Светлана Бойм

Ребята, нас обманули! (Жизнь в рассказах)

© Светлана Бойм, текст, 2006

© Н. Стругач, А. Стругач, перевод с английского, 2024

© Academic Studies Press, 2024

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2024

Светлане Бойм (Свете Гольдберг)

Так элегически, забыв дела семейные…

Так поэтически воспев наш тихий быт,

Ты мне напомнила, что мишками на Севере

В далеком детстве мы хотели быть…

И плыть на льдине… иль в Крыму заманчивом

Купаться в море и с русалками грустить

О кораблях, далеких и обманчивых,

Как жизнь сама, как горизонта нить!..

Александра Смит (Саша Нефедова)[1]

23.05.04

Светлана Бойм, 2012 год

Муза и Юрий Гольдберг. От составителей

Светлана Бойм, профессор кафедр славянских языков и литератур и сравнительного литературоведения Гарвардского университета, – наша дочь. Она рано ушла из жизни, слишком рано, в 56 лет. Она оставила после себя семь научных монографий и около 60 статей, два романа и сборник рассказов, пьесу о Фанни Каплан, два документальных короткометражных фильма и несколько десятков медиаарт-работ, выставки которых проводились во многих штатах нашей страны и городах мира. Она писала на английском, ее работы переведены на семь языков мира.

Когда ей было одиннадцать лет, она нам сказала, что хотела бы быть преподавателем в университете; мы посмеялись, но много позже нашли в ее школьных дневниках девятого класса запись, что это ее мечта – стать профессором хорошего университета, что она понимает, каких трудов это будет стоить, и она готова это сделать.

Светлана родилась в Советском Союзе в еврейской семье, со всеми вытекающими отсюда последствиями. В 1981 году, после третьего курса педагогического института, она эмигрировала в Соединенные Штаты, где самостоятельно, без всякой помощи, добилась своей мечты. Мы просидели в «отказе», а когда приехали в Америку, она уже защищала докторскую.

Рассказы, включенные в сборник, переведены на русский язык лучшей подругой Светланы со школьных лет Натальей Стругач и ее сыном Александром Стругачом. Кстати, Александр прекрасно перевел на русский язык две научные книги Светланы «Будущее ностальгии» и «Другая свобода», которые были изданы в Москве в 2019 и 2021 годах.

Все эти рассказы были напечатаны в русскоязычных журналах Европы.

Рассказы полностью автобиографичны и расположены не в хронологическом порядке их написания, а в хронологическом порядке действия, которое в них описывается: детство, школа, эмиграция и т. д.

В одном из своих опубликованных интервью Светлана сказала: «Наши тексты – это наше бессмертие». Мы хотели бы, чтобы этот сборник внес свой вклад в бессмертие Светланы Бойм. Она заслужила это.

Ольга Симонова-Партан. Предисловие

Данный сборник предоставляет русскоязычному читателю возможность ознакомиться с литературным творчеством Светланы Бойм (1959–2015), безвременно ушедшего профессора славянского и сравнительного литературоведения Гарвардского университета (США). Рассказы и эссе, включенные в сборник родителями Светланы Бойм, Музой и Юрием Гольдберг, были написаны по-английски и переведены на русский язык Натальей и Александром Стругач.

Перед читателем открывается биографическая канва жизни, странствий, научных и творческих открытий удивительной и многогранной личности. В художественных произведениях Светланы Бойм часто слышится голос культуролога и философа, в то время как в ее научный дискурс неизменно вторгаются артистичность и остроумие художника-творца. Светлана пишет: «Вопросы человеческого страдания, перемещения, мирового чуда, человеческого общения не представлялись мне сугубо академическими. Моя исследовательская работа помогла мне осмыслить собственный иммигрантский опыт и разделить его с другими. Во всяком случае, связь между жизнью и исследованиями казалась слишком постоянной». Бойм были свойственны креативность, страсть к новым интеллектуальным открытиям и желание постоянного переосмысления самой себя. В спектр ее писательской деятельности входили научные культурологические и литературоведческие работы, эссе, автобиографическая проза, киносценарии, пьесы и художественные произведения, такие как роман «Ninochka» (2003), отрывок из которого включен в этот сборник.

Благодаря усилиям и энергии родителей Бойм, ее коллег и друзей несколько произведений уже доступны русскоязычному читателю. Среди них стоит особенно отметить три книги: «Общие места. Мифология повседневной жизни» (2022), вышедшую в издательстве «Новое литературное обозрение» (НЛО) в авторском переводе Бойм, а также «Будущее ностальгии» и «Другая свобода. Альтернативная история одной идеи», изданные в НЛО в 2019 и 2021 годах.

Начиная с самых ранних публикаций Светлана Бойм демонстрировала завидное владение культурологическими теориями и терминами, искусно переплетая их с некоей перформативностью стиля. Ей всегда удавалось превращать научные исследования в увлекательное повествование. Яркая и самобытная авторская индивидуальность манит читателя за собой, а ее наблюдательность, юмор и воображение постоянно переплетены с критической оценкой происходящего. Эмоциональные личные воспоминания о советском детстве и юности незамедлительно подвергаются оценке зрелого западного ученого.

Первая книга С. Бойм «Death in Quotation Marks. Cultural Myths of the Modern Poet» (1991) [ «Смерть в кавычках. Культурные мифы о поэте модернизма»] посвящена произведениям таких поэтов-модернистов, как Артюр Рембо, Стефан Маларме, Осип Мандельштам, Владимир Маяковский и Марина Цветаева, что отражает интерес автора к теме литературных фактов и художественных вымыслов, а также к жизни и смерти автора.

Во второй книге – «Common Places: Mythologies of Everyday Life in Russia» (1994) [ «Общие места. Мифология повседневности в России»] анализируются культурные клише советской жизни и повседневный китч. Критическое и биографическое «я» оживляет и обогащает научные тексты, а личные воспоминания Светланы о ее жизни в ленинградской коммунальной квартире с кухней, переполненной соседями, и вечно занятым туалетом способствует воссозданию мифологии ушедшей советской жизни.

Третья, монография «T e Future of Nostalgia» (2001) [ «Будущее ностальгии»], приобрела популярность за пределами академической среды и была переведена на несколько иностранных языков. В ней Светлана Бойм рассматривает такие темы, как ностальгия, изгнание, свойства памяти, и картографирует географию и историографию тоски по ушедшему.

В своей четвертой книге под названием «Another Freedom: T e Alternative History of an Idea» (2012) [ «Другая свобода. Альтернативная история одной идеи»] С. Бойм наделяет новым значением саму концепцию свободы, концентрируясь на понятиях личной и общественной свободы. Как и в других работах, она подвергает сомнению авторитетные общепринятые мнения и оценки, а ее остроумие облегчает читателю процесс усвоения сложных теоретических и философских концепций.

К сожалению, последний проект, под названием «The Off-Modern», так и остался незавершенным и был опубликован уже после смерти Светланы, в 2017 году.

В последние годы Светлана Бойм разрабатывала теоретическую концепцию Off-Modern, создавая новые термины и методологию для изучения различных политических, культурных, литературных и визуальных явлений современности.

Издание работ Светланы Бойм в качестве теоретика-культуролога и медиахудожника представляет собой коллекцию остроумных критических зарисовок и богато иллюстрировано фотографиями ее работ.

Мы надеемся, что читатель, уже знакомый с научными трудами Светланы Бойм, откроет для себя новые грани ее таланта, а тот, кто впервые соприкоснется с ее творческим наследием, заинтересуется ее научными трудами, уже переведенными на русский язык.

Светлана Бойм и Наталия Стругач, 2007 год

Наталья Стругач. О Светлане Бойм (вступление переводчика)

Есть люди, одаренные особым талантом вдохновлять нас на творчество, на созидание. Встретить человека из этой высокой касты – большая удача, стать его другом – счастье. Светлана Бойм – профессор Гарварда, культуролог, славист, писатель, фотохудожник – была из разряда Вдохновляющих. Она подруга моего детства и юности. После общения с ней у меня возникало такое чувство, словно меня подпитали живительной энергией, легче думалось и дышалось.

Я всю свою жизнь прожила в Петербурге, в Петроградском районе, очень близко от той школы, где мы со Светой учились.

Как можно всю жизнь прожить в одном районе? Ходить по одним и тем же дорогам. Каждый год наблюдать, как появляются листья на старых деревьях, как расцветает знакомый с детства куст сирени. Все окружавшие тебя разъехались, разбежались, растворились в пространстве, а ты все ходишь по тем же каменным плитам, мимо тех же зданий и сквериков. Вот здесь ты случайно встретилась с Тем, на той скамеечке легко и навсегда рассталась с Этим. Вот по этой дороге ты всегда ходила в школу, потом водила по ней детей. И оставаясь постоянным хранителем места, волоча за собой шлейф времени, ты постепенно начинаешь понимать, что ушедшие и покинувшие тебя, те, с кем ты рассталась, казалось бы, навсегда, идут рядом с тобой, полупрозрачные в утреннем тумане, сидят на старых скамейках. Пока ты здесь, они с тобой.

Вот сад на Каменноостровском проспекте, сейчас это сад Низами, а в моем детстве – Рентгеновский садик. Здесь на скамейке под кустом сирени ждет меня моя любимая подруга Светлана. Ее уже нет среди живых, но и среди мертвых мне представить ее трудно. Похоже, до конца моих дней она останется со мной. Моя школьная подруга.

Сентябрь, пятый класс, на урок английского приходит новенькая девочка: очень худая, ручки-ножки – спички, темноволосая и черноглазая, рот большой, как у щелкунчика, а зубы белые. Мой антипод: я светлокожая, голубоглазая толстушка. Зовут меня Наташа Кычанова, друзья называют меня Кыча. Так называла меня Света, под этим именем я появляюсь в ее рассказах.

Итак, в классе появилась новенькая девочка. Первый урок английского языка. Ведет его моя любимая учительница, красавица Яна Ефимовна. Чем-то она Свете не понравилась. В конце урока кривит новенькая свой рот, сверкает черными глазами и говорит: «Я в этой группе не останусь, я к другой учительнице пойду, она лучшая, я узнала». Ничего себе заявление! Она выяснила, какой учитель лучше, это в одиннадцать-то лет. В общем, стала она ходить на английский к другому учителю, но по остальным предметам мы с ней в одном классе учились. Подружились уже после Нового года: шли вместе домой, остановились на перекрестке, у почты: ей направо, а мне налево, стали разговаривать и простояли целый час на морозе.

Так получилось, что мы в это время полностью замкнулись друг на друге: читали одни и те же книги, особенно любили Александра Дюма, даже играли в роман «Три мушкетера». У Светки была роль Миледи, я исполняла все остальные. Миледи была главная, я это главенство охотно признала. После уроков мы прятались в школьном туалете. Миледи гордо отворачивалась к окну, а я, изображая Атоса, указывала на три белых унитаза и говорила: «Вам здесь не нравится? Этот замок мой!» Потом туалет превращался в монастырь, где скрывалась госпожа Бонасье. Миледи подносила мне отравленное вино, я падала замертво на кафельный пол. На голове у меня был черный свитер, изображавший покрывало монашки. Играли мы, не замечая ничего вокруг. Не замечая и того, что бывшие мои подружки обиделись, что я совсем перестала с ними общаться. Из мести одна из них даже испортила мех на воротнике моего зимнего пальто. По этому поводу было расширенное классное собрание, где нас со Светкой обвинили в отрыве от коллектива. Не помню, чем это все закончилось, но для меня было большим открытием то, что не всем нравятся наши невинные забавы. До этого момента я пребывала в уверенности, что все в классе относятся ко мне хорошо.

Мы продолжили свои вдохновенные игры, а весной сами стали сочинять романы в стиле «плаща и шпаги». Писали их в школьных тетрадках. Сначала Светка, потом я. У Светки в ящиках письменного стола и портфеле царил полнейший беспорядок. Ее тетрадка с романом очень быстро стала рваной. Она этим гордилась: «Это словно мою книгу прочитали многие». Моя же тетрадка была отвратительно новая, поэтому я измяла ее сама, еще и супом залила. Мы давали друг другу читать свои произведения. Потом стали давать другим девочкам из нашего класса. С этого момента обиды на нас и ревность закончились. Творчество помирило нас.

Светка умела представлять самые простые вещи загадочными. До того как я первый раз побывала у нее дома, она мне рассказала про волшебную красную лампу на туалете, рыбацкую сеть на окне ее квартиры и тайный проход в ее доме. Лампа оказалась самой обычной, сеть – занавеской, правда, довольно оригинальной, а тайный ход – проходной парадной, которых полно в нашем Петроградском районе. После школы мы часто шли к ней играть. Родители ее приходили домой поздно. Светке оставляли бульон и отварную курицу, которыми она со мной делилась. Ела она медленно и как бы нехотя. Больше болтала, чем ела.

Весной мы играли в Рентгеновском садике на Кировском, ныне снова Каменноостровском проспекте. Садик соседствовал с институтом Рентгена и кафедрой радиологии. Позднее я узнала, что в 50-е годы лаборанты выливали радиоактивные отходы прямо в землю, возле садика. Потом пришлось снимать пятьдесят сантиметров грунта, чтобы в садике могли гулять люди. Может, какие-то очаги и остались. Не из детства ли наша ранняя онкология?

Светка очень любила розыгрыши и мистификации. Для этого был создан тайный союз «Черных мимоз», куда входили только мы двое. У нас был герб: круглая голова, сейчас так рисуют эмодзи-смайлики, и две скрещенные ветки мимозы. Был устав, мы вели хроники тайных наших действий. А действия были в духе Миледи: подбрасывали записки подругам, создавали ложные записные книжки, кого-то выслеживали… Вреда наша деятельность никому не приносила. Это была интересная игра, которая занимала практически все свободное время. Хроники велись в ироническом стиле, картинки рисовали сами. Мы писали по очереди в одной толстой тетради. Когда Светка уехала в Америку, все эти документы остались у меня, потому что никакие рукописи вывозить не разрешалось. Когда я серьезно заболела, то отдала все бумаги Светке, она хотела написать о нашем детстве рассказ, кое-что уже начала, но не успела закончить. Фальшивые записные книжки нужны были для создания имиджа популярных девочек. В этих книжках были телефоны выдуманных мальчиков. У нас в классе был немного странный парень: он крал портфели понравившихся ему девочек, просматривал их содержимое и прятал так, что девочка искала его часа два после уроков. На этого Марка и была рассчитана фальшивая записная книжка: выкрадет и поймет, с кем имеет дело! В восьмом классе Марк уехал в Америку. Непонятно зачем перед этим он вступил в комсомол. Поэтому было устроено показательное комсомольское собрание, на котором звучали обличительные речи. Мы со Светкой комсомолками тогда не были, не торопились пополнить ряды борцов за коммунизм, поэтому подслушивали под дверью. Светка очень волновалась, а когда Марк вышел из класса морально уничтоженный, она пожала ему руку. Это был красивый жест. Юные обличители окружили только что униженного ими человека и просили не забывать их в далекой Америке, присылать джинсы и пластинки. Говорят, теперь этот Марк – раввин в США.

Светка очень рано стала взрослеть и к четырнадцати годам превратилась в красивую девушку. Она встречалась с мальчиками. Это были романтические прогулки и поцелуи, не более того. Я оставалась еще ребенком: рассказы о мальчиках казались мне нереальной сказкой. Светка решила подтянуть меня до своего уровня. Она встречалась с неким Михаилом, у которого был родственник, наш одногодка. Устроили двойное свидание, пошли в Таврический сад, долго гуляли, замерзли, ели пышки и пили кофе с молоком в каком-то кафе. Потом мальчик, с которым Светка меня знакомила, назначил мне свидание у метро «Горьковская». Я сначала согласилась, потом на меня напал жуткий страх: что я буду говорить, вдруг встречу маму, которая гуляла возле метро с моим маленьким братом. Я на свидание не пошла, а послала Светку, она приехала на «Горьковскую» и сказала несчастному мальчику, что свидание не состоится. В дальнейшем, до самого своего отъезда, она пыталась меня с кем-то свести, более или менее успешно. В 1979 году Света вышла замуж за московского архитектора, который собирался уезжать из России в США. Она ушла из института, уехала к мужу в Москву. Мы стали реже видеться…

Остался у меня рассказ, написанный по-русски перед самым ее отъездом в эмиграцию. Он несовершенен, писала его девушка двадцати одного года, а не профессор Гарварда. Думаю, публиковать его она, уже зрелая писательница, не собиралась. И все-таки, после долгих раздумий и согласования с родителями Светы, я решилась его напечатать. Во-первых, сейчас, когда Светланы нет с нами, каждый ее текст интересен; во-вторых, в этом рассказе предстает перед нами гнетущая атмосфера советской Москвы, тяжелый дух несвободы и страха. Кроме того, с точки зрения психологии этот рассказ интересен как пример, описывающий внутренний мир молодой девушки, которая собирается уехать навсегда, а тогда именно так и эмигрировали – «навсегда и насовсем». Она отрицает все, что ее окружает, при этом находится в состоянии подавленности, почти депрессии: ощущает себя лишней, отторгнутой толпой, городом, страной, чувствующей на себе недоброжелательные, оценивающие взгляды. Она уже «не здесь и еще не там». И только семья поддерживает ее и дает силы. И нет никакого противоречия между способностью вдохновлять других и ощущением внутреннего дискомфорта, подавленности и одиночества. Как такое возможно? У талантливых людей это часто бывает.

Когда Света уехала в Америку, наши пути разошлись. В конвертах тех писем, которые получали ее родители, всегда была страничка для меня. «Дорогая Кыча, в некоторых отношениях я стала американкой: ем овощи и пью молоко, улыбаюсь, но зато не бегаю по утрам…» «Подружилась с одной женщиной, она похожа на тебя, с ней можно говорить обо всем». Потом были открытки, написанные торопливо в кафе или в самолете. «У нас были очень интересные встречи с русскими художниками в Америке (Кабаков, Комар и Меламид). Собираю материал о русском мифе Америки. Если есть какие-то идеи, сообщи!» «Нашла в Калифорнии заросли желтых мимоз, вспомнила, как продавали маленькие букеты на станции метро “Горьковская”. Здесь их такое изобилие, что никто не знает, как они называются, просто “желтые цветы”. Такие живые, разнообразные моменты, из которых складывается жизнь». Несколько раз она приезжала в Россию, мы встречались. Через десять-пятнадцать минут неловкости начинали общаться как раньше. Почти как раньше, ведь люди меняются, меняется мир вокруг нас. Несколько раз мы обсуждали проект издания совместных воспоминаний. Написать об одном и том же, нами пережитом, но каждой из нас по-своему, и издать под одной глянцевой обложкой с двумя японками. Изящные японки со старинных гравюр, напечатанных на открытках, которые получал мой отец по почте от своих японских коллег. В открытках были вкладыши из тончайшей рисовой бумаги, на них писали текст. Вкладыш я вынимала, а открытки часто дарила Свете. Она это помнила и ценила.

Позже, уже из Америки, она писала мне только на японских открытках. Я их сохранила. В одной из открыток, с нежными бабочками на развороте, она пишет о нашем проекте. Даже название Светка придумала: «Записки из двух углов». К сожалению, приступила она к этому проекту слишком поздно. «Космос в женском туалете» – это один из последних ее рассказов. Она прислала мне его за месяц до своей кончины. Я прочитала текст, но, к сожалению, не очень вдумчиво, не успела кое-что у нее уточнить, с чем-то поспорить. Сейчас спросить уже не у кого, да и спорить не хочется. В тексте есть неточности, непроверенные факты – Света писала очень больная, после операции и химиотерапии.

В 90-е годы, когда Светлана приезжала в Россию, мы встречались в нашем любимом Рентгеновском садике, сидели на старой скамейке, гуляли по улицам Петроградской стороны, болтали за столиками в новых, только что открывшихся кафе, ели, как раньше, одно пирожное на двоих. Света, как в детстве, больше говорила, чем ела. Один раз я была у нее в гостях в Америке. Это была уже, конечно, не полноценная дружба, слишком разные были наши жизни, но Светина болезнь нас снова сблизила. Я поняла, что могу ее поддержать, я снова была ей нужна. Мы часто разговаривали в Сети. Лучше Светы у меня друзей не было. Мы вместе с ней проживали детство, подростковые открытия, вместе начали писать тексты. Для нее это стало профессией, для меня – игрой. Светлана любила мистификации, нестандартные решения, поиск новых путей. Так проявлялся ее многогранный талант. В школьные годы она хотела быть писательницей, профессором в хорошем университете… Или певицей в кабаре, или художницей. В молодости она написала пьесу о Фанни Каплан, ее поставили в студенческом театре в Гарварде. Потом – детективный роман «Ниночка», который был издан в 2003 году в Нью-Йорке; после сорока лет она увлеклась художественной фотографией, компьютерной графикой, ей удалось организовать несколько выставок. Во всех ее научных трудах, написанных на стыке философии, психологии и литературоведения, присутствуют художественно оформленные эпизоды из личной жизни, похожие на дневниковые записи.

Почему я решила перевести несколько страниц из романа? Потому, что описанные в этих главах события имеют вполне реальную основу. Мне знакомы и герои, и обстоятельства… Эта небольшая часть книги как маленький рассказ, в нем – живая Светлана, ее мысли и чувства. Светлана уехала из Ленинграда в Америку в 1980 году, а навестила впервые Россию в начале 90-х. Понятно, что уже совсем другую страну. Воспоминания молодости, романтическая встреча со своим учителем, вкус прошлого и реалии настоящего, – все это в маленьком отрывке из большого романа, который, может быть, когда-то будет целиком переведен на русский язык. Роман «Ниночка» переведен на турецкий известным переводчиком Владимира Набокова Е. Явузом.

Роман «Ниночка» Светлана написала на английским языке в начале 2000-х. Она подарила мне его в 2007 году с кратким посвящением: «Ностальгически от автора». Эта красиво изданная книга больше десяти лет стояла у меня в шкафу непрочитанной. Пролистанной, просмотренной, но до конца не прочитанной. Почему?

Потому что трудно читать роман, написанный твоей близкой подругой. Сразу ясно, «что откуда происходит», видно, как та или иная мысль, уже нами проговоренная и не раз обсужденная, вдруг появляется в тексте, а прототипы многих героев и обстоятельства их жизни тебе знакомы. Все это мешает восприятию и тому самому пресловутому «остранению», которое должно быть не только у автора, но и у читателя. Короче, нельзя сотворить чудо там, где тебя хорошо знают.

И все-таки о романе. Действие его происходит в Париже в конце 1930-х, во Франции и в России в 90-х годах ХХ века. В Париже убивают русскую девушку, эмигрантку, через много лет это убийство пытается расследовать другая девушка, филолог, уехавшая из СССР в конце 70-х годов. Следствие приводит героиню в Ленинград, город ее детства. Это повод, конечно, поговорить о прошлом и настоящем России, о молодости, ностальгии и любви. Название романа взято из фильма «Ниночка» с Гретой Гарбо в главной роли. Этот фильм смотрит молодая эмигрантка накануне своей смерти. В СССР фильм мало известен, он был запрещен потому, что там сатирически показаны партийные и советские чиновники.

Потом Света написала по-английски несколько рассказов о себе, о нашем детстве. Они изданы в 2022 году книгой «Originals of Nostalgia».

Когда Светы не стало, я захотела их перевести на русский язык, чтобы еще немного побыть в ее поле, ведь текст – это то, что остается нам от умершего, часть его бессмертной души.

1. Ребята, нас обманули! (перевод Натальи Стругач)

Опубликовано в журнале «Семь искусств», № 148, февраль 2020 года

Однажды я была смелой маленькой Красной Шапочкой. Мне было уже четыре с половиной года, у меня была кроваво-красная бархатная шапочка и корзинка, полная не очень свежих сладостей, завернутых в блестящую фольгу. «Мы были наряжены и готовы идти, – начинает рассказ моя мама. – Ты взяла с собой плюшевого жирафа и совсем не боялась волка. Ты боялась только докторов, которые делают уколы. Поэтому я сказала тебе, что мы идем на представление, а не в больницу. Беспокоиться тебе было не о чем». Маленькая Красная Шапочка отправлялась в Дом культуры на новогодний праздник, на «елку». И если она будет сидеть более или менее тихо и наслаждаться представлением, она получит особый подарок – шоколад «Птичье молоко», названный в честь того, что не существует. Поначалу маленькая Красная Шапочка делала все, о чем просила ее мама, и сидела относительно тихо. Занавес поднялся, и на сцене оказался Доктор в огромных очках и длинном белом халате. Его звали доктор Айболит. «Ай, будет больно!» «Помнишь доктора Айболита? Известного героя детских сказок? Он еще пел песенку, которая всем нравилась: “Это очень хорошо, что пока нам плохо!”» У доктора Айболита был огромный, размером с человека, шприц. В тот момент, когда ты увидела шприц, ты вскочила с места и побежала прямо на сцену.

«Ребята, нас обманули! – закричала ты, – это не представление, это больница!»

И тут начался ад кромешный. Дети стали плакать и побежали от своих родителей за тобой. «Это правда, это правда!» – крикнул один малыш. «Маленькая Красная Шапочка очень смелая, она всегда говорит правду». «Ты же знаешь, что я в этой организации только год работала, – говорит мама, – там находились все мои сотрудники, и мне было стыдно за тебя. Ты сорвала весь праздник». Рассказ мамы о похождениях маленькой Красной Шапочки всегда греет мне душу.

«Нет, не “очень хорошо” то, что мы делаем плохо, доктор. Эй, это больно и может стать еще хуже! И почему у тебя такие большие очки? И такая острая игла? Эй, ребята, валим с этого нудного спектакля, заберем “Птичье молоко” без разрешения и побежим на улицу играть в шпионов».

Я прервала сказку потому, что и правда в нее верила. Не так, как верят взрослые. Они используют сказки, чтобы заставить нас сделать что-нибудь неприятное в так называемой реальной жизни: «Потом Иван-дурак пошел в темный лес и остановился на перекрестке. Нет, он не должен был убить дракона, у него была более сложная задача: “пойти туда, не знаю куда, найти то, не знаю что”».

«И в этот момент ты очень широко открывала рот, – со смехом говорит моя мама, – так, что мы могли в него что-нибудь впихнуть». Еда была невкусной: какой-нибудь салат из баклажанов или рыбий жир. Моя мама пережила голод, поэтому она очень беспокоилась, что я плохо ела. Но это не оправдание. По отношению к сказке этот трюк был нечестным. Сказки были созданы не для того, чтобы обманывать или успокаивать непослушных детей. В других странах они были прекрасны сами по себе, они не были жалким притворством мира взрослых. Для нас они имели особый смысл, и мы соблюдали их законы лучше, чем правила взрослой жизни. Во время праздника в Доме культуры я не чувствовала себя зрителем на спектакле, я была маленькой Красной Шапочкой – во плоти и крови. Что с того, что я не была кудрявой блондинкой с пустыми голубыми глазами, как та самая хорошая-прехорошая девочка на картинке в моей книжке «Сказки братьев Гримм». «Почему твои глаза такие большие и черные, маленькая Красная Шапочка? – обычно дразнили меня дети в садике. – Почему они такие темные и грязные? Тебе надо вымыть их хорошим мылом». Я не плакала, чтобы доставить им удовольствие и промыть глаза слезами. Я была черноглазой Красной Шапочкой, которая выглядит по-другому, персонажем вне сюжета, но полным сил.

Рассказчик в русских сказках всегда оправдывался: «Я там был, мед-пиво пил, по усам текло, а в рот не попало». Короче, одну-две вещи он мог и не переварить. А если рассказчик – женщина определенного возраста, с едва видимыми усиками, весь ее рот мог быть испачкан непереваренными остатками сказочного пира.

Мамины истории перетекают в воспоминания моего детства, но что-то остается недосказанным и непереваренным. Лесная дорога, которую выбрала Красная Шапочка, до сих пор овладевает моими мечтами. Она огибает озеро с мутной водой и ведет в узкий коридор коммунальной квартиры, затем вниз темным проходом к неизвестной станции. Она переходит плавно из сказки в сказку, не прерываясь нигде. И мелькает обрывок красной ткани по краю кадра, и есть узкий лаз.

Я надеюсь споткнуться, чтобы найти ключ на сцену, где и испугают, и удивят, и наградят шоколадом «Птичье молоко». Как у Ивана-дурака, у меня есть задание: пойти на страшный перекресток, покинутый драконами и ангелами, и найти дорогу «туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что». И я уже в пути. И я обещаю, что не буду пользоваться указателями или спасать златокудрую принцессу. Я обязательно загляну куда-нибудь еще.

Итак, почему маленькая Красная Шапочка так много значила в нашем детстве? История «девочка встречает волка» так же стара, как сюжет «девочка встречает мальчика». В средневековых сказках французских и итальянских крестьян маленькая девочка встречает в лесу оборотня и выдает ему все свои секреты. Он быстро съедает бабушку, одевается в ее одежду, просит девочку прилечь вместе с ним и приканчивает ее на десерт. Ученые много говорят о каннибализме, кровавых ритуалах, солнечных и лунных циклах и менструации. Одно ясно: история эта жестокая. Она не спасает от жестокости и не требует возмездия. Жестокость не спрятана за кулисами, она здесь, на первом плане. Еще не был создан современный культ детства, и маленьких крестьянских детей растили на страшных сказках без всякой пощады. В XVII веке французский писатель и придворный Шарль Перро создал для двора Людовика XIV более литературную версию этой истории: девочка получает модную красную шапочку, и волк становится галантным. Он оказывается менее брутальным, но не менее опасным, Дон Жуаном, соблазнителем. Возраст героини ограничивается рамками «раннего пубертата»; французская Красная Шапочка – это формирующаяся Лолита.

В известных сборниках сказок немецких авторов братьев Гримм есть много версий этой истории, всегда с белокурой целомудренной героиней.

В более поздних версиях маленькая девочка и ее бабушка перехитрили волка, потому что они уже прочитали сказку, они заманили зверя в дом при помощи запаха домашней колбасы и бесстрашно его поймали.

Братья Гримм были любимы русскими и советскими детьми, но после революции появилась и очень сильная местная литературная традиция. Детская литера тура в Советском Союзе стала спасительной нишей для многих писателей-экспериментаторов и тех художников, которые не могли публиковать свои работы. Итак, не зная этого, мы выросли на «эзоповых» историях инакомыслящих, но также на литературе, написанной с большим чувством юмора и игры. Корней Чуковский, поэт и друг многих великих поэтов от Хлебникова до Мандельштама, был автором сказки в стихах о докторе Айболите, добром докторе, который получил послание от обезьянки Чичи с просьбой отправиться на берег реки Лимпопо в Африку лечить ее больных сестер и братьев. В 1966 году появился хорошо известный фильм «Айболит-66», где были использованы поднимающиеся экраны, мимы, живые актеры и мультипликация, он был на переднем крае кинематографического эксперимента. Доктор Айболит не был суперменом, он просто очень любил животных, верил в доброту первого встречного и в медицинскую науку.

В хрущевскую эпоху десталинизации и оттепели история страха и соблазна обрела новый сюжетный поворот в экспериментальном мультфильме «Петя и Красная Шапочка» (1958). Советский смелый и озорной пионер Петя опаздывает в кино, мультфильм «Красная Шапочка» уже начался. Петя решает пробраться в кинотеатр через дырку в заборе и внезапно оказывается в самом фильме.

Петя читал сказку, он хочет предупредить иностранку, златокудрую Красную Шапочку, чтобы она была осторожной. Настоящий его противник не волк, а мультипликационный рассказчик.

В самом начале Петя встречает две ожившие звуковые колонки, комментаторов, которые «ведут» историю. «Кто они такие?» – спрашивает Петя у местного говорящего зайчика. «Они – комментаторы (дикторы по-русски, что звучит почти как “диктаторы”), они говорят то, что и так всем известно». Эти дикторы-диктаторы пытаются выгнать Петю из мультика, ведь он не проходил проверку. Он появился «без цензуры»! Петя так серьезно обижает одного из дикторов, что тот демонстративно сам себя выключает. Итак, в то время как маленькая Красная Шапочка остается дамой в беде, она находит нового помощника. Советский пионер 1960-х годов не хочет быть супергероем, он хочет быть автором новой истории.

Разумеется, в фильме нет жестокости. Он добрый и смешной. Когда советские эмигранты перед перестройкой приезжали в США, они были шокированы жестокостью американской массовой культуры. Дети из американских предместий часто видели больше жестокости на экранах, чем в реальной жизни, и они стали к ней нечувствительны. И напротив, советские дети были свидетелями физического насилия, алкоголизма, запугивания, но все это редко появлялось в кино или на телевидении. Насилие в советских массмедиа чаще оставалось за кадром, о нем редко говорили и вспоминали.

Волк в мультфильме «Петя и Красная Шапочка» существует не для того, чтобы пугать, а для того, чтобы над ним смеяться. Он просто серый волк, живущий по соседству. Образ врага в 1960-е дискредитируют и высмеивают. Вся культура страха сталинской эпохи поставлена под вопрос. Новая славная эпоха 1960-х направлена вперед, прошлое по большей части за кадром. И все равно маленькие дети одержимы таинственными сказками.

Давайте вернемся в Ленинград, в Дом культуры, в мое бодрое советское детство 1960-х. Был такой лозунг: «За детство счастливое наше спасибо, родная страна!» Мы почти не читали старые сказки: нас учили рисовать цветными карандашами ракеты и спутники нашего будущего. Нам говорили, что, когда мы вырастем, мы будем жить при коммунизме или хотя бы в космосе на Марсе, красной планете. Меланхоличная Луна была предназначена буржуазной Америке. «C’est si bon», «Это очень хорошо», – была в то время известная французская песенка, ее пел Ив Монтан в черной водолазке. Он приехал в СССР в конце 50-х и вернулся во Францию разочарованным. Но это уже не важно, его стихи прекрасно рифмовались с советским лозунгом: «Жить стало лучше, жить стало веселее».

Короткий переходный период между Сталиным и Брежневым был назван оттепелью. Кто-то надеялся, что наступит Ленинградская весна, почти как Пражская, но вместо этого подтаявший лед в советских лужах вновь замерз во время брежневского застоя.

Но это случилось позднее. В начале 1960-х годов мои родители были молоды и полны надежд. Им было чуть больше двадцати, они хотели наверстать все, что пропустили во время военного детства. Великая Отечественная война закончилась, Сталин умер, наступила политическая оттепель, появились мини-юбки и высокие прически; новые поэтические состязания, проходившие на стадионах, итальянские фильмы, где были красавицы с кошачьими глазами и дух свободы, надолго охватывавший зрителей.

Любовь витала в воздухе вместе с лирическими напевами, по-новому чувственными, и с нечаянными нотами меланхолии танго 1930-х. «Пожалуйста, прибавь к этому, что в нашей коммунальной ванной не было душа, не было туалетной бумаги, не было частной жизни, – говорит моя мама, – в повседневной жизни нас постоянно унижали. Всегда советуйся со мной, когда будешь писать об этом». Отлично, буду.

Почти сразу после моего рождения мама с папой наконец получили комнату с высоким потолком в коммунальной квартире, где жила еще одна семья, – абсолютно чужие и чуждые нам люди.

