать и приемлемым — но вот расползание бомб по планете я таковым уж точно считать не могла, а действующий Договор о нераспространении ядерного орудия был всего лишь бумажкой со списком благих пожеланий. И мне в голову пришла одна простая идея: ведь США точно не хотят, чтобы бомбы появились у кого угодно, так что можно (чисто теоретически хотя бы) склонить их к принятию более жесткой формулировки Договора. А если они согласятся, то «дожать» британцев и французов они смогут — ну а СССР «дожмет» товарища Мао. Хотя последнего и дожимать особо не надо, ему бомбы в руках соседей точно ну нужны. Так что в середине января я, тщательно подготовив свои предложения в письменном виде, снова пришла на прием к товарищу Машерову. И «встав на табуретку с выражением» их ему зачитала.

— Светлана Владимировна, а вы уверены, что в таких формулировках мы сможем договориться хотя бы с Рейганом?

— Надеюсь, что сможем.

— Тогда, я думаю, вы этим и займетесь. Наша делегация первого февраля как раз вылетает в Вашингтон, вас мы тоже в ее состав включим. Вы готовы обсудить это с американским президентом, который мечтает уничтожить нашу страну?

— Ну, если так ставить вопрос, то готова. Однако уверена: мечтать он может о чем угодно, но вот самоубийцей он точно не является. Думаю, мы даже с ним сможем договориться. Не сразу, конечно, но точно сможем.

— Ну, посмотрим…

— Когда назначены переговоры? На понедельник второго? Думаю, я буду полностью к ним готова. А перед вылетом мы с вами еще раз пробежимся по нашим тезисам…

Глава 19

В январе произошли и некоторые изменения у меня в семье. Приятные, можно сказать, изменения: Сережа получил орден Ленина. Заслуженно получил: его институт разработал системы шифрованной связи с помощью радиотелефонов. Причем связи принципиально «невскрываемой»: аппараты при установлении коннекта обменивались сгенерированными в момент соединения открытыми ключами и каждый свои сигналы этим ключом (длинной в двести пятьдесят шесть бит) и шифровал. К тому же уже в ходе разговора ключи эти менялись, примерно каждые десять секунд — так что прослушать разговор у врага шансов просто не было (даже если предположить, что у этого врага появятся достаточно мощные компы, что на текущий момент выглядело вообще фантастикой). А в качестве «отхода» технологии была разработана и система связи уже нешифрованной, но тоже цифровой, и уж «отходом отходов» стал очень интересный приборчик.

То есть не совсем уж «отходом»: для системы фактически сотовой связи потребовались и специализированные микросхемы, реализующие с одной стороны алгоритмы шифрования, а с другой стороны — другие микросхемы, собственно соединения в такой системе и поддерживающие. И на базе уж этих микросхем (после некоторой их «доработки») был придуман очень маленький радиоприемник. Просто радиоприемник, с пьезодинамиком на четверть ватта. Качество звука у такого приемника было… терпимым, а размером он получился примерно со средний китайский (из моего будущего) смартфон. И со смартфоном из будущего его роднила лишь одна вещь: он работал на аккумуляторе. А еще — что в нем были часы с индикатором на жидких кристаллах и с кнопкой, которая включала подсветку часов.

А аккумулятор тут использовался натриевый, которые у нас стали уже очень недорогими, так что весь приемник в сборе на производстве обходился около пятидесяти рублей. Но это сам по себе приемник, но люди, решившие именно радиодевайсом озаботиться, подумали и о том, кому такой приемник будет действительно нужен. То есть с не особенно хорошим звуком, но и весом всего грамм в двести, и на одной зарядке работающий до восьми часов — и решили, что вряд ли его массово будут покупать горожане. И даже на селе он далеко не всем будет удобен — кроме, разве что, пастухов каких-нибудь в горах Кавказа или степях Казахстана. Но в горах и степях ведь с розетками, куда зарядку воткнуть можно, иногда встречаются проблемы, а заряжать батарейку от «жужжалки» можно, но долго и противно. И именно «для пастухов в горах» в другой конторе придумали «мобильную зарядку», причем не просто придумали, но и сделали. И не просто сделали, а выделили под такое производство линию на одном из заводов КПТ. На двух заводах, или даже на трех, я не уточняла: на одном (который вообще-то некоторые детали для самолетов делал) наладили производство небольших и очень легких лопастей для крошечных ветряков, на другом — стали выпускать небольшие электрогенераторы, а где-то стали делать «складные» вышки, на которые такой ветрогенератор ставился. Но так как такой генератор один приемник мог полностью зарядить меньше чем за час (много меньше), а аккумуляторы действительно были уже в производстве очень недорогими, то еще где-то наладили выпуск небольших, но достаточно ярких светодиодных аккумуляторных лампочек, тоже в какой-нибудь юрте приносящих изрядную пользу.

По советским меркам даже полный комплект получался вполне бюджетным — но внезапно оказалось, что такие изделия очень востребованы в той же Африке. Правда, в Африке он уже считался довольно дорогим, но все равно в принципе «подъемным», особенно если государство займется субсидированием продаж такого добра для своих уже скотоводов. Правда, для серьезного субсидирования требовалось много денег, которых ни у Секу Туре, ни у Менгисту прост не было, но если немножко «поколдовать»…

И «колдунство» началось с того, что было решено все же использовать «жужжалку»: в уже серийно выпускаемый фонарик с аккумулятором и динамкой добавили конвертер, и к пятивольтовому фонарику можно было на зарядку и приемник подключить с его двенадцативольтовым питанием. Но фонарик почти и не подорожал, вместо четырнадцати рублей он стал на полтинник всего дороже. Правда, фонариком приемник полностью заряжался уже почти час — но даже советские пастухи в горах Кавказа и степях Казахстана предпочли именно такую комплектацию. Пока предпочли, исключительно из жадности, ведь они были в числе самых высокооплачиваемых трудящихся страны — и я надеялась, что очень скоро им все же ручку динамки крутить часами просто надоест. А вот для африканских кочевников такой вариант уже оказался по карману, и товарищ Менгисту для начала заказал поставку пятидесяти тысяч таких «дешевых комплектов». Не для того, чтобы пастухов радовать, скажем, музыкой: он очень хорошо понимал важность пропаганды, а по радио ее до людей доносить было гораздо проще, тем более для людей, в массе своей совершенно неграмотных.

Вот только очень быстро выяснилось, что пятидесяти тысяч приемников эфиопской торговле едва хватило на неделю, и следующую партию пришлось туда вообще самолетами доставлять: народ, весьма обрадованный наличием как раз «бесплатной музыки», однозначно связываемой с работой эфиопского правительства, резко сократил всякие «буйные развлечения» в ожидании возможности приемник в государственных магазинах все же купить (а их только там и продавали) и накал страстей в Эритрее очень даже заметно понизился. Выпускающие устройства заводы перешли на круглосуточный режим работы, разработчики еще в начале января были осыпаны орденами. А в Аддис-Абебе и Асмаре ударными темпами начали обустраиваться телецентры…

В Гвинее Секу Туре поступил проще: он закупил около десятка тысяч «полных комплектов» приемников с ветрогенераторами и просто распределил их по госхозам, что, к моему удивлению, популярность этих госхозов тоже прилично увеличило. Но там-то местные уже увидели, что поставляемые из Союза ништяки вообще жизнь делают сытнее и счастливее, так что радио стало лишь небольшим (но все же важным) довеском с постигающим страну счастью и радости.

Так что за океан я отправилась в целом радостной: все же хоть где-то удалось немного мир успокоить. А вот что получится в результате переговоров с Рейганом, в результате встречи, которую буквально с нетерпением ждал весь мир, было все же еще не очень понятно…

Отношение к русским у Рональда Рейгана было неоднозначным. Он до глубины души ненавидел русскую идеологию, основанную на том, чтобы отобрать богатства у тех, кто нажил их упорным трудом, и передать нищим ленивым голодранцам, но на самом донышке этой глубины души он русским все же завидовал. Завидовал тому, что они первыми успели высадиться на Луне, тому, что у них самолетов летало больше, чем в США, тому, с какой легкостью они вовлекали в свою сферу влияния некоторые дикие страны. Но больше всего он завидовал тому, что русские как-то сумели обогнать американцев в производстве полупроводниковой техники. В США, благодаря многомиллиардным инвестициям со стороны государства, тоже был достигнут существенный прогресс в этой области — но конкурировать с Россией не получалось: у них все почему-то оказывалось в разы дешевле. И теперь в США почти вся вычислительная техника (ха исключением, разве что, чисто военных применений) была именно русской, да и то военные часто использовали все же русские микросхемы и даже русские компьютеры.

Утешало одно: почти всю выручку русские в США и тратили, тратили на закупки различного промышленного оборудования и некоторых материалов… но не радовало, что они в США тратили долларов больше, чем получали от своей здесь торговли — а это очень сильно давило на экономику, подхлестывая инфляцию. И ведь поделать с этим было ничего невозможно: последние переговоры с банкирами, где обсуждался вопрос о резком сокращении возможностей по межбанковским платежам в долларах на внешних рынках, вызвал лишь чувство ярости: те ответили, что русские могут в ответ просто прекратить поддержку своих вычислительных систем в американском банковском секторе и финансовые механизмы рухнут и внутри США.

А ведь из-за этого приходилось продавать русским (а через них и разным макакам, к России примазавшимся) многое из того, что коммунистам продавать все же не стоило. И даже иногда делать вид, что некоторые зарубежные контракты вообще не имеют никакого отношения к России — а ведь многие тысячи американцев знали, что, например, в Северной Корее уже три больших судостроительных завода были укомплектованы самыми современными именно американскими станками — а в результате, поскольку довольно мощный уже рыболовецкий флот северян крайне неплохо обеспечивал население рыбой, поток граждан демократической Кореи на Север с каждым годом увеличивался…

И количество подобных причин для взаимного недовольства (если не сказать взаимной ненависти) лишь расширялся, а это уже становилось опасно. И особенно опасным он стал после того, как узкоглазые обезьяны взорвали свои атомную, а менее чем через месяц и водородную бомбы. Поэтому, когда русские предложили (после длительных и очень непубличных переговоров) провести встречу на высшем уровне, Рональд Рейган не думал ни секунды: если у русских такие успехи в промышленном развитии, то в руководстве там точно не идиоты сидят, а с людьми умными можно хоть о чем-то приличном договориться. А когда ему сообщили, что русские включили в состав делегации заместителя председателя русского Совета министров, он даже обрадовался: по источникам из разведки было известно, что она является… в общем, коммунизм она, похоже, тоже сильно не любит. Правда, неизвестно, насколько эта информация окажется достоверной, но в любом случае с ней поговорить смысл точно имеет. Тем более имеет, что она вообще очень демонстративно там, в России, жила вообще не по коммунистическим традициям: у нее, как было установлено совершенно точно, в Москве был собственный пентхаус, размерами превосходящий любой частный дом в стране, несколько личных самолетов, собственная служба безопасности, сотрудников которой она успешно продвигала на самые высокие посты. И даже бывшего советского премьера она одно время держала при себе в качестве помощника!

И была она исключительно честолюбива: даже трудно подсчитать, какие деньги потратила Россия, чтобы сделать ее первой женщиной в космосе — но то, что для этого она перевела на себя вообще все финансирование русских космических программ, было известно с абсолютной достоверностью. Как и то, что даже в правительстве и в партийном руководстве никто не знал, сколько же она на эту программу на самом деле тратит денег, так как тут она вообще не перед кем не отчитывалась.

Рейган снова подумал, что с этой женщиной он точно сможет найти общий язык. И при обдумывании данной мысли Ронни усмехнулся внезапно пришедшей в голову смешной шутке:

— Да, надеюсь, она из меня не сделает правоверного коммуниста, — повторил он уже вслух. Но шутка осталась никому неизвестной: в кабинете при этом других людей не было…

В Вашингтон мы вылетели на правительственном Ил-62, причем на том, который считался «моим». Таких у стране было четыре штуки, и как раз мой был «самым скромным»: в нем имелось четыре каюты, небольшой «зал заседаний» и — чем он принципиально отличался от трех других — зал тренажеров. Тоже небольшой, но для поддержания формы во время полетов мне его хватало. И тем более хватило во время этого перелета: Николай Семенович, возглавляющий нашу небольшую делегацию, точно спортом не занимался (то есть в полете не занимался), а кроме нас двоих в делегацию входили два мужчины из МИДа и две моих «секретарши», которых Лена назначила. Впрочем, я на тренажерах только зарядку сделала в конце полета, чтобы не заснуть, пока мы будем из аэропорта до выделенной нам резиденции добираться: все же вылетели мы уже вечером, и вечером же прилетели, но вечером по Вашингтонскому времени, а в Москве уже и утро наступило. Николай Семенович почти весь полет проспал, а я все же старалась бодрствовать: визит намечался довольно короткий, на пару дней всего — а ляпнуть что-то из-за того, что мозги плохо соображают из-за джет-лага, мне очень не хотелось. А я еще за неделю до визита потихоньку для себя «время сдвигала», так что особых неудобств мне перелет не принес.

На самом деле делегация СССР была куда как больше, просто еще человек семьдесят летели в США на другом самолете — и они прилетали в аэропорт Даллеса. А нас вели на авиабазу Эндрюс, что подчеркивало важность нашего визита и уважение со стороны хозяев встречи. И руководителем делегации был Николай Семенович потому, что встречаться с Петром Мироновичем — «главным коммунистом планеты» — Рейган категорически не захотел. Но, как говорится, мне же легче…

Последний раз я была в Вашингтоне лет так тридцать пять спустя — и нынешний мне понравился гораздо больше. Во-первых, город еще не превратился в афрожопое гетто, пока еще вроде белые в городе были все же большинством, и, вероятно по этой причине, улицы, по которым мы проезжали, все же помойкой не выглядели. Но вот посольский комплекс на Висконсин-авеню только еще начал строиться, так что спать мы отправились в выделенную нам в качестве резиденции гостиницу. Небольшую, но довольно приличную, то есть по американским меркам вообще роскошную, и довольно близко к Белому дому. А на следующий день в десять утра началась наша официальная встреча.

Вообще-то основной тематикой встречи было (по официальной версии) расширение и углубление торговых отношений, но на самом деле вопросы там поднимались совсем другие. И я даже не могу сказать, что «понимались», Николай Семенович очень кратко повторял то, о чем уже успели договориться американские и наши эксперты — точнее, доносил до Рейгана наше понимание этих договоренностей. А я тоже в этой встрече «один на один» участвовала, в качестве переводчика. И не только переводчика: мы с Николаем Семеновичем (и некоторыми другими товарищами) всю программу встречи еще в Москве тщательно обсудили, так что на мою долю тоже много чего пришлось.

Янки из всего стараются устроить шоу: встреча началась под свет софитов, Рейган сказал, как он рад встретить нас на американской земле, отвесил мне комплимент, подчеркнув, что он особенно счастлив поговорить с первой женщиной, побывавшей в космосе. Я в ответном слове уточнила, что всего лишь одной из первых, а если измерять расстояние от пола кабины до головы космонавта, то все же первой, хотя и на доли микросекунды, в космосе была Света Шиховцева, и что я по тому поводу сильно переживаю — что очень повеселило собравшихся журналистов. Ну а потом журналистов прогнали и мы уединились в знаменитом Овальном кабинете.

То есть уединились вчетвером: американский президент, его переводчик и мы с Николаем Семеновичем. И Рейган снова сообщил, что он страшно счастлив встретиться со мной как с человеком, побывавшим в космосе. Я тоже выразила восхищение его талантами в кино, рассказала, что видела довольно много фильмов с его участием и что лично мне больше всего понравилась его роль в «Убийце». Ну, актер он все же был действительно очень хороший, но не ему тягаться с теткой, которая собаку съела на бизнес-переговорах с «партнерами», готовых тебя до костей обглодать. Да и школа у него была… несколько устаревшей, для меня устаревшей: все же в Автономном университете Мексики уделялось особое внимание процессу ведения деловых переговоров.

А когда обмен комплиментами закончился и основные тезисы были сторонами изложены, Николай Семенович (как и было предписано в «нашем» сценарии) предложил Рейгану и переводчика удалить:

— Я вообще думаю, что даже очень хороший переводчик, так как он все равно не сможет прочитать мысли человека, чью речь он переводит, что-нибудь, да переврет. А Светлана Владимировна американский английский знает почти как родной, вас она точно без переводчика прекрасно понимает, а так же понимает, как мне ваши слова на нашем языке изложить. Что же до переводов на английский… она полностью у курсе всех обсуждаемых вопросов и потому то, что я буду говорить, она вам изложит более профессионально, чем переводчик. И не потому, что ваш переводчик плох, а потому что она-то как раз чуть ли не лучше меня знает, о чем речь и уже знает, как правильно будет это изложить на английском. В переговорах, подобных сегодняшним, часто важнее всего некоторые нюансы, о которых она уже знает и мои, скажем, определенные умолчания… не умышленные, а связанные с тем, что для меня они кажутся очевидными, она уж точно не упустит.

Рейган немножко подумал, обменялся со мной несколькими фразами, заметил, что «я говорю, как полжизни прожившая в Калифорнии» и переводчика отпустил. И когда мы остались уже втроем, я начала уже серьезное общение:

— Мистер Рейган, то, что мы уже обсудили, я считаю действительно весьма важным. Но, к моему глубочайшему сожалению, работавшие с нами ваши эксперты то ли побоялись, то ли застеснялись обсудить вопросы, которые, я убеждена, вы считаете на самом деле важнейшими. Я имею в виду появление бомбы у Мао.

— А вы можете ее у Китая забрать?

— К моему личному сожалению мы это сделать уже не в силах, и никто этого сделать уже не сможет. Но пока, и я надеюсь, довольно продолжительное время и в будущем, мы в состоянии его удержать от ее применения. С некоторыми трудностями мы, причем действуя вместе, сможем удержать от применения бомбы и Индию, про Англию я вообще не говорю, вы и без нас с этим прекрасно справитесь, а французы все же головой пока думать не разучились и тоже серьезной опасности не представляют. Конечно, такая работа требует и изрядных затрат…

— Вы хотите, чтобы США оказали вам финансовую поддержку?

— Нет, мы, как и вы, имеем достаточно своих средств на такую работу. Но пример Китая показывает, что даже имея довольно скромные финансовые и научные возможности, бомбу создать все же возможно, и у нас есть веские основания полагать, что ряд стран именно эти сейчас и занимаются. А существующая декларация о нераспространении ядерного оружия…

— А чем она вам не нравится?

— Нравится, но, мне кажется, ее просто недостаточно.

— А мистер Патоличев тоже так думает?

Я перевела вопрос Николаю Семеновичу и он, несколько секунд подумав, с довольным видом ответил «Йес!», что вызвало широкую улыбку на лице Рейгана.

— Тогда я продолжу. Я не предлагаю немедленно бросится проталкивать в ОНН новый вариант декларации, я предлагаю вам просто подумать вот о каких возможных — я подчеркивая, именно возможных — вариантах ее ужесточения. Которые даже в ООН согласовывать будет не обязательно, потому что по моему мнению будет вполне достаточно, если мы, вы, французы с англичанами и Индия с Китаем такие предложения примут. И я уверена, что все нынешние ядерные державы быстро согласятся эти предложения принять, ведь даже если у тебя бомба уже есть, то появление такой же у соседа, с которым ты не в ладах, никого не обрадует.

— С последним вы, пожалуй, и правы. А что конкретно вы хотите предложить?

По ранее согласованному регламенту «разговор тет-а-тет» планировало вести в течение сорока пяти минут, но мы общались почти два часа. Да, Рейган был ярым антикоммунистом, но человеком он был, вне всякого сомнения, очень умным. И еще он (в чем, конечно, ни при каких условиях бы не признался бы) кроме коммунистов люто ненавидел негров. Вообще всех негров — и я об этом знала. Об этом в двадцатых годах двадцать первого века уже довольно много народу знало, а в семидесятых двадцатого не знал почти никто — и мне удалось и на этом сыграть. Потому что на появление бомбы у Пакистана Рейгану было в целом плевать, но появление ее у ЮАР — точнее, информация о том, что у них бомба может довольно скоро появиться — привела его буквально в бешенство. И это помогло нам даже «поделить сферы ответственности» — но я ведь тоже очень неплохо когда-то научилась «обгладывать до костей партнеров по бизнесу», и выдала ему далеко не всю имеющуюся у меня информацию, оставив себе «кусочек на будущее».

Насчет того, что США сумеют «обглодать» южноафриканцев, у меня сомнений почти не было, а вот все остальное… Для прессы мы договорись о том, что наши страны организцют «горячую линию связи» для решения неотложных проблем, увеличат количество авиарейсов между США и СССР, «существенно упростят» взаимную торговлю. Еще кое-что по мелочи — а по главной для меня проблеме… Я ни секунды не думала, что мои предложения янки тут же примут, но мы все же договорились, что обе стороны тщательно сообщенную мною информацию проверят. А так как результаты проверки были совершенно предсказуемыми, то должен был начаться и следующий этап «взаимодействия». И что-то мне подсказывало, что наступит он еще до президентских выброров в США…

Когда русская делегация уже покинула Белый дом и журналисты тоже разошлись, президент спустился в мало кому знакомое помещение, где сидело три человека. Сидели и ждали его прихода.

— Ну что? — поинтересовался «главный американец».

— Эта госпожа Федорова все русскому премьеру переводила исключительно точно, так что мы уверены, что все вопросы действительно оба они прекрасно знали еще до начала переговоров. Никакой отсебятины… кроме вашего разговора, который господину Патоличеву она не переводила. Но и он по этому поводу совершенно не волновался, так что мы считаем, что он… что русское руководство действительно ей полностью доверяет в решении практически любых вопросов. По приведенным ею фактам мы проверку сможем организовать довольно быстро, но если все же действительно окажется, что лаймы…

— Если окажется, то пусть этим займется АНБ, меня сейчас больше интересует другое.

— Думаю, что всю, или почти всю ее информацию мы сможем подтвердить или опровергнуть в течение максимум месяца, а сейчас мы просто примем ее в качестве рабочей гипотезы.

— Мне очень не нравятся такие… гипотезы.

— Они никому не нравятся. Но поскольку мы пока что предсказать результаты выборов не в состоянии… да, визит русских к нам рейтинг партии безусловно повысит, но на сколько точно, мы пока не знаем. Но так как предсказать результат пока невозможно, я бы предложил уже сейчас начать создание специальной группы по противодействию. Потребуется ваша санкция… и финансирование, достаточное хотя бы на следующий электоральный период.

