Неорганизованная публика

АЛЕКСАНДР ПЕТРИН

Читатель и сам знает: людей, которые умеют писать остро и смешно всегда не так уж много. И знаете почему? Крайне редко сочетаются в одном человеке две способности: видеть вокруг себя недостатки и умение придать этим наблюдениям забавную форму. А кроме того, смешное требует и другого — умения придумывать нелепости, ибо хохот или улыбку вызывают именно они…

А для сатиры и нелепости должны быть умные, как сказал один умный человек. Вам кажется, что это — абсурд? И в самом деле: или нелепость, или умная мысль. Да, в сатире дело осложняется: тут нужны нелепости, которые точно работали бы на логику. Как? Вскрывали бы нарушение разумных и полезных норм человеческого общества в каждом отдельном случае.

Прошу простить за теоретическое отступление — или даже вступление. Но мне хотелось представить челябинского сатирика Александра Петрина именно с этой стороны. Почитайте его рассказы в этой книжечке, и вы убедитесь: А. Петрин умеет создать те самые «умные глупости», которые так нужны в нашем жанре, без которых и сатира не сатира, и юмор не юмор…

Фантазия нужна каждому литератору, как и каждому художнику, актеру, режиссеру, композитору. Это известно давно. Но насколько важнее фантазия для карикатуриста, который имеет право рисовать человека с птичьим носом или льва в штатском костюме, или получайник-полуревольвер… Так и наш брат, литератор-сатирик: без преувеличения, без того, что в теории литературы называется гиперболой, нам нельзя. Гипербола — любимое дитя сатиры. Только обращаться с этим дитятей надо осторожно. Не всякому дано это…

Александр Петрин отлично пользуется нашим сатирическим методом. Он умеет наблюдать действительность и из самой гущи быта выбирать темы и сюжеты своих рассказов.

Разумеется, помимо таких наблюдений требуется еще и дарование. Оно у Петрина есть. Читатель сам убедится в зоркости и остроте, с какими наш автор выбирает темы и решает сюжеты. Я принципиально не пересказываю в предисловиях, статьях и рецензиях фабулы сатирических произведений. По-моему, изложить кратко — и поневоле скучно — содержание вещи, которую читатель прочтет с удовольствием сам, означает, что я обокрал и автора и читателя. А зачем это делать? Юмор Петрина не возникает только за письменным столом, когда наш сатирик садится, чтобы «творить». Александр Николаевич и в жизни отличается этим настроем на улыбку, на осмеяние глупостей, нелепостей и проступков, без которых в жизни не обходится. И которые извечно питают сатиру.

Но есть в этой стороне литературы и жизни один важный момент: можно ведь «повторять зады», описывать то, что уже найдено и освещено другими авторами. Можно. А вот Петрин не идет по такому облегченному пути: он сообщает читателям всегда нечто новое. То, что еще не стало достоянием многих эпигонов, имя же им — легион. И за это мне Петрин особенно дорог.

Виктор Ардов

НЕПОДДАЮЩИЙСЯ

Начальник заготуправления облпотребсоюза Соловьев, прочитав письмо, сморщился и поднял телефонную трубку:

— Лихонос! Зайди-ка. Срочно!

Лихонос, длинношеий малый с обалделыми глазами и таким выражением лица, будто кто-то все время тянет его вверх за волосы, возник в кабинете бесшумно и немедленно.

— Садись, товарищ председатель профбюро! — голосом, не обещающим ничего доброго, произнес начальник.

Лихонос сел. Точнее, он не сидел, а как бы парил над стулом, почти не касаясь его, и всем своим видом показывал готовность немедленно куда-то бежать и что-то выполнять в самом ударном порядке. Начальник протянул ему письмо:

— Почитай-ка вот, По твоей части.

Лихонос начал читать, умудряясь больше глядеть на начальника, чем на маленький синий листок:

— «Отделение милиции сообщает, что гр. Лутошкин А. С., 1931 года рождения, счетовод облпотребсоюза, находясь 17 мая с. г. на стадионе, вступил в спор с неизвестным ему гражданином, в результате чего у собеседника оказался надорванным правый лацкан пиджака. На предложение мл. сержанта милиции тов. Орешкина проследовать в отделение оказал сопротивление, мотивируя это тем, что намеревается посмотреть конец игры. Ввиду того, что гр. Лутошкин А. С. спиртных напитков внутрь не принимал, а пострадавший отказался возбудить дело, объяснив, что оба являются болельщиками за разные команды, мы сочли возможным передать гр. Лутошкина А. С. на воспитание коллективу».

— Как он… вообще-то? — спросил начальник, когда Лихонос перестал читать.

Лихонос, устремив взгляд на стену, задумчиво почесал затылок.

— Да… довольно смирный. Скромный даже, можно сказать. Молчаливый такой… Насчет того, что болельщик, — это правильно сигнализировали. Но ни в чем отрицательном не замечен… Нервный, правда. Как-то внес мне предложение доставать через профбюро билеты на футбол. Я, конечно, резонно возразил: что это за культмероприятие такое — футбол? Он обозлился, даже затрясся весь, начал кричать, руками махать — за футбол. А так ничего…

— Ну, так вот ты им и займись. Осудить, конечно, нужно его поступок как довольно неприличный. Ответ милиции послать: меры, мол, приняты. Узнай, почему нервный: может, дома что не так или еще что… Если помочь нужно чем, так помогите. Понял?

— Будет сделано!

И Лихонос мгновенно исчез.

В обеденный перерыв, когда счетовод Лутошкин, щуплый, насупленный, в аккуратно отглаженном костюмчике, сидел в учрежденческом буфете за столиком и сосредоточенно вытряхивал из бутылки в стакан простоквашу, к нему подошел товаровед из соседнего отдела Иван Тимофеев и, стукнув о стол донышками двух бутылок пива, подмигнул:

— Давай, что ль? За твои подвиги!

— Какие это подвиги? — удивился Лутошкин.

— Рассказывай! Разрисовали ж тебя в «молнии». В отделе висит. Не видал еще? Ты чего там на стадионе натворил?

Лутошкин опрометью бросился в отдел. Там и на самом деле висела «Молния»: на большом листе бумаги изображен был верзила со звериной физиономией, который бьет кулаком в нос маленького человека. От носа во все стороны летят искры величиной с блюдце. Внизу — стихи:

«А. С. Лутошкин из планфинотдела

Ведет себя довольно смело:

Он посещает стадион,

Чтоб мог там хулиганить он!»

Лутошкин, изучив рисунок и стихи, быстро проследовал на место работы и, съежившись, уткнулся в бумаги. Но тут в отделе появился бодрый и энергичный председатель профбюро Лихонос. Он пожал руку Лутошкину, принес к его столу свободный стул и, усевшись, громко заявил:

— Пришел, Лутошкин, поговорить с вами начистоту! Как человек с человеком!

Сотрудники отдела перестали терзать счеты и арифмометры. Все, как по команде, повернули носы в угол, где стоял стол Лутошкина.

— Не годится так, Лутошкин! — укоризненно начал председатель профбюро. — Вы понимаете, в какое время мы живем? Какой у нас на данном этапе лозунг? «Пусть земля горит под ногами хулиганов!» Так ведь? А вы продолжаете себя вести так, будто этот лозунг вас не касается! Другое дело, если б вы были какой опасный преступник: рецидивист там какой-нибудь, уголовник-бандюга, но ведь вы же не такой закоренелый хулиган? Признайтесь, не закоренелый же?

— Не закоренелый… — с трудом выдавил из себя Лутошкин.

— Ну вот! — обрадовался Лихонос. — И, надеюсь, вы намерены встать на твердый путь исправления?

— Намерен… — прошептал Лутошкин.

— Вот и хорошо. А профбюро со своей стороны идет вам навстречу. Тут вот полгода назад вы заявление подавали… Насчет помощи в связи с болезнью тещи, так? Пожалуйста! Получайте на тещу! Но чтобы уже без этих, без эксцессов…

Проходили дни, и печальное происшествие на стадионе стало понемногу забываться. Один только товаровед Иван Тимофеев, встречая Лутошкина, сообщнически подмигивал:

— Ну как, на стадион ходишь? Чекушку на двоих не сообразим? Хо-хо! Прикидывайся! Знаем!

Но через две недели в облпотребсоюзовской стенной газете появилась статья Лихоноса «Об итогах работы профбюро за ближайший отчетный период». После цифр, показывающих, сколько проведено собраний и докладов, Лутошкин с ужасом прочитал:

«В ряду мероприятий достойно внимания, например, мероприятие по перевоспитанию счетовода Лутошкина А. С., снискавшего печальную известность хулиганскими выходками во внеслужебное время. Под влиянием коллектива он встал на твердый путь. Идя навстречу его потребностям, профбюро нашло возможным выделить ему десять рублей для лечения больной тещи…»

После этого многие сотрудники облпотребсоюза стали разговаривать с Лутошкиным мягким, предупредительным тоном, каким разговаривают с тяжелобольным, сумасшедшим или морально неустойчивым. Легкомысленные девицы из счетного отдела, завидя его, переставали хохотать, а Лутошкин, проходя, опускал голову, подозревая, что речь шла именно о нем. Он похудел и побледнел.

Еще через две недели, отчитываясь на общем профсоюзном собрании потребсоюза, Лихонос нашел глазами Лутошкина, примостившегося в самом дальнем уголке зала заседаний, и устремил на него указующий перст:

— Вот, к примеру, возьмем счетовода Лутошкина! Видите — любо глянуть, человеком стал! А между прочим, чего греха таить, поступали к нам сигналы из соответствующих органов насчет недостойного его поведения в общественных местах…

Все присутствующие в зале с любопытством оглянулись на счетовода, ставшего человеком.

— Вы, Лутошкин, не смущайтесь! — продолжал Лихонос. — Дело прошлое. Так вот. Товарищ Лутошкин все осознал, исправился. И профбюро, идя навстречу его потребности, выдало ему десять рублей для лечения больной тещи… Что за смех, товарищи? Смешного здесь ничего нет! У каждого может теща заболеть!.. Считаю смех неуместным. Далее…

Еще один удар ожидал Лутошкина, когда он, пошатываясь от всего пережитого, поднимался по лестнице к себе домой. Соседка Фоминишна, въедливая и любопытная старуха, остановила его на площадке:

— Вы уж меня извините, но я должна с вами поговорить. Как старый человек, который вам в матери годится… Я давно вас знаю и хочу предостеречь. Хулиганство, знаете, к добру не приводит. Это я к тому, что приходил человек — из профбюро, что ли, высокий такой, опрашивал всех жильцов в подъезде — не хулиганите ли вы, не оскорбляете ли кого… Мы, конечно, заступились за вас… но все-таки…

На следующий день, когда начальник заготуправления облпотребсоюза просматривал утреннюю почту, к нему явился расстроенный Лихонос:

— Насчет Лутошкина Александра Семеновича…

— Ну, как он?

Лихонос трагически махнул рукой:

— Горбатого, видно, могила исправит! Безнадежный человек! Представьте, сегодня ворвался в мой отдел, кричит, выражается! Словом, неподдающийся! А таким не место в нашем коллективе…

ДАЙТЕ ЖАЛОБНУЮ КНИГУ

— Граждане, не волнуйтесь! Мне — штучный товар!.. Штучный без очереди, вы что — правил не знаете? Мне только бутылочку молока… Тонечка, бутылочку молока! А оно свежее? Сколько процентов жирности? А вы, гражданин, не вмешивайтесь, вас-то, видно, только градусы и интересуют! Почему видно? Да по всему! Вы на себя в зеркало давно любовались?.. Оно и видно! В вытрезвителях у нас зеркал еще не завели… Не мешайте мне!.. А молоко у вас витаминизировано? А какой витамин? А как он действует на организм? У меня аритмия сердца, не повредит? Раз продаете, все должны знать!