Наши окна выходили в темный ленинградский двор-колодец, но мама купила в Эстонии очень модные шторы, которые выглядели как рыбацкая сеть, на них можно было повесить пойманных морских гадов и морские звезды. Когда я смотрела через эти шторы на темные окна и разрушенные балконы на другой стороне дома, мир казался мне скорее волшебным, чем депрессивным. Наша комната была ярко освещена лампой с красным абажуром, сделанным то ли в Югославии, то ли в Чехословакии; она была похожа на дружелюбный НЛО или подарок из далекого космоса.

Когда мой папа мыл посуду на коммунальной кухне, он обычно пел бодрую песню: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью». Эта песня называлась «Марш авиаторов»[2]. Ее создатели – два еврея, но она использовалась как нацистской, так и сталинской пропагандой. Советская версия звучала так:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор.

Если мы внимательно присмотримся к словам этой песни, то поймем, что бодрые гуманоиды-авиаторы не так уж безопасны для полета. Пламенное сердце, конечно, необходимо для революционного энтузиазма, но в сердце самого аэроплана огонь крайне нежелателен. Смешанные метафоры небезопасны.

Как случилось, что миллионы советских людей пели эту песню с 1930-х годов и никто так и не обратил внимания на этот внутренний саботаж? Именно потому, что напевали ее миллионы.

Предполагалось, что эта советская сказка будет декламироваться вдохновленной марширующей толпой, а не читаться с листа. Честно говоря, когда мой папа пел эту песню в одиночестве на коммунальной кухне, он был счастлив, что сталинские времена, когда она была написана, прошли и он теперь может смеяться вместе с песней. Последнее, чего мы хотели, – это чтобы сказка стала былью.

Пускай сказка останется сказкой, иначе пламенный мот ор в чьем-то сердце определенно взорвется и коллективный организм перестанет правильно работать. Моя мама никогда не пела таких песен. Она не верила ни в какие сказки и мечтала привить мне чувство реальности. Ей было всего шесть лет, когда гитлеровские войска вторглись на территорию Советского Союза, ей пришлось эвакуироваться в Сибирь со своей мамой и братом. Слишком много она об этом не рассказывала, но я узнала все подробности ее военного детства, когда заполняла два года назад документы для получения пособия от немецкого правительства. Она отнеслась к этому документу так, как будто это был дневник, которого она никогда не вела. Я включаю сюда некоторые ее воспоминания, которые не подошли для официальных бумаг. Так как Ленинград находился в осаде нацистских войск, семьи с детьми должны были отправиться в эвакуацию. Моя шестилетняя мама и ее девятилетний брат были разлучены с матерью и под постоянными бомбежками в битком набитом вагоне поехали в Ярославль, но немецкие войска уже приближались и к этому городу, так что они спасались на переполненном кричащими людьми пароходе в Саратов, где наконец воссоединились со своей матерью и кузенами и отправились дальше – в Сибирь. Моя мама была младшей, еще была ее старшая двоюродная сестра, избалованная голубоглазая Марочка, и мамин старший брат, который периодически дразнил ее. Они жили в окружении сибирских лесов, где совсем не сказочные волки пели по ночам свои ужасные воющие колыбельные. «Снегом заносило подоконник, а иногда и пол нашей комнаты, – рассказывает мама, – руки мои до сих пор хранят следы обморожения». Местные жители далеко не всегда хорошо относились к евреям, эвакуированным из Ленинграда. Когда мама шла в школу, местные мальчишки вслед ей кричали дразнилку: «Жид, жид, жид по веревочке бежит». Однажды маминой маме, бабушке Розе, пришлось оставить детей одних дома, чтобы пойти через тайгу в соседний город. Ей нужно было продать бо́льшую часть своих вещей, чтобы купить им еду. Пока ее не было, а дети были одни, местный мужик остановился возле их дома. Он сказал им, что Роза заблудилась в лесу, у нее нет с собой пищи, она голодает. Попросил детишек дать ему еду, чтобы отнести ей. Мама и ее брат Миша отдали ему все запасы продуктов, которые были в доме. Бабушка Роза вернулась в пустой дом.

Она не встречала этого мужика в лесу, а он скрылся со всеми их запасами на зиму. Это было новое воплощение Красной Шапочки, созданное без костюмов и декораций для темной сибирской ночи. Мужик не был волком, он не съел маленьких детей, он просто обрек их на голод.

«Я не помню, чтобы я улыбалась где-то до одиннадцати лет. Когда кончилась война, я снова начала улыбаться и смеяться», – написала моя мама в своей анкете. Я редактировала ее текст с истинным западным прагматизмом, чтобы убедиться, что она вписала нужную информацию в нужную графу. «Ты что, правда хочешь сказать, что ты не смеялась до одиннадцати лет? Ты же знаешь, что их интересуют конкретные факты, ты должна точно указать, в каких ты была городах, как вы спасались на поезде и пароходе под немецкими бомбежками, как ты жила с обморожениями, полученными в Сибири, как все это травмировало тебя». – «Почему ты всегда пытаешься все приукрасить?» – спрашивает моя мама. «Просто пиши все как было».

Моя мама больше всего радовалась, когда видела что-то красивое или новое в реальности, а не в книгах. Книги оставались для нее лишь наивным обманом. Ребята, не дайте себя обмануть, жизнь страшнее, чем сказки. Плаванье было ее радостью. На поверхности воды она чувствовала себя свободной, уплывая от берега в сторону горизонта, где она может спастись от темного леса ее жизни и от нас. Именно мама научила меня плавать. Мы до сих пор плаваем вместе, но я не такая смелая. Обычно я не заплываю далеко от берега, я всегда должна быть уверена, что смогу достать ногами дно. Она и сейчас плавает гораздо лучше меня. Я выхожу на берег и читаю в тени, поглядывая, как мама плавает вдалеке, в самом центре озера. «Жизнь – не литература», – говорит мне мама с легким упреком. Само собой, ведь я – профессор литературы, и это каким-то образом влияет на мою жизнь.

Для моего отца различие между жизнью, книгами или фильмами не было настолько существенным. В этом он – настоящий человек 60-х годов. Должно быть правильное настроение, нужная интонация и разделенный опыт. Во время войны ему было десять лет: его отец в период блокады остался в Ленинграде, а его мать – моя бабушка – была арестована и провела шесть лет в ГУЛАГе. Подростком, во время войны, он рос, веря, что есть «мы» и «они», настоящие друзья и реальные враги, и важно отделять одних от других. Возможно, не найдя в своей жизни такой четкой границы, отец, играя со взрослыми сверстниками, любил организовывать выдуманные сообщества, клубы, государства в государстве. Сначала он организовал «Клуб заядлых болельщиков “Зенита”» – «КЗБЗ», посвященный ленинградской футбольной команде, которая потерпела поражение именно в тот день, когда я родилась. Потом папа создал дело всей своей жизни, киноклуб «Кино и ты», во Дворце культуры Ленсовета на площади Льва Толстого, возле нашего дома. Этот клуб предназначался в большей степени не для того, чтобы смотреть фильмы, которые не шли на большом экране в официальных советских кинотеатрах, – фильмы были преимущественно лишь предлогом поговорить о жизни, – а с целью создать сообщество настоящих друзей, членов киноклуба. Клуб моего отца был чем-то вроде маленького сказочного королевства 1960-х годов: с детскими законами, с чуть большей свободой слова. Там много говорили: не действовали, а мечтали. Киноклуб был моей детской площадкой. Меня приводили туда с ранних лет. Когда я была маленькой, папа время от времени читал мне сказки и гладил меня по голове, как будто я была маленьким сказочным животным. Он даже звал меня «зверь» и говорил, чтобы я не боялась.

С пяти лет родители стали оставлять меня дома одну. Далеко они не уходили, всего лишь во Дворец культуры, играть в свои взрослые игры в папин киноклуб – на другой стороне площади. За фильмами итальянского неореализма, черно-белыми, с манящими открытыми концовками, шли польские экзистенциальные драмы и французские комедии, после фильмов было обсуждение. Так как некоторые фильмы были не предназначены для пятилетних детей, меня оставляли одну в нашей комнате в коммунальной квартире с пьяными соседями. В США, конечно, немыслимо оставлять детей одних, но во времена моего детства, в Советском Союзе, это было нормой. Удивительно, но о том периоде, когда меня оставляли дома одну, у меня остались хорошие воспоминания.

Каким-то образом я создавала свое собственное пространство, где весело проводила время, ощущая свободу с проблесками страха. Мама говорила, что тогда я была послушной девочкой. Родители ставили будильник на 9:30, в это время я должна была лечь в постель и ждать, когда они вернутся домой. Иногда они заставали меня спящей в одежде и даже в фартуке, потому что я была такой исполнительной, что старалась лечь вовремя. Родители, вас обманули. Конечно, я не слушалась. Я играла столько, сколько хотела, и как только я слышала их шаги на лестнице, я прыгала в кровать и притворялась спящей, прямо как волк в бабушкиной одежде.

Моя бабушка Соня не одобряла то, что родители оставляют меня одну в коммунальной квартире. Она обычно звонила мне по телефону и спрашивала: «Светочка, ты посмотрела под кровать? Встань на колени и посмотри. Может быть, там прячется злой вор? Ты проверила дверь черного хода? Накинут ли большой крюк, закрыта ли дверь на цепочку? Ты проверила за рыбацкой сетью в темном углу?» К счастью, у нас было всего полторы комнаты, там было мало места, где бы мог спрятаться злой вор. Моя бабушка выжила в ГУЛАГе. У нее были ночные кошмары, как будто ее снова арестовывают. Непроизвольно я унаследовала некоторые из них. Помимо поиска злых воров под кроватью я находила чем заняться в перерывах, пока мои дорогие родители развлекались. Книги составляли мне компанию. Я обнаружила, что с ними интересней, чем с моим любимым плюшевым жирафом или с гэдээровской резиновой куклой Нелли с блестящими светлыми волосами и стеклянными глазами. Однажды я открутила кукле голову, чтобы посмотреть, что там внутри. Там ничего не было, кроме пустоты в розовой резине. Книги пахли гораздо лучше: смесью советской типографской краски и непредсказуемых приключений.

Однажды, когда мне было пять с половиной лет, мои родители вернулись из киноклуба и попали в новую сказку. Они увидели, что вместо чтения книги, которую они мне оставили, я начала писать свою. Моими героями были по большей части овощи красного цвета: Синьора Морковка и Синьор Помидор (мое почтение Джанни Родари, итальянскому писателю-коммунисту). Что они друг с другом делали, я не помню. Была еще одна реалистичная история, показывающая маленькую девочку, которая пошла играть в парк на детскую горку, сделанную в форме спутника. Девочки не летают в космос, а только скатываются по скользкой дорожке. (Я, как всегда, приукрашиваю. Мои ранние истории начинались и заканчивались тем, что я узнавала из медиаресурсов, а персонажи не были прописаны.)

На обложках моих первых книжек я не ставила своего имени, хотя уже знала, как оно произносится. Вместо этого я писала печатными буквами «СКАЗКИ БРАТЬЕВ ГРИММ». Я считала, что это единственная книга, в которую можно вкладываться как в книгу жизни. Сборник избранных сказок со скользкими путями и кривыми дорожками, запуганными Гретелями и мудрыми Василисами. Так маленькая Красная Шапочка стала маленькой сестрой Гримм.

Эта сестра-писатель была замечательной нянькой. Писательство спасало меня от злобных воров и пьяного соседа, писающего в коридоре. Мне не хотелось иметь слишком много игрушек, которые обычно быстро устаревали и надоедали. У меня не было планшета, послушного кончикам пальцев, который бы испортил меня мгновенным ответом, – мое почтение программистам и изобретателям. Виртуальная Реальность Воображения (ВРВ) – это было единственное доступное мне советское программное приложение, плюс покупка цветных карандашей.

Литература стала моим лучшим воображаемым другом. Не какой-то особый литературный герой, а литература как таковая, открывающая проход в иной мир, созданный письменной речью и картинками, альтернативное пространство вне пространства и время вне времени.

Моей любимой страницей всегда была та, что в конце книги, – простой чистый лист. Я могла там что-то нарисовать или попрактиковаться в каллиграфии. Литература была для меня самой лучшей игрой, в которую я могла играть в одиночестве или же с созданиями любого вида, живыми или мертвыми, реальными или фантастическими, от Темного леса маленькой Красной Шапочки до реки Лимпопо из «Доктора Айболита».

Литература помогала переживать лучшие любовные истории. Не могла же я влюбляться в маленьких потных прыщавых мальчиков из 6-го «В» класса. Вместо этого я придумала воображаемого принца, очарованного мной, даже писала сама себе секретные послания, якобы от него, которые я демонстративно оставляла на виду у реальных мальчиков из 6-го «В».

У него было сказочное иностранное имя Дмитрий Бруни, помесь Карамазова с д’Артаньяном.

В шестом классе я участвовала в олимпиаде по литературе. Мы должны были написать сочинение на тему «Мой любимый герой». Рекомендуемый список предпочтений включал молодого Ленина, мечтающего о большевистской партии, Павлика Морозова из 1930-х годов, который донес на своего отца во имя Родины, и Васька Трубачева, который тоже совершил нечто исключительно положительное. Мой выбор мушкетера д’Артаньяна стоил мне диплома. Я получила похвальную грамоту и тихий выговор за выбор иностранного героя.

Был ли д’Артаньян с его тонкими черными усиками учтивым волком в мушкетерском наряде? Даже мой папа начал беспокоиться по поводу моей страсти к д’Артаньяну и, подбадриваемый моей мамой, решил поговорить со мной, чтобы отвратить меня от этого смуглого привлекательного и рискового господина, который в любом случае оставался для меня эмоционально и психологически недоступным. «Ты знала, что д’Артаньян никогда не чистил зубы? – спросил папа тоном заговорщика. – Наверняка от него воняло. Видела ли ты хоть одно упоминание в книге о том, что он чистит зубы?»

Он был прав. В книге об этом ничего не сообщалось. Я была потрясена. Запах кислого дыхания д’Артаньяна преследовал меня ночью. Эта история полностью разрушила мою веру в высокого смуглого и очаровательного мужчину из Прошлого. Помню, что, когда я приехала в Америку, нас при прохождении адаптационной программы для иммигрантов в первую очередь обучали регулярно чистить зубы, пользоваться дезодорантом и контрацептивами. Молва о плохих зубах советских людей дошла до Запада. Мы должны были подогнать нашу гигиену ротовой полости под стандарты Нового Света. После тридцати лет жизни в Америке я могу подтвердить, что у местных дыхание более свежее, чем у тех, кто прибыл из Старого Света, но я все еще скучаю по моему благородному смелому герою и другу мушкетеру. Не потеряли ли вы зубную нить?

Однажды я повстречала д’Артаньяна в Ленинграде. Это произошло в полупустом троллейбусе № 1, на котором я обычно ездила домой из школы. Мне было десять или одиннадцать лет. Он стоял за моим сиденьем и наклонялся надо мной, когда троллейбус проезжал по ухабам. Моему д’Артаньяну было слегка за двадцать, он был брюнетом с добрыми черными глазами. Он был похож на члена папиного киноклуба, а еще больше на одного из героев второсортных итальянских фильмов, которые они в этом клубе показывали. Я читала диалоги в учебнике английского. Он пытался заговорить со мной, но я не отвечала. Меня учили не разговаривать с незнакомцами. Когда он увидел, что я читаю английские диалоги, то спросил меня по-английски: «What is your name?» – «My name is Sveta», – ответила я как прилежная ученица. Так у нас завязалась светская беседа, уже по-русски. А потом он спросил, куда я еду и где живу. Я была не в диком лесу, а в общественном транспорте, у меня не было с собой тыквенного пирога для моей бабушки, я лишь возвращалась домой в пустую квартиру, в темный проходной двор. Он вышел из троллейбуса вместе со мной. Какое-то время мы шли молча. Он спросил: «Можно я пойду с тобой и помогу тебе сделать уроки?» – «Нет, спасибо. Мама не разрешает мне разговаривать с незнакомыми». Я задержалась на троллейбусной остановке, потому что я уже знала, что хороший шпион должен заметать следы и запутывать дороги. Незнакомец не настаивал. Он выглядел грустным, у него были темные печальные глаза. «Пока», – сказал он и медленно пошел в сторону здания Первого медицинского института, который находится совсем близко. Не знаю, была ли это случайная доброта или случайная педофилия. Испугалась я уже потом.

«Почему ты вообще стала с ним разговаривать? – спросила мама. – Разве я не говорила тебе, что нельзя разговаривать с чужими?» – «Но он был похож на кого-то из киноклуба», – сказала я. Существует два подхода к страху. Американский: не надо бояться ничего, кроме самого страха. Встречай страх лицом к лицу, как два ковбоя в честной схватке; пара сломанных ребер, и за тебя выпьют в таверне.

В России не говорят о страхе. Не выбегают на сцену с криком: «Волк!» Здесь поворачиваются к страху спиной, опрометчиво или осторожно, в зависимости от ситуации. В своей автобиографической повести «Египетская марка» поэт Осип Мандельштам написал то, что противоречит обеим традициям. «С ним (страхом) мне не страшно». Пойми причину страха, отдались от него, структурируй его. Представь, что страх – это кибитка кочевника, и протащи его через свою историю. «Страх берет меня за руку и ведет, – пишет Мандельштам в конце своего повествования. – Какое наслаждение для повествователя от третьего лица перейти к первому!»

Литература была одновременно как источником страха, так и спасением от него. С одной стороны, она отвлекала нас от реальности, с другой – открывала альтернативный путь в жизни. В отличие от идеологии, она учила нас воспринимать подтекст и двойной смысл, исследовать мир возможностей и неожиданностей, пересекать границы других времен и пространств, что, несомненно, нас обогащало.

Подростком я уже не играла одна. Моим боевым товарищем в юные годы была моя лучшая подруга Наташа – Кыча. Мы были как два мушкетера: один за всех и все за одного.

Некоторые наши игры превращались в тайные ритуалы для воображаемого сообщества. Одна из таких игр называлась «секреты». «Секретами» становился разный невыброшенный мусор, блестящая фольга от съеденных шоколадок, кусочки цветного стекла и осколки фарфора с позолоченными краями и голубыми цветочками. Игра состояла в том, чтобы зарыть сокровища, добытые из мусора, где-нибудь в общественном месте, возле ограды парка или под кустом. Секреты прятались для того, чтобы показывать их избранным. В основе близости лежит не всеобщая доступность, а интимность, она основана не на том, чтобы делиться тайной со всеми, а на том, чтобы понимать друг друга с полуслова.

Посещение секретного рокового места было ритуалом дружбы. Все детские игры были в той или иной степени играми в прятки, играми в сокрытие и открытие. Они позволяли детям открывать неведомые территории, которые существовали в другом масштабе и оставались невидимыми для взрослых.

Наша дружба была одновременно и реальной, и литературной. Когда нам было по тринадцать лет, мы гуляли по проходным дворам и говорили о наших грустных и застойных временах, об эре брежневской стагнации. В школе мы слишком много читали Лермонтова и думали, что «золотой век» Пушкина (или наши 1960-е годы) давно миновал, вместе с тем остался в прошлом и Серебряный век, а мы живем в каком-то неописуемом сером веке. Мы учили наизусть стихотворение Лермонтова: «И скучно и грустно, и некому руку подать в минуту душевной невзгоды… ‹…› И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, – такая пустая и глупая шутка». Мы отожествляли себя с «Героем нашего времени», таинственным Дон Жуаном по фамилии Печорин, чьи глаза не смеялись, когда он смеялся. Он бесцельно ездил вдоль берега Крыма в послевоенные годы, играя в фатальные игры с сербом-картежником или соблазняя без особого удовольствия красавицу черкешенку Бэлу.

Даже наше баловство было литературным. Обычно мы разыгрывали по телефону незнакомых людей. Например, мы находили в телефонной книге человека по фамилии Достоевский, звонили ему и вежливо спрашивали: «Это Достоевский?» – «Да. Говорит Достоевский», – отвечал мужской голос. «Идиот!» – кричали мы в ответ. Играя так, мы попались в свою же ловушку, когда позвонили гражданке Лермонтовой и попытались спросить ее, не скучно ли ей, не грустно ли и «некому руку подать»? Оказалось, что так и есть, и она не отпустила нас без длинного поэтического разговора, который мы уже отчаялись закончить.

Все наши книги были о мужской дружбе, но в реальной жизни мы подростками дружили только с девочками. У нас была своеобразная маленькая банда бывших Красных Шапочек, держащих оборону против чужаков.

Когда я училась в пятом классе, наш классный руководитель выставил меня перед всеми для проработки. Что-то вроде мини-судилища. Меня обвиняли в организации тайных обществ, направленных против других учеников, и написании скандальных «романов» об этом.

Обвинения не были полностью ложными. Кыча и я организовали тайное «Общество Черных Мимоз». Мы посылали анонимные записки лидеру другой компании девочек, красавице и отличнице Кате П., которая сейчас благополучно живет в Канаде. На самом деле я думаю, что мы все хорошо друг к другу относились, а это была лишь увлекательная игра, как в «Трех мушкетерах». Наши секретные записки были сочинены в духе классической литературы. «Фемида подкуплена. Да поможет вам Фортуна! Черные Мимозы».

В России обычно мальчики дарили девочкам мимозы на Международный женский день. Это были полусухие бледно-желтые цветы с нежным запахом. Наши мимозы были по-готически черными, а записки мы писали молоком, прямо как молодой Ленин в тюремной камере. Это самое интересное, что мы узнали из длинной истории ленинского периода: как Ленин сделал чернильницу из хлебного мякиша, налил туда молоко и стал писать секретные послания о том, что «мы, настоящие революционеры, пойдем другим путем». Нужно подержать бумагу над пламенем и увидеть, как дрожащие буквы возникают прямо перед глазами. Похоже на открытие древних иероглифов.

Кроме присутствия тревожного факта, что Фемида, богиня правосудия, оказалась подкупленной, наше послание не было слишком жестоким. За проработкой стояла вовсе не Катя, ей как раз нравилось то внимание, которое мы ей оказываем. Она и сама была хорошим игроком. Во время судилища я должна была стоять лицом ко всему классу и выслушивать обвинения в заговоре с невозмутимым лицом и немигающими глазами, думая о храбром д’Артаньяне.

Только Кыча свидетельствовала в мою защиту. Мои родители тоже были на моей стороне, они понимали, что все это несерьезно, и расценивали это как дисциплинарные меры авторитарного руководителя. После судилища мы побежали в наш штаб, расположенный в женском туалете, где мы могли спокойно поплакать и утешить друг друга.

Когда я поехала в пионерский лагерь (Кыча осталась в Ленинграде), могло так случиться, что там я сыграла бы в свою последнюю игру. Как в старинных сказках, был там темный лес с выступающими корнями деревьев, и ярко-красные грибы с белыми пятнами на шляпках, и прекрасное озеро с мутной водой, и пересоленные пирожки с капустой в столовой. Этот лагерь был подведомствен заводу, где работал папа. У завода был свой небольшой Дом культуры, где устраивали праздники и шествия. В лагере мы продолжали носить красные галстуки, мой, правда, был с рваными концами.

Мне не нравилось вставать утром, за две минуты по-армейски застилать кровать и торопиться, чтобы маршировать с другими сонными пионерами-переростками: «Раз, два, три, пионеры мы. ‹…› Пионеры, к борьбе за дело Коммунистический партии будьте готовы!» Ответ, салют: «Всегда готовы!»

Мои родители знали, что я уже переросла пионерские салюты, но лагерь был в таком сказочно красивом месте, и в любом случае меня больше некуда было отправить тем летом.

В первый день в лагере я встретила девочку моего возраста, дочь инженера с папиного завода, по имени Алла. Она была высокая, красивая, атлетически сложенная, с широкими плечами профессиональной пловчихи. Ее жирные светлые волосы были собраны в аккуратный хвост. У нас возникло мгновенное притяжение и активная дружба. Мы вместе гуляли, плавали, говорили о книгах и мальчиках, больше о первом, чем о последнем. Вначале мы были очарованы друг другом, нашим сходством и различием. Но Алла была прирожденным лидером, а я всегда принадлежала к партии оппозиции. Мы начали отдаляться друг от друга. У нее был свой фан-клуб девочек из нашего отряда, и они подолгу обсуждали всё, от цен на косметику на черном рынке до спорта и контрацептивов. У них были свои игры в секреты, в которых я не участвовала. Алла была заводилой, и только я не поддавалась ее властным чарам. Я помню болтовню девчонок, не очень чистые пионерские галстуки, висящие на спинках узких коек, меня саму, спрятавшуюся в своей кровати, повернувшуюся спиной ко всем, спасающуюся в Шервудском лесу моей английской книги. На уроках английского мы всегда читали о народных героях – от Робин Гуда до «Сердитых молодых людей»[3]. На уроках фонетики мы садились перед зеркалом и учились некоему мифическому британскому английскому XIX века, который требовал от нас широко открывать рот, показывать зубы и делать жуткую усмешку Чеширского кота. Робин Гуд и компания его разношерстных друзей, которые грабили богачей, нравились мне больше, чем пионерки – подружки Аллы с голубыми тенями, пользующиеся общим дезодорантом. Я была ни за них, ни против них, я просто была в стороне, неприсоединившаяся. Алла не могла терпеть такое дерзкое неподчинение.

Она стала называть меня жидовкой и позволяла себе антисемитские высказывания. Я не реагировала, так как это никак не влияло на наши отношения. Одна девочка из Аллиного окружения даже подошла ко мне и ласково сказала, что на самом деле я не похожа на еврейку. Она думала, что со мной всё в порядке. Эта борьба была не на почве предрассудков, это была борьба за доминирование. Алла стала явно агрессивной, а я была намеренно вызывающей. Между тем мы вместе маршировали, клялись в пионерской дружбе и участвовали в соревнованиях по плаванью, так как мы обе были хорошими пловчихами.

Однажды наш пионервожатый, парень примерно 20 лет, весьма благовоспитанный, с длинными усами, по которым текло много пива и всяких небылиц, выбрал меня и Аллу для особого похода к лесному озеру. Он использовал это для того, чтобы встретиться со своей девушкой, культорганизатором из другого отряда. Аллу и меня оставили одних плавать в лесном озере без надзора взрослых. Я помню это озеро в форме луны с плакучими ивами по берегам. Вода в нем была жутко спокойная и мутная. Я медленно плыла, ощущая пальцами темно-зеленые водоросли. Вдруг моя голова оказалась под водой, и я ничего больше не видела. Кто-то давил мне на голову, держа меня, обессиленную, под водой, несколько секунд, минуту, вечность. Я старалась вырваться и всплыть на поверхность, но чья-то рука крепко меня держала, а под ногами не было дна, не за что было ухватиться. Я задыхалась. Была ли это только игра? Утопить и спасти? Я не знаю, как это назвать. Я не помню, как я выбралась на берег, как-то отшутилась, побежала в сельпо возле лагеря и позвонила папе. Я попросила его забрать меня из лагеря. Он сказал, что не может. Он понимал, что это было жестоко, но такова была жизнь в этой стране, я должна была научиться выживать.

Он обещал как можно быстрее перевести меня в другой отряд. Я его не виню, потому что я полностью не рассказала ему, что произошло. Я не могла даже высказать это, а он не смог бы понять. Он ни о чем меня не спрашивал. Возможно, он боялся, что самые страшные его предположения окажутся правдой.

Мне хотелось, чтобы кто-то еще оказался свидетелем того, что случилось на озере. Возможно, дровосек из деревни или добрая Баба-яга, бредущая домой в свою избушку на курьих ножках, Царевна Лягушка или говорящая утка, которая могла бы сделать хороший подводный снимок. Возможно, у них была другая версия концовки этой истории: атлетически сложенная девочка, целующая в мокрую щеку спасенную подругу, вожатый, ныряющий под воду, чтобы спасти меня, сопротивляющуюся и плывущую бодрыми пионерскими гребками к берегу. Но говорящая утка уже съедена. Пионервожатый обнимался со своей девушкой. Мои мама и бабушка были далеко, в каком-то Доме культуры. Моим врагом была красивая спортивная блондинка, похожая на персонажей с картин соцреализма. Подросшая маленькая Красная Шапочка, которую все любили, положила конец моим детским играм.

Более важно то, что я могла не узнать своего Принца. Это был не учтивый волк, не пионер Петя или д’Артаньян, а доктор Айболит с большой иглой. Нужно было бежать к нему, а не от него. Почему такого типа доктора во всей мировой литературе, как правило, асексуальны? От Флобера до Чехова они предстают перед нами как воспитанные рогоносцы. Доктор Айболит отвел бы меня в более добрый мир нарисованных озер и поющих обезьян, где на самом деле происходят маленькие добрые дела и до сих пор осталось место для художественной игры и внезапной доброты. Сейчас, когда я смотрю фильм «Айболит-66», созданный как для детей, так и для взрослых, я понимаю, что там нет ни одного женского персонажа, с которым я могла бы себя отождествить. Даже поющая обезьянка Чичи, подружка доктора, была задорной блондинкой. Мама снова рассказывает мне историю о моем протесте в Доме культуры. Она говорит о том, как она сильно устала, когда шила мне прекрасный костюм с помощью тети Жени, которая была отличной портнихой, как я в конце концов поставила ее в неловкое положение безо всякой на то причины. Доктор Айболит просто собирался спеть песенку о том, как на самом деле хорошо, что пока нам плохо, или о том, как мы все будем счастливы, хотим мы этого или нет.

– Ребята, нас обманули! – кричала ты, и все дети побежали за тобой.

– Хотела бы я сделать это снова, – сказала я, – просто бежать оттуда и кричать. Я тогда была очень смелая.

– Ты была очень испугана, – сказала мама.

2. Космос в женском туалете (перевод Натальи Стругач)

Опубликовано в журнале «Неприкосновенный запас», № 2 (124) 2019 года

Одна из первых вещей, которую я научилась рисовать в детском саду, – космическая ракета. У меня плохо получались объекты из реальной жизни, такие как кошки, собаки, люди и дома. Но ракета была чем-то особенным. Используя все доступные мне карандаши – от красного до золотого, – я рисовала сказочный корабль с ярким пламенем, вырывающимся из хвоста, и с гордой надписью «СССР» на боку. Зависшие между небом и землей, мои красочные ракеты вдохновенно бросали вызов силам гравитации. Другие дети тоже любили ракеты. Наши городские детские площадки были заполнены маленькими ракетами; мы скатывались вниз по их горкам-жерлам и карабкались вверх раз за разом, по пути завязывая «дружбу навек», до тех пор пока обеспокоенные родители не прерывали наши игры своими мелкими взрослыми заботами о еде, простудах и безопасности.

Мое поколение, рожденное в эпоху советского космического триумфа, должно было смотреть на мир словно из открытого космоса. Слово «спутник» означает «компаньон» или даже «вторая половина» («спутник жизни»). Поистине, спутник, впервые запущенный в 1957 году, был одним из наших первых попутчиков и первой игрушкой. Мы не мечтали стать врачами или юристами, мы хотели быть космонавтами (или на худой конец геологами). Мы стремились ввысь, а не на Запад. Разумеется, полет на Луну казался более вероятным, чем поездка в Америку. «Хочешь миллион?» – спрашивал солист. «Нет», – отвечал хор советских детей. «Хочешь на Луну?» – «Да!»

Путешествие в космос должно было стать радостной эмиграцией ввысь. Сейчас это может стоить миллион (долларов), а тогда это было бесплатно. Каждая сказка, которую нам читали в раннем детстве, рассказывала о далеком путешествии в Неизвестную страну или в космос. Когда герой русской сказки Иван-дурак оказывался на распутье и ему велели: «пойди туда, не знаю куда», «найди то, не знаю что», мы подозревали, что он отправился в космос, как Гагарин.

Для американцев «открытый космос» значит что-то близкое к Земле, новый фронтир[4], не то чтобы Дикий Запад, но дикое небо. Советское представление о космосе происходит от греческого слова, означающего «ордер», «орнамент», «гармонию», и подразумевает гармонизированный хаос, где торжествует человеческое или божественное начало. Слово «космос» связывает советские космические технологии с мистическими теориями конца XIX века, с русским космизмом, который был частью как истории технологий, так и магических практик, основанных одновременно на харизме и расчетах, на премодернистском мифе и современной науке. В освоении космоса наука шла рука об руку с научной фантастикой, а идеология сливалась с поэзией.

В 1950–1960-е годы советские достижения в исследовании космоса напрямую связывались с наступлением коммунизма: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», – провозглашала новая программа Коммунистической партии, принятая 30 октября 1961 года. Всего за три месяца до этого, 12 апреля, первый человек полетел в космос. Юрий Гагарин (1934–1968), образцовый советский человек будущего, стал известен во всем мире благодаря своей широкой улыбке, светящейся в ореоле космического шлема.

Когда Гагарин совершил свой полет, Советский Союз был готов объявить себя победителем в холодной войне. Его триумф в космосе обещал победу над пространством и временем, гарантировал светлое будущее и преодоление всех земных трудностей.

В мире нашего детства не было понятия смерти. Герои войны совершали подвиги, но это было нечто другое. Я помню, как я спрашивала, что случилось с первым животным, отправленным в космос, – собакой с простым именем Лайка. Нам никогда не говорили, что Лайка не вернулась, более того, не должна была вернуться. Тяжело писать об этом, но Лайка погибла. Космонавт Юрий Гагарин тоже оказался смертным. В 1968 году он трагически погиб во время обычного тренировочного полета, не связанного с его успешным космическим путешествием.

За выдающимся космическим достижением последовала обычная земная халатность. Позднее в честь полета Гагарина была написана песня:

Опустела без тебя Земля.

Как мне несколько часов прожить?

‹…›

Только пусто на Земле одной

Без тебя, а ты,

Ты летишь, и тебе

Дарят звезды

Свою нежность.

Между тем эта космическая романтика не пережила наших юношеских лет. Она начала умирать еще в конце 1960-х, но в 1970-е мы уже стали предпочитать желтую подводную лодку из известного альбома T e Beatles другой ракете, которая, казалось, летает только на первой полосе газеты «Правда». Как и сам космонавт, мечта о космосе оказалась смертной.

К тому времени, как мы стали подростками, многочисленные слухи о человеческих жертвах и гибели животных в ходе советских космических исследовательских программ были покрыты завесой тайны. Как будто исследование черных дыр во Вселенной было направлено на то, чтобы скрыть черные пятна советской истории.

С некоторым трепетом я осознаю́, что мы были поколением, которое должно было жить в эпоху коммунизма и путешествовать на Луну. Мы не выполнили своей миссии. Вместо этого мы были обречены столкнуться лицом к лицу с руинами утопии. В итоге мы открыли для себя, что жизнь конечна, и двинулись на Запад, а не ввысь.

Мой папа стал коммунистом как раз после полета Гагарина в космос. По его собственному признанию, решение вступить в партию было единственным способом сохранить для меня место в заводском детском саду; в противном случае я была бы предоставлена сама себе или заботам приходящих нянь.

В отсутствие религиозных праздников наш год ритмически вращался вокруг праздников революционных, которые тоже были сезонными и слегка подмигивали своим религиозным предшественникам. Главным из них был светский Новый год (1 января, всесоюзный праздник); неудивительно, что сейчас это трехнедельные каникулы, которые вклю чают католическое и православное Рождество, а также Новый год по старому и новому календарю. Те же, кто отмечает Хануку и Крейзи Кветца, теперь помалкивают и празднуют то, что приходится на соответствующие даты. Затем были два коротких праздника, зимний и весенний: День Советской армии 23 Февраля, Международный женский день 8 Марта. Затем – День советской космонавтики 12 апреля. Главные революционные праздники, 1 Мая и 7 Ноября, отмечались народными демонстрациями и военным парадом. Детьми нас тащили на демонстрации с обещанием веселья и большого количества добровольно-принудительных ритуалов. Однажды мой папа вызвался носить огромный транспарант с раннего утра до позднего вечера. За эту службу партии он мог взять отгул; кроме того, ему разрешили стоять на огромной самодвижущейся платформе, везущей героические декорации.