— Собирайте группу, а санкцию и финансирование… подождем результатов проверок. Хотя мне кажется, что эта космическая леди здесь нас не обманывала: у них действительно начинаются проблемы с Китаем.

— Значит, мы все же не зря поработали?

— Значит, мы создали проблему, но создали ее именно себе. Китай с бомбой — это больше наша проблема, чем проблема Советов, и если Советы готовы нам в ее решении помочь… Завтра нужно пригласить побольше бизнесменов на переговоры с русской делегацией. И если они там заключат какие-то контракты, то им — именно по завтрашним контрактам — мы окажем помощь. А теперь дайте-ка мне расшифровку стенограммы, я хочу ее еще раз прочитать. И подготовьте магнитную запись для прослушивания: сдается мне, что эта леди говорила больше, чем произносила, и я не хотел бы ее не понять…

Глава 20

За несколько дней, которые я провела в поездке в США, ничего серьезного не произошло. То есть у нас в стране не произошло, а вот у деда в Корее кое-что все же случилось — но мне кажется, случилось что-то очень неплохое. Правда, теперь мне пришлось думать, как деда все же «обогнать» — а это было очень и очень непросто, и непросто было лишь потому, что Северная Корея — маленькая, а СССР — страна очень большая. По территории, я имею в виду: в КНДР завершилось объединение всех электросетей в единую систему, а у нас все же три четверти страны находились «в изолированных энергорайонах». Но у нас все объединять и смысла не имело, ведь тянуть ЛЭП к какому-нибудь поселку в Сибири, находящемуся на расстоянии сотни километров от другого такого же, смысла не было в принципе. И вообще за Уралом таких мест было очень много — но в любом случае электричество требовалось везде и, к моему глубокому удовлетворению, почти везде проблема и решалась довольно успешно.

Вот только успешно она решалась главным образом за счет дизель-генераторов, а доставка в эти «отдаленные села» топлива превращалась в очень интересные приключения, и цена топлива (и, следовательно, получаемого электричества) становилась просто потрясающей. А если мотор ломался (ведь ничто не вечно), то сразу всему селу становилось очень грустно. Конечно, и в единой системе электроснабжения могут возникнуть проблемы: трансформатор сломаться может или, чаще, на ЛЭП провода порвутся. Но как раз для таких случаев в корейских селах дизельные генераторы (в качестве аварийного источника электроснабжения) присутствовали — но именно как аварийные, а чаще там даже не дизели ставились, а газовые моторы: все же селу для освещения не особо много энергии требуется. А у нас часто, гораздо чаще, чем мне хотелось, дизели были единственным источником электричества.

Правда, в последнее время в таких «удаленных селах» старались все же использовать «дровяные» электростанции ну, там, где с дровами особых проблем не было. Однако для такой станции (даже самой маломощной) нужны были обслуживающие ее специалисты, а с ними все же страна испытывала существенные проблемы. Не с наличием оных, а с тем, чтобы таких, достаточно грамотных, специалистов «заманить» на тупую работу в отдаленный и отрезанный от всех благ цивилизации, «населенный пункт» — ну говоря уже о том, что подобных специалистов в других местах использовать было в разы эффективнее. И вот как раз «достижения» деда могли нам по этой части с проблемами справиться: в Корее началось массовое производство газомоторных электрических систем.

Мотор перевести на газ — дело, конечно, отнюдь не выдающееся, газовые системы для бензиновых моторов и у нас в СССР массово уже производились, и в самой Корее почти все грузовики были на газ переведены, но «система» от мотора отличалась примерно так же, как сам мотор от готового грузовика. Потому что под «системой» понимался не только генератор с мотором (ну и со всей необходимой автоматикой управления), а комплекс, обеспечивающий, в числе прочего, и топливом используемый мотор. Люди-то в состоянии моторы таких электростанций топливом обеспечить, причем даже не переходя на диету из горохового супа и тушеной капусты: везде, где люди обосновались, с неизбежностью образуется много «органических отходов», которые в биореакторе весьма успешно превращаются в столь нужный для работы мотора газ. И речь не о дерьме (хотя и его со счетов сбрасывать не очень-то и разумно, человек его в сутки производит достаточно, чтобы из него выработать от сотни до двухсот пятидесяти литров газа): там, где люди живут, возникает и куча пищевых отходов, и всякие растительные остатки, а если народ там и какую-то скотинку держит, то отходов получается уже очень много. И вот в Корее наладили серийный выпуск небольших (относительно небольших) биореакторов, которые могли выработать газа достаточно для питания газовых моторов в случае, допустим, обрыва линий электропередач. Если газ не требовался, то его закачивали там же, на месте, в огромные (кубов на десять, которые тоже входили в «систему») газовые баллоны, и избытки вообще отправляли по местным газопроводам в районные газовые центры — но да, Корея — она маленькая, там даже в горах от села к селу расстояние в пару километров уже считается большим. А у нас где-нибудь на Севере «излишки» нетрудно и на месте использовать, их еще и не хватит…

То есть для «сторонних целей» не хватит, а вот для электрогенерации будет в самый раз. Но только если ставить именно «систему»: тепло, вырабатываемое мотором, отправлялось на подогрев биореактора, часть электричества потреблял турбодетандер, очищающий метан от ненужных примесей, сама же электростанция питала и все необходимые агрегаты «системы»: автоматику, насосы, и обеспечивала электричеством сам населенный пункт. Любой почти населенный пункт: запущенный дедом завод (причем запущенный как «филиал» судоверфи в Нампо) мог изготовить «системы» мощностью от двадцати пяти киловатт до четырех мегаватт. И любая такая «система» (за исключением биореакторов, которые собирались «на месте установки») поставлялась в собранном и готовом к работе виде. В почти собранном: модули мощностью свыше двух мегаватт поставлялись в двух сорокафутовых контейнерах, которые на месте работы требовалось еще соединить в единый блок, но и это было работой для двух монтажников максимум на два-три дня.

И достоинств такая система имела кучу: ее и ставить было нетрудно где угодно, и она позволяла успешно утилизировать всякий мусор, и КПД у нее был на треть выше, чем на установках с паровыми турбинами, и завод в Нампо на нее гарантийный срок поставил в двадцать пять лет (при регулярном выполнении планово-предупредительных ремонтов, конечно). Но главным достоинством «системы» было то, что для ее обслуживания годился человек с опытом работы сельским механизатором или водителя грузовика третьего класса: практика показала (правда корейская практика) что такого «специалиста» переобучить можно было буквально за пару месяцев. А недостатков было всего два: все же именно «бытовых отходов» для биореактора не хватало, нужно было и дополнительные «местные источники органики» подключать — но если поблизости были болота или хотя бы леса, даже это не являлось серьезной проблемой. А второй недостаток был попроще: цена мотора с генератором в «системе» составляла меньше пяти процентов стоимости системы целиком, а не около двадцати, как на обычных твердотопливных станциях. Но довольно много где и этот параметр оказывался совершенно не критическим.

А вот то, что мощности корейского завода для обеспечения Союзных нужд явно не хватало, вызывало грусть — и мы с дедом долго спорили о перспективах увеличения производства таких систем. То есть споры шли о том, где строить новые заводы по их производству: я хотела где-нибудь на Дальнем Востоке (например, в том же Благовещенске, где намечался приличный «избыток электромощностей») выстроить три необходимых завода «полного цикла», а дед меня убеждал, что это будет беспросветной глупостью. Потому что двигатели для них производились или на автозаводах (для систем до пятидесяти киловатт), или на судостроительных предприятиях — и в Корее увеличить их производство было довольно просто и крайне недорого. А выпуск почти всего прочего оборудования было, по его мнению, проще наладить на уже строящемся заводе в городе, который на русских картах назывался Хыйчхон, хотя сами корейцы его название произносили куда как проще: «Хичон». Ну, на мой слух они именно так его и называли…

Единственное, что, по мнению деда, имело смысл делать в СССР, было десятикубовыми (или двадцатикубовыми) баллонами для промежуточного хранения биогаза и последующего хранения метана. Баллоны-то были изделиями несложными, но весили они больше, чем все остальные части «системы», и смысла их из Кореи возить просто не было. Но в Корее их уже неплохо делали, а у нас… в СССР такие тоже изготавливались, но, как показала быстрая проверка «наличных мощностей», в количестве, явно недостаточном для массового применения в «системах», а нарастить их выпуск было почти невозможно. То есть без постройки новых заводов — а строить заводы только по выпуску этих «железных бочек» я сочла делом не особенно перспективным.

Но в конце концов в этом споре победил дед: в марте, уже через месяц после отправки в Корею всего заказанного им (в обмен на отгружаемые в Индию электростанции) оборудования он, так и не прекратив со мной спорить о необходимости постройки новых заводов, просто втрое нарастил производство «систем» мощностью от двухсот киловатт до полутора мегаватт, и на этом споры прекратились из-за отсутствия предмета споров. Но на него у меня обижаться повода вообще не было: он-то, исходя из номенклатуры заказанного оборудования, просто подумал, что с ним на новом заводе можно будет и газоочистные установки попутно делать, а то, что по планам товарища Кима там строился крупнейший в Азии завод про производству газоразделительных установок, он просто был не в курсе. Завод-то строился по «программе» министерства черной металлургии Кореи, а дед в этому министерству отношения практически не имел…

А у меня появился новый повод подумать, что еще можно и нужно в СССР выстроить: Ильсен не поленился лично мне позвонить и поинтересоваться, нужен ли Советскому Союзу в больших количествах ксенон, криптон и — отдельно — неон сверхвысокой очистки. Потому что если не нужен, у него уже есть потенциальные покупатели — но я, его даже не дослушав, сказала что СССР «берет всё». По крайней мере о ксеноновых лампах я представление имела, а для чего нужен особо чистый неон, мне тоже рассказывать было не нужно. А чуть позже выяснилось, что своим согласием «забирать все, что он сможет предложить», я сняла с души товарища Кима тяжелый камень: «потенциальным покупателем» оказалась совершенно американская фирма, причем обещавшая в обмен почти любую станкостроительную продукцию в КНДР поставлять — а с американцами товарищ Ким никаких дел иметь не желал по идеологическим соображениям. Но и об экономике своей страны он не забывал, и хорошо представлял, кто побеждает в извечной борьбе холодильника с телевизором. А еще он на самом деле искренне считал, что я из американцев смогу с теми же ресурсами куда как больше полезного извлечь, в том числе и для Кореи.

И для Китая: я теперь очень хорошо знала, откуда у деда Игната так много друзей там среди высокопоставленных военных, а они (эти друзья) через него у меня тоже немало интересного запрашивали. Хотя и предлагали тоже немало: например, они предложили поставлять в СССР в огромных количествах небольшие ветряки, такие же, какие у нас делались для карманных радиоприемников. Почти такие же, но втрое дешевле: там лопасти для ветряков не такие высокотехнологичные делались, зато они обходились в такие копейки, что сломанную было проще заменить, чем заниматься ее починкой. Но они и сами прекрасно понимали, что это все мелочевка, а запрашивали-то они вполне себе серьезное оборудование — но если раньше о закупке такого и разговаривать с буржуями было бессмысленно, то после широко объявленного «упрощения торговых связей США и СССР» и в других капстранах на такие сделки стали смотреть куда как проще. И, в частности, на них стали проще смотреть во Франции.

В отличие от маленькой Кореи переводить Китай на «русскую колею» смысла не имело ни малейшего, однако поставлять туда локомотивы и вагоны из СССР было крайне непросто. Точнее, даже если бы мы и могли их изготовить под колею европейскую, их на самом деле в Китай доставить было крайне трудно: сейчас много вагонов (то есть почти все пассажирские) и электрические локомотивы им продавали чехи и немцы, но все это перевозилось морем, что было и долго, и все же довольно дорого. А французы на самом деле умели делать лучшие во всей Европе локомотивы, и вагоностроение у них было очень неплохо налажено — так что мысль о строительстве производства всего этого непосредственно в Китае, но по французским технологиям просто витала в воздухе. И оставался пустяк: купить нужные заводы во Франции — но, хотя деньги на это у товарища Мао нашлись, французы продавать заводы именно в Китай не захотели. А продать в СССР согласились, причем даже условие о том, что я выстрою эти заводы где захочу и готовую продукцию тоже куда угодно поставлять буду (правда, за исключением Западной Европы) их вообще не смутило. Был, правда, в договоре на поставку двух заводов один мелкий нюанс: заводы продавались лично мне (а не Советскому Союзу) — но лягушатники были все же не в курсе того, что разговаривают они с абсолютно циничной бизнес-теткой, не имеющей «коммунистических моральных принципов» — и товарищ Мао просто мне подарил все нужные для такой закупки деньги. А я ему за это дала «честное слово», что заводы, купленные у французов, я выстрою в «особом районе» и всю их продукцию буду поставлять в Китай, причем «по себестоимости». А когда заводы полностью самортизируются (то есть через пятнадцать всего лет), я из просто «выкину», и мне будет вообще плевать, кто их «подберет».

Если смотреть на все это издалека, то товарищ Мао сильно рисковал: мы не подписали по этой сделке вообще ни одного документа. Но если посмотреть поближе, то риску тут не было ни малейшего: «паркинсон» его сделал уже настолько немощным, что всем окружающим стало очевидно, что долго он уже не протянет, так что и отвечать за содеянное ему точно не придется. А вот с официальным теперь уже преемником Мао я пообщалась отдельно и мы быстро нашли общий язык. В том числе и потому, что Су Чжу оказался хорошим знакомым деда Игната еще со времен войны с японцами и очень его уважал за работу уже во время войны с Гоминьданом. Друзьями они не были, но Су Чжу слова деда Игната воспринимал с уважением (хотя со многим и не соглашался), а тут еще результат работы Игната Дмитриевича в «особом районе» очень наглядно проявились — и, после того, как я ему вкратце рассказала о методах достижения подобных результатов, он и с «выходкой» Мао смирился, и даже предложил мне еще пару программ таким же манером обеспечить оборудованием. Правда, пока с новыми предложениями я была вынуждена погодить: информация о тои, что зампред Совмина и секретарь ЦК стала долларовой мультимиллионершей и «владелицей заводов, газет, пароходов» просочилась в ряды «честных коммунистов» и вызвала определенное бурление… причем точно не масс.

И гасить это бурление был вынужден лично Петр Миронович, который был полностью в курсе всей авантюры с приобретением железнодорожных заводов. Но и ему это сделать было непросто: все же официально он суть операции никому рассказать не мог, а другим способом объяснить, «как партия допустила, что секретарь ЦК стала крупным капиталистом», он возможности не имел. Поэтому он старался все свести к тому, что-де «товарищ Федорова да, сумела заработать много денег, но тратит она все эти деньги исключительно на укрепление дружбы между народами и развитие стран социалистического содружества». Звучало все это не очень убедительно, но все же «личное обаяние» товарища Машерова и заметно укрепившийся в партии его авторитет сработали. То есть сработали достаточно, чтобы шум в руководстве партии все же стих. И стих он очень вовремя: в сентябре (вроде бы «точно по графику») в Китае закончилась «эпоха Мао Дзедуна». И началось нечто иное, но для меня произошедшее уж точно неожиданностью не стало.

Точнее, несколько неожиданным стало то, с какой скоростью товарищ Су Чжу (выступавший под партийным псевдонимом Хуа Гофэн) провел зачистку партийного руководства, причем гораздо жестче, чем это было в «моей прошлой истории». И заметно «шире»: под раздачу попало гораздо больше бывших партийных руководителей. Но мне размах этой зачистки понравился, там много тех, кого я считала откровенными врагами Советского Союза, убрали (причем «из числа живых»), и ближайшие перспективы развития именно социалистического Китая меня пугать перестали. И не только меня — по крайней мере, судя по тому, что товарищ Машеров предложил мне составить новый план помощи в скорейшем строительстве социализма у «южного соседа», он тоже тамошние перемены воспринял позитивно.

А еще — но уже только с моей точки зрения — на «позитивность» сильно повлияло то, что в США у руля стоял Рейган, а не Никсон: в «прошлой истории» Никсон все же сумел (хотя и на непродолжительное время) «включить Китай в свою орбиту», а теперь и в Китае не осталось желающих «улучшить отношения с капиталистами», и в США даже намека на попытки «приблизить Китай к Америке» не было. Даже напротив, Рейган прислал (правда не Машерову, которого он по-прежнему считал «воплощением коммунистического зла», а товарищу Патоличеву) письмо с предупреждением, что любые попытки что-то в США закупить для перепродажи в Китай приведут к разрыву столь непросто выстраиваемых сейчас «новых торговых отношений». Но, как говорится, не очень-то и хотелось: в мире много у кого можно было что-то нужное купить, да и в СССР почти все, что по моему единственно верному мнению Китаю срочно требовалось, изготовить было не особенно и трудно. Или в Корее изготовить, там ведь тоже промышленность на месте не стояла.

И не просто не стояла: к станкам уже начали вставать дети, рождению которых я столь сильно (хотя и исключительно «морально») поспособствовала. А то, что дед очень сильно постарался многочисленные заводы выстроить в расчете на односменную работу (в связи с нехваткой рабочей силы), сейчас позволяло наращивать производство уже без строительства новых предприятий: там просто увеличивали количество смен.

То есть на самом-то деле это тоже было проделать не очень-то и просто, но куда как проще (и сильно дешевле), чем строить новые заводы. К тому же на существующих предприятиях уже опытные рабочие быстрее и проще передавали свой опыт подрастающему поколению, так что и объемы брака в производстве не увеличились пропорционально росту этого самого производства. Пока еще к станкам становились почти дети, лишь начинающие осваивать рабочие профессии, и рост производства был даже не особо и заметен — но он уже был, а вот года через три, когда эти дети подрастут и профессии как следует освоят…

У деда Игната проблем с «новыми рабочими» вообще не было, зато уже к середине октября и проблема со «старыми специалистами» практически исчезла: Хуа Гофэн не просто «отменил культурную революцию», но и всех, кого за время ее существования не успели уничтожить, полностью реабилитировал и вернул на нормальную работу. То есть он хотел вернуть туда, откуда их в свое время выкинули, но и у него возникла пресловутая «жилищная проблема», поэтому дед Игнат очень много возвращаемых из ссылки в деревню специалистов смог перетащить в «особый район». И даже смог частью из них «поделиться» с дедом. Не очень большой частью, все же языковый барьер действительно существовал — но в Корею прибыло несколько сотен специалистов, владеющих по крайней мере русским языком (так как они в СССР и выучились на специалистов), и в Вонсане заработал целый медицинский институт, в котором будущих корейских врачей обучали китайцы. Врачей в институте и фельдшеров в организованном при институте техникуме, а еще и просто медсестер в организованной там же двухлетней «низшей медицинской школе». Вроде и пустяк, но когда в стране людей заметно меньше двадцати миллионов, добавка даже по пять сотен врачей в год оказывается очень даже заметной.

Но, конечно, куда как больше этих специалистов приступили к обучению людей непосредственно в Китае, а еще больше стали не учить, а работать. Когда мне дед Игнат прислал перечень тех специалистов, которых он смог к себе забрать, я удивилась очень сильно: все же в Китае до сих пор жрать было особо нечего, а в «особый район» он смог завербовать одних агрономов (причем, по его словам, очень неплохих) почти две тысячи. И им уж точно работы мало не покажется: «наверх», на Лессовое плато, уже качалось воды достаточно, чтобы оросить больше полумиллиона гектаров, и крестьян на эти поля уже удалось поднабрать — а вот руководить этими совершенно безграмотными крестьянами… теперь стало, кому руководить. Вот только кроме вождения руками там еще и техника требовалась современная, но тут уже и СССР (в моем лице), и КНДР (в лице деда и лично товарища Ким Ильсена) помощь оказывали максимально возможную. Причем корейцы старались изо всех сил: за «холодное железо» платить им китайцы должны были выращенными на новых полях продуктами (частью этих продуктов), а в Корее все еще избытка продовольствия не наблюдалось. А вот «избыток едоков» лишь нарастал: хотя товарищ Ким и серьезно ужал льготы по рождению детей, сокращения рождаемости почти и не было. Так что Ильсену оставалось только молиться, чтобы подрастающее поколение, которое через несколько лет достигнет детородного возраста, не последовало примеру родителей…

Но высокая рождаемость была проблемой Кима и теперь проблемой Хуа Гофэна — а в нашей стране Петр Миронович был озабочен (сильно озабочен) тем, что уровень рождаемости начал заметно снижаться. Подросло послевоенное поколение, и оно как-то не очень стремилось «решать демографические проблемы страны». По этому поводу товарищ Машеров даже собрал небольшое совещание, и на нем меня попросил «поделиться с массами» мыслями относительно способов повышения этой самой рождаемости:

— Светлана Владимировна, мне кажется что вы, как мать уже шестерых детей, лучше всех нас знаете, как решить эту проблему.

— То есть, вы хотите сказать, вы сами не знаете, как делаются дети? Ну, в принципе я могу раскрыть эту страшную тайну, вы только молодежь из зала уведите…

— Светлана Владимировна! Вы не можете все же перестать паясничать? Мы сейчас обсуждаем действительно серьезную проблему: в стране вот уже второй год в нескольких республиках прироста населения вообще не происходит, и в перспективе это может привести…

— А я и не паясничаю. Я на самом деле считаю, что в данный момент мы ничего сделать с этим не можем. То есть мы — это Совмин и советская промышленность и советское же сельское хозяйство. Потому что вопрос это вообще не экономический… то есть в некоторой степени все же экономический, но с именно этой экономической стороны мы уже все необходимое сделали. И теперь дело за идеологическим сектором, а если точнее, то… скорее всего, за идеологическим отделом ЦК и Министерством культуры.

— Так, у вас есть конкретные предложения по мерам, которые, по вашему мнению, нам следует принять?

— Есть, но если я их начну сейчас излагать, то закончу изложение где-то к концу лета, да и то, если перерывы на обед отменить. А если очень кратко, то я предлагаю идеологическому отделу ЦК в работ Минкульта не вмешиваться…

— Отвергается сразу.

— Не вмешиваться, а Минкульт просто передать под управление мне. Так придется очень основательную чистку провести…

— Какую чистку?

— Неверно выразилась: зачистку. Примерно такую, какую в руководстве КПК провел товарищ Хуа.