А из какого совхоза молоко? Я к тому, что, говорят, в районе ящур появился. Не в курсе? Странно… А вы, молодой человек, напрасно зубы скалите! Тем более, они у вас кривые, как у обезьяны! Никакого уважения к женщине!.. Я должна знать, что покупаю! А где штамп ГОСТа? Что-то числа не разберу… Не порошковое? Порошковое еще изобрели…

А оно не скиснет? Сколько времени может стоять в холодильнике? А без холодильника? У меня у самой холодильника нет… А в распечатанном виде? Что значит «приблизительно», мне надо конкретно, а не «приблизительно»!.. «Приблизительно»!.. Нет уж, я лучше сразу простоквашу возьму, чтоб не волноваться. Тем более, она, говорят, способствует долголетию, всех микробов убивает в желудке и в кишечнике… Еще профессор Мечников… Тонечка, я думаю, сначала нужно покупателя обслужить, а потом уж заниматься другими! Сколько раз везде пишут о культуре обслуживания, а все, как об стенку горох!.. Нет, далеко нам… А почему на одних бутылках колпачки красные, а на других белые? Кто же должен знать? О чем ни спроси, ничего не знают!..

А вы, граждане, помалкивайте, не с вами разговаривают, нечего тут хулиганить!

Тонечка, а почему ряженки дорогие? Что они — из какого-то особенного молока? Тонечка, я, по-моему, с вами не кончила! Что значит — «делать мне нечего»!.. Я имею право выбрать товар по своему вкусу! Тонечка, не фыркайте, пожалуйста! Не покупатель для вас, а вы для покупателя!.. И не грубите! Хулиганка какая! Скажите, пожалуйста! Какие все нервные стали… Я такого безобразия не оставлю! Дайте жалобную книгу!!

ХОББИ САНИ КАСАТКИНА

Саня Касаткин, белобрысый и розовый, с безмятежными голубыми глазами, снисходительной улыбкой на румяных губах и желтым цыплячьим пухом, который он выдавал за модную бородку, работал крановщиком, учился на заочном отделении в институте и считал себя самым современным человеком на заводе.

Однажды он пригласил меня к себе домой.

Водрузив на журнальный столик сифон с содовой и начатую бутылку калгановой с наклейкой «Wiski», Саня включил торшер и транзистор, запустил магнитофон, зачем-то переставил настольный портрет Хемингуэя и, сняв со стены гитару, взял несколько аккордов. Я боялся, что он наденет еще ласты и маску, но, видимо, из-за отсутствия ванной он этого не сделал.

— Давно я хотел спросить тебя, старик! — говорил Саня, разливая настойку в рюмки и с видом знатока разглядывая бутылку на свет. — Какое у тебя хобби?.. Ну, ты — плебей… Прости, старик, не ожидал! Словом, как бы тебе популярно растолковать… Это — увлечение: скажем, вот Пашка Касаткин, это мой коллега по институту, собирает бутылки из-под виски, а Игорь Гарцев, тоже мой коллега по институту, коллекционирует эхо, представляешь, как оригинально?.. Ну, у нас это пока слабо прививается, интеллектуальная отсталость, ничего не поделаешь, старик!..

— А у тебя какое хобби? — поинтересовался я.

Саня самодовольно ухмыльнулся, пытаясь забрать в горсть цыплячий пух, служивший ему бородкой.

— Я коллекционирую выговора! — торжественно произнес он, достал из-под тахты толстую папку и вынул из нее несколько бумажек, в которых сразу можно было узнать выписки из приказов. — Это тебе, старик, не марки, не-ет! Чтоб такую коллекцию собрать, много надо вложить труда, выдумки, риска… Еще один мой товарищ по институту, который из Средней Азии, так он собирает ядовитых змей, а я решил собирать эти самые выговора… Вот, например: «Крановщику т. Касаткину А. В. объявить выговор за дезорганизацию работы, выразившуюся в простое крана, в результате чего было потеряно 6 рабочих часов…» Вроде ничего особенного, верно? А тут — целая эпопея! Это когда я ласты и маску опробовал. На речку-то я ездил утречком, на работу явился вовремя, только хвать — ключа от крана нету. Посеял, видно, где-то на берегу. Смеху было! Кран стоит, грузчики загорают, мастер от злости по земле катается: «Да как вы могли, да вы знаете, что это такое?» Я на него логикой воздействую: «Что тут особенного? Чем я виноват? Не нарочно же! Сейчас поеду, может, где найду…» Поехал, нашел — в траве валялся. Ну, конечно, заодно покупался, потому — жара… И вот — результат! Но это обычный выговор, заурядный…

Саня порылся в папке и вынул еще бумажку:

— А вот — строгач! Это я на выставке за пивом стоял! Понимаешь, охота же ленинградского пива попробовать. Я пива вообще-то не пью, не люблю, а тут взял четыре кружки, иначе зачем же я столько времени стоял? Ну, вышел оттуда веселее, чем зашел туда. Заявляюсь на работу: на час опоздал. Мастер аж посинел, хрипит, будто его самого пивом опоили! Если б ты его видел, ты б со смеху помер, прямо — Олег Попов! И в моей коллекции еще один выговор. А вот еще… «Объявить т. Касаткину А. В. строгий выговор с последним предупреждением…» Ну, тут потехи было, всего не расскажешь! Были мы в парке: я, Юрка и две девочки, ты их не знаешь. Подходим к чертовому колесу, аттракцион такой. Девочки и Юрка захотели в этом колесе покататься, а малый, который колесом руководит, смылся куда-то. Ну, мои залезли в колесо: «Давай, Саня, ты с техникой «на ты», запусти-ка…» Я рычаг какой-то нажал — закрутилось, да все быстрее-быстрее, те орут: «Останови!», а я не могу, заело там что-то! Переполоху было!.. Малый этот прибежал, я его по шее, обозлился: «Что ж, охламон, в рабочее время разгуливаешь?!» Пришлось мастеру ехать меня выручать, чтоб кран не простаивал пятнадцать суток. Отделался штрафом, вот квитанция тут подколота, и — «с последним предупреждением».

— А теперь как же? В случае чего — уволят?

Саня уставился на меня, как на умалишенного:

— Да ты что? Похоже, с Марса свалился — порядков не знаешь? После последнего предупреждения все начинается в новый круг: простой выговор, строгач, строгач с предупреждением, строгач с последним предупреждением, потом опять — простой выговор и так далее… Вот, пожалуйста, неделю назад: «Т. Касаткину А. В. объявить выговор…» Это я после обеда за портретом Хемингуэя в гостиницу к одному корреспонденту ездил… А у Хемингуэя-то бородка, как у меня, а?.. Может, у меня даже лучше?

НОВЫЙ СОТРУДНИК

— Знакомьтесь, это товарищ Груздев! — так обратился заведующий методкабинетом управления культуры к своим подчиненным. — Рекомендуют его к нам инструктором. С испытательным сроком, конечно! Прошу, Георгий Георгиевич, и вас, Евгения Павловна, и вас, Полина Александровна, отнестись со всем вниманием: относительно его способностей, как будет…

Тут заведующий взглянул на часы, схватился за голову:

— О-ох! Опаздываю! — и рысью выбежал в коридор, на бегу отыскивая в портфеле какую-то бумажку.

По своей должности заведующий был обременен столь многочисленными общественными нагрузками, что сотрудники отдела видели его редко и, главным образом, вне стен учреждения: например, когда он сидел в президиуме на конференции пайщиков, или шествовал во главе санитарной комиссии, или выступал перед парикмахерами, или приветствовал пенсионеров. Впрочем, методкабинет работал нормально: полностью расходовалось количество марок, положенных для ответов на письма и рассылку инструкций, командировочные средства аккуратно исчерпывались к концу каждого квартала, а оплата за междугородные переговоры иногда и превышала смету.

С виду новый сотрудник понравился всем работникам отдела: и самому Георгию Георгиевичу, из-за больной печени вынужденному держаться со всеми с наивысшей едкостью и желчностью; и Евгении Павловне, даме чрезмерно полной и мечтательной; и престарелой бухгалтерше Полине Александровне; и даже уборщице тете Дусе, с любопытством просунувшей голову в дверь.

Он был симпатичный, румяный, чисто выбритый, с аккуратной складочкой на брюках.

— Откуда вы к нам? — буркнул Георгий Георгиевич, одной рукой перебрасывая костяшки счетов, а другой вписывая что-то в громадную ведомость.

— Меня выдвинули… из пожарной охраны, — скромно ответил Груздев.

— Ну и ну!.. Как раз пожарников нам недоставало. — Окутавшись облаком вонючего сигаретного дыма, он снова уткнулся в ведомость.

Евгения Павловна обратила к новому сотруднику лицо, искаженное мукой:

— А вы курите, товарищ Груздев?

— Нет, не курю.

— Как это приятно! — громко сказала Евгения Павловна. — Вы не представляете, сколько страдания доставляет эта пагубная привычка окружающим! Они вынуждены часами дышать отравленным воздухом! Не говоря уж о том, что вообще считается неприличным курить в присутствии дам! Это говорит о какой-то некультурности, о какой-то невоспитанности… о каком-то отсутствии уважения к женщине!

Груздев вежливо покачал головой, а Георгий Георгиевич, молча раздавив в пепельнице окурок сигареты, тотчас закурил другую.

— Я представляю, каково бедным женам, у которых курящий муж! Вы, наверное, женаты, товарищ Груздев?

— Нет, еще не женат…

— Почему же?

— Да так, Евгения Павловна, — покраснел Груздев. — Никак не могу решиться… Я, Евгения Павловна, не знаю, стоит ли вообще жениться или нет?

Женщинам, и Евгении Павловне и Полине Александровне, проблема женитьб и разводов представлялась наиболее волнующей из всех человеческих проблем. Поэтому Груздев сразу же получил массу полезнейших советов.

Евгения Павловна считала, что жениться абсолютно необходимо, и при условии нежного, чуткого и предупредительного отношения к жене Груздев сможет создать вполне счастливый семейный очаг, а Полина Александровна, в общем соглашаясь с Евгенией Павловной, придерживалась мнения, что при нынешнем легкомыслии молодежи трудно найти хорошую, порядочную девушку, какие были во времена ее молодости. Груздев с обеими охотно согласился.

В самый разгар прений Георгий Георгиевич грубо сказал:

— То-варищ Груздев, давайте-ка вопрос о вашей женитьбе пока отложим и займемся делом. Вот тут письмо из Снегиревки. Просят прислать свои соображения насчет проведения вечера отдыха в сельском клубе. Попробуйте…

Груздев с готовностью кивнул и, вынув из папки новенький чистый блокнот, начал прилежно писать.

Часа через два он подошел к Георгию Георгиевичу и робко развернул перед ним блокнот:

— Вот, Георгий Георгиевич… я, Георгий Георгиевич, человек еще молодой, неопытный. Хотелось бы, чтоб вы как старший товарищ с большим опытом посоветовали мне… Опыт ведь иногда больше дает, чем, например, образование, как вы считаете?

Георгий Георгиевич именно так и считал. Его раздражали веселые, шумные и какие-то слишком уж самостоятельные молодые люди, выпускники культпросветучилища, потому он весьма благосклонно перелистал страницы блокнота.

— Н-да… Так-так… «Кадка с водой на случай пожара, ящике песком»… Что ж, дело нужное… «Не допускать, чтоб молодежь баловалась с огнетушителем»… Тоже, пожалуй, верно… «Специальное место для курения… Обеспечение топорами и баграми»… Все верно, но понимаете, товарищ Груздев, слишком узковато, что ли… Обеспечить надо не только топорами или там баграми, но и… Да вы не стесняйтесь, присаживайтесь к моему столу. Я вам сейчас все расскажу.

Вооружившись советами и указаниями Георгия Георгиевича, Груздев просидел над письмом весь день и даже остался на час после работы. Покончив наконец с отдыхом молодежи, он еще некоторое время сидел в опустевшем кабинете, беседуя с курьер-уборщицей тетей Дусей, спрашивая, как, по ее мнению, лучше молодому человеку тратить свою зарплату…

Недели через три, когда заведующий, завершив очередной цикл мероприятий, направлялся в методкабинет, тетя Дуся остановила его в коридоре:

— И-и, Степан Петрович, ну и работника вы приняли… Тихой, уважительной… Прямо-таки самостоятельной.