Есть такая цветная фотография, где я стою рядом с частично освещенной космической картой. На мне шапка из искусственного меха, которая выглядит как шлем космонавта, мне около 10 лет. Я выгляжу очень серьезной, как всегда, с густыми, как у Брежнева, бровями, тогда еще не выщипанными. В руках у меня цветные, совсем не космические шарики, и я выгляжу так, как будто мечтаю быть унесенной с этой демонстрации как можно скорее, но все-таки не раньше, чем мы все вместе споем легко запоминающуюся (известную) песню. Должно быть, «Марш авиаторов»:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор.

Странный пламенный мотор в первом куплете ставил под угрозу полет советского Икара. Дети, не пытайтесь воспроизводить это в домашних условиях. Ничего не поджигайте. А если уж подожгли, не пытайтесь вылетать наружу, хотя бы фигурально. Помните, что лучшие летательные аппараты были только мечтой.

Итак, что мы должны были производить с безграничной энергией космической мечты, направленной в неправильное русло? Что стало с космическим драйвом в стране «научного атеизма», где начисто отсутствовало религиозное образование?

Разочарованные в идеологии, которая поглотила все, даже застенчивую улыбку Гагарина, мы искали окольные пути к Абсолюту. Мои подпольные поиски контактов с космосом проделали путь от разочарования к удивлению. Когда я училась в старших классах ленинградской школы, в моде было устраивать спиритические сеансы, такие как в литературных салонах XIX века; вместе с этим появился интерес к оккультизму и космосу (с маленькой буквы «к»). Мы с Кычей решили организовать такой спиритический сеанс в ее отдельной квартире, когда никого из членов ее семьи не было дома. Поставили блюдца на мокрый стол вокруг букв, и я могу поклясться, что тарелочки слегка подрагивали. Но как понять этот неуловимый влажный сдвиг? Сможем ли мы повторить это, когда придут друзья? Когда стремишься достичь успеха в вопросах спиритических и космических, то обычно ожидаешь провала. Кыча не хотела полагаться на волю случая. Она предложила: если ду́хи будут не в настроении разговаривать, я смогу промычать что-нибудь в пустой стакан. Я сама могу быть духом, например, Лермонтова. Выбор за мной.

Все девочки собрались в мрачном и мистическом настроении. Что-то тревожное ощущалось в помещении. Вызывали поэтов и космонавтов. Дух Юрия Гагарина, судя по всему, был в ярости. Стрелка двинулась в сторону буквы «В», но тут же остановилась. Поэты тоже не спешили откликаться на наши воззвания. Тогда Кыча подала знак, и я начала выть в пустой стакан: «Я дуууу-у-у-х Лермонтова!.. И скучно и грустно! – и некому руку подать в минуту душевной невзгоды…» Вечер удался, а я так и не вышла из стенного шкафа. Но в результате я на время утратила веру в космические связи. Разве можно разговаривать с космосом через пустой стакан? От этого мне стало грустно; в опыте соприкосновения с космосом хитрец перехитрил самого себя.

В том же году у нас был совсем другой опыт постижения космоса, не связанный ни с олицетворением, ни с какими-либо образами. В старших классах у нас была необычная учительница, которая гордилась тем, что она окончила университет. Ее специальностью была марксистско-ленинская критика истории западной мысли. Наша история имела ясный сюжет и голливудский счастливый конец. Только в конце юноша не встречал свою девушку или что-то в этом роде, но все жили счастливо в лучезарном будущем.

После тернового пути был свет в конце тоннеля: научный социализм и коммунизм, бесклассовое общество, от каждого по способностям – каждому по потребностям, научный атеизм, рай на Земле, победа над Западом, полеты в космос и обратно – почти такие же доступные, как путешествие в Крым.

Мы уже знали фабулу, так что нас больше всего интересовало именно то, что подвергалось критике. Мы ловили каждое слово учительницы, надеясь получить доступ к запретному знанию. В то время в роли антигероя выступал очаровательный, таинственный и политически некорректный «субъективный идеализм». Эксцентричный философ XVII века Джордж Бёркли допускал, что мир, возможно, нематериален, и ставил под сомнение существование как обыденных объектов, так и абстрактных понятий. Реален ли этот стол или стул рядом с нами, или это лишь игра света и тени? Может быть, они существуют только у нас в головах? Ключевым словом здесь являлось «восприятие». Мы не знаем ничего за пределами нашего чувственного опыта. Восхитительно, не правда ли? Нет значительных слов: Школа, Родина, Доска, Коммунизм, Капитализм. Нет высокого прыщавого парня, который проигнорировал твой взгляд, все это – лишь восприятие!

Я не могла себя сдерживать! Я утратила ощущение границ своего тела. Я закрывала и открывала глаза, щипала себя, возбужденно пытаясь войти в прямой контакт со своим чувственным опытом. Я должна была написать тайную записку Кыче. Сразу после уроков мы побежали в уединенное место в проклятой школе, где, возможно, были сломаны подслушивающие устройства. Здесь в тишине и покое мы могли все обдумать. Нет, мы не сидели на унитазах – у кабинок не было дверей. Мы сидели на подоконнике – на границе между внутренним и внешним миром. По счастью, большинство девочек бегали по коридору, флиртуя с мальчиками и пренебрегая естественными нуждами. Мы немедленно решили создать Клуб субъективных идеалистов – «Привет, Джордж Бёркли!»

Мы были абсолютно счастливы, что Бёркли восстал против ньютоновской определенности. Эй, яблоко действительно упало тебе на голову или все это уже было в твоей голове? Может быть, это лишь маленький червь английской мигрени, выползающий из самого центра плода в неясных сумерках?

«Постой, – спросила Кыча, – а мы, мы-то существуем?» «Да, да», – подумала я. Должны же мы существовать – в женском туалете, хотя бы в этот холодный полдень. Если бы мы не существовали, то кто бы спросил, существуем ли мы?

Я мало что помню о ритуалах Клуба субъективных идеалистов. Возможно, их и вовсе не было. Наш мир был остранен. Виктор Шкловский уже придумал свою концепцию остранения, но мы еще ничего об этом не знали, и Бёркли был для нас первым шагом в этом направлении. Мы отклонились от главного сюжета. Джордж Бёркли ввел нас в философию окольным путем умопомрачительного имматериализма – театра теней реального и нереального. И не могло быть никаких обобщений: сколько схем ни рисуй на доске, она тает под мелком, как весенняя земля, полная червей и сорняков.

Стоит март, до советских праздников еще далеко: ни первомайской демонстрации, ни плакатов с неоновыми профилями покойных космонавтов, ни огромных Ленина и Брежнева. Имматериализм побеждает. Мы выходим из школы прямо под грязный ленинградский мокрый снег, чтобы подвергнуть сомнению нашу унылую подростковую жизнь и ловить отблески солнца (их еще называют «солнечные зайчики») сетями нашего воображения. Мы не будем долго держать их в плену, просто поиграем и отпустим. Эта философия света и ощущения, названная «субъективным идеализмом», была доро́гой освобождения. Для меня это было игрой света, а не тотальным освещением; художественным озарением, а не дидактическим толкованием. Позже это, возможно, привело извилистым путем к серьезному искусству и философии, повлиявшей на теории света в авангарде и даже на идеи Альберта Эйнштейна.

Кстати, я узнала, что Бёркли совершил короткое путешествие в Новую Англию и надеялся построить здания палладианской архитектуры на Род-Айленде. Он был добродушным и космополитичным чудаком, едва ли ожидавшим, что нечто подобное может произойти в ленинградской уборной. Но существовал ли он сам в действительности?

Эта таинственная вспышка света открыла щель во вселенную, через которую мы вступали в контакт с другими родственными мирами, существовавшими в прошлом.

Годом позже произошла самая важная для меня встреча с космосом. Это случилось во время урока физики. Обычно я слушала нашу глуповатую, но добродушную учительницу вполуха. Мне нравилась теория, но не удавались опыты. Это был обычный урок, как любой другой. Стояла промозглая ленинградская оттепель.

«Доброе утро, ребята, – сказала она. – Сегодняшняя тема: “Вселенная”». Потом физичка начала читать скучным, невыразительным голосом, как она это делала всегда: «Пункт первый: Вселенная вечна и бесконечна».

Вселенная вечна и бесконечна.

Я буквально слышала, как кровь течет по моему телу. Я больше не слушала. Вселенная вечна и бесконечна. Я оказалась за пределами времени и пространства.

Шепчущий, зачаровывающий, многообещающий, таинственный, неописуемый консонанс – «чисссле сконеччччн вселленнаннан».

Это было стихотворение, но больше, чем стихотворение, – «вссссбшччч», – рождение стиха из духа первозданного мерцания.

«Чичичи – нннна… нечнннннннаа… вс» – космический поцелуй, дыхание и затем мелодичный аккорд – «На! На!» Вселенная жужжала в моей голове, и, пока я закрывала глаза, я могла объять космос.

Как правило, я не помню, что происходит до и после какого-либо важного события. Этот момент в кабинете физики длился и длился, звучащий, складывающийся, мерцающий. Кого заботит сюжет? Не было «до» и «после», не было вопроса «как», так или эдак. Даже блестящий журналист-расследователь не смог бы добиться от меня ответа на вопрос, что я делала, выйдя из класса; быть может, я толкалась с другими детьми, разыскивая свое зимнее пальто, брошенное в общую кучу, ища свои ненавистные рейтузы и бордовую шапку с помпоном? Потом я, возможно, шла домой по Кировскому проспекту, мимо пустого магазина под вывеской «Обувь», в котором продавались туфли на среднем каблуке, с аккуратными бантиками, которые могла бы носить первая женщина-космонавт Валентина Терешкова двадцать лет назад. Я бежала мимо закрытого кинотеатра «Арс» с афишей старого итальянского фильма, раскачивающейся на ветру, и смело шла секретным ходом по проходным дворам, который знали только уличные дети. Я могу развесить окружающий пейзаж, подобно театральному режиссеру-любителю, с его лоскутами из ленинградского андеграундного искусства 1970-х, незаконченные абстрактные картины в технике «серое на сером», сюрреалистические клювы на головах обнаженных девушек (художник умер по неизвестной причине на заре перестройки). Или, если угодно, я позаимствую старинную свечу у сэра Джорджа Бёркли и придам сцене своеобразную классическую глубину в зале достойного палладианского стиля, просторном и светлом, именно таком, каким его воображал Бёркли теперь совсем недалеко от меня, в Ньюпорте, Род-Айленд.

Вселенная вечна и бесконечна. В этом было что-то воодушевляющее и невыразимое. Подростковый пафос. Это осталось со мной потому, что не имело названия. Это ни во что не вписывалось, ничем не ограничивалось. Быть может, не слова, а мои фотографии отражают это чудо и мерцание света.

Мой личный Космос таился где-то внутри меня. Я избегала громких слов, опасаясь затмить волшебство официальным героизмом. Меж тем, пока мы росли, герои космоса вымирали, а история советского космоса превращалась в трагическую притчу. Освоение космоса началось как философское и научное стремление выйти в открытый космос и бросить вызов земной гравитации; завершилось же оно советской мегаиндустрией, которая воплотила мечты в реальность, ненароком положив конец всем коллективным грезам.

Советская ракета испытала метаморфозы размера и мощности. Сначала она была воображаемым объектом и научной фантастикой, маленькой моделью ракеты, изобретенной Циолковским и спроектированной Королев ым. Эта модель проложила путь к созданию настоящей космической технологии. Ракета стала огромным кораблем, направляющимся в светлое будущее.

Предполагалось, что он покорит космос и сделает Советский Союз самой мощной страной в мире. Миф о космосе закончился вместе с распадом Советского Союза, а возможно, и раньше. Это была последняя утопия, в которой наука, идеология и воображение работали совместно в попытке вырваться из обыденного бытия человека.

Советская космическая программа больше не является моделью будущего – она сувенир из прошлого. К концу ХХ века космос превратился из футуристической утопии в пространство ностальгических воспоминаний.

Покорение космоса изменило наше представление о Земле; полет в космос сделал возможным концепцию «глобальной деревни». Действие нынешней фантастики разворачивается не в заоблачных далях, а в виртуальных измерениях интернета. Это место, едва ли являющееся пространством чуда, величественности, бессмертия и безмерности, несмотря ни на что поддерживает веру в технический прогресс и новую иллюзию бесконечности. Она основана на больших массивах данных, а не на больших мечтах.

Что касается советской сказки, то она закончилась так же таинственно, как началась. Ивана-дурака, советского Икара, опалило вовсе не Солнце, а вполне земные обстоятельства. Мы до сих пор не уверены, пошел ли он «туда, не знаю куда» и нашел «то, не знаю что» или заблудился. В конце космической сказки – обломки руин и сувениры, совершенно земная археология, а вовсе не космология.

* * *

Вдали от советских ракет Космос, обнаруженный в женском туалете, до сих пор играет со мной в прятки.

Недавно мне поставили диагноз, который заставил меня со всей остротой осознать мою смертность. Через неделю после этого на выставке в бостонском Музее науки я впервые увидела туманность Бабочка. Это была фотография размером в человеческий рост, сделанная телескопом «Хаббл». В кадр попал «газ погибающей звезды, несущейся в космосе со скоростью более 600 000 миль в час». Только несовершенному человеческому глазу он кажется изящной и эфемерной бабочкой, но в космосе больше некому восхищаться бабочками. Вселенная вечна и бесконечна… Я улыбаюсь себе-подростку, и мы играем в «колыбель для кошки» цветными струнами Вселенной. Я знаю, я знаю, дорогой сэр Джордж, что бабочка, возможно, не существует и это лишь мерцание камеры. А я? Я тоже едва ли существую. «Нет, нет, наоборот, – блуждает вокруг голос с мягким ирландским акцентом, словно усиленный пустым стаканом приблизительно трехсотлетней давности. – Эта колыбель для кошки полностью в твоем распоряжении, и бабочка реальна. Реальна, потому что имматериальна. Ты можешь мне доверять, девочка. Такая прекрасная робкая бабочка».

3. Отторжение (публикация Натальи Стругач)

Мне на плечи кидается век-волкодав,

Но не волк я по крови своей…

О. Мандельштам

Опубликовано в журнале «Семь искусств», № 114, октябрь 2019 года

I

Москва, час пик, трамвайная остановка. Темный осенний ветер, погода промозглая и щемящая. Из-за поворота медленно вылезает трамвай. Толпа начинает волноваться, огромная масса, состоящая из серых и темно-коричневых плащей, пальто, сумок, приходит в движение, устремляется к узкой полуоткрытой двери.

Толстая женщина в мохеровом берете и в коротком драповом пальто, похожая на завуча школы, отталкивает молодого человека с торчащим галстуком и красными глазами: «Вечно молодежь лезет впереди всех».

Подвыпивший пятидесятилетний мужичок наступает на ноги девушке в черном кожаном пальто: «А ну-ка, дамочка!» – и отметает ее в сторону.

Двое солидных мужчин средних лет с портфелями – «Как всегда, полно» – толкают его и устремляются вперед. Кто-то, слегка расступаясь, пропускает старушку, сморщенную и сгорбленную, с набитой авоськой в руках. Она тоже изо всех сил карабкается выше, выше, выше.

Меж тем скорость проталкивания всё увеличивается. Уже лезут трое, пятеро, шестеро одновременно. Теперь это не зависит от индивидуальной воли каждого, действует особая сила, воля толпы, совокупность ускорений, толчков, ударов локтей. Еще совсем чуть-чуть: «Эй там, проходите в вагон», «Не давите на меня», «Уберите ваш зонтик». Небольшое усилие, и приговор вынесен: дверь трамвая со скрипом закрывается. Последней втиснули девушку в сползшей вязаной шапке, с выбившимися из-под нее темными волосами.

Это я. Я влезла в трамвай. Пробираюсь глубже в вагон, забиваюсь в угол у кассы. Трамвай принимает меня в свой коллектив, и я сразу же вступаю в определенную систему взаимоотношений со счастливыми его членами.

Я стою у кассы, и, естественно, мне отводится почетная роль: опускать деньги и отрывать билеты. Это особый ритуал: «Будьте любезны…», «Передайте, пожалуйста…», «Будьте добры, два билета…» (удивительная вежливость! Минуту назад мы толкали друг друга локтями). «У меня только 10 копеек… Два билета… Спасибо, сдачи не надо».

Я улыбаюсь. Я тоже вежлива. Но только я не плачу. Кому платить? За что? Правда, на всякий случай сжимаю в кармане заветные три копейки, чтоб успеть, если что. Стоящие рядом со мной люди словно читают мои мысли: смотрят подозрительно, недружелюбно. Это пугает меня, и я проталкиваюсь подальше от кассы, пробираюсь к холодной железной ручке сиденья.

У членов трамвая свои права и обязанности и, конечно, свои вольности. Здесь, как в Гайд-парке, позволено говорить о многом. Теснота придает близость: все разговоры слышны, доступны и ни к чему не обязывают.

Сначала говорят о том, чего нет. Две женщины с набитыми сумками:

– Здрасьте. Ну, вы достали?

– Вы знаете, после вас еще два часа стояла, передо мной кончилось.

– Не везет. Надо к восьми утра в универсам ехать.

– Вчера за сыром стояла. Чтоб сыра не было! А раньше ветчина, буженина.

– Не говорите! У меня сестра из Тулы приехала. Масла по 200 г на человека выдают!

– Весь мир кормим. А тут еще Олимпиада!

– Ну, с Олимпиадой наши молодцы! Я попала на закрытие. Красота! Так все организовано отлично!

– Мы у соседей по цветному смотрели. Наши всем рот заткнули!

С другой стороны оживленно беседуют полный мужчина в лисьей шапке и женщина лет сорока с правильными чертами лица – о том, что есть:

Она: Просто люди стали жить хорошо: у всех квартиры, ковры, цветные телевизоры. Все сыты.

Он скептически: Денег у людей много. Никто на зарплату не живет. Возьмите продавцов, официантов, да и других…

– Не говорите, это единицы.

Полный мужичок смело вступает в разговор:

– Воруют все кругом! Не ясно, что ли?! Воруют!

Пьяный человек, как средневековый шут, может говорить то, что думает. Его простят, он все равно безвреден.

Я молчу, улыбаюсь, смотрю по сторонам. Трамвайные беседы всегда прерываются неожиданно и на самом интересном месте. Здесь любят разнообразие. Вот уже через минуту все внимание и энтузиазм переключаются на молодую девушку, которая кому-то не уступила место. Возгласы негодования, шиканье, осуждение. Я пробираюсь к выходу, меня подталкивают со всех сторон, словно прощаясь, ударяют локтем в бок, в спину, в живот.

Остановка. Люди, как горошины из банки, вылетают из трамвая. Минуту назад мы все составляли его содержимое, это как-то объединяло нас. Еще минута, и мы расползаемся в одиночку по темным, мокрым улицам. Я мысленно продолжаю разговор!

– Да, нет мяса. Да, воруют. Да, ковры, но…

Но я не могу позволить себе трамвайной искренности, я в особом положении.

Ускоряю шаг. Мне страшно идти одной по темной улице. С обеих сторон выстроились огромные белые прямоугольники домов. Я прохожу мимо них, как сквозь строй солдат. Они сверлят меня своими симметричными четырехугольными глазами окон. В окнах свет. Сотни стандартных маленьких квартирок-клетушек, в которых самые разные люди смотрят по телевизору (цветному или черно-белому) один и тот же художественный фильм. А на голубом экране храбрые чекисты, преодолев все трудности, раскрывают опасный заговор вредителей и врагов народа.

Я живу в старом доме. Прохожу через узкий двор-колодец, поднимаюсь к себе на четвертый этаж. Радио оглушает меня.

«Вся эта пропагандистская трескотня о том, что военной разрядке мешают некие нарушения Советским Союзом Заключительного акта Общеевропейского совеща…» Я делаю потише. Ничего, это бабушка включила так громко: после новостей будут передавать погоду, а она даже не знает, сколько сегодня градусов.

Все уже дома. Мама в коридоре говорит по телефону.

– Да, приходите обязательно. Аллочка только что вернулась.

– В институте? Все нормально. Сдает зачеты.

– Да, через год кончает.

– Спасибо, передам.

Это, конечно, обо мне. Только я уже давно не учусь в институте и ничего не сдаю. Мне пришлось уйти, когда мы с мужем подавали документы на выезд, но мама не хочет говорить об этом и постоянно сочиняет истории о моих экзаменах и курсовых работах.

У нас дома все телефонные разговоры слышны. Каждый, проходя по коридору, считает своим долгом что-то прокомментировать и вставить. Папа, включая пластинку «Диксон: “Тексты и диалоги”», высовывается из-за двери и говорит на русско-английском языке: «When you f nish your talk?»

Мне грустно, ничего делать не хочется, я кричу из своей комнаты: «When do you f nish your talk?»

Захожу к папе.

– Yes? – спрашивает он.

– Папочка, do you f nish, это вопрос!

– Ну, do you f nish, какая разница! Ты с нами совсем не занимаешься.

– Буду, буду, – говорю я. (Мой муж уехал на два дня, и я обещала провести их с родителями.) Беру учебник Бонк, первую часть. Папа читает рассказ о трогательной встрече Mr. Smith’а и comrade Petrov. «Mr. Smith is a great friend of the Soviet Union, comrade Petrov would like to show him Lenin’s Mausoleum on the Red Square». Мистер Смит «is very happy», мистеру Смиту очень нравится Москва с ее просторными площадями и новыми кварталами. Особенно восхищает его Gorky street, которая «af er the Great October Socialist Revolution» превратилась из узкой улочки в центральную магистраль города.

Я начинаю задавать вопросы к тексту:

– Who is mister Smith?

– He is an Englishman. He is a friend of our country.

– Who is comrade Petrov?

– He is a КГБ agent.

Мы с папой дружно смеемся. На смех появляется мама. Она тоже говорит по-английски и не хочет ничего упустить. «Майн дохтер speak English only with father». (Мама в школе учила немецкий и любит иногда блеснуть знанием обоих языков.) Раньше моим родителям английский казался кошмаром: непонятно, зачем нужно ломать язык, просовывать его куда-то между зубов, произносить нелепые звуки; почему нельзя говорить просто, как по-русски?

Теперь они привыкли, глупых вопросов не задают. Английский для них – это игра со своими правилами и ограничениями, игра довольно грустная, потому что приходится сложные мысли укладывать в простые короткие предложения, но в то же время игра занятная, напоминающая детский конструктор.

«Урок», как всегда, длится недолго. Папа хочет преподнести нам сюрприз и как бы случайно включает магнитофон. Раздается пощелкивание, шуршание, треск старой заигранной пленки. И вдруг откуда-то из прошлого, из отдельных бесформенных звуков рождаются гитарные аккорды и пронзительная, ужасно знакомая интонация Окуджавы.

Ах, какие удивительные ночи,

Только мама моя в грусти и тревоге.

Что же ты гуляешь, мой сыночек, одинокий, одинокий?

Из конца в конец апреля путь держу я.

Стали звезды и крупнее, и добрее…

– Мама, мама, это я дежурю,

Я – дежурный по апрелю!

Лет на 20 постарела эта песня, а все по-прежнему грустит тайно о чем-то непонятном и теперь уже совсем несбыточном.

Комната плывет у меня перед глазами, и меняются декорации. Я вижу старые аляповатые обои, тяжелые шторы и крошечный телевизор в углу. За стенкой, как всегда, храпит полупьяный сосед. Мы живем все в одной комнате: я, папа и мама. В углу за шторой стоят моя кроватка и маленький столик, вокруг разбросаны цветные карандаши и раскрытые книжки. У родителей – гости. Они танцуют, смеются, звучит Окуджава, а может, Высоцкий:

Ну что ей до меня, она была в Париже,

С ней сам Марсель Марсо о чем-то говорил…

Папа с мамой молодые, веселые.

60-е годы… Все потрясения позади, кажется, еще чуть-чуть, и все будет совсем хорошо. Открылась выставка импрессионистов, появились книги о современной живописи. Мама с папой купили огромную «Обнаженную» Дега и повесили ее над кроватью. Бабушка ахнула от ужаса, войдя в комнату (а ведь Дега ее современник). А когда маленькую Аллочку спросили: «Кто твой любимый художник?», она не задумываясь ответила: «Иван Гог!»

Все ходят на вечера Вознесенского, Ахмадулиной, Евтушенко, зачитываются Аксеновым и Хемингуэем. Папа с мамой продали старую мебель, оставив только три табуретки. На окна повесили что-то наподобие рыболовной сети, «чтобы было больше света».

По радио обещают через двадцать лет коммунизм. Но вот начинает что-то трескаться, ломаться. Я помню, мы отдыхали в Крыму, и родители каждый вечер собирались с друзьями, слушали «Голос Америки» и что-то оживленно обсуждали. Неспокойно в Чехословакии. Чем это кончится, каких ждать перемен?

Я сформировалась в 70-е годы. О сталинском времени мы знали понаслышке, а отголоски 60-х до нас еще дошли. В старших классах мы с упоением слушали Beatles, Jesus Christ и мечтали о потертых джинсах.

Не прошло и пяти лет, как мы купили новые, фирменные blue jeans, заплатив за них кругленькую сумму, примерно равную одной месячной зарплате советского инженера. К современной музыке отношение стало более критическим. Диско и «Бони Эм» вызывают у нас улыбку. Я еще застала последних хиппи, но они были совсем разочарованные и потрепанные. И прямо на глазах превращались либо в фарцовщиков, либо в обычных инженеров и отцов семейства. Мы еще в школе были скептиками и подсмеивались над красивыми фразами из учебников истории и литературы, но уже в то время умели повторять их, когда надо, отчеканивая с пафосом каждое слово. Делали мы это формально, энтузиазма в нас не было ни на грош, и люди старшего поколения это видели.

Все течет, все изменяется. В нашей комнате (теперь она только родительская), переклеили обои, убрали портьеру. Место «Обнаженной» Дега занял какой-то пейзаж в позолоченной старинной раме. На пианино появились французские вазы, подарок бабушки к свадьбе родителей. Почти 25 лет они провалялись на антресолях, а теперь мама каждый день вытирает с них пыль и обсуждает со всеми, XVIII они века или XIX. Хорошо, что мои родители не потеряли чувства времени. Еще пять лет назад папа не пошел провожать своего друга, уезжающего в Израиль, а теперь он хорошо понимает меня. Но все-таки симпатии остаются прежними, и сегодня звучат те же Окуджава и Высоцкий, но Высоцкий новый, с французской пластинки:

Протопи ты мне баньку по-белому, –

Я от белого свету отвык, –

Угорю я – и мне, угорелому,

Пар горячий развяжет язык.

Два месяца назад Высоцкий умер от инфаркта. Аксенов уехал в Америку, а Окуджава пишет изысканные исторические романы:

В склянке темного стекла

из-под импортного пива

роза красная цвела

гордо и неторопливо…

Каждый пишет, как он слышит,

каждый слышит, как он дышит,

как он дышит, так и пишет,

не стараясь угодить…

У родителей появился страх. Маму уже вызывали в первый отдел[5]. Когда человек учит английский и часто жалуется на сердце, это не к добру. Некоторые на работе с ней на всякий случай перестали здороваться, другие смотрят недружелюбно (а может быть, маме это просто кажется?). Старая подруга все понимает и сочувствует, но предпочитает звонить нам из автомата, «как бы чего не вышло». Круг знакомых сужается.

Дзын, дзын, дзын. Телефон прерывает мои рассуждения, звонит долго, нудно, требовательно. Наконец мама подходит. Я в последнее время разлюбила говорить по телефону. Очень однообразно. Все мои разговоры можно разделить на два типа.

Первый:

– Привет.

– Привет.

– Как дела?

– Никак.

– Учишься еще?

– Учусь.

– Сдаешь?

– Сдаю.

– Нормально?

– Нормально.

Второй:

– Привет.

– Привет.

– Как дела?

– Никак.

– Ждете?

– Ждем.

– Сколько месяцев?

– У нас 17 (18, 19, 20…).

– Ходили в ОВИР? Ничего?

– Ничего.

На этот раз звонит моя подруга Нина. Она любит все загадочное.

– Привет.

– Привет.

– У меня такая новость!

– Ну?

– Мы сегодня с родителями ходили в больницу. К двоюродному брату не пускают.

– Что такое? Кто в больнице?! (Это уже что-то новое, и я теряюсь.)

– Ты не понимаешь?

– Не понимаю.

– Ну ладно, перезвоню потом.

Я сижу некоторое время в раздумье, пытаюсь расшифровать мистический смысл Нинкиных слов. Вскоре у меня выстраивается несложная логическая цепочка: Нинка боится говорить прямо, значит, речь идет о подаче документов. Больница – ОВИР, все остальное понятно, не берут документы по вызову от двоюродного брата. Новая хитрость, новая ловушка, еще один завиток бесконечного лабиринта, из которого так тяжело выйти. Я знаю, что на днях мы встретимся с Нинкой и еще с кем-нибудь, будем долго обсуждать, что нам делать, и наверняка придем к заключению, что что-то делать надо, надо ходить на приемы, писать письма, действовать любым способом. В результате мы даже напишем одно из таких многочисленных писем в никуда, и, как всегда, нас не удостоят ответом.

А время идет, и сроки ожидания все увеличиваются. Мы по-прежнему впутаны в сложнейшую паутину взаимоотношений и компромиссов, лицемерия и страха. Только наши карты открыты. Огромная, таинственная машина может в любой момент прийти в движение и решить нашу судьбу. Какой-то человек с коротко остриженными волосами и военной выправкой зайдет в нужный кабинет и достанет с нужной полки наше дело. Откроет, напишет что-то одним росчерком пера. Что будет руководить им? Его личные стремления или же воля огромной машины, где пересеклись тысячи компромиссов, тысячи планов и обстоятельств? Мы наивно пытаемся разгадать их. Кто будет американским президентом? Что решат в Мадриде? Глушат ли «Голос»? Какая ситуация в Польше? Кто поедет из далекого Тегерана в далекий Багдад? Эти и множество других обстоятельств должны сложиться в заветную комбинацию, которая и приведет машину в движение. Мы никогда не узнаем, что было той каплей, которая переполнила чашу.

На кухне по-прежнему работает радио: «Вашингтонские ястребы давно уже пытаются втянуть союзников США в недостойную затею: нарушить сложившееся равновесие сил в надежде обрести военное превосходство над Советским Союзом. Что касается СССР, как повторил в эти ноябрьские дни Леонид Ильич Брежнев, то он выступает за сохранение разрядки, за ее углубление, за мирное, равноправное сотрудничество государств…»

Очередная вечерняя беседа очередного политического комментатора. Это тоже частичка нашей жизни, наш аккомпанемент. Под него мы ужинаем, разговариваем, думаем. Больше всего у нас с радио общается бабушка. Она с ним воюет, ругается, вступает в спор. А иногда может сидеть часами у приемника и слушать какую-нибудь симфонию Бетховена или концерт Чайковского. Если выйти на кухню в 12 часов ночи, когда родители уже спят, то можно увидеть такую картину: бабушка, нагнувшись над кухонным столом, дергает за антенну приемника, крутит все кнопки сразу, что-то приговаривая себе под нос, словно колдует. Это она пытается поймать свою любимую «Программу для полуночников». В приемнике – шум, треск и едва-едва различимые отдельные фразы с характерной нерусской интонацией. Но бабушка и этому рада, теперь она может по-настоящему, вдоволь наговориться. Бабушка ругает все, начиная с мировой политики и кончая современной модой и современной музыкой. Я сама часто подсмеиваюсь над ней, хотя, наверное, зря.

Бабушка – человек самого многострадального поколения, поколения начала века. Ее старшие братья когда-то посещали вольно-философские общества и ходили на премьеры Шаляпина. Бабушкину первую детскую любовь расстреляли в восемнадцать лет за принадлежность к партии кадетов. Это было в 1919-м. Бабушка университет так и не окончила, но всю жизнь проработала в школе. В 1937-м забрали в тюрьму ее мужа, и обстоятельства разлучили их навсегда. Потом была война, эвакуация, голод.

В 1949-м забрали бабушку. Папа с сестрой воспитывались одни. А в 1953-м, через несколько дней после смерти Сталина, бабушка получила в лагере письмо от сына: «Мамочка, боже мой, кого мы потеряли! Я чуть не поехал на похороны, но…»

Вскоре бабушку выпустили, реабилитировали, жизнь постепенно нормализовалась. Но в бабушкином сердце до сих пор живет гнетущее чувство недоверия и страха. Оно не проходит с годами, бабушка не верит в возможность выхода, боится даже разговоров об отъезде. Да, она помнит, как еще в 1914-м старший брат собирался уезжать в Америку.

Тогда ехало много евреев. Это было будничным, нормальным явлением. Тогда – да. Но сейчас – другое время. Мне тяжело разговаривать с ней об этом. Она боится за меня.

Я сижу с бабушкой на кухне, вместе с ней колдую над приемником, нажимаю на кнопки, дергаю за антенну. Но в ответ – только треск и прорывающаяся сквозь него веселая музыка. Сегодня «Программа для полуночников» по техническим причинам отменяется. Мы говорим друг другу «спокойной ночи» и идем спать.

II

Утро следующего дня. Я сижу в кровати и смотрю в окно. Виден маленький кусочек серого неба и изогнутые черные линии опустевших балконов. Кое-где висят яркие тряпки и стоят полузамерзшие цветы.

Мне нравится мой двор: он, несмотря ни на что, имеет свою индивидуальность и выделяется среди множества таких же, как он, маленьких дворов-колодцев.

Как всегда, воскресное утро начинается с телефонных звонков. Я выбегаю в коридор, но на этот раз – маму. По ее напряженному лицу ясно, что разговор идет обо мне:

– Да, сдает.

– Все нормально, спасибо.

– Да, ее муж в командировке.

Да, все в порядке. Все хорошо, все нормально, все отлично. Бедная мама! Через пять минут – опять звонок. Это – меня.

– Привет. Как дела?

– Нормально.

– Придешь?

– Приду. В четыре часа?

– Да.

Я совсем забыла, сегодня у нас знаменательное событие – встреча класса. Что будет – нетрудно предугадать заранее, мы ведь встречаемся каждый год. Первое мгновение – охи, вздохи, радость! Мы выпьем. Миша Воскресенский, «душа общества», когда-то читавший наизусть «Черного человека» Есенина, принесет модные диски, остроумно расскажет о своей райкомовской работе и пообещает всем достать цейлонский чай и финский сервелат.

Танечка Геллерман, «самая умная девочка в школе», будет обсуждать модный роман, напечатанный в последнем номере «Иностранной литературы». В университет на филфак поступить ей так и не удалось, в конце концов родители запихали в Институт железнодорожного транспорта. Теперь она прозябает в каком-то НИИ, вяжет, читает «Иностранку», в общем, милая интеллигентная девочка…

Ирка С., как всегда на наших встречах, постарается не привлекать к себе внимания, в лучшем случае поболтает о тряпках, о дискотеках, а мы всё равно помним, как в 10-м классе она бегала по райкомам, собирала справки и характеристики, и, конечно, всем известно, что учится она не просто на историческом, а на закрытой кафедре юрфака.