— Я — за, — немедленно откликнулся Николай Семенович, — Светик зачищать любит и делает это весьма качественно. И радует не сама процедура, в ее результат…

— Я тоже, пожалуй, Светлану Владимировну в этом начинании поддержу, — заметил Пантелеймон Кондратьевич, свое место в ЦК еще сохранивший. И, насколько мне известно, и Николай Александрович возражать не станет. Но если хотите, я ему сейчас просто позвоню…

— Не стоит его беспокоить, в том, что он товарища Федорову поддержит, я и не сомневаюсь, — хмыкнул Петр Миронович. — И я думаю, что мы сейчас просто примем правильное решение, а за результатами работы Светланы Владимировны мы посмотрим… месяца через три, все же какое-то время на раскачку ей потребуется. Николай Семенович, вы сами это проведете постановлением Совмина или все же…

— Сделаем, все же это именно дело Совета министров. Но, Светик, я теперь за тобой вдвое внимательнее смотреть буду. Кого-то в помощь тебе нужно будет дать?

— Обязательно, но с Павлом Анатольевичем я сама договорюсь и прикомандировании в Минкульт генерала Уткиной. Ну а всех остальных она сама уже подыщет, мы с ней давно вместе работаем и друг друга понимаем.

— Ну что, — подытожил столь быстро закончившееся совещание товарищ Машеров, — можно считать вопрос решенным?

— Можно считать его начавшим решаться, но и это уже прогресс невероятный. И вы мне только что пообещали три месяца в мою работу в Минкульте не вмешиваться…

— Что? Да, пообещал. И не буду вмешиваться… если вы все же не начнете отстрел неугодных.

— Отстрел — это не наш метод: люди должны помучаться, чтобы на них снизошло раскаяние. А вот это я им точно пообещать могу…

Глава 21

Лично у меня к советской культуре особых вопросов не было. Но вопросов к некоторым деятелям этой культуры накопилось довольно много — не к писателям, актерам и прочим лицедеям, а к тем, кто ими руководил. Причем вопросы эти были давними, я их еще в «прошлой жизни» себе задавала. Но тогда они для меня представляли лишь «академический интерес», поскольку никаким образом я на царящую там «культуру» повлиять не могла, но сейчас такая возможность уже появилась. И я решила, что глупо этим не воспользоваться, тем более что по вопросам развития экономики страны уже появилось довольно много весьма толковых руководителей, которые многие вещи делали гораздо лучше меня — и у меня начало выкраиваться «свободное время». Конечно, большую часть того времени я тратила на семью, с детьми постоянно занималась, а еще с Сережей всякое обсуждала.

И вот с Сережей как-то зашел интересный разговор о возможностях использования вычислительных машин как раз по части развития культуры. И разговор был вовсе не о «развитии в стране интернета», с этим, по моему убеждению, пока еще спешить было несколько рановато — до тех пор рановато, пока компы не станут доступными людям так же, как, скажем, телевизоры с холодильниками. А речь зашла именно об использовании компов в творчестве, то есть как их можно использовать, чтобы сократить в этом творчестве чисто рутинную работу. Ведь в том же книгоиздательном деле сейчас началось очень широкое использование вычислительной техники, во многих типографиях уже стояли машины, с помощью которых производилась и верстка книг, и даже изготовление офсетных пластин — но для этого тексты (и иллюстрации, при наличии оных) нужно было как-то в компы затолкать. И пока это делалось древним, как известно что, способом: с помощью клавиатур, на которых печатали буквочки специально обученные люди. А так как компы стали уже доступны людям с приличным достатком, то теперь и многие писатели (с целью скорейшего издания собственных книг) самостоятельно эти тексты на компах набирали. Да и написание книг с помощью компов заметно упростилось, все же (поначалу исключительно в целях упрощения делопроизводства) и довольно приличные текстовые редакторы были разработаны.

Однако стучать по клавишам было все же не очень-то и удобно, и у нас разговор зашел о разработке на базе вычислительной техники систем распознавания речи. Честно говоря, я даже примерно не представляла, как они «в мое время» были сделаны, но «общие соображения» я мужу изложила — а он, примерно через две недели, просто принес мне план необходимых работ с указанием предположительных расходов на все это. Очень немаленьких расходов — но мне предлагаемая программа работ показалась все же довольно обоснованной, тем более что программу это не Сережа составил, а целая группа специалистов, в которую мой хитроумный муж успел включить и филологов, и — я с трудом это слово вспомнила, но все же поняла, о ком идет речь — фониаторов, и даже отоларингологов. Последних он, кстати, выдернул из медцентра ЦПК: вообще-то они там проверяли здоровье космонавтов перед полетами, а в остальное время в основном бездельничали. То есть все равно работали, в местной больнице работали, но, судя по всему, времени свободного у них оставалось много. Ну да, в ЦПК-то набирали лучших специалистов страны, для них работа в поликлинике вообще была легкой разминкой…

Ну раз на меня отдельные товарищи много разного наговорили, то было бы в корне неправильно их разочаровывать. Так что я первым делом (распоряжением, между прочим, Политбюро ЦК КПСС) «забрала себе» газеты «Советская культура» и «Литературная газета». И теперь действительно стала «владельцем заводов, газет, пароходов» — но вот с пароходами все еще было как-то не очень. В смысле, именно пароходов у меня не было, а пот дизель-электроходов (так официально назывались эти суда) у меня уже целый флот был. И просто дизельные кораблики-траулеры в ассортименте имелись: оказывается, почти весь «перуанский рыбный флот» был на меня записан. Дед постарался, то есть он просто оформил в бумажном виде то, что я ему когда-то предложила. Товарищ Ким-то был в свое время очень против того, чтобы что-то «делать для буржуев и особенно вместе с буржуями», так что в Корее «финская» компания, которая возила туда двигатели для рыболовов, была просто записана как «собственность товарища Светланы Федоровой». Ведь корейцы кто такая эта Светлана знали, и ее уважали, так что для нее строить суденышки не отказывались. Но вот о чем знал только дед (меня он даже не подумал в известность поставить), так это о том, что в Перу все эти «рыбаки» не продавались, а сдавались в аренду — то есть права собственности на них остались за мной. Все это было проделано, чтобы первую дюжину малых морозильных траулеров быстро и без хлопот выстроить и отправить их рыбку для корейских товарищей ловить — но когда рыбка в КНДР через океан пошла, и все остальные суда (включая рефрижераторы, на которых эту рыбу возили) оформили по той же схеме. Просто потому, что из-за какого-то соглашения между Финляндией и Перу в таком случае на все эти суда (находящиеся в управлении у финской компании, хотя и не являющимися ее собственностью) не могло быть обращено никакой взыскание по запросу «третьих сторон», то есть никакие там американцы не могли помешать им ловить в море у перуанских берегов рыбку, хотя бы и для КНДР. В детали я вникать не стала, но сам факт меня посмешил: я, оказывается, теперь полностью соответствовала стихотворному образу «эталонного капиталиста».

Но «эталонный капиталист», если он не хочет превратиться в оборванца, должен своими капиталами управлять. Или с помощью наемных менеджеров, или — если таких с требуемыми компетенциями не имелось, как в моем случае — самостоятельно. Ну я и занялась «управлением культурой», а по факту — расчисткой авгиевых конюшен. И первоначально у меня настроение было исключительно злобное, даже товарищ Машеров его, похоже, почувствовал, предупредив, что проводить массовые расстрелы он не позволит. Но настроение — вещь переменчивая, а меня очень хорошо научили тому, что в бизнесе (в любом бизнесе) действовать «на эмоциях» недопустимо. Так что я, поразмыслив, «расстрелы» решила переложить на Лену, рассказав ей (как бы о «возникших у меня подозрениях») про некоторых товарищей с «наиболее светлыми лицами», о делах которых я еще в «прошлой жизни» многое узнала. Например, о том, что очень конкретные товарищи с удовольствием платили огромные гонорары польскому еврею, служившему во время войны провокатором гестапо — и это при том, что тогда в СССР иностранцев вообще печатали «бесплатно», поскольку Женевскую конвенцию об авторских правах страна не подписала. И ведь тогдашние «издатели» о деятельности этого мерзавца хорошо знали…

В этой жизни у меня получилось конкретное безобразие пресечь, однако у руля издательств все еще сидели те же люди — и вот ими-то я и попросила Лену «отдельно заняться». А по всякой шушере я решила все проделать проще: волевым решением всех их просто отстранила от кормушки. Ведь почти все редакции, киностудии, театры и прочие «учреждения культуры» собственно Минкульту и подчинялись, а в Трудовом кодексе была прекрасная статья «о служебном несоответствии», увольнение по которой даже не требовало согласия профсоюза — и в стране как-то быстро (буквально за месяц) образовалось довольно много совершенно безработных «главных» (и не главных) редакторов, художественных руководителей и прочего «начальствующего состава». А по Минкульту вышел приказ, запрещающий принимать на работу в любые учреждения культуры ранее уволенных по «служебному несоответствию» граждан. И на этом моя деятельность на ниве культуры практически закончилась: я и сама подозревала, что и этого хватит, а Лена подтвердила, что любые «взбрыки» теперь пресекались самими новыми (или старыми — я же чистку провела довольно выборочно) руководителями всех уровней. Причем во многих местах «зачистка» продолжилась уже на местном уровне: все же там люди лучше знали, с кем им работать приходится, и подставляться явно не хотели. А еще очень многие давно сами хотели у себя порядок навести, но прежде руководство Минкульта им это сделать не давало — а теперь, получив «поддержку сверху», они всерьез занялись тем, что в народе получило название «НЭП» — то есть «наведением элементарного порядка».

И в этом плане показательными стали действия Председателя Госкомитета при Совмине по кинематографии. Этой конторой вот уже четыре года руководил Филипп Ермаш, и я потратила целый день в обсуждении с ним простого вопроса: почему в стране снимается так много дерьма. То есть и хороших фильмов немало снималось, но откровенного дерьма снималось гораздо больше — и это не только мне, но и ему очень не нравилось. Однако у него были серьезно связаны руки, он просто права не имел довольно много кого разогнать — и когда я ему пообещала в этом деле определенную поддержку, он рьяно взялся за дело. Правда, так долго мы общались потому, что ему очень сильно не понравились некоторые предлагаемые мною меры по наведению этого самого «элементарного порядка», да и некоторые персоналии, которых не нравились мне, ему казались «весьма перспективными».

Я по «персоналиям» с ним особо спорить не стала — есть Лена, и она свою работу выполнит, а по «мерам» мы нашли «временный компромисс». То есть за появление на рабочем месте актеров в пьяном виде их я согласилась сразу не увольнять с волчьим билетом, а просто вычитать из зарплат и гонораров убытки, из-за пьянства возникшие. И, мне кажется, «главный кинематографист страны» решил, что аккуратно «спрятать» эти убытки будет несложно — но он недооценил «моего коварства». Все же уж что-что, а бухгалтерию «бухгалтера в штатском» из КПТ поставили на высочайший уровень, а в каждую съемочную группу Госкино направить «стажера» из КПТ вообще проблемы не представляло, так что с этим явлением (слишком уж, на мой погляд, массовым) бескомпромиссная борьба началась почти и незаметно, но я была уверена, что не позднее чем через полгода проблема будет практически полностью решена.

А Ермаш своим распоряжением остановил съемки сразу трех фильмов на студии Довженко, двух — на «Мосфильме», и вообще разогнал две или три киностудии, от которых Госкино получал лишь убытки. Еще — в рамках «борьбы с убытками» — он поменял руководство нескольких региональных студий и ввел принцип «полной самоокупаемости» для всех киностудий страны, что тоже серьезно поспособствовало повышению качества кинопродукции. И оставило нескольких «известных кинорежиссеров» без работы — правда, после этого Филипп Тимофеевич (по взаимной договоренности) примерно раз в неделю мне звонил и рассказывал, кто к нему приходил «права качать». Но мне с такими качальщиками разбираться было просто некогда, а у Лены было создано специальное подразделение, такими вопросами занимающееся, так что уже к Новому году звонки Ермаша практически прекратились.

Но я-то занималась все этой «культурой» вовсе не со скуки, задачу, из-за которой я взялась разгребать все эти конюшни, я помнила — и если в плане кино я была в целом спокойна, то вот в плане музыки и литературы я считала, что «все плохо». Потому что там мафия была куда как круче, расчистка требовалась очень серьезная…

«Первый вторник после первого понедельника ноября месяца високосного года» неожиданностей не принес: в США снова победили республиканцы и президентом стал никому в СССР неизвестный Ричард Швайкер. Такой же ярый антикоммунист, как и Рейган, и такой же противник войн — но вот умишком, в отличие от предшественника, явно не блещущий. Республиканцы в этот раз победили на волне народного энтузиазма, поднявшегося после «заключения мира с Советами» (и появления кучи советских заказов у американской промышленности, что привело к заметному сокращению безработицы), но и политика США особо не поменялась, и рост военных расходов продолжился. И продолжились очень агрессивная политика в плане подрыва влияния СССР в третьих странах. Ну и «демонстрация военной мощи СЩА» где только можно и нельзя — и меня это даже радовало. То есть не демонстрация радовала, а то, как рьяно за нее решил взяться свежеизбранный президент. Потому что чтобы «демонстрировать», нужно было иметь то, что демонстрировать — а всякие военные штучки были вещами довольно дорогими. А денег у американского правительства на такие штучки просто не было.

Потому что с бюджетом в последний год президентства Рейгана произошла очень интересная вещь: он почти достиг пятисот миллиардов, но и дефицит бюджета вырос до шестидесяти миллиардов с лишним. Однако получилось сделать так, что сами буржуи этого почти и не заметили: в страну «извне» поступило чуть меньше пятидесяти миллиардов американских денег, ранее циркулировавших за границей. И поступили тоже «незаметно»: внешне все выглядело так, как будто иностранцы что-то в США поставляли и тут же выручку тратили на закупку американских товаров, но по факту эти иностранцы тратили не только «свежую выручку», но и свои «валютные резервы», просто часть закупок состояла из уже имеющихся товаров, а часть была оформлена в виде контрактов на будущие поставки, но с «авансовой оплатой». Проведенной, естественно, через частные банки — и в этих банках образовался «временный избыток наличности», которую они радостно пустили на кредиты фирмам, заключившим уже госконтракты на всякое дорогое военной имущество. То есть госбюджет не почувствовал некоторой нехватки денег, так как все военные компании предпочли воспользоваться более дешевыми (ситуационно более дешевыми) кредитами коммерческих банков — но уже бюджету где-то через полгода нужно будет все эти контракты оплатить…

На самом деле «импорт наличности» в основном провели американские же компании: увидев, что, например, в Индии инвестиции в фармацевтическую промышленность дают от ста до двухсот процентов прибыли в год, янки, работающие там, быстренько распродали все, что могли, «туземцам», выручку на доллары в местных банках поменяли и всю ее «реимпортировали». И для компаний уже совсем американских, работающих на США, это было очень выгодно. Вот только дополнительная «наличность» в течение полугода должна была превратиться в наличность уже в карманах простых американцев, которые радостно побегут ее тратить. И когда денег в стране становится слишком много, а объемы товаров остаются практически прежними, следует что? По моим прикидкам, все эти миллиарды (плюс неизбежные выплаты по заключенные с американскими военными компаниями контрактами с дефицитом бюджета свыше пятидесяти миллиардов, который будет покрываться эмиссией) должны будут разогнать в семьдесят седьмом году инфляцию процентов так до тринадцати. И абсолютный рост бюджета Пентагона реально окажется уже его сокращением.

Впрочем, до этого еще и дожить требовалось, а ведь на Юге янки (и еще больше британцы) сделали серьезные ставки на крупную заварушку. В Афганистане они пролетели, но там пока (с точки зрения американцев и британцев) просто взять особо было нечего — а вот в соседнем Иране была нефть. Много нефти, которую англичане и янки качали как не в себя, но, по их мнению, исключительно жесткое правление шахского правительства мешало им разгуляться по-настоящему. И Рейган допустил серьезную ошибку: он настоял, чтобы шах перестал просто физически эту оппозицию подавлять. Но он-то рассчитывал привести к власти лояльных американцам людей через «прогрессивное студенчество», а реальной оппозицией шаху было местное духовенство, активно поддерживаемое большинством сельского населения — и «все пошло по графику». То есть уже пошло: Мохаммед Реза Пехлеви выпустил из тюрем несколько сотен «оппозиционеров»…

Я составила для Павла Анатольевича «примерный прогноз развития ситуации», он глубоко задумался. А Лена даже поинтересовалась:

— Свет, ты всерьез думаешь, что дремучее духовенство может взять власть в Иране?

— Не такое уж оно и дремучее, там люди все же с европейским образованием. И основной тезис того же Хомейни звучит, что не Мухаммед в Коране что-то неверно написал, а что люди Коран просто неверно понимают, так что под религиозные каноны они что угодно подвести смогут, вплоть до ускоренной индустриализации и развития прикладных наук. Конечно, у них и мракобесия достаточно, но сейчас, пока у нас есть в запасе пара лет, нужно максимально воспользоваться тем, что у нас в Азербайджане официально религия шиитская, и через наше уже духовенство постараться наладить максимально плотные и дружественные контакты с иранскими муллами. В противном случае неизбежная заварушка на нашей южной границе слишком уж много неприятностей нам принесет.

— То есть ты считаешь…

— Я считаю, что когда там шаха скинут, пользы мы все же получим немало: британцы с американцами лишатся доступа к дешевой нефти, Иран больше Израиль поддерживать не будет. Но было бы хорошо с самого начала иметь с новой властью если не дружественные, то хотя бы позитивно нейтральные отношения.

— Займешься?

— Лен, а головой подумать? Там же женщина — это вообще вещь, существо, души не имеющее. Этим должны заниматься исключительно мужчины, причем, лучше всего, носящие фамилию Судоплатов. А у нас другая задача, нам бы побольше детей стране принести.

— Ну ты и скажешь! Я-то уже на это дело совсем не гожусь, да и ты… или всерьез еще детей родить хочешь?

— Ну, за себя лично я не уверена, но мы-то звания и должности не для себя занимаем? А ты, например, среди своих детей правильную пропаганду проведи… а заодно еще раз проверь «Детскую литературу». Что-то мне не очень нравится их последняя программа публикаций на текущий год, я имею в виду запланированных к изданию авторов.

— Ну, какие есть, таких и печатают: мы проверили, они все же очень тщательно отбирают произведения для печати и отбрасывают действительно то, что не просто к публикации не годится, а то, что вообще ни в какие ворота не лезет.

— Из того, что в редакцию поступает, да. Но мне очень интересно, сколько произведений в редакцию вообще не поступает, и особенно интересно, почему это происходит.

— Да там вроде все, что им присылают, прочитывают.

— Вот именно: «вроде». У тебя девки грамотные есть? То есть я знаю, у тебя половина из личного состава с мозгами на месте, я им новую интересную работенку придумала, причем срочную. Пусть в течение максимум трех месяцев напишут два десятка интересных детских книжек. Мне плевать, пусть хоть всей командой пишут, но книжки должны быть именно интересными и поучительными, тематику пусть сами определят.

— Это зачем?

— А затем. Я тут втихушечку парочку книг написала, сказочных, и могу утверждать, что книжки очень даже неплохие. И отправила их в эту самую «Детскую литературу» под псевдонимами, точнее, от лица реальных теток. Так вот, хотя рукописи в редакцию были доставлены уже три месяца назад, я не получила… они не получили ни ответа, ни даже извещения о получении, хотя отправка была именно с извещением. То есть почта-то квитанции о доставке прислала, а вот в журнале регистрации поступлений этих книг нет.

— Я знаю, они книги в журналах регистрируют при передаче их в редакции.

— А теперь глянь вот сюда: здесь в плане выпуска на этот год значатся две очень интересные книжки.

— И чем же они так интересны?

— А тем, что эти книжки почти дословно повторяют те, которые я им выслала, вот только фамилии авторов даже близко не похожи на те, которые на моих рукописях стояли.

— За три месяца… переписали целиком? Я тебя правильно поняла?

— Ну да. И переписать можно было и за пару дней: я же рукопись туда в электронном виде, на дискете отправила.

— Так… интересно… очень интересно. Вот только один вопрос у меня возник: твои книжки были отправлены в ноябре, а план был составлен и утвержден еще в начале октября.

— Вот этим и займись: я там одного товарища очень плотно за жабру держу, он и раскололся: в план ставят чуть ли не произвольные названия, которые при издании и поменять на что-то, более сюжету подходящее, нетрудно. Возьми наших бухгалтеров в штатском, проведи полную проверку канцелярии: в плане все же указано количество страниц принимаемой к печати рукописи, и любая редактура существенно объем произведения поменять не может, там в любом случае предварительный листаж в планах указывается и редактора стараются его придерживаться. А если постараться, то почти наверняка найдутся и исходные рукописи… надеюсь, ты знаешь, как их правильно находить. В способах изысканий я тебя точно ограничивать не буду, любые санкции выдам по первому же запросу…

— Что-то ты подозрительно много заешь об издательских делах.

— Работа у меня такая, знать о том, чем заниматься приходится. Так что ты, как только найдешь тех, кто мои книжки слил на сторону, бери их к себе, зови меня — и мы… нет, я лично их них выбью полные списки обворованных авторов.

— Ну, раз тебе позверствовать захотелось и пар спустить, обязательно позову. Да, мне вдруг интересно стало: а когда ты книжки-то написать успела? Их почитать-то можно будет? Не когда мы уже так зачистку проведем, а сейчас?

— На, держи дискету, наслаждайся. Но эти книги пока нигде печататься не будут, я их не для того создавала. А теперь по чайку? Ника опять новый торт изобрела…

Вообще-то никаких особых книжек я не сочиняла, писатель из меня точно так себе. А вот читатель довольно неплохой, я за свою жизнь много всякого прочитать успела. И некоторых авторов особо понравившихся мне книг запомнила, так что я просто отловила «молодого сибирского поэта» по имени Вячеслав Назаров, уточнила, что фантастика ему нравится и он ее даже пробует писать, взяла почитать уже написанное. Затем мы с ним очень плотно побеседовали и он с энтузиазмом согласился поучаствовать в «небольшом литературном розыгрыше». Я ему вкратце пересказала содержание нескольких в свое время понравившихся юношеских книжек (включая «его же собственное» «Силайское яблоко»), работу профинансировала должным образом, чтобы он не отвлекался на разные пустяки вроде поиска пропитания для себя и семьи — и искомое получила. Точно такую же авантюру я провернула уже с мэтром отечественной литературы Игорем Можейко: ему я подсунула для проработки идею книги Вартанова «Эй-Ай» (предварительно проверив, что в нынешней реальности Степану родиться было не суждено). И вот эти «произведения» я и отправила в «Детскую литературу», поставив авторами двух сельских учительниц.