И сотрудники каждый отдельно высказали свое мнение о новом инструкторе. Георгий Георгиевич:

— Пороху не выдумает, но имеет тенденцию к росту… А почему? Лишен зазнайства, кичливости. Стремится овладеть опытом старших товарищей, на критику реагирует нормально, повышенной обидчивостью не отличается, не баба какая-нибудь, жиром не трясет: ах, нервы, ах, откройте форточку, ах, у меня здоровье подорвано, окажите женщине уважение… А с этим, я думаю, сработаемся…

Евгения Павловна и Полина Александровна:

— Прекрасный молодой человек! Среди нынешней молодежи таких поискать. Так вежлив, так культурен! Отвратительными пороками не страдает, как, например, курением… Наоборот, рыцарское прямо-таки отношение к женщине… Ну и, конечно, умеет ценить в других людях ум, знания… Чего же еще? Словом, мы с Полиной — за!

ЖЕРТВА

Владимир Иванович Болотин не мечтал о лаврах журналиста. Он вполне довольствовался должностью прораба. Слава сама постучалась к нему в лице сотрудника городской газеты Саши Летуновского.

Саша разложил на столе Болотина папку, блокнот, авторучку и сказал, фамильярно улыбаясь:

— По вашу душу, Владимир Иванович!

Владимир Иванович уважал печать. Особенно его волновали статьи под заголовками «А воз и ныне там» или «Ценные материалы под снегом». Начинал он их читать с замиранием сердца, но, убедившись, что речь идет о другом строительном объекте, удовлетворенно говорил уборщице:

— Читала, тетя Клаша? Васильева из СМУ-2 продернули. Ну и дела!

Поэтому сейчас он понимающе закивал:

— Давайте, давайте! Вам что — смету, отчет, чертежи?

— Я, Владимир Иванович, по другому делу. Вы должны стать нашим сотрудником.

— Что-о-о?

— Не пугайтесь. В нашей редакции, понимаете, такое дело заварилось — прямо пожар! Старик наш — ну, главный — буйствует. Оказывается, мало мы привлекаем актив. Старик сегодня прямо сбесился: вынь и положь ему рабкоров. Я подумал-подумал — да к вам!

— Как же… — замялся Владимир Иванович. — Образование у меня неоконченное… Да и слогом владею в недостаточном количестве…

Саша замахал руками:

— Так ничего и не нужно. Вы только подпишите: «Прораб В. Болотин». И все. А остальное я сам напишу. У меня есть тут один очерк, вообще-то он о студентах педучилища, занимающихся альпинизмом, ну да немного подправим — будет о строителях… Значит, так: кто у вас из молодежи?

На следующий день прораб Владимир Иванович Болотин читал в газете «свой» очерк «Молодые строители».

«По-утреннему светлое солнце озаряло своими какими-то золотистыми лучами улицы нашего города — дома, заборы, тротуары. В предутренней тишине как бы вырисовывались величественные силуэты стройобъекта. Бодро идущий по улице парень с простым рабочим лицом — Лепехин М. П., 1950 года рождения, комсомолец, бригадир монтажников — шутливо заметил своей напарнице, гибкой, как камышинка, девушке с открытым русским лицом и бегающими смешинками в глазах Ане Грищенко, каменщице из соседней бригады:

— Когда я доведу кладку до самого солнца, я сниму его и подарю тебе!..

— А я тебе подарю созвездие Персея, — лукаво ответила девушка, потупясь и зардевшись.

Они имели право так говорить, так как каждый из них выполнил квартальный план на 119 %».

Внизу стояла подпись: «В. Болотин, прораб».

Зазвонил телефон. Владимир Иванович услышал голос Саши:

— Ну, как? Прочитали? Понравилось?

— Ничего… — сказал Владимир Иванович. — Ловко закручено!.. Только вот неувязка насчет Грищенко. Девка она грубая, прямо-таки скандалистка, можно сказать. А тут — «потупясь, зардевшись…»

— Это ничего!.. Это для обрисовки внутреннего облика. Сойдет! — заверил Саша.

Прочитав очерк, жена Владимира Ивановича подозрительно на него посмотрела:

— «Гибкой, как камышинка»… А откуда ты знаешь, какая она: гибкая или не гибкая?

Владимир Иванович поперхнулся щами.

Довольно скоро Владимир Иванович привык к славе корреспондента и с удовольствием читал «свои» материалы о беспорядках в чайной, об автобусном движении и озеленении улиц.

Уходя из людной конторки, он теперь говорил уборщице:

— Тетя Клаша, из редакции позвонят, скажи, буду через час. Гранки задерживают, а у меня подвал идет…

Раз водопроводчик Коля Степанов, занимавшийся в свободное время живописью, показал Владимиру Ивановичу номер газеты с подборкой читательских писем о выставке молодых художников:

— Вы как-то странно тут написали: «В картине Н. Степанова перед нами предстают русские поля, озаренные по-утреннему светлыми лучами…» А у меня в картине и вовсе закат, а не утро.

Владимир Иванович подумал и наставительно сказал:

— Как тебе объяснить популярно?.. У нас в редакции специфика. А раз у тебя не разберешь, что нарисовано, — утро или вечер, значит художник ты от слова «худо». Так-то. А вообще, чего ты волнуешься? О тебе положительный материал дают? И будь доволен. Ну и нар-род!

Однажды Владимир Иванович сидел в конторе и читал «свой» отклик на письмо Зои С. «Правильно ли я поступила, разойдясь с мужем?» Его смущало, как отнесется жена к его довольно смелым взглядам на семью и брак.

В это время в контору вошел незнакомый юноша.

— Здравствуйте! — сказал он. — Я из газеты.

— Что-то я вас не знаю… — прищурился Владимир Иванович. — Мы все с Летуновским сотрудничали… Он, что ж, заболел?

— Летуновского уволили, — сказал молодой человек. — За халтуру. А я к вам вот по какому делу. Не можете ли вы мне сообщить следующие цифры?..

Увидев вскоре заметку о своей стройке, под которой стояла совершенно незнакомая фамилия, Владимир Иванович возмутился, взял бумагу и написал заявление редактору:

«В Вашей газете прошел материал о нашей стройке. Так как данный материал является моим, то есть собран мной, а недобросовестный корреспондент проставил под ним свою фамилию, то я считаю этот вопиющий фактор…»

Вскоре Болотин получил ответ:

«За неимением места опубликовать Ваше письмо не представляется возможным».

ВЕЛИКОДУШНЫЙ АДМИНИСТРАТОР

Геннадий Тимошечкин, студент столичного вуза, чувствовал себя, как говорили в старину, на верху блаженства!

Во-первых, он только что закончил первый курс и приехал наслаждаться отдыхом в свой родной городок Волчек.

Во-вторых, на нем был новый костюм самого что ни на есть столичного покроя.

В-третьих, он направлялся в городской парк, чтобы встретиться с девушкой Люсей, с которой целый учебный год вел обстоятельную переписку, сообщая ей все недоступные для провинциальных масс новости из сокровенной жизни артистов, писателей и ученых, подкрепленные фундаментальными цитатами из классических произведений.

Погода ему благоприятствовала. В небе, как и положено в подобных случаях, ярко светила луна и мигали звезды. Взамен соловья, который в этих местах не водился, мелодично стучал движок электростанции.

Немного смущало Геннадия лишь то обстоятельство, что, поиздержавшись в столице, он не имел в кармане ни копейки денег. Просить же полтинник у родителей на первых порах было недостойно стипендиата и будущего крупного специалиста.

«Ничего! — думал Геннадий со свойственной молодости беспечностью. — Не Москва! Кино сегодня нет, а в парк вход свободный…»

Будучи на год оторванным от повседневной жизни своих родных мест, Геннадий не знал, что гигантские шаги прогресса достигли и городка Волчек.

Оказалось, что городской парк, еще в прошлом году служивший любимым местопребыванием коз, теперь был обнесен грозной бетонной стеной, а у входа возле плаката «Сегодня молодежный бал. Танцы под радиолу. Вход 20 коп.» стояла билетерша.

Немного поразмыслив, Геннадий прошел вдоль стены подальше, огляделся по сторонам и перемахнул через стену в парк.

Но как только его подошвы коснулись земли, из кустов выдвинулась громадная темная фигура, и воротник Геннадия затрещал под крепкой ладонью:

— Это еще что такое! А ну, пройдемте-ка!

Геннадий на слабых ногах пошел впереди незнакомца.

Под первым же фонарем незнакомец — мужчина толстый, вихрастый, с очень румяным и очень добродушным лицом — оглядел Геннадия с головы до ног и укоризненно произнес:

— Ай-яй-яй… В костюмчике, а? И — нарушаешь, а?

Он горестно склонил голову и свободной рукой сделал широкий жест, будто приглашая окружающие кусты полюбоваться на столь вопиющее безобразие.

— Вот проведу я тебя сейчас по светлой аллее, — продолжал он, — на предмет составления протокола… Все девчата глянут и скажут: «Нарушителя ведут, через забор лез…» Это как будет, эстетически, а?

— Не надо… — пискнул Геннадий, представив себе эту ужасную картину.

— Как же так не надо? Ты ж через забор лез?

— Лез…

— Значит, нарушал?

— Нарушал…

— Ну вот. А говоришь — не надо!.. Мы как об гулящих заботимся? Не покладая рук. Обгородили для вас парк стеной. Платные молодежные вечера проводим. Наняли штатную единицу билеты продавать. Я, главный администратор, неустанно тут дежурю, чтобы не допускать нарушений через забор. А вы? А вы нарушаете. Несмотря… Ты кто такой? Что-то я тебя не знаю…

— Студент…

— А-а, студент… — вдруг успокоился администратор и отпустил воротник геннадиевского пиджака. — Так бы и говорил… Это другое дело… Из какого института?

Геннадий назвал.

— Знаю! — важно кивнул администратор. — Вашего брата я вот как знаю. Навидался, когда служил ревизором на транспорте: катают себе, черти, без билетов, что с ними поделаешь! Такое, значит, у них уж правило, чтоб на транспорте ехать обязательно без билета!.. Стипендия-то небось маленькая, голодуешь?

— Маленькая, голодую… — жалобно сказал Геннадий, хотя благодаря своему положительному и бережливому характеру только со стороны наблюдал, как «голодуют» его более отчаянные и беззаботные товарищи.

— Ну вот! Я и говорю! Я, браток, и сам студентом был: проходил курсы специалистов по укатыванию футбольного поля. Не закончил по независящим обстоятельствам… Ну, что с тобой делать, так и быть, отпускаю тебя! Валяй, танцуй, ничего не бойся!.. Девушка-то есть?

— А как же… — ухмыльнулся Геннадий.

— Ну и вот! Я ж говорю: я студентов знаю! Ну, будь здоров!

Через полчаса это неприятное происшествие совсем изгладилось из памяти Геннадия. Он сидел на скамейке рядом с Люсей в той самой светлой аллее, по которой чуть было его не провели в качестве нарушителя. Приняв красивую позу, он вдохновенно поучал притихшую девушку, как надо держать себя на официальных приемах и банкетах. Эти знания были заимствованы им из какой-то старой книжки о хорошем тоне, которую охотно давала читать всем студентам вахтерша вузовского общежития. Но Геннадий сумел преподнести сведения из растрепанного томика так, словно он сам был если не непременным, то весьма частым гостем на всех приемах в сферах ученого мира и даже на дипломатических раутах.