Андрюша, наш бывший комсорг, «самый честный и справедливый», расскажет что-нибудь смешное о своей ученой собаке Тоби и о ее замечательных щенятах.

А я, как всегда, буду улыбаться во все стороны и отвечать: «Да, нормально», «спасибо», «сдаю». Все в порядке, в порядке, в порядке…

До встречи еще несколько часов. Можно немножко отвлечься и заняться любимым делом. Моя бывшая специальность – история Средних веков. (Чем глубже в прошлое, тем лучше.) Сколько ни направляли меня в институте четыре года, я так и не научилась умело вливать в свои статьи необходимую ложку дегтя: «Историческая ограниченность автора, обусловленная определенными социальными устоями…»

Открываю томик средневековой лирики. Передо мной сотни загадочных сонетов о Прекрасной Даме – «об одной, той златокудрой, божественной и недоступной». Может быть, при этом поэты сотни раз страдали от страшной пропасти между идеалом и действительностью, земным и божественным. И только облекали свои противоречивые чувства в знакомые, привычные формы? А возможно, они не страдали вовсе, а просто упражнялись в изящной словесности, писали программные стихи, нечто вроде современных производственных романов. (Сегодня я не могу отделаться от порочного внеисторического подхода.) А что такое «Песнь о Роланде»? Замечательный героический эпос или яростное пропагандистское произведение? По-моему, она внесла весомый вклад в идеологическую борьбу на своем этапе и в этом смысле – достойный образец для подражания.

«Ту-ру-ру», – радио, как всегда, вовремя прерывает мои мысли. «Ту-ру-ру-ру. Московское время – четырнадцать часов. Вы слушаете “Маяк”. Генеральный Секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР…» Удивительно бодрый, приподнятый голос диктора. Дальше можно не слушать. По тембру и модуляции голоса несложно судить, о чем идет речь. Я уже вывела закономерность: любую программу новостей можно поделить на три части:

1-я часть: «Визиты и вести из стран социализма». Полный оптимизм, мажор.

2-я часть: даже в голосе диктора появляются саркастические нотки, затем гнев, негодование. «Американская военщина продолжает поставки оружия в ЮАР…», «Количество безработных в странах капитала достигло рекордной цифры…» Упадок, кризис, страх. Но и тут нет полной безысходности: «Как сообщает газета “Дейли уорлд”, на этой неделе состоялась крупная забастовка рабочих-нефтяников…», «Английские женщины выступали с поддержкой», «Делегация французских учителей требует улучшения условий труда…»

И наконец – 3-я часть – «Гимн труду», «В Стране Советов», «Трудовая вахта пятилетки», «В колхозе “Путь Ильича” Ждановского района Курской области приняли обязательства…», «Рабочие завода “Красный дизель” досрочно сдали…», «Бригадный подряд находит все большее распространение…» Заканчивается все мощным жизнерадостным аккордом. Удивительно, как четко все сконструировано, продумано. Это целая патетическая радиосоната в трех частях: allegro, adagio, allegro molto bravo. Под триумфальные звуки allegro molto bravo я надеваю свое серое пальто, белую шапку и выхожу на улицу.

До метро иду пешком. При дневном свете дома не кажутся такими пугающими.

Неуклюжие грязно-белые коробки на фоне серого неба. Вокруг ни одного яркого пятна. Я в своем серо-белом одеянии сливаюсь со всем, что меня окружает. Иду по мокрому асфальту. Под ногами грязь, лужи, сломанные ветки.

Каждый пишет, как он слышит,

Каждый слышит, как он дышит…

Привязались ко мне эти слова.

Шаг. Что-то давит в сапоге. Шаг. Проклятая машина, обязательно нужно обрызгать! Шаг… Кажется, я наткнулась на старушку с бидоном. Дзын-дзын, черт, идут, ничего не видят! Ускоряю шаги. «Каждый пишет, как он слышит, каждый слы…»

Наконец метро. Я втискиваюсь в толпу, машинально вхожу на ступень эскалатора, смотрю вниз. Передо мной – море людей, хаотично движущихся, толкающих друг друга. Через несколько секунд я буду среди них и поток вынесет меня на платформу. Можно закрыть глаза, ни о чем не думать, не беспокоиться, все равно рано или поздно окажешься в вагоне. В пустой голове крутятся обрывки заученных фраз и несколько стихотворений.

«Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, Францу-у-у-узу отдана…»

Я знаю, город будет,

Я знаю, саду цвесть,

Когда такие люди…

Кажется, я уже в вагоне. Теперь – никуда не скрыться. Тысячи глаз устремляются на меня, осматривают с ног до головы. Ну да, конечно, заметили: грязь на сапогах, смазавшаяся помада, порванная перчатка… В метро почти никто не разговаривает, шум поезда вбирает в себя все звуки. Здесь нельзя позволить себе милой патриархальной трамвайной искренности. В одиночестве в туго набитом, ярко-ярко освещенном вагоне метро время течет страшно долго.

Слава богу, моя остановка! Но это еще не конец. Впереди пересадка, новый поезд, длительные скитания по лабиринту подземных переходов и эскалаторов. Несколько шагов прохожу одна, скрываюсь за неуклюжей мраморной колонной. Но людская лавина находит меня и несет, несет, несет…

Я ненавижу девушку, наступающую мне на ногу острым каблуком. Я сама больно толкаю локтем стоящего рядом мужчину, и толчок возвращается ко мне с той же силой.

Все мы составляем одно огромное целое. Я уже не властна над собой. Только бы не отстать, только бы вместе со всеми вступить на заветную ступеньку эскалатора…

Я знаю, город будет,

Я знаю, саду цве-е-е-е-есть…

23.01–06.02.1981

4. Ниночка (перевод Натальи Стругач)

…Но кто мы и откуда,

Когда от всех тех лет

Остались пересуды,

А нас на свете нет?

Б. Пастернак

Отрывок из романа. Опубликовано в журнале «Семь искусств», № 141, февраль 2022 года

Глава 29, в которой вы встречаетесь с моим профессором английского языка и пьете дешевое вино нашей юности

Как вы убиваете время в бывшем родном городе? Вы звоните друзьям или бывшим любовникам, а еще лучше бывшим несостоявшимся любовникам, с которыми многое могло случиться, но мало что произошло. И вот вы начинаете вспоминать о прошлых надеждах на будущее. Вам нужны проводники из вашего прошлого, в противном случае вы закончите тем, что просто сядете на одну из унылых скамеек в парке или станете обсуждать политику с ларечниками. Или, может быть, идея позвонить старым друзьям и любовникам – это не что иное, как эмигрантское потворство собственным слабостям. Неужели вы думаете, что можете вторгаться в чужую жизнь только ради личного абсурдного проекта самопознания? У людей здесь другие проблемы. Вернитесь туда, откуда пришли! Вот что я сказала бы себе, окажись я на их месте. Но, к счастью, я не там. Профессор Черняков быстро отвечает на мой звонок. «Таня Стерн?! Какой сюрприз! Твой голос совсем не изменился. Если честно, Лена Лаврова говорила мне, что видела тебя на Невском. Точнее, ей показалось, что это была ты. Я сказал, что в наше время все возможно, – и вот ты здесь! Помнишь Лаврову? Она устроилась работать в университет». (Конечно, с ее отличным произношением и хорошими связями.) «Ну что, как дела?» – спрашиваю я, не совсем представляя, с чего начать. «Подожди, – шепчет он. – Я перенесу телефон в другую комнату». Дела все те же, почти как в старые добрые времена. В наших отношениях мы всегда были немного заговорщиками. На самом деле там было больше заговора, чем отношений. «Послушай, – говорит он, – зачем тратить время? Давай встретимся. Где? Где же еще! В Летнем саду рядом с лебяжьим прудом, на нашем старом месте. Маленькие лебеди нынче танцуют на Западе, а старый гадкий утенок все еще здесь. Итак, увидимся в пять. Я принесу бутылку ркацители. Окей?»

Своим знанием английского языка я обязана именно профессору Чернякову. Эта книга никогда не была бы написана на английском, если бы не Александр Викторович. Конечно, это он научил меня неправильным глаголам, сослагательному наклонению и согласованию времен. Все это я, наверное, могла бы со временем позабыть. Он был всего на десять лет старше нас, сразу после аспирантуры. Он преподавал курс общего языкознания и углубленного изучения грамматики английского языка. Он пел песни на стихи великого шотландского поэта Роберта Бёрнса, аккомпанируя себе на гитаре.

В горах мое сердце… Доныне я там.

По следу оленя лечу по скалам.

Гоню я оленя, пугаю козу.

В горах мое сердце, а сам я внизу.

На занятиях – Бёрнс, после занятий – «Битлз»: «I get high with a little help from my friends». Естественно, все студентки были влюблены в него, и наше владение английским значительно улучшилось. Все направо и налево использовали сослагательное наклонение. То, почему он выбрал меня и сделал своей любимой студенткой, стало ясно гораздо позже. Он сказал, что я похожа на его первую любовь, которая отвергла его, и что мы обе были похожи на провансальскую принцессу. Какая провансальская принцесса? Та, что на гравюре XIX века, иллюстрирующей рукопись XIV столетия. Для меня все это было ново, и от этого захватывало дух. Он писал мне письма на трех языках, и я отвечала ему на двух с половиной. Тогда я узнала всё, что знаю сейчас о лингвистике, и эти два с половиной языка с их сослагательными наклонениями остались со мной навсегда. А вот правило согласования времен, очевидно, забылось. Что еще? Он был высоким, темноволосым и не слишком красивым, немного сутулился, курил и часто выпивал. Он был типичным «западником». Он не ругал нас, как другие наши преподаватели английского языка, когда мы использовали американские формы вроде «hi» вместо «how do you do»? (Пожилая преподавательница, Вера Ивановна, называла «hi» самым вульгарным словом в английском языке.) Он организовал вечер, посвященный «Битлз», который декан факультета отменил, заявив, что «“Битлз” учат нашу молодежь аморальному поведению и вещизму». Но что важнее всего, Александр Викторович научил меня любить уединение исследователя, приучил к работе в архиве и аккуратному ведению записей. «Зови меня Саша, хотя бы когда мы одни», – просил он меня, но мне это было неудобно.

От него я узнала о служебной комнате в университетской библиотеке, где я могла делать выписки из единственного хранящегося там экземпляра Соссюра. А еще я занималась катарами[6] и шотландскими масонами.

Александр Викторович запретил мне делать широкие обобщения, которые, признаться, мне всегда хотелось делать. «Ученый должен быть скромным, – говорил он. – В наши дни вы можете посвятить себя изучению артикля, определенного или неопределенного, выбор за вами. Это единственное, что вы можете сделать честно». Неважно, изучаете ли вы применение артиклей в документах шотландских масонов или в английском переводе Карла Маркса. Александр Викторович не был идеологом. Он считал, что наука – чем более отвлеченная, тем лучше – это самый верный способ спасения от официального дискурса. Упоминала ли я, что наш роман начался как независимое исследование? Излишне говорить, что абсолютно все это держалось в секрете. Это было до того, как я узнала о «сексуальных домогательствах». Мы жили в обществе, где закон не уважали ни в официальной, ни в неофициальной культуре. Любовь и книги были единственным средством побега от рутинной повседневной жизни. К тому же между нами ничего особенного не было, а то, что случилось, произошло по взаимному согласию, хотя и это тоже было понятие, с которым мы не были тогда знакомы.

Мы никогда не уходили вместе из университета. Мы преуспели в детально продуманной маскировке. Например, он ждал меня на станции метро, и мы вели себя так, словно встретились друг с другом случайно. Мы бродили по городу, ходили по крышам Петропавловской крепости, сидели на ступенях Михайловского замка, разговаривали и снова бродили. На самом деле мы не знали друг друга. Нас больше заботили наши фантазии. А иногда наши фантазии совпадали.

Я жила со своими родителями, а он по-прежнему жил со своими. Однажды мы пошли ко мне до того, как родители вернутся с работы.

Наша соседка, тетя Наташа, шаркала тапочками у двери моей комнаты, проверяя, не зашло ли у нас дальше разговоров. Потом она постучала в дверь и заглянула: «Танечка, извини, что беспокою тебя и твоего друга. Можно мне взять у тебя немного масла? У меня сегодня все сливочное масло закончилось, а в магазин бежать нет времени. К тому же магазин закрыт на обед. Мне нужно приготовить блины для Андрея Николаевича. Извините. Большое спасибо». В следующий раз мы гуляли вдоль реки и встретили мою бабушку. Что она делала на мосту? Просто наслаждалась видом? Возможно, она подумала о нас то же самое. К моему удивлению, бабушка повела себя очень тактично. Она не задавала никаких вопросов, не навязывалась, просто улыбнулась мне и ушла. Так что мы с Александром Викторовичем продолжали мирно прогуливаться, пока он не встретил своего знакомого, который пригласил нас к себе в студию и приготовил нам омлет с эстонскими сосисками.

* * *

Я сразу узнала Александра Викторовича. Волосы его поседели, но глаза были такими же молодыми и беспокойными, как и раньше. Он вытащил из своего рюкзака бутылку молодого грузинского вина – тем же притворным заговорщическим жестом, как он обычно делал это лет пятнадцать назад. Прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз пила прямо из бутылки на скамейке в парке. Во всем этом был привкус какой-то подростковой шалости. Правда, к своему стыду я поняла, что ркацители действительно непригодно для питья. Пить его из горлышка было довольно неудобно. Впрочем, я старалась изо всех сил. Я боялась показаться «чересчур американкой». Он произнес тщательно продуманный шотландский тост, и я поймала себя на мысли, что он говорит по-английски с сильным русским акцентом и что он применяет некоторые выражения, которые носители языка больше не используют. Сохранились они исключительно в русских учебниках по английскому языку. Не думаю, что он когда-либо выезжал за пределы России: раньше его не выпускали, а теперь он не мог себе это позволить. Сейчас я, возможно, говорю по-английски лучше, чем он, – ну что за мысль! Я уверена, что он по-прежнему мог указать мне на грамматические ошибки и был бы прав.

– О, я помню, как вы часто смеялись на уроках со Светой Тамаркиной и как пририсовали Фиделю Кастро на фото казачьи усы. По-моему, это был совместный снимок Фиделя и Хемингуэя. Однажды я попросил тебя сделать доклад о Джоне Осборне и «Сердитых молодых людях» в Великобритании.

– Меня?

– Да, я помню, ты отлично справилась.

– Что ж, с тех пор я многое узнала о «Сердитых молодых людях».

– Иногда ты смеялась на занятиях, но в другое время ты была очень серьезной, гораздо более серьезной, чем сейчас. Я помню, что ты носила такое коричнево пальто, в котором выглядела очень тоненькой.

Я мало что помню про движение «Сердитые молодые люди» или коричневое пальто. Так непривычно осознавать, что другие люди помнят о вас то, что вы сами уже позабыли. Они были свидетелями вашего прошлого; они могут подтвердить, что оно действительно существовало. Я понимаю, что нет абсолютно никого, кто знал бы меня постоянно до и после эмиграции. Никто не может соединить две части моей жизни, создать некое целостное повествование. Это немного грустно, но есть и преимущество. Я могу придумать свое прошлое, сделать его более экзотическим, интригующим, чем оно было на самом деле.

Он достает пару старых фотографий, среди них – общий снимок нашей группы по английскому языку. Мы стоим не в пенных волнах Средиземного моря, а в университетском коридоре, на заднем плане – Доска победителей социалистического соревнования и профили Маркса, Энгельса и Ленина. Я смотрю на глянцевую поверхность, и внезапно меня охватывают воспоминания. Я вспоминаю, что, когда мы уезжали из России как беженцы, нам запрещали брать с собой какие-либо групповые фотографии. «Не более двух человек на фотографии и никаких рукописей, – сказала сотрудница таможенной инспекции, крупная женщина в форме. – Разве вы не знаете правил? Кем вы себя возомнили? Думаете, правила на вас не распространяются?» Любые групповые фотографии считались слишком «подрывными», чтобы вывозить их из страны. «Что это за группа вообще? Похоже, они что-то скрывают. Что, если это государственная тайна?»

Я смотрю на фотографию и вспоминаю, как за десять минут до того, как она была сделана, мы расчесывали волосы, смотрелись в зеркало, проверяя состояние ресниц, и втягивали щеки, чтобы придать себе особый шарм. Все, что я сейчас вижу на снимке, это образ 1970-х годов: длинные, не слишком чистые волосы, брюки клёш, туфли на платформе. На советских групповых фотографиях никто не улыбается. Фотограф не просит нас сказать «сыр» или что-то необычное в этом роде. Он просто считает до трех, и мы все автоматически придаем нашим лицам взрослое отсутствующее выражение. Только Гарик Виноградов, один из трех мальчиков, которые были в нашей почти полностью состоящей из девочек группе, сделал пальцами рожки над головой Светы.

Это была не самая лучшая идея. Светин дядя работал в райкоме партии, он был влиятельным человеком, директором колбасной фабрики, теперь преподает в институте. Гарик получил выговор за озорство. Он так и не окончил институт. Его забрали в армию, он отслужил в Афганистане. Сейчас он занимается бизнесом.

А вот и сам профессор Черняков в окружении своих восторженных студенток.

Здесь он выглядит невероятно привлекательно в своей черной водолазке. У него задумчивый вид ленинградского соблазнителя и красивые длинные пальцы, которые всегда выглядели так, что, казалось, вот-вот дотронутся до гитары. Потом он заговорит глубоким и гортанным голосом об усталости от жизни. Как же можно было его не полюбить?!

Я увидела у него на пальце кольцо, и он это заметил. «Ситуация, как всегда, сложная, – сказал он. – Моя жена очень хорошая женщина. Мне нужно было уехать из родительского дома, чтобы найти место для работы. Это было через несколько месяцев после того, как ты уехала. И вот появляется эта девушка, моя студентка. Она была в моей английской музыкальной группе. У нее был очень чистый голос и абсолютный слух. Мы встречались с ней около года, потом я переехал, чтобы жить самостоятельно и видеться с Дашей, так ее зовут. Но сейчас я даже не знаю, что и сказать. Мне становится трудно работать в таких условиях».

Он принес мне в подарок свою первую книгу – исследование эмотивного синтаксиса северных английских диалектов. Это было специализированное научное издание, всего около 500 экземпляров. Он очень им гордился. «Это не самая крупная работа, но она, по крайней мере, честная. Я ничего не придумывал. Я не пытался строить идеологию на лингвистике. В наши дни все так делают». Он слегка покраснел, и на мгновение я задумалась, не влюблена ли я все еще в него, как пятнадцать лет назад. Я вспомнила, что я чувствовала тогда. В конце концов, он позвонил, хотя мы расстались, – в тот трудный год, когда нам отказали в эмиграции и мы находились под наблюдением властей. Может быть, поэтому я перезвонила ему сейчас, пятнадцать лет спустя.

Мы выходим из парка к станции метро. Мы останавливаемся у книжного развала. Здесь продается множество научных книг, от руководств по вязанию до «Заката Европы» и «Радости приготовления пищи». «Видишь, – сказал он, – в наши дни лингвистика очень популярна. Вот, смотри: “Язык древних славян: что от нас скрывали и почему”». И тут мы натыкаемся на «Культуру степей» Бориса Крестовского. «Крестовский, конечно, был выдающимся лингвистом, теперь здесь его считают героем. Его называют частью “нашего недооцененного национального достояния”. Но, как видишь, многие из его примеров попросту никуда не годятся. Он и сам понимал, чем это попахивает. На самом деле он вовсе не изучал языки. Он выстраивал идеологию. Он желал чего-то большего, чем славянофильство; он грезил о России, которая охватывает и Восток, и Запад и является полностью самодостаточной. Как по мне, так это грубое обобщение. Я хотел бы, чтобы мы были великой, но нормальной страной. Мне не нужно, чтобы мы превосходили всех остальных. А как тебе эта книга – “Правда о горе Сион”? В ней приводятся доказательства того, что гору Сион населяли протославянские племена и что Сион происходит от славянского глагола сияти – сиять. Понимаешь, что я имею в виду, говоря про обобщения?» Я говорю, что меня интересует и теория языка, и Борис Крестовский в частности, – «в силу исторических причин». «Что ж, в таком случае тебе следует навестить твою альма-матер. У них сейчас “Неделя наследия”, посвященная эмигрантам первой волны. Я взял выходной и не пойду. Надеюсь, они простят и забудут. Это просто цирк. Но для иностранцев вроде тебя это может быть забавно!»

Для иностранцев вроде меня?

Он не расспрашивал меня о моей жизни в Нью-Йорке. Я заметила, что и другие не особенно стремились это делать. Они ведут себя так, словно знают, каково это, как будто это их больше не удивляет. Они не хотят знать о моей жизни, частью которой больше не являются. Или они думают, что я веду безоблачную, счастливую и богатую жизнь и что мне очень повезло. Они не хотят выслушивать подробности. Александр Викторович смотрит на часы. «Извини. Даша будет ждать меня на другой станции метро. Сегодня тот единственный день, когда она рано приходит домой. Приятно было тебя повидать. Ты ничуть не изменилась».

Я смотрела, как он ищет мелочь и заходит на идущий вниз эскалатор. Он сутулился и шел быстрее, чем нужно, словно спасаясь от чего-то. Он обернулся в последний момент и помахал мне. Он не стал ждать, чтобы посмотреть, не помахала ли я в ответ. Я вспомнила, почему у нас с самого начала ничего не получилось. Он тоже ничуть не изменился.

Глава 30, в которой мы пробуем фруктовый напиток и пирожки с капустой в моей альма-матер

Как провинившаяся студентка, не сдавшая курсовую работу, я зашла в свою альма-матер через черный ход. Мое возвращение домой начинается с очереди в буфете. Я вижу группу девчонок, которые что-то зубрят, готовясь к экзамену по иностранному языку. Запах молодого пота сразу напоминает мне то самое беспокойное время сессии и те старые добрые времена, когда дезодорантов не было и в помине. На веках у девушек те же голубые тени, что и у нас пятнадцать лет назад. Тогда их очень сложно было достать, приходилось стоять в очереди за польскими наборами косметики в Доме ленинградской торговли. Сейчас голубые тени можно купить в любом ларьке по дороге в школу. Кассирша тетя Люба сердечно приветствует меня. «Как дела, дорогуша, давно не виделись». Стойка буфета, как обычно, пуста; только стакан фруктового напитка буро-оранжевого цвета одиноко стоит там как уцелевший привет из моей юности. Тетя Люба не помнит, кто я; она просто узнает мое лицо. На ней та же белая столовская курточка, она и выглядит почти так же, разве что пара новых морщин появилась на ее добром лице. Она здесь так давно, что уже утратила чувство времени. Она не уверена, видела ли она меня прошлой весной или двадцать лет назад. «Тетя Люба, я очень голодная, что у вас есть сегодня?» – «Как обычно: пирожки с капустой и фруктовый напиток». Тетя Люба со своим теплым фруктовым напитком – настоящий ангел-хранитель моей альма-матер. Из чего же сделан этот «фруктовый напиток»? Там водопроводная вода, которая когда-то была холодной, и фруктовый сироп, который раньше был вареньем. Именно он придает фруктовому напитку ни с чем не сравнимый цвет. А из чего сделаны пирожки с капустой? Даже не спрашивайте. Но вместе они – просто объедение, эти пирожки с напитком, – они насыщают, утоляют жажду и успокаивают душу.

Актовый зал, который обычно использовали только для комсомольских праздников, украшен фотографиями русских писателей, философов и генералов, высланных из страны в 1920–1930-е годы. Вечер организован совместно факультетом и студентами и назван «Наше забытое национальное наследие». Я узнаю ведущего, лысеющего тощего мужчину в коричневом пиджаке. Он был профессором истории КПСС, научного коммунизма и научного атеизма. Я так и не начала изучать научный коммунизм потому, что он завершал пятилетний курс, был кульминацией в изучении диалектического материализма, исторического материализма, истории КПСС и политической экономии социализма. Настолько далеко я не продвинулась, мне пришлось бросить университет. Этот профессор, Иван Сергеевич, был лучше, чем предыдущий, Алексей Иваныч, страдавший нарушением речи и говоривший как Брежнев в поздние годы. К тому же Иван Сергеевич был относительно прогрессивным. Сейчас вместо научного коммунизма он преподает русскую религиозную философию и идеологию евразийства. Но на университетскую зарплату не проживешь, а Иван Сергеевич – человек практичный. Он имеет долю в совместном предприятии «Лес», новой организации, экспортирующей сибирскую древесину за границу. Иван Сергеевич стал важной птицей. Он отпустил бороду и преисполнился духовностью.

Теперь он пребывал в ожидании 2018 года – Первого Года Великой Евразии. Он всегда чувствовал, откуда ветер дует.

«От нас тщательно скрывали наше национальное наследие в области философской и религиозной мысли. Нам нужно время, чтобы угнаться за потоком новых документов и новых открытий. Наш вечер посвящен писателям и философам “первой волны” русской эмиграции. Они были истинными патриотами, которых заставили покинуть родину, но они любовно сохраняли за границей память о России. Пределом их мечтаний была земля обетованная. При их жизни мечтам не суждено было сбыться. Мы надеемся, что при нас они станут реальностью. Да здравствует Великая Евразия!» (Аплодисменты.)

5. Заменить незаменимое. Рассказ об иммигрантских вещах (перевод Натальи Стругач)

Опубликовано в журнале «Семь искусств», № 157, июль 2023 года

Оригинальная чашка Royal Victoria & Albert была куплена на складе, которого больше нет, в Коллинсвилле, штат Коннектикут. Я помню, что только эта чашка стояла на полке без этикетки «Как новая». У чашки на глазури были мелкие трещины и коричневое пятно, некое воспоминание о прошлых любителях чая. «Аутентичная, – сказал продавец. – Сделана из костяного фарфора. Любимая чашка чьей-то бабушки». Я, конечно, понимала, что это была не моя бабушка, но это не важно.

С тех пор как я эмигрировала из Ленинграда в Бостон, я пристрастилась к американским блошиным рынкам, дворовым распродажам и бесплатному антиквариату, который чудесным образом появляется в городе в так называемые «гаражные дни». Мы были слишком бедны, чтобы покупать новые товары для дома, мы искали сокровища в мусоре: журнальные столики с отсутствующими изогнутыми ножками и инкрустациями, туалетные столики с разбитыми зеркалами, часы без стрелок, книги о том, как изменить свою жизнь, и предметы из костяного фарфора «без пары». Охота за мусором была формой нашей жизни. И это было забавно. Мы покупали чужие сувениры и делали их своими.

«Трещина на этой чашке довольно глубокая, – сказала я продавцу. – Могу я получить скидку?» – «Нет, – ответил он, – это финальная распродажа». В тот день, когда я разбила чашку, у меня были свои мелкие трещины: сломанные большеберцовая и малоберцовые кости и развалившийся брак. Чтобы избежать повторной травмы, мне пришлось научиться ковылять по дому на одной ноге. Когда наши кости целы, мы ходим так, как дышим, – бездумно. Мы доверяем нашим ногам, чтобы они нежно лишали нас корней и помогали благополучно приземлиться в ближнем зарубежье.

Однако теперь все снова пошатнулось. Второй дом, который я создала для себя в Бостоне, перестал быть родным. Он превратился в лабиринт перемещенных предметов, сувениров из прошлых жизней, подарков забытых друзей, удлинителей, не связанных ни с чем, книжных страниц с острыми краями, которые ранят пальцы до крови. Прыгая в нескользящем носке цвета «больничный бежевый», я чувствовала, что я была здесь как разведчик на секретном задании, который изучает каждый порог, каждый торчащий гвоздь, каждую щель в деревянных половицах. Скелет моего дома открылся мне. Я прошла его историю, как полосу препятствий.

Этим судьбоносным утром я просто хочу с удовольствием провести время. Без чьей-либо помощи выпить крепкого чая с лимоном из моей антикварной чашки. Я устала от своего размеренного существования, устала начинать каждое утро с оценки моей боли по шкале от одного до десяти в «Личном дневнике боли», который оставила мне медсестра. В общем-то мне не свойственно следовать инструкции. Как перемещать предметы в пространстве, как унять зуд, как вести жизнь без риска, как ходить, не сгибая колено. Мне нравится придумывать свои собственные правила. Например, как целоваться на костылях. Надо выполнить три простых шага. Выбрать часть тела человека, которого вы собираетесь поцеловать, зажать костыль под мышкой, наклонить вперед верхнюю часть тела и вытянуть шею. Только нежность, никаких обязательств. Убедитесь, что вам не отказало чувство юмора.

Если в поле зрения никого нет, просто прикоснитесь губами к вашей чашке из костяного фарфора и сделайте большой глоток. Итак, я взбираюсь на свою кровать на колесиках, встаю на одну ногу, открываю дверцу стеклянного шкафа с помощью костыля и, едва держась за полку, берусь за ручку моей любимой чайной чашки. Я подвергаю себя опасности и рискую ради самой себя. Миссия выполнена! Семейная реликвия чашка Royal Victoria & Albert в моих руках в целости и сохранности. Я иду на кухню, неся чашку в руке, совершаю прыжки на одной ноге, перекладываю контейнеры с одной поверхности на другую. Я совершаю это с ловкостью опытного актера, наслаждаюсь своей новой способностью делать что-то самостоятельно. Я держу чашку за изящную ручку, подношу к губам позолоченный край и медленно пью. Приятно бездельничать. Это то, чего я не могу себе позволить, когда стою на своих собственных ногах. В этот почти идеальный момент звонит телефон. Я вскакиваю, чтобы ответить на звонок, как в старые добрые времена. Рука тянется за опорой, локоть ударяется о чашку, и я смотрю, как она падает, словно в замедленной съемке, и разбивается на крупные осколки. Я прекрасно знаю, что лучше не пытаться ее спасти. Осколки реликвии разбросаны по черно-белой шахматной доске линолеума. Я не могу наклониться, чтобы собрать их. Единственное, что я могу сделать, – это обходить обломки с осторожностью. Приходится оставить все как есть. Я не могу ничего убрать. Я даже не могу согнуть колено. Пока не придет первый гость, я буду жить рядом с местом аварии. Осколки костяного фарфора дразнят меня своими грубыми краями. Но не беспокойтесь обо мне. Я не сломлена. Меня пугает то, как быстро я отворачиваюсь от горя. Я научилась разрушать. Я овладела искусством проигрыша. Что утрачено, то утрачено. Чашка – это всего лишь чашка. Я держу ее позолоченную ручку, еще более красивую, когда она ни к чему не привязана.

В течение нескольких часов ничего не происходит. Опускается вечер, вспыхивая зеленовато-голубым мерцанием. Тот самый цвет восточногерманской пленки Kodak из моего детства. Стук в кухонную дверь. Я совершенно забыла о визите моего коллеги. М. должен был принести мне файлы с недавнего собрания кафедры. М. – доброжелательный и в то же время очень профессиональный. Я на мгновение задаюсь вопросом, что мне делать с домашним беспорядком. Он не обязан быть свидетелем этого. Должна ли я посмеяться или, может быть, деликатно попросить его выбросить осколки в мусорное ведро, потому что я не могу сделать это сама? Но тогда мне пришлось бы вдаваться в неловкие подробности о моих костях, которые могли иметь отношение только ко мне, пострадавшей. Не сочтет ли он это слишком интимным? Не нарушит ли это то ощущение личных границ, типичное для Новой Англии, которое делает наши отношения такими комфортными? Если бы он был русским, я бы попросила его, но нет, он не русский. Кроме того, он недавно потерял своего партнера; так что он может быть в трауре. А времени у него, безусловно, мало. М. приветствует меня с теплой вежливостью. Я не обращаю его внимания на то, что находится прямо перед ним, и он не упоминает об этом. Он проходит через мою забаррикадированную кухню, и мы приступаем непосредственно к работе. Мы прекрасно общаемся. Он извиняется, что пришел ни с чем: «с пустыми руками, как говорят по-русски». Выходя, он обходит разбитые осколки, как бывалый журналист руины в зоне боевых действий, или не замечая их, или относясь к ним с осторожностью. Я не могу сказать. Мне нечего делать, мне остается только сочинить реквием разбитому костяному фарфору.

Однажды в самой глуши центрального Коннектикута мы остановились у старой мукомольной фабрики, превратившейся в антикварный склад, который сам по себе был наполовину руинами, наполовину строительной площадкой. Визит был коротким, потому что мы хотели успеть домой до наступления темноты. Скупое солнце Новой Англии готово было скрыться за горизонтом. Большинство экспонатов склада уже были разложены по коробкам, поэтому казалось, что ты находишься на перевалочной станции, где иммигранты сортируют свои личные вещи. Я бродила между рядами разбросанных серебряных сервизов, огромных меховых шуб с оторванными пуговицами, ловя свое растрепанное отражение в очередном зеркале туалетного столика, прямо из фильма 1950-х годов. Внезапно мое внимание привлекла одинокая чайная чашка. Она не была частью какого-либо набора. Просто стояла особняком. Темно-синий и золотой фон, с букетами роз темно-розового цвета, цвета самой ностальгии. Запоздалое викторианское увлечение: королева, оплакивающая любовь всей своей жизни, прижимается губами к нежному ободку. Фарфор, укрепленный пережженной костью? Нет, дело не в этом.

Вместо этого я вижу свою тетю Мирру в темной блузке: ее первая любовь, мальчик, с которым они только раз поцеловались, погиб в Сталинградской битве. Робкий поцелуй на лестничной клетке, дружеская открытка, легкий румянец, когда тебя застал любопытный сосед. Было это или нет, мы никогда этого не узнаем. После войны многие женщины в моей семье овдовели или не вышли замуж. Тетя Мирра жила вместе с тетей Бертой в тщательно убранной полутемной комнате, уставленной фарфоровыми статуэтками пастушек с обнаженной грудью и их розовощеких спутников, которые вдували горячий воздух в флейты в форме большеберцовой кости. У стены стояли стеклянные шкафы, заполненные сувенирами из разрозненных чайных сервизов. (Не играйте с ключом, дети!) И вот она: королевская семейная реликвия, чашка Royal Victoria & Albert или ее идеальная копия. Тетя Мирра получала почти эротическое наслаждение, заглядывая в темные уголки шкафа и пытаясь обмануть время, стирая его патину. Сверкающий чистотой фарфоровый шкафчик, отражавшийся в двойном зеркале, придавал слишком заставленной комнате иллюзию глубины.

Такие шкафы, наполненные причудливыми коллекциями чашек, игрушек и сувениров из мест, где никто не побывал, можно было найти во многих послевоенных советских квартирах. Большинство этих квартир в центре Ленинграда были коммунальными; за великолепными городскими фасадами, украшенными маскаронами, экзотическими зверями и колоннами всевозможных ордеров, скрывались темные дворы, черные лестницы и тускло освещенные квартиры с перегородками, разрушающимися от ветхости. Стены длинных коридоров, ведущих к общей кухне и туалету, где примерно посередине была нарисована тонкая синяя линия, были украшены бесконечными списками инструкций и правил, регулирующих поведение в обществе. Но комнаты открывались в другой уютный мир с маленьким оазисом красоты, уединенным уголком в коммунальной квартире с вонючими туалетами и без душа. Шкаф обычных диковинок был алтарем личных мечтаний из другой эпохи, ни по-настоящему советский, ни потребительский.