Вообще-то о том, что такое в издательствах (по крайней мере в моем прошлом будущем) происходило довольно часто, я знала. Вот только о масштабах я даже не догадывалась, а теперь, похоже, догадаться уже придется. И не только мне, а Лена быстро подыскивала нужные статьи в советском законодательстве, позволяющие и «редакторов», и «авторов» отправить убирать снег в Магадане до конца их недолгой, но бурной жизни. Вот только я не совсем учла, что помогать мне в этом не самом простом деле стала женщина исключительно неглупая и более чем работоспособная, так что уже в середине апреля я узнала, что такое творится не в одной лишь «Детской литературе». В гораздо более широких масштабах подобное воровство процветало в Ленинграде, еще сильнее этим «злоупотребляли» в Киеве, а достичь столичных масштабов литературного воровства в «республиках Востока» не позволило лишь то, что в Киргизии и Узбекистане издательства были небольшими. Ну а так как в МГБ имелся свой бюджет, от Совмина вообще никак не зависящий, Лена начала такие же проверки вообще по всем отечественным издательствам. Но вот мою просьбу озаботить своих сотрудниц написанием детских книжек она проигнорировала, ей и без этого «материала хватило». А жаль, девушки у нее работали действительно талантливые…

Но и «литературные потуги» для меня были делом все же второстепенным. Однако, в том числе благодаря и им, и по основной задаче первые успехи начали уже проявляться. Правда, в несколько неожиданной для меня форме…

Глава 22

К лету семьдесят седьмого Лена закончила проверку издательств, ее служащие обнаружили свыше пятисот случаев издания «ворованных» книг. И репрессии по этому поводу были довольно серьезные, причем публичные, так что была надежда, что больше таких безобразий твориться не будет. Но получился и сильный «побочный» эффект: теперь в издательства устремился просто огромный поток графомании, а в суды — не менее широкий поток «жалоб на литературный плагиат». Как-то за чаем Лена мне со смехом рассказала о том, что кто-то прислал жалобу на то, что «писатель имярек» в своей книжке бессовестно использовал имя главного героя, взятого в своем произведении жалобщиком — а героя в обоих творениях звали Денисом Давыдовым…

Ну, дураков и графоманов у нас всегда хватало, а вот кого не хватало, так это честных чиновников от культуры: в ходе расследования выяснилось, что за предыдущие четыре года только официальных жалоб на плагиат в издательства поступило почти сто двадцать штук, но на все такие чиновники давали стандартный ответ, гласящий что «подозрения в плагиате не подтвердились». То есть знало руководство советского книгоиздания о таких фактах, однако предпочитало на них просто закрывать глаза — но Лена им глазенки-то открыть очень неплохо сумела. И, что меня порадовало, нашла все же подходящие статьи в нашем Уголовном Кодексе, чтобы люди «прониклись»: суммы-то в каждом деле фигурировали довольно небольшие, часто меньше пяти тысяч рублей — но следователи МГБ иски в суды направляли не о материальном ущербе пострадавшим, а о подрыве основ социалистического общежития и дискредитации социалистического строя, так что у «товарищей» время подумать о своем недостойном поведении колебалось от трех лет (для «писателей», разово в этом поучаствовавших) до пятнадцати (для организаторов данной схемы).

И с литературой «все стало ясно», но с музыкой было куда как хуже. Потому что народ-то в массе своей в музыкальные издательства партитуры свои не присылал, и придуманные мелодии не бросался регистрировать в ВУОАП (а большинство людей вообще не знали о существовании такой организации), но все же к Лены действительно работали очень талантливые и весьма разносторонне подготовленные товарищи. И после того, как нескольких (на самом деле всего троих) они поймали на плагиате у зарубежных композиторов, остальные поняли (даже если кто-то и намеревался, хотя вроде по этой части народ был в основном кристально чист), что воровать все же нехорошо. Потому что наказание было даже не особенно и страшным: товарищей просто исключили из Союза композиторов. То есть внешне не страшным, а на деле это означало, что человек полностью лишался очень многочисленных льгот и очень выгодных заказов со стороны других «культурных учреждений». А главное — у них полностью пропадал смысл подавать свои творения на регистрацию в ВУОАП: по новому положению все произведения уличенных в плагиате творцов там проходили «полную экспертизу», которая могла тянуться до тех пор, пока творение не становилось «общественным достоянием», а до получения экспертного заключения произведение «особой охране» не подлежало…

Интересно вообще-то получилось: чтобы осуществить НЭП в культуре, оказалось достаточных убрать из этой культуры откровенных мошенников — и дальше порядок уже сам по себе поддерживался. А так как воры убирались весьма шумно, наплыва новых в культуру не произошло.

Но опять: я «культуру» начала расчищать для совсем другой цели, и в этом направлении результаты начали проявляться даже раньше, чем на культурном фронте реальные успехи проявились. В силу простой статистики среди пострадавших (и среди воров тоже) нашлось несколько многодетных матерей, и в прессе прошли интервью с пострадавшими писательницами, а так же в опубликованных постановлениях о наказании преступников пару раз проскользнули фразы о том, что «учитывая семейное положение, суд определил наказание ниже минимально определяемого законом» — и это внезапно многодетность изрядно популяризировало. В народе возникло мнение, что «товарищ Федорова, которая сама многодетная мать, всячески готова таким же многодетным помогать во всем» — и быть многодетной просто стало модным. Не то, чтобы все вот прям сразу бросились многодетить — однако Лена сказала, что на заседания судов почти каждая пятая подсудимая редакторша приходила уже в очень беременном виде.

Понятно, что на общую демографическую картину два десятка теток повлиять практически не могли — но уже то, что эти заседания показывали по телевизору, наводили женщин на мысль, что быть беременной — это нормально. И в чем-то даже красиво: все же теток в суд отнюдь не в тюремных робах приводили. В том числе и потому, что беременных даже не арестовывали, им вообще «домашний арест» назначали, а так как они знали, что их по телевизору показывать будут, то они специально перед этим прихорашивались. А так как они все же были «работниками культуры» и определенный вкус имели…

А с лета пошел и поток книг и фильмов со слегка завуалированной пропагандой семей с детьми, и я на этом «управлять культурой» уже перестала. То есть уже ее направила в нужное для страны русло — а как там дело дальше пойдет, мне и не особенно интересно уже стало: появилась уверенность, что пойдет оно в верном направлении. Да и «экономические отделы» Совмина (и ЦК партии) поддержку детства и материнства не забросили…

И особенно не забросили в плане обеспечения детям хорошего летнего отдыха. С весны семьдесят седьмого, после принятия соответствующей программы, началась массовая перестройки пионерских лагерей, в которых («по планам партии», конечно) к концу семьдесят восьмого все жилые и производственные здания предстояло заменить на капитальные. И мне удалось буквально «в последний момент» внести в планы небольшую поправку: эти здания должны были рассчитываться и на эксплуатацию в студеную зимнюю пору. Я выдвинула два замечания: в таком случае эти лагеря можно будет использовать и в осенние, зимние и весенние каникулы, а так же — когда дети все же в школы ходят — в качестве санаториев-профилакториев для взрослого населения. Петр Миронович мои предложения поддержал, но опять весьма своеобразно, под лозунгом «инициатива имеет инициатора»: все дополнительные затраты на обеспечения этого он просто возложил на КПТ.

В принципе, я чего-то такого и ожидала, просто не ожидала, что именно все затраты на меня перевалят. А они выглядели довольно значительными: все же лагеря обычно в какой-то глуши строились, раньше счастьем было если их удавалось хотя бы к местным электросетям подключить. А теперь в каждом лагере требовалась автономная котельная, причем (исключительно по «медицинским показаниям») совсем не угольная. В принципе, и дровяная годилась, однако предпочтение отдавалось газовым — а если в Московском или Ленинградском регионе расходы на местные газопроводы выглядели в принципе подъемными, но в остальных местах, еще массовой газификацией не охваченных, картина выглядела не очень оптимистично.

И вариант «быстренько выстроить рядом газовый заводик с биореакторами» точнее не годился: пионер — от человек размера не особо большого, обеспечить биореактор сырьем не мог, да и все же ароматы от таких установок периодически отнюдь обоняние не радовали. Так что оставался практически единственный вариант: ставить в пионерлагерях газовые цистерны (рядом с лагерями) и обеспечить там регулярный подвоз газа. Тоже проблема решаемая, и даже кое-где давно уже решенная — вот только это «кое-где» находилось в очень далекой Корее…

Так что мне в очередной раз обняла детей (кроме Васи: он все же теперь учился в Технилище и принципиально жил в тамошнем общежитии), мужа — и полетела в Пхеньян к деду. Теоретически модно было все вопросы и дистанционно решить, но это получалось очень долго, там же кое-что нужно было с работниками заводов на месте выяснять и согласовывать, так что я предпочла «действовать быстро». И, как выяснилось, я поступила правильно: благодаря тому, что я лично корейские заводы посещала и лично разные вопросы задавала, я корейскими заводами о многом удалось договориться буквально за три дня. Но лишь о многом, а не вообще обо всем.

Изготавливать необходимую «запорную арматуру» в нужных количествах корейцы согласились и даже радостно мне сообщили, что они «и вдвое больше сделать могут». То есть если мы у себя сами сделаем железные бочки для газа, то в них останется лишь вставить корейские клапана и редукторы. А вот газовые насосы на двести пятьдесят атмосфер там, как выяснилось, в количествах, больших чем теперь делается, они не смогут. А еще мне не очень понравились корейские газовозы: они-то их делали на базе «газонов» — и с цистерной весом в полторы тонны много газа в них перевезти было невозможно. Правда, у меня во время всех этих переговоров появились уже другие идеи по поводу перевозки газа, но до их воплощения должно было еще очень и очень много времени пройти. Так что сразу по возвращении в Москвы я распорядилась заняться разработкой собственных газовозов на базе минских тяжелых грузовиков и срочно подыскать заводы, которые окажутся в состоянии газовые насосы высокого давления делать.

И все это я успела проделать еще до конца мая, однако было совершенно ясно, что выстроенные за лето новые лагеря нужными котельными обеспечить просто никто не успеет. Так что пришлось сильно поднапрячь отечественные котельные заводы и ставить в пионерлагеря обычные дровяные котельные. Так себе решение, но оно хотя бы позволяло добиться того, чтобы весной все выстроенное не пришлось в пожарном порядке ремонтировать. А на будущее специалисты из КПТ предложили ставить там не просто котельные, а небольшие ТЭЦ: все же объемы производства СВЧ-печей были уже достаточными, чтобы и кухни в лагерях ими обеспечить (а это сильно упрощало процессы окормления детворы), но ведь «свечкам» электричества как раз требовалось очень много. Да и мысли установки в жилых помещениях лагерей кондиционеров перестали выглядеть абсолютной крамолой…

Михаил Георгиевич Первухин свою вторую Звезду Героя Социалистического Труда воспринимал не столько как личную награду, сколько как награду всему Средмашу. И награждать Сердмаш точно было за что: весной только за границей было запущено четыре блока АЭС: два полугигаваттника в КНДР и два по сто двадцать пять мегаватт в Китае. А таких «маленьких», по сто двадцать пять мегаватт, блоков и в СССР уже семь штук работало, и сам Михаил Георгиевич считал это главным достижением министерства: станции-то действительно было небольшими, но ставили их там, куда часто и обычным транспортом добраться было очень непросто.

А к осени в СССР должны были постепенно подключаться к общим сетям и четыре блока мощностью уже по гигаватту, правда министр пока это достижением и не считал: вот когда станции заработают… Но и тогда он эти станции особым достижением именно своего министерства считать не собирался: на двух уже были установлены французские турбогенераторы и вообще почти все оборудование «энергетического острова», как называла эти части станции товарищ Федорова, там именно французскими были. А на двух других «энергетические острова» включали по два блока мощностью в пятьсот мегаватт, такие же, как на двух строящихся в Германии и в Болгарии пятисотмегаваттных блоках — тоже своеобразное достижение советских энергетиков, но вот именно к Сердмашу отношения не имеющего. Прямого отношения не имеющего, все же такая компоновка позволяла станцию и на половинной мощности успешно использовать, а пока необходимость так мощность станции сокращать еще довольно часто казалась необходимой.

Однако министра больше волновали не серийные станции (коих в стране уже одновременно больше дюжины строилось), а «перспективные»: Светлана Владимировна выделила министерству просто невероятные средства на проектирование и строительство второго реактора на быстрых нейтронах, теперь уже для электростанции мощностью от шестисот до восьмисот мегаватт по электричеству. И дополнительно профинансировала очень недешевые исследования по использованию в качестве топлива в этих реакторах плутония, извлекаемого из отработавших тепловыделяющих элементов. И поначалу казалось, что работы эти большой сложности не представляют, ведь и в обычных ТВЭЛах до трети получаемой энергии приходилось на расщепление нарабатываемого в них плутония — но довольно быстро выяснилось, что проблем возникает куда как больше, чем это казалось поначалу. Даже такая мелочь, как существенное изменение спектра нейтронного излучения, выявила множество проблем, а уж работа с самим металлом…

Но проблемы решались, так что Михаил Георгиевич надеялся, что уже в следующем году к строительству новой станции можно будет уже приступать. И надеялся, что строить ее теперь будут не восемь лет, как станцию на юге, а уложатся лет так в пять. Очень надеялся: все же возраст уже потихоньку давал о себе знать, а посмотреть на работающую станцию, которая в перспективе могла вообще работать без добавления нового топлива, было очень интересно. И до этого ему очень хотелось просто дожить…

В прошлой жизни я с медициной была в отношениях, которые можно было назвать «дружественным нейтралитетом», но все же считала, что она народу очень нужна. И никогда не забывала о том, что разработка новых медпрепаратов — штука вообще-то очень недешевая. Поэтому я протолкнула через Верховный Совет принятие закона, аналогичного индийскому в отношении патентов на медикаменты и организовала в КПТ специальный отдел, тщательно отслеживающий зарубежные достижения в этой области. Ну и о финансировании собственных исследований по части фармакопеи отнюдь не забывала. А так как «отслеживать» были направлены люди, которых Лена подбирала, иногда (то есть уже пару раз) получалось наладить выпуск чего-то нового и интересного еще до того, как открыватели препарата начинали задумываться о его массовом производстве.

Мне в этом сильно помогало «послезнание»: буржуи только приступали к проверке эффективности чего-то там — а я уже знала, для чего препарат мы будем использовать. Жалко только, что знала я по этой части все же не особо и много, в основном только по названиям препаратов ориентироваться могла — а ведь в «новой жизни» часто их первооткрыватели совсем иными словами обозначали. Но иногда названия выбирались по каким-то «химическим» или сугубо «медицинским» свойствам — и когда я услышала слово «каптоприл», я тут же попросила бабушку-сестренку производством этой штуки заняться. Во всяком случае лекарство лишним точно не будет, ведь в стране каждая третья смерть была связана с сердечно-сосудистыми заболеваниями. А я это название хорошо помнила потому что дед капотеном периодически пользовался в последние годы, ну а у меня с давних времен была привычка очень тщательно листовки-вкладыши в коробки с лекарствами изучать. И особенно тщательно, если эти штуки должны были глотать близкие люди.

А вообще по медикаментам у нас (я имею в виду не меня лично, а СССР) с индусами сложились довольно близкие (хотя и странноватые) отношения. Из Индии к нам пошли уже очень большие поставки всяких лекарств, а еще индийские специалисты и налаживанием таких же производств в СССР тоже активно занимались. И это как раз странным и казалось, ведь индусы таким образом сокращали для себя советский рынок. Но фокус заключался в том, что «сокращали» его вовсе не те, кто там, в Индии, эти лекарства производил, а те, кто их производить умел, но работал в институтах, которые технологии их производства разрабатывали. Причем в институтах сугубо государственных, а у нас они новые фармацевтических производства налаживали вовсе не бесплатно. То есть хотя и за деньги, но еще за это СССР приступил к строительству в Индии атомной электростанции — тоже не бесплатно совсем.

У меня вообще сложилось впечатление, что в вопросе об атомных электростанциях в мире какой-то психоз начался: все их страстно возжелали у себя поставить. Оно, конечно, дело-то неплохое, но ведь обслуживать эти станции (то есть хотя бы нужным ядерным топливом обеспечивать) могли всего четыре страны: мы, СГА, Франция и в какой-то степени Англия. То есть еще и канадцы могли: они ведь у себя АЭС строили работающие вообще на природном уране и там с топливом было все довольно несложно. А вот куда остальные перли-то?

Куда пер товарищ Ким, мне было понятно: он за топливо к АЭС нам передавал много урана. Куда пер товарищ Мао, мне было понятно гораздо меньше: с ним с огромным трудов удалось договориться о встречных поставках урана в количестве, все же хотя и достаточных для производства топлива для его четырех маленьких реакторов, но буквально впритык — а за работу по обогащению он предпочел деньгами платить. С немцами и чехами договоры были даже попроще: и те, и другие просто нам весь добываемый у них уран поставляли, так что было понятно, что топливом мы их обеспечим — если они, конечно, против СССР замышлять плохого не станут.

А вот каким местом думали всякие шведы с бельгийцами, мне было непонятно. И даже французы: да, они уран обогащать умели — но ведь во Франции своего-то урана вообще не было! Понятно, что они рассчитывали уран из колоний (даже пусть и бывших) к себе возить, но относительно колоний у меня возникли очень интересные мысли. Не свои, я просто вспомнила, как в моем прошлом будущем там дела шли — а теперь-то у Советского Союза возможностей стало куда как больше! И, что было важно, меня в имплементации этих мыслей серьезно поддержал Николай Семенович, а затем мы уже вместе стали окучивать товарища Машерова. Успех в этом деле, правда, был относительный, но, по крайней мере, категорически возражать против нашего предложения Петр Миронович не стал — и дополнительная поддержка со стороны Ким Ильсена оказалась довольно важной — и я снова «повернулась лицом к Африке». А противоположной стороной организма — к Западной Европе…

А вот к США я повернулась лишь боком: мне с американцами обострять отношения было крайне не с руки. Потому что США официально установили дипотношения с Верхней Вольтой и даже немного поддерживали финансово ее президента. А страна была не просто очень бедной, а откровенно нищей: уж на что в Гвинее жизнь была паршивой, но по сравнению с жителями этой самой Верхней Вольты любой гвинеец мог считаться весьма зажиточным человеком. И у меня возникла забавная мысль: на примере самой бедной страны Африки показать соседним странам «преимущества социалистического строя» и пользу от сотрудничестве с Советским Союзом.

Задачка была крайне непростая: в стране все же проживало больше пяти миллионов человек (или меньше, там давно никто население не пересчитывал и сколько народу умерло в страшную засуху первой половины семидесятых, никто даже не считал). И брать всех их на содержание у меня лично ни малейшего желания не возникало — но вот просто помочь людям выбраться из беспробудной нищеты я сочла делом полезным. Правда, в стране урана, например, не было — но был цинк, была медь и даже золото (хотя по советским меркам очень немного — я про золото говорю), а главным экспортным товаром был хлопок. Тоже не очень понятно, ведь для выращивания хлопка нужно очень много воды, которой в стране катастрофически не хватало — но такова была реальность и мне нужно было хорошенько подумать, как ее поправить.

Думать-то проблемой не было, проблемой было то, что эта самая Вольта с Гвинеей вообще не граничила, и добраться до нее было можно через другую страну, например — если из Гвинее без промежуточных пересадок — через ту, которая которая называлась Берегом Слоновой Кости. Которая как бы была независимой, но по факту являлась абсолютной экономической колонией Франции. А правил там тоже очень интересный персонаж: в свое время он даже занимал министерские посты во Франции и на французов только что не молился — а вот Советский Союз он искренне считал «воплощением зла».

Еще можно туда было пробраться через Гану — но там военные уже лет десять как свергли «относительно просоветского» президента, который теперь коротал свои дни как раз в Гвинее, из-за чего официальные отношения товарища Секу Туре с постоянно меняющимися правителями Ганы были довольно натянутыми. И вроде бы решения всех этих проблем не просматривалось.

Политического решения не просматривалось, но некоторые проблемы можно было решить и чисто экономическими путями. Та что я, после долгого, занявшего полный рабочий день (причем рабочий день в Пхеньяне, а не в Москве, так что разговор закончился далеко за полночь) т=с товарище Ким Ильсеном и товарищем Архиповым, решила, что «хуже уже не будет» и собралась посетить Париж. Там я уже неоднократно бывала (и в «прошлой жизни», и даже в этой сподобилась) и сам город мне вообще не понравился. Но некоторые пребывающие в столице не очень дружественной Франции французские граждане могли мне оказать в решении моих проблем существенную помощь. То есть был шанс, что окажут — но если не попробовать, то помощи я уж точно не дождусь.

А визит в любую заграницу чиновника моего ранга — это совсем не туристическая поездка, его требуется тщательно подготовить. Тем более, что я туда решила ехать именно с неофициальным визитом — а это предполагало подготовку не только через МИД, но и через торгпредство. Однако Николай Семенович очень серьезно простимулировал (от исходного значения слова «стимул») работников этих организаций — и в начале сентября я была готова. И готова была и «принимающая сторона», так что раним утром правительственный Ил-62 оторвался от взлетной полосы аэропорта «Внуково» и взял курс на французскую столицу…

Глава 23

Вообще-то я и так прекрасно знала, что банкиры — это существа, априори не имеющие ни совести, ни малейшей склонности к патриотизму, но все равно немного удивилась тому, как быстро мы пришли к «консенсусу». И они даже сделали вид, что не уловили мой намек на то, что и поставки запчастей к банковским компам могут внезапно прекратиться, и карточки платежные у них появился шанс как-то самостоятельно попробовать делать. А вот еще более легкий намек на то, что Союз, испытывая серьезные трудности с поставками какао-бобов, готов прилично вложиться в их выращивание в Латинской Америке, они восприняли исключительно серьезно и на обсуждение «необходимости столь больших трат без гарантированного результата» ушло часа два нашего общения. Ну а по вопросу «зачем вам нужна Верхняя Вольта» они сделали вид, что поверили моему ответу: я сказала, что в тамошнем климате с безумными перепадами между дневной и ночной температурой и постоянной нехваткой воду лучше всего отлаживать технику и тренировать людей для будущей постоянно действующей лунной станции.