— Мороки, конечно, очень много, — заливал он, — потому что все время приходится быть начеку. Но, сама понимаешь: ученый мир! — наша кафедра у всех на виду, вот и приходится терпеть, привыкать… Теперь это стало естественным. Вот, например, почему я тебя посадил справа от себя? Это очень интересно: оказывается, раньше у всяких гусар, графов, баронов…

В это время откуда-то вынырнул давешний администратор, тяжело плюхнулся на скамейку рядом с Геннадием и дружески похлопал его по плечу:

— Вот ты где! А я тебя ищу, думаю: куда исчез? Это и есть твоя девушка? Очень приятно познакомиться, очень милая девушка!

Администратор галантно раскланялся, привстав со скамейки, и продолжал, обращаясь к удивленной Люсе:

— Мы с вашим кавалером только-только познакомились! Он вам еще не рассказывал? От потеха! Иду я, понимаете, по темной аллейке, гляжу: кто-то с забора как сиганет — да в кусты! Я его — цоп! А это, оказывается, вот он. Я сперва, признаться, хотел его за шкирку да в отделение! У нас с таким элементом строго!.. Ну, потом разговорились: студент, говорит, денег нету, то, се… Голодую! Разжалобил он меня. Я ведь, не подумайте, что какой-нибудь, — сочувствие имею: для него, может, двадцать копеек капитал, правда ведь? Ну, я его, конечно, отпустил: ступай, говорю, к своей девушке, ничего, бывает! Другой попадись на моем месте какой бюрократ… Но только я не такой… Ну, будьте здоровы, извините, если помешал… Сидите себе, ничего, не беспокойтесь…

После ухода администратора воцарилось тягостное молчание. Люся, увидев вдруг вдалеке какую-то девушку, встала со скамейки:

— Ой, извини, Гена, мне надо вон с той девушкой по секрету поговорить… Оля, Оля!

И убежала.

Геннадий просидел на скамейке полчаса, тщетно ожидая Люсю, потом отправился ее отыскивать.

Люси он не нашел, зато наткнулся все на того же администратора. Он стоял в окружении самых разнообразных молодых людей возле киоска с прохладительными напитками, пил лимонад и о чем-то разглагольствовал.

Заметив Геннадия, не успевшего скрыться, он очень обрадовался и замахал ему рукой:

— Эй, браток! Студент! Поди-ка на минутку!

Налив из бутылки стакан лимонаду, он протянул его подошедшему Геннадию:

— На, пей! Угощаю! Ничего, бери, не бойся… Это тот самый и есть! — объяснил он молодым людям, которые уставились на Геннадия, как на какого-то диковинного зверя. Даже киоскерша высунула голову из окошечка. — Да-а! Гляжу: сиг! Я его — цоп! Но — отпустил! А почему? Другой бы его за шкирку, а я студентов уважаю…

…Геннадий, глотая слезы, давно уже сидел дома, а администратор все еще отыскивал его по парку, чтобы поговорить о бедствиях студенческой жизни и своем великодушии…

НЕОРГАНИЗОВАННАЯ ПУБЛИКА

— Теперь я расскажу, как с меня сняли голову… Кто снял? Люди, кто же еще! Не дикие же звери!

Словом, вызывает меня шеф и начинает устраивать всякие истерики: как же так, везде, видите ли, внедряют новые формы торговли, а у нас образцовый торг, а образцовый торг прямо-таки жить не может без этих самых новых форм! Все внедряют, а мы нет! Это — скандал! Это — кошмар!

Короче говоря, он предлагает: давай займись этими новыми формами.

Ну, я развернул такую деятельность, дай бог всякому, вы же меня знаете?

Задумал я новый аттракцион, я хотел сказать — новое мероприятие: объявили конкурс среди домашних хозяек, называется — «Эликсир долголетия». Хе-хе-хе, ни за что не догадаетесь. Вы думаете, это какой-нибудь там женьшень? Ничего подобного. Это — простое молоко, и даже не молоко, а блюда из молока.

Каждое мероприятие, вы же знаете, надо еще и организовать! Домохозяйки — пусть они себе как хотят, а я все предусмотрел: звоню Казбулату Мисостовичу, вы же его знаете, шеф-повар из ресторана «Москва», говорю: дорогой, так и так, вдруг домашние хозяйки не придут, народ консервативный, они отварят картошку или кашу и — довольны, а молочные блюда — это вам не фунт изюму, это — вещь тонкая… Вы думаете, он вам так сразу и согласился? Как бы не так, черта с два! Когда он почует, что где-то запахло монетой, он вымотает из вас все жилы… Одним словом, мы с ним поладили, потому что наш конкурс — не какой-нибудь захудалый конкурс, это — серьезный конкурс: первая премия — двадцать пять рублей и грамота, вторая и третья — по десятке и само собой грамоты… Сорок пять рублей — это же сумма! Поэтому Казбулат Мисостович сразу сделал свое дело, и я — свое: привлек кое-каких наших продавщиц: «Тома, вот тебе торт, не забудь название: «Семейный сувенир». А по должности ты теперь фрезеровщица с металлургического, получишь первую премию — четвертак и грамоту, четвертак отдашь мне для Казбулата Мисостовича, а грамоту можешь оставить себе, ты женщина молодая, у тебя все впереди, это же государственный документ, шутишь с ним! А ты, Зоя, считаешься маляром, вот тебе запеканочка, название — «Лакомка», получишь вторую премию, деньги Казбулату Мисостовичу, грамоту — себе; что ж из того, что ты не домохозяйка, выйдешь замуж, такая еще будешь домохозяйка, что только ой-ой-ой… Покажи грамоту своему жениху, он придет в восторг, я мужчин знаю, все они любят хорошо покушать… Ну, если кто не желает участвовать в мероприятиях, тот всегда может подыскать себе другую работу, где его не будут обременять, например, начальником главка или еще кем…» Ну, и дальше все в таком роде, провел подготовку по системе Станиславского или там Мейерхольда, вы человек ученый, вам видней…

Короче говоря, в мазагине «Буренушка» начинается конкурс, сидит жюри из разных покупателей, телемальчики наставили свои телескопы, объявили, что нужно, и вдруг, можете себе представить, вылезают на первый план две девушки, неизвестно кто такие: «Девушки, говорю, если вы думаете, что здесь происходит проба на должность кинозвезды в «Мосфильме», то вы глубоко ошибаетесь, здесь происходит серьезное мероприятие, так что прошу вас в сторонку…» А они суют мне под нос какие-то коробки и заявляют, что принесли молочные продукты! Нет, вы представляете себе, какая наглость развилась у нынешних молодых людей! Но я себе думаю: ладно, два человека из неорганизованной публики конкурса еще не сорвут, валяйте, показывайте свои достижения и выметайтесь, и дело с концом! Так вы думаете, их оказалось только две? Как бы не так, черта с два! Они поперли, как татаро-монгольское нашествие! Я уж с ними боролся и так и эдак: «Бабушка, говорю, поимейте каплю совести, пройдите в соседний отдел, там поступили консервы из морской капусты — лучшее средство от склероза, а по телевизору вам показываться уже поздно, ей-богу…» Но разве ж сейчас — люди? Это ж — дикари!

Короче говоря, жюри присудило все премии совершенно посторонним людям! Как бы вы их не выплатили, хотел бы я знать?

А теперь этот разбойник Казбулат Мисостович ежедневно жаждет моей крови, то есть, вы понимаете, не крови, а своих кровных сорок пять рублей…

…Кто ж тут, спрошу я вас, виноват?

ПРОСВЕТИТЕЛЬ

За окном правления боевского сельпо грязь и слякоть. С утра дождик сеет, как сквозь сито, нагоняет тоску. Воробьи, мокрые, взъерошенные, попрятались под карнизы домов. Вид у них унылый и задумчивый.

С таким же видом сидит у стола председателя сельпо Петра Кузьмича Бабкина щуплый молодой человек в очках, в мокром прорезиненном плаще и больших кирзовых сапогах, облепленных грязью, — только что приехавший из города товаровед отдела по торговле книгой облпотребсоюза Виталий Спирин.

Зато сам председатель правления сельпо Петр Кузьмич Бабкин так и пышет весельем: его толстые тяжелые щеки красные-красные, и кажется, именно от этих щек, а не от жарко натопленной печи так тепло в маленькой комнатке.

— А!.. Из книжного отдела… Рад! Рад!.. — в который уже раз повторял Петр Кузьмич. — Люблю, знаете, книгу… Хотя, ежели говорить самокритично и без лакировки действительности, разных там институтов не кончал. Но — самоучка. До многого дошел своим путем. Науки уважаю. Знаешь, сколько раз пчела махает крыльями? Не знаешь? То-то!.. Двадцать шесть тыщ раз в минуту. А ты думал?.. Научно обоснованный факт! Это тебе, брат, не в носу ковырять! А еще читал я недавно в одном тоже научном журнале: в какой-то местности снежный человек объявился. Здоровенный, понимаешь, детина, — как бы не соврать, — трех метров ростом, питается исключительно мышами, и по-нашему ни бе, ни ме. Вроде глухонемого. Вот я все думаю: что, ежели его водкой напоить и по селу пустить, а?

Петр Кузьмич великодушно похлопал гостя по плечу и пообещал:

— Ну, мы с вами на научные темы еще поговорим… Хотя, ежели правду сказать, не время вы выбрали ехать, товарищ уполномоченный, ох, не время!.. Дороги у нас, прямо сказать, неважные и, обратно же, — хе-хе! — погода. Стихии природы, так сказать… Тут уж ничего не попишешь. За границей вот, говорят, везде асфальт. Я читал: на каждого жителя приходится до четырех гектаров замощенной площади. Тут у нас налицо имеется некоторое отставание, как вы думаете, а? Но вы человек, я смотрю, молодой, хоть и в очках, для вас, так сказать, проминаж, а?

— Как у вас с распространением книг? — перебил его Спирин.

— Книг? Хе-хе-хе!.. — Петр Кузьмич развеселился еще больше и плюхнулся в кресло, жалобно взвизгнувшее под его грузным телом. — Полный ажур! Хотя, ежели правду говорить, трудная это штука, книга-то… Писателям что? Купил себе пятерку тетрадей, сел да накатал. Один, забыл фамилию, в день по роману писал! Научно обоснованный факт, сам читал в календаре. Ну и, само собой… эти самые пети-мети… загребал соответственно… Дом нажил, поместье. Бесплатно он тебе заявление в нарсуд не напишет, не то что книжку с картинками. Жил, как фон-барон Мюнхаузент!.. Тут у нас, в Боеве, — вот потеха! — появился один такой, Федька Зацепин, на тракторе работает. Тоже пишет, сукин сын! Пишу, говорит, поэму о любви: что такое дружба, и что любовь, и как я обо всем этом понимаю… Дубина ты, говорю, глянь на себя, какой ты писатель? Писатель ходит в кожаном пальто, хромовых сапогах, «Столичную» пьет, закусывает килькой высший сорт. А ты?.. Это я вот к чему: им, писателям, легко, а нам ох как трудно книгой торговать. — Бабкин подмигнул Спирину и настежь открыл окно. — Хочешь — продемонстрирую? — И он окликнул древнюю сгорбленную старушку, шлепавшую по грязи большими кирзовыми сапогами: — Эй, бабка! Бабка Матрена!

Старушка оглянулась и остановилась.

— Здорово, бабуня! — громогласно приветствовал ее Петр Кузьмич. — Сколь далеко, божья старушка, топаешь? Прямо футболист-спортсмен…

— А что? — заулыбалась старушка. — Я еще ничего…

— А я тебе, бабка, что говорю: пора тебе в общество юных друзей природы вступать. Так, мол, и так: молодая энтузиастка, желаю повысить уровень и так далее. А для этой цели тебе необходимо в первую очередь что? Те-ле-ви-зор! Наиновейшей марки. С телевизором лафа: повернешь ручку — девки тебе пляшут, воронежский хор частушки жарит. Потом покажут городские моды, а также новейшую кинокартину из жизни уголовных элементов, чтобы ты была, бабуня, бдительной и на базаре рот не разевала. Бесплатно доставим на дом… А кромя — дам в рассрочку!

— Я согласная, — обрадовалась старушка. — Телевизер в домашности штука больно нужная.