Разнообразие объектов было ограниченным и предсказуемым, и только паутина семейных историй делала подобные экспозиции единственными в своем роде. Возможно, я последний неуклюжий рассказчик из династии перемещенных лиц, «с иными способностями», как говорят в Америке. Я знаю историю понаслышке и по книгам. Я только представляю, свидетелями каких исторических и личных потрясений стали эти объекты. В конце 1920-х годов проводилась кампания против «домашнего хлама», которая пропагандировала очистку от посторонних предметов, включая порочные фарфоровые статуэтки, оставшиеся от классовых врагов, чрезмерно декоративные фарфоровые чашки, комнатные растения вроде фикуса, несущие семена буржуазного уюта, контрреволюционных желтых канареек, сидящих в клетках, которых советский поэт Маяковский предложил задушить, по крайней мере поэтически, если не буквально. «Скорее головы канарейкам сверните – чтоб коммунизм канарейками не был побит», – писал он в поэме «О дряни».

Несмотря на это, в эпоху крупных революционных преобразований в стране от времен Ленина до времен Сталина большинство советских граждан жили с личными вещами из другого времени, странно устаревшими и эксцентричными. Как они пережили раскулачивание, революции, переселения, а затем Вторую мировую войну и блокаду Ленинграда, я понятия не имею. Во время блокады тетя Мирра, должно быть, спрятала их в надежном месте, никто не помнит где. Она вложила в них остатки своей любви, завернув их в теплую ткань. То, что фамильная чашка тети Мирры уцелела, было чудом мужества и непредвиденных обстоятельств. Я помню, как это ненадежно поставленное сокровище раскачивалось в ящике комода, когда мы, дети, играли в наши непочтительные прятки. Что вы предпочитаете: прятаться или искать? Конечно, я хочу прятаться, стать невидимой и неподвижной и наблюдать, как мир может существовать без меня. Как глупо выглядит моя подруга, ищущая меня под оранжевым диваном-кроватью! Я обманула всех. О нет! Теперь она идет в гардеробную! Я пряталась там неделю назад; о чем она думает? Как я беззвучно смеялась над слепотой искателей. Теперь я знаю, что мне нравилось прятаться, потому что я никогда не сомневалась, что меня найдут или, по крайней мере, что меня кто-то будет искать. Ты прячешься, чтобы тебя искали. Я разыгрывала свое собственное исчезновение, но перестраховывалась. И как только меня находили, я прыгала от радости, заставляя драгоценный алтарь покачиваться. «Эй, осторожнее! Не прыгай около буфета. Помни о чашках!»

Добрая тетя Мирра обучала меня математике и угощала чаем, когда я находила правильное решение сложной головоломки. Очевидно, мы даже не могли мечтать пить из драгоценной чашки; мы только любовались ею издалека. Чай подавался в простой советской чашке с позолоченными красными петухами. По мере того как слабый чай в моей советской чашке становился тепловатым, фамильные розы на Royal Victoria & Albert источали тонкий аромат элегантного прошлого – не моей тети, а чьего-то другого прошлого, которое ей нравилось.

Почему-то в моей семье истории о дорогих и потерянных предметах сохраняются лучше, чем истории жизни людей. Мы больше говорили об интерьерах наших квартир, чем об истории жизни членов нашей семьи, больше о внутреннем убранстве, чем о внутренней жизни. Психотерапия была частью аппарата госбезопасности. Моя мама однажды сказала, что главное – это просто иметь еду и питье на столе, быть вместе и не копаться слишком глубоко в прошлом. Она не верила в жалобы или в то, что можно сломаться умственно или физически. Сумасшествие было не для нее. Она просто не могла себе этого позволить. У моей бабушки была старая вражда с тетей Миррой, и все дело было в костяном фарфоре, а не в жестоких судьбах его владельцев: никто не хотел этого касаться. Большинство членов их огромной семьи умерли молодыми от репрессий, войн и болезней. Все, что осталось, – это старые фотографии в экзотических костюмах, фарфоровые статуэтки, фамильные чашки и высокие голубые вазы, возможно, сделанные в Лиможе. Мою бабушку арестовали как «безродную космополитку» и отправили в лагеря в 1949 году; когда она вернулась в 1955-м, то была поражена, обнаружив, что ее тщательно спрятанный костяной фарфор и вазы пережили ее заключение. В то время никому не было особенно интересно слушать ее историю о ГУЛАГе, но все говорили о непреходящих вещах. Во время хрущевской оттепели в 1960-е годы мои молодые родители вели собственную кампанию против «домашнего мусора». Они хотели жить по-новому, в просторных комнатах и без груза прошлого. Старомодный чайный сервиз и вазы были отправлены в модное изгнание и перекочевали в шкаф нашей коммунальной квартиры. Я выросла с веселой чайной посудой, украшенной золотыми петушками, рядом с желтыми обоями с одуванчиками, ярко подсвеченными большими красными абажурами, сделанными в Югославии или Чехословакии, которые выглядели как дружественные НЛО. Старые вещи снова стали ценными, когда в возрасте двадцати лет я решила эмигрировать, ища свою собственную новую жизнь в другом месте, за пределами удушающей привычности города.

Моим родителям пришлось изыскивать деньги, чтобы платить бесконечные взятки, дабы сделать возможной мою эмиграцию. Вазы моей бабушки продавались по дешевке, торговаться было некогда, время решало все. Я эмигрировала еще в 1980-х годах, до перестройки. В то время я не могла взять с собой почти никаких ценностей, только один чемодан и девяносто долларов на человека. Я была молода и не слишком заботилась о вещах. В последний момент мама упаковала мою чашку с «золотым петухом», потому что она слышала, что в далекой Америке все пьют из бумажных стаканчиков. Не столь драгоценная в моей русской жизни, чашка стала бесценным воспоминанием об эмиграции. Когда человек переезжает из страны запланированного дефицита в страну запланированного устаревания, трудно сохранить свои привычки и умонастроения. Возможно, именно поэтому в Америке рамки часто ценятся больше, чем сами произведения искусства. Рамки прибиты гвоздями к стенам вашего дома; картины являются временными и переносными. Люди говорят, что в целом я справилась хорошо, я выучила новый язык и стала говорить кратко. Я вышла замуж за американца и попыталась построить второй дом. Я прошла ассимиляцию. Я сама купила стеклянные шкафы и кое-какие безделушки в винтажном магазине под названием «История» на Массачусетс-авеню, который недавно закрылся. Мой бывший муж, пацифист, коллекционировал игрушечных солдатиков из прошлых времен и постоянно сражался в воображаемых битвах. Я собрала свою собственную разношерстную армию русских глиняных героев, троек, толстых мадонн, кентавров с балалайками и волшебных птиц со свистульками под хвостами. Я купила новые чашки русского императорского фарфора под названием «кобальтовая сетка».

В отличие от моих заботливых тетушек, я постоянно пользовалась своей драгоценной чайной чашкой, не откладывая ее ни на черный день, ни на светлое будущее. В истории нашей семьи костяной фарфор оказался более крепким, чем его владельцы. Тетя Мирра была права: молодое поколение так и не научилось обращаться с вещами осторожно. Однажды я разбила свою старую чашку с золотым петушком, которую носила с собой в эмигрантском чемодане. По правде говоря, я не выбросила ее в мусорное ведро. Я много раз планировала это сделать, но не сделала. Возможно, я положила осколок с обезглавленным красным петухом в какой-нибудь эмигрантский шкаф. Не поймите меня неправильно. В основном я выношу мусор по расписанию и даже отдаю его в переработку. Но иногда трудно расстаться с красивой вещью, поэтому я временно храню ее в шкафу, как нечто среднее между архивом и мусором. Но к чему ведет эта история? Что снова собрало бы эти разбитые осколки воедино? Теперь, когда моя бывшая родина распалась на части, к лучшему или к худшему, а моей бабушки и тети Мирры больше нет, кого волнуют эти осиротевшие вещи? Моя жизнь стоила того, чтобы потерять их, верно? Я рада, что уехала и путешествовала налегке. С легкостью пришла свобода. Как только вы покидаете дом, другие потери становятся менее значимыми. Шок от того, что все закончилось, сначала причиняет боль, а затем становится привычным. Это как анализ крови. «Только уколю, – говорит медсестра. – Извини, придется уколоть еще раз… Твои вены такие тонкие. Сожми кулак. Дыши глубже. Смотри в сторону. Хорошо. Еще один укол, дорогая. Кровь течет так медленно, но у нас все получится». Кровопотеря делает тебя немного легкомысленной.

Лежа посреди домашнего разорения, я вспоминаю о своих забытых печалях.

Разорение означает «крах», но это также о том, что осталось, о том, что напоминает о прошлых мечтах о будущем и альтернативных течениях истории. Смеющиеся маскароны на потрескавшемся фасаде моего ленинградского дома, построенного иностранным архитектором, улыбаются мне. Я помню одуванчики на желтых обоях, разорванные страницы газеты «Правда», примерно за 1974 год, висящие в нашем неотапливаемом общем туалете, аромат одеколона «Красная Москва», который распыляли, чтобы скрыть вонь. Мы макаем печенье «Машенька» в слабо заваренный чай, смеемся над одной и той же шуткой под французскую пластинку, играющую где-то на заднем плане. «Падает снег, ты не придешь, сердце мое охватывает грусть». Я не помню точно, кто такие «мы», но мы все чувствуем себя как дома. Только это не то, что ты думаешь. Я действительно не хочу туда возвращаться. У меня нет планов возвращаться в нереальный мир. Я бы хотела ковылять вперед, в будущее, без костылей, двигаться дальше, найти другую страну для эмиграции, как делала всю свою жизнь. Вместо этого я спотыкаюсь. Я натыкаюсь на то, чего не вижу. Может, я и не скучаю по потерянным вещам, но я скучаю по тому, чтобы рассказывать истории о них. Мне не хватает того, кому можно было бы рассказывать истории о потерянных предметах. Ты меня слышишь? Разве я прошу слишком многого?

Возвращаемся к началу. В фабричный городок в Коннектикуте, а не в Ленинград. Я снова просматриваю на складе выставленные домашние вещи, когда понимаю, что я там не одна. Я, конечно, с тобой, мой бывший муж – американец. Ты прятался там, на заднем плане моей истории, или, скорее, ты вообще не прятался, просто ждал меня в машине, нетерпеливый из-за моих ошибок и блужданий, но в то же время дающий мне время. Конечно, тогда мы были вместе. Мы ездили навестить твоих родственников в Коннектикут, и эта поездка в антикварный магазин стала моей маленькой наградой за все неловкое молчание и напряженность, через которые мы прошли. Вместе мы чувствовали себя в безопасности, ты и я, может быть, не очень доверительно, но по-домашнему. Мы не анализировали это, просто играли в наши утешительные прятки на фоне джазовой музыки. Мы не сталкивались с трудностями, мы понимали друг друга с полуслова, как я привыкла в своем советском прошлом. В моем втором доме было несколько тускло освещенных уголков, как и в моем первом. Твои наполеоновские солдатики мирно сосуществовали с моими русскими куклами. Все страсти и борьба за власть были просто древней историей. Ты никогда не любил чай, но я все равно могла рассказывать тебе свои истории, слушал ты меня или нет. Ты посмотрел на мою фамильную чашку со смесью безразличия и нежности и сказал что-то незабываемое, вроде: «Мило. Почти новая». Теперь я сломалась. В этом беспорядке негде спрятаться. Все слишком запущенно. Комнату не проветривали целую вечность. Скорей я должна пойти в другую сторону, выбрать иной путь в своей истории, дорогу, по которой еще не ходили. Возвратимся в темную комнату тети Мирры, последуем за ее первой любовью, одноногим лейтенантом с хриплым голосом и дымным дыханием. Что, если он вернется с войны с медалью, дважды позвонит в колокольчик, как обычно, и мудрая тетя Мирра в крепдешиновом платье и с бигуди в волосах простит ему его мимолетные измены военного времени? И фамильные чашки будут позвякивать за хрустальным стеклом «дзын» долго и счастливо. Звонит телефон. Я беру трубку осторожно, не торопясь. Это моя подруга Кати. По легкой дрожи в моем голосе она понимает, что что-то не так. «Ну же, – говорит она. – Иногда чашка – это просто чашка. Она даже не твоя».

«Нет, – говорю я всхлипывая. – Это не просто чашка. За ней стояла целая история». «Хорошо, – как ни в чем не бывало говорит Кати. – Давай посмотрим. Ты пробовала www.replacetheir-replacable.com?» В спешке я набираю в Google: «Чашка “Наследие принца Альберта”». Меня перенаправляют с одной домашней страницы на другую. Я нетерпеливо провожу курсор мимо бесконечных веджвудских английских пейзажей, мимо цветущей японской сакуры и золотых одуванчиков на императорском русском кобальте, около 2013 года. Наконец-то, вот оно. Светлый брат моей чашки с бликами, сделанными в фотошопе. Букет немного отличается, но вы знаете, розы и есть розы. Эта чашка «как новая», с несколькими трещинами и фирменными знаками. Я очень спешу. Я без колебаний расстаюсь со своей персональной информацией, оставляю номер своей кредитной карты, код безопасности, свой адрес, номер телефона, девичью фамилию моей матери. Кого волнует кража личных данных, когда вы можете заменить незаменимое? Какую чашку я заменяю? Моей тети или мою собственную? Не отвлекайте меня. У меня нет времени для сомнений, моя онлайн-заявка не может ждать. Я ставлю на выздоровление. Эта чашка будет моей, как новенькая, с примесью пережженной кости, мелкими трещинами и розами в цвету.

6. Мои значимые другие: Зенита, Сусанна, Иланка (перевод Александра Стругача)

Опубликовано в журнале «Версус», т. 2, № 3 и 4

Предисловие Натальи Стругач

В 1977 году на Кировском проспекте, ныне снова Каменноостровском, начался ремонт дорожного покрытия. Работы затянулись на целый год. Зимой выпал снег, его, конечно, никто не убирал. Сугробы были по полтора метра высотой. Между сугробами граждане протоптали дорожки. Я помню, как ходила по этим узким скользким тропинкам на занятия в Первый мед, перебиралась через обледеневшие горы снега, как Суворов через Альпы.

Новый год я пошла встречать на Карповку, в дом, где какое-то время до революции жил Ленин. Там даже был музей: кресла в белых чехлах, венские стулья с гнутыми спинками и жуткий серый сарафан Надежды Константиновны в стеклянной витрине. В музей нас водили на уроке истории. Мы смеялись над этим страшным сарафаном, нам все было весело. Такие крамольные детские впечатления. Света потом напишет пьесу «Женщина, которая стреляла в Ленина», ее поставят в Гарварде, но это в другой уже жизни. А тогда, в 1977 году, снежной морозной ночью на углу Большого проспекта она ждала меня, чтобы вместе пойти встречать Новый год. Светка, Светлана, моя самая лучшая и верная подруга с десяти лет. Тоненькие ручки, худенькие ножки, внимательный взгляд темных глаз, густые брови, ресницы невиданной роскоши и улыбка до ушей. Я так до сих пор и вижу ее внутренним зрением, а иногда, когда иду по Каменноостровскому, мне кажется, что вот она стоит под снегом и ждет меня на нашем условленном месте, на том самом углу. Это бывает с теми, кто, как я, прожил всю жизнь в одном и том же районе. Ничего почти за пятьдесят лет не поменялось: те же дома, тот же снег, тот же ленинградский (петербургский) воздух.

Итак, мы пошли в сторону реки, сразу продолжив наш бесконечный разговор о том, о чем говорят все подруги с десяти до девяноста лет. О жизни, о личном и, конечно, о любви. Шли мы по мягкому снегу, как по облаку, в морозной пустоте предновогодней ночи, почти не замечая ничего вокруг.

Лето 2015-го. Света – известный профессор Гарварда. Я – врач-нефролог. Мы – две пожилые дамы, как сейчас говорят, пятьдесят плюс. Прибавляйте сколько хотите. Нас разделяет океан, а соединяет интернет. Света в больнице, ждет операцию, она понимает, что очень серьезно больна. Я говорю ей через море и облака, через горы и реки, словно в другое измерение: «Отвлекись, посмотри комедию какую-нибудь, фильм хороший итальянский, можно даже старый…» Она с возмущением: «Ты что? У меня так мало осталось времени. Я должна написать то, что задумала». – «О чем?» – «О том, о чем всегда собиралась написать, но так и не успела. О жизни. О личном. О любви».

И вот появляется текст, написанный по-английски, в больнице, в ожидании операции. Текст до конца не отредактированный, но очень живой.

Мой сын, Александр Стругач, перевел его на русский язык, на наш общий язык, на котором мы с ней говорили о том, о чем говорят все женщины в мире с десяти до девяноста лет. О жизни, о личном, о любви. И немного о смешном и абсурдном. Ведь это была Светка, а она одним личным никогда не ограничивалась.

Январь 2021 года

* * *

В день моего рождения папа отправился на футбол. Стадион имени Кирова украшали промокшие под ленинградским дождиком алые транспаранты: «Вперед, к победе коммунизма!», а любимая команда моего отца, ленинградский «Зенит», как всегда, проигрывала. Это ни в малейшей степени не печалило моего папу. Он был уважаемым членом Клуба заядлых болельщиков «Зенита» («КЗБЗ»), и от него требовалось лишь поставить на то, одержит ли «Зенит» победу или потерпит поражение. Что действительно имело значение для заядлых болельщиков, – так это сама игра и сообщество друзей, создавших свое «государство» в государстве, чтобы иметь возможность перекинуться между собой парой-тройкой разрешенных анекдотов. Шел 1959 год, минуло шесть лет после смерти Сталина; в космос запустили спутник, в Советском Союзе открылась выставка «Америка», а великий шпионский триллер Хичкока «На север через северо-запад» приводил в восторг современников, по крайней мере в Западном полушарии.

После сталинской зимы наступила хрущевская оттепель и ленинградская слякоть. Вместе с потеплением официального ветра культурная жизнь в стране начала меняться – задолго до того, как стали возможны реальные политические перемены. Разнообразные клубы по интересам – от вязания до геологии, от футбола до кино – вырастали в официозных дворцах культуры, словно грибы после дождя. У них были собственные флаги, значки, гимны и выборные процедуры, которые тактично подражали советским ритуалам. В те времена объединение «КЗБЗ» было самым миролюбивым среди государств народной демократии; юмор занимал здесь место официальной идеологии. В день моего рождения папа перестраховался: сделав ставку на поражение команды «Зенит», он выиграл. Пребывая в приподнятом настроении, он предложил назвать своего первого (и, как оказалось впоследствии, единственного) ребенка Зенитой – в честь любимой проигравшей команды. Кроме того, у Зениты был прекрасный космический нимб, отсылающий к точке на небесной сфере, расположенной непосредственно над наблюдателем, находящимся на Земле.

Моих бабушек охватила буря негодования. Несмотря на то что они редко приходили к согласию между собой, обеим нравилось имя Саша, в котором каждая буква ассоциировалась с каким-либо покойным или дальним родственником. В еврейских семьях было принято давать детям русифицированные версии иудейских имен; моего отца звали Юрий вместо Ури, а мою маму назвали поэтическим именем Муза вместо Мириам. Подобно другим еврейским семьям, моя собственная потеряла множество родственников, пережив войны и сталинские чистки. Тем не менее, насколько я знаю, людей с именем Саша среди них не было; это имя, таким образом, стало обобщенным коллективным посвящением.

Когда мои бабушки разоблачили папин заговор, состоявший в том, чтобы назвать меня Зенитой, они были настолько обескуражены, что немедленно согласились на имя Светлана, мамино любимое. Западному человеку может представляться, что это имя имеет отношение к дочери Сталина, но в Советском Союзе у него не было столь конкретных ассоциаций. В действительности данное имя сделал популярным поэт-романтик XIX столетия В. А. Жуковский. В его балладе Светлана предстает в образе пытливой светловолосой барышни, которая желает узреть свое будущее в освещенном приглушенным светом волшебном зеркале. «О! не знай сих страшных снов / Ты, моя Светлана…» – предостерегает автор свою героиню. «Светлана» означает «само очарование», а в 1970-е годы это имя фигурировало также в популярной советской песне о первой любви, которая настигает мальчика-подростка в разгар утомительно-нудного урока по бог знает какому предмету в девятом классе. Вы – влюбленный молодой человек, дрейфующий в бескрайнем океане скуки, предоставленный самому себе в эпоху, предшествующую появлению айфона, бороздящий бушующие моря собственного, еще не подключенного к Сети подросткового воображения. «Сидишь за партой у окна. / Глядишь тревожно и туманно, / А за окном стоит весна, / А за окном стоит весна, / Весна по имени Светлана»[7].

У имени Светлана есть множество производных: Светка, Светик, Светочка, все с разнообразными уменьшительно-ласкательными суффиксами. Я всегда ощущала себя девочкой со множеством имен. В школе мне нравилось общаться с воображаемыми друзьями и отождествлять себя с персонажами художественной литературы. Хоть я и не получила подобающего еврейского образования, которое в те времена находилось под строжайшим запретом, но была записана «еврейкой» в графе национальность в классном журнале, в который любили подсматривать все школьные хулиганы. Восемьдесят процентов детей были записаны «русскими», а далее шли какие-то чудаки: один татарин, один грузин, один украинец, три еврея и несколько «русских», у которых в фамилиях имелись подозрительные иностранные корни, – скрытые евреи.

Я принимала свое инородное происхождение с двойным воодушевлением и любила играть в шпионские игры со своей лучшей подругой, крымской татаркой по имени Оля У. Я обожала зарубежные сказки, начиная с «Русалочки», которая эмигрировала, поднявшись из великолепного подводного царства на суровую землю, и «Красной Шапочки», которая пошла по окольному пути через лес и вместе со своей бесстрашной непереваренной бабушкой перехитрила кровожадного волка. В то же время меня поманил за собой русский народный персонаж Иван-дурак, которому наказали пойти «туда, не знаю куда, принести то, не знаю что», и он отправился в некое сказочное пространство или ближнее зарубежье.

Где-то к девяти годам я захотела стать пионеркой. Я вдохновлялась примером Беллы Ильиничны, полуслепой старой большевички, с которой моя бабушка провела несколько лет в лагерях ГУЛАГа в 1949–1954 годах. Превращение в пионерку обернулось для меня впечатляющим тактильным и ароматическим опытом. На тускло освещенной арене дворца спорта «Юбилейный» мы выстроились в наглаженных белых рубашках и синих юбках на фоне бархатистых алых транспарантов с нанесенными на них золотым шитьем словами. Мы балансировали между детством и чем-то новым, мы были счастливы прикоснуться к своим пионерским галстукам и присоединиться к хору грядущего. Стоя в конце строя и содрогаясь от волнения, я наблюдала за тем, как наш главный пионервожатый приближался ко мне. Мне так не терпелось завязать этот узел принадлежности. Следующее, что я ощутила, была волна перегарного дыхания пионервожатого в непосредственной близости от моего восторженного лица. Руки его тряслись, и ему едва удалось соединить края галстука. В итоге узел получился некрепким. «Пионер, – прогремел заранее записанный голос в репродукторе, – к борьбе за дело Коммунистической партии Советского Союза будь готов!» – «Всегда готов!» – голос новообращенной Светы Гольдберг присоединился к хору, разве что немного не в унисон.

Мне никогда не нравились повествования о юных пионерах-героях вроде Павлика Морозова, правоверного мальчика, который донес на собственного отца, якобы кулака[8] (чуть более предприимчивого крестьянина) под давлением любящей матери, но на деле – во имя своей советской Родины-матери. Маленький советский Эдип не относился к числу моих героев. Я не питала чувств и к положительным героиням – белокурым и покорным девицам, которым часто доставался суженый. Фокус моего читательского внимания сместился на несколько столетий назад, в заморские страны, и был направлен на многострадальных и зачастую никем не понятых femmes fatales[9], которые обычно плохо кончали. Моими любимицами были Миледи Винтер из романа «Три мушкетера», та самая, с клеймом в виде флёр-де-лис[10] на плече, а также черноволосая и пылкая Исидора Коварубио де Лос-Льянос, которая ловила своих неприятелей при помощи лассо в позабытом произведении американской классической литературы, романе «Всадник без головы» капитана Майн Рида. Еще была авантюристка-еврейка с огненными волосами в романе «Айвенго» Вальтера Скотта (Ревекка? Шошана?). Я всячески стремилась спасти ее от участи второстепенного персонажа. Литература предоставляла нам возможность ускользнуть от повседневной советской жизни, которая порою казалась нечитабельным миром двойственных формулировок и компромиссов, где едва ли перекликалось между собой то, что произносилось вслух, и то, что при этом имелось в виду. Взаимный обмен книжками являлся альтернативной формой принадлежности, которая подразумевала не соответствие, а совместное несоответствие обществу.

В тринадцать лет я исписала свою адресную книгу неправдоподобным французско-русским именем Митя Бруни. Нам довелось испытать пылкие ласки у вестибюля станции метро «Горьковская», а затем – на крыше Петропавловской крепости[11]. О нет, вы не увидите там нацарапанную желтым мелом надпись «Митя + Света = любовь», мы были слишком крутыми для этого. Однажды я умышленно потеряла записную книжку, и мой тайный возлюбленный сделался предметом школьных пересудов. После этого Митя больше не перезвонил. Ни один из моих будущих возлюбленных, реальных или виртуальных, не дотягивал до Мити Бруни. Где-то в пятнадцать я влюбилась в поэзию, ощутив благовонный аромат, исходивший от тонкой темно-синей книжицы Осипа Мандельштама, впервые переизданной в 1973 году, после тридцати пяти лет молчания[12]. Понятия не имею, как мои родители смогли позволить себе эту книгу. Ее цена на черном рынке в те времена равнялась почти месячной зарплате советского инженера. Мое излюбленное стихотворение «Золотистого меда струя…»[13], которое я скорее почувствовала, нежели до конца поняла, открылось мне в крымском поселке Коктебель, где я проводила летние каникулы. Мы наслаждались туманными холмами на морском берегу, носящими имя «Груди царицы Савской», и собирали полудрагоценные камни с расходящимися прожилками, похожими на линии неправдоподобных судеб. Это были наши эфемерные талисманы, связывавшие прошлое с будущим. Стихотворение Мандельштама медленно струится по террасированным ландшафтам Коктебеля, словно золотистый медовый ручей в сухой крымской жаре. Мандельштам считал, что поэт или его идеальный читатель – это «поэтический гермафродит», который свободно перемещается между гендерами, возрастами и границами и радостно общается со своими несовременниками по всему свету. Крым олицетворял «тоску по мировой культуре», это была уникальная часть советской территории, где когда-то давным-давно переплетались судьбы греков, итальянцев, скифов, хазар, евреев, татар, армян и других народов и расцветали различные космополитические визионерские утопии, включая богемный рай для художников и поэтов в 1910-е годы и нестабильную сказочную страну под названием «Красный Сион» – недолговечную еврейскую социалистическую сказочную республику – в 1920-е.

В стихотворении «Золотистого меда струя…» прекрасная рыжеволосая хозяйка бросает взгляд через обнаженное плечо, пока ее друзья пируют за разговорами и флиртом на пороге революции и кровавой Гражданской войны, что знаменует одно идеальное мгновение. В финале появляется непрошеный гость. Это Одиссей. Он возвращается домой с небылицами, разве что его всамделишный дом – вовсе не родная Итака, а Крым/Таврида, земля изгнанников. «Одиссей возвратился, пространством и временем полный». «Улисс вернулся», – вторит стихотворец с другого континента и на другом языке. «Но где влачит судьбу земную / Тот, кто погожим днем и ночью темной / Бродил по миру, словно пес бездомный, / Никем себя прилюдно именуя?»[14] – Улисс Хорхе Луиса Борхеса бросает взгляд через плечо, стремясь изловить собственную отважную тень.

Поэтический испанский слог Хорхе Луиса Борхеса стал моим следующим по счету любимым языком. После окончания школы я захотела изучать иностранные языки и культуру в Ленинградском государственном университете. Вот только мой папа разузнал у своего товарища по киноклубу, университетского профессора, что существуют неофициальные еврейские квоты и что девочка с моей фамилией Гольдберг никогда не сможет поступить туда, какими бы высокими ни были ее отметки. Мой отец не мог поверить, что антисемитизм пережил сталинизм, но не собирался жертвовать моим будущим ради собственных высоких идеалов. Он выяснил, что единственным местом в сфере гуманитарных наук, куда брали евреев, в тот год было, в соответствии с неписаными нормами советской внутренней политики, испанское отделение Ленинградского государственного педагогического института[15]. Данное отделение было подлинным прибежищем для эксцентричных персон. Среди наших профессоров были такие, как невысокий коренастый лингвист-чародей по имени доктор Шаббес[16], доцент из Баку ростом с Дон Кихота, игравший на гитаре и певший на баскском языке, преподавательница фонетики по имени Мария-Луиза Муньос, которая была эвакуирована из Испании девятилетней девочкой в период Гражданской войны и всегда мечтала о возвращении в родную Астурию[17], небольшая группа пожилых бывших узников ГУЛАГа, которые в свои 18 лет отправились добровольцами на Гражданскую войну в Испании, а потом оказались в застенках, и несколько унылых советских аппаратчиков с прекрасно поставленным произношением. Их роль заключалась в том, чтобы студенты не слушали «Битлз» и придерживались допустимой длины волос.

Именно благодаря Марии-Луизе я приобрела свой необыкновенно чистый испанский акцент, Castellano castizo[18], который неизменно вводит людей в заблуждение. При всей нашей любви к ней она мучила нас фонетическими упражнениями, словно транслируя нам физиогномику собственной ностальгии. Это был монолог Дон Кихота о свободе: «“La li-ber-ta-d, Sancho”[19] – не надо мямлить, каждый звук – громко и отчетливо, пускай самый кончик вашего языка беззвучно целуется с вашими передними зубами… “la libertad” – это не для слабонервных». Испанское стихотворение о Красной Шапочке было еще одним обязательным для заучивания текстом: “caperu-ci-ta-en-carnada”[20]. “Caperu – c – ii – ta!” «Растягивайте губы, девочки, словно острое лезвие, пока не будет больно… не обращайте внимания на реплики персонажей! “Ca-pe-ru – ciiiiii – ta”». Я слышала, что Мария-Луиза вылетела в Мадрид первым же рейсом в самом начале перестройки. Донкихотовская Испания, которую я открыла для себя в Ленинградском государственном педагогическом институте, воображаемая страна советских эксцентрических грез, быстро превратилась в мою patria chica[21]. Я заинтересовалась иберийскими диалектами и языками национальных меньшинств Испании, такими как галисийский[22], каталанский или ладино[23]. Эти поэтические средневековые языки были гораздо больше связаны друг с другом, нежели с центральным кастильским диалектом, который был объявлен государственным языком после воссоединения страны. Я воображала свою дальнюю родственницу, рыжеволосую испанскую еврейку Шошану, которая пробирается по залитым лунным светом дорогам Толедо, переодеваясь для своего путешествия в чужое платье и сочиняя для своих подруг стихи на разных романских языках. «Muero porque no muero» – «Умираю и не могу умереть». Нет, вовсе не так, как у святой Терезы: великой мистической conversa[24]. У меня это могло бы звучать так: «Vivo, porque no vivo?» («Живу и не могу жить»), «Porque la vida es sueño y los sueños sueños son» («Раз жизнь есть только сновиденье, а сновиденья только сны». Последняя строка не принадлежит Шошане)[25]. В свои восемнадцать я дни напролет просиживала в библиотеке, вручную переписывая научные труды по общей и исторической лингвистике от Соссюра[26] до Амадо Алонсо[27], получая особое удовольствие от этого чудесного ускользания в науку.

Мое увлечение провансальским[28] и каталанским языками завершилось романом с профессором-трубадуром из Баку. Начинай с малого – так он меня наставлял. Начни свое исследование с определенной небольшой вещи, например статьи на диалекте каталанского языка. Затем ты сможешь взяться уже за нечто оригинальное и расширить круг своих изысканий. Прости, мой дорогой М. В., мне так и не удалось последовать твоему совету, хотя он сопровождался очаровательными букетами роз, долгими прогулками по ленинградским дворам, хриплыми испанскими песнями о любви под гитарный аккомпанемент и бокалом ркацители, того самого молодого грузинского вина. Наш роман в итоге остался почти платоническим, но он стал для меня толчком к эмиграции и посвящению себя научной деятельности.

Мне по-прежнему не очень хорошо удается останавливаться на мелочах, и у меня редко получается отличить конкретное от неопределенного. Но эти угнетенные романские языки вели меня по дороге приключений и самопознания. Судьбоносная случайная встреча произошла в 1979 году в очереди за сушеной воблой в Коктебеле, в Крыму, неподалеку от темного, с винным отливом моря. Подобное не могло бы произойти в каком-либо ином месте. В той очереди она повстречала стильного московского архитектора с золотистой бородкой. Его имя звучало как превосходный творческий псевдоним – Константин Бойм. После десятиминутной беседы он спросил ее, не желает ли она отправиться с ним в Америку. Остальное – уже история (и тема совсем другого рассказа). В конечном итоге ответила «да», не сразу, но вскоре. Через два месяца они зарегистрировали брак и инициировали процесс отказа от советского гражданства и получения выездной визы. Они сохранили свои фамилии – Бойм и Гольдберг – и независимые творческие личности.

Переход от внутренней эмиграции к внешней воспринимался как продолжение, но на деле это был скорее прыжок веры. Внутренняя эмигрантка – та, которая дистанцируется, насколько это политически возможно, от обязательств и компромиссов с окружающим ее обществом и выкраивает для себя государство в государстве, порой даже настолько крошечное, как «кухонный салон». Там она делится собственным эмигрантством с другими, с единомышленниками, на свой страх и риск. Границы этих государств в государстве неохраняемые и проницаемые, но все же внутренняя эмигрантка движется в фарватере родного языка и своей страны (и отклоняется в сторону). Когда ты эмигрируешь за границу, в особенности из закрытого и консолидированного общества, то испытываешь шок от одной только мысли о том, что там – «заграница». В нашем случае было трудно поверить в то, что «Запад» не являлся банальным идеологическим или контркультурным конструктом; он в принципе функционирует по правилам другого языка. Мы хорошо знали пункт отправления, но не пункт назначения. «Запад» существовал для нас как пространство другого и как страна из кинофильмов. Наш фактический опыт не всегда соответствовал этим киносценариям. Из всех моих внутренних других именно Светка, испытывавшая отвращение к несправедливости и влюбленная в чужие жизни, решительно и быстро вознамерилась эмигрировать из Советского Союза. Процесс был унизительным и неприятным. Скрытый еврей, профессор испанского отделения (профессор Шаббес? Могли ли его звать так на самом деле?) попросил меня добровольно отчислиться из педагогического института с риском так никогда и не завершить высшее образование в Советском Союзе. В противном случае руководству пришлось бы проводить долгое общественное собрание, заклеймив меня как изменницу родины, что стало бы проблемой для всех. Я приняла решение оставить учебу «по семейным обстоятельствам».