Ну и практически гарантированные, причем весьма приличные, дополнительные свои прибыли они без внимания не оставили — и обратно в Москву я улетела в предвкушении радостных (для меня) перемен. Переговоры мы начали примерно в полдень двенадцатого сентября, тринадцатого французы — во избежание мистических неприятностей — взяли тайм-аут (а на самом деле его взяли на продумывание нужных для реализации всех проектов финансовых схем) и в среду четырнадцатого мы уже подписали все необходимые документы еще до шести вечера. И во всех этих документах Советский Союз, как одна из сторон контрактов, вообще не упоминался. Потому что, по мнению французских банкиров, правящий в Береге Слоновой Кости Уфуэ-Буаньи при упоминании СССР впадал в бешенство — а контракты все касались именно этой страны. Так что — по предложения президента банка Лионский Кредит — была учреждена совершенно французская компания (правда, полностью принадлежащая некой Федоровой Светлане), которая все оговоренные проекты и должна была вести. Довольно дорогие проекты, в частности, компания должна была всего за три года полностью электрифицировать железную дорогу от Абиджана (крупнейшего порта этой страны) до Уагадугу — столицы Верхней Вольты.

Именно по этой части я так долго и договаривалась с товарищем Кимом: «топливно-энергетическим» обеспечением нужных для этого электростанций должны были служить отходы сельского хозяйства (в основном отходы какао в Береге Слоновой Кости и отходы арахиса в Верхней Вольте). То есть для газовых биореакторов любые отходы годились, просто именно таких было больше всего. Да и то не сразу, предполагалось еще предварительно наладить переработку арахиса «на месте» и в продажу пускать уже очищенные орехи…

Французам это было выгодно, ведь они, контролируя больше восьмидесяти процентов производства какао в стране, при этом на транспортировке могли сэкономить раза в два, а еще они через свои банки «прокручивали» довольно приличные деньги, которыми вся программа финансировалась. Мне тоже было выгодно (как и всему Советскому Союзу), просто у нас выгода была пока что «отложенная». И — что оказалось для меня довольно неожиданным — это было выгодно и товарищу Киму: поставляя в Африку свои «биогазовые электростанции», он создавал (уже создал) довольно хорошую репутацию своей промышленности, а контракт с «французами» — о котором лягушатники в прессе все же сообщили, хотя особо и не акцентируя информацию о поставщике — послужил сигналом «можно», и КНДР еще до Нового года заключила пару десятков контрактов на такие электростанции со странами как раз Латинской Америки.

В общем, все остались довольны, кроме меня: все же Союзу всё это должно было обойтись в пару миллиардов рублей, а отдача от инвестиций ожидалась не скоро. Да и вообще в СССР кроме меня большинство в руководстве сомневалось, что отдача вообще когда-либо возникнет — то есть именно что финансово проект окупится. Но в том, что «политическая отдача» будет, не сомневался никто, и именно поэтому меня руководство страны не сожрало.

Я же считала, что программа окупится и политически, и экономически — но вовсе не там, где предполагало большинство советских руководителей. Собственно Берег Слоновой Кости я вообще не рассматривала в качестве полигона для «социалистического прогрессорства»: во-первых, страна практически полностью управлялась французами, которые неплохо подкармливали власти (да и население) «самой успешной французской колонии». А во-вторых, это самое население с моей (возможно, предвзятой) точки зрения было самым ленивым народом на земле. Во всяком случае, для работы на плантациях (хотя бы того же какао) французы были вынуждены завозить работников из соседних (и даже не очень соседних) стран, так как местные вообще работать не желали. Климат-то там был буквально райский, все росло как бешеное — и именно из этой страны пошло массовое поверье, что африканцы одними бананами питаются. Там действительно бананы очень неплохо росли, причем сами росли, без какого бы то ни было ухода — и Берег Слоновой Кости был африканским рекордсменом по выращиванию (и поеданию) бананов «плантино» — то есть несладких, которые нужно было перед едой как-то готовить — но их было достаточно, чтобы в стране все были по крайней мере сыты. И местным этого хватало — пока хватало, то есть пока цены на какао были достаточно высокими, а в соседней Гане плантации еще не были готовы составлять серьезную конкуренцию. Но до этого славного момента оставалось, по моим воспоминаниям, буквально пара лет. А с точки зрения полезных ископаемых в стране было совсем уж кисло: единственный относительно крупный марганцевый рудник уже три года как был закрыт из-за нерентабельности, алмазные рудники тоже уже работали в убыток и пока лишь золото, добываемое в стране, приносило хоть какую-то прибыль. Но и приносило-то оно прибыли как раз французам, причем, по моим меркам, копеечные, за такие даже бороться как-то стыдно…

Но все же Африка меня интересовала постольку-поскольку — меня больше интересовал отечественный феномен, который в моей «прежней жизни» возник лишь во второй половине двухтысячных годов. Люди, причем в основном молодежь, прекрасно осознавая, что предыдущее поколение были в быту более чем ограничены и жили в довольно паршивых (с какой стороны не посмотри) условиях, изо всех сил стремились обеспечить себе и, что тоже лично мне казалось важным, своим родителям максимальный комфорт. С комфортом страна уже постаралась, по крайней мере жильё большинству людей предоставила довольно неплохое — но просто «крыша над головой» — это еще не комфорт. А вот удобная и красивая мебель, различные бытовые приборы, максимально облегчающие жизнь, условия для отдыха — это внезапно стало весьма востребованным. И по части «отдыха» особо востребованными стали «садовые участки» для горожан, точнее то, что в народе стало именоваться «дачами».

Мне в свое время удалось как-то протолкнуть в правительстве мысль о том, что садовые участки нужно выделять размером не менее двенадцати соток на семью, так что даже в Подмосковье, с его извечной нехваткой свободной земли, участки меньшего размера все же не выделялись. А вдали от столицы в основном размеры участков колебались от восемнадцати до двадцати четырех соток, и как раз к семьдесят седьмому году на этих участках начали массово строиться уже настоящие жилые дома: дети старались дать пожилым родителям нормальный «домик в деревне». В деревне, но с городскими удобствами, так что уже отечественная промышленность начала захлебываться в попытках обеспечить такое строительство… нет, не стройматериалами, их-то как раз хватало. А не хватало того же сантехнического оборудования, оборудования кухонного (и особо дефицитными стали еще пару лет назад никому особо не нужные посудомоечные машины). Слава богу, что хоть с холодильниками проблем не возникло, но тут Советскому Союзу пришла на помощь «международная кооперация» и в торговле появилось много холодильников германского (то есть ГДРовского) и венгерского производства. А с электроплитами проблему помогала решать Словакия — и это было замечательно. Замечательно, если не принимать во внимание один простой факт: вся эта техника работала от электричества и электричество это жрала как не в себя. А появление в продаже кондиционеров проблему подняло уже на очень заметный уровень…

На такой уровень, что в руководстве снова начали очень активно поднимать вопросы по восстановлению множества заброшенных «малых ГЭС»: они-то «в прежние времена» закрывались из-за нерентабельности, поскольку прокинуть ЛЭП от большой станции оказывалось дешевле, чем такие содержать — но когда выяснилось, что летом электричества уже просто стало не хватать, на ситуацию там поглядели с другой стороны. Потому что да, все эти «малые ГЭС» электричество в основном летом и давали, и зимой от них и пользы большой не было, так как в работу включались уже довольно крупные ТЭЦ, главным назначением которых было теплоснабжение городов, а очень много электричества с них получалось вообще в качестве «побочного продукта». Но летом много тепла не требовалось, в просто «греть атмосферу» такими станциями было ну очень уж невыгодно, ведь их и конструировали так, чтобы они в основном именно на «тепло» работали.

Товарищ Первухин (долгие ему лета) даже вышел в правительство с предложением «срочно выстроить несколько АЭС и реакторами, разработанными для атомного флота», аргументируя это предложение тем, что такие реакторы два дополнительных завода могут успешно производить. То есть два завода, которые к «большим» АЭС прямого отношения не имели: заводы в Подольске и в Нижнем Новгороде. К тому же для таких «совсем уже маленьких» АЭС высокая степень заводской готовности всего оборудования обеспечивало крайне небольшой срок строительства, при особом желании (и при должном финансировании) предлагаемые им «Вторая Обнинская АЭС» с двумя такими реакторами по сорок мегаватт электрической мощности и «Сергиевская АЭС» уже с четырьмя такими же реакторами могли быть выстроены и запущены менее чем через два года. Но вот электричество с них получалось бы совсем уж дорогим, да и пока что страна обеспечить их топливом в требуемых объемах была неспособна. На одну заправку топлива бы и хватило, у нас имелся специальный запас топлива для атомного флота — но пока не будут введены дополнительные мощности по обогащению урана, проект перспектив все же не имел.

Хорошо еще, что пришел Михаил Григорьевич именно ко мне, так что мы с ним обстоятельно побеседовали и решили горячку не пороть, а заняться именно обогатительными мощностями. А пока… Товарищ Кротов получил звезду Героя Соцтруда за то, что досрочно (то есть до конца семьдесят седьмого года, а не к лету семьдесят восьмого) запустил еще сразу три завода, выпускающих энергетическое оборудование. И на выбранной Михаилом Григорьевичем площадке возле станции Наугольная рядом с Сергиевым посадом начала срочно строиться не атомная электростанция на сто шестьдесят мегаватт, а газовая на триста. А чуть дальше, на окраине Александрова (то есть уже во Владимирской области) начала подниматься электростанция уже угольная, на которой первая очередь была запланирована мощностью в двести десять мегаватт. И это было лишь началом «новой электрификации страны»: так-то мощности уже достигли порядка трехсот гигаватт, но заметная часть этих гигаваттов размещалась вообще возле Байкала и за ним — и помочь в случае острой необходимости Европейской части страны (и даже Сибири) тамошние станции были не в состоянии.

Однако главный прирост в производстве электроэнергии в летнее время я наметила в несколько иной области. В свое время, когда я в той жизни была еще студенткой, мне попалась забавная заметка (то ли в Знании-Силе, то ли в Технике-молодежи, то ли еще где) о том, что для производстве электричества «технически возможно» использовать даже тепло канализационных стоков. Если в качестве теплоносителя в турбинах использовать не воду, а эфир, который кипит при температуре… в общем, от тепла человеческого тела он уже вскипает. И я в КПТ организовала небольшую группу, которая занялась как раз «эфирной энергетикой». Первые успехи у них были… скромными, но обнадеживающими: они смогли изготовить капсульную энергоустановку мощностью аж в киловатт. Вообще-то народ над «достижением» посмеялся, но я все же работу не остановила, а наоборот, добавила парням финансирование — и прошлой весной они продемонстрировали вполне работающий агрегат уже на пять мегаватт. Тоже, по большому счету, не ахти уж какое достижение — но их установка, работая от обычной теплосети, позволяла успешно утилизировать почти половину тепловой энергии протекающей воды, а при небольшой дополнительном подогреве (до примерно двухсот градусов) получалась уже сверхкритическая установка, с КПД за пятьдесят процентов.

Обычная тепловая электростанция имеет КПД в районе тридцати-тридцати пяти процентов, а при работе в теплофикационном режиме он поднимается до восьмидесяти, а то и до девяноста процентов — то есть почти пятьдесят пять процентов тратится на получение «полезного тепла». И вот если это «ненужное в летнее время тепло» направить в эфирные генераторы…

Да, эфир — штука взрывоопасная, но в капсулированном генераторе он вообще греется горячей водой и водяным паром. Да, пятимегаваттный генератор в производстве стоил столько же, сколько пятидесятимегаваттный паровой агрегат. Но уже то, что при работе ему вообще топливо не требовалось, делало его уже «экономически обоснованным», а так как такие генераторы в принципе работали тогда, когда потребность в электричестве была высока, а ТЭЦ запускать без них было крайне невыгодным делом, делало их применение весьма интересным. И я, как оказалось, не зря потратила почти двести миллионов рублей на строительства завода, который такие генераторы мог выпускать буквально на конвейере — поэтому Николай Семенович, ознакомившись с результатами их использования на Благовещенской ТЭЦ (там были первые два поставлены) выделил группе разработчиков еще очень приличное финансирование и преобразовал группу в проектный институт. Поставив перед ними задачу «разработки более мощных установок», хотя по предварительным расчетам получалось, что изготовить с приемлемыми затратами агрегаты мощнее десятка мегаватт практически невозможно. Но ведь в принципе никто не запрещает на какой-нибудь ТЭЦ поставить много таких агрегатов…

И не только на ТЭЦ, на любой тепловой электростанции: побочным эффектом от использования «эфирных» блоков стало то, что заметно снизилась потребность в охлаждении воды в паровом контуре, что тоже некоторый положительный экономический эффект обеспечивало. Так что завод сразу запустили на полную мощность, и он уже выпускал по одному блоку в сутки — даже несмотря на то, что на электростанции их планировалось ставить во время летнего ППР. Но зато тогда сразу довольно много станций заметно мощность нарастят, ну а на тех, которые будут позже вводиться в работу, их использование уже заранее предусматривалось. То есть проектные институты срочно пересматривали уже готовые проекты, а заводы потихоньку приступали в производству требуемого оборудования. Например, «Красный котельщик» в Таганроге был озабочен изготовлением теплообменников с «повышенным уровнем защиты» и там весь завод уже буквально на ушах стоял. Но и стоял он совершенно не бесплатно: производство этих теплообменников там курировал КПТ, а комитетские ребята очень хорошо знали и умели применять «современные меры стимулирования производства», так что стройуправление КПТ в Таганроге начало реализовывать довольно интересную программу по части жилищного и социального строительства.

Сейчас КПТ сильно изменился по сравнению с первыми годами своего существования: там теперь почти полностью перестали заниматься «решением обыкновенных производственных проблем». Почти все заводы были переданы в профильные министерства, так что только стройуправление продолжало рост, да и то в основном за счет «придумывания» новых технологий в строительстве и разработке новых проектов различных зданий. Еще не сильно сократилось отделение электронной промышленности, но оно теперь больше курировало разработки радиопрома, чем самостоятельными исследованиями занималось. Так что новые проекты в том же Таганроге вызывали огромный интерес, но принципиально ничего нового там не происходило, просто новые дома строились немного новыми способами. Поэтому я, раздав задания куче народа, спокойно занялась «самыми важными для страны делами»: буквально «в ручном режиме» отслеживала стройки новых заводов по производству всякой бытовой техники и пинала (при малейшей возможности) станкостроительные заводы, которые на заводы бытовой техники должны были поставлять станки и оборудование. И, конечно, при необходимости обеспечивала поставки нужного оборудования и из-за рубежа. Причем в последнее время «зарубеж» к таким поставкам в СССР проявлял повышенный интерес: те же шведы с огромным удовольствием обеспечивали новые советские мебельные заводы станками и инструментом, американцы буквально целиком поставляли заводы по выпуску стиральных машин и холодильников. А японцы в этом заметно отставали от того, что я успела застать «в прошлой жизни»: в этой янки им особо развернуться все же не позволили. По сугубо прагматичным соображениям: «тогда» они японцам передали практически даром кучу лицензий, имея в виду сократить собственным расходы на изготовление всякого и по сути «вынести производство за границу». А вот в этой Рейган решил, что убивать собственную промышленность все же не очень хорошо и бесплатных лицензий японцам не обломилось. Еще японская автомобильная промышленность «не взлетела»: сейчас-то их автомобили по некоторым параметрам даже китайским уступали, а влезть на американский рынок через ту же Мексику оказалось делом весьма проблематичным. Просто потому, что янки уже успели оценить качество продукции «мексиканского автопрома», а мексиканское правительство репутацию страны ронять крайне не желало и лицензии на строительство заводов по выпуску автохлама иностранцам теперь не выдавало. Так что сеньоре Луне конкурировать приходилось пока что лишь с германским автопромом, и, хотя эта «борьба» шла с переменным успехом, она все равно нам определенные выгоды приносила: через Мексику мы получали доступ к лучшим достижениям «конкурентов». Даже не путем приобретения и изучения «зарубежных образцов»: на немецких-то заводах работали в основном все же сами мексиканцы — а они другим таким же мексиканцам с удовольствием (и за весьма умеренное вознаграждение) сливали любые «производственные секреты».

А вот в СССР с некоторыми «производственными секретами» ситуация была очень интересной. Такой интересной, что о многих «секретах» не знали даже люди, которые за эти «секреты» по должности отвечали. Например, я кое о чем даже не подозревала, причем не подозревала до тех пор, пока меня не пригласили на испытание одного такого «секрета». А пригласил меня на испытания Василий Павлович Мишин, который у себя в КБ тихо и спокойно занимался разработкой порученной ему ракеты. Причем занимался он этим — в отличие от Королева, который всегда все «тянул на себя» — в тесной кооперации с другими ракетными КБ. И результат его работы меня сильно порадовал: с полигона Тюратам он запустил (причем прямо с Земли запустил) ракету, которая вытащила на опорную орбиту двадцатидвухтонный модуль орбитальной станции. В принципе, даже УР-500 Челомея поднимала больше — но Василий Павлович с Земли запустил все же лишь «вторую ступень» своей ракеты, а по первой «имелись варианты». Два варианта: в качестве первой ступени можно было ставить от четырех до шести «боковушек», разработанных в КБ Челомея или столько же боковушек разработки КБ Янгеля. У Челомея ракеты, как и раньше, работали на гептиле с азотной кислотой, а вот у Янгеля ракета разрабатывалась под новый двигатель Глушко, работающем на керосине с кислородом. И с Янгелевскими «боковушками» носитель мог вывести на орбиту от ста десяти до ста сорока тонн (в зависимости от количестве 'боковушек), а с Челомеевскими уже почти двести тонн. Но и сама по себе вторая ступень (с новым двигателем Косберга) была на грани чуда: она работала на водороде с кислородом. Правда, чудо вообще не в топливе заключалось: эта ступень (как и боковушки) была возвращаемой.

На самом деле полностью возвращаемыми были все же челомеевские ракеты: так его инженеры, чуть ли не самыми первыми в космической отрасли познакомившиеся с компьютерными системами управления, разработали и систему управления посадки этих ступеней «по-самолетному». И складные крылышки, которые тоже как раз у Человея впервые и были использованы, они весьма успешно применили. А у Янгеля и у самого Мишина возвращаемыми были только двигатели, но Василий Павлович мне по этому поводу все очень понятно разъяснил: сама-то ракета (то есть баки и скрепляющие эти баки вместе детальки) были относительно недорогими, их было проще новые сделать чем проводить дефектацию уже отлетавших, а вот двигатели — что у Косберга, что у Глушко — вышли очень дорогими.

То есть все это он мне рассказал уже во время заседания «правительственной комиссии», которую Николай Семенович распорядился мне возглавить («ты же, Светик, у нас одна с ракетным образованием, тебя эти конструктора обмануть не смогут»), и по результатам заседания я наметила программу окончательных испытаний ракеты во всех предложенных вариантах. Там единственной трудностью было лишь то, что «просто так» ракеты пускать было жалко, они же крайне недешевыми получились, а полезных нагрузок такого размера в СССР просто не было. То есть одна была, но ее пока еще доделать не успели — а затягивать испытания смысла точно не было.

Поэтому было принято «соломоново решение», только «с противоположным знаком»: ребенка решили не резать, а две части соединить вместе — и в конце сентября семьдесят восьмого года на орбиту подняли новый «базовый модуль» орбитальной станции вместе с двумя дополнительными секциями. Правда, все это было проделано «через одно заднее неприличное место»: дополнительные секции просто были к ракете прилеплены с помощью своеобразной «этажерки», к основному модулю будучи вообще не пристыкованными — и их теперь требовалось собрать в нечто целое. Я эту довольно непростую работу поручила провести «лучшему космонавту-пилоту Советского Союза», способному, по моему непререкаемому мнению, пристыковать что угодно к чему угодно. И никто против моего предложения даже не возражал. Но вот коварный Николай Семенович поручил мне «лично проконтролировать всю эту работу», и я — очевидно сдуру — согласилась. Ведь сидеть в удобном кресле и с важным видом поглядывать на телеэкраны, транслирующие картинку из космоса просто и приятно…

Но вообще программу запуска «станции в разборе» приняли еще в апреле, так что времени на подготовку — в том числе и работ по стыковке всех модулей новой станции — вполне хватило. А у меня не хватило умишка сообразить, что же Николай Семенович подразумевает под «личным контролем». А когда сообразила, было уже просто поздно дергаться — и шестого октября семьдесят восьмого года я снова с интересов разглядывала нашу родную планету через иллюминатор «Союза»: не иначе, как товарищ Патоличев на меня что-то все же затаил…

Глава 24

Откровенно говоря, лететь куда-то я вообще не собиралась, и когда Николай Семенович предложил мне «поруководить процессом на месте», я лишь из уважения к нему согласилась пройти новую проверку в ЦПК. Но тамошние врачи сказали, что со здоровьем у меня все в порядке, так что оставался вариант «испытать острый приступ тошноты» в невесомости — но я с удивлением поняла (при первом же полете на эту самую невесомость), что теперь организму она нравится. То если это было связано с возрастными изменениями, то ли организм вдруг вспомнил, как ему было тяжело таскать двойняшек, но вместо ожидаемой тошноты я почувствовала какую-то эйфорию — и подготовку к полету продолжила. Все равно имея в виду, что полечу уж точно не я.

Но меня подвела предыдущая работа: я как раз в рамках работы КПТ курировала в том числе и разработку автомата для стыковки «тяжелых летающих предметов» и, видимо, слегка перестаралась: пульты управления этим автоматом я по сути дела требовала сделать удобными для оператора — а по факту оказалось, что их сделали удобными для меня. То есть для человека, с юности работавшего с компами разного уровня сложности и с весьма изощренными интерфейсами — а вот с такими большинству людей нынешнего поколения работать получалось очень непросто. А ведь еще я «на практике» проверяла все поделки работников КПТ и освоила работу со всей этой автоматикой довольно неплохо. С моей точки зрения довольно неплохо, а вот инженеры-тренеры из КМС считали, что «на одном уровне со мной» автоматикой умеет управлять только Светлана Савицкая и Света Шиховцева. Однако Света к моменту полета для стыковки модулей станции всего два месяца как вернулась из трехмесячного полета на «Алмазе» и еще не закончила программу реабилитации. А у Светланы сыну едва год исполнился, и ее врачи буквально в последний момент забраковали, психологи. А вариант поручить управление автоматикой мужчинам даже не рассматривался: все же у женщин хоть немного, но реакция лучше чем у мужчин… в среднем, конечно, но вот как раз у меня (потому что я умела и с компами, и с телефонами и планшетами справляться вообще мозг не подключая к процессу) реакция чуть ли ни на треть оказалась выше, чем у кого-либо еще в отряде. И это при том, что, собственно, мое «управление» должно было сводиться к тому, чтобы в случае любого сбоя автоматики просто как можно быстрее эту автоматику отключить и передать управление Володе Крысину, который стыковку проведет уже в телеоператорном режиме. А в самом хреновом случае — перелетит на стыкующийся модуль и вручную его состыкует как надо.