— А ты думала? — Петр Кузьмич солидно кивнул. — А в придачу к телевизору дается популярная библиотека, всего две десятки доплатить. Надевай очки и занимайся самообразованием… Прочтешь про Сахару, про подводную охоту… Так сговорились, что ли?

Старушка замялась:

— А… слышь, Петр Кузьмич, без этих… без книжек никак нельзя?

— Нипочем, — заверил Петр Кузьмич.

— Так уж… Я… такое дело… Погожу чуток. Да и у соседки мы телевизер глядим. И как обходиться с ним — не умеем.

— На этот счет приложено руководство: все, как есть, схемы, чертежи. Могу заодно подключить популярную книжку «Курс экспериментальной физики». Проштудируйте разок со стариком — и крути-верти, моя машина. Сразу вскочите на высший уровень современности.

— Погодить надо, — упрямилась старуха. — Не к спеху нам…

— Ладно, — согласился Петр Кузьмич. — Ежели такое дело, можем иметь с тобой другой вариант. Стиральная машина. Экстра-класс! Кидай свои нейлоны и капроны, и эдак не торопясь, с выражением, читай своему старику всякую поучительную литературу. И закрутится у вас счастливая жизнь, как в опере «Ромео и Джульетта».

Но старуху и эта лучезарная перспектива не прельщала. Даже Петр Кузьмич под конец обозлился:

— Скупая ты, бабка, отсталая… В общем — подумай.

Старуха свернула в переулок, и Петр Кузьмич захлопнул окно.

— Видал? — усмехнулся он. — А в магазине, думаешь, лучше? Попадается, конечно, покупатель и на книгу. Но уж больно он привередлив, избавь бог: дай ему то, дай ему это, такая ему не нужна, а такую вынь да положь… Заходит, скажем, малец какой-нибудь от земли не видно: «Есть у вас «Космонавтика»? И название придумает, кошкин сын! Такой, мол, в наличии нету, но специально для тебя держим веселую научную книжку «Диагностика детских заболеваний», бери, просвещайся и чтоб не хворал, докторей зря не гонял! А мне, дескать, такая не нужна… Повернулся и пошел. Он тебе разве понимает, что такое план? Да по его эта «Диагностика» хоть сгний под прилавком, ему, понимаешь, «Космонавтику» подавай…

— Послушайте, вы что-то…

— Постой, постой, дружок. Я понимаю. Это я так. Чтобы, значит, показать, как трудно с этой книгой. А план, как его ни крути, он план. Тем более — книжный план. Книгу-то не съешь и, обратно, — хе-хе — не выпьешь, потому и трудности всякие… Но с другой стороны, как я могу понимать, книга все-таки продукт. Продукт просвещения человечества!.. Мы-то знаем, что к чему… Тут-то и пришла мне в голову сознательная мысль всерьез подзаняться воспитанием и самообразованием нашего боевского человечества. Сделать так, чтобы книга у пайщика перед самым носом была…

Петр Кузьмич самодовольно улыбнулся и, наклонившись к Спирину, принялся доверительно шептать:

— Колхоз «Светлый путь» знаешь? Да? Председателем там Ванька Ступин — мужик в годах, вроде меня, а уж завистливый — страсть: чтоб все лучше, чем у других. Прихожу. Ну-ка, спрашиваю, сколько у тебя в колхозе в наличии имеется книжек? Он вынимает какую-то там бумажку и сразу мне полную резолюцию: «Около двух тыщ штук». — «А земли у тебя сколько?» — «Земли у меня три тыщи гектаров. А тебе на что?» Ну, я ему популярно объяснил: по всей стране, говорю, еловая твоя голова, люди, даже не пайщики, борются за полномолочный и полномясной гектар. А у тебя при таком общесоюзном повороте и по одной книжке на гектар отсутствует. Стыдно: на ферме десяток-другой книжек, да и те небось по пятачку. И победила моя принципиальность, высокая правота… «Это, говорит, для нас не проблема. При наших доходах обеспечить фермы книжками — раз плюнуть, забираю, говорит, я у тебя и книжек, и плакатов для ферм, только, чур, либо сам отберу, либо компетентное лицо попрошу». Ну — по рукам. А я себе думаю: твое дело — отбирать, мое — до-бав-лять! Понял, в чем гвоздь?

— Таким путем, значит, вы и создали библиотеки на фермах?

Петр Кузьмич солидно кивнул:

— Понятная вещь.

— Пойдемте, посмотрим.

— Это ни к чему. Сведения по этой операции самые свежие все здесь. Да к тому же бабы там. Народ грубый, злоязычный. Баба, она баба и есть, хоть ей кол на голове тешь. Научно обоснованный фактор, как говорится. На них разве когда угодишь? Ну, ежели захотел, — пойдем. Хе-хе-хе!

…В красном уголке молочнотоварной фермы сидели две молодые доярки.

Спирин поздоровался и, осмотревшись по сторонам, удивился: стены сплошь были залеплены выцветшими плакатами.

— Изопродукцией обеспечены сверх ста и еще ста процентов, — пояснил Петр Кузьмич, с удовлетворением озирая плоды своей деятельности на ниве просвещения боевских пайщиков.

Со стен бронзовые спортсмены напоминали о спартакиаде, прошедшей прошлым летом; доярка в ярко-красной кофточке призывала: «Получим от коровы по 2000 килограммов молока!»; под гигантскими изображениями черепашки длинные столбцы текста подробно рассказывали, как определить количество этой черепашки на каждом квадратном метре и как ее уничтожают с воздуха; несколько плакатов наглядно растолковывали, как переходить улицу в большом городе, чтобы не стать жертвой уличного движения.

— Да… — только и смог выговорить Спирин.

— Что, Петр Кузьмич, новому человеку свою галерею показываете? — бойко сказала одна из доярок, озорно поглядывая на Спирина. — Эту выставку у нас так и прозвали — Кузьмичевская галерея. Смеху было…

— Это вы можете, — первый раз за весь день нахмурился Петр Кузьмич. — Серьезные научные вещи перед вами демонстрируют, а вам все хахачки да хохочки! Так некультурными и остались… Вот скажи, сколько утка может прожить? Или гусь? Не знаешь? То-то!

И, снова оживившись, обратился к Спирину:

— Я этим вопросиком зоотехника нашего ох и смутил! Самокритично говорю… Как бы между прочим спрашиваю: сколько утка может прожить? Ученый человек, институты кончал, как вот вы, а так и не ответил. А на поверку оно выходит вот как: домашняя утка может сорок лет прожить, дикая — все сто. А гусь домашний — шестьдесят пять, дикий тоже, считай, все сто. Теперь, ежели взять верблюда или, обратно, обезьяну-павиан, то они…

— Ну как — помогают плакаты? — спросил Спирин у девушек.

— Кое-кому помогают, — охотно отозвалась самая молодая. — Зиночке нашей помогают. Ей чуть что, она ручки сложит и на плакат: «Я две тысячи килограммов молока от коровы при любой погоде получу». А мы за четыре тысячи боремся. Плакат лет пять, наверное, в кладовке пролежал.

— А черепашка, — добавила другая доярка, — уже лет семь как вся без остатка вывелась. Мы хотели было плакаты поободрать, да раздумали — все зимой теплее будет. Еще представителя из района пригласили, чтоб галерею показать, и из области. Вы, случайно, не из области?

— Вы еще книжки посмотрите, — посоветовала первая доярка.

— Чего их точки зрения слушать? — вступил Петр Кузьмич. — Тоже мне — ценители… Ваше дело — коров доить. Корова и останется корова, хоть ей сто книжек прочти. Существо млекопитающееся, бессловесное и жвачное. Все одно…

Спирин тем временем просматривал книги, сваленные где и как попало. Чего только здесь не было! И «Основы рациональной патологии животных», и «Типовой проект пункта искусственного осеменения коров и кобыл», и фундаментальный труд «Флора и фауна Японии», и руководство для массовиков-затейников…

— Чтобы, значит, их развитие не шло в одну сторону, делаю всесторонний подбор, — тихо сказал Петр Кузьмич Спирину. — Любая книжка, ежели вникнуть с исторической точки зрения и без лакировки действительности, — нужная. Вот, к примеру, «Флора и фауна Японии»…

Петр Кузьмич неуклюже взял в руки толстую книжку и, поплевав на пальцы, начал перелистывать страницы:

— Иди, иди сюда, насмешница! — подозвал он бойкую доярку. — Иди, не укушу! Хе-хе!.. Ну-ка скажи, кто такой феникс? Не знаешь? То-то! А он, вот он, гляди: петух! Сам с воробья, а хвост — три метра. Или вот сальное дерево. Сало из плодов вытапливается… Интересно и поучительно. Молчите? То-то!..

— Книга — это тебе не керосин, — говорил Петр Кузьмич Спирину на обратном пути. — Книгой с умом надо торговать…

БАБАШКИН РЕАГИРУЕТ

Два выходных дня в неделю застали Мухина врасплох.

Ни сада, ни огорода он не имел, так как во времена давно прошедшей кампании по борьбе со всевозможными частниками был напуган фельетоном «Плантаторы». В кино и театр он не ходил, потому что купил телевизор.

На футбол, будучи человеком непьющим, он тоже не ходил. В лесу и на речке можно простудиться, а спать днем дома — опасно в смысле инфаркта. И книг Мухин не читал по той причине, что классики, как он считал, устарели, а современные авторы, как он не раз слышал, пишут плохо.

Поэтому, немного поразмыслив, Мухин решил развивать свой ум и заполнять досуг чтением газет и журналов.

Из экономии Мухин сам их не выписывал, хотя и состоял в общественных распространителях печати, а читать ходил в соседнюю читальню, которая в связи с недавно проходившей кампанией «Дадим звучные, красивые имена!» получила название «Огонек».

Однажды на одном из столов, рядом с пустым графином, он увидел толстую «Книгу жалоб и предложений». Книга была еще чиста. Этого Мухин стерпеть не смог. Он уселся за стол, извлек авторучку, некоторое время сидел неподвижно, устремив взгляд в потолок, потом перевел его на пустой графин, встрепенулся и начал вдохновенно писать:

«В то время, как в нашей стране все шире развертывается сеть библиотек и читален, а также все полнее удовлетворяются возросшие культурные потребности населения, некоторые госучреждения все еще плетутся в хвосте поставленных задач. Неустанно повышая в читальне свой культурный уровень, трудящиеся города хотят утолить не только жажду знаний, но и жажду в прямом смысле этого слова. Почему не позаботиться о насущных потребностях народа и не организовать при читальне небольшой буфет, где герои трудовой славы могли бы без отрыва от книги выпить стакан тонизирующего напитка «Саяны», чтобы с новыми силами устремиться к вершинам знаний».

Когда об этом пожелании узнал Бабашкин — старая, закаленная в починах и кампаниях номенклатурная единица — он сразу схватил телефонную трубку:

— Машин? Привет… Я, я… Тут такое дело… В книге жалоб читальни… как ее, черт… «Минутка»?.. Нет… И не «Улыбка»… И не «Мечта»… Вспомнил — «Огонек»!.. Так вот, там один какой-то накарябал жалобу: дескать, негде выпить воды «Саяны». Вот тип! Наверное, пенсионер! Но ничего не поделаешь, браток. Надо реагировать! Как это так? Нет, ты это дело брось! Придется организовать там какую-нибудь точку, черт с ним! Пускай захлестывается водой «Саяны»! Ну, бывай!

Через неделю в комнате, где раньше помещался гардероб, воздвигли прилавок, на прилавке установили сатуратор и целый ряд бутылок с тонизирующим напитком «Саяны». За прилавком встала известная в городе тетя Соня, которую бросили на эту малоперспективную точку в целях перевоспитания.