Через два года после моего отъезда папа оказался в центре небольшого показательного процесса на предприятии, где он трудился; его обвинили в воспитании изменницы родины. Он был уволен с работы и снят с должности председателя своего кино-клуба «Кино и ты». Единственная должность, на которую ему удалось устроиться, – работа ночным сторожем на автостоянке, где он прочел множество зарубежных детективов и начал изучать английский язык. После моего отчисления из педагогического института и последовавшей за ним подачи документов на эмиграцию я полтора года провела в советской неопределенности: не совсем émigré, не совсем отказник. Времена были напряженные. В период проведения Олимпиады в Москве повсюду появились улыбающиеся олимпийские мишки и менее улыбчивые крепкие милиционеры. В конце концов я получила выездную визу для отъезда на «постоянное место жительства» в государство Израиль. Затем последовало несколько месяцев жизни в поселениях для беженцев в Австрии и Италии, и в итоге я решила отправиться в Соединенные Штаты Америки и оказалась наконец в Бостоне, который, как я полагала, являлся американским городом-побратимом Ленинграда.

На собеседовании в иммиграционной службе сотрудница сохранила имя моего мужа Константина Бойма, а мое предложила изменить: «Никто в Америке не сможет выговорить ваше имя Светлана. Как насчет Сьюзен? – весело поинтересовалась женщина. – Его довольно просто выговорить». Я выбрала Сьюзанн, так как мне нравилась песня «I’m sorry Suzanne believe me… ‹…› I’m sorry Suzanne forever…» (Видимо, у него была веская причина извиняться, и я надеюсь, что Сьюзанн ему не поверила…) Сотрудница иммиграционной службы улыбнулась мне и что-то вписала в мой бланк заявления иностранца-нерезидента. Придя «Светой Гольдберг», я ушла, будучи «Сьюзанн Бойм». Смена имени меня нисколько не опечалила.

Я вовсе не ощущала себя так, будто у меня украли мою идентичность. Я чувствовала себя освобожденной и надеялась создать себя с нуля. Со «Сьюзанн» вышла небольшая накладка. Какой-нибудь новый знакомец звонил по телефону и спрашивал: «Можно Сью к телефону?» – «Вы ошиблись номером», – учтиво отвечала я. Мне нравилось мое новое американское имя, но я так и не привыкла на него откликаться. Сьюзанн принадлежала к числу моих самых ассимилированных американских «я». В течение первого своего года в Америке Сьюзанн непродолжительное время прослужила секретаршей, устроенной на неполный рабочий день, в организации под названием «Матчинг руммейтс»[29]. Она отправилась в «Файлинс бейсмент»[30] и приобрела бело-розовую рубашку в клеточку с белоснежным воротничком, чтобы выглядеть как секретарша из рекламы какого-нибудь йогурта.

Не так давно я снова оказалась в районе Даунтаун Кроссинг[31] в Бостоне, где совершила свой первый американский шоппинг. Там, где некогда располагался «Файлинс бейсмент», в самом центре Бостона, на границе между историческим центром и деловым районом, красовалась зияющая в земле дыра, разверзнутая братская могила, где упокоился иммигрантский опыт погони за скидками. Офис «Матчинг руммейтс» размещался в протекающем подвале в Брайтоне, и, несмотря на то что на собеседовании я сошла за добросовестную новоиспеченную американку, меня вскоре уволили по той причине, что я не сумела купить своему начальнику правильный бутерброд с копченой индейкой и дижонской горчицей. Все, что я помню из этой истории, – густые усы шефа, как в стихотворении Маяковского, которое я заучила в школе: «Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста», и прогнившая лавочка посреди зарослей высокой травы в Фенуэй-парке. Всякий раз, когда он отправлял меня из подполья на какую-нибудь специальную разведывательную миссию, я отдыхала на этой скамейке и читала купленный на распродаже экземпляр «Истории любви», блаженно забывая, какой именно соус желал получить мой шеф. Как бывшая обитательница коммунальной квартиры, я с недоверием относилась к подбору соседей и дижонской горчице.

На моей следующей работе в Америке я трудилась с полной самоотдачей. Я стала помощницей по совместительству социального работника в «Еврейской службе семьи и детей»[32], которой было поручено работать с беженцами-кубинцами. Мне нужно было сопровождать их из приюта в Дорчестере в «Джуиш фемили энд чилдрен сервис» и в службу социального обеспечения, чтобы помочь им с поиском крова, пособиями и трудоустройством. Моя группа состояла из трех кубинцев: двух высоких братьев, которые все еще находились в состоянии шока или изумления после своего отъезда и курили достаточно много дури, из-за чего бывало весьма затруднительно их разбудить и убедить отправиться на собеседования, и все это при помощи моего советско-кастильского языка образца XIX столетия. Третий мужчина был невысок и проникновенен. Он сообщил мне по секрету, что он – опытный механик и полон решимости «преуспеть в Америке». Я все еще слышу неуверенные шаги трех мужчин за моей спиной, как будто я их пионервожатая. Они называли меня Сусанна, а также, с почтением, – nue-tra mae-tra[33].

Нам зачастую приходилось понимать друг друга с полуслова. Само собой, я их так и не заложила, даже когда любезный социальный работник напрямую спросил меня, не под кайфом ли они. Ни в коем случае не становись доносчицей – вот что я твердо усвоила в Советском Союзе. Я лишь желала, чтобы они пришли в себя и не ставили под угрозу собственное благополучие. Очутившись в Управлении социального обеспечения города[34] – знаменитом памятнике архитектуры брутализма, – я должна была сопровождать их и работать переводчиком-трикстером, выдумывая и приукрашивая их истории о многолетнем опыте работы на Кубе. Хоть я и была gringa[35], но мы продолжали оставаться compañeros de lucha[36]. Потом их перевели в какое-то другое место. Когда мы увиделись в последний раз, они подарили мне три булавки со стеклянными сердечками – зеленую, красную и синюю: por nue-tra mae-tra. Английские булавки сломались, но стеклянные сердечки все еще у меня, где-то в моем неразобранном архиве.

Прошли годы, я стала иностранцем-резидентом и гордой обладательницей грин-карты (демонстрирующей левое ухо на фотографии, удостоверяющей личность) и, наконец, гражданкой США. В глубине души я продолжаю оставаться иностранцем-резидентом, хотя нынче являюсь совладелицей индивидуального жилого дома и уже не замечаю за собой той прежней иммигрантской воли к преодолению трудностей. Знаю, знаю. «Иностранец-резидент» лучше звучит как поэтическая метафора, нежели «статус проживания». Поступление в высшее учебное заведение на отделение литературы было подобно возвращению домой. Оно предоставило мне не только альтернативу привычной иммигрантской ассимиляции, но и подлинный дом – мобильный – в мировой литературе. Когда в Еврейской службе профессионального обучения, которая помогала расселять советских беженцев, меня спросили, подготовку по какому профилю я желала бы получить, я ответила, что хочу поступить в университет. В конце концов, именно возможность окончить университет – одна из причин, по которой я уехала. А до отчисления из института мне удалось проучиться всего три года. По какой специальности? – поинтересовался служащий. Философия, сказала я, или филология.

Для сотрудников иммиграционной службы это прозвучало как анекдот. В самом деле, очень практичное направление деятельности. Служащий сказал, что лучшее из того, что он может предложить, это прохождение трехмесячного интенсивного курса по набору текста, возможно, с элементами программирования. В ответ я хлопнула дверью. После этого я добралась на метро до Бостонской публичной библиотеки и провела там целый день, изучая университеты Бостона. Я поинтересовалась по поводу «грантов для меньшинств» для женщин-евреек, и мне вежливо объяснили, что евреям в Америке больше не нужна поддержка для получения университетского образования. Я также узнала, что существует такое понятие, как «дедлайн»[37], и что он уже прошел.

Не слишком обеспокоившись теми сведениями, которые я получила из официального источника, я решила просто пройтись по отделам и постучаться в случайные двери. Бостонский университет был ближе остальных. Испытывая легкое волнение, я направилась к кабинету заведующего кафедрой современных языков. Сквозь щель в приоткрытой двери я с удивлением заметила молодого человека, сидящего закинув ноги на стол и читающего книгу о Бертолуччи[38]. Несмотря на то что его весьма озадачили мои миграционные документы беженки и мои выписки из педагогического института, в которых перечислялось множество курсов по «военному обучению» и «практике медсестер гражданской обороны», он проявил непредвзятое отношение. Мы нашли общий язык, обсудив одну из тем, которая в чем-то была мне близка, – итальянский коммунистический кинематограф. В 1981 году испаноязычные советские беженцы все еще были редкой монетой, и я, вовсе об этом не подозревая, выглядела соответствующим образом, одетая в свое бежевое пальто, с длинными прямыми волосами. Он предложил мне побеседовать с профессором испанского отделения в соседнем кабинете, Алисией Б. Я просто не могла поверить в открытость и доступность, которые меня ожидали без каких-либо писем, связей, услуг, бартера или того, что по-русски называлось словом «блат», то есть совокупности всего вышеперечисленного.

Алисия оказалась еще более обворожительной. Писатель и ученый, красивая и загадочная польская беженка-еврейка из Аргентины. Я была несколько удивлена тем, что она общалась со мной на некоей разновидности испанского XVI столетия… но я не подала вида и старалась изо всех сил. Она была в равной степени удивлена моими «удовлетворительными» оценками по сестринскому делу, но предпочла не обращать на это внимания. Она спросила меня, смогу ли я прийти завтра и провести занятие по курсу начального испанского языка. Мне хватило гонора, чтобы ответить «да». Занятие прошло нормально, языковые навыки оказались воспроизводимыми. Единственное, чего я не смогла понять, так это того, почему студенты принялись обсуждать некую загадочную «больницу общего профиля», – поскольку такого словосочетания, как «мыльная опера», в моем лексиконе еще не было. Кроме того, я и не подозревала, что существуют буквенные оценки, а не только привычные 5, 4, 3, 2, 1.

Позднее на ознакомительном собрании в БУ[39] итальянский профессор, имевший годичный стаж работы в американской системе образования, преподал мне важный жизненный урок: «В американском вузе лучше не задавать вопросов. Иначе вы рискуете продемонстрировать воочию, как много всего вы не знаете». Супруг Алисии, видный исследователь французской литературы по имени Джеффри Мельман[40], оказался руководителем магистерской программы. Они приняли соломоново решение, сопряженное с наименьшим риском. Я стану преподавать начальный курс испанского языка, для чего будет вполне достаточно моего педагогического образования – с хорошим астурийским акцентом, – и смогу безвозмездно посещать занятия по магистерской программе заочно. Это был тот самый момент, когда я подумала, что наконец-то пробилась. Я обрела свою подлинную родину – Четвертый Интернационал американских иммигрантов.

Сейчас эта история кажется мне невероятной; подобное, скорее всего, не могло бы произойти сегодня, в условиях избыточной университетской бюрократизации. Иначе говоря, когда я заседаю в приемных комиссиях вместе со своими уважаемыми коллегами, то снова и снова прихожу к осознанию, что в наши дни мне, вероятно, не удалось бы попасть в продвинутую программу в крупном университете. Теперь, когда я принимаю участие в работе множества таких комиссий, я пытаюсь, скажем так, быть «пятой колонной»: давать возможность пробраться внутрь необычному и эксцентричному соискателю, неважно, иммигранту или нет, кому-то несовершенному, но вместе с тем оригинальному. (Тсс…)

Итак, как только я начала обустраивать свой второй дом в Америке, работая преподавательницей испанского языка на полставки, я решила съездить за границу, разумеется в Испанию, чтобы изучать каталанский язык по специальной программе в монастыре в Пальма-де-Майорке. Сусанна, студентка, изучавшая угнетенные иберийские диалекты, вновь собиралась в дорогу. В программу входил перелет туда и обратно «Спантаксом»[41], и я гордо предъявила свой новый «проездной документ беженца» на границе с США. В то время я все еще имела статус «иностранца-нерезидента». Тем не менее после приземления в Испании в аэропорту Барахас[42] меня немедленно задержали и пригрозили депортацией. Мой «проездной документ беженца» (со строчкой заглавными буквами на первой странице «Это не паспорт Соединенных Штатов Америки») выглядел подозрительно. Советская еврейка, иммигрирующая в Америку с целью изучения каталанского языка, – этот концептуальный образ представлялся не слишком правдоподобным. Депортация и лишение гранта казались не очень-то привлекательными, – так что я согласилась быть задержанной. Единственная загвоздка состояла в том, что авиакомпания позволила мне подняться на борт самолета. Соответственно, они обязаны были гарантировать мне въезд в страну. На ночь меня поместили в остекленное помещение в экстерриториальной зоне, а спать мне пришлось на неудобных стульях, но днем мне разрешили выйти в вестибюль, где продавцы любезно предложили мне бесплатные churros con chocolate[43] – в качестве милого добрососедского жеста. И вновь мой кастильский акцент очень пригодился, ра́вно как и тоненький томик художественных произведений Хорхе Луиса Борхеса, который путешествовал вместе со мной. Я возлежала на трех неплотно составленных стульях в своей революционной тюремной камере в Барахасе, оставляя жирные шоколадные пятна на страницах вымышленной энциклопедии Тлёна[44].

Улисс в юбке вернулся домой, на свою patria chica, был принят за ту женщину, которую прилюдно именовали Никем. Циклопа здесь не было, – лишь вспыльчивый полицейский из аэропорта. На протяжении четырех или пяти дней литература помогала мне выжить, и я представляла себе, как эта неопределенность в аэропорту будет выглядеть через призму Тлёна. Наконец я додумалась до более практичного решения и разыскала своего профессора испанского языка из Бостонского университета, который преподавал в летней школе в Мадриде. Он любезно согласился явиться в качестве моего поручителя в полицейский участок и предоставить нечто под заголовком «Моральная оценка личности и поведения С.». Это звучало очень по-советски. Я до сих пор не знаю, что еще он сделал для меня, но наконец мне вкратце рассказали, как быть «законопослушной», нравственной гражданкой и путешественницей, а на моем «проездном документе беженца» была поставлена надлежащая печать, и мне было дозволено ступить на испанскую землю.

В Мадриде образца 1982 года не было абсолютно ничего от того красочного настроения Альмодовара[45], которое мы привыкли ассоциировать с урбанистическим бумом 1990-х годов. Спустя всего шесть лет после смерти Франко[46] испанская столица показалась мне красивым, но мрачноватым восточноевропейским местом, где подозрительные коренастые мужчины нашептывали непристойности с превосходным кастильским акцентом, когда я прогуливалась по площади Пласа-дель-Соль. Я обживала тесное пространство балкона Мадриленьо[47], где вечно стоишь на цыпочках, на пороге, застряв в оконном переплете лицом к лицу с чугунным Сатурном.

В целом мое возвращение на испанскую родину не увенчалось успехом. В школе по изучению каталанского языка я выделялась, словно белая ворона: американка русского происхождения, которая едва ли могла позволить себе поесть вне дома. В то время как мои испанские профессора в Ленинграде мечтали вернуться в Испанию, местные жители хотели отправиться назад, в СССР, тот, который существовал исключительно в испано-республиканских фантазиях их собственных родителей: ностальгия, вполне объяснимая в период после франкистского вымарывания исторической памяти, но казавшаяся мне тогда странной. Америка же, напротив, воспринималась как рейгановская империя зла, и никто не мог взять в толк, зачем я отправилась из СССР в США. Но когда любопытство улеглось, студенты, съехавшиеся из разных каталоноязычных провинций страны, по большей части спорили между собой по поводу того, чей диалект исконно каталонский, а чей – самопровозглашенный. Что первично и что подлинно? Кому предстоит воссоединять каталонские земли: барселонцам? валенсийцам? меноркцам? майоркцам? Кроме прочего, меня смущали мои финансовые ограничения, в связи с которыми я отказывалась от посещения многочисленных летних кафе. Я проводила время преимущественно в монастырском саду, читая великих каталонских философов Раймунда Луллия[48] и Хорхе Луиса Борхеса на политически некорректном государственном языке – кастильском испанском.

Перед возвращением в США у меня случилась необычная встреча в мадридском парке, где я угощалась своими любимыми churros con chocolate, следы которых оставались на страницах художественного произведения Борхеса. Ко мне подошел молодой человек с косматой бородой и заговорил на испанском языке с необычным акцентом. «Почему ты не говоришь со мной на своем родном языке? – прошептал он. Пауза. – Ты что, боишься? Зачем ты скрываешься?» Я начала нервничать. «Я – галисиец, ты – галисийка. Давай пообщаемся друг с другом нормально». Поразительно. Этот человек принял меня за свою! Он вовсе не был агентом КГБ с бутафорской бородой, преследовавшим Светлану Гольдберг во время ее поездки за границу. Нет. Меня, Сусанну, с моим основательным русско-астурийским «ese-s», приняли за испанку из соседней западной провинции. Сколько раз я мечтала стать испанкой на занятиях по изучению языка в Ленинграде и Бостоне! И наконец-то меня за нее приняли. Но именно в этот момент я решила не давать продолжения этому воображаемому причастию.

– Я американка, а не галисийка, – произнесла я, удивляясь сама себе.

Я впервые осмелилась выговорить это: я – американка. (Я уже знала, что было бы лучше сказать: «Я – русская».) Повисла пауза непонимания.

– Я американка, – повторила я. – Soy Americana.

Пауза. Еще пауза. Шипение. «Hueles a Yanqui!» (От тебя несет янки.)

Спешу дополнить, что я влюбилась в Испанию запоздало, в 2009 году. С большим удовольствием объездила всю Каталонию. Я приняла участие в выставке «Historiar-Imaginar», посвященной восстановлению испанцами исторической памяти о временах Франко, позабытых в ревущие 90-е, и подумала, что забвение в этой стране некоторым образом отражало мое собственное. Моя новая привязанность – это прочная и зрелая привязанность, которая практически стерла все неудачи этой суровой истории любви.

Не сама по себе страна Испания, а именно литература как таковая оказалась наилучшей родиной для эмигрантов, для нового эмигрантского интернационала. Да, я так и не научилась управлять автомобилем, но воображения у меня было в достатке, и я обладала поэтическими водительскими правами. В 80-е годы американский университет оказался надежным убежищем для иммигрантов; он давал нам образовательные гранты и чувство приключенческой принадлежности.

В свои первые, больше всего связанные с книгами годы в Америке я чувствовала, что живу по-настоящему. «Жизнь и смерть давно беру в кавычки, / Как заведомо-пустые сплёты», – писала русская поэтесса Марина Цветаева. В своем исследовании, которое станет моей первой книжкой, я рассмотрела разнообразные личности, маски и глубинные «я», а также мифы о поэте – в жизни и смерти. Работа под заголовком «Жизнь и смерть в кавычках»[49] должна была стать моей первой книгой. Редактор издательства Harvard University Press посчитал это название слишком длинным и предложил убрать либо жизнь, либо смерть. В 28 лет название «Смерть в кавычках» показалось мне более сексуальным, хотя на самом деле меня заводила именно жизнь – распространение жизни в литературе и за ее пределами, в мире. Веря в силу идей, я всегда осторожно подходила к претворению текстов в жизнь или к созданию любых реди-мейдовых[50] моделей трансцендентности. Поэтические рассказы являли собой образцовые эксперименты и трансформацию личности, которая перемещалась на территорию опасной пограничной зоны между жизнью и смертью и обратно.

Когда мне было двадцать лет, я безрассудно путешествовала по миру, будто Дон Кихот, пытаясь извлечь литературные уроки. Я ходила, сверяясь с сюрреалистическим путеводителем по Парижу, и читала «Внутренний опыт»[51] Жоржа Батая и «Надю»[52] Андре Бретона, сидя с одной маленькой чашечкой кофе в кафе «Бонапарт», – чашка в день – это всё, чт о я могла себе позволить. Я пребывала в ожидании потрясающей экзистенциальной случайной встречи, пока местные парижане просто занимались своими повседневными делам за полными до краев café au lait[53] и декадентскими десертами. Единственная «случайная встреча» у меня была с венгерским эмигрантом, который читал те же самые книги, но был еще беднее меня. Наш роман завершился тем, что он попросил меня купить ему бутерброд.

И все же я не чувствовала себя сильно разочарованной. Сама жизнь была романом – не в смысле любви, а в смысле квеста. Моя первая молодость в Советском Союзе была прервана тягостным процессом эмиграции. Я надеялась наверстать упущенное в период моей второй американской молодости. В 20 лет я вышла замуж за безрассудного архитектора, которого повстречала в очереди за пивом и воблой, но вместо обыкновенного брака мы с Константином создали уникальное партнерство с целью познания мира и самих себя. Мы стремились каждый год открывать для себя что-то новое. Мы не желали ассимилироваться, подстраиваясь под образ жизни американского среднего класса. «Американская мечта» о маленьком загородном коттедже была нам чужда. Я помню, как, читая Маркса в школе, мы с подружкой Кычей обнаружили два «класса» общества, которые считались особенно отвратительными и презираемыми в базисе марксизма-ленинизма: «социальная прослойка» интеллигенции (к которой принадлежали сами вожди) и люмпен-пролетариат, анархически бросивший вызов героическому труду. В соответствии с советской классовой системой, я, несомненно, принадлежала к интеллигенции низкого пошиба, но стремилась быть люмпен-аристократкой, ленинградской «девочкой-денди». В Америке я хотела быть трудолюбивой и не сильно пьющей представительницей богемы, которая сможет себе позволить не страдать от голода, туберкулеза или эпилепсии, в отличие от персонажей романов XIX столетия.

Позже я узнала, что многие из уцелевших представителей американской богемы, которых я повстречала в середине 1980-х годов, были детьми, живущими за счет трастовых фондов[54]. На меня произвела впечатление исповедь Набокова о наслаждении изгнанием: «Перелом моей собственной участи дарит меня, в ретроспекции, обморочным упоением, которого ни на что на свете не променяю». Слово «синкопальный», то есть «обморочный», означает одновременно пропущенную долю в музыкальном произведении, задыхание и обморок; это понятие соединяет утрату контроля над собственным телом и витиеватую композицию. Синкопальная композиция заключалась в пронизывающем переживании, состоявшем только из чувственных подробностей, без синтеза, головокружительном зависании в воздухе. Мне представлялось, что я плавно перенеслась в эмиграцию, словно Иван-дурак на своем ковре-самолете; сказки были почти готовы становиться былью, если бы я только могла оставить все воспоминания и пробелы в моем повествовании на том берегу. В отличие от жены Лота, меня не тянуло оглянуться назад. Я все еще так многого ожидала. Иначе говоря, все шло по плану, пока однажды, ориентировочно спустя шесть лет моей американской жизни, меня не стали посещать сновидения о России. Они приходили медленно, но верно, хотя я почти ни с кем не общалась на русском языке.

Я промчалась через все то же промежуточное пространство по длинному коридору безымянной коммунальной квартиры, превращающемуся в полутемную железнодорожную станцию; это всегда был переход из одного «нигде» в другое, тесные плацкартные вагоны, где с верхних полок свешиваются ноги пассажиров, разомкнутые замки на дверях имеющих странную форму комнат в коммунальных квартирах, полных друзей и родственников, лица которых я едва различала. Они всегда ожидали меня, но я застигала их врасплох. Я пыталась было сбежать, но всегда была еще одна комната, а за ней еще. Я до сих пор брожу по этим проходам в своих снах, и никакого количества поездок в Россию пока не хватает для того, чтобы окончательно избавить меня от них.

Позже явился очень ясный и простой сон. Я очутилась посреди Исаакиевской площади (мрачная статуя в центре, пурпурная помпезность колоссального собора, морось в воздухе, слякоть на ухабистом променаде). Мне нужно идти на Сенатскую площадь к Медному всаднику (серые волны, застывшие в камне, вздыбленные копыта и извивающийся под ними змей, незрячие очи царя). Мне почему-то не удается туда попасть. Я хожу кругами, но добраться туда никак не получается. Вообще-то каждому ленинградцу известно, что эти площади расположены непосредственно одна за другой, строго по оси. Во сне прямая линия превратилась в бесконечную спираль.

Просыпаясь, я начинала рисовать схемы ленинградского общественного транспорта – троллейбусов и автобусов, курсирующих от моего дома в разные районы города. Вот троллейбус № 1, который шел по широким проспектам к императорскому великолепию дворцов и мостов над речными волнами. Трамвай № 6 пробирался в окружении щелчков и клацаний по мрачной периферии, мимо грязной речки Карповки и расположенной неподалеку от Ботанического сада средней школы с углубленным изучением испанского языка, где я проходила педагогическую практику. Был еще переполненный автобус № 49, идущий до Исаакиевской площади; водитель этого автобуса искренне ненавидел своих пассажиров и обожал оставлять их на остановке, лишая надежды добраться вовремя. Я начала записывать воспоминания об общественном транспорте еще в докомпьютерную эру, и они все еще могут храниться где-то среди моих бумаг, а может быть, потерялись во время одного из моих американских переездов.

Но вот восьмидесятые годы подошли к своему драматическому финалу. Берлинская стена внезапно пошла трещинами и рухнула со всем ее красочным поп-артом с одной стороны и мрачным бетоном с другой. Мне хотелось прикоснуться к пылающим камням истории на улицах Берлина и Ленинграда, что представлялось мне куда более злободневным, чем все мои академические кавычки. Перелом в моей собственной судьбе совпал с переломными моментами в общей истории, в которой забвение также занимало центральное место, но обсуждалось не в пример меньше, чем реставрация коллективной памяти.

В 1989 году пал железный занавес, и многие с удовольствием присвоили себе персональные красочные обломки Берлинской стены. Советский Союз прекратил свое существование в 1991 году, и вся страна чувствовала себя страной эмигрантов, хотя многие при этом вовсе никуда не переместились. (Я помню то московское лето, август 1991-го, это был момент эйфории в российской истории, когда тысячи людей вышли, чтобы выразить поддержку перестройке и гласности против попытки путча.) Помимо всего прочего, как и в случае с «Бархатной революцией» в Праге, это был добровольный (без поддержки твиттера и фейсбука) гражданский протест, которого не случалось в России со времен Февральской революции. В то время как разворачивалось это крупнейшее историческое событие, которое впоследствии было подвергнуто критике и преднамеренно неверно истолковано, ни один телеканал не пожелал его освещать. Вместо этого по всем телеканалам утром, днем и ночью показывали «Лебединое озеро», балет великого Чайковского. Таким образом, все понимали, что происходит нечто поистине ужасающее, но об этом нельзя рассказывать.

Я только что вернулась в США, всего за пару недель до этого, и непрерывно поддерживала связь со своими друзьями, корреспондентами ленинградской телепрограммы «Пятое колесо», которые вели репортажи с Дворцовой площади, где они встретились лицом к лицу со старыми советскими танками. «Звони на CNN», – требовал телеведущий. Я не могла его разочаровать, сообщив, что у меня нет непосредственного контакта с недавно созданным CNN. На CNN показ перемещения танков по Красной площади в Москве и Дворцовой площади в Ленинграде, а также эйфория и отвага протестующих постоянно прерывались сообщениями о таинственном урагане «Боб»[55], приближающемся к Бостону, и предупреждениями о свечах, трубах и наводнениях. Еще с советских времен я полагала, что всякий раз, когда люди слишком много говорят о погоде, может быть, есть что-то еще, что они пытаются скрыть. За «пустой болтовней» должно скрываться нечто значительное, о чем нельзя говорить. Все эти журчащие ручьи и лесные озера обычно появлялись на советских телеканалах как очаровательные паузы с красотами естественной природы, чтобы уклониться от скандальных репортажей. Разумеется, когда дело дошло до революции, как, скажем, в августе 1991 года, настало время для чего-то совершенно противоестественного, например балета «Лебединое озеро», как чего-то, чуть менее связанного с естественной природой.

Следя за репортажами CNN, 20 августа мой друг с петербургского телеканала кричал в трубку: «Света, что, черт возьми, происходит? Какая катастрофа? Кто такой Боб? Это ЦРУ?» В тот исторический момент отключилось электричество, и я осталась в своем доме в Бостоне в кромешной тьме, без свечей и запасов воды. Я поняла, что далеко не все прогнозы погоды носят идеологический характер, я же обречена пропустить историю.

После августовского путча 1991 года средства массовой информации стали открытыми и вплоть до путинского времени были многогранными, экспериментальными и разнообразными. Но тот эпизод с «Лебединым озером» с удвоенной силой вернется в 2000-е. Многие люди приветствовали перемены, наступившие после падения Берлинской стены в 1989 году и распада Советского Союза в 1991-м. Как настоящие эмигранты, которые знали, что оставляют позади, но не знали, куда направляются. И все же очень многие бывшие советские граждане не считали, что такая эмиграция является их собственным выбором: в русской культуре мы чаще руководствовались чувством вины, нежели рефлексиями и ответственностью. В конечном итоге трудности и ощутимые экономические проблемы переходного периода, а также принудительное забвение жизненного опыта в советское время открывают путь для реставрирующей ностальгии по тому миру, который мог существовать исключительно в их снах, и только в них.

Я впервые вернулась в Россию в 1990 году после девяти лет за границей. По крайней мере на протяжении шести из них я и представить себе не могла, что подобная поездка назад в принципе возможна. В 1981 году на советской границе мне сообщили, что больше никогда не позволят вернуться назад, чтобы увидеться с родителями, и меня лишили советского гражданства. В 1990 году, когда британский авиалайнер начал заходить на посадку и я увидела потрепанное здание Ленинградского аэропорта, я впала в оцепенение и не хотела покидать международную зону. Но я сопровождала свою шестнадцатилетнюю дальнюю родственницу, которая готовилась впервые увидеть собственного отца в России, поэтому мне пришлось подняться и решиться на это ради нее. На протяжении десяти лет я возвращалась по нескольку раз в год, и каждый раз страшилась прибытия и оплакивала отъезд из России и все те крепкие дружеские взаимоотношения, которые там построила. Но едва я оказывалась на борту самолета, меня неизменно переполняло чувство головокружительной эмигрантской радости: вау, мне опять удалось улететь!

Свою книгу «Будущее ностальгии» я начала с антиностальгической пресуппозиции. Для эмигрантов первой волны ностальгия зачастую была табуированной. Более того, эту тоску по дому нередко предпочитали поматросить и бросить политики-националисты и религиозные экстремисты: тоска по более великому отечеству, существовавшему в некий момент исторического времени, который теперь обращается в нескончаемое настоящее. Я определила ностальгию как тоску по дому, которого больше не существует или, быть может, не существовало никогда. Что особенно важно, ностальгия, казалось бы, является тоской по месту, но на самом деле это тоска по иному времени; она также может быть воплощением бунта против необратимости времени, стремлением к более медленным ритмам бытия. В ностальгии присутствует элемент утопии, разве что эта утопия направлена не в будущее, а в прошлое или «в иное время» в более широком контексте.

Чем больше я занималась ностальгией, тем больше осознавала, что она может быть неисцелимой, а ее объект – навеки недостижимым. Куда лучше примириться с собственной ностальгией, так как то, что действительно важно, – это не поддаваться коллективной манипуляции нашими аффектами и прокладывать свой личный извилистый путь тоски. Я выделила «реставрирующую ностальгию», которая является антиисторической и пытается воссоздать пространство великой родины, зачастую эксплуатируя теории заговора и мифы, и «рефлексирующую ностальгию», осведомленную о том, что у нее нет отдельного объекта, и с нежностью исследующую человеческий опыт времени. Ностальгия не всегда ретроспективна; она также может быть перспективной, она может идти окольными путями и открывать неторные дороги, будущее в прошлом, которое так и не воплотилось.

Я стала особенно чуткой по отношению к соблазнам и недовольству, присущим этой странной модернистской эмоции, которая находит наилучшее свое воплощение в искусстве, а вовсе не в политике. И, разумеется, ностальгия теперь уже не та, что раньше. «Скучаете ли вы по России?» – спрашивали меня. «Да, но это вовсе не то, что вы имеете в виду». Или я говорила: «Нет, но это вовсе не то, о чем вы думаете». То, что я обдумывала и чувствовала, оставалось для меня недосягаемым. Я ощущала определенное несоответствие, как будто чем ближе я находилась к собственному дому, тем более чужим он представлялся. Вслед за переживанием-тоски-по-дому приходит и отстраненность от него[56]. Для меня было важно не возвращение домой, а желание быть общественной интеллектуалкой, которая живет историей, делится межкультурным опытом и может стать проницательной наблюдательницей и, возможно, советницей, которая принесет знания на свою первую родину.

В какой-то момент в 1994 году, спустя пятнадцать лет после учебы в педагогическом институте, я решилась навестить свою альма-матер. Я отправилась туда спонтанно и инкогнито с моим молодым человеком – американцем, никого заранее не предупредив. Вход с потрепанной растрескавшейся краской выглядел абсолютно так же, как и раньше. В буфете в темном вестибюле все та же дама-буфетчица продавала пирожки с капустой (хочется сказать – все те же пирожки, они выглядели весьма древними). В женском туалете, который был нашим неофициальным салоном, стоял знакомый запах молодого пота из эпохи до появления дезодорантов, а также несколько первокурсниц с возбужденными раскрасневшимися лицами и размазанными голубыми тенями, которые обсуждали экзамены. Все это было невероятно знакомым, но я еще никогда не ощущала себя настолько не в своей тарелке. Я даже опасалась разговаривать со своим молодым человеком по-английски, чтобы меня не задержали за незаконные контакты с иностранцами. Мы поднялись на третий этаж, где раньше располагалось испанское отделение. Так как мы общались на английском языке, несколько секретарш с подозрением посмотрели на нас сквозь приоткрытые двери. В коридорах было темно и пусто; это, должно быть, было время перед сессией и период подготовки к экзаменам. По мнению моего бойфренда, все это было довольно забавно; он принялся изучать стенгазеты, где демонстрировались достижения и успехи студентов, в основном в виде черно-белых фотоснимков, так, будто цветная фотография еще не добралась до стен педагогического института.

– А вот и ты, – внезапно выпалил он.

– В смысле?

– Это ты, – повторил он.

Я всмотрелась в один из фотоснимков студенческого Научного общества и увидела девочку с длинными прямыми волосами со знакомой белой заколкой, в темных джинсах польского производства и с серьезным взглядом. Позади нее на доске были испанские и каталанские глаголы движения, ориентировочно 1978 год. Невольно возникает вопрос: что же приключилось с той девочкой? Быть может, она стала научной сотрудницей этого института? К сожалению, у нее была фамилия Гольдберг, поэтому она устроилась учительницей в английскую школу где-то на окраине города. Как могло случиться, что persona non grata и «предательница родины», которую попросили отчислиться из института в 1979 году и никогда не звали обратно, все еще красовалась на доске Научного общества? Мой профессор мог поплатиться строгим выговором от политотдела вуза или смещением с должности за то, что оставил ее там. Неужели профессор испанского и баскского языков М. В. с ностальгией сохранил там фото на черный день? Была ли это обыкновенная советская халатность? Может быть, они стремились избежать «утечки мозгов» и хотели оставить Светлану Гольдберг в ее альма-матер? А может, с 1978 года не было новых исследований, посвященных испанским глаголам движения?