То есть на самом деле от меня еще требовалось управлять перестыковкой модулей с помощью манипулятора — но вот это почти любой космонавт в отряде мог выполнить. Но раз изначально предусматривался вариант с перестыковкой самого «Союза», пришлось топлива на борт взять побольше, а «ненужных грузов», в число которых и космонавты попали — поменьше. Так что полетели мы лишь вдвоем на четырехместном корабле — и… в общем, напрасно перестраховались. Не совсем все же напрасно, «лишнее» топливо мы аккуратно слили в баки станции…

Правда, слили мы его только через почти три недели после взлета: автоматика сработала на отлично, но работала-то она очень уж неспешно. Очень-очень неспешно: хотя «этажерка» после выхода на орбиту летала примерно в полукилометре от базового модуля, подлет первого «довеска» к стыковочному узлу занимал почти двое суток,, а второго – уже неделю, так как программа исключительно сильно «экономила топливо», а после отстрела первого модуля «этажерка» успела отлететь уже километров на десять. Что тоже было в общем-то понятно: в «довесках» топлива залили ведь по минимуму, а если автоматика сбойнёт и придется их в ручном режиме стыковать, то сколько его потребуется, предсказать было невозможно. Ну а после стыковки нам требовалось проверить все системы в новом модуле, затем провести перестыковку, снова все проверить — так что с начала и до конца всей работы по сборке станции у нас ушло больше двух недель. Так долго скорее всего потому, что пользуясь мощью носителя во все модули еще на земле запихали максимум научной (и не совсем научной) аппаратуры…

После окончания сборки станции Володя (уже в телеоператорном режиме, так как на «этажерке» автоматики просто не было — просто потому что для управления таким агрегатом не успели разработать управляющие программы) ее правильно сориентировал и с помощью двигателя «уронил» неприятную железяку на Землю: летающая по орбите станции штука, изготовленная из прочных титановых прутьев общим весом под пару тонн, явно была лишней.

По счастью, все хорошее когда-то заканчивается и мы, наконец, благополучно вернулись на Землю и «совершили посадку в заданном районе». То есть вполне благополучно сели на территории Советского Союза: на корабле что-то все же успело сломаться и Володе пришлось его сажать вообще вручную — и за то, что он при этом смог промахнуться на жалкую тысячу километров, он заслуженно получил Звезду Героя Советского Союза. А мне Петр Миронович вручил уже Звезду Героя Соцтруда, а когда я пыталась отказаться, Николай Семенович ехидно заметил:

— Светик, ты же там, наверху, трудилась? Причем трудилась героически, так что не возникай.

Ну да, я там тупо смотрела на пульт управления автоматикой — а это труд действительно в чем-то героический: ведь все время хотелось какую-то кнопочку нажать, а я героически такие позывы у себя сдерживала. Однако спорить с пожилыми дядьками у меня все же желания не возникало: они-то мне не мешали своими делами заниматься, и я им мешать не стану. А на мой ответ на предложение «продолжить космические полеты» оба они лишь рассмеялись — благо меня награждали «в узком кругу» и мой посыл никто из посторонних не услышал…

За то время, пока я болталась на орбите, произошли некоторые изменения в руководстве страны. Не всем руководстве, но вот Павел Анатольевич все же вышел на пенсию, а на его место был назначен некто Журавлев. Я о таком вообще никогда и ничего не слышала, однако дед, когда я ему об этом сообщила, сказал, что «Василий Александрович дело знает» и посоветовал мне с ним побыстрее познакомиться. Возможно, что совет был полезный — но дела, у меня просто времени на это не было. Потому что мне вдруг срочно пришлось заняться химией.

Химию мне все же изучать не потребовалось, просто в очередной раз «секретный секрет» мне рассказать забыли. Диметиловый эфир — штука, для низкотемпературных турбин, конечно, замечательная, но у него — кроме того, что он был пожароопасный и вообще-то ядовитый — было еще одно неприятное свойство: при температуре самую малость выше критической точки он начинал разлагаться на всякую еще более ядовитую гадость и терял все свои полезные в трубиновращении свойства. Так что инженеры КПТ просто заменили его фреоном, самым тяжелым из доступных, трифтортрихлорэтаном. Он был совершенно для человека безвредным, невзрывоопасным, в надкритическом состоянии тяжелее воды — а поэтому турбины для него получались гораздо компактнее обычных паровых. Но и у него было одно неприятное свойство: он растворял любые масла, неплохо впитывался полимерами (отчего те сильно размягчались) — и в капсулированных вместе с турбинами генераторах требовалось изоляцию уж очень непростую применять. И вот с производством этой изоляции в стране были серьезные проблемы. На первые полгода работы турбогенераторного завода хватило имеющихся запасов, наработанных в предыдущие лет десять, а теперь требовалось резко производство этой химии нарастить — и главной проблемой было то, что требуемое оборудовании в мире пока что производили только за океаном. Но никому его вообще не продавали, монопольным потребителем этого весьма непростого оборудования была «Доу Кемикл», которая являлась держателем всех необходимых патентов. Я бы и на патенты начхала, однако технологии производства янки держали в тайне и очень о сохранении этой тайны заботились.

Но даже когда эту проблему решат, в глобальном масштабе пара дополнительных гигаватт на страну (а хоть бы и десяток) особо ничего не решала, тут требовались другие подходы. И одним из таких подходов было использование ЛЭП с очень высоким напряжением, буквально до миллиона вольт, и ЛЭП эти должны были передавать ток совершенно постоянный. А обратно в переменный его нужно было преобразовывать с помощью тиристорных каскадных инверторов — и вот для их массового (относительно массового) выпуска нужных тиристоров химия требовалась уже вообще невероятная. А ведь всеми этими тиристорами еще и управлять требовалось внепрерывную, так что и автоматику очень непростую требовалось разработать. Хорошо еще, что буржуи (которые в этой области работать начали еще в пятидесятых) по крайней мере приличную теоретическую базу успели наработать — но воплощение теории в практику все же оказалось делом не особенно и простым. Потому что максимумом, что смогли сделать европейцы, была линия на двести киловольт длиной меньше трех сотен километров. В США сумели сделать больше: у них появилась линии на пятьсот киловольт, которые теоретически должны были соединить Восточное и Западное побережья, но по факту общая протяженность таких линий у них была меньше шестисот миль. А нам требовалось соединить по крайней мере Ангарский каскад ГЭС с Европейской частью страны…

В общем, основной моей заботой стало выискивание каких-то невероятных денег на отечественную энергетику (что, в принципе, проделать было не очень трудно) и эти деньги правильно распределить между разными НИИ и заводами (а это уже очень серьезной проблемой стало). Я же про электричество знала, что оно из розетки поступает… ну, немного все же побольше, но для верного управления отраслью явно недостаточно. То ли дело ракетостроение и вообще космос: тут «заранее известно», кто на что способен и кому стоит деньги выделять. Кстати, нужно будет Макееву третью звезду Героя Соцтруда дать: на последних испытаниях ракета Виктора Петровича из-под воды вылетела и поразила мишень на Камчатке в условиях семибалльного шторма, причем «стартовый полигон» и координаты цели командиру подлодки указали всего за полчаса до пуска. И с этим точно поспешить нужно было, все же Николай Семенович все чаще говорил о выходе на пенсию, а поддержат ли меня новые начальники, было непонятно.

А вот с электроэнергетикой все было сложно, куча институтов (и все же весьма уважаемых специалистов) выдвигали очень разные идеи, и для меня все они выглядели вполне аргументированными — но ведь они друг другу полностью противоречили! Да и химики, которые в этой области работали, тоже очень много разного запрашивали, а на все их хотелки у страны денег все же не было. Мне, откровенно говоря, было проще товарищу Первухину еще пару миллиардов выделить — но ему, похоже, скоро вообще денег не потребуется, и это для меня было очень печальной новостью…

Еще мне не очень нравилось то, что несмотря на все мои попытки «закрыть» продолжение «лунной программы» ее руководство страны не то что останавливать не стало, а еще больше средств в нее вкладывать решило. «Международный престиж» — это, конечно, штука в принципе полезная, однако тратить на него столько средств… Если хотя бы половину этих средств потратить на действительно нужные всяким иностранцам вещи, то и престиж бы лишь увеличился, и вложения бы быстро окупились — а пока «на престиж» в основном товарищ Ким работал. И дед — который мне очень просто объяснил, как этот «престиж» превратится в разные очень полезные для Кореи товары и продукты.

Товарищ Ким с товарищем Менгисту подписали очень интересный договор: по нему КНДР в Эфиопии должна была выстроить несколько средних и парочку крупных электростанций — и две их планируемых ГЭС за счет уничтожения болот в нижнем течении рек должны были создать много новых пригодных для сельского хозяйства земель. И за это корейцы должны были получить определенную часть урожаев, выращенных на этих землях. Ну и рынок для сельхозтехники они попутно для себя создали довольно интересный: хотя крестьяне сами ее покупать не могли, но создаваемые эфиопским правительством совершенно добровольные «крестьянские ассоциации» на трактора и прочие молотилки с косилками раскошелиться были уже в состоянии, тем более им правительство на это и кредиты предоставляло. Кстати, за освоение этих новых земель и сестренке-бабушке орден обломился: за ее полынный препарат от малярии товарищ Менгисту вручил ей (специально для этого в Москву приехав) эфиопский орден Большой Звезды Почета. Раньше-то «эфиопские низины» народ использовать вообще не мог из-за бушующей там малярии, а теперь с ней стало уже очень просто бороться. То есть все равно народ заболевал и даже периодически помирал от малярии, однако и вылечиться стало нетрудно, и умирали люди уже на уровне «статистической погрешности» — а так как это были на самом деле самые плодородные земли страны, то народ был готов рискнуть.

Причем именно в Эфиопии народ всерьез был готов рискнуть здоровьем: радио там стало доступным практически для каждого, новости люди слушали — и были в курсе, что когда выстроят новые плотины, то с малярийными болотами будет покончено. А так как в стране частное землевладение никто вроде отменять не собирался, а в низинах пока что земли раздавали всем желающим (при условии, конечно, что люди на полученной земле все же работать будут), то очень много эфиопов решило, что «лучше даже немного пострадать, зато потом жить припеваючи».

В Гвинее тоже пока дела шли довольно прилично: с помощью техники удалось чуть ли не на треть увеличить урожаи основных культур и народ там по крайней мере с голодухи помирать практически перестал. Да и популярность госхозов заметно поднялась: в них-то крестьяне уже практически гарантированно всегда сытыми были. А вот в Верхней Вольте…

Окончательно все проблемы с французами получилось решить только к Новому году, и теперь по железной дороге в эту страну массово пошли разнообразные грузы. Но грузы — это, конечно, хорошо — однако если просто воды нет для сельского хозяйства, то помочь людям могут разве что грузы продовольствия. Которое, между прочим, денег стоит — но по счастью, президент Верхней Вольты Ламизана это понимал. И он уже подписал договора на строительство цинковых и медных рудников, продукция которых нужные денежки должна была обеспечить. А вот насчет воды — тут тоже проглядывались довольно интересные варианты. Правда, требующие изрядной энергии, но эту проблему решить было тоже возможно.

Вообще-то в стране протекали три больших реки: Черная Вольта, Красная Вольта и Белая Вольта. Но в засуху только первая оставалась рекой, Белая Вольта текла в засушливые годы всего месяцев пять в году, а Красная — в ней с семьдесят второго по семьдесят пятый вообще воды не было. Но ведь в окружающей хотя бы Черную Вольту саванне можно было (при наличии энергии, конечно) довольно успешно хоть что-то съедобное выращивать. А ведь в саванне даже в самую засушливую засуху много всякой травы (высохшей, но тут это было и не особенно важно) имеется. Поэтому появлялся смысл поставить там небольшие электростанции с газовыми биореакторами, а получаемым электричеством перекачивать воду из реки в поля, в этой самой саванне разбитые. И работы, чтобы все это обеспечить, было более чем дофига — а результат (с точки зрения окупаемости для «инвестора») выглядел крайне сомнительно: ведь все, что вырастет, местное население и сожрет. Однако я имела в виду совсем другой профит: если «соседи» поймут, что даже в такой заднице мира, как Верхняя Вольта, сотрудничество с Советским Союзом позволяет жизнь сделать если не совсем уж райской, но все же вполне терпимой, то интерес к такому сотрудничеству там быстро вырастет. И правительства (или старые, или уже новые) бросятся с нами сотрудничать — и французы очень быстро останутся… конкретно, без урана они останутся. И еще много без чего, но я считала именно африканский уран «главным призом». Да, это «игра вдолгую» — но лично я никуда не спешила. Уже не спешила: все же «сюда» я попала, когда мне уже было слегка так за шестьдесят… совсем слегка, тут сколько прожить успела, так что, по большому счету, мне уже скоро девяносто стукнет — а почему то в таком возрасте люди спешить перестают. То есть понятно почему: спешка тут приводит лишь к единственному и неизбежному результату…

То есть и сейчас мне о «результате» все же задумываться начинать уже следовало: Сережа сказал, что после трехнедельного полета я как будто на пять лет постарела. Я, конечно, ему ответила, что просто стараюсь его догнать побыстрее, но все же в ЦПК к врачам забежала на консультацию. И они меня немного успокоили: сказали, что «наверху» морда лица из-за невесомости довольно быстро отекает и, если полет длится больше восемнадцати суток, кожа на лице успевает прилично так растянуться — а вот обратно она довольно долго стягивается. Вдобавок у меня — как «у любой много рожавшей женщины» — кожа «по инерции» продолжала растягиваться еще пару недель даже когда отечность закончилась, отсюда и морщины — но если я буду делать правильные упражнения (то есть особым образом рожу массировать), то через полгода, максимум через год физиономия моя придет в норму. Ну да, пузо-то я в зале тренировками довольно быстро в норму приводила, а вот как лицо «тренировать», я все же не совсем поняла. Но Сереже я и такая нравлюсь, так что как-то ситуёвину переживу…

А пока займусь все же делами, которых меньше не стало. Особенно не стало по той простой причине, что пришлось в очередной раз полупроводниковую промышленность на новый уровень поднимать. Ведь ЛЭП постоянного тока сами себя не построят, а я все же смогла вникнуть в главную проблему создания инверторов: при пробое одного тиристора в цепи начиналась каскадная реакция выгорания остальных, так что нужно было разработать систему управления цепями, которая успевала бы цепи отключать практически мгновенно. Понятно, что имея компы, выполняющие уже сотни миллионов операций в секунду, это было вполне возможно обеспечить — но тут и программы управляющие требовалось разработать, и — что было, пожалуй, важнее — «воплотить» эти программы в виде полных автоматов. То есть нужно было разработать алгоритмы управления и под эти алгоритмы изготовить довольно сильноточные… все же микросхемы, так как такие схемы на дискретных элементах получатся слишком уж тормознутыми. А ведь для решения такой задачки вообще требовалось новые технологии придумать!

Слава богу, что по части проектирования управляющих автоматов я все еще знала уж не меньше большинства нынешних инженеров. Но когда заместитель председателя Совмина сам садится за проектирование, это выглядит как-то… неприлично. А с другой-то стороны кто, если не я это сделаю? То есть я точно знала, кто именно в КПТ этим займется, однако все же постановку задачи лучше меня… то есть в разумные сроки лучше вряд ли кто сделать сможет.

У Николая Семеновича уже пятеро замов было, так что если я на некоторое время «выпаду из управляющего контура», то ни каким серьезным проблемам это точно не приведет. Зато когда электричество с Ангары придет в Москву…

Ричард Швайкер с видимой невооруженным взглядом брезгливостью отодвинул папку с документами:

— Все ваши объяснения можете запихнуть себе в задницу, меня интересует один вопрос: когда челнок полетит?

— Именно этот вопрос я пришел обсудить, — с легкой усмешкой ответил ему Кларенс Сайвертсон, занимающий пост директора НАСА. — Рокетдин с двигателем вполне успешно справилась, хотя и перерасходовала почти полмиллиарда — но это проклятая инфляция…

— У нас инфляция с момента запуска программы составила процентов пятнадцать, а они в полтора раза…

— Я не буду спорить про инфляцию, хотя бензин на заправке возле моего дома подорожал уже больше чем на треть, хуже другое: корабль, изготовленный Роквеллом, не сможет поднять на орбиту больше пятнадцати тонн, а по последним расчетам один пуск обойдется нам более чем в пятьдесят миллионов. Насколько больше — я пока сказать не могу, но русские поднимают двадцать четыре тонны всего за шестнадцать с небольшим миллионов. А последний пуск, когда они подняли почти что сто сорок тонн, обошелся им…

— Я знаю. Но меня интересует ответ на самый простой вопрос: когда?

— Мы у себя полностью пересчитали планер и пришли к выводу, что достичь нужного — и уже объявлено всей стране — результата можно будет лишь после полной переделки планера. При этом нам придется немного укоротить грузовой отсек… примерно на три фута, еще кое-что поменять… не критично, но без этого мы просто не справимся. И на постройку нового планера — мы этот вопрос уже согласовали с Роквеллом — уйдет никак не менее двух с половиной лет, возможно и три года.

— А русские тем временем из космоса вообще не вылезают, у них постоянно две пилотируемых станции над нашими головами летают… уже три. Да над нашей страной уже весь мир смеется!

— Скоро снова две будут, они сообщили, что станцию «Алмаз-М1» они весной уже сведут с орбиты. Но ведь и мы в состоянии вывести туда свою станцию… у нас на хранении две лежит. И как минимум одну мы сможем запустить уже в начале марта.

— А экипажи к ней будет катапультой доставлять?

— У Макдоннела есть готовый проект небольшого транспортного корабля. Причем три уже практически готовы к летным испытаниям: они их собирались предложить для программы MOL и существенно переработали свой «Джемини». Но тут важно и то, что сам корабль у них получается крайне недорогой, в пределах двух миллионов долларов за штуку, и они в состоянии таких выпускать по полдюжины в год. И у них есть проработки по трехместному варианту корабля…

— Сколько?

— Что?

— Сколько потребуется денег, чтобы запустить станцию и отправить на нее хотя бы один экипаж?

— Два тестовых пуска корабля, по три с половиной за ракету и два за сам корабль. Примерно двенадцать миллионов за запуск станции… все.

— Сай, можете приступать к работе, указ о запуске… о возобновлении программы вы получите сегодня вечером. И я жду, что в марте семьдесят девятого американский экипаж начнет работу на американской пилотируемой станции. А по челноку…

— По моим — по моим личным расчетам — стоимость программы минимум удвоится.

— То есть все же уложится… — президент снова открыл папку, перелистнул несколько страниц, — в пятнадцать миллиардов, так?

— Удвоится по сравнению с сегодняшними оценками, и лично я удивлюсь, если мы уложимся в двадцать пять миллиардов. Но это мое личное мнение.

— А мне интересно, сколько на свои полеты тратит эта русская? Впрочем нет, не интересно, а насчет челнока мы еще подумаем…

Глава 25

Я сильно порадовалась, что в США президентом был Рональд Рейган. А если более точно, то порадовалась тому, что он уже был, и больше президентом стать уже не сможет. Рейган на самом деле был лучшим президентом США — для США лучшим, а вот для СССР он был, скорее всего, худшим, однако он страной руководил, когда в США еще очень многого не было и сильно напакостить нам он не смог (хотя и очень хотел). А теперь там президент был, с моей личной точки зрения, умишком скорбный. Не идиот, конечно, но думать на длительную перспективу он явно не умел — и это меня радовало. Потому что «на перспективу» думала я, и перспективы для меня выглядели очень неплохо.

Во-первых, потому, что я «воспользовалась американским опытом» и потихоньку, с огромной помощью деда Игната, начала «выносить в Китай производство». Производство того, что и в СССР мы уже могли прекрасно для себя делать, но во-первых, в Китае производить это было гораздо дешевле, а во-вторых, высвобождающиеся у нас люди могли теперь делать что-то более сложное (и нужное для страны) — а людей в промышленности всегда остро не хватало. Правда, я не стала именно повторять американский опыт из моей «прошлой жизни», многочисленные фабрики из СССР не вывозились, и в Китае строились новые (а наши переходили на строго односменную работу и постепенно сокращали численность персонала, но продолжали работать и даже модернизироваться при возникновении новых технологий).

Хуа Гофэн, в отличие от товарища Мао, человеком был образованным и в экономике прекрасно разбирался, поэтому с ним договориться о создании в Китае сотен и даже тысяч ткацких и швейных фабрик особого труда не составило. Причем почти все эти фабрики были даже юридически «советскими», и на них китайские рабочие делали продукцию исключительно для Советского Союза — но это все равно и для Китая было весьма выгодным делом. Ведь сырье для фабрик покупалось (за деньги покупалось) именно в Китае, зарплаты рабочим платились китайскими деньгами (которые приходилось «добывать», все же часть продукции продавая на внутреннем рынке страны). И даже прокорм для этих рабочих поставлял Союз: пока что китайские крестьяне этого сделать были не в состоянии. Но ведь в многочисленных договорах на обустройство всех этих фабрик отдельной строкой стоял пункт о том, что СССР в окрестностях фабрик и сельскохозяйственную структуру для автономного прокорма «фабричного населения» создаст.

А фабрики там строились не только швейные, в Китае возникло несколько довольно больших предприятий, изготавливающих мебель, посуду, ту же сантехнику — в общем, много чего трудоемкого, но не требующего высокой квалификации работников. И работа на советских фабриках у китайцев считалась престижной и очень выгодной: за работу ведь и платили неплохо (по китайским меркам, в переводе на советские деньги средняя зарплата была в районе ста пятидесяти рублей в месяц), и рабочую одежду выдавали (один комплект на год, но и это было прекрасно) и кормили один раз в день бесплатно, а еще каждый отработанный день приносил работнику полкило риса или семьсот пятьдесят грамм пшена — тут уж как попадет, так что работник и семью в голоде не держал.