За неделю тетя Соня продала всего один стакан воды «Саяны», который выпил Мухин, и несколько стаканов воды без сиропа. Разгневанная тетя Соня сразу накинулась на Бабашкина, как только тот появился в читальне:

— Юрий Федорович, я имею сказать вам пару слов. Вы набросили мне на руки эту точку, но не будем говорить об этом громко: куда вы подевали свою совесть?! Будьте известны, сколько выручки мы имеем на сегодняшний день — двадцать восемь копеек, это же кошмар, это прямо смешно! Мне больше болит сердце за план, чем за самое себя, но разве, положа руку на сердце, это план?! Я двадцать лет занимаюсь моим занятием, я имею интерес, чтоб был план, а план — это хороший клиент. Нет хорошего клиента, нет плана, что дважды два… Как вы себе рисуете: студент, который оставляет одну копейку за стаканчик воды без сиропа, может сделать план?..

На другой день удовлетворенная тетя Соня под вывеской «Читальная «Огонек» приклеила рукописное объявление «Имеется свежее бочковое пиво».

Среди окрестных любителей выпить читальня сразу приобрела популярность.

— Куда подадимся? — деловито говорили они, выходя по трое из продовольственного магазина. — В «Огонек», куда еще!.. Культурное место! Главное — дома врать не надо! Спросят, где был? В читальне! Железно!

Некоторые новые клиенты и в самом деле заходили в читальню поглядеть журналы и сказать несколько слов голубоглазой библиотекарше Люсе. А один из них, взяв книгу жалоб и предложений, вписал туда свое мнение:

«Объявляю благодарность за проявленную заботу об удовлетворении потребностей широкой читательской массы. Но вот вопрос: пить есть что, а закусить нечего! А как приятно после трудового дня скушать бутерброд с сыром, колбасой и т. п. Заранее благодарны.

Группа читателей-общественников».

На предложение немедленно отреагировали: в буфете появились бутерброды, а также тарелки с килькой, селедкой и прочими возбуждающими жажду закусками. Торговая точка процветала, а количество сдаваемых тете Соне бутылок росло с каждым днем.

Но однажды Бабашкин развернул местную газету и увидел там письмо читателя Мухина, которое начиналось так:

«В то время, как по всей нашей необъятной Родине все шире развертывается кампания борьбы с пьянством и хулиганством, нельзя пройти мимо того вопиющего факта, что в читальне «Огонек» организована бесшабашная точка — радость алкоголиков…»

Бабашкин, прочитав все до последней строчки, взял телефонную трубку:

— Машин? Читал в газете-то? Во-во… Так вот что: надо немедленно реагировать! Это же пресса! Тут костей не соберешь! Сегодня же им — письмишко: так и так, критику в наш адрес принимаем, меры приняли… Как это какие? Да закрыть к чертовой матери эту читальню! А вместо нее — биллиардную! Тут как раз сигнал поступил: дескать, негде провести культурный досуг, как-то: сыграть в биллиард… Надо же реагировать! Вот так, будь здоров!

МОРАЛЬНЫЙ СТИМУЛ

Начинающий актер маленького провинциального театра Боря Бабешко и не подозревал, что о нем персонально главреж имел конфиденциальную беседу с высоким гостем из областной газеты — театральным критиком Пугачевским, приехавшим на премьеру спектакля «Анна Каренина», где Боря играл роль лакея без слов.

Критик — совсем еще молодой человек в телескопических очках — сидел в главрежском кресле, а сам главреж, умудренный жизнью седовласый старец, расхаживал по кабинету и вкрадчиво говорил, наклоняясь к критику то с одной, то с другой стороны:

— Войдите в его положение, Владимир Михайлович… Все мы знаем — у вас светлый взгляд… Бабешко — актер молодой, у него все впереди!.. Главное, надеюсь, вы не будете отрицать, он — думающий актер, не манекен какой, не робот, ведь у него, если так можно сказать, — озарения…

— Какие еще озарения? — вяло спросил Пугачевский. — Вышел с каким-то отчаянным видом, уставился на господ, будто вот-вот топор достанет, а уходя поглядел на них с ненавистью… Да его тотчас бы выгнали за такое поведение, он лакей или кто?

— Вот-вот! — торжествующе поднял руку главреж. — Именно — не лакей! Он — человек! В глубине души он должен ненавидеть и презирать своих эксплуататоров, и Бабешко пытается показать, как в порабощенном человеке зреет чувство протеста, собственного достоинства… Это, если хотите, — авторство актера! Он утверждает протестующее начало в этой, на первый взгляд, бесперспективной роли.

Пугачевский пожевал губами, как бы пробуя мысль на вкус:

— Может, вы и правы…

— Вот это и попросил бы вас отметить в своей статье, — подкатился к нему главреж. — Вообразите: ищущий актер, он — в поиске, он — на распутье… Ваше доброе слово, напутствие мэтра послужило бы для него большим моральным стимулом, путеводной звездой! Так сказать, старик Державин нас заметил и… та-та-та… благословил!

Несмотря на молодость, Пугачевский был падок на подобные сравнения, и через несколько дней в газете появился подвал «Авторство актера — что это такое?»

О Боре Бабешко там было сказано:

«Стихийная эмоциональность, оригинальная трактовка молодым артистом Бабешко образа лакея убеждают. Сочетание достоверности и обобщения позволяют артисту раскрыть в скупой роли твердую и ясную гражданскую позицию, которая определяется не столько авторским материалом, сколько предельной самоотдачей актера».

Прочитав эти слова, Боря — длиннолицый юноша с кривыми ковбойскими ногами, тореадорскими баками, арестантской стрижкой и в роскошном свитере-балахоне — подчеркнул их красными чернилами, подсчитал количество строк, посвященных другим актерам, сравнил цифры и пошел с газетой в кабинет главрежа. Его длинное лицо изображало отрешенность мыслителя, причастного высших тайн.

— Читали, Сергей Павлович? Заметили-таки нас в верхах, — небрежно сказал он.

Главреж поощрительно похлопал Борю по плечу:

— Ну, как? Рад небось?

Боря пожал плечами манерой, заимствованной из спектакля переводного автора Оскара Уайльда.

— После этого можно тебе и покрупнее роль дать. Как ты думаешь, а?

Боря опять пожал плечами:

— Я, собственно, за этим к вам и пришел… Григорьев опять собирает чемоданы, говорит, где-то на Кавказе ему народного обещают. Вот его роль мне, пожалуй, бы подошла…

— Алексея Каренина? — ухмыльнулся главреж. — Ну это, брат, жирно будет, молод еще… Подрасти сперва.

— Почему — молод? — обиделся Боря. — Я работал над ней. Я ее трактую совсем по-другому.

— Как же ты ее трактуешь?

— А так! — воодушевился Боря. — Здесь эмоциональная трактовка нужна. Григорьев ничего не понимает! Он, как попугай, плетется за автором. А у автора там в тексте что? Пшено!.. «Я вот что намерен сказать, я прошу тебя выслушать меня. Я признаю, как ты знаешь, ревность чувством оскорбительным… Нынче я не заметил, но, судя по впечатлению, какое было произведено на общество, все заметили, что ты вела себя не совсем так, как могла бы держать…» Разве так можно: нудно, сухо, как протокол какой. Зритель заснет. Поэтому зритель наши спектакли и не…

— Но-но-но…

— Да нет, я не об этом! Я к тому, что реплики Каренина надо сократить, оживить, может, добавить кое-что… Я бы сам добавил! А такой текст только сковывает актерскую инициативу и самоотдачу…

— Да это же Льва Николаевича Толстого текст, ты соображаешь?

— Мало ли что! Нельзя же идти на поводу у автора. Артист должен играть так, как он сам эту роль понимает… Автор тормозит… Да и вообще эта роль как-то мало дает актеру для самовыражения. Вот, например: он мало передвигается по сцене, больше сидит. У меня идея появилась, как подчеркнуть его глубину, что ли, сущность, гнилое нутро, но я пока не полностью остановился на этом варианте. Надо, чтобы он схватывал Анну за волосы и бросал на пол, можно даже пару раз дать ей пинком…

— Да ты в уме?! Опомнись! Это — Каренин — аристократ! У них, Боренька, не принято было жен за волосы таскать. Не купцы все-таки.

— Неважно. Главное, показать его внутреннюю сущность, он — лицемер: в гостиной ведет себя прилично, а дома распоясывается, показывает свое капиталистич… то есть, феодальное нутро… Собственник, относится к жене, как к предмету…

— Ерунду не городи! — встал главреж. — В общем вот что… Сейчас меня там агенты-распространители билетов ждут. Потом с тобой поговорю. А о Каренине и думать брось.

Поговорить с Борей главрежу долго не удавалось, ибо главрежская жизнь состоит в основном из урегулирования всевозможных ЧП.

Сначала электрик пережег радиолу, под которую для привлечения молодежного зрителя проводились в фойе танцы до и после спектакля, а также в антрактах, как сообщалось в афишах.

Потом лирическая героиня без спросу уехала с какой-то дикой бригадой в район и там застряла.

Наконец, новая уборщица по ошибке отнесла в магазин все шампанские бутылки, необходимые для показа разложения господствующих классов.

За это время главреж только мельком видел Борю.

Один раз, одетый в свою лакейскую ливрею, он сидел, развалясь на ампирном диванчике, а перед ним стояли Вронский и Каренин, дружески откусывавшие от одного бутерброда.

— Ребята рассказывали, — проповедовал Боря. — В кинематографе автора вообще за человека не считают! Как кому нужно, так он и обязан переделывать сценарий. Я не говорю уж о режиссере или артисте, но если, скажем, оператору нужно себя выразить, давай переделывай, а ты думал как? Там даже уборщица, и та…

Другой раз он с томным видом тащил по лестнице юную статистку:

— Вот где действительно простор для творчества! Там индивидуальности не ущемляют! А у нас что? Болото! Болото оппортунизма…

Когда же наконец у главрежа появилось свободное время, к нему пришел сценариус:

— Сергей Павлович, Бабешко кем заменим?

— А что с ним?

— В Москву поехал, в «Современник» поступать…

ДЛЯ ТЕХ, КТО В ПОЛЕ

Рассказ тракториста

Мы с Васькой пахали отдельный клин далеко от полевого стана. Жили в палатке, как какие-нибудь туристы. Хорошо жили. Только вот кое с какими харчами да с куревом были, как говорят, перебои.

Однажды на горизонте заклубилась пыль.

— Автолавка жмет… — обрадовался Васька. — Сейчас куревом запасемся.

Но это оказалась не автолавка, а книжный фургон. Из него вылезла знакомая нам продавщица Лидочка и сказала:

— Мальчики! Выбирайте себе какие нужно книжки в кредит, да не копайтесь, мне еще надо в десять мест поспеть.

Мы хотели купить по брошюрке, но Лидочка сказала, что не за этим она перлась в такую даль.

Тут Ваське показалось, что Лидочка как-то особенно на него взглядывает, и он для форса купил сочинения писателя Чехова за три рубля пятьдесят копеек.

Чтобы не отставать от Васьки, а также для поднятия своего авторитета я купил толстую книжку «Эстетика» за два рубля.

Вечером, когда я лег спать, Васька разжег посильнее костер и начал читать сочинения писателя Чехова. Он читал почти до утра, при этом то и дело невыносимо ржал и сжег почти все подсолнечные будылья, которые мы запасли для костра. Потом целый день клевал носом и чуть не падал с прицепа.

В середине дня к нам опять приехала машина. Из нее вылез толстый дядька:

— Зубы, ребятки, будем вставлять? Обслуживание на местах! Забота о тех, кто в поле!

У Васьки вместо одного зуба была дырка, которая получилась еще зимой, когда Васька ходил в гости в соседнюю деревню Сапожиху на какой-то праздник.

Толстый дядька сделал смерок с этой дырки и велел Ваське после пахоты приехать в район, где ему вставят зуб.

Я же этому дядьке не дался, так как с детства боюсь зубных врачей и их скрипучих машин.