Каким-то образом Светлана Гольдберг задержалась в студенческом Научном обществе в 1978 году и последние пятнадцать лет обитала в этом слабо освещенном ленинградско-петербургском коридоре, а Светлана Бойм поступила в другой университет, стала профессором и спаслась. По крайней мере она сама так думала. В 1990-е годы я возлагала надежды на то, что смогу быть настоящей русско-американкой и служить обеим культурам. Само собой, мне не удалось бы сойти за свою в обеих странах, несмотря на мой безупречный русский язык. Все дело в тех жестах и той неуместной улыбке, которые выдавали меня на улицах Санкт-Петербурга и Москвы. И еще кое-что: всякий раз, когда я спотыкалась, прогуливаясь по улицам своего родного города, я говорила «shit» или «ouch» всегда по-английски, также выдавая себя. После 1996 года я стала ощущать то, как меняется русский Zeitgeist[57], обращая внимание на культурные проекты, новую архитектуру, урбанистические трансформации, такие как строительство невероятной копии храма Христа Спасителя и крупнейшего торгового молла в России с крымскими мотивами в центре Москвы (Крым наш! Крым российский! – это было на повестке дня у мэра Москвы Лужкова, но тогда к этому не относились слишком серьезно и никто не возражал против нескольких располагавшихся неподалеку от Красной площади объектов, которые являлись прообразом того, что произойдет впоследствии), а порой и на те книжки, которые распространялись в огромном количестве. Летом 1999 года открывалось еще так много возможностей: у нас были беседы о свободе в прокуренных кафе, встречи с потенциальными либеральными кандидатами на пост премьер-министра. Все это кончилось в начале 2000-х годов; я отказалась от идеи иметь двойное гражданство, если не де-юре, то хотя бы де-факто. В 2003 году милиционер остановил меня в центре Москвы.

– Ваша национальность? – спросил он.

– Что? – я пребывала в недоумении.

– Национальность, – грубо бросил он, – ваши документы.

– Я еврейка, – сказала я, – а по паспорту американка.

– А, ладно, – ответил он, – не беспокойтесь. Я подумал, что вы кавказской национальности. (На жаргоне их еще именуют «черными».)

Это был период, когда один вид этнической дискриминации оказался временно вытеснен другим; я по-прежнему была в его глазах небелой, разве что менее опасной небелой. Именно тогда пришло понимание того, что Света, которая говорит по-русски без акцента, – такое же вымышленное создание, как Сусанна, la Gallega или Сьюзанн – американские академические ученые. Россия не приемлет имен, содержащих дефис; ты не можешь быть русской и еврейкой, американкой и каталонкой, например. Всегда или-или, в большей степени, чем во многих других уголках мира. Взаимодействуя с российской культурой, вы обычно попадаете в разряд патриота или предателя и крайне редко – толкователя.

Сентябрь 2001 года переориентировал жизнь многих людей и обратил их внутрь себя. Лично для меня в период правления Владимира Путина в России и Джорджа У. Буша в США десятилетие, начавшееся с 2000 года, было временем забвения и составления книги об альтернативных концепциях общественной свободы, которая тогда исчезала по всему миру. Свобода – это «новое начало и чудо бесконечной невероятности», эти слова Ханны Арендт открыли целый мир вдохновения. В книге я задавалась вопросами о том, как жить с неопределенностью, как творить в публичном пространстве и делать новое начало возможным, не отказываясь при этом от исторической и личной памяти. В русской концепции всегда существовало противоречие между внутренней свободой, иначе говоря, тем, что «свободнее настоящей свободы»[58], в чем русские преуспели, и отсутствием политических свобод в диапазоне от эпохи абсолютной монархии до сталинизма. В русской культуре зачастую куда важнее ощутить себя свободным в моменте, нежели научиться жить в условиях свободы. Радикальное и по большей части кратковременное освобождение ценится выше осознанной борьбы за права и свободы.

В сущности, позитивная концепция свободы (а не освобождения или независимости) зародилась в Афинской Республике; она имела отношение к общественной, а не к личной свободе и особенно ценилась бывшими рабами и иммигрантами, у которых была возможность стать гражданами Афин. В какой-то степени это касалось именно посторонних, которые должны были восхищаться возможностью жить свободно и ценить то, что местными жителями, по всей вероятности, воспринималось как должное. Что же до концепций внутренней свободы, восходящих к более поздней империалистической эпохе, то они стали частью общественной архитектуры. Стоики говорят об «акрополе души», когда другой Акрополь лежит в руинах. Общественное пространство свободы было пространством со-творчества, перформансом с социальными условностями, законами и институтами, при этом не ограничивавшимся технократической практикой и открывающим пространство для индивидуальной спонтанности и диссидентства.

В общем и целом я попыталась переосмыслить гуманистическую и политическую концепцию общественной свободы, о которой грезили восточноевропейские диссиденты и другие посттоталитарные мыслители, ставившие ее выше капиталистической экономики. Работа над книгой о свободе была в большей степени уединенным делом, нежели работа над книгой о ностальгии. Я обнаружила, что моих читателей больше интересовала утопическая привязанность к прошлому, чем неопределенность в настоящем и будущем. После того как я сама столкнулась с неопределенностью, я вышла замуж за своего давнего американского бойфренда. Мой nom de plume[59] – Светлана Бойм – тем не менее остался неприкосновенным.

В период правления Путина я перестала посещать Россию. У себя в Бостоне я неожиданно включилась в спонтанный арт-проект. Я вырезала фрагменты из фотографий, сделанных во время поездок по России и Восточной Европе в 1990-е годы, порой – из фотокарточек, существовавших в единственном экземпляре и не имевших негатива. Затем я начала компоновать из них коллажи, искажающие образ дома и сохраняющие неточности, ошибки выдержки и нарушения резкости. Вместо неподвижности приклеивания я предпочла выбрать развлечение с вырезанием и перемещением фрагментов поверх старых обоев. Но в конечном итоге универсальный клей и привычные рамочки превратили эти эфемерные проекты в арт. Затем я начала работать с элементарными единицами движения. В моих медиапроектах «Фантасмагории истории» и «Многозадачность с облаками» исторические образы исследовались на основе случайностей и человеческих ошибок, а также проявлялись присущие им расколы времени и его патина. Я использовала синкопированное движение, чтобы собрать изображения в единое целое, подмигивая Набокову и его оде пропущенным ритмам. Это было «нулевое» десятилетие XXI века, и хорошо ли, плохо ли, но «конца истории» все еще было не видать. Мой разрозненный архив был разбросан по всему дому, и я лишь пожала плечами в ответ на предложение написать эмигрантские воспоминания. На самом деле я опасалась того, что, как представлялось, было моим собственным ностальгическим обращением. Я искала забвения во имя нового начала.

И вот я обнаружила такой веб-сайт, как Improbable Reality – «Невсамделишная реальность», – и он казался идеальной новой платформой для интеллектуальных экспериментов. Идея публиковаться под своим подлинным именем (или подлинным лицом!) была чужда свободному духу тех ранних дней интернета. Сайт Improbable Reality требовал наличия интересного псевдонима и высокого уровня дискуссии. Он фокусировался на философском поиске и поддерживал форумы о природе реального, о свободе и памяти. Я подумывала над использованием имени Зенита в качестве своего псевдонима – Зенита, вольная цифровая пионерка без красного галстука, – но в итоге остановилась на имени Свобода. Этого никто не понял: они посчитали, что я мужчина, неформально называли меня «Свобо» (надеюсь, меня не перепутали со Слободаном[60]).

Ненастоящая реальность вскоре взяла верх над настоящей, и я обнаружила, что чаще пишу другим обладателям псевдонимов с философским складом ума, вместо того чтобы отвечать на адресованные персонально мне электронные письма. У нас были развернутые дискуссии о законе и свободе, наслаждении и памяти. Весьма характерной была одна непрерывная ветка дискуссии между профессором права с пафосным псевдонимом и двумя дамами-учеными. Одна из них представляла аналитическую феминистическую точку зрения, в то время как другая была немного идеалистичной и восторженной. За профессором, как правило, оставалась кульминационная фраза и последнее слово, а остальные почему-то любезно это принимали.

А потом однажды сайт Improbable Reality пережил кризис идентичности. В связи с тем, что домашняя страница переезжала на другой сервер, организаторам потребовалось проверить данные аккаунтов пользователей. Тогда-то они и обнаружили, что «профессор права», споривший с двумя учеными-феминистками, всех виртуально разыграл. На деле он выдавал себя за трех персонажей одновременно, что позволяло сделать двух вымышленных женщин-ученых чуть менее смышлеными, чем он сам. У основателя сайта Improbable Reality, студента философии из Амстердама, был кодекс чести. Каждый из участников имел право выбрать себе вымышленный аватар, но затем они должны были вступить в реальный содержательный диалог с ДРУГИМИ, а не только с самим собой. Это был старый добрый виртуальный салон, где мы отказывались от повседневной идентичности ради интенсивного интернационального диспута на значимые темы. Вы можете выйти за рамки своего повседневного «я», но вам все равно придется прислушиваться к другим. Я коротко обменялась с основателем электронными письмами и полагаю, что Зенита-Свобода была единственной женщиной на сайте. Затем домашняя страница переехала на новую платформу с более безопасным паролем, который я со временем позабыла. Таким образом, сайт Improbable Reality был утрачен, как и другие мои эфемерные родины.

Мой первый тайный цифровой роман был, само собой, на испанском языке, на никому не знакомом поэтическом диалекте испанского языка, с множеством перерывов и искусно сконструированных пауз. Он преодолел множество границ и раздвинул пределы текста и тела. Все началось с недвусмысленных ухаживаний. Мой анонимный корреспондент Икс прекрасно знал «Будущее ностальгии», так, будто именно он был подлинным адресатом книги. Икс утверждал, что мы никогда не встречались за пределами текста, и продолжал старомодные ухаживания, перемежая цитаты из «Дон Кихота» и аргентинской поэтессы славянского происхождения Алехандры Писарник[61]. Мы беседовали о нашем изгнанничестве, о юных пионерах в холодном и жарком климате, о поэзии и синкопах. Кто бы смог перед этим устоять? Это был старомодный эпистолярный роман, а вовсе не виртуальные свидания. Мы придумали свою собственную уникальную интеллектуальную базу и тайный язык; правда, мой корреспондент не захотел переносить все это в невиртуальное пространство. Икс порой бывал вездесущим, а иногда бесконечно неуловимым.

По мере того как мы углублялись в язык, писали все чаще, едва касаясь нежных кнопок клавиатуры, буквально читая эмигрантские мысли друг друга, я начала понимать, что в моем испанском недостает оттенков волнения и иронии. Моя ленинградская фонетическая подготовка тут оказалась бесполезной, но я не признавала своих лингвистических ограничений. В одном из особенно сложных писем я запуталась в паутине намеков и внезапно наткнулась на строку, не имевшую смысла с точки зрения грамматики испанского языка: «Y que vas a decir si fuera una ella?» Я решила проигнорировать эту аграмматическую строку. (Попробуйте использовать гугл-переводчик, уважаемый читатель.) Мой корреспондент был напуган моим молчанием:

– Ответьте, пожалуйста. Неужели это так ужасно, если окажется, что я – она?

И что, мой caballero andante[62] тоже являлся La Belle Dame sans Merci[63], – полиморфной и разносторонней. Некто, кому эрос языка достался от природы. Я была для нее Ezbed-lana, это мое имя безраздельно принадлежало ей; оно был зарезервировано для этого необычного романа между двумя эмигрантками с разных континентов. Нет, я писала не себе; на сей раз у меня был реальный адресат.

Сейчас, садясь в переполненный вагон метро, я слышу, как меня зовут: Света, Сусанна, Светка, Светлана. Оборачиваюсь, словно в машине времени, и никого не узнаю. Я познакомилась со слишком большим количеством людей в разных разрозненных вселенных, поэтому я больше не связываю между собой имена и лица, они неосязаемо витают в пространстве, словно сложенные из бумаги снежинки на советских новогодних вечерах. Эти имена жили со мной, словно персонажи недописанных романов, которых едва набросали и бросили, прежде чем им удалось реализовать весь свой потенциал. Я пыталась сойти за свою в слишком большом количестве стран: в России, США, Испании, снова в России, снова в США. Вот и пришло время принять собственное «я» с его неприемлемым акцентом. Но когда же эмиграция окончательно кончится? Только недавно меня осенило, что это был не единичный переход границы, а путешествие длиной в жизнь, которое я не могла контролировать. Как будто внутри меня работал загадочный двигатель, который заставлял меня ходить зигзагами, словно шахматного коня. Виктор Шкловский писал в 1920-е годы, что он и его друзья все еще продолжали играть в игру по определенным правилам, – разыгрывая шахматную партию, – но мир вокруг них уже был вовлечен в куда более суровый театр проб, ошибок и произвола. Эмигрантка – дитя противоречий: жесткая и уязвимая, чрезмерно серьезная и заядлая мастерица маскарада, внешне скептическая, внутренне доверчивая. Никогда не бросавшая непринужденное «Я люблю тебя», но всегда мечтавшая произнести эти слова и сделать это со всей ответственностью. Порою – ясновидящая, а иногда умышленно слепая, увлеченная стремлением к будущему и страхами перед непогребенным прошлым той страны, которой уже не существует. После того как в вашей жизни, как и в моей, сбываются невероятные вещи, вы начинаете полагаться на исключения из правил и верить в собственную удачу. Это не самая лучшая затея. Эмигрантка – это трикстерша, которую легко обхитрить в ее же игре. Она клюет на мошеннические схемы-пирамиды счастья, и ее вновь и вновь обманывают, неважно, выглядит ли эта схема как идеальное гнездышко для представителей среднего класса, которое порой становится предметом ее зависти, с нежным лежанием в постели в обнимку, с меньшей долей писательства и большей долей жизни, или идеальное сообщество интеллектуалов в некоем месте с хорошим климатом, неплатонический симпозиум для женщин. Эмигрантка – легкая добыча как для невероятных приключений, так и для обещания безопасности и комфорта. Она – неудержимый игрок, который внезапно осознаёт, что уже не владеет правилами игры. Есть искушение превратить изгнание в метафору; изгнание из рая, изгнание в гуманитарные науки, изгнание в искусство.

Если вам довелось прибыть в Америку ребенком иммигрантов и посещать американскую школу, а затем и курсы писательского мастерства, то вам известен определенный жанр повествования об иммигрантском опыте на американском английском языке; ваши сочинения – прекрасно упакованный продукт, потому что иностранные товары, которые вы продаете, являются одомашненными и предназначены для целевой рыночной ниши. Иммигрант, приехавший в США во взрослом возрасте, навечно останется косноязычным и никогда не сможет избавиться от чужого синтаксиса. Вас одолевают смешанные чувства: чрезмерная благодарность к своей новой родине и признание собственной непричастности к ней, ваше смущение и ваш трикстерский задор. Упаковка метафор и опыта дается вам труднее; вы навеки запутались в паутине смешанных чувств, словно старые комедианты из буффонады. С одной стороны, вы порой чрезмерно увлечены своей второй родиной, вопреки всему; с другой стороны, вы слишком смущены собственной непринадлежностью; с третьей стороны, излишне многословны и благодарны за мелочи; с четвертой, очень щепетильны по отношению к мельчайшими деталям зарубежной жизни; с пятой стороны, неуклюжие и измотанные, хладнокровные и собранные; с шестой стороны, «такие душевные (эмигрантские) состояния все время обрастают дополнительными “передними конечностями”», – пишет набоковский хваткий эмигрант о своем менее успешном собрате-émigré Тимофее Пнине. Эмигрант – сороконожка («centipede») со множеством ноющих конечностей.

Когда мы, советские беженцы, прибыли в США из СССР, мы получили короткие и простые уроки хорошего американского английского: избегайте длинных русских предложений, не используйте слово «возможно» и безличные конструкции, не ходите вокруг да около, демонстрируйте свою агентность[64]. Вы несете ответственность за свои действия, поэтому просто скажите: «Я сделал то, то и то».

– Но в русском языке у нас есть пословица: «Я – последняя буква алфавита».

– Никаких «но», а также избегайте и пословиц. Их никто не понимает.

– Но может быть…

– И еще одно: никогда не пытайтесь шутить. Вы и так забавные.

Когда я пишу от лица различных персонажей, это помогает мне примирить мой русский и американский стили, по крайней мере на какое-то время. Зенита, Сусанна, Светлана – они застали меня врасплох. В этой книге они пересекаются, время от времени натыкаясь друг на друга. Вместе они рассказывают «коллективную историю» перехода от внутренней эмиграции к реальной эмиграции и иммиграции, историю двойной жизни и множества точек зрения. Жизнестойкость иммигрантов зиждется на забвении и стремлении к труду во имя нового начала. Чего же мы добиваемся, оглядываясь назад?

Я скучаю по Зените – дитю шестидесятых – так же, как скучаю по молодому смеху своей матери, замысловатой прическе, переполненным пляжам и забавным отцовским значкам «КЗБЗ» и «КИНО». Зенита, названная в честь космической футбольной команды, – та, кому не нужно эмигрировать. Ей нравилось быть юной пионеркой именно благодаря этому пугающему алкогольному дыханию неуклюжего пионервожатого, чьи дрожащие пальцы завязали слишком свободный узел на ее шее во время потрясающего ритуала посвящения. Маленькая Зенита стремилась сделать вид, что это не испортило ей день, это того стоило. И с того самого момента ей всегда хотелось улучшить систему изнутри, постараться сделать ее лучше, а не бросать. В девять лет Зенита без особого успеха пыталась стать хорошей фигуристкой, по крайней мере на паркетном полу в родительской комнате. Она мечтала отправиться в космос и построить второй дом на Красной планете, словно Аэлита, царица Марса[65].

В одиннадцать лет, проявляя некоторый интерес к иностранному д’Артаньяну, она все еще шла по стопам молодого Владимира Ульянова-Ленина в его подпольной деятельности и сочиняла множество тайных посланий, призывающих к новой революции, записывая их молоком из хлебной чернильницы. Нам всем понравилась эта история. В одном из своих подпольных укрытий или даже в царском застенке Ленин оказался без письменных принадлежностей. Все, что ему давали, – это каша, молоко и хлеб. Он ел кашу для восстановления сил, а затем делал чернильницу из хлебного мякиша и наливал в нее молоко. Он обмакивал палец в молоко и записывал важные революционные директивы, невидимые для тюремных охранников. Его адресат брал бесценную бумагу и приближал ее к пламени, чтобы прочесть. Пожалуйста, попытайтесь повторить это дома. Нам с Зенитой нравилось это революционное письмо белым по белому; вчерашнее молоко на пожелтевшей бумаге. И вот, когда вы подносите бумагу к газовой горелке (или пламени костра), то видите, как в середине страницы постепенно появляются дрожащие буквы с выжженными тенями.

Зенита преуспела в литературе и математике и даже получила почетную грамоту на детской математической олимпиаде. К четырнадцати годам в средней школе Зениту начал основательно раздражать ленинизм, и она решила искать «подлинного Маркса» за пределами нескольких заученных и предварительно усвоенных цитат из школьной методички. Когда она принялась грезить о марксистской революции, то невольно воспроизвела полемику между троцкистами и левыми эсерами приблизительно образца 1919 года. А затем последовало то «чрезвычайно важное и срочное классное собрание» в седьмом классе под председательством самого директора школы и в присутствии всего школьного совета. Это было публичное отречение от «изменников Родины» и их подельников. Причиной этого обязательного официального собрания стал отъезд из Советского Союза одного из наших учеников, Марка, семья которого собралась эмигрировать из Советского Союза в Израиль.

В подобных случаях настоятельно рекомендовалось проводить такого рода собрания, но наши местные руководители проявили необычайное рвение и инициативу. Классная руководительница попросила всех учеников, у которых в классном журнале в графе «национальность» значилось «еврей», встать и отречься от международного сионизма и космополитизма. В нашем классе было четыре или пять евреев и несколько скрытых евреев, которые в данном случае – не в счет. Первый ученик по фамилии Иоффе (я помню это как вчера) вызвался с энтузиазмом; поднялся еще до того, как подошла его очередь по алфавиту, и осудил сионистскую космополитическую западную пропаганду. Следующей была Светка Гольдберг (она же Зенита), числившаяся еврейкой. Она просто встала. И абсолютно ничего не говорила. Она стояла, сжав губы, словно партизанка. Возникла долгая неудобная пауза. Легкое волнение и шепот, но по большей части тишина. Директор и староста тоже хранили молчание. Они пытались говорить: «И?», «Ну?» – но потом прекратили. Все пребывали в тихом оцепенении на протяжении пяти или десяти минут. Это походило на чеховскую пьесу, разве что в разоренном саду не звучала скрипка.

Молчание продолжалось до тех пор, пока один из детей номенклатурщиков, высокий и симпатичный Миша, сын ректора университета и вовсе никакой не еврей, не поднялся со словами: «Я думаю, нам не следует так поспешно осуждать Марка: он просто послушный ребенок своих родителей, которые эмигрируют». Ни Зенита, ни Светлана не помнят, что было дальше. Только это заявление спасло всех и каким-то образом позволило школьным аппаратчикам сохранить лицо и закруглить собрание. В конце Светка-Зенита пожала Марку руку, и это сберегло его от горьких слез. Марк, кстати, вышел на связь спустя десять лет: он уже проживал в Канаде, где обучался на раввина. Он до сих пор помнит эту историю. Светка в тот самый момент могла подумать об эмиграции, в то время как Зенита твердо стояла за справедливость внутри страны. (Светка позабыла рассказать тебе эту историю? Она вечно забывает о значимых вещах.)

Зенита продолжает оставаться сосредоточенной. Попраны великолепные слова о справедливом обществе, мире, интернационализме и любви между народами! Пора снова делать записи молоком, белым по белому, но уже иного рода. Она стала посещать тайные собрания малочисленной группы местных диссидентов, которые читали нелегально ввезенные главы из книги «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына и еще более будоражащую книгу «Лолита» неизвестного писателя-эмигранта Владимира Набокова. (Светке об этом не говорили. Встречи проходили неподалеку от дома, где они жили, попасть туда можно было через их двор. Подруга Светки по литературному клубу, поэтесса Александра Нефёдова, она же Александра Смит, тоже отправилась туда, но поклялась хранить это в секрете от всех, в том числе от Светки.) Литературный стиль Набокова показался Зените чрезмерно витиеватым и перегруженным, на ее вкус, и тема была шокирующей, но отдельные пассажи были превосходными. Зе-ни-та не сумела дочитать Ло-ли-ту в ту ночь, когда ей позволили взять книгу домой. Она уснула, ее свидание на одну ночь с Набоковым оборвалось преждевременно. Она по-настоящему прониклась Солженицыным и попыталась разузнать больше о том, что пережила ее бабушка Соня в ГУЛАГе.

Зенита любила балтийские курорты, такие как Зеленогорск, завоеванный Советским Союзом в период Советско-финской войны, где до сих пор сохранились большие и богато украшенные загородные дома, построенные финнами и экспроприированные советской властью, которые придавали этому месту иностранный колорит. Там же находились протяженный песчаный пляж с дюнами и лабиринт с бесконечными клумбами, на которых красовались воодушевляющие лозунги из незабудок, одуванчиков, колокольчиков, хризантем. В отличие от Светки, она противилась тому, чтобы влюбиться в Сашу Б., сына полковника, который изучал французский и приторговывал из-под полы, обмениваясь товарами с туристами из Финляндии.

Зенита не могла влюбиться в того, кто не читал Пастернака и еще меньше знал о Марксе и прибавочной стоимости. Это для Светки движущей силой было то самое приключение свободы, а порой и просто приключение, в то время как Зенита находилась в поиске настоящей любви. Она была готова ее дожидаться. Коктебель очаровал ее пурпурным туманом и сапфическими[66] холмами. Она приобрела фотокамеру «Зенит» и сделала великолепные кадры, запечатлев коктебельские заборы и тени, ложившиеся на нее и ее друзей на волнистом песке. Она закусывала воблой и выслушала множество разговоров о выезде, где под словом «выезд» подразумевался отъезд навсегда.

Она слушала внимательно, но уже познакомилась с Юрой, своим однокурсником по специальности математическая лингвистика в педагогическом институте. Поначалу он был робок, и она не была уверена, воспринимает ли он ее всерьез. Она опасалась, что его могла соблазнить Ирка Сидорова, дочка профессора права с солидными связями. Но тут Юра приехал в Коктебель, она увидела его как раз в тот момент, когда собиралась встать в очередь за пивом и воблой, и спросила: «Простите, кто следующий?» – «Я следующий, – негромко произнес он. – За тобой». У Юры было множество личных чаяний и амбиций, он собирался обучаться математической лингвистике, чтобы освоить космическую связь или как минимум изучать альтернативные модели Вселенной посредством семиотики, как это было впервые сделано в Тартуском университете в Эстонии. Он был высокого роста, с бликующей ямочкой на щеке и с серьезным выражением серых глаз. В те дни было совершенно не в моде говорить что-либо откровенное, но я могла бы себе вообразить (ведь я не делала этого сама и не имела представления о том, каково это), я могла лишь догадываться, что они действительно тихонько шептали друг другу «Я люблю тебя» на фоне мерцающих волн. А может, им вовсе и не нужны были ни мерцание, ни слова. Но они совершили то, что совершили, отбросив в сторону преграду иронии.

Разумеется, Зенита на сдержанной церемонии во Дворце бракосочетаний вышла замуж за Юрочку, а позже страдала от нескончаемых упреков со стороны его беспощадной матери-еврейки. Поначалу она никак не могла поладить со свекровью, но потом они обзавелись отдельной однокомнатной квартирой, бог знает благодаря каким связям.

Примерно через год они совершили свадебное путешествие по Крыму от Коктебеля до Бахчисарая, до Чуфут-Кале, тайных городов караимов. Караимы были мистическими и мистифицирующими; временами они стояли на том, что являются исконными и наиболее аутентичными иудеями, а в других случаях, когда быть евреями оказывалось невыгодно, они утверждали, что не являются таковыми. Таким образом, они не платили «еврейские» подати русскому государю и не преследовались нацистами во время Второй мировой войны. От них сохранились впечатляющие надгробные камни с осыпающимися буквами на иврите и патиной забытого прошлого. (Но это уже совсем другая история.)

Первая фотокарточка: Зениточка стоит в своем откровенном польском бикини, а Юра застенчиво склоняется и крепко прижимает ее к своей волосатой груди. Вторая фотокарточка: караимские камни, расходящиеся трещины вокруг буквы «хей». В застойные 80-е разговоры об эмиграции превратились в шумовой фон для многих еврейских семей. Но мать Юры имела допуск[67] и не могла получить выездную визу, а без нее они не стали бы уезжать. В самом деле? Может, обсудим? Нет, об этом не может быть и речи. По какой-то причине Зенита никогда интуитивно не стремилась к отъезду. Она не любила работу школьной учительницы математики и продолжала свои небольшие писательские эксперименты: короткие документальные рассказы из жизни ленинградских дворов, стихотворения в прозе о кроваво-багряных осенних листьях, танцующих на электрических проводах, и розовоперстом полярном сиянии. Она прекратила писать стихи, как только родился маленький Боря.

А потом наступила гласность, за которой последовала перестройка, и жить, по словам Маяковского, стало веселее. Зенита увидела те книги, которые читала только в самиздате, в полуофициальном ходу, и была готова стать активным участником переходного периода. Казалось, что ее былая внутренняя эмиграция теперь подготовила ее к открытой общественной жизни. В августе 1991 года она вышла на Дворцовую площадь, чтобы встретиться лицом к лицу с танками. В девяностые годы она посещала множество общественных дискуссий и даже опубликовала свои журналистские работы и фотоснимки. Учить школьников становилось все интереснее, хотя платили за это все меньше и меньше.

Но по мере того как 1990-е пошли на спад, после 1996-го Зенита стала переживать что-то вроде кризиса среднего возраста. Боречка в школе с нуля начал заниматься бизнесом, Юра казался отчужденным и утомленным, а она все реже обращалась к написанию своих сочинений. Да, они замечательно отдыхали за границей, в Европе и даже в Турции, но они были там лишь туристами, узнавая больше о самих себе на фоне отлично подходящих для семейных фотоснимков пейзажей.

Примерно в то же время, ориентировочно в 1998 году, Зенита познакомилась с приглашенным профессором из Америки, гламурной Сусанной-Светланой, которая немного походила на нее, разве что ее походка была совершенно другой. Она держалась как человек, которому необходимо оставлять вокруг себя свободное пространство, ни на кого не опираясь, двигаться по своему пути. Но и в ней было нечто бесприютное. Она путешествовала налегке, настораживалась, когда незнакомцы называли ее Светкой, и отказывалась добавлять к своему имени какой-либо уменьшительно-ласкательный суффикс. Но Зенита чувствовала, что Светлана жила в магическом расширяющемся мире. Ее старомодный ленинградский русский с иноязычной интонацией превращал каждую фразу в повисающий в воздухе вопрос. Ей и в голову не приходило спросить Светлану, счастлива ли она в любви. Было очевидно, что она встала на жизненный путь с большой буквы «П».

В тот вечер Зенита, как обычно, разругалась со своим сыном Борькой, который притащил домой очередные новые «бренды», она оставила Юру смотреть тревожные новости по телевизору, надела югославский халат, а затем легла, повернувшись лицом к стене со старыми желтыми обоям в своей советской спальне, размышляя о том, каково это – быть Светланой и засыпать в чужеземной комнате, окрашенной в «тосканский красный»[68]. Она немного поплакала о своих потенциальных жизнях, но потом посчитала овец, как наставляла ее мать: «Посчитай овец и представь их: раз, два, три, белая, серая, черная…» – и уснула, прильнув к любимому телу Юры. С утра Зенита нанесла крем вокруг глаз, чтобы скрыть синяки. Ведь синяки – это просто часть жизни.

Зенита осталась стойкой и сильной. Порой она с упреком и недоверием смотрит через мое плечо, когда я смотрю в потолок, позволяя гневным коротким замыканиям мыслей превозмочь мои лучшие идеи и искорки чуда посреди разбросанных книг и фольги от шоколадок. «Ты та, кому достались все наши возможности…» В глубине души я знаю, что Зенита права, и без нее эта книга никогда не была бы написана. Светлана Бойм – ученая и писательница – судя по всему, та из нас, которой удалось преуспеть больше остальных, но следы других девочек с недописанными судьбами время от времени просачиваются в ее упорядоченную прозу. На протяжении некоторого времени Светлана умудрялась дирижировать всеми нами в формате экспериментальной симфонии. Она восприняла этот синкопический опыт изгнаннических чувственных деталей, жизни, лишенной синтеза, сопротивляясь ослепляющим идеологиям и реди-мейдовому административному мышлению и никогда не прекращая исследовать новые пункты назначения для эмиграции.

Но тут непостоянная Фортуна сыграла злую шутку. Сначала Светлана случайно сломала ногу на берегу реки Чарльз. Она сделала множество фотоснимков игривых теней на покрытой волнами поверхности реки и задалась вопросами: что же на самом деле сломалось внутри нее и какой фантомной конечности она лишилась? Она, как всегда, решила сыграть в легкомыслие, предаться со-творчеству с бедой и не делать из своего кризиса среднего возраста чего-то большего, чем следует. А потом ее многолетний американский брак сломался – так же внезапно, как и конечность, – и это каким-то образом оказало воздействие на саму основу ее личности. Она усвоила такой парадокс: для приключений, сопряженных с мобильностью, необходим крепкий и устойчивый костяк. Мобильность и безопасность обеспечивают одни и те же суставы. Бо́льшую часть своей жизни она пыталась преодолеть непредсказуемость, но всегда с существующим где-то на фоне ощущением личной безопасности и товарищества, неважно, реальным или воображаемым. Столкновение лицом к лицу с незащищенностью и неопределенностью в среднем возрасте без эмигрантской жизнестойкой энергетики казалось невыполнимой задачей.

В этот момент на свет появилось последнее из наших воображаемых созданий – отчаянная авантюристка по имени Лана-Иланка, женщина неопределенного иностранного происхождения, еврейская космополитка, заядлая путешественница и робкая любительница виртуальных свиданий, также известная как Ilanka66. («Привет, красотка. ЛОЛ».) Она представлялась как «привлекательная, в меру умная университетская преподавательница и художница». Иланка, непредубежденная, очаровательно меланхоличная, с которой легко переписываться онлайн, а порой и «пересечься за чашечкой кофе», была наименее счастливой из всей моей компании. Иланка внезапно осознала, что после тридцати лет в Америке она здесь чужая, и не только для себя самой. Этот позднейший отложенный эмигрантский шок пережить было сложнее всего. Ведь она уже заслужила свою принадлежность, не говоря о «милом» характерном акценте. Неужели вечно придется отвечать на вопрос «откуда ты», которым тебя обременяет любой посторонний незнакомец? Она все пыталась сойти за свою – с дефисом или что-то вроде того; обычный человек с немного необычной биографией, однако для большинства она оставалась экзотической женщиной, интересной для свиданий, но, похоже, слишком эксцентричной для повседневной жизни. Легко привязываться к иностранцам, а потом бросать их так же быстро, как вы их цепляете; они не являются частью вашей семьи и никогда ею не станут. Иланка начала ощущать себя чужой в своем почти родном Бостоне со своими лучшими друзьями, разбросанными по всей Европе и Нью-Йорку. Иланка приходилась дальней родственницей предприимчивой Сьюзанн-Сусанне. Разве что Сьюзанн была молодой, она наслаждалась своим творческим остранением и уединением, чувствуя себя в безопасности. Вместо этого творческого уединения, когда вы поддерживаете диалог с собой и другими, Иланка ощущала себя изолированной и непередаваемо одинокой. Уединение – это когда вы разговариваете со своими лучшими демонами; одиночество – это когда такой диалог кажется невозможным. Наша стройная Ilanka66 с великолепной стрижкой и крутыми очками так замечательно смотрелась на бумаге, но в реальной жизни оказалась самым слабым звеном.

Зенита, Сусанна, Иланка – все они застали меня врасплох. Я не готовилась к тому, что они проявят себя. До момента кризиса Сусанна и Зенита мне не отвечали, а Иланка казалась не более чем моим виртуальным аватаром для свиданий. Каждое из имен – это конечность со своим фантомным наслаждением и болью. У них есть свои разветвляющиеся линии жизни, которые зачастую ускользают от меня. Мы независимы друг от друга, но в то же время отчасти созависимы. Мы меняемся ролями и играем в музыкальную игру «займи свободный стул», а порой происходит неудача, провал, падение. И остается та безымянная девочка, которая обожала играть в прятки, потому что верила, что всякий раз, когда она прячется, ее непременно найдут. Возможно, объединившись вместе, этот коллектив из воображаемых братьев и сестер сможет помочь единственному ребенку?

Я читала, что лучшее лекарство от фантомной боли – это принцип зеркала, позволяющий разобраться с потерянными конечностями, которые нас преследуют. Эта книга – попытка воплощения принципа зеркала. Я никогда не хотела окончательно ассимилироваться и вписаться в пресловутый американский плавильный котел. Я также не желала аффирмации своей эмигрантской идентичности и теплого отношения со стороны сообщества приезжих. Я надеялась на третий путь: ход конем. Вовсе не для того, чтобы пытаться ассимилироваться, а для того, чтобы меня окружали другие, непохожие друг на друга, чтобы принимать участие в приключении жизни. Персона некогда являлась маской в греческой трагедии, но ношение этой маски было не просто маскировкой, а раскрытием глубинного «я». Для меня личная integrity всегда была важнее когерентной личной identity. Ни одно из двух этих слов: «integrity»[69] и «identity»[70] – не имеет точного эквивалента в русском языке. (Само собой, «души» и «правды» там в достатке.) Может быть, подобного рода integrity без полной интеграции можно обрести в пылком диалоге с другими посредством обучения и исследований нашей последней воображаемой родины – тоски по мировой культуре?