Правда, по поводу советских фабрик в Китае у меня случился эпический… в общем, эпический, с товарищем Машеровым: он считал, что я просто граблю «братский китайский народ». Я, честно говоря, тоже точно так же считала, но не считала, что это плохо: если народ себя прокормить не может, то пусть радуется и тому, что получает от тех, кто его кормит. А потихоньку народ и опыта наберется, и менталитет подкачает — и тогда перейдет на самообеспечение, но пока не перешел, я (в смысле СССР) их кормить бесплатно не обязан. И меня существенно поддержал в этом… споре, именно это слово будет уместно, Николай Семенович. Так что фабрики продолжали в Китае преумножаться, и в СССР благосостояние нашего уже народа росло по более низким ценам.

Фабрики, хотя их было уже очень много, строились небольшие и вообще главным образом в деревнях (хотя небольшая китайская деревня — это тысяч десять народу), и обходились они очень недорого — а поэтому и окупались буквально за несколько месяцев. Но, как я уже говорила, товарищ Хуа в экономике разбирался, и решил, что и свои подобные фабрики пользы стране с населением в девятьсот шестьдесят миллионов человек принесут немало. Однако он в экономике-то разбирался — и строить такие фабрики не стал, а стал строить кое-что другое. Потому что даже самая небольшая такая фабрика работала на электрической тяге — и в Китае под руководством партии началось строительство сразу нескольких заводов, которые должны были производить небольшие электростанции для таких фабрик. Особо выпендриваться новый руководитель страны не стал, а проекты заводов (как и самих электростанций) он просто закупил у товарища Кима, и у него же часть оборудования для этих заводов приобрел. А часть — в СССР, причем он специально по этому поводу в Москву приехал на переговоры (и переговаривался в основном со мной на предмет кое-чего у капиталистов для него купить). Технически он и сам мог такой трюк проделать, в том же Гонконге у КПК было несколько подведомственных торговых компаний, но китайский вождь предпочел пойти кривым путем. Объяснив мне при личной встрече такую политику очень простыми словами:

— Вы себе забираете комиссионные по таким сделкам такие же, как и гонконгские посредники, даже чуть больше. Но приобретаете нужное оборудование, пользуясь своим авторитетом, все же дешевле, так что экономически это все равно получается для нас выгоднее. Но главное заключается в том, что вы эти комиссионные тратите на развитие социалистической промышленности, в том числе и у нас, в Китае — а посредники из Гонконга всю прибыль переводят в капиталистические страны, которые работают против нашей страны. И я уже даже не говорю о том, что у вас получается все заказы гораздо быстрее выполнять…

Но со мной он договаривался именно о буржуйском оборудовании, в частности, о приобретении в Австрии завода по производству ткацких станков. А с другими «социалистическими странами» китайцы договаривались напрямую, и завод по производству швейных машин они непосредственно в ГДР заказали. И вообще теперь чуть ли не треть промышленности ГДР, Венгрии и Словакии работало на Китай…

А пока я занималась улучшением быта советских граждан, другие люди очень плотно совершенствовали инфраструктуру. Благодаря активной работе товарища Бещева с января семьдесят девятого электричка от Москвы до Ярославля пробегала за два часа сорок пять минут, а до Нижнего Новгорода — меньше, чем за четыре часа. Пока что только на этих двух дорогах получилось такое расписание сделать, но МПС на этом явно останавливаться не собирался: уже прокладывался скоростной путь от Нижнего до Казани и намечалось строительство такого же от Ярославля через Кострому до Вятки (с перспективой доведения дороги до Перми).

Еще скоростную железную дорогу летом планировалось запустить между Омском и Новосибирском — а вот к Ленинграду такую тянуть никто и не думал: смысла не было. Почти весь пассажиропоток между двумя городами обеспечивался самолетами, а ради пары поездов, идущих к тому же «со всеми остановками», специальную дорогу строить было просто глупо.

А вот с аэродромами тоже очень интересно получилось. Их теперь почти в каждом не то что городе, но и крупном селе строили. И ладно в Москве между аэродромами маленькие самолетики летали, обеспечивая пересадки авиапассажиров — это были все же «аэрофлотовские» рейсы. А в Омске теперь городские «воздушные маршрутки» использовались, и у меня было подозрение, что опыт омичей и в других городах собирались перенять. Для меня этот «опыт» тоже особо «чужим» не был: КПТ небольшие самолеты теперь на трех своих заводах выпускал и слава богу, что на меня не взвалили подготовку для них еще и летчиков. А вот различное наземное оборудования опять мне пришлось в производство запускать, но не потому, что «больше некому было», а потому, что я сдуру со своими инженерами поделилась «воспоминаниями» о том, какие машины на аэродромах должны быть…

Впрочем, «серьезные» заводы у меня много времени не занимали, все же имелся в стране очень грамотный народ, который самостоятельно со всем уже научился разбираться. И разбирался, потому что давно уже знал: товарищ Федорова, если работы выполнена хорошо, всегда от «излишне инициативного» руководства прикроет. А если хорошо не получится, то сама разберется в том, что пошло не так и поможет ситуацию исправить — но это если люди все же головой думали и работали усердно. А вот с сачками… с ними тоже в основном без меня ответственные товарищи прекрасно разбирались, и уж совсем хорошо разбирались с различными саботажниками и откровенными (или тайными, что было, в общем-то, недолго) вредителями. Мне по этой части очень понравилось, как работу продолжил после Павла Анатольевича товарищ Журавлев: я все же про него кое-что узнать успела, в том числе и то, что он товарищу Судоплатову очень сильно в некоторых специальных делах помогал — и хватка у него оказалась крепкой. А так как после смерти Сталина Василий Александрович больше всего работал на Западной Украина и в Западной Белоруссии, он тамошний народ знал крайне неплохо и представлял, как наиболее эффективно тамошнюю мразь можно нейтрализовать.

По крайней мере за постепенно выходящими из мест заключения разными полицаями у него был организовал плотный надзор и при малейших нарушениях с их стороны советских законов расплата следовала быстрая и неотвратимая: если они просто «по хулиганке» попадались, то им гарантировалось полгода исправительных работ, причем где-нибудь в горах Китая. А если было что-то серьезное, то и у нас в стране много интересных мест имелось…

А еще много интересных мест было в Африке: в начале года сенегальский президент Леопольд Сенгор обратился к СССР с просьбой о помощи в деле построения своего «африканского социализма». В Африке уже довольно много стран начали такой «социализм» у себя строить, и во всех такие попытки потерпели крах. Пока что из «африканских социализмов» относительно успешно шло развитие только у Секу Туре, да и то скорее всего из-за того, что ни мы, ни корейцы на его «африканские» идеи просто внимания не обращали. А вот товарищ Менгисту изначально решил у себя социализм строить именно «советский», и у него как раз успехи в развитии страны оказались максимальными — и «афросоциалисты» все же начали задумываться. И первым решил свернуть (хотя бы частично) с прежнего пути именно товарищ Сенгор. Тот еще товарищ, создатель и главный проповедник идеологии негритюда — но он уже успел от этого «негритюда» получить по морде и некоторые свои расистские взгляды все же пересмотрел. И поэтому с ним теперь можно было иметь дело — и даже нужно, так как через Сенегал открывался доступ к другим странам Сахеля, а меня в первую очередь интересовали Мали (через которую открывался второй доступ к Верхней Вольте и к Нигеру) и собственно Нигер. Вот только чтобы в Сахеле обеспечить людям относительно нормальное существование, там ой как много всего построить нужно было — так что лишние рабочие руки там уж точно лишними не будут.

Серьезной проблемой в Сенегале было то, что финансовую систему страны практически полностью контролировали французы, и даже единый на все страны эмиссионный банк они контролировали, так что могли исключительно «усиленной эмиссией» страны, входящие в «валютный союз Западной Африки», практически бесконтрольно грабить. И мне пришлось создать свою небольшую группу «абсолютно бессовестных финансистов», которые должны были французов из этого бизнеса просто вышвырнуть. Сугубо экономическими методами, просто до таких «методов» мировая банковская система еще просто не доросла. А вот я прекрасно знала, как подобные трюки делаются: в девяностые в России сразу в нескольких регионах вводили «свою валюту». В России подобные попытки не очень-то и взлетели, но когда в странах просто жрать нечего, это должно было сработать. Пришлось, правда, очень плотно пообщаться с товарищем Сенгором — но я его смогла убедить в том, что пользы от такого трюка будет куда как больше, чем вреда. А с товарищем Ламизаной было еще проще: мы его даже особо в курс дела вводить не стали. То есть просто «проинформировали о некоторых особенностях внедряемой в Верхней Вольте новой продуктовой политики», и этого хватило.

А «политика» была исключительно простой: создаваемые крестьянские хозяйства, производящие сельхозпродукцию по современным технологиям, ее продавали населению исключительно за выпускаемые сельскохозяйственным управлением «продуктовые талоны». Не деньги, а именно талоны — но кроме продуктов, на эти же талоны и вся завозимая из СССР и Кореи техника продавалась. А так же весь остальной импорт — и собственно трюк тут заключался в том, что жителям страны такие талоны выдавались как оплата за работу на предприятиях «сельхозуправления», так и в обмен на «настоящие» деньги — вот только за деньги количество талонов на человека было строго лимитированным.

Так что талонов было мало, а французских колониальных денег — много, и в Верхней Вольте колониальные франки очень быстро начали обесцениваться. Но это привело ко вполне предсказуемому результату: деньги начали массово утекать в другие страны, вызывая приличную инфляцию уже там, а попытки подчиненного французам Центробанка стран Западной Африки провести дополнительную эмиссию вызвали резкое возмущение в ряде стран — и товарищ Сенгор на совершенно законных основаниях объявил о выходе Сенегала из «колониальной» системы. Мали еще раньше из валютного союза вышла, так что получилось весело. Причем строго формально Советский Союз тут был вообще не причем, так что пока еще с французами у нас получилось не разругаться и дорога до Верхней Вольты работала в прежнем режиме.

Но опять, все это было все же «игрой вдолгую», а вот кое-где народ так играть явно не умел (или просто не хотел): в конце февраля янки объявили о том, что они «снова возвращаются в космос». Правда, пока «возвращались» они с очень старым багажом: сначала подняли на орбиту один экземпляр изготовленной еще в шестьдесят девятом станции MOL, а затем на ракете «Титан-II», на которой еще «Джемини» запускались, они на станцию доставили экипаж из двух астронавтов. Выдающееся достижение, если не считать того, что и корабль у них был изготовлен в начале семидесятого, правда, они все же в нем автоматику так прилично проапгрейдили.

И специально обученные люди поделились информацией, во что это американцам встало: на запуск одной экспедиции НАСА умудрилось потратить чуть меньше сотни миллионов долларов. Потому что старые станции и корабли пришлось очень существенно (и очень дорого) «обновить», затем провести испытания всего в реальных полетах. А еще они полностью возобновили производство этих кораблей (и нарастили производство нужных ракет), на что НАСА пришлось производителям еще порядка двухсот миллионов отсыпать на модернизацию заводов. А в результате их программа шаттлов в очередной раз «была сдвинута вправо».

Вот последнему я вообще не удивилась, так как кое-что про эту программу знала «из прошлой жизни». У меня в этой «прошлой жизни» был довольно интересный знакомый, дедок, который когда-то работал по программе «Союз-Аполлон». И он рассказал, что янки, конечно, постоянно хватались своей «перспективной разработкой», и даже показали одному из советских инженеров общую схему будущего челнока. А этот инженер что-то там прикинул на логарифмической линейке и сказал американским инженерам, что предлагаемый ими «челнок» летать, конечно, будет, но «на манер крокодила», то есть низенько-низенько. И показал им свой расчет, по которому получалось, что такой челнок на орбиту сможет вытащить от силы тонн двенадцать-четырнадцать. Янки, конечно, возмутились, бросились все пересчитавать на своих могучих компах… Пересчитали, затем с руководителем программы с советской стороны (вроде Бушуев была его фамилия) о чем-то долго беседовали, а затем случилось чудо: у американцев вся документация на «Шаттл» была на микрофильмах, которые на советской аппаратуре распечатать было просто нельзя — и все эта контора (НАСА, имеется в виду, то есть их центральный офис в деревушке Вебстер-Вилл) на двое суток любые работы остановил: вся множительная аппаратура в Центре была занята распечаткой этой самой документации. И напечатали они ее, по словам моего знакомого, аж четыре тонны — и всю эту груду бумаги они передали советской стороне. Часть отправили в Москву спецрейсом, а часть работавшие там советские инженеры с собой везли в качестве багажа. Этот дедок данный факт хорошо запомнил: янки оплачивали любой вес «личного багажа» советским инженерам, так что он много всякого с собой оттуда приволок — кроме бумаги, естественно.

А спустя полгода Роквелл получил полностью обновленное техзадание на челнок, и у него теперь и морда стала слегка заостренная (а в исходном варианте она была вообще половинкой шара), и сам планер стал заметно короче. И форма крыльев прилично поменялась — но это было «тогда», а сейчас — спасибо Рейгану — никаких совместных космических программ не случилось и янки изготовили (уже изготовили) практически «первоначальный вариант». А новый директор НАСА его уже лично пересчитал (не на линейке все же, а на простом бухгалтерском калькуляторе) и свое мнении президенту изложил.

Правда, мистер Сайвертсон русского языка не знал и выразить должным образом переполнявшие его эмоции не смог, а нетоварищ Швайкер слишком уж сильно пекся о «престиже страны» — и программу шаттлов янки не отменили. В том числе и потому не отменили, что нынешний президент (как и предыдущий) вообще-то всерьез рассматривали вариант атомной войны, а в шаттлах предусматривалась в качестве полезной нагрузки и кабина, в которой на орбиту можно было все военное командование при случае поднять. И эту кабину, как доложили те же специально обученные товарищи, они даже сделали — правда, забыв подумать, куда челнок будет садиться после обмена ядерными ударами…

Но меня эти детали не особо интересовали, я радовалась уже и тому, что янки пустят на ветер буквально еще несколько (очень несколько) миллиардов. И им меньше денег останется на прочие пакости: по крайней мере вроде бы «Локхиду» отменили контракт на разработку каких-то противоракет. Эх, нам бы еще кое-какие космические программы отменить — но почему-то все такие программы руководство как-то увязывало с обороной. И ведь грамотно увязывало!

В начале мая я в очередной раз посетила Пхеньян и с некоторой грустью констатировала, что дед меня в нашем соревновании по сотворению народу счастливой жизни вроде даже обогнал. Ну, так как Корея в общем-то небольшая, то выстроить даже на душу населения жилья больше, чем мы успели в СССР, было не особенно и трудно, так что «личный комфорт» можно было и не считать, тем более, что у корейцев «комфорт» воспринимался иначе, чем у нас и был гораздо более скромным. Но вот по части производства, в особенности по части автоматизации этого производства Союз явно от деда отставал — и это было обидно. Причем не то обидно, что отставал, а то, что у нас — в отличие от КНДР — большинство руководителей предприятий на это даже внимания не обращали. А надавать им должных пинков «политика партии» не позволяла: ведь люди-то планы выполняют, так за что их наказывать?

И как с этим бороться, я не представляла. То есть не представляла примерно до середины мая, когда мне пришлось (как ответственной за «культуру») побывать на премьере нового фильма. Сам фильм на меня особого впечатления не произвел — но не потому что он плох был. Фильм был «научно-фантастический» а я в своей жизни успела посмотреть куда как более крутую фантастику, а это можно было охарактеризовать как «ребята сделали все, что могли, а могли они довольно неплохо… для нынешних возможностей». И я, понятное дело, фильм к прокату утвердила, причем запросила производство пары тысяч копий для широкого проката и столько же в шестнадцатимиллиметровом варианте для показа в тех же пионерских лагерях, где обычных кинотеатров не было. Но речь вообще не о фильме была, и даже не об отечественной кинематографии. А о людях, которые все еще «твори искусство».

Слава богу, безумного преклонения перед американскими рабочими штанами в стране не случилось, такие штаны (причем любых расцветок) в СССР шилось много и на любой вкус. Но некоторым «товарищам» казалось, что «руководство им не додает» и они буквально выискивали, чего именно им недодали. И вот когда показ закончился и все бумаги я уже подписала, в фойе кинотеатра я буквально случайно услышала, как исполнитель главной роли в фильме (и довольно неплохой актер) с очень гордым видом хвастается перед другими «ценнейшим приобретением»:

— Я наш фильм представлял в Каннах, а когда назад в Москву мы возвращались, из-за погоды нам пришлось совершить посадку в Швейцарии. И вот там, в местном беспошлинном магазине я всего за четыреста швейцарских франков приобрел настоящие часы! Не какое-то советского говно, а вещь! Да, стоит недешево, но такая вещь — она же на долгие годы, может вообще на всю жизнь! Так что о потраченных франках я не жалею…

Ну, вообще-то швейцары часы делают неплохие, но вот за четыреста ихних франков найти что-то приличное — это из области фантастики, причем совершенно ненаучной. И я не удержалась:

— Извините, а можно на часы ваши посмотреть? Ведь если они делают такие хорошие часы, то наверное и нам стоит… а, понятно. Должна вас огорчить: швейцары вам просто обобрали. «Кардинал» — это марка, под которой за границей продаются советские часы Первого часового завода, и вы купили модель, которая в наших магазинах продается всего за двести тридцать пять, если не ошибаюсь, рублей. Так что с вас они содрали пятерную цену, к тому же внутри страны этот «Полет» продается как правило в золоченом корпусе, а вы взяли в простом, хромированном. Но это не страшно, считайте, что вы просто на науку столько денег заплатили…

Рассматривать морду товарища я не стала и, скрывая улыбку, поскорее сборище покинула. Но пока ехала домой, у меня появились определенные мысли — и на следующий день я навестила Петра Мироновича. Которому рассказала о произошедшем, а затем вывалила ему свою идею:

— У нас заметная часть населения просто не знает, что, собственно, в стране вообще выпускается. И довольно многое из выпускаемого именно у нас тащит из-за границы, я тут у Лены поинтересовалась, она мне подборку сделала… примерно каждую седьмую микроволновку, которую мы отправляем на экспорт, наши моряки, актеришки, прочая катающаяся по заграницам шушера реимпортирует обратно взад, то есть снова к нам в страну тащит. Оставляя всяким буржуям весьма заметные деньги.

— И что вы хотите по этому поводу предложить?

— Кое-что. Например, начать массовый выпуск журнала, причем с лучшей доступной нам полиграфией, в котором мы нашему советскому народу будем рассказывать о том, что из выпускаемого в нашей стране буржуи радостно покупают и перепродают это там у себя втридорога. Причем информацию эту подавать не так, чтобы люди считали, что мы от себя лучшее отрываем, чтобы буржуям угодить, а как демонстрацию гордости за нашу легкую промышленность. Нужно, чтобы народ тем, что у нас делается, гордился, и заодно старался сделать все это еще лучше.

— И как вы себе это представляете?

— Пока никак, тут нужно будет серьезно подумать, пригласить специалистов… да по той же рекламе специалистов.

— Но у нас нет таких специалистов!

— Есть, просто пока они работают в основном именно на заграницу, а теперь пусть и на Союз поработают. Для начала — я не разрешения спрашиваю, а просто информирую — я закажу, причем еще до конца недели, у французов самую современную журнальную типографию. Деньги… найду я французские деньги, а пока они эту типографию нам налаживают, и я рекламщиков подыщу годных, и… собственно, к вам я пришла, чтобы вы мне порекомендовали самых грамотных пропагандистов. Но не тех, которые лозунги к первомайским демонстрациям придумывают, а…

— Я понял. И даже понял, почему вас Пантелеймон Кондратьевич хотя и терпеть не мог, но очень как работника уважал и всячески ваши начинания поддерживал.

— Я что-то не замечала…

— Это я неверно выразился: он терпеть не мог ваш острый язычок, уж больно многое из ваших высказывание можно было и к антисоветчине отнести. Но вы таким образом все же только в Совмине и в Политбюро среди своих разговаривали, так что он считал, что это просто форма критики некоторых… ошибок. И по этому вопросу вас поддержу, и насчет пропагандистов… подумаю, постараюсь не больше недели на это потратить. А когда у вас вся программа этой пропаганды советских достижений будет сформирована, мы, я думаю, по этому поводу отдельно соберемся. Как считаете, до конца июня вы с этой задачей справитесь? Тогда давайте предварительно договоримся на двадцать пятое июня…

Глава 26

Двадцать пятого июня мы снова встретились с Петром Мироновичем, и у меня уже было подготовлено к этому разговору гораздо больше, чем я даже предположить могла. В том числе и потому, что Лена узнала, что западные немцы готовы поставить новейшую типографию практически сразу: там какая-то газетная компания внезапно разоряться стала и денонсировала контракт на поставку примерно такой типографии, какая нам нужна была. Так что заказ ушел не во Францию, а в Германию, и немцы обещали типографию у нас запустить уже в конце августа. А для начала мы решили (то есть специалисты нового отдела КПТ, из которых я сформировала нужную для такой работы группу, решили) «пробные» журналы напечатать в Чехове. Правда Чеховский полиграфический и без того работой был перегружен, но они пообещали уж на «пробный» номер свое оборудование предоставить.

Для выпуска журналов было организовано специальное издательство под названием «Сделано в СССР», а в качестве первого издания за прошедший месяц был подготовлен журнал-каталог «Советская кухня-79». Я особо заморачиваться не стала, в качестве «образца» предложила использовать зарубежные каталоги разных торговых сетей, а единственная разница «нашего» от «иностранных» заключалась в том, что если какая-то отечественная продукция еще и экспортировалась, то в описании приводились и небольшие фотографии этого же товара в иностранных магазинах, причем с указанием «зарубежной» цены. И отдельно указывалось, в каких наших магазинах (и почем) этот товар можно было купить, а так же расписывалось, как его можно было заказать «по почте» туда, где нужных магазинов просто не было.