Потом, часа через два, приехал портной из районного ателье. Мы с Васькой заказали по модному костюму: он — синий, я — коричневый. Портной нас вдоль и поперек обмерил и тоже велел приезжать в район. Васька совсем загордился и высказал мысль, что завтра к нам должны приехать артистки. Потом он мечтал, как вставит золотой зуб, наденет синий костюм и пойдет с Лидочкой гулять в клуб, а по дороге будет разговаривать насчет сочинений писателя Чехова.

В эту ночь он спал как убитый, а утром вместо артисток к нам заявился какой-то парень в очках и сказал, что прочтет лекцию о спорте. Мы лекцию с удовольствием бы послушали, но нужно было работать. Васька только спросил, правда ли, что в воротах одной зарубежной команды стояла обезьяна и что ее убили мячом. Лектор сказал, что он этого не знает, и пусть кто-нибудь из нас распишется в путевке. Но от лекции все-таки была нам польза, потому что лектор дал нам по три сигареты.

Не успели мы их искурить, как прикатил на газике сам председатель.

— Ну как, ребята? — еще издали закричал он. — Все в порядке? Обслуживание на высоте?

— Спасибо, Иван Кузьмич! — ответили мы. — На высоте! Вот если бы всегда так обслуживали… А сейчас вопросы есть: курево когда подвезете?

Он поглядел, да так, что нам стало неловко.

— Эх, вы! — укоризненно сказал председатель. — До чего же люди могут обнаглеть, а? Им и то, и се, а они уж и на шею готовы влезть. Может, вас с ложечки кормить?

И он уехал, показывая, что ему даже смотреть на нас противно.

Пришлось мне самому сесть на велосипед и смотаться за пятнадцать километров в село. Сельпо оказалось закрытым, так как продавец был тоже куда-то мобилизован. Но я вышел из положения, купив у деда Андрея мешочек махорки. Эту махорку мы и курили, а на закрутку отрывали листки от книжки «Эстетика».

В общем-то пахоту мы закончили досрочно, несмотря на то, что к нам еще приезжали юрист-консультант, старушка из госстраха и один малый, который умел проводить сеанс одновременной игры в шахматы.

ВАСЯ ГВОЗДИКОВ И ЕГО УВЛЕЧЕНИЯ

Хорошая жена у моего друга Васи Гвоздикова. Она воспитывает мужа не принуждением, не командованием или, скажем, голым администрированием сверху, а деликатно, исподволь. (А вот моя супруга запретила мне собирать марки и на мой вопрос, почему нельзя этого делать, немного подумав, ответила: «Потому!»)

Как-то повстречал я Васину жену на улице. Она несла авоську, полную коробочек, банок и пузырьков разного размера и неизвестного назначения.

— Что это у вас?

— Химикаты. Вот это — сульфит, это проявитель, это… это… Словом, мы купили Васе фотоаппарат… В их учреждении, знаете, как израсходовали деньги на культнужды? Установили в красном уголке биллиард! А я думаю, пусть лучше сидит дома — проявляет там, закрепляет, верно? Он может и вас сфотографировать. Приходите к нам в воскресенье.

В одно из воскресений я отправился к Гвоздикову.

Он сам открыл мне дверь:

— А, это ты! Здорово! Извини, что руки не подаю: вся в эмульсии. Пальто клади вон туда, где на стульях одежда свалена! Я, брат, шифоньер оборудовал под фотолабораторию: там у меня красный свет и все такое… Лучше бы, конечно, оборудовать в санузле, да соседка у нас, знаешь, старая дева. Не может, видите ли, пользоваться, когда там красный свет: будто вредно влияет на нервную систему…

Стены Васиной комнаты были сплошь увешаны фотографиями, большей частью изображающими какие-то непонятные предметы.

— Вот это у меня ракурсная съемка! — охотно объяснял Гвоздиков. — Здорово, а? Неплохая эмоциональная окраска? Туфля жены во весь формат кадра, свет снизу… Выдержка только взята слишком короткая… Видал в газете мой фотоэтюд с тещи «Беспокойная старость»? Обиделась, переехала жить к сестре, усмотрела в названии какой-то намек… Вообще удивительный есть народ! Кое-кто обижается, когда их снимают с крыши или из-под лестницы…

Тут он взглянул на часы и, извинившись, залез в шифоньер. Сидел он там долго, все время чем-то шурша, наподобие мыши.

Тем временем его супруга угостила меня чаем, пахнущим какой-то химией.

— Это я закрепитель в чашки наливал, — успокоительно отозвался из шифоньера Гвоздиков. — Удивительно стойкий запах, хотя закрепляет не так уж стойко…

Прощаясь, он сказал, что у меня нефотогеничное лицо и с фотографической точки зрения на редкость неинтересное.

Когда через месяц я пришел проведать Гвоздикова, в квартире пахло уже не химикатами, а зверинцем. Возле двери на кухню была привязана собака отвратительного вида. Сквозь белую шерсть у нее просвечивала розовая кожа. Увидев меня, она с ухмылкой облизнулась.

Васина жена, с опаской косясь на собаку, шептала мне:

— Васе ружье купили… Я думаю, будет лучше: отвлечется от этой проклятой фотографии… Здоровый отдых на воздухе, и к столу добавка — утка там или какой-нибудь глухарь…

Сам Гвоздиков работал в поте лица, стараясь при помощи ручных мехов накачать громадную резиновую лодку, установленную в центре столовой.

— Видал, а? — радостно закричал он. — Хорошая штучка? По случаю куплена! Незаменимая вещь!

В это время из коридора раздался голос соседки:

— Василий Павлович! Что же это такое? Вы опять привязали возле кухни свою собаку! Это же невыносимо! Я буду жаловаться!

Гвоздиков сунул мне в руки меха:

— На, покачай! Ну, склочница! Подумать только! Собака ей помешала! А сама поминутно шныряет на кухню — собаку пугает, мне настроение портит!

Он выскочил в коридор и вступил в длительные пререкания с соседкой.

А Васина жена делилась со мной своими новыми горестями:

— Ружье, конечно, оно тянет на свежий воздух. А все-таки жизни не стало с этой охотой… Оказывается, к ружью еще требуются резиновые сапоги, и брезентовый плащ, и просто брезент, и палатка… И всякие там патронташи, ягдташи. А сколько патронов, пистонов, набивалок, чистилок… Да еще со всего города ходят собашники, водят на показ своих собак, а нашу ему привезли откуда-то из Владивостока: она имеет привычку по ночам лаять, а днем выть. Вася говорит, что должно быть наоборот, что она просто не привыкла к разнице во времени… Только ни соседке, ни нам от этого не легче. Вдобавок Вася решил приучить себя вставать на рассвете, до зорьки: ставит будильник на два часа ночи, а соседка, как он зазвонит, вскакивает: думает — телефон… Потом Вася переводит будильник на четыре часа, потом на пять… Словом, кошмар. Теперь он еще собирается купить утку какую-то кряковую. Говорит: буду держать в ванной, в правилах для жильцов не говорится, что нельзя уток держать в ванной. А с дружками собираются пить на охоте какую-то охотничью водку, очень крепкую… Что делать?

И тут меня осенило:

— Знаете что? Купите-ка ему абонемент на футбол!

Месяца через два я снова пошел проведать чету Гвоздиковых.

На этот раз мне открыла жена:

— Васи нет! — сказала она с тяжелым вздохом.

— А где он?

— Как где? На стадионе, конечно. Где ж ему еще быть… Прямо беда!.. Совсем помешался. Ходит, как лунатик, ничем не интересуется… Только и разговору, что, мол, проиграли на кубок, а поэтому следующая игра не состоится, или как-то там наоборот… Пускай бы уж лучше утка в ванной жила… Накопила я денег, купила ему столярный набор — давно он о нем мечтал! Думаю: все, может, дома займется им… Какое! И не глянул… Тут, говорит, сердце разрывается: трех игроков из нашей команды переманивают, а ты лезешь… Теперь вот купила абонемент в филармонию — гастроли московской эстрады — юмор, сатира. Он любитель! Сюрпризом для него и платье себе сшила, может, все вместе и пойдем?..

…Я нашел Гвоздикова на стадионе. Матч давным-давно окончился, трибуны были пусты, моросил дождик, и только кучка футбольных фанатиков толпилась возле столба с репродуктором. В центре ораторствовал Гвоздиков:

— Не-ет! Это вы бросьте! Это не Романов сыграл рукой, это случайно так вышло! Если б Егоров не выбил мяч на угловой, еще бабушка надвое сказала…

— Вася, на московских артистов пойдем?

— Московских артистов? Постой-ка… — Гвоздиков вынул из кармана засаленный листок бумаги, который имеется у каждого уважающего себя болельщика, и, водя по листку пальцем, начал соображать. — Та-ак! В пятницу у наших тренировка… В субботу играют дублеры… В ту субботу наши выступают на выезде: на стадионе будет трансляция… В воскресенье надо в аэропорт пойти встретить, расспросить… Не знаю, как и управлюсь… Да, ты не заметил сегодня, что Шаров бил из явного положения «вне игры», а судья… Думаем в Федерацию протест написать…

Я понял, что с этого пути Гвоздиков теперь никуда больше не свернет: футбольная лихорадка лечению не поддается. Встреч с его женой я избегаю.

КЛОП

Одиннадцатиметровая комнатка пенсионерки Анны Петровны тесно заставлена мебелью, ветхой, облупленной и рассохшейся. Ее можно было принять за кладовку, если бы не вязаные скатерти, кружевные салфеточки, вышитые подушечки, флакончики, рамочки и коробочки всех цветов и размеров, которые красуются где только можно.

В гостях у Анны Петровны сидит сосед — тоже пенсионер — Серафим Семенович Голубятников, лысый задорный старичок в больших роговых очках.

— Ну, нет, Анна Петровна, — с возмущением говорит Серафим Семенович, ставя поднесенную было к губам чашку с чаем обратно на стол. — Этим делом, представьте себе, занимается целое громадное учреждение: институт НИИК — и дальше еще не менее десяти букв.

— Да я это к тому говорю, — слабо защищалась Анна Петровна, — что просто никакого житья мне от этих клопов не стало, а средств реальных еще не выдумано! Я не против научной мысли, упаси бог, но войдите и в мое положение! Покупаю эти порошки «Антиклопин» и решаю проверить. Поймала, извините, двух клопов и посадила в коробочку с этим порошком. И чтоб вы думали? На другой день они все такие же живые, как и были, даже как бы поздоровели…

— Ни в коем случае нельзя сравнивать! — Серафим Семенович даже привстал. — «Антиклопин» делает какая-то захудалая артель. А тут совершенно иная вещь — строгий научный подход! Если бы вы знали, чем занимается мой племянник в этом институте — вы б так не говорили! А впрочем, минуточку! Сейчас я вам кое-что покажу!

Серафим Семенович сходил в свою комнату и вернулся с толстым журналом.

— Вот! — торжественно вручил он его Анне Петровне. — «Вестник института»! Племянник прислал в подарок… Уважительный малый: всей родне по такой книжке разослал, никого не забыл. Откройте, будьте добры, оглавление, ищите — Голубятников Г. В. Нашли? Это и есть мой племянник! Какая там страничка?

— Ах, как интересно! — вежливо говорила Анна Петровна, листая «Вестник». — Ах, вот Голубятников Г. В. «К вопросу об общем и особенном… в реакциях на раздражение полужесткокрылых… хе-ми-рте-ра…»

— Латынь! — пояснил довольный Серафим Семенович. — Так называются, значит, эти самые клопы…

— Всего полторы странички? — простодушно удивилась Анна Петровна.

— Мало, да удало! — нахмурился Серафим Семенович, беря у нее журнал. — Сколько набито тут этой самой науки, другому, какой порасторопней, хватило бы на целую книжку! Раз пять я принимался читать, так поверите ли: недоступно пониманию, и все! Вот послушайте: «Частота тетанизирующего раздражения, при которой начинается пессиум сократительной реакции»… и дальше в том же духе! Мою сестру Полину Семеновну вы знаете? Лет на тридцать меня постарше, слепнет уже, он ей тоже такой журнальчик прислал. Призывает она меня: «Почитай-ка, говорит, Сима… Я люблю». Начал я ей читать — так у нее глаза на лоб полезли! Вот это образование! А был, представьте себе, замухрышка, так, ни с чем пирожок! Бывало в школе долбит-зубрит, а все без толку! Учителя в один голос: «Прилежен, но способности слабые!» Никто не ожидал, что так развернется! Вы только подумайте: «Пессиум сократительной реакции!» — продекламировал Серафим Семенович, потрясая ложечкой.

— Серафим Семенович, а как же он… на этих… ну, на клопов-то… попал?

— О, это история длинная! Школу он, как я говорил, с грехом пополам закончил, хоть надрывался аж, простите за выражение, до пупковой грыжи. Ну, и само собой, пошел в институт, куда без конкурса принимали. Закончил его, поехал в деревню, все честь-честью, отбыл там, сколько положено, пишет письмо: поступаю, дядя, в аспиранты, хватит, пожил в глуши, желаю стать научным работником. Нам, пишет, которые отбыли в деревне, большая сейчас в этом смысле скидка и привилегия, невозможно не воспользоваться! Возьмусь за клопов, говорят, никто их не берет, а для них специальная кафедра заведена, профессор руководит…

— Так неужто ж и профессор этот, как вы говорите, за столько лет никак не додумался, чтоб этих клопов окончательно перевести? — Анна Петровна всплеснула руками, а Серафим Семенович потер лоб:

— Уж не знаю, что вам и сказать… наука же! Нам, которые с неполным средним образованием, многие вещи недоступны. Мы лучше вот что, Анна Петровна, сделаем: напишу-ка я племяннику письмо, чтоб мне популярно растолковал о новейших достижениях, мытарства ваши опишу и спрошу рецептик! Он малый уважительный, так что, Анна Петровна, не горюйте!

На очередном чаепитии Серафим Семенович вынул из бокового кармана конверт.

— Неужто ответил? — обрадовалась Анна Петровна, измученная бесплодной войной.

— А как же! — Серафим Семенович развернул письмо. — Я же вам говорил — чего-чего, а уважительности у него уйма! Вот что он пишет… Сейчас… Так-так… «Перспективы получения постоянной прописки…» Это не то… «Цены на кофточки…» Нет… Ага — вот! «Насчет же моей специальности, или, как у нас выражаются, научного профиля, то объектом моей будущей кандидатской диссертации является именно клоп семейства цимекс лек-ту-ла-ри-ус. Это полужестококрылое переживает при размножении т. н. личиночные стадии…»

— Ишь ты! — изумилась Анна Петровна. — Вы только подумайте! Вон они оказывается как! Я просто и не подозревала!

— Темнота! — сказал Серафим Семенович, поднимая вверх указательный палец. — Далее: «Число этих личиночных стадий — пять. Я специализируюсь на узком изучении именно этих стадий, но не всех, а только второй и третьей. Мой шеф говорит, что для кандидатской диссертации этого вполне достаточно. Дальнейшее — это уже тема докторской. Что статьи мои короткие, это ничего, зато диссертация будет страниц на триста. После защиты я обязательно пошлю ее вам».

Бережно сложив письмо и спрятав его в карман, Серафим Семенович вздохнул:

— Да-а! И ничего-то мы не знаем! Видно, творятся там дела на второй и третьей стадии… Не говоря уж про пятую! А вот мы с вами сидим, пьем чай, как последние обыватели, и представить себе даже не можем, чем научные люди заняты!.. А не попробовать ли, Анна Петровна, этих клопов керосинчиком?

БЛУДНЫЙ МУЖ

Семейная драма в письмах и документах

Письмо гражданки О. Дедовой директору автобазы

Уважаемый тов. Директор!

К Вам обращается жена Дедова К. П., работающего у Вас в должности шофера II класса. Надеюсь, Вы меня извините, но я вынуждена обратиться к Вам, хоть с Вами не знакома. Прошу Вас встать на защиту духовных и материальных интересов женщины и семьи, где по вине моего мужа Дедова К. П. сложилась нездоровая обстановка. Моральный облик Дедова К. П. и его поведение в семье нарушают закон о фактическом равноправии женщины, о ее духовном развитии. Вредные пережитки и взгляды прошлого у него не преодолены, несмотря на то, что он женат уже более двух лет.

Сначала я пыталась воздействовать на него по линии матери, т. е. моей свекрови, но Вы, наверное, сами знаете, что это бесполезно, т. к. они всегда заступаются за своего дорогого сыночка и оправдывают его поступки, говоря: «он смирный, не пьет» и т. д. А не пьет он только благодаря язве желудка, а то бы, я уверена, он пил. Часть заработка он отсылает своей дорогой мамочке и, несмотря на это, в последнее время начал утаивать от меня мелкие суммы денег, говоря, что ему нужно на непредвиденные расходы. Посудите сами, зачем женатому мужчине иметь при себе деньги, какие у него могут быть непредвиденные расходы?! На автобус и на стрижку я ему даю сама, в этом он никогда отказа не знает, а бреется он сам электробритвой «Харьков». Деньги семейного мужчину ни к чему хорошему не приведут! И вот недавно я обнаружила у него в потайном карманчике, который они называют «заначкой», 2 р. 87 коп., якобы отложенные на книги по автоделу!

Дома ему созданы все условия, приобретены телевизор марки «Рекорд», радиола «Гайна», а он каждый день уходит во двор в кампанию разных забулдыг «забивать», как они выражаются, «козла», при этом надевает новый лавсановый костюм-тройку, который я ему приобрела после свадьбы.

Ко всем моим замечаниям он стал относиться с раздражением, говоря в грубой форме: «Тебе сколько ни дай, все мало», «Я не ребенок», «Дохнуть не даешь» и т. п.

Пока он еще окончательно не опустился, не стал жертвой «зеленого змия» и не совершил в пьяном виде преступления в виде наезда на прохожего, прошу применить к нему меры идеологического характера на повышение авторитета жены, которая вкладывает много сил и заботы для укрепления семьи — ячейки здорового быта.

С приветом. О. Дедова.

Второе письмо гр. О. Дедовой директору автобазы

Уважаемый тов. Директор!

Пишу Вам это письмо, будучи возмущенной до глубины души!!!

Некие Колмогорцев Виктор и Афонин Борис, отчества не знаю и знать не хочу, которых Вы прислали якобы разобраться на месте в наших отношениях с Дедовым К. П., не только не содействовали укреплению моей семьи, но своими хулиганскими действиями довели меня до состояния нервного припадка и вызова врача «скорой помощи».

Сначала я им поверила, как добрым, и подробно осветила все нетактичные и нечуткие поступки моего мужа, начиная со дня нашего знакомства и до сего дня, думая, что они окажут на мужа моральное воздействие, пристыдят его и помогут осознать губительность его поведения. Но они не только не соглашались с моими доводами, но все время перебивали меня и даже пытались оспаривать! Словом, мы так ни до чего и не договорились. А когда они шли обратно через двор, я с балкона услышала их разговор по моему адресу в нецензурных выражениях, оскорбляющих женское достоинство, как-то: «набитая дура», «шалава», «сама не знает, чего ей нужно», «не моя баба, я б такую за хвост и об стенку».

Дедов К. П. отказался догнать их и отомстить за поруганную честь жены, мотивируя тем, что я и без того якобы выставила его на посмешище, и даже повышал на меня голос!

Доведя до состояния нервного припадка, он с явной неохотой оказывал мне первую помощь подачей воды и медикаментов, врача вызвать отказался, бурча под нос: «нечего людей смешить», «не первый раз», «не умрешь» и т. п. Кроме того, воспользовавшись моим беспомощным состоянием, достал из шифоньера костюм-тройку, о котором я Вам уже писала. Зная, что идти ему некуда и незачем, я с помощью соседей отобрала у него костюм и спрятала. Врача также вызвали соседи, а он все время просидел на кухне, не поинтересовавшись даже результатами диагноза.

Посудите сами, разве так поступают мужья, желающие сохранить семью!

Но я знаю, в чем тут дело! Из его поведения видно, что он намерен вступить (или уже вступил) в физическую связь с незамужней особой по имени Вероника, которая работает на Вашей автобазе в должности диспетчера (крашеная блондинка). Она давно подбивает клинья под моего мужа, а в прошлом году во время его болезни имела наглость заявиться в мою квартиру с тортом, якобы от коллектива. Я тогда еле удержалась, чтобы не смазать ей этим тортом по размалеванной морде, т. к. ни в каких тортах мой муж не нуждается, я сама, если нужно, спеку получше!

Месяц назад, а именно 18 июня с. г. он ходил в кино на коллективный просмотр фильма «Война и мир», меня не взял, мотивируя тем, что все идут без жен, и ему неудобно. Между тем, как я потом выяснила, эта особа тоже там была. Посудите сами, зачем незамужней девице таскаться по кинотеатрам с женатыми мужиками, если она не хочет подловить себе мужа за счет разрушения чужой семьи?!

Как жена прошу Вас оградить моего мужа, Дедова К. П., от посягательств этой хищницы и, чтобы не вышло трагедии, либо уволить ее совсем, либо перевести куда подальше! Иначе я буду вынуждена сама прийти и разоблачить на месте, отчего ей не поздоровится!

Что касается так называемых «общественников» Колмогорцева и Афонина, то они ответят передо мной в народном суде по статье оскорбление личности!

Надеюсь, что и Вы, тов. Директор, встанете на страже чести и достоинства женщины и жены.

Запись в журнале народной дружины

7 сентября с. г. гр. Дедов К. П., 1937 года рождения, шофер автобазы № 81, прож. по ул. Васенко, 90, кв. 2, учинил у себя в квартире скандал, оскорбляя жену, нарушил покой соседей и выбросил из окна 3-го этажа свой костюм-тройку. Будучи доставлен в штаб дружины, сопротивления не оказал, но плакал. Однако при проверке на алкоголь путем применения трубки Рапопорта следов алкогольного опьянения не обнаружено. Чтобы избежать продолжения скандала и дать задержанному Дедову возможность полностью успокоиться, был оставлен в штабе дружины до утра. Вел себя тактично, только все время жаловался другим задержанным на свою жену. В 6 часов утра был отпущен после проведенной с ним беседы. В ходе беседы раскаяния в своих поступках не проявил.

Приказ по автобазе № 81

За нездоровое поведение в быту, результатом которого явился привод в народную дружину, шофера II класса Дедова К. П. перевести на подсобную работу (мойщиком машин) с соответствующим понижением в окладе сроком на три месяца.

Директор (подпись)

Из письма гр. Дедовой в редакцию газеты

Уважаемая редакция!

В воскресном номере Вашей газеты напечатана статья «Почему распалась семья». У меня по вине мужа семья тоже распалась, поэтому я решила написать отклик на эту волнующую статью. Прошу мое письмо-отклик опубликовать на страницах Вашей газеты, чтобы люди знали, какие бывают подлецы-мужья. Описываю все подробно, ничего не скрывая. Мой бывший муж Дедов К. П. …

Content

Неорганизованная публика

АЛЕКСАНДР ПЕТРИН

НЕПОДДАЮЩИЙСЯ

ДАЙТЕ ЖАЛОБНУЮ КНИГУ

ХОББИ САНИ КАСАТКИНА

НОВЫЙ СОТРУДНИК

ЖЕРТВА

ВЕЛИКОДУШНЫЙ АДМИНИСТРАТОР

НЕОРГАНИЗОВАННАЯ ПУБЛИКА

ПРОСВЕТИТЕЛЬ

БАБАШКИН РЕАГИРУЕТ

МОРАЛЬНЫЙ СТИМУЛ

ДЛЯ ТЕХ, КТО В ПОЛЕ Рассказ тракториста

ВАСЯ ГВОЗДИКОВ И ЕГО УВЛЕЧЕНИЯ

КЛОП

БЛУДНЫЙ МУЖ Семейная драма в письмах и документах