В годы обучения в аспирантуре, когда я прогуливалась по эмигрантским районам города, а затем ехала в переполненном метро до университета, мне никогда не приходило в голову, что это – башня из слоновой кости или какая-то свободная автономная зона. Это были взаимосвязанные пространства, одно перетекало в другое, словно коридоры коммунальной квартиры и железнодорожной станции в моих сновидениях. Вопросы человеческого страдания, перемещения, мирового чуда, человеческого общения не представлялись мне сугубо академическими. Моя исследовательская работа помогла мне осмыслить собственный эмигрантский опыт и разделить его с другими. Во всяком случае, связь между жизнью и исследованиями казалась слишком постоянной.

Словосочетание «башня из слоновой кости» далеко не всегда носило негативную коннотацию; оно восходит к речи влюбленного в «Песни песней»: «Шея твоя – башня из слоновой кости». Речь идет о красоте тела возлюбленной, это описание амурной архитектуры космоса. Негативную коннотацию выражению придали ханжеский XIX век и антиинтеллектуализм. Впрочем, действительно существуют ученые, которые полностью посвящают свою деятельность работе в узких рамках дисциплинарных знаний, но на обеих моих родинах – в СССР и США – этим понятием слишком часто злоупотребляли с целью поставить под удар интеллектуалов и критически настроенных мыслителей. Я, пожалуй, остановлюсь на башне возлюбленных, имеющей форму авангардной спирали и напоминающей башню Татлина[71]. Перед лицом колоссального неравенства в Соединенных Штатах Америки (и менее признаваемого неравенства в Советском Союзе и России соответственно) башня из слоновой кости – далеко не самое опасное место. Я знаю, насколько непопулярно это подмечать, но на самом деле это не что иное, как популярная культура Соединенных Штатов Америки, предельно далекая от демократии и порожденная индустрией развлечений, являющаяся куда более экономически и политически влиятельной, нежели кучка художников, исследователей и академических ученых. Понятие социальной замкнутости не является исключительной принадлежностью академического сообщества и не служит его единственной характеристикой. Сегодня существует значительная опасность того, что университет превратится в очередную корпоративную башню, утратив свою сравнительную независимость и сосредоточившись на исследованиях и обучении. В какой-то момент около пяти лет назад, завершая работу над книгой «Другая свобода» и будучи особенно раздраженной бюрократическими препонами, я решила вывесить цитату из труда Токвиля «Демократия в Америке» на двери своего кабинета в Центре Баркера в Гарварде. Большой поклонник американских политических институтов и критик американского образа мышления, Токвиль отмечал парадоксы, рождающиеся в противоборстве индивидуализма и конформизма: «Я не знаю ни одной страны, где в целом свобода духа и свобода слова были бы так ограничены, как в Америке». Я и предположить не могла, какой будет реакция на мою цитату. На следующий же день управляющий зданием сообщил мне, что цитату нужно убрать.

– Почему? – поинтересовалась я, заподозрив цензуру.

– Это противоречит проекту здания, – пояснил управляющий. – Мы предпочитаем, чтобы двери кабинетов выглядели единообразно.

Однако всякий раз, когда я впадаю в ностальгический нонконформизм, я вспоминаю мудрые слова моей бывшей наставницы, писательницы и критика Барбары Джонсон, которая преподала мне жизненный урок, после того как я устроилась на работу в Гарвард. «Кончайте говорить об антиистеблишменте, Светлана. Теперь вы сами – истеблишмент». У нее было замечательное чувство юмора, и я вижу, как ее губы приоткрываются в печально-задумчивой улыбке. Нужно просто научиться жить с определенными травмами, включаться в сотворчество с тем, что дается, и не отрекаться от собственных идеалов при первой же неудаче. Не все неторные дорожки лучше хоженых. Эмигрируйте, если это будет необходимо. Ни о чем не жалейте.

Мне довелось пережить множество деклараций о «конце чего-либо»: конец истории, конец искусства, конец Советского Союза и т. д., некоторые из которых имеют большее отношение к реальности, чем другие. Возможно, именно поэтому я испытываю такие трудности с завершением чего-либо. Конец Советского Союза и его государств-сателлитов не повлек за собой «конец истории»; на деле же история хлынула, как кровь из разверзнувшейся раны. Нельзя сказать, что и капитализм просто вышел победителем из этой игры, демократия в мире тоже далеко не на подъеме, и мы вовсе не уверены в том, кто именно (если вообще кто-либо) одержал победу в холодной войне.

Что касается конца «мира улиток» (то есть доцифрового ретробытия – живых чувств и встреч лицом к лицу), то он еще не наступил. Внутренняя эмиграция в детстве и побег в виртуальную вселенную литературы подготовили меня к цифровому бытию и виртуальным свиданиям. Тем не менее я продолжала находиться в статусе «цифрового эмигранта»; я не была коренной обитательницей цифровых технологий, но после опыта пересечения этой границы я с удовольствием приняла свой цифровой статус иностранца-нерезидента. Можно по-прежнему оставаться трикстером и идти окольными дорогами, прокладывая альтернативный путь в виртуальном мире, не принося в жертву мир телесно-чувственной реальности.

И вот, пока я намереваюсь подвести к концу эту сказку о «конце эмиграции», PBS[72] транслирует передачу об очередном «конце…», как бы издеваясь надо мной и моим стремлением к завершению. На этот раз речь идет не о «конце истории» или «конце искусства», а о чем-то более амбициозном – о конце homo sapiens, что можно перевести как «человек ищущий». Юваль Ной Харари[73], автор новой книги «Sapiens: Краткая история человечества», предсказывает, что в не столь отдаленном будущем «разумные» знания больше не будут привязаны к человеку, а будут связаны с мудрой машиной или новой кастой суперпроизводительных киборгов, обладающих нечеловеческим долголетием. В отличие от времен моего детства, большинство сегодняшних футуристических теорий тяготеют скорее к антиутопическому началу, нежели к утопическому; впрочем, зачастую они переплетаются. В заглавии приятно радует та его часть, которая гласит, что «история человечества» – «краткая» и мы вскоре превратимся в редкую историческую монету – в юмористической рефлексии. Человеческие особи-эмигранты. Конечно, это может быть очередная зловещая научная сказка. Советский опыт научил меня одному: быть внимательной читательницей сказок; не бежать сломя голову за привлекательным комсомольским вождем Иваном-дураком в поисках его взрывоопасной Жар-птицы, а наносить на карту мигрирующие сюжеты и пористые структуры страха, а также – принятие желаемого за действительное как таковое. Сказки из этой книги вот-вот начнутся.

Светка четырех с половиной годиков хотела быть Красной Шапочкой. Она оделась сказочной девочкой и отправилась на детский новогодний утренник к маме на работу. И там она увидела на сцене пожилого Доктора со шприцем в человеческий рост. Она не хотела, чтобы дети страдали от боли. «Ребята, нас обманули! – закричала Светка, срывая праздник. – Это не спектакль, это больница!» Зенита десяти лет грезила о настоящем Космосе. Она рисовала ракеты, смотрела фотографии животных и людей, которые путешествовали в космос, и хотела увидеть настоящий спутник, – слово, которое по-русски означает как космический аппарат, так и спутника жизни. А потом она узнала, что маленькая собачка Лайка, посланная товарищем Хрущевым в космос, так и не вернулась на Землю. И что еще хуже, все это было задумано как поездка в один конец. Ребята, нас обманули! Космоса в том виде, в каком мы его знали, больше не существует, или, возможно, его никогда и не было. А есть стареющая Сусанна, собирающая камешки с расходящимися прожилками в крымском тумане на руинах грез XX столетия и военных действий. Давайте вспомним все то, что мы пытались забыть, ребята. Давайте функционировать в многозадачном облачном режиме. Давайте поиграем с иным огнем.

Ольга Симонова-Партан[74]. Вместо послесловия

Памяти Светланы Бойм

Подружество[75]

Почему подружество? Потому что она любила словесные каламбуры и межъязычье и однажды сказала:

– Как странно… Вот мы с тобой, две подруги, сидим, чаи распиваем, то философствуем, то просто болтаем… Но это же не дружба!

– А что же это? – изумилась я.

– Дружба – это когда два друга мужского пола, a у двух подруг должно быть по-дру-же-ство!

– Ха! А ты права… Неужели до тебя никто до этого раньше не додумался?!

То, как она мне дорога, я поняла с болезненной пронзительностью в солнечный весенний день, в парикмахерском салоне на фешенебельной бостонской Ньюбери-стрит. В специальном отделе, скрытом от местных модниц плотной дверью и длинным коридором, продавались великолепные своей естественностью парики для женщин, лысеющих от сеансов химиотерапии. Примеряя парики, Мила шутила, но ее глаза, глядящие на меня из зеркала, были по-детски напуганы и беззащитны перед силой надвигающегося рока.

– Вот фотография, чтобы было понятнее, какой я была раньше, а вот моя подруга, она здесь в роли стилиста.

Владелица салона с многолетним стажем общения с онкологическими больными вела себя безупречно: деловито и совершенно несентиментально. Парики были один другого краше, цены – баснословны.

– Мила всегда носила ассиметричные стрижки, вы сможете подстричь парик точно так, как на этой фотографии? – вторя заданному дамой тону, подключилась я. В горле был ком и в носу щипало оттого, что под легкой весенней шляпкой я впервые увидела беззащитность частично облысевшего худенького затылка и младенческую гладкость Милиной макушки. Именно в этой макушке сорокапятилетней женщины, еще два месяца назад столь экстравагантной и полной жизни, вдруг физически почувствовалось приближение смерти.

– Вы ведь не будете возражать, если я вам побрею голову? – вкрадчиво спросила владелица салона. – Вам так будет комфортнее в парике.

Полагаю, что выбор именно меня на роль консультанта-стилиста означал ее полное признание глубины и искренности нашего подружества. Она, так скрывающая от всех окружающих свой недуг, хотела в последние месяцы быть только с теми, кто верен и прост. Диагноз был неожиданным и страшным: лейомиосаркома, одно из самых редких женских заболеваний. Поначалу почти бессимптомное развитие, затем раннее метастазирование в лимфатические узлы. Лечили Милу лучшие специалисты-онкологи Бостона. Не вылечили. Она сгорела за восемь месяцев.

– Вы ведь сможете воссоздать мой имидж по этой фотографии? – с надеждой спросила моя подруга. В московской юности профессора-культуролога Н-ского университета Милу Брег звали Людмилой Бережной. Америке свойственно сокращать имена и фамилии. Людмила сократилась до Милы, а фамилия Брег таила в себе скрытый для англо-саксонского восприятия тайный смысл: причал к брегу Нового Света:

– По церковнославянскому у меня всегда было отлично, что за дивные созвучия, – говорила она.

Оказавшись в Новом Свете в возрасте двадцати лет благодаря раннему замужеству (к моменту знакомства будущий муж уже ждал разрешения на выезд) и прекрасно владея английским языком, она бесстрашно и азартно ухнула в водоворот американской интеллектуальной жизни. Блестящий ум, космополитизм и редкая внутренняя свобода. Как только муж попытался ущемить ее свободу, Мила ускользнула от него. Аспирантура одного из лучших университетов мира и головокружительная университетская карьера. Семейная жизнь казалась ей лишь неуместным препятствием к ее страстной жажде жизни и новых впечатлений. Она колесила по миру с лекциями, блистала на конференциях, издавала книгу за книгой. Одни ею искренне восхищались, другие тайно завидовали; аспирантки пытались подражать ее стилю, даже стриглись как профессор Брег; аспиранты влюблялись без памяти. На людях Мила была иронична, искрометна, исключительна.

Она писала о свободе творчества, русской культуре в изгнании, а одна из ее книг носила явный цветаевский отпечаток и называлась «Тоска по родине». Тоска интриговала ее, ибо была чем-то для нее чужеродным, требующим философско-культурологического осмысления. Мила Брег была гражданкой мира и с легкостью приспосабливалась к новизне. Маленький чемоданчик на колесах, шелковый или бархатный (в зависимости от сезона) шарфик, всегда невообразимые по оригинальности оправ очки – символ богемного мироощущения.

– Как ты умудряешься так искусно паковаться? Всегда налегке… – поражалась я, вечно таская за собой огромные чемоданы, набитые ненужным в путешествии барахлом.

– Я легка на подъем, на кой черт мне большой чемодан? Что надо – куплю, а что не надо – выброшу или оставлю в гостинице.

Я искренне восхищалась подругой, но, что греха таить, в моем восхищении была легкая примесь взрослой снисходительности. Было что-то вечно юное, если не подростковое в ее характере. Отвержение оседлости как в сфере быта, так и в бытии. Ее способность концентрироваться на работе сосуществовала рука об руку с трогательной рассеянностью в насущных делах. Напряженно работая несколько недель сряду над новой книгой, она умудрялась терять ключи от квартиры, удостоверения и документы. Бывало, выбежит в магазин, захлопнет входную дверь, вернется, пороется в сумочке – ключей нет, телефон тоже забыла, и сидит себе на ступеньках дома в надежде, что кто-то из жильцов откроет подъезд и даст ей телефон, чтобы вызвать слесаря. Обдумывает написанное, с только что купленным картонным стаканчиком капучино в руке.

Часто, возвращаясь домой после наших подружеских ланчей, ужинов или просто чаепитий, я не могла отделаться от ощущения, что ее интеллектуальный изыск гармонично сосуществовал с отсутствием некоей жизненной мудрости. Предполагаю, что она в свою очередь думала о том, что мои семейные узы и оседлость скрутили меня по рукам и ногам. Временами это проскальзывало и в наших разговорах.

– Ты давно видела Майкла? – спрашивала я о ее бойфренде, живущем на другом побережье Нового Света.

– Месяца два назад, но у нас в этом году совпадают университетские каникулы, – и она уверяла меня, сколь важна разлука для свежести чувств и остроты ощущений.

– Когда ты наконец начнешь искать настоящую работу? – задавала она мне всегда один и тот же вопрос.

Я преподавала русский язык на скромной и низкооплачиваемой должности лектора и ради карьеры мужа и стабильности детей не собиралась срываться с места ради «настоящей работы». Мне казалось, что у меня есть свое настоящее, а у нее свое. Нас притягивала друг к другу именно наша непохожесть.

Она была совершенно лишена зависти и мелочности и искренне радовалась чужим успехам. Именно ей, первой, я поведала, что неожиданно для самой себя вдруг начала писать прозу, и она стала моей первой читательницей. Ее похвала была для меня бесценна. Я знала, что она не солжет.

– У тебя легкое перо! Пиши, пиши и вырывайся почаще из семейных уз в иные миры, – без устали повторяла она.

– Но кому все это нужно здесь, я ведь могу писать только по-русски? Не сравнивай твой английский с моим!

– Прозу надо писать на языке души, английский тут ни при чем. Всегда ведь можно перевести, – уверяла она.

Именно она нашла мне переводчика, старенького профессора-эмигранта, который все еще преподавал художественный перевод и заинтересовался моими рассказами. В последние месяцы жизни она особенно настаивала на том, чтобы я поступила в программу creative writing, странно звучащую в русском переводе как «писательское творчество».

– Этому нельзя научить, – сопротивлялась я.

– Научить, может, и нельзя, а наладить нужные связи и оторваться от домашних дел можно.

А я принималась мыть наваленную в ее мойке посуду, посудомоечной машины в ее квартире почему-то не было, думая про себя: «Если бы я вечно не возилась с детьми и не мыла посуду, я, возможно, тоже могла бы состояться как личность». И мы садились ужинать японской едой «на вынос» из ее любимого ресторанчика за углом под названием «Сакура».

Память о нашем подружестве ярка, но фрагментарна. Вот уже пять лет после ее ухода каждый раз, направляясь по делам в центр Бостона, я думаю: «Ой, я же не позвонила Миле!» – и, проходя мимо окон ее бывшей квартиры, вдруг вспоминаю ее вечеринки, приглашения на которые она рассылала друзьям и коллегам с зазывной надписью: «Are you going to join the Party?!»[76] Для меня там всегда приписка по-русски: «Ничего не приноси, кроме бараньей ноги. Целую». Сколько бараньих ног было запечено и доставлено – не перечесть! Стремительно распахивалась входная дверь, и она, возбужденная, радостная, в чем-то непременно черном или бордовом, с яркой, тоже бордовой помадой на губах, провозглашала: «Прибыл наш партийный шеф-повар!» Встречу Нового года она любила отмечать бурно и шумно в больших компаниях, и в момент, когда на экране телевизора вместо боя кремлевских курантов с небес спускался мерцающий шар на нью-йоркской Times Square, она всегда сбрасывала туфли и взбиралась с бокалом шампанского или на диван, или на кресло, или на кофейный столик, совершая прыжок в новизну, в брызгах шампанского в первые секунды Нового года.

Светлана Бойм и Ольга Симонова-Партан, 2014 год

А вот предпоследнее лето ее жизни. По мерцающей глади залива Кейп-Код плывет огромная черная шляпа. Отдыхающие (все в бейсбольных кепках, независимо от возраста и пола) недоумевают: «Что это за диковина?», a это – Мила плавно и размеренно плывет брассом вдоль побережья в роскошной широкополой французской шляпе, ни лица, ни брызг не видать. Затем она выходит на берег в черном сплошном купальнике с сеточкой, как бы по ошибке заплывшая сюда на пляж со средиземноморского курорта. Она приехала погостить ко мне на пару дней в городок Брюстер, где я снимаю на несколько недель небольшой дачный коттедж. В легком Милином чемоданчике, почти не распакованном после европейского путешествия, ни одного соответствующего кейп-кодовской простоте наряда. Зато уже через день появляется респектабельного вида поклонник, который показывает ей в отрытом автомобиле окрестности.

– Ну ты даешь! – восклицаю я. – Я на этом пляже сижу с детьми каждое лето, год за годом, и никто никогда ко мне не клеился. Вон, смотри: твой обожатель прикатил!

– Каждому свое! – парирует моя подруга, выпархивая из дома в элегантном шифоновом одеянии: большие сочно-бордовые розы на черном фоне.

Отношения с бойфрендом Майклом часто не ладились.

– Мне кажется, у него кто-то появился. Он странно себя ведет и всячески откладывает поездки в Бостон.

Я всегда недолюбливала этого Майкла – надменного, псевдозагадочного, всегда чем-то недовольного профессора психологии. Мила старательно скрывала от него свой диагноз и, когда он приехал на несколько дней в разгар агрессивного лечения, умудрилась ни разу не снять при нем парик. Майклу было сказано, что была сделана операция по женской части и что дело идет на поправку.

– Он, по-моему, пока даже не понял, что я в парике. И это твоя заслуга, – прошептала она мне в телефон. – Ну все, пока. Созвонимся завтра.

И действительно, в парике и с легким макияжем она первое время выглядела просто слегка утомленной и сильно похудевшей, не более.

Следующее текстовое сообщение было коротким и зловещим: «Майкл уехал, а рак остался. Получила результаты последних обследований. Все очень плохо. Приезжай, когда сможешь. Завтра? Надо поплакаться».

Была назначена вторая операция, после которой Мила уже не вернулась домой. За день до операции она попросила меня заехать за ней и отвезти ее в больницу:

– Я велела родителям приехать уже после операции. Я не в силах видеть папину растерянность и мамины слезы.

Операция задерживалась, и мы целый час просидели в комнате ожидания. К нашему удивлению, на каждом столике лежали карандаши, картинки для раскрашивания и спицы с разноцветной пряжей: все это в терапевтических целях, для успокоения больных и их близких. Неожиданно для самих себя мы взялись за спицы, и пальцы сами собой вспомнили давно забытые упорядоченные движения, отбросившие нас назад, на уроки труда, в далекое детство.

– Я и понятия не имела, что помню, как вязать, – удивилась Мила.

– А ты помнишь свою училку по труду? У нашей была кличка Салтычиха, – вдруг вспомнила я. – Она всех посылала к завучу, свирепствовала.

– А моя была сердобольной старушкой, от прошлой жизни. Как сейчас помню – Нина Лаврентьевна Петухова. Мы ее называли курицей. Она очень любила пословицы и поговорки: «Без труда не вытащишь рыбку из пруда», «Хорошо трудиться – хлеб уродится!» – улыбаясь, вспоминала Мила.

И вместо мучительного ожидания мы все быстрее и быстрее вязали, глядя не столько на пряжу, сколько на мелькающие в памяти образы детства.

– Знаешь, я свою школьную форму обкромсала однажды до неприличия. Мини-бикини. И родителей вызывали в школу. А еще, ради эпатажа, я каждый день приходила в пионерских галстуках разных цветов, – хвасталась Мила.

– Как это разных цветов?

– Я их нарезала их разного тряпья – всех цветов и отливов. Меня выгоняли, а я радостно шла есть мороженое за 19 копеек с розочкой.

– Да-а-а… Я и не знала, что ты была такой хулиганкой. Не запомнила ты, видно, напутствия: «Как повяжешь галстук, береги его: он ведь с красным знаменем цвета одного».

И мы расхохоталась, на короткие мгновенья забыв обо всем.

– Мила Брег! – пригласила ее в предоперационную медсестра. – Примите наши извинения за задержку.

Как я потом благодарила судьбу за эту задержку и за те радостные мгновенья!

В последний раз мы виделись за три дня до ее ухода. Передо мной в больничной палате полусидело, полулежало, слабо улыбаясь, малюсенькое, исхудавшее существо. На голове – чуть отросший ежик темных волос, на лице – одни отрешенные карие глаза, видящее уже что-то на другом берегу.

– Спасибо.

– За что?

– Что пришла… За подружество, – слабо улыбнулась она.

Вошла медсестра, тон которой напомнил владелицу магазина париков:

– Вот, Мила, капучино для вас, – и обращаясь ко мне: – Для вашей подруги мы специально приносим кофе из «Caf è Nero», через дорогу. Наш больничный кофе не для нее.

Есть Мила уже ничего не могла, и маленькой пластмассовой ложечкой я давала ей сначала молочную пену, а потом глоточки кофе.

– Мы скоро опять будем обо всем долго-долго говорить, – прошептала она. – Знаешь, мне очень интересно, что ТАМ.

И вот что удивительно: приблизительно через месяц после ее ухода я получила послание по электронной почте, отправленное с ее личного адреса лишь с одним словом: «Surprise». Вначале я похолодела, а потом несказанно обрадовалась. Говорят, что такие странности происходят иногда с электронными адресами умерших и что это чистая случайность интернетовских реалий, но я поняла это иначе. Это послание было совершенно в ее стиле и заключало в себе потустороннюю словесную игру. Это слово «Surprise» было открыто к столь любимым ею смысловым интерпретациям: то ли «меня здесь ждал сюрприз», то ли «удиви (дескать, твори, дерзай!)», то ли «это тебе сюрприз от меня, дань подружеству». Ее убитые горем старики-родители, единственные, кто имел доступ к ее личной электронной почте, никогда ничего подобного мне не посылали. Они не суеверны, но были счастливы услышать от меня благую весть.

* * *

Составители книги хотят поблагодарить всех своих и Светланиных друзей, кто помогал им в этом проекте, и в первую очередь Наташу Стругач и ее сына Александра Стругача, которые своими прекрасными переводами, сохраняющими дух Светланиных рассказов, инициировали этот проект. Мы благодарны Ольге Партан, которая написала и разрешила использовать свой трогательный рассказ, посвященный памяти Светланы, и Александре Смит, чье стихотворение мы сделали эпиграфом. Мы благодарны нашему редактору Эльвире Фагель, которая вложила душу в работу над редактированием текста, а также Петру Ильинскому, который рекомендовал нам Эльвиру Фагель и сам провел огромную работу по превращению компьютерного файла в нормальный вид. И конечно, мы благодарны Светланиным друзьям и коллегам из Гарвардского университета, Стефании Сандлер и Давиду Дамрашу, которые оказывали и оказывают гигантскую помощь и поддержку в каждом проекте по сохранению памяти нашей дочери Светланы Бойм.

Сноски

1

Александра Смит (Нефедова) – преподаватель Эдинбургского университета (Великобритания), специалист по русской литературе, культурологии и сравнительному литературоведению. Александра подружилась со Светланой Бойм (Гольдберг), когда обеим было примерно 12–13 лет. Они вместе занимались в клубе «Дерзание» при Дворце пионеров в Ленинграде (ныне – Санкт-Петербург). Светлана сначала увлеклась поэзией, потом перешла в секцию прозы, а потом обе девочки занимались в секции критики. После окончания школы их дружба продолжалась до самого отъезда Светланы в США. После многолетнего перерыва они снова встретились в США на конференции в конце 1990-х годов и продолжили свой творческий диалог, часто встречаясь и в США, и в Великобритании, а также постоянно переписываясь друг с другом.

2

Мой отец, востоковед Кычанов Евгений Иванович, ровесник Светланиного, когда укачивал меня, маленькую, тоже часто пел эту песню. – Прим. пер.

3

Сердитые молодые люди (англ. Angry young men) – критическое движение в английской культуре 1950-х годов.

4

Фронтир – от англ. frontier («граница»), в истории США – зона освоения Дикого Запада.

5

Режимно-секретное подразделение в спецслужбах советских стран, осуществлявшее контроль за секретным делопроизводством, обеспечение режима.

6

Средневековая христианская секта.

7

Слова из песни 1974 года «Девятый класс», музыка Бориса Монастырского, слова Юрия Рыбчинского.

8

О «кулаках» В. И. Ленин на Совещании делегатов комитетов бедноты центральных губерний 8 ноября 1918 г. высказался так: «После Октябрьской революции мы добили помещика, мы отняли у него землю, но этим борьба в деревне еще не закончилась. ‹…›…кулаки и мироеды – не менее страшные враги, чем капиталисты и помещики. И если кулак останется нетронутым, если мироедов мы не победим, то неминуемо будет опять царь и капиталист».

9

Роковых женщин (фр.).

10

От фр. fleur de lys, «цветок лилии», «ирис», – популярная гербовая фигура, относящаяся к числу так называемых негеральдических естественных фигур.

11

Пешеходный маршрут «Невская панорама» проложен по деревянным мосткам поверх крепостных стен, от Государева до Нарышкина бастиона Петропавловской крепости.

12

Это было первое отдельное издание стихотворений Мандельштама, вышедшее в СССР после его смерти (подборки стихов и некоторые прозаические тексты стали появляться в периодике начиная с середины 1960-х). Последняя прижизненная публикация Мандельштама в СССР (если не считать рецензий и переводов) датируется 1933 годом, последние прижизненные отдельные издания вышли в 1928 году. Таким образом, 35 лет прошло между смертью Мандельштама в 1938 году и выходом этой книги, имя поэта не появлялось в советской печати примерно 30 лет, а промежуток между опубликованными сборниками его стихов составил 45 лет.

13

Оригинальное название этого произведения О. Э. Мандельштама, под которым оно публиковалось в первых стихотворных сборниках в 1918 и 1922 годов, – «Виноград». Позднее стихотворение публиковалось без названия, и его стали именовать по первой строке.

14

«Одиссея», Песнь двадцать третья; Х. Л. Борхес, из книги «Иной и прежний» («El otro, el mismo»), 1964, перевод Б. Дубина.

15

Ныне – Российский государственный педагогический университет имени А. И. Герцена.

16

В оригинальном тексте Dr. Shabbes – вымышленное имя молодого начинающего преподавателя, в те годы обучавшегося в аспирантуре института.

17

Астурия – провинция на севере Испании, имеющая статус автономного сообщества.

18

Castellano castizo – испанский кастильский диалект, официальная версия испанского языка, распространенная в центральной и северной частях Испании.

19

Свобода, Санчо…. (исп.).

20

Красная Шапочка (исп.).

21

Малую родину (исп.).

22

Галисийский диалект – диалект испанского языка, вариант кастильского, распространенный в Галисии.

23

Ладино – так называемый сефардский или еврейско-испанский язык.

24

Крещеной еврейки (от исп. convertirse – обращаться). Тереза Авильская была урожденной католичкой и на три четверти кастильянкой, в христианство из иудаизма перешел ее дед по отцу.

25

Знаменитый финал второго действия (хорнады) пьесы «Жизнь есть сон» Педро Кальдерона. В оригинале: «…Que toda la vida es sueño, y los sueños, sueños son». С. Бойм цитирует русский перевод К. Бальмонта.

26

Фердинанд де Соссюр (Ferdinand de Saussure, 1857–1913) – швейцарский лингвист, специалист в области языкознания и структурной лингвистики.

27

Амадо Алонсо Гарсия (Amado Alonso García, 1896–1952) – испанский и аргентинский филолог-испанист.

28

Провансальский язык – язык коренного населения южных территорий Франции, районов в приграничных зонах Испании и Италии. Его также принято называть языком трубадуров.

29

«Matching Roommates» – букв. «Подбор соседей» (англ.).

30

«Файлинс бейсмент» («Filene’s Basement») – массачусетская торговая сеть.

31

Даунтаун Кроссинг (Downtown Crossing) – торговый район в центральной части города Бостона.

32

«Jewish Family & Children’s Service» – организация была основана в США в 1850 году для моральной и материальной помощи прибывающим иммигрантам в первые месяцы их жизни в новой стране.

33

Nuestra maestra – «наш учитель», «наша учительница» (исп.). Автор заостряет внимание на том, что ее подопечные «проглатывают» букву «s».

34

Речь, вероятно, идет о здании правительственного центра обслуживания (Government Service Center).

35

Gringa – распространенное жаргонное испанское выражение, которым в Латинской Америке называют женщин-иностранок.

36

Товарищи по борьбе (исп.).

37

Дедлайн (deadline) – крайний срок (англ.).

38

Бернардо Бертолуччи (1941–2018) – итальянский кинорежиссер, продюсер, сценарист, драматург, актер и поэт.

39

БУ – Бостонский университет, обычно произносится как Би-Ю (Boston University, BU) – частный исследовательский университет, основанный в 1839 году в Бостоне.

40

Джеффри Мельман (Jeffrey Mehlman, 1944 г. р.) – американский литературный критик, литературовед и преподаватель, специализирующийся на изучении французской литературы.

41

«Спантакс» («Spantax» S. A.) – испанская авиакомпания.

42

Международный аэропорт Мадрида.

43

Чуррос (churros) – традиционная испанская сладкая выпечка, как правило, подается к завтраку.

44

Речь идет о вымышленной псевдоэнциклопедической статье, повествующей о таинственной стране Укбар, из спекулятивно-фантастического рассказа «Тлён, Укбар, Орбис Терциус», впервые опубликованного Хорхе Луисом Борхесом в 1940 году. В рассказе причудливо переплетены реальные и вымышленные события, а также действия реальных и вымышленных героев, часть из которых – современники Борхеса: мыслители, интеллектуалы, писатели и философы, а также исторические личности из минувших эпох.

45

Педро Альмодовар – испанский режиссер театра и кино, сценарист, кинопродюсер, художник-постановщик, актер.

46

Франсиско Франко (1892–1975) – испанский военный и государственный деятель, председатель правительства страны в 1938–1973 годах.

47

Мадриленьо (Madrileño) – мадридец, коренной житель столицы Испании.

48

Раймунд Луллий (1235–1315) – средневековый каталонский философ, теолог, миссионер.

49

Boym S. Death in Quotation Marks: Cultural Myths of the Modern Poet. Boston: Harvard University Press, 1991.

50

Реди-мейдовых – от английского «Ready-made» – простая модель, отображающая, по замыслу автора, нечто потустороннее.

51

«Внутренний опыт» – программный труд французского писателя, философа и публициста Жоржа Батая (1897–1962).

52

«Надя» – известный роман французского писателя, поэта и публициста Андре Роберта Бретона (1896–1966).

53

Кофе латте (фр.).

54

Трастовый фонд – передача собственности в пользу третьего лица, в частности детям.

55

Ураган «Боб» (Hurricane Bob) – крупнейший в истории Новой Англии тропический ураган.

56

Игра слов «Homesickness» – «sickness of home» (англ.).

57

Дух времени (нем.).

58

Отсылка к знаменитой строке из произведения Ф. М. Достоевского (1821-1881) «Записки из мертвого дома».

59

Nom de plume – от фр. «имя» и «перо», «литературное имя» – понятие, синонимичное таким, как русское «криптоним» и английское «pen name».

60

Намек на Слободана Милошевича (1941–2006) – сербского и югославского государственного и политического деятеля.

61

Алехандра Писарник (1936–1972) – аргентинская поэтесса, писательница и переводчица.

62

Странствующий рыцарь (исп.).

63

Безжалостная красавица (фр.).

64

«Show your agency» – выраженная способность субъекта к действию, к тому, чтобы выступать в качестве самостоятельного независимого «агента» и осуществлять свободный осознанный выбор.

65

Аэлита – царица Марса, героиня фантастического романа А. Н. Толстого (1883–1945) и одноименного немого советского художественного кинофильма.

66

Сапфический (сафический) – отсылающий к творчеству древнегреческой поэтессы Сафо (Сапфо) Митиленской.

67

Допуск – в СССР право на получение доступа к информации, составляющей государственную тайну.

68

Тосканский красный – транспортный красный цвет, применявшийся для окраски пассажирских железнодорожных составов.

69

Английское слово «integrity» в различных контекстах принято переводить на русский язык как «принципиальность».

70

Английское слово «identity» в различных контекстах принято переводить на русский язык как «идентичность».

71

Владимир Татлин (1885–1953) – русский художник и архитектор.

72

PBS (Public Broadcasting Service) – американская некоммерческая телевизионная служба общественного вещания.

73

Юваль Ной Харари (1976 г. р.) – израильский исследователь, популяризатор науки, писатель и публицист.

74

Ольга Симонова-Партан – специалист по русской литературе, культурологии и сравнительному литературоведению, преподаватель в Колледже Святого Креста (College of the Holy Cross) в г. Вустер (США), познакомилась со Светланой Бойм в Гарвардском университете в 1992 году, когда училась там на вечернем отделении (Harvard Extension) и работала над магистерской диссертацией. В тот момент Светлана уже преподавала в Гарварде и согласилась стать научным руководителем Ольги. Вскоре их взаимоотношения переросли в дружеские. Их дружба продлилась до безвременной, трагической кончины Светланы в 2015 году.

75

Рассказ Ольги Симоновой-Партан «Подружество» вошел в шорт-лист международного конкурса Союза российских писателей «Новые Амазонки 2021». Впервые он был напечатан в сборнике «Новости женского рода» (М.: Союз российских писателей, 2021). Автор рассказа часто беседовала со Светланой Бойм о том, где именно проходит грань между художественным вымыслом и реальностью, и, скорбя о потере близкой подруги, совместила в этом тексте реальные события с художественным вымыслом.

76

Ты присоединишься к вечеринке? (англ.).

Content

Светлана Бойм
Ребята, нас обманули! (Жизнь в рассказах)

Светлане Бойм (Свете Гольдберг)

Муза и Юрий Гольдберг. От составителей

Ольга Симонова-Партан. Предисловие

Наталья Стругач. О Светлане Бойм (вступление переводчика)

1. Ребята, нас обманули! (перевод Натальи Стругач)

2. Космос в женском туалете (перевод Натальи Стругач)

3. Отторжение (публикация Натальи Стругач)

I

II

4. Ниночка (перевод Натальи Стругач)

Глава 29, в которой вы встречаетесь с моим профессором английского языка и пьете дешевое вино нашей юности

Глава 30, в которой мы пробуем фруктовый напиток и пирожки с капустой в моей альма-матер

5. Заменить незаменимое. Рассказ об иммигрантских вещах (перевод Натальи Стругач)

6. Мои значимые другие: Зенита, Сусанна, Иланка (перевод Александра Стругача)

Предисловие Натальи Стругач

Ольга Симонова-Партан. Вместо послесловия

Сноски