А еще в этом каталоге и импортные кухонные предметы тоже были представлены, ведь та же китайская (и очень недорогая) посуда людям была интересна, да и нам ее было выгодно продавать как можно больше, ведь таким образом мы возвращали в казну деньги, потраченные на ее приобретение. Да и Китай за такую рекламу все же немного доплачивал (не деньгами, которых у него не было, а той же самой продукцией). Но главное заключалось в том, что теперь каталог не выглядел как «навязывание исключительно советских товаров», людям предоставлялась возможность самим выбирать то, что им больше нравится — и вот это стимулировало советских производителей делать свою продукцию качественнее. Должно было стимулировать…

Первый каталог вышел довольно ограниченным тиражом, но не из-за того, что в Чехове отказались печатать больше. Просто на большее бумаги не хватило. Я ведь не просто так «порекомендовала» использовать зарубежный опыт: буржуи научились в довольно небольшом «по весу» каталоге очень много информации людям втюхивать — а для этого они просто бумагу очень тонкую использовали. Но выяснилось, что такую тонкую бумагу, допускающую полноцветную печать с двух сторон так, чтобы картинки и текст не проявлялись на другой стороне листа, в СССР никто не делает. И бумагу пришлось покупать в Финляндии — но ведь и там почти вся продукция поставлялась по контрактам, так что нам удалось ее довольно немного приобрести. Со следующего года финны пообещали поставлять ее куда как больше, да и в Кондопоге поклялись, что к следующему лету они производство нужной бумаги наладят — а пока наши рекламщики выкручивались как могли, используя все же очень скудные ресурсы. И вот тут впервые проявилась «польза» от нашей африканской экспансии: для производства требуемой бумаги нужно было довольно много хлопка, а этот хлопок парни из экономического отдела КПТ завезли (аж в Пермь) как раз из Африки и там как раз под выпуск второго нашего каталога (под названием «Детский мир») наладили выпуск подходящей бумаги. Не такой, как у буржуев была, но уже терпимой, а в Пермь хлопок из Африки потащили просто потому, что именно в Перми как раз завершалась наладка новой бумагоделательной машины и «попробовать новую технологию» там оказалось проще и быстрее всего. И результат всех порадовал, настолько порадовал, что на следующий год изрядную часть хлопка уже узбекского именно на выпуск бумаги и запланировали отправить: он был какой-то «коротковолокнистый», сам по себе для текстильной промышленности годный весьма условно, а текстильщикам со следующего года было решено сырье из Африки поставлять.

И в целом «процесс пошел», вот только я заметила, что меня начали постепенно, но очень настойчиво от работы по развитию промышленности отодвигать. Все же Николай Семенович вышел летом на очень заслуженную пенсию, Предсовмина назначили товарища Бахирева. Тому, что именно Вячеслава Васильевича на эту должность назначили, я очень обрадовалась: все же он в очень многих отраслях промышленности разбирался прекрасно — а особенно дружен был и с производством обычных вооружений, и со Средмашем. В конце-то концов именно под его руководством газовые центрифуги в стране начали производиться — но вот мои «методы руководства» ему очень не нравились, он их искренне считал «слишком капиталистическими». А объяснить ему, что экономика промышленного предприятия не зависит от того, работает оно при капитализме или при социализме, у меня не получилось, да и времени на это не было. Совсем не было: с одной стороны «культура и реклама» на мне висели, с другой — все ракетно-космические программы.

Кстати, по поводу космоса у Вячеслава Васильевича ко мне претензий вообще не было: он на самом деле считал меня «крупным специалистом в области ракетостроения» (я же «ракетный факультет» в МВТУ закончила) и был убежден, что уж лучше меня с этим никто не справится. Потому что был убежден, что руководить любой отраслью может только тот, кто ее «с низов постиг». Ну а на то, что я ракетостроение постигала «вообще сбоку», он внимания не обращал — вероятно потому, что наши успехи в космосе почему-то все в руководстве страны удивительным образом связывали именно со мной. И в какой-то степени они были правы, но я же не от глубоких знаний деньги добывала лишь тем, что наверняка успеха достигнет, это все «работа послезнания». Но результат-то каждый мог увидеть, так что вот так…

Но в личном плане то, что «космос» теперь полностью на меня перекинули, мне определенную пользу все же принесло: врачи из ЦПК, еще раз внимательно изучив мою обвисшую рожу, решили, что периодические полеты на невесомость организму «подскажут», что такое состояние — дело временное и этот саамы организм больше на последствия невесомости внимания обращать уже не будет. А будет спокойно и планомерно морду мою возвращать в «естествнное состояние». Ну, не знаю, сильно ли это поможет, но теперь я минимум три раза в неделю к тренировкам космонавтов присоединялась: самолету-то практически безразлично, сколько в нем тушек летает, так что стране это точно не в убыток будет. А народ к космическим полетам готовился постоянно: у нас орбитальные станции (пока две, но третья тоже очень быстро готовилась) перешли на непрерывны пилотируемый режим работы, а в связи с «исчерпанием запасов» старых «семерок» полеты проводились только на четырехместных «Союзах» и в космосе минимум по восемь человек постоянно болталось. А ведь еще на станции и «экспедиции посещения» стали часто летать, так что космонавтов требовалось много.

Сережа тоже «приобщился к космосу»: его институт всерьез занялся работой по разработке управляющих программ для космических автоматов. Потому что «Звезды» — уже третьего поколения — теперь должны были отслеживать куда как больше всякого, творящегося у супостата, и на них различной аппаратуры ставилось все больше и больше. Автоматической аппаратуры, которую требовалось при необходимости перенацеливать на новые, заранее непредвиденные задачи, то есть быстро перепрограммировать — а для этого и средства программирования требовались принципиально новые. Он мне дома рассказывал, какие при этом интересные математически проблемы решать приходилось, но я лишь общую канву воспринимала — и часто из-за этого муж сильно обижался. Но так как времени свободного у меня теперь было достаточно, то я решила и в эту, чисто математическую, проблематику вникнуть: все же взаимопонимание в семье важнее всего в наше жизни…

Михаил Георгиевич в последний день своего пребывания на посту министра в очень торжественной обстановке перерезал ленточку у входа в здание новой Новоишимской АЭС. Станция (точнее, ее первая очередь) была выстроена с двумя реакторами ВВЭР-500 (изготовленными почти полностью в Социалистической Корее) и от всего ранее запущенного отличалась разве что тем, что оба реактора станции были запущены одновременно. Почти одновременно: все же первый как раз в день официального открытия вышел на полную мощность, а второму еще почти месяц предстояло «обкатываться» — но, что было еще более уникальным, все вырабатываемое электричество сразу же «нашло потребителя». Это было уникальным, но совсем не удивительным, все же сама эта станция по стоимости составляла лишь крошечную часть общего проекта, который тоже близился к завершению. А вот работа самого товарища Первухина уже закончилась: все же, несмотря на усилия врачей, чувствовал он себя не лучшим образом и последние полгода почти и от дел отстранился, переложив всю работу на заместителей. Строго говоря, он еще полтора года назад собрался на пенсию, но Светлана Владимировна все же уговорила его еще некоторое время… нет, даже не поработать, а «позанимать должность», чтобы своим авторитетом подбадривать работников отрасли.

Ну, подбодрил, что уж там, Новоишимскую станцию вообще меньше чем за три года выстроили и запустили. И вот сегодня электричество с этой станции привело в движение могучие насосы, перекачивающие воду Ишима в Западноишимский канал, который должен был направить эту воду в сторону стремительно мелеющий Арал. Конечно, воды Ишима не хватит, чтобы восстановить пересыхающее море, но уж в следующем году должно было закончиться строительство Североишимского канала, который, по сути, был «обращением вспять» Ишима от устья и до Новоишимского, откуда брал зачало канал Западноишимский. Самый удивительный канал, который только в своей жизни видел Михаил Георгиевич: первые шестьдесят пять километров он протекал в огромных, семиметрового диаметра, трубах.

Жаль, что не придется ему так же открывать вдвое более мощную Петропавловскую АЭС, и даже вторую очередь этой — но домой он отправился с глубоким осознанием «хорошо выполненной работы» и с удовлетворением от того, что все же удалось ему, как довольно ехидно заметила Светлана Владимировна, себе памятник при жизни воздвигнуть, причем совершенно рукотворный. Когда он перерезал ленточку, на землю упала закрывающая вывеску входом в реакторный корпус ткань. А на ней золотыми буквами сияло название станции: «Новоишимская АЭС имени М. Г. Первухина»…

К концу лета потихоньку стало заметно влияние «новой культуры», а точнее, нового подхода к развитию культуры в стране, на развитие промышленности, и в первую очередь, на развитие промышленности «легкой». Несколько странным образом это влияние проявилось: в редакцию «Сделано в СССР» в огромном количестве стали поступать материалы, подготовленные самыми разными фабриками, выпускающими «товары народного потребления». В том числе и такими товарами, о которых я даже не подозревала — правда, не подозревала я о них просто потому, что они раньше вообще нигде в мире не производились. Или производились где-то за границей, но в Союзе оставались практически неизвестными (главным образом «за ненадобностью»). Но это у нас они почти никому нужны не были, а вот как раз за границей могли очень даже пригодиться. И даже пригождались, например в КНДР очень пригождались относительно небольшие установки по получению жидкого моторного топлива из всякого дерьма. То есть не из дерьма все же, а, допустим, из отработанного моторного масла или из масла уже растительного. Там такое топливо уже довольно широко использовалось на судах, перевозящих грунт к польдерам: все же поставки из СССР товарищ Ким очень старался максимально сократить. И не потому, что считал, что «это слишком дорого», просто у него идеи чучхе (в части полной опоры на собственные силы') из головы еще не выветрились и он очень старался вообще всю страну перевести на самообеспечение. Теоретически вариант был возможен, особенно учитывая то, что и потребности тамошнего населения (под влиянием в том числе и очень грамотной пропаганды) было, на мой взгляд, излишне скромными, но все же настолько выворачиваться наизнанку, когда то же топливо модно получать проще и дешевле, я считала излишним. Впрочем, это было пока что лишь моим личным мнением, которое я ни деду, ни уж тем более товарищу Киму, не навязывала.

К тому же Ильсен и вам прекрасно понимал границы «возможного самообеспечения» и, скажем, в самостоятельное производство топлива для АЭС не вкладывался. Да, у него население страны уже приближалось в двадцати пяти миллионам, и уже из «нового поколения» несколько миллионов человек приступили к работе — но по моим расчетам, которые я все же деду предоставила, самостоятельно такое производство могла потянуть страна с населением не меньше сотни тысяч человек. И дело даже не в том, что при меньшей численности прокормить нужных работников будет некому, хотя и этот фактор со счетов сбрасывать все же не стоило, а в том, что для выполнения полного цикла всех необходимых в таком случае работ численность работников атомпрома (включая и горняков, руду добывающих, и химиков на многочисленных необходимых в этом случае химпредприятий, и разработчиков и изготовителей всего нужного оборудования) должна быть в районе миллиона человек. Миллиона взрослых людей трудоспособного возраста, ничем иным не занимающихся — а в таком случае даже сама атомная энергетика становилась для экономики неподъемной. Поэтому в КНДР уран все же добывали — но весь просто отправляли в Союз, откуда им уже готовое топливо поставлялось, и идеология чучхе в этом случае просто помалкивала. Совсем помалкивала, ведь у страну уже четыре реактора работало (два «маленьких» и два «пятисотника»), а теперь еще и новая АЭС строилась, на два гигаваттных агрегата, и дед запланировал еще одну такую же лет через пять-семь поставить. И ведь поставит, то есть все же не сам дед, а корейский народ поставит: там уже почти все взрослые люди усвоили, что один киловатт-час электричества — это один килограмм зерна…

А киловаттов не в одной Корее не хватало, так что и в Китае под руководством товарища Хуа электростанции бросились со страшной силой, и у нас в СССР заводы, производящие энергетической оборудование, работали круглосуточно и даже без выходных. То есть у людей-то выходные, конечно же, были, но на этих предприятиях графики работы так составлялись, что даже обеденные перерывы рабочих на общий темп работы не влияли. И не сказать, что из-за этого рабочие были особо счастливы, ведь выходные дни там для каждого постоянно менялись — но вот текучки кадров именно на этих заводах практически не наблюдалось: предприятия-то были отнесены к первой категории, а значит там и зарплаты были заметно выше, чем на других заводах, и прочих благ им побольше отсыпалось. Заметно побольше: Виктор Васильевич Кротов для своего министерства сумел санатории выстроить не только в Болгарии, но даже до Греции дотянулся. Несколько через задницу, точнее, с помощью сеньоры Марии Эстрады — но теперь у Энергомаша на островах Эгейского моря было уже четыре собственных шикарных дома отдыха.

Вообще-то моя несостоявшаяся тетка настолько удивила греков тем, что она учинила на ранее арендованном ею на полвека острове, что эти греки просто с радостью ей еще несколько в аренду сдали, причем по «льготной ставке». Парочку целиком сдали, а довольно большой остров Халки — примерно наполовину, и вот там уже три больших санатория поднялось. Правда, по документам эти санатории были собственностью мексиканской миллионерши (субаренда греческими законами не дозволялась), но все места на ближайшие двадцать лет были забронированы русским министерством, так что никто там особо и возразить не мог против отдыха «русо туристо». А отдыхали там исключительно простые рабочие, по бесплатным путевкам отдыхали (инженерный состав все же за границу старались не пускать во избежание утечки служебной информации), и народ на предприятиях Энергомаша был счастлив.

Местное население тоже было счастливо: Во-первых, у них появилась неплохо оплачиваемая работа, а во-вторых, на основе появилось «нормальное электричество»: для санаториев там и новую дизельную электростанцию выстроили. Ну а в СССР как грибы вырастали новые электростанции, и пока большей частью угольные, хотя и газовых все больше строилось…

И атомных, особенно много таких ставилось по маршруту будущих каналов, предназначенных для «поворота сибирских рек». Программа по повороту уже вовсю воплощалась, однако она в кругах московской интеллигенции начала вызывать довольно быстро нарастающее возмущение. И меня это удивляло — но удивляло лишь до тез пор, пока изучением причин этого возмущения не занялась генерал Уткина. Причем отчасти по собственной инициативе занялась (я с ней в разговоре своим недоумением поделилась), а отчасти по распоряжению товарища Журавлева, который самостоятельно вопросом заинтересовался. И оказалось, что весьма уважаемые люди, волну интеллигентских протестов поднимающие, получали для анализа информацию, скажем, несколько недостоверную. Тот же академик Яншин (между прочим, великолепный геолог) свои возражения строил на «ущербе экологическому равновесию» — вот только сам он экологом был вообще никаким и пользовался в оценке «потенциального ущерба» аккуратно подсунутыми ему «исследованиями», первоисточником которых оказалась всего-навсего служба МИ-6 Великобритании. А великолепный математик Портнягин — тоже в экологии никак не относящийся — после того, как я ему популярно рассказала, откуда и через кого к нему поступала информация, на основании которой он делал свои заключения, высказался очень кратко:

— А я предупреждал, что жидов к руководству институтов подпускать даже на пушечный выстрел нельзя!

Но это ему все же так только показалось, просто в конкретном случае янки других «переносчиком идеологической заразы» быстро подыскать не смогли, так что я с ним спорить хотя и не стала, мнения своего не изменила. Сволочи и предатели любой национальности бывают, так что мне на их национальность вообще было… безразлично. И товарищу Журавлеву, кстати, тоже: Семену Ариевичу он вообще выбил очередной орден Ленина. Правда он его выбил за двигатель к новому легкому носителю, который (разработанный в КБ Янгеля) вообще с мобильной установки мог разведывательный спутник запустить в течение десяти минут после поступления приказа на пуск. А я ему выцыганила третью Звезду Героя труда ха двигатели в ракетным комплексам товарища Мишина. Два интересных комплекса получилось, и я — как «главная по космосу» им и названия соответствующие придумала. Долго, конечно, думала — и комплекс с первой ступенью от Янгеля получил у меня название «Энергия», а с Челомеевской — «Вулкан».

И оба комплекса к зиме семьдесят девятого были уже испытаны. На «Энергии» на орбиту в октябре подняли новую орбитальную станцию, в принципе рассчитанную на одновременную работу экипажей аж до двенадцати человек. А в конце ноября «Вулкан» отправил уже на Луну новую (и совершенно автоматическую) станцию. Откровенно говоря, все время ее полета не я одна места себе не находила, ведь на спускаемом аппарате размещалась атомная плутониевая электростанцию мощностью в мегаватт с небольшим — но вся автоматика отработала просто на отлично и станция аккуратно прилунилась «в заданном районе». Примерно в семи километрах от того места, где Светлана Савицкая первой из людей Земли ступила на поверхность нашего спутника.

Восьмидесятый год наступил в заранее предсказанный момент, и в праздник я впервые оставила дома детей одних. То есть без Сережи: его я тоже с собой захватила на полигон Тюратам. Или он меня туда захватил: сразу после Нового года намечался запуск нового очень интересного аппарата, где вся система управления (точнее, весь программный комплекс этой системы) у него в институте и был разработан. Сам аппарат тоже был по нынешним временам необычным: весил он сто десять тонн и чисто теоретически являлся «орбитальной станцией». Правда, при своих размерах то, что максимальный экипаж станции не превышал двух человек, поначалу выглядело странно. Но это если не учитывать, что на этой станции еще и атомная электростанция имелась (не очень мощная, киловатт так на двести), и фигова туча солнечных батарей, и очень непростые (и очень тяжелые) накопители электричества. И лазер мощностью под полтораста киловатт, который в случае необходимости мог просто сжечь любой аппарат, летающий на высоте больше сотни километров над землей — а еще система спуска всего этого «богатства» обратно за Землю. Так что и два члена экипажа станции будут там себя чувствовать в тесноте и в обиде — но когда речь идет о защите страны, на такие мелочи русский человек как правило вообще внимания не обращает.

На Сережу пуск огромного ракетного комплекса произвел воистину неизгладимое впечатление, даже не взирая на то, что пуск «Энергии» он вообще из подземного бункера наблюдал. Но вот случившийся через два дня пуск «Союза» с экипажем он повидал с обычной смотровой площадки, которая располагалась чуть менее чем в километра от стартовой позиции — и по дороге домой все восхищался моим мужеством:

— Свет, я даже представить себе не мог, что же ты на самом-то деле выдерживала. Ведь даже в километре от ракеты за пуском смотреть и то страшно, я, честно говоря, едва не обделался — а ты же верхом на ней сидела!

— Как раз наверху-то и не страшно, там все же шумоизоляция очень неплохая, да и рев двигателей в основном вниз идет. А вот если бы мы приняли идею запусков людей на Луну без пересадки — вот тогда, я думаю, космонавты на орбиту бы выходили полностью обделавшись. И не со страху: врачи говорят, что при такой акустической нагрузке организм автоматически все сфинктеры расслабляет…

— А кто такое предлагал?

— Тебе это неинтересно, мало ли кто какую глупость ляпнуть может. И не потому что дурак, а потому что нужной информацией просто не обладает: вон, твой любимый Портнягин такую пургу по поводу перекачки воды на юг нес — так что, его из-за этого нужно идиотом считать? А ведь теперь довольно многие его глупцом и считают — потому что сами дураки.

— Действительно… неинтересно. А когда можно будет еще раз на космодром съездить? Я имею в виду Васе такое показать или Зое… если, конечно, это в принципе разрешается. Им же тоже очень интересно, чем мать занимается.

— Мать занимается финансированием всей этой бодяки, пусть в бухгалтерию КПТ придут, я им покажу…

Впрочем, человек предполагает, а Бог располагает — и в мае восьмидесятого я в Тюратам взяла уже (именно я взяла) почти всю семью, только близняшки дома остались, им там пока ничего интересного нет. А вот старшим было очень интересно поглядеть на очередные пуски, причем пусков-то намечалось сразу несколько, да еще каких! Правда, не сразу, а с небольшими перерывами, так что мы там задержались аж до июня. Но дети были в полном восторге: сначала на «Вулкане» в небо поднялась еще одна автоматическая лунная станция, спустя неделю УР-600 взлетел с очень полезным грузом, а еще через пять дней (то есть после того, как ранее запущенный лунник благополучно сел, где намечалось и автоматика сообщила, что на нем все работает отлично, с интервалом в два дня в космос свои грузы доставили еще один «Вулкан» и одна «Энергия». И оставался последний, самый важный, с моей точки зрения, запуск — и самый простой. Но, видимо, «простота»-то и подвела: через примерно сорок секунд после пуска отработала система аварийного спасения корабля и экипаж вместо орбиты оказался в жаркой степи.

Крайне неприятной ситуация оказалась: после отработки САС с ее почти двадцатикратными перегрузками спасенный экипаж нужно было минимум три месяца реабилитировать, а наверху космонавтов ждала очень непростая машина. Очень-очень непростая, и самой страшной проблемой было то, что гарантия на систему управления заканчивалась уже менее чем через неделю. А если «гарантийный срок» пропустить, то на повторное тестирование всех систем (причем тестирование в реальном полете, что само по себе проблемой было) должно было уйти больше двух недель. В принципе, проблема была решаемой, тут же, на космодроме, в готовности номер один сидел экипаж дублеров, а запасной корабль можно было подготовить к пуску буквально за сутки. Вот только единственным оператором, сдавшем мне все экзамены на «отлично», была Света Шиховцева — а ее при предполетном осмотре медики внезапно забраковали. Я уж не знаю, как они сумели определить трехнедельную беременность, но врачам я давно уже верила практически безоговорочно, и на мольбы Светы о том, что «это же ненадолго» внимания даже обращать не собиралась.

Ситуация выглядела отвратительно, тем более отвратительно, что еще у Семена Ариевича возникли подозрения в том, что через несколько недель могут с орбитальным двигателем какие-то проблемы возникнуть, а в программу-то уже вбухано несколько миллиардов. И я просто сидела тупо пялясь в стену нашего номера, не зная, как с проблемой вообще можно справиться. Но их этой «ментальной ямы» меня вытащил любимый муж:

— Свет, ведь на станции прекрасно работает телеоператорный режим, а ты ведь не хуже этой Шиховцевой работу оператора знаешь. Даже лучше, ведь ее ты и учила…

Хорошо, когда в семье люди друг друга с полуслова и даже с полувзгляда понимают: намеченную программу нам все же получилось не сорвать. Все, абсолютно все прошло в полном соответствии с ранее составленными планами, и даже не пришлось использовать «резервное время», заложенное на случай почти неизбежный внезапных проблем. Так что спустя всего десять дней, после того, как запустила в работу последний прибор на станции, я оделась, села в маленький автомобильчик и поехала «просто прогуляться». Ехать-то недалеко было, всего-то за семь километров.

Подъехав к стартовой платформе, я аккуратно достала засунутый на перила лестницы маленький «алюминиевый конвертик», сделанный, судя по всему, их алюминиевой тубы от борща. Аккуратно его развернула (отверткой, все же резать руки острыми краями алюминиевой фольги у меня ни малейшего желания не было) и достала небольшую алюминиевую пластинку — похоже, кто-то шильдик с какого-то прибора оторвал. И прочитала нацарапанные на пластинке два слова:

— С приехалом!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Гонки олегархов

Content

Гонки олегархов